Дэвид Керцер

Папа римский и война: Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Вячеслав Ионов

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Аксёнова, Татьяна Редькина

Верстальщик: Александр Абрамов

Источники иллюстраций: Getty Images, Legion Media, ТАСС, Библиотека Конгресса

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by David I. Kertzer

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Вверху – Пий XII благословляет паству после своей коронации, Рим, площадь Святого Петра, март 1939 г. (Legion Media); внизу – Гитлер и Муссолини, Рим, май 1938 г. (Getty Images).

Посвящается памяти моего отца Морриса Керцера и моего тестя Джейкоба Даны, капеллана и врача соответственно (во время боевых действий американских сухопутных сил в период Второй мировой войны), а также их праправнучке – маленькой Соль

Действующие лица

Папа и церковь

ПИЙ XII (ЭУДЖЕНИО ПАЧЕЛЛИ) (1876–1958). Сын и внук известных деятелей Ватикана (впрочем, принадлежавших к числу светских, а не церковных фигур). Пачелли, отличавшийся хрупким здоровьем, но весьма высоким интеллектом, не служил ни приходским священником, ни епархиальным епископом, однако сразу же после рукоположения поступил на работу в Государственный секретариат Ватикана[1]. С 1917 по 1929 г. служил апостольским нунцием в Германии, благодаря чему приобрел глубокие познания об этой стране. В 1929 г. Пий XI сделал его кардиналом, а в 1930-м – государственным секретарем Ватикана. Всегда осторожный, испытывающий дискомфорт при общении с многопартийными правительствами, он, став папой в 1939 г., тут же попытался наладить пошатнувшиеся отношения Ватикана с Муссолини и Гитлером.

БОРГОНЬИНИ ДУКА, ФРАНЧЕСКО (1884–1954). Всю свою жизнь этот священнослужитель провел в Риме. Был назначен первым ватиканским нунцием в Италии после подписания Латеранских соглашений 1929 г.[2] Оставался на этом посту в течение всей войны и на протяжении нескольких лет после ее окончания. Мало знал о происходящем в «большом мире» и не был любознательным, однако стал одним из ключевых эмиссаров Пия XII, помогавших Ватикану поддерживать отношения с итальянским фашистским режимом. Боргоньини постоянно вел лоббистскую деятельность по поручению понтифика. Совместно с иезуитом Такки Вентури убеждал фашистские власти не распространять на крещеных евреев действие драконовских расовых законов.

МАЛЬОНЕ, ЛУИДЖИ (1877–1944). Благодаря своему интеллекту и энергии этот неаполитанец из бедной семьи пробился наверх, получив образование в элитной римской школе для духовенства, готовящей ватиканских дипломатов. Служил нунцием в Швейцарии, а затем, с середины 1920-х до середины 1930-х гг., нунцием во Франции. Его сделали кардиналом в 1935 г., и вскоре он стал одним из главных претендентов на место понтифика, хотя конклав в итоге все-таки избрал папой Пачелли. Пий XII назначил Мальоне государственным секретарем, но между ними так и не установились теплые отношения. Общительный, но осторожный в высказываниях Мальоне пользовался популярностью среди иностранных послов в Ватикане (которые встречались с ним каждую пятницу). Пий XII критически относился к посту государственного секретаря, что стало очевидно, когда после смерти Мальоне он решил вообще не назначать преемника на эту должность.

МОНТИНИ, ДЖОВАННИ БАТТИСТА (1897–1978). Происходил из католического семейства, игравшего заметную роль в жизни Северной Италии. Его отец являлся членом парламента от католической Народной партии (пока Муссолини не распустил ее). В 1937 г. был назначен заместителем государственного секретаря по общим вопросам (это один из двух главных заместителей в Государственном секретариате Ватикана). Пост государственного секретаря тогда занимал кардинал Пачелли. Баттиста оставался на этой должности и после того, как Пачелли избрали понтификом. Сметливый, отличающийся утонченными манерами, но почти лишенный мирского опыта, он был фаворитом Пия XII. Впоследствии сам стал папой – Павлом VI.

ОРСЕНИГО, ЧЕЗАРЕ (1873–1946). Миланский священник без международного опыта и почти без познаний о «большом мире». Тем не менее в 1920-е гг. он был назначен нунцием в Нидерландах, а затем в Венгрии. В 1930 г. сменил Эудженио Пачелли на посту нунция в Германии. Человек ограниченного ума, восхищавшийся Гитлером, он пытался продемонстрировать нацистским чиновникам сочувствие к их «делу» и в то же время добиться от них более благосклонного отношения к церкви.

ПАЧЕЛЛИ, ЭУДЖЕНИО – см. Пий XII.

ПИЙ XI (АКИЛЛЕ РАТТИ) (1857–1939). Будучи архиепископом миланским, был избран папой в 1922 г. – в том же году, когда фашистский марш на Рим вынудил короля назначить Муссолини премьер-министром. Отметив, что пути Господни неисповедимы, он счел Муссолини именно тем человеком, который мог бы помочь итальянской церкви восстановить многие привилегии, утраченные в предшествующее столетие. Но к концу жизни стал сожалеть обо всем, что он сделал для укрепления власти дуче в Италии. Больше всего его отвращало то, что Муссолини с распростертыми объятиями принял Гитлера, которого сам папа презирал как врага церкви и пропагандиста языческой идеологии.

ВЕНТУРИ, ПЬЕТРО ТАККИ (1861–1956). Видный римский иезуит, с 1918 по 1940 г. – ректор (настоятель) главной иезуитской церкви Рима. Стал для Пия XII неофициальным посредником при общении с Муссолини вскоре после прихода того к власти; регулярно встречался с диктатором для передачи просьб понтифика. Хотя в годы войны иезуит не так часто виделся с Муссолини, Пий XII нередко пользовался для передачи просьб услугами Такки Вентури, у которого была обширная сеть контактов с руководителями итальянского фашистского режима. В частности, папа неоднократно пытался спасти крещеных евреев от антисемитской кампании, развернутой в стране.

ТАРДИНИ, ДОМЕНИКО (1888–1961). Происходил из скромной римской семьи. Почти всю жизнь прослужил в Государственном секретариате Ватикана. В 1935 г. был назначен заместителем государственного секретаря по общим делам, в 1937 г. – секретарем Римской курии[3] по чрезвычайным церковным делам. В последующие годы делил с Джованни Монтини две важнейшие должности при государственном секретаре. В годы войны папа регулярно обращался к этому острому на язык и сообразительному чиновнику с просьбами подготовить справку по тому или иному вопросу и высказать свое мнение. Тардини не доверял ни немцам, ни союзникам.

Муссолини и итальянский фашистский режим

МУССОЛЕНИТО (1883–1945). Когда-то входил в число радикальных социалистов, а вообще был самым настоящим конъюнктурщиком – человеком, готовым схватиться за любую выгодную возможность. Рано осознал, что, заручившись поддержкой Ватикана, можно сильно продвинуться в воплощении своих амбиций. Предложил церкви целый ряд привилегий; кульминацией этого процесса стало подписание в 1929 г. Латеранских соглашений, которые привели к появлению независимого города-государства Ватикана и положили конец разделению церкви и государства в Италии. В результате официальный Ватикан объявил Муссолини посланцем Провидения. Но в конце 1930-х гг. все более активная поддержка нацистской Германии настроила Пия XII против него. Дуче хвалился Гитлеру, что знает, как держать папу в узде, сам же понтифик надеялся, что итальянский диктатор убедит фюрера помириться с церковью. На фоне нарастания проблем в годы Второй мировой войны Муссолини постоянно давил на Пия XII, принуждая его не предпринимать ничего такого, что повредило бы делу гитлеровской коалиции.

АЛЬФИЕРИ, ДИНО (1886–1966). В 1924 г. был избран в парламент по списку кандидатов от фашистской партии. Попав во власть, постепенно пробивался наверх. В ноябре 1939 г. Муссолини назначил Альфиери (в то время министра пропаганды) преемником Бонифацио Пиньятти на посту итальянского посла при Святом престоле. Через несколько месяцев Муссолини решил, что ему нужен в Берлине посол, более дружелюбно относящийся к нацистам, и назначил на эту должность Альфиери. Во время последней встречи с Альфиери перед отбытием того в Германию папа решил через Дино передать Гитлеру личное послание, но затем передумал и попросил не передавать его.

АТТОЛИКО, БЕРНАРДО (1880–1942). Южанин, профессиональный дипломат, Аттолико женился на представительнице «черной аристократии» – римской элиты, имевшей тесную связь с папами. После службы в качестве посла в Бразилии и Советском Союзе в 1935 г. был направлен послом в Германию. Аттолико не был другом нацистов и пытался отговорить Муссолини от вступления в войну на стороне гитлеровской коалиции. В 1940 г. он поменялся постами с Альфиери и до самой смерти (в начале 1942 г.) верой и правдой служил послом дуче в Ватикане. Аттолико был предан фашистскому режиму (что вообще типично для многих тогдашних членов итальянского дипломатического корпуса), а после вступления Италии в войну делал все для предотвращения критики идеалов гитлеровской коалиции со стороны Ватикана.

БУФФАРИНИ, ГВИДО (1895–1945). Этот румяный толстяк-коротышка, которого вполне можно назвать самым оборотистым членом правительства Муссолини, был одним из наиболее коррумпированных правительственных чиновников. В число его приработков входил процветающий бизнес по фальсификации приходских книг с целью «превращения» некрещеных евреев в католиков и их спасения от расистских законов, за исполнением которых он должен был надзирать. Фактически являясь министром внутренних дел в правительстве Муссолини (формально этот пост занимал сам дуче), Буффарини приветствовал избрание кардинала Пачелли на папский престол, заметив, что «именно такой папа сейчас и нужен». После смещения Муссолини служил (уже официально) министром внутренних дел в марионеточной Итальянской социальной республике, управлявшейся нацистским режимом.

ЧИАНО, ГАЛЕАЦЦО (1903–1944). Его отец был министром одного из первых фашистских правительств Италии. Сын получил от него по наследству титул графа, впрочем, пожалованный отцу совсем недавно. Галеаццо стремительно поднялся на вершину власти при фашистском режиме во многом благодаря женитьбе на Эдде, дочери Муссолини, в 1930 г. В 1936 г. был назначен министром иностранных дел в возрасте 33 лет. Оставался самым перспективным наследником своего тестя на протяжении еще нескольких лет. Очень старался не утратить расположения понтифика, поэтому регулярно заявлял папским эмиссарам о глубине своей католической веры и позиционировал себя как союзник папы в его попытках не допустить ввязывания Муссолини в войну. В 1943 г. недолго прослужил послом дуче в Ватикане, но вскоре был расстрелян фашистским режимом.

ФАРИНАЧЧИ, РОБЕРТО (1892–1945). Один из первых видных итальянских фашистов, «босс» северного города Кремона, член Большого фашистского совета с 1922 г. Именовал себя самым фашистским фашистом и наиболее пылким поклонником Гитлера. Муссолини неоднократно использовал Фариначчи и его антиклерикальную газету Il Regime Fascista как своего рода кнут, чтобы заставить папу не отклоняться от «линии партии». Стал живым воплощением того, что понтифик считал «дурным крылом» фашистской партии.

ГУАРИЛЬЯ, РАФФАЭЛЕ (1889–1970). Кардинал Мальоне пришел в восторг, узнав о том, что Муссолини назначил Гуарилью (до этого итальянского посла во Франции) на должность посла Италии при Святом престоле после кончины Аттолико в начале 1942 г. Кардинал считал Гуарилью, земляка-неаполитанца, своим другом. Позже в том же 1942 г. Гуарилья понял, что страны гитлеровской коалиции, вероятно, проиграют в войне, и стал искать выход – как для себя лично, так и для Италии. В начале 1943 г. он был направлен послом в Турцию. Вернувшись в июле (уже после свержения Муссолини), недолгое время побыл министром иностранных дел Италии и провел множество тайных вечерних встреч с кардиналом Мальоне, поскольку итальянское правительство оказалось тогда перед серьезной дилеммой.

МУССОЛИНИ, РАКЕЛЕ (1890–1979). Вышедшая из бедной крестьянской семьи, жена Муссолини всегда чувствовала себя неуютно среди претенциозной роскоши итальянской элиты, к которой принадлежал и муж ее дочери. По словам этой дочери, жена Муссолини «как раз и была настоящим диктатором в нашей семье», презирала молодую любовницу мужа, но оставалась его непоколебимой защитницей.

МУССОЛИНИ, ЭДДА (1910–1995). Любимый ребенок Муссолини, больше всего напоминавший отца. Эта упрямая и независимая девочка поначалу с энтузиазмом отнеслась к Гитлеру и к вступлению Италии в войну на стороне гитлеровской коалиции. Но после того, как арестовали и казнили ее мужа Галеаццо Чиано, она пошла против отца.

ПЕТАЧЧИ, КЛАРА (1912–1945). Клара, дочь ватиканского врача, еще в школьные годы стала посылать Муссолини письма, уверяя дуче в своей преданности. Их роман по-настоящему развернулся в 1936 г., после того как Клара развелась с другим человеком после двух лет замужества. У Клары постепенно появилось какое-то патологическое увлечение Беном, как она его называла. Страсть оказалась взаимной: Муссолини часто названивал ей по десятку раз на дню и ожидал ее ежедневных посещений в специальной комнате, выделенной в палаццо Венеция. Со временем Клара начала давать диктатору политические советы, тем самым укрепляя некоторые худшие инстинкты Муссолини.

ПИНЬЯТТИ, БОНИФАЦИО (1877–1957). Работал итальянским послом в Аргентине и во Франции, а в 1935 г. был назначен послом при Святом престоле. Подобно многим профессиональным дипломатам, совершил переход от служения парламентской демократии к обслуживанию диктатуры без видимых затруднений. Вплоть до своей отставки в 1940 г. делал все возможное, чтобы способствовать сотрудничеству папы с итальянским фашистским режимом.

Гитлер и Третий рейх

ГИТЛЕР, АДОЛЬФ (1889–1945). С тех самых пор, как в 1922 г. Муссолини поднялся на вершину власти, Гитлер считал итальянского диктатора примером для подражания. Эта особая привязанность сохранялась всю войну: боевые части фюрера неоднократно спасали итальянскую армию от катастрофы, а после свержения Муссолини вызволили дуче из горной тюрьмы и сделали его марионеточным лидером нового фашистского режима на севере Италии. Гитлер, католик по рождению, не питал симпатии ни к церкви, ни к католическому духовенству, однако в избрании Пия XII видел возможность сгладить ту напряженность, которой отличались отношения Третьего рейха с предыдущим папой, Пием XI.

ВАЙЦЗЕККЕР, ЭРНСТ ФОН (1882–1951). «Типичный пример немецкого чиновника старой школы XIX в.», по словам заместителя госсекретаря США. Этот выходец из германской аристократической семьи был в 1938 г. назначен статс-секретарем по международным делам, т. е. вторым лицом в Министерстве иностранных дел Третьего рейха, которое тогда возглавлял Риббентроп. Там он верно служил Гитлеру в первые годы войны. Весной 1943 г. был направлен послом в Ватикан. К нему с симпатией относился папа, полагавшийся на его помощь в вопросах защиты Ватикана (особенно на протяжении девятимесячной оккупации Рима немецкими войсками). Более того, власти Ватикана считали его образцовым представителем «хорошей стороны» нацистского режима. По окончании войны его судили в Нюрнберге за военные преступления. Суд признал его виновным, невзирая на ходатайство Ватикана в его защиту.

ГЕССЕН, ФИЛИПП ФОН (1895–1980). Представитель одного из самых видных аристократических семейств Германии (его дедом был германский император, его прабабушкой – британская королева Виктория), принц Гессенский в 1925 г. женился на принцессе Мафальде, дочери короля Виктора Эммануила, а пять лет спустя вступил в ряды штурмовиков нацистской партии. Вскоре после того, как в 1933 г. Гитлер пришел к власти, был назначен главой своей провинции. Как один из ближайших соратников Гитлера, стал личным эмиссаром фюрера, осуществлявшим контакты с Муссолини. После того как Пий XII занял папский престол, Гитлер обратился к фон Гессену, чтобы тот провел с понтификом серию тайных встреч в Ватикане. Эти закулисные переговоры лишь недавно стали достоянием гласности.

РИББЕНТРОП, ИОАХИМ ФОН (1893–1946). Бывший виноторговец, фанатичный нацист, стал министром иностранных дел Германии в 1938 г. Пробыл на этом посту до конца войны. «Из всех, с кем мне довелось встречаться в жизни, я мало к кому относился с большей неприязнью», – отмечал заместитель госсекретаря США после их встречи в 1940 г. Постоянно пропагандируя «добродетели» войны и с неустанным бахвальством заявляя о неизбежности победы Германии, он не питал симпатии к церкви, однако все-таки нанес визит папе всего через несколько месяцев после того, как Германия развязала войну.

Итальянская королевская семья

ВИКТОР ЭММАНУИЛ III (1869–1947). Названный в честь деда, основателя Итальянского королевства, этот король, принадлежавший к Савойской династии, всю жизнь страдал комплексом неполноценности из-за небольшого роста. Как и Муссолини, отличался глубокой мизантропией. При всем своем уме и хорошей информированности был слабоволен и чрезмерно педантичен. Долгое время он потворствовал дуче и не спешил действовать, когда война стала развиваться не в пользу гитлеровской коалиции, и лишь отмахивался от все более настойчивых просьб занять место дуче на посту главы правительства и вывести Италию из войны.

МАФАЛЬДА САВОЙСКАЯ (1902–1944). Вторая дочь короля Виктора Эммануила III. В 1925 г. вышла замуж за принца Филиппа фон Гессена и затем постоянно курсировала между Италией и Германией, где ее муж стал видным деятелем нацистского режима и конфидентом Гитлера. Для нее это закончилось не очень хорошо.

МАРИЯ ЖОЗЕ БЕЛЬГИЙСКАЯ (1906–2001). Дочь и сестра бельгийских королей. В 1930 г. вышла замуж за Умберто, единственного сына короля Италии. Женщина твердых убеждений, неуютно чувствовавшая себя в условиях ограничений, налагаемых и ее положением, и полом, она сформировала независимый кружок друзей, куда входили многие видные итальянские интеллектуалы. Постепенно в нем становилось все больше недовольных фашистским режимом. Она была в числе первых влиятельных итальянцев, которые обратились к Ватикану за помощью в отстранении Муссолини от власти и выводе Италии из войны, но мало чего добилась.

Предисловие

В марте 1939 г., когда мир неудержимо катился к новой катастрофической войне, кардиналы Римско-католической церкви собрались для избрания очередного понтифика. Человек, которого они выбрали, стал одним из самых противоречивых пап в истории церкви. Одни хотят причислить его к лику святых, другие считают злодеем. До сих пор не утихают ожесточенные споры по поводу отношений папы Пия XII с германским нацистским и итальянским фашистским режимами и по поводу его деятельности во время Второй мировой войны. Критики обвиняют его в том, что он питал слабость к диктатурам и испытывал неприязнь к евреям, указывая на решение никак не откликаться на происходившее при нем уничтожение шести миллионов евреев в процессе холокоста. По их словам, Муссолини и Гитлер увидели, что его весьма легко запугать и что он предпочитает удобство принципам. Защитники же Пия XII рисуют совсем иную картину, представляя этого церковного деятеля исполненным высочайших добродетелей. По их мнению, это был человек редкой храбрости, который, оказавшись перед лицом угрозы похищения и даже убийства, героически отстаивал свои идеалы перед нацистами и их сподвижниками – итальянскими фашистами. Согласно этой точке зрения, папа не был безразличным к судьбе европейских евреев, а, напротив, неустанно работал во имя их спасения, и его труды принесли немало пользы.

Предшествующие исследования, посвященные Второй мировой войне, проливают свет на некоторые из этих вопросов и дают более сложную картину, позволяя не впадать ни в ту, ни в другую крайность. Но в этом пазле долгое время не хватало одного из ключевых элементов. Ватиканские архивы, подробно освещающие деятельность папы и окружавших его прелатов на протяжении войны, были засекречены после кончины Пия XII в 1958 г. Всех последующих пап настоятельно призывали открыть эти архивы, и наконец папа Франциск решил рассекретить материалы, касающиеся периода правления Пия XII. С марта 2020 г. они стали доступными для исследователей. Теперь можно поведать миру более полную историю противоречивой деятельности папы во время войны. Не менее важно и то, что сейчас можно рассказать и о том мощнейшем давлении, под которым он принимал свои сомнительные решения.

Эта книга как раз и предлагает читателю первый всеобъемлющий рассказ о тех событиях, основанный на материалах недавно открывшихся архивов. Проводя подготовительные изыскания, я перелопатил тысячи страниц документов, наиболее детально отражающих решения, которые Пию XII столько раз приходилось принимать в 1939–1945 гг. Многие из этих материалов представляют собой внутренние служебные записки, подготовленные по просьбе папы, размышлявшего, как лучше реагировать на стремление нацистов уничтожить европейских евреев, а также на требования Муссолини, пытавшегося заставить церковь активнее поддерживать гитлеровскую коалицию в развязанной войне. В число других документов входят отчеты папских нунциев, а также многих руководителей церкви стран Европы, оккупированных нацистами. В них сообщается о тех зверствах, свидетелями которых стали их авторы, и даются рекомендации по поводу того, какие действия следовало бы предпринять папе.

Ватиканские архивы, конечно, очень помогли представить картину происходящего, показанную на этих страницах, но если бы мы опирались лишь на них, то получился бы односторонний и неполный рассказ. Чтобы собрать воедино полную историю событий во всей ее драматичности, потребовалось привлечь колоссальный массив отчетов, переписки и прочих материалов, хранящихся в других исторических архивах – в Италии, Германии, Франции, Соединенных Штатах и Великобритании. Многие из этих материалов также стали доступны исследователям лишь в последние годы, после завершения долгого процесса рассекречивания правительственных документов. В числе этих бумаг – отчеты, которые послы Муссолини и Гитлера в Ватикане регулярно посылали своим правительствам, а также отчеты британских, французских и американских дипломатических представителей, аккредитованных при Святом престоле. Эти документы, показывающие жизнь Ватикана изнутри, в совокупности дают практически ежедневную хронику той драмы, которая разворачивалась здесь с первых дней войны и до самого ее конца. Дополнительные оттенки картине придают донесения множества шпионов Бенито Муссолини, действовавших в Ватикане, которые регулярно поставляли диктатору сведения об интригах, предательствах и конфликтах, бушевавших там на протяжении военных лет. Я пользовался схожими сведениями от тогдашних информаторов, когда писал книгу «Папа римский и Муссолини» (The Pope and Mussolini) – одну из моих предыдущих работ, посвященную Пию XI (предшественнику Пия XII) и подъему фашизма в Европе в предвоенные годы.

Хотя фигура Пия XII находится в центре той драмы, которую я здесь рассматриваю, настоящая книга предлагает новый взгляд не только на то, как папа и Ватикан жили во время войны, но и на то, как вся Италия переживала войну. Пий XII был римлянином, почти все кардиналы Римской курии были итальянцами, и как епископ Рима папа имел особую власть над итальянской церковью. Как он сочетал свою публичную позицию нейтралитета с руководством итальянским духовенством, которое с таким энтузиазмом поддерживало войну, ведущуюся странами гитлеровской коалиции? Это станет ясно на последующих страницах. Как итальянские клирики, принадлежавшие к католической церкви, призывали всех добропорядочных католиков сражаться на стороне Гитлера, несмотря на то что нацистский режим зачастую вызывал у этих церковников серьезную тревогу? Об этом я тоже расскажу. Чтобы лучше понять происходившее, необходимо осмыслить причудливые взаимоотношения двух людей, которые – с точки зрения итальянцев – стояли над всеми прочими, ярко выделяясь на их фоне. Конечно же, речь идет о Муссолини и папе. Итальянский диктатор во многом зависел от понтифика (нужно было гарантировать, что церковь поддержит войну), но и у Пия XII имелись причины стараться не утратить расположения дуче.

Те, кто потрясен драмой и трагедией Второй мировой, всегда особо выделяют ряд мировых лидеров: Гитлера, Муссолини, Черчилля, Рузвельта, Сталина. Однако есть все основания включить в эту группу еще одного человека. В раздираемой войной Европе папа римский обладал уникальным статусом. И на Европейском континенте, и за его пределами многие считали понтифика человеком, чей пост наделяет его непререкаемым нравственным авторитетом. Многие из тех, кто хотел отвратить войну, видели в нем последнюю надежду. А когда война все-таки началась, многим казалось, что именно папа поможет положить ей конец. Итальянцы считали его единственной в стране авторитетной фигурой, не зависящей от фашистского режима: они полагали, что лишь он обладает харизмой, сравнимой с харизмой Муссолини.

Итак, перед вами рассказ (порой шокирующий и зачастую вызывающий удивление) о папе римском, которому выпало жить в мире, раздираемом войной, который опасался за будущее руководимой им церкви и чувствовал, что обязан осудить злодеев. События, описываемые здесь, представляют не только драматичную главу из истории Римско-католической церкви, но и важную (и доселе уясненную нами лишь частично) главу из истории Второй мировой войны в целом. Не исключено также, что этот рассказ содержит уроки, которые пригодятся современному миру.

Пролог

Искореженный крест

Второго мая 1938 г. из Берлина выехали три спецпоезда с сотнями немецких дипломатов, правительственных чиновников, вождей нацистской партии, сотрудников служб безопасности и журналистов. Вся эта свита сопровождала фюрера в ходе его первого (и, как оказалось, последнего) визита в Рим. В вагонах расположились виднейшие деятели Третьего рейха, в том числе Иоахим фон Риббентроп, Йозеф Геббельс, Рудольф Гесс, Генрих Гиммлер и Ганс Франк[4]. В Берлине остался лишь Герман Геринг, которому поручили руководить правительством в отсутствие остальных заправил рейха. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, человек, положивший начало фашизму за два десятка лет до этого, настаивал на такой поездке: ему очень хотелось отплатить благодарностью за свой визит в Германию прошедшей осенью, когда Гитлер собрал в его честь огромные восторженные толпы.

Для фюрера этот весенний визит начался с разочарования. Он предполагал, что его будет вести через рукоплещущие толпы тот самый человек, которого он с давних пор считал образцом для подражания. Но по прибытии в Рим фюрер оказался в богато изукрашенном конном экипаже рядом с маленьким робким королем Италии. «Они что же, не слыхали про изобретение повозки с мотором?» – язвительно замечал Гитлер позже. Неприязнь Гитлера к слабовольному седоусому монарху была под стать столь же сильной ответной неприязни со стороны короля Виктора Эммануила III, считавшего немецкого лидера умственно отсталым наркоманом. Но главой государства был король, а не Муссолини, поэтому протокол требовал, чтобы канцлера Германии принимали в королевском Квиринальском дворце – гигантском строении, возведенном в XVI в. папой Григорием XIII на самом высоком из римских холмов. Гитлер счел, что это какое-то унылое место, очень напоминающее непомерно огромную лавку древностей. Принимавшая его там вместе с мужем итальянская королева Елена была заметно выше августейшего супруга. Фюрер, известный женоненавистник, отметил, что она весьма смахивает на «одного из тамошних конногвардейцев».

Лишь в конце своего шестидневного визита Гитлер смог в полной мере насладиться местными достопримечательностями – когда отправился во Флоренцию, свой любимый итальянский город, оставив короля с королевой в Риме. Вскоре после того, как туда же прибыл поезд Муссолини, фюрера и его свиту перевели на 16-й путь флорентийского вокзала, пышно украшенный цветами, немецкими и итальянскими флагами, большими знаменами с золотистыми изображениями фашистских фасций[5]. Воодушевляющие звуки «Deutschland über alles»[6] и «Giovinezza» – гимна итальянской фашистской партии – смешались с ревом эскадрильи итальянских истребителей, пролетевших на бреющем полете. Два улыбающихся диктатора расположились на заднем сиденье открытого автомобиля и в окружении почетного эскорта полицейских на мотоциклах двинулись по улицам в сторону дворца Питти. Небольшая армия архитекторов, инженеров и художников несколько месяцев трудилась, украшая город к этому событию. Из окон домов, мимо которых проезжали дуче и фюрер, свисали десятки тысяч флагов с красно-черной свастикой, перемежавшихся красно-бело-зелеными итальянскими флагами. Стоял прекрасный весенний день, по всей Тоскане объявили выходной, и 350 000 человек вышли на улицы, надеясь хоть одним глазком увидеть двух великих людей, хотя итальянцы явно отдавали предпочтение своему дуче. Тысячи солдат и чернорубашечников (бойцов вооруженных отрядов Национальной фашистской партии) выстроились вдоль тротуаров, сдерживая натиск толпы. Присутствовали также сотни полицейских, в том числе один отряд, специально привезенный из Рима, а также полторы тысячи карабинеров из других районов. После осмотра шикарной коллекции произведений искусства в огромном дворце эпохи Возрождения (Муссолини, которому вечно не хватало терпения на экскурсии по музеям, не стал присоединяться к Гитлеру) моторизованная процессия возобновила движение. Два диктатора остановились перед своеобразным храмом, посвященным памяти одного тосканского мученика, отдавшего жизнь фашистскому делу, после чего поднялись на близлежащий холм, чтобы Гитлер насладился открывающимся видом.

Почетный гость, конечно, понятия не имел о кое-каких затруднениях, предшествовавших торжественному обеду, который прошел этим вечером в палаццо Медичи–Риккарди. Этот дворец, выдержанный в «сельском» стиле, в XV в. выстроили из серого камня (авгитового андезина) по распоряжению Козимо де Медичи: он разместил здесь свое семейство. Теперь дворец использовался для других целей. Как сообщалось в депеше тогдашнего американского консула во Флоренции, четырем приглашенным женского пола в последний момент велели не являться: местные фашистские власти обнаружили, что они имеют еврейское происхождение, и предпочли воздержаться от действий, которые могли оскорбить высоких немецких гостей. В консульском донесении уточнялось, что в конце концов было внесено последнее изменение в список приглашенных: «Одна дама весьма убедительно протестовала, доказывая, что она не еврейка, поэтому в ее случае требование не посещать данный обед было отозвано».

После трапезы два диктатора снова пустились в путь: им предстояло посетить Teatro Comunale, где давали оперу Верди «Симон Бокканегра». После оперы, уже поздно вечером, они посмотрели военный парад, устроенный в их честь, со световым шоу (как мы сказали бы сегодня), представлявшим две громадные сверкающие искрами надписи «Фюрер» и «Дуче». Затем диктаторы вернулись на вокзал, где Гитлера ждал поезд. Стоя на платформе и произнося слова прощания, два мужчины с трудом сдерживали эмоции. «Теперь, – заявил Муссолини, – никакая сила не сумеет разделить нас». Глаза фюрера увлажнились[7].

Пока дуче с фюрером красовались перед итальянскими толпами, папа кипел гневом. Хрупкий 80-летний старик, которому оставалось жить меньше года, Пий XI (в первые годы пребывания на Святом престоле даже помогавший Муссолини упрочить диктатуру) теперь испытывал все более острую тревогу, наблюдая, как дуче все сильнее сближается с нацистским режимом. В последние месяцы папа все громче осуждал нападки нацистов на католическую церковь в Германии и их попытки создать своего рода языческую религию крови и земли с Гитлером в качестве нового божества. Посещая Рим, главы государств обычно являлись на прием к папе, однако Пий XI ясно дал понять: он удостоит фюрера аудиенции, лишь если тот пообещает изменить курс в сфере отношений с церковью. Но немецкий диктатор отказался сделать это.

Чтобы продемонстрировать свое недовольство визитом Гитлера, Пий XI заранее покинул Рим, обосновавшись в папском дворце Кастель-Гандольфо, расположенном неподалеку от Рима, в Альбанских горах. Он приказал закрыть музеи Ватикана и распорядился об отключении ночной подсветки города-государства. Обращаясь к группе новобрачных, явившихся за папским благословением, как раз когда Гитлер находился в Риме, папа отступил от банальностей, обычных в таких случаях, и заявил, что его удручает открытое прославление свастики в столице мирового католицизма. Он заметил, что свастика – «знак креста, но отнюдь не Креста Христова»[8].

Для Муссолини, которому долгое время удавалось сохранять вполне продуктивные отношения с Ватиканом, фигура папы Пия XI становилась все более проблемной. Диктатор понимал, что ему будет не так-то просто заручиться поддержкой итальянцев (не самых больших любителей немцев с их одержимостью идеей превосходства арийской расы) в отношении его альянса с Гитлером, а тут еще папа норовит подорвать его позиции. При жизни Пия XI у дуче почти не было надежды на какое-то облегчение по этой части. Однако папская критика нацистов беспокоила многих ватиканских подчиненных понтифика, опасавшихся, как бы это не поставило под удар привилегированное положение католической церкви в фашистской Италии. Самым влиятельным среди этих прелатов был государственный секретарь Ватикана – кардинал Эудженио Пачелли, занимавший в ватиканской иерархии вторую ступеньку после папы. Этого человека многие прочили в преемники Пия XI, чья кончина, как все понимали, не за горами.

Сам Пачелли не питал особой любви ни к Гитлеру, ни вообще к нацистам. Вскоре после того, как фюрер пришел к власти в 1933 г., Пачелли, стремясь защитить интересы своей церкви в Германии, успешно завершил переговоры с германской стороной и добился заключения конкордата с фюрером[9]. Это соглашение стало триумфом для Гитлера, чье восхождение на вершину власти восприняли со скепсисом и тревогой многие мировые лидеры, которые всеми силами старались изолировать его. Теперь же его новоиспеченный режим мог похваляться признанием самого папы. Но для Ватикана этот конкордат оказался в лучшем случае мимолетной договоренностью. Вскоре стало очевидно, что Гитлер не соблюдает его условий, более того, он методично ослабляет влияние церкви в Германии. Кардинала Пачелли не устраивали такие результаты, он был ими недоволен, однако полагал, что если настроить фюрера против своей церкви, то это лишь ухудшит положение. Кроме того, Пачелли рассматривал Германию как самый прочный бастион, оберегающий Европу от коммунизма, который он считал величайшим врагом церкви. Кардинал рассуждал так: если осудить альянс Муссолини с Гитлером, это отвернет дуче от Ватикана. Более перспективный путь – стараться не вызывать недовольства дуче и при этом пользоваться его тесными связями с Гитлером, чтобы убедить того помириться с церковью[10].

Прелаты, окружавшие Пия XI, опасались последствий, к которым могла привести готовность папы откровенно высказываться о зле нацизма, а Муссолини все больше тревожили донесения его посла при Святом престоле, а также многочисленных шпионов, которыми он наводнил Ватикан. В конце 1938 г. диктатор узнал, что папа тайно работает над очередной энцикликой (посланием, обращенным к католикам всего мира) и что в ней он выступит с осуждением расизма и антисемитизма. Еще более тревожили дуче сообщения о намерении Пия XI воспользоваться своим предстоящим обращением ко всем епископам Италии, чтобы заклеймить то обожание, которое дуче питает к нацистской Германии.

Итальянскому диктатору явно хотелось, чтобы Пий XI поскорее умер.

Часть первая. Тучи войны сгущаются

Глава 1

Смерть папы

Эудженио Пачелли сидел в кресле возле простой латунной кровати, глядя, как папа, некогда такой крепкий, с трудом дышит под кислородной маской, закрывающей его усохшее лицо. Стояла глухая ночь, и, хотя кардинал Пачелли, государственный секретарь Ватикана, привык спать мало, он все-таки решил спуститься в свои покои, занимавшие два этажа в огромном Апостольском дворце, чтобы хоть немного отдохнуть. Но уже в 4:00 его разбудило известие об ухудшении состояния папы. Он поспешил возвратиться в аскетическую спальню понтифика. Пот градом катился по бледному лицу папы, мучительно хватавшего ртом воздух. Кардинал опустился на колени и попросил благословения у умирающего[11].

Это происходило ранним утром 10 февраля 1939 г. Для Пачелли, которому папа некогда вручил кардинальскую шапку, а затем сделал наиболее влиятельным лицом в католической церкви после самого себя, это было зрелище, исполненное великой печали. Но предаваться печали было некогда. В ближайшее время его ждала масса дел: папа назначил Пачелли еще и камерленго[12], так что теперь именно он должен был проследить, чтобы все шло как полагается, пока кардиналы не изберут преемника Пия XI[13].

Отношения Пачелли с папой были тесными, однако не особенно теплыми. Это были две крайне непохожие личности: возможно, отчасти именно поэтому Пий XI так высоко ценил Пачелли. Папа отличался несдержанным нравом и вечно норовил откровенно высказать свои мысли, причем зачастую казалось, что он совершенно не боится мнения других. В этом отношении он во многом зависел от дисциплинированного, дипломатичного Пачелли, который умел утихомиривать воды, взбаламученные понтификом.

Государственный секретарь Ватикана оказался между молотом и наковальней. Его помощи искали не только послы Муссолини и Гитлера, но и многие высокопоставленные церковные деятели, которых беспокоило, что в столь почтенном возрасте папа становится безрассудным. Однако верный своим должностным обязанностям и обетам кардинал должен был исполнять те предписания, которые давал ему папа. Так или иначе, он находил способы смягчить наиболее язвительные замечания папы об итальянском и германском режиме[14].

Будучи опытным дипломатом, Пачелли, несмотря на природную застенчивость, получал огромное удовлетворение, колеся по миру: прежде ни один государственный секретарь Ватикана не совершал столько официальных поездок. При этом он с удовольствием встречался не только с церковной верхушкой, но и с политическими деятелями светских правительств, а осенью 1936 г. стал первым государственным секретарем Ватикана, посетившим Соединенные Штаты. Пачелли разъезжал по стране целых два месяца. Он получил почетные степени в нескольких американских католических университетах, преодолел тысячи миль по воздуху ради посещения самых разных уголков США и наконец встретился с американским президентом.

В следующем году кардинал стал почетным гостем на церемонии освящения нового собора во Франции и воспользовался случаем, чтобы встретиться с французским президентом и премьер-министром. Недели через две после того, как Гитлер посетил Рим в мае 1938 г., Пачелли вновь покинул Италию. На сей раз он отправился в Будапешт, где его ждали на Евхаристическом конгрессе[15] как основного докладчика. И повсюду кардинал нес с собой одно и то же послание: мир пребывает в кризисе. Мир отвернулся от Креста Христова. Мир может спастись, лишь возвратившись в лоно церкви[16].

Пий XI любил стукнуть кулаком по столу, громогласно порицая тех иностранных послов, чьи страны вызвали его недовольство, а Пачелли стремился расположить к себе зарубежных дипломатов, подчеркивая не разногласия, а то, в чем позиция иностранных представителей и их государств сходится с позицией Ватикана. Он чувствовал потребность показывать, что примет к сведению их жалобы и нарекания, но всячески демонстрировал, что испытывает при этом скорее грусть, нежели гнев.

Поначалу, после прихода Гитлера к власти в 1933 г., отношения между ним и Пием XI были довольно многообещающими. Папа и в самом деле возлагал на него определенные надежды, впечатлившись его антикоммунистической позицией. Пачелли, прослуживший 12 лет нунцием (папским послом) в Германии и хорошо знавший страну, в то время отмечал: хотя Гитлер – явно весьма талантливый агитатор, еще предстоит понять, является ли он «сдержанным человеком».

Со своей стороны, новый вождь Германии очень хотел, чтобы церковь прекратила поддерживать католическую Партию центра[17] – самую крупную немарксистскую партию страны, стоявшую у него на пути. Он сделал ряд примирительных жестов, пообещав защищать религиозное образование и сохранить привилегии церкви в немецком обществе. Именно на фоне этих заверений епископы Германии стали поддерживать политику нового главы правительства, а Партии центра позволили умереть. Именно в свете такого понимания ситуации был подписан (в ватиканском кабинете Пачелли всего через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти) новый конкордат между Германией и Святым престолом. Это соглашение невероятно подняло уровень доверия к Гитлеру как внутри страны, так и на международной арене, что особо подчеркнул несколько лет спустя сам папский нунций в Берлине, беседуя со статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии: «Для меня не представляется возможным, чтобы синьор Гитлер забыл о том, как всего через семь месяцев после его прихода к власти, когда недоверие и враждебность окружали его внутри страны и за границей, Святой престол протянул ему руку и благодаря своему колоссальному духовному авторитету внес огромный вклад в усиление веры в него и в укрепление его престижа». Муссолини в своей типичной манере заявил, что соглашение заключили благодаря ему: мол, это он снабдил Гитлера удачным «рецептом», позволяющим понравиться Ватикану[18].

Гитлер с давних пор считал дуче образцом для подражания – «ролевой моделью», как сказали бы сегодня. На одном мюнхенском митинге 1922 г., всего через несколько дней после того, как Муссолини стал премьер-министром Италии, Гитлера (в ту пору он был лишь одним из многих экстремистских претендентов на внимание со стороны светил немецкого политического небосклона) представили как «германского Муссолини». Британский историк Ян Кершоу, автор биографических трудов о Гитлере, отмечает: «Это стало символическим моментом. По сути, именно тогда последователи Гитлера основали культ фюрера». На протяжении нескольких последующих лет, когда Гитлер еще только замышлял свой взлет к вершинам власти, он держал у себя в кабинете бюст Муссолини. «Такие люди, как Муссолини, рождаются раз в тысячу лет», – заявил он в 1934 г. после того, как впервые встретился с дуче. Вняв настояниям папы, Муссолини воспользовался этой встречей с Гитлером в Венеции, чтобы дать фюреру совет: лучше не ссориться с церковью[19].

После этой беседы с Гитлером дуче написал Пию XI о том, что он сказал фюреру. Он предпочел умолчать (как сам признался своему послу при Святом престоле) «об идиотских высказываниях Гитлера в отношении принадлежности Иисуса Христа к еврейской расе и т. п.». Важно было то, что ближе к концу разговора Гитлер ясно дал понять: он не желает религиозной войны. Папа и кардинал Пачелли еще много раз будут просить дуче обратиться к Гитлеру от их имени, но это была первая просьба такого рода[20].

Надежды Пия XI на немецкого диктатора продержались недолго. Вскоре нацисты начали заменять католические церковно-приходские школы государственными, запрещать молодежные католические группы и ограничивать церковную деятельность собственно священными обрядами. Один из информаторов в Ватикане отмечал в конце 1934 г.: «Папа питает сильную антипатию к Гитлеру. Если бы не Пачелли, который пытается сбалансировать ситуацию, Государственный секретариат был бы еще менее терпим по отношению к нему»[21].

Пачелли тоже потерял терпение в отношении Гитлера, когда в 1935 г. фюрер организовал показательные процессы над большим количеством представителей римско-католического духовенства: они обвинялись в разных сексуальных и финансовых преступлениях. Епископы Германии призывали папу вмешаться и выпустить энциклику с заявлением, что Гитлер не соблюдает условия конкордата. Кардинал Пачелли, опасаясь настроить фюрера против Ватикана, советовал папе не выступать с публичным протестом такого рода, но Пий XI все-таки пошел на это. В Вербное воскресенье, 21 марта 1937 г., епископы и рядовые священнослужители по всему рейху огласили перед своей паствой папскую энциклику под названием Mit brennender Sorge («С глубокой тревогой»). Это стало шокирующим поворотом событий в стране, где любая критика нацистского режима влекла за собой риск суровых ответных мер. Как нетрудно догадаться, Гитлер пришел в ярость. Его возмутили не только нападки папы, но и способность понтифика организовать тайное распространение текста энциклики и его чтение в церквях по всему Германскому рейху.

В марте 1938 г. Гитлер оккупировал Австрию. В том же месяце произошел аншлюс – она была аннексирована Третьим рейхом, то есть включена в его состав. Это несколько смутило Муссолини, считавшего Австрию чем-то вроде итальянского протектората, буфера между Италией и могучим германским государством. Более того, фюрер проинформировал дуче о вторжении всего за несколько часов до начала операции. На другой день Гитлер торжественно въехал в Вену под звон церковных колоколов: об этой детали лично распорядился венский архиепископ.

Под властью Гитлера оказались новые миллионы католиков, и папа с его государственным секретарем стали еще более настойчиво просить Муссолини о помощи. Через пять дней после въезда Гитлера в Вену кардинал Пачелли написал Муссолини о благодарности «за ваше умиротворяющее влияние на синьора Гитлера, канцлера Германского рейха, и за вмешательство, направленное против продолжения политики религиозных преследований в Германии»[22].

Гитлер относился к Муссолини с немалым уважением, которое еще больше усилилось, когда (вскоре после визита фюрера в Италию весной 1938 г.) дуче объявил о своей новой «расовой» политике. Вскоре Муссолини представил первый из итальянских законов, направленных против евреев и очень напоминавших те, которые тремя годами раньше Гитлер ввел в Германии. «После того как Италия стала проводить новую политику в отношении еврейского вопроса, дух нашей коалиции достиг самого полного воплощения», – отмечал Гитлер[23].

В шестую годовщину своего прихода к власти, 30 января 1939 г., фюрер выступил с обращением к германскому рейхстагу. На протяжении 80 минут он вещал своим громким, пронзительным голосом перед битком набитым залом, то и дело сдабривая речь ироническими замечаниями. Темы были привычные: он превозносил триумфы прошедшего года (рейх расширился в результате захвата чехословацких Судет и всей Австрии) и хвалился тем, что немецкий народ горячо поддерживает нацистский режим. Он осудил попытки иностранных государств вмешаться в то, как рейх обращается с евреями. (Всего за два месяца до этого по стране прокатился ужасающий еврейский погром – та самая Хрустальная ночь, во время которой пострадало множество евреев, проживавших в Германии.) Затем Гитлер обратился к вопросу церквей.

Итальянский посол в Берлине, присутствовавший на выступлении, сообщал, что в этот момент Гитлер заговорил довольно-таки извиняющимся тоном. «Он явно порицал "политизированное духовенство", – писал посол в своем отчете, – но в очередной раз заверил, что правительство национал-социалистов намеревается оставить церкви в покое». Он также подчеркнул, что рейх ежегодно предоставляет им крупную субсидию. Впрочем, Гитлер не смог удержаться от шпильки в адрес католической церкви, высказав «замечания по поводу педерастии и половых извращений среди части церковников».

В последней части своей речи Гитлер обратился к международной политике и особо отметил ту дружбу, которая связывает фашистскую Италию и нацистскую Германию, с большой похвалой отозвавшись о достижениях дуче. Посол сообщал, что затем фюрер «ясно, четко и недвусмысленно заявил: если кто-либо развяжет войну против Италии, этому агрессору придется иметь дело и с Германией». Эти слова, как отмечал дипломат, «вызвали зримый и весьма горячий энтузиазм у депутатов и публики». В своей депеше, направленной в Рим, посол Италии (сам относившийся к Гитлеру без особой симпатии) добавлял как бы в утешение:

Эта речь, затрагивавшая широкий круг вопросов, показалась мне хорошо выстроенной и хорошо сформулированной. По сути, она выглядела довольно умеренной, особенно если учесть личность данного оратора и его предыдущие выступления. Если не считать еврейского вопроса (он высказал явное намерение разделаться с ним раз и навсегда), на протяжении выступления Гитлер не проявил неумеренности ни в чем. Что касается Церкви, можно сказать, что он антиклерикален, однако не антирелигиозен… Фюрер практически ничего не говорил о войне, упомянув о ней лишь в связи с защитой Италии. Напротив, он неоднократно говорил о мире[24].

Шесть недель спустя гитлеровские войска вторглись в Чехословакию и захватили Прагу. «Ударная волна» от этого события разошлась почти по всему миру. В те несколько недель, отделявших выступление фюрера от вторжения, прошла церемония коронации нового папы.

Муссолини назначен премьер-министром в 1922-м – в том же году, когда Пий XI стал папой римским. В то время у понтифика были все основания для скептицизма по отношению к новому наглому 39-летнему главе правительства. Прежде Муссолини принадлежал к числу видных радикальных социалистов и антиклерикалов. Лишь незадолго до того, как стать премьером, он заявил о своей поддержке церкви. В последующие несколько лет его отношения с церковью значительно улучшились, и в 1929 г. Пий XI подписал роковой договор с диктатором – Латеранские соглашения. В обмен на поддержку католичеством его режима Муссолини соглашался положить конец отделению церкви от государства в Италии, придать Ватикану статус суверенного государства, управляемого папой, и даровать церкви политические полномочия, которых у нее не было уже много десятилетий[25].

Но папа не питал иллюзий в отношении религиозных воззрений самого Муссолини. Отца итальянского фашизма ни разу не видели на воскресной службе, не говоря уже о причастии или соблюдении других церковных обрядов. И хотя это, судя по всему, не вызывало у папы особого беспокойства, в последние годы его тревожило растущее высокомерие Муссолини. Казалось, дуче все больше считает себя своего рода божеством, полагая, что роль церкви – служить его интересам. Больше всего папу настораживал тот энтузиазм, с которым Муссолини отнесся к Гитлеру – человеку, которого Пий XI считал пророком языческой религии крови и земли.

Таким образом, между папой и дуче неминуемо должны были возникнуть разногласия. И хотя, как сообщал в Берлин немецкий посол в июле 1937 г., кардинал Пачелли делал все возможное, чтобы обуздать порывы Пия XI, он «не сумел убедить стареющего, упрямого и вспыльчивого папу проявлять больше осторожности и сдержанности в своих речах». Год спустя, когда Муссолини обнародовал свою новую «расовую» политику, папа отступил от заготовленного текста на очередной аудиенции и спросил, почему Муссолини считает необходимым подражать нацистам. Это замечание привело в ярость ранимого итальянского диктатора[26].

В декабре 1938 г. посол дуче в Ватикане сообщал, что недавно возникшие разногласия с фашистским режимом вызывают у папы депрессию и гнев. Говоря о Муссолини с ближайшими прелатами, понтифик часто давал волю гневу. Посол вспоминал: «Папа грозился, что перед смертью сделает что-то такое, что Италия запомнит надолго». Возможно, предполагал он, папа выпустит «энциклику против фашизма – может быть, даже официальное осуждение фашизма»[27].

В начале января 1939 г. посол получил подтверждение, что папа вот-вот выпустит энциклику, осуждающую расизм. Он обратился к кардиналу Пачелли и его заместителю, чтобы выяснить, правдивы ли подобные предположения. Они отрицали это, но дипломата не убедили их слова. «Пока ситуация не прояснилась, я не исключаю, что документ, осуждающий тоталитарные государства, действительно готовится», – писал он[28].

Папа был болен и страдал от депрессии, а вот Муссолини в это время чувствовал себя очень неплохо. Итальянский диктатор вернулся 5 января к делам после двухнедельного отпуска и, как был в лыжном костюме, в середине дня встретился с американским послом Уильямом Филлипсом в своем просторном, похожем на пещеру кабинете в палаццо Венеция – дворце XV в. Это помещение (названное Залом карты мира – когда-то одну из его стен украшала гигантская мозаичная карта) имело 18 м в длину и 15 м в ширину, потолок, украшенный фресками, высотой 12 м и мраморный пол, затейливо инкрустированный геометрическими орнаментами и другими изображениями.

На протяжении всей встречи Галеаццо Чиано, 35-летний зять Муссолини и его министр иностранных дел, безмолвно стоял рядом с диктатором. Филлипсу он показался кем-то вроде «отлично вымуштрованного лакея»[29]. Сын одного из министров фашистского правительства раннего периода, он в 1930 г. женился на любимом отпрыске Муссолини – его своевольной дочери Эдде.

Поначалу трудно было относиться к Чиано серьезно. Многие считали его просто избалованным сынком фашистского аристократического семейства, мужем дочери дуче, ограждаемым от всех тягот жизни. Когда Филлипс впервые увидел Чиано (вскоре после того, как тот стал министром иностранных дел), этот молодой аристократ не произвел на него особого впечатления. Дипломат сообщил тогда президенту Рузвельту, что Чиано свободно говорит по-английски и отличается несомненной обходительностью, однако этот пухлый тип с пушком на щеках выглядит «по-мальчишески, просто до изумления», а его набриолиненная шевелюра «зализана назад в типично итальянской манере». Более того, казалось, его больше интересует преследование женщин в гольф-клубе, чем серьезные дела[30].

Встретившись с Муссолини в первые дни нового года, американский посол застал диктатора в хорошем расположении духа, однако дипломат предвидел грядущие трудности. Филлипс привез письмо от президента Рузвельта, в котором тот предлагал дуче в свете преследований, которым евреи подвергались в Германии и во многих других странах Европы, совместно учредить для них отдельное государство где-нибудь в Восточной Африке. Рузвельт предполагал отвести под эти цели часть Эфиопского нагорья на юге итальянской колонии (Эфиопии) и севере британской колонии (Кении). Дуче, к удивлению Филлипса, прервал его и заявил о своей острой неприязни к евреям: мол, они лишены лояльности к странам своего проживания и к тому же являются проводниками финансового мошенничества. Кроме того, они, по словам диктатора, совершенно не способны к ассимиляции с какой-либо другой «расой». Евреям вообще нет места в Европе, заявил Муссолини американцу, и рано или поздно их всех придется изгнать оттуда. Но он отверг идею позволить евреям обосноваться в Эфиопии и заметил, что для этого лучше подходит Россия или Северная Америка: и там и там есть обширные пространства, заселенные весьма слабо[31].

Из того же коридора, по которому нужно было пройти, чтобы попасть в кабинет дуче, открывался вход в Зодиакальный зал (где на небесно-голубом потолке были нарисованы астрономические символы и узоры). Именно там в дневные часы, почти ежедневно, дожидалась дуче Клара Петаччи, 26-летняя любовница диктатора: она ждала его появления и очередного любовного акта. Хотя у Муссолини было в жизни много любовниц (которые родили ему порядочное количество детей), Клара стала для него чем-то особенным. И не только потому, что она была гораздо моложе него. Его страсть к ней приобрела прямо-таки патологический характер, а Клара отвечала ему еще более пылкой страстью.

Клара так и не окончила школу и мало видела мир за пределами Италии, но эта дочь одного из ватиканских врачей отличалась впечатляющей энергией. Благодаря упорству она сумела обратить на себя внимание дуче, а затем и завоевать его сердце. Ее не смущал тот факт, что за два года до этого она обвенчалась с другим, причем обряд бракосочетания проводил один из самых видных кардиналов католической церкви, после чего молодых благословил сам папа. В 1936 г. Клара закрутила роман с Муссолини. К началу следующего года она практически ежедневно виделась с ним или разговаривала по телефону, а кроме того, на протяжении нескольких лет вносила в свой дневник практически каждое слово, которое он говорил ей. Всякий раз, когда у них случался секс, она отмечала это в дневнике подчеркнутым словом si (да). Ее девические затеи (рисование, моделирование одежды, игра на скрипке, сочинение стихов) отступили на второй план на фоне страсти к любовнику, который был на четыре месяца старше ее отца.

У себя дома, на вилле Торлония[32], Муссолини жил под присмотром своей жены Ракеле, ведущей домашнее хозяйство и державшей кур и свиней на заднем дворе. Дочь бедных крестьян, живших в родном городе Муссолини, она познакомилась со своим будущим мужем, когда ей было всего семь лет от роду. На следующий год после смерти отца девочки мать Ракеле заставила ее бросить школу и отдала в горничные. В 1910 г. (ей было тогда 20 лет) Ракеле родила Эдду, первую из пяти детей четы Муссолини. Впрочем, пара долгое время не связывала себя официально узами брака: Ракеле твердо придерживалась антиклерикальных убеждений своей юности и неохотно согласилась на церковное освящение своего союза с Бенито лишь через 15 лет. Она сторонилась салонов красоты и не пользовалась косметикой, имела всего два скромных пальто, сама мыла посуду после семейной трапезы и отказывалась появляться на официальных государственных мероприятиях. И тем не менее, по словам ее старшей дочери, она «как раз и была настоящим диктатором в нашей семье». Хотя Муссолини, сохраняя верность приличиям, каждый вечер возвращался домой, вне дома он вел совершенно иную любовную жизнь[33].

После завоевания Эфиопии в 1936 г. и заявления о том, что по прошествии двух тысячелетий Рим опять стал хозяином империи, Муссолини все больше считал себя непогрешимым. Теперь он мечтал о более великих завоеваниях. «Будем же двигаться дальше – к океану», – призвал он Большой фашистский совет в начале февраля 1939 г. на очередном заседании. По его словам, Италии нужно было «вырваться из своей средиземноморской темницы». Тщеславный Муссолини не желал, чтобы его видели в очках для чтения, поэтому (подобно Гитлеру – и по той же причине) распорядился, чтобы тексты его речей печатали на специальной пишущей машинке с литерами втрое больше обычного размера. Возможно, чувствуя, что у некоторых фашистских воротил его замашки вызывают тревогу, он добавил, что не планирует военных действий в ближайшее время[34].

Муссолини никогда не чувствовал себя комфортно при общении со священнослужителями. Хотя прежде он признавал пользу поддержки Ватикана в Италии, львиную долю населения которой составляли католики, теперь горько жаловался на недавние едкие реплики папы. Он понимал, что итальянцев нелегко будет убедить принять нацистскую Германию с распростертыми объятиями. История недоверия итальянцев к Германии была весьма долгой, и ситуацию усугубляла последняя Великая война[35], где два государства сражались на противоположных сторонах. Кроме того, большинство итальянцев не принимали нацистскую идеологию превосходства арийской расы. Муссолини не мог позволить, чтобы церковь противилась его планам.

Волна критики в адрес Германии, выплеснувшаяся на страницы ватиканской ежедневной газеты в первые недели 1939 г., привела Муссолини в ярость. Одна из типичных в этом смысле статей, напечатанных в L'Osservatore Romano, сообщала о недавнем закрытии 180 католических школ в одном из регионов страны. Далее перечислялись другие области рейха, которые совершенно лишились католических школ, в частности это касалось недавно захваченной Австрии. В начале февраля на первой полосе того же издания появилась еще более жесткая статья, где перечислялись предпринимаемые нацистами меры, направленные на подрыв влияния церкви. «Они хотят воспрепятствовать католической жизни, обескровить ее, – возмущался автор статьи. – Еще больше они хотят сокрушить Католическую церковь… и даже искоренить само христианство, дабы насадить веру, которая не имеет абсолютно ничего общего с… верой христианской». Хотя Ватикан пытался делать вид, что L'Osservatore Romano не является официальным органом Святого престола, мало кто принимал такие заверения всерьез. На самом деле работу этого издания внимательно контролировал ватиканский Государственный секретариат и лично папа[36].

Бонифацио Пиньятти, посол Муссолини в Ватикане, отправился 22 января в Апостольский дворец, чтобы высказать жалобы по этому поводу. В своем отчете, отправленном по результатам встречи, Пиньятти выражал обеспокоенность, что нападки Ватикана на Германию могут ослабить энтузиазм итальянцев в отношении их собственного фашистского режима. По его словам, проблема заключалась в самом папе, так как «ни один прелат, даже самый высокопоставленный, не осмеливается противиться понтифику». Пиньятти замечал: «Как я уже неоднократно писал, лишь новый понтификат сможет занять иную, более примирительную позицию по расовому вопросу». Прелаты, окружавшие папу, и сами все больше беспокоились о возможных последствиях его вспышек гнева. «Святой отец всегда крайне раздражителен, – писал тогда же в одной из служебных записок монсеньор Тардини, заместитель Пачелли в ватиканском Государственном секретариате. – Он снова повторил мне, что Муссолини – это farceur [фигляр], который "со мной ведет себя грубо и двулично". И добавил: "Я уже многим это говорил, так что он сам об этом осведомлен"». Тардини не знал, что и делать: «К сожалению, это правда. Папа и в самом деле многим выражал такое мнение. Чиано сказал нунцию, что папа… говорит слишком много»[37].

В отличие от многих слухов, циркулировавших в Ватикане, молва о том, что Пий XI втайне готовит энциклику, осуждающую нацистский расизм и антисемитизм, основывалась на фактах. После визита Гитлера в Рим, состоявшегося весной 1938 г., папа решил, что сейчас необходимо официальное заявление как раз такого рода. Но он беспокоился, что кардинал Пачелли и другие высокопоставленные прелаты Ватикана будут отговаривать его от такого шага. В результате он обратился за помощью в составлении проекта энциклики к стороннему лицу – американскому иезуиту Джону Лафаржу. Тот был известен своей работой по противостоянию расизму в Соединенных Штатах. Лафарж отправил проект текста главе своего ордена в сентябре 1938 г., ожидая, что тот в ближайшие дни переправит его папе. Однако Влодзимеж Ледуховский, глава Общества Иисуса и ярый антисемит, сделал все возможное для того, чтобы воспрепятствовать этому. Проект энциклики оказался на столе у Пия XI лишь в середине января с сопроводительной запиской, в которой предводитель иезуитов призывал папу отказаться от этой затеи[38].

Папа собирался нанести еще один удар по итальянской увлеченности нацистской Германией. Он пригласил в Рим всех итальянских епископов (их было тогда свыше трех сотен) – чтобы 11 февраля 1939 г. отметить 10-ю годовщину подписания Латеранских соглашений. Именно там, в соборе Святого Петра, папа намеревался выступить с речью, которая, как он полагал, вполне могла стать его последним посланием. Когда Пий XI угрожал сказать нечто такое, что запомнится надолго, он имел в виду именно это. И именно поэтому Муссолини так нервничал.

Понтифик молился, чтобы Господь дал ему время донести это послание до епископов и до всего мира. Но силы его оставили, и 6 февраля он уже был прикован к постели. Его дозволялось посещать лишь врачам и кардиналу Пачелли. Неуклонное ухудшение здоровья папы и столь же неуклонное усиление его раздражительности создавали напряженную атмосферу, которая, судя по всему, очень угнетала Пачелли. Кардинал убеждал занедужившего папу отложить празднование годовщины, но Пий XI отказался внять его совету. Беспокоясь, что его ослабевший голос не будет слышен в гигантском соборе Святого Петра, он распорядился, чтобы ватиканская типография размножила его тезисы для епископов[39].

«Папа умер, – записал 10 февраля в своем дневнике Галеаццо Чиано, зять Муссолини и его министр иностранных дел. – Эта новость совершенно не тронула дуче». Более того, услышав о кончине папы, Муссолини не сдержал усмешку. «Наконец-то он ушел! – сказал он своему сыну Бруно. – Упрямый старик мертв». Кончина папы была как нельзя кстати для дуче: папа умер накануне того дня, когда он должен был выступить с тем самым обращением, которого так страшился Муссолини. Позже некоторые даже подозревали, что дуче нашел способ ускорить уход понтифика в мир иной[40].

Хотя дуче втайне злорадствовал, официальная реакция фашистского правительства на это прискорбное событие была самой уважительной: следовало поддерживать образ глубоко католического фашистского государства. На этот день было намечено очередное заседание Большого фашистского совета, но его отложили в знак скорби о кончине понтифика. Совет выпустил заявление, которое собственная газета Ватикана поместила на видное место (на первой полосе, рядом с другими материалами о смерти папы):

Большой фашистский совет почтительно воздает дань уважения памяти понтифика Пия XI, жаждавшего примирения Церкви и итальянского государства, великого события, которое после 60 лет бесплодных попыток разрешило Римский вопрос[41] благодаря Латеранским соглашениям, а посредством конкордата утвердило сотрудничество между государством и Церковью, призванное гарантировать фашистско-католическое единство итальянского народа[42].

В фашистской печати появилось несметное множество статей, где о почившем папе писали с огромным почтением. Даже Il Regime Fascista, наиболее антиклерикальная среди основных итальянских газет, заполнила свои страницы хвалами папе. Материал, помещенный на первой полосе одного из номеров, заканчивался такими словами: «Пока за пределами Италии объединенные силы большевизма, иудаизма и масонства, врагов религии, Иисуса и мира во всем мире пытаются спровоцировать войну, католический и фашистский народ Италии скорбит о кончине этого папы, великого примирителя и миротворца»[43].

Как министр иностранных дел, Чиано дал распоряжение послам приспустить флаг на итальянских посольствах за рубежом. Сам Чиано отправился в тот вечер в Сикстинскую капеллу, где его ожидал кардинал Пачелли. Пока они вдвоем стояли у изножья высокого помоста, где под балдахином покоилось тело папы, Пачелли воспользовался случаем, чтобы поговорить с зятем Муссолини об отношениях церкви и государства. Эта беседа оставила Чиано в убеждении, что теперь, после смерти Пия XI, альянс между фашистским режимом и церковью начнет укрепляться. Затем эти два плакальщика, не отходя друг от друга, опустились на колени, почти соприкасаясь плечами, обратившись лицом к телу папы. За этим действом наблюдала целая толпа прелатов и аристократов. Фотограф ватиканской газеты запечатлел эту картину: пухлый зять Муссолини в расшитом золотом министерском кителе, с темными волосами, зачесанными назад, складывает перед собой руки в почтительной молитве. Рядом с ним проделывает то же самое худощавый лысеющий 62-летний Пачелли, в очках, в церковном облачении, частью которого является длинная алая мантия[44].

В эти выходные итальянские кардиналы и епископы собрались в Риме не для того, чтобы услышать, как папа порицает расизм и симпатии Италии к нацистской Германии, а для того, чтобы оплакать его кончину. Муссолини поначалу не хотел принимать участия в погребальных церемониях, но зять настаивал, что его отсутствие может повредить их делу на предстоящем конклаве. Он подчеркивал, что Ватикан ожидает от диктатора знаков уважения. Чиано отмечал в дневнике: «Дуче вечно обижен на церковь». В конце концов Муссолини согласился посетить одну из заупокойных церемоний, назначенную на следующую неделю[45].

Через два дня после смерти понтифика Муссолини, по-прежнему беспокоясь о той речи, с которой папа собирался обратиться к епископам, приказал своему послу в Ватикане выяснить, сохранились ли копии этого текста. На другое утро посол отправился к кардиналу Пачелли, который подтвердил, что напечатаны несколько сотен экземпляров. Дипломат отметил, что распространение последнего послания умершего папы было бы не лучшей идеей. Пачелли согласился – и велел ватиканской типографии уничтожить все отпечатанные копии. Вице-директор типографского управления Ватикана заверил кардинала, что лично проследит за их уничтожением и постарается, как он выразился, не оставить «ни единой запятой» из той речи, над которой Пий XI трудился накануне смерти[46].

Глава 2

Конклав

Через неделю после смерти папы послы Муссолини и Гитлера при Святом престоле встретились, чтобы выработать совместную стратегию. Бонифацио Пиньятти, 61-летнего посла Италии, опытного дипломата, в Ватикане считали ревностным католиком. Он готов был сделать все возможное, чтобы новым папой стал иерарх, сочувствующий фашистскому режиму[47]. Его немецкий коллега Диего фон Берген настойчиво стремился к улучшению отношений между Ватиканом и Третьим рейхом с тех самых пор, как Гитлер пришел к власти. Берген уже поговорил с кардиналом Пачелли, который хотел, чтобы Гитлер знал о его желании восстановить гармоничные отношения между Германией и Святым престолом. Как утверждал Берген, если конклав изберет Пачелли, тот будет, без сомнения, делать все, что в его силах, для достижения согласия с Германией и, скорее всего, преуспеет в этом[48].

День конклава близился, и два посольства продолжали лоббистскую работу среди кардиналов, подталкивая их к избранию Пачелли. Итальянский посол отправил своего ближайшего подчиненного встретиться с Фрицем Менсхаузеном, вторым человеком в посольстве Германии. Менсхаузен «неоднократно настаивал на кандидатуре Пачелли в качестве папы», сообщал итальянский посол и добавлял: «Это стало бы оптимальным решением для Германии, а кроме того, возможно, позволило бы разрядить напряженность в отношениях между Святым престолом и рейхом». Итальянский посол считал, что немецкие кардиналы, скорее всего, поддержат избрание Пачелли. Если за него решат проголосовать и французские, то другие иностранные кардиналы тоже к ним присоединятся. Правда, было не так ясно, как поведут себя итальянские кардиналы, составлявшие большинство в Священной коллегии. «Они винили кардинала-камерленго [Пачелли] в слабохарактерности, в том, что он слишком склонен уступать давлению». По мнению итальянского посла, «это было довольно обоснованное беспокойство»[49].

Кардинал Пачелли председательствует в Апостольской палате, февраль 1939 г.

На другой день, за 48 часов до начала конклава, два посла снова встретились, чтобы, так сказать, сверить часы. Берген рассказал о своих встречах с немецкими кардиналами, которые заверили его, что займут «примирительную» позицию. Один из них уже трижды встречался с Пачелли, который выражал и желание наладить отношения между Ватиканом и Германским рейхом, и заинтересованность в том, чтобы стать понтификом. Пиньятти сообщал: «Теперь мне очевидно, что его избранию будут противиться именно итальянские кардиналы, среди которых он не пользуется особой симпатией»[50].

В дни накануне конклава кардинал Пачелли также встретился с французским кардиналом Альфредом Бодрийяром. Преодолев некоторое замешательство, Пачелли откровенно заявил о своих шансах. «В конечном счете он станет примирителем», – записал Бодрийяр в дневнике. Единственной помехой на этом пути среди французских кардиналов-избирателей оставался самый молодой из них – 54-летний Эжен Тиссеран, единственный кардинал Римской курии с явно антифашистскими настроениями и к тому же единственный неитальянский кардинал в центральном аппарате католической церкви. Этот могучий пышнобородый иерарх заявил французскому послу, что у Пачелли, несомненно, есть достоинства, ибо это человек немалой культуры, обладающий неплохими дипломатическими способностями, но он слишком слаб, его слишком легко запугать и сломить. Французский посол считал, что Тиссеран – «до некоторой степени enfant terrible[51] в группе наших кардиналов, поскольку он утомляет своими остротами и внезапным высказыванием непререкаемых суждений», причем дипломату казалось, что Тиссеран испытывает «личную неприязнь к государственному секретарю»[52].

В былые времена конклавы проводились в течение нескольких дней после смерти папы, поэтому неитальянские кардиналы зачастую прибывали слишком поздно и не успевали проголосовать. На сей раз, чтобы им было удобно, был установлен довольно длительный период между кончиной Пия XI и созывом конклава (более двух с половиной недель). Конклав должен был начаться 1 марта. Впрочем, не всем нравилась такая отсрочка: бесконечные политические интриги вокруг избрания нового папы многие воспринимали с неодобрением. Это в значительной степени касалось череды полусекретных закулисных встреч зарубежных дипломатов с теми кардиналами, которые принадлежали к числу их соотечественников. «Надо затворить кардиналов в какой-нибудь келье, едва они прибудут на конклав, и заставить их с утра до вечера читать молитвы», – шутил папский нунций в Лиссабоне[53].

Церемония открытия конклава началась с утренней мессы в капелле Паолина, расположенной в Апостольском дворце[54]. Здесь, среди массивных стен, украшенных фресками, в том числе двумя шедеврами Микеланджело, секретарь службы латинских писем, обычно отвечающий за подготовку латиноязычной корреспонденции папы, ледяным монотонным голосом прочел проповедь, показавшуюся слушателям бесконечной. Днем кардиналы (каждый в сопровождении того или иного римского аристократа в качестве почетного эскорта) проследовали в Сикстинскую капеллу. Там вдоль каждой стороны знаменитого святилища капеллы (также украшенного фресками) были заранее установлены снабженные балдахинами столики для 62 выборщиков. (В последнюю минуту в помещение ворвался бостонский кардинал Уильям О'Коннелл.) На каждом столике имелись чернильница, ручка, чистые бюллетени, палочка красного сургуча, спички и свеча[55].

Собственно голосование началось на следующее утро. Для избрания нового папы требовалось большинство в две трети голосов. В ходе первого раунда голосования кардинал Пачелли набрал 32 голоса; за ним с большим отрывом следовали Элиа Далла Коста, архиепископ Флорентийский (девять голосов), и Луиджи Мальоне, бывший папский нунций во Франции (семь голосов). Пачелли завоевал поддержку значительного большинства выборщиков-неитальянцев, однако за него проголосовало меньшинство его соотечественников. Посол Франции считал: если Пачелли не получит необходимые две трети голосов в одном из первых двух раундов, его кандидатура отойдет на задний план и выберут какого-то другого кардинала. И вот начали вскрывать и оглашать бюллетени во втором раунде. Имя Пачелли произнесли 40 раз. Но ему все равно не хватало двух голосов. Несмотря на предсказание посла, Пачелли слишком близко подошел к заветному рубежу, чтобы его кандидатуру отклонили. В середине того же дня, уже в третьем раунде голосования, в 17:00, 48 кардиналов обмакнули перо в чернильницу, чтобы вывести на бюллетене имя Пачелли.

Затем по традиции к Пачелли приблизился кардинал-дьякон с вопросом о том, согласен ли тот служить. По наблюдениям кардинала Бодрийяра, тот дал свое согласие «серьезно, достойно и благочестиво, однако не мог сделать вид, будто он, пусть и с трепетом, не желал этого уже долгое время». Снаружи, на площади, толпа, видя, как из трубы Апостольского дворца поднимается белый дым, радостно кричала: «Il Papa è fatto!» («Папа избран!»). Полчаса спустя кардинал-дьякон в сопровождении служителей в черном одеянии вышел на балкон над громадной парадной дверью собора, обращенной к безбрежной площади. Звучным голосом (усиленным громкоговорителями) он произнес традиционные слова «Habemus Papam!» («У нас есть папа!»). Он на латыни возвестил толпе собравшихся, что кардиналы избрали папой Эудженио Пачелли, который выбрал себе имя Пий XII. Затем на балкон вышел высокий, худощавый человек, уже облаченный в белую мантию. Перед ним шел прелат, несущий огромный крест. Вокруг теснились другие кардиналы, а также швейцарские гвардейцы. Десятки тысяч верующих, столпившихся на площади Святого Петра, опустились на колени, а новый понтифик простер над ними руку, осеняя их своим благословением[56].

К моменту избрания нового папы та подчеркнуто-подчиненная роль, которую он играл при Пие XI, и примиренчество заставляли многих воспринимать его как фигуру слабую. Еще примерно за два года до этого конклава испанский посол в Ватикане отмечал: «Пачелли не является реальным противовесом Пию XI, так как совершенно лишен воли и характера. Он даже не обладает таким уж острым умом». В свою очередь, поверенный в делах британского посольства, характеризуя кардинала как «человека хорошего, благочестивого, не лишенного интеллекта», добавлял, что «его основная функция, в сущности, заключается в том, чтобы подчиняться приказам». Сходное мнение высказывал пожилой французский кардинал Бодрийяр, признавшийся в дневнике в 1938 г., что «Пачелли, невзирая на свои выдающиеся достоинства, похоже, не наделен ни особенно сильным умом, ни особенно сильной волей»[57].

Перед своим избранием Пачелли девять лет прослужил государственным секретарем и потому во многом отождествлялся с его предшественником на папском престоле. Но эти два человека весьма отличались друг от друга и по биографии, и по характеру. Пий XI родился в скромной североитальянской семье: его отец был управляющим на текстильной фабрике. Пачелли же происходил из так называемой черной аристократии – римской элиты, прочно связанной с папами еще с тех времен, когда они руководили Папской областью (небольшими раздробленными государствами на территории будущей объединенной Италии) в качестве королей-пап. Его дед по отцовской линии в 1848 г. бежал из Рима вместе с Пием IX, когда римская революция вынудила папу отправиться в изгнание, а затем, после их возвращения, он помогал создавать ватиканскую ежедневную газету L'Osservatore Romano. Отец Пачелли, глава коллегии ватиканских адвокатов, два десятка лет был членом городского совета Рима, представляя его консервативное католическое крыло.

Эудженио родился в Риме в 1876 г. Этот хрупкий очкастый мальчик больше любил играть на скрипке, чем общаться с другими детьми. Окончив римскую семинарию, он (благодаря не только своим талантам, но и семейным связям) получил место в Государственном секретариате Ватикана. Там он быстро поднимался по карьерной лестнице и в 1911 г. стал заместителем государственного секретаря. В 1917 г. папа Бенедикт XV лично руководил церемонией возведения Пачелли в сан епископа, проходившей в Сикстинской капелле. Уже через несколько дней, впервые переселившись из родительского дома, новоиспеченный 41-летний епископ сел на поезд, идущий в Мюнхен: его назначили нунцием в Баварии.

Именно в Мюнхене в жизни Пачелли появилась женщина, но речь тут вовсе не идет о чем-то романтическом. Паскалина Ленерт, 23-летняя немецкая монахиня, седьмой (из двенадцати) ребенок баварского почтальона, стала экономкой в его мюнхенском хозяйстве. С той поры (включая последующие годы, когда Пачелли привез ее в Рим для управления уже его ватиканским домом) ее присутствие порождало неумолкающие слухи. Когда Паскалина Ленерт взяла в свои руки бразды домашнего правления (казалось, она вездесуща в своем черном монашеском облачении), некоторые сочли ее женщиной «трудной», однако для Пачелли она оказалась незаменимой помощницей. Вначале ей доверили следить за своевременностью уборки, готовки и стирки, но в дальнейшем она стала единственной постоянно присутствующей в жизни Пачелли женщиной, которая следит за тем, чтобы все и всегда было по его вкусу, дает советы и старается оградить от всего неприятного. Ее горячее желание защищать своего работодателя (вкупе с глубоким обожанием: впоследствии она развернула целую кампанию, добиваясь его канонизации, то есть официального признания святым) весьма ценил сам ее благодетель, однако многие смотрели на это косо, досадуя, что женщина имеет такое влияние в самом сердце Ватикана[58].

В Мюнхене Пачелли стал свидетелем подъема национал-социалистического движения и первых шагов Адольфа Гитлера в качестве его харизматичного лидера: именно в этом городе располагалась штаб-квартира будущего фюрера. Пачелли находился почти в центре событий, когда в 1923 г. Гитлер, вдохновленный успехом прошлогоднего марша на Рим, организованного Муссолини, устроил свой Пивной путч. Это была попытка свергнуть баварское правительство – первый этап осуществления плана низвержения национального правительства (впрочем, план не отличался продуманностью). Хотя переворот потерпел фиаско, этот эпизод лишь увеличил заметность и популярность Гитлера. Немаловажно и то, что его тюремное заключение (он получил срок за попытку переворота) позволило ему вчерне набросать текст «Майн кампф»[59]. В 1925-м, в том же году, когда был опубликован этот манифест, Пачелли переехал из Мюнхена в Берлин, чтобы занять пост папского нунция уже при правительстве Германии.

На протяжении десятка с лишним лет, проведенных в Германии, Пачелли вполне непринужденно общался с представителями католиков-консерваторов, принадлежавшими к высшим классам немецкого общества. Его высокая, худощавая фигура в черной сутане и красной епископской мантии привлекала внимание. «У него лицо аскета, – писала немецкая журналистка, видевшая Пачелли в 1927 г., – с чертами, словно вырезанными из камня. Улыбка на этом лице появляется лишь изредка». Впечатляли и его темные глаза, увеличенные линзами очков. Он излучал спокойное достоинство, обладал хорошими языковыми способностями и, прожив много лет в Германии, великолепно говорил по-немецки[60].

В своей комфортабельной берлинской резиденции Пачелли часто устраивал приемы, которые посещали представители немецкой элиты, в том числе президент Германии Пауль фон Гинденбург и члены правительства страны. Самого Пачелли часто приглашали на такие же мероприятия. Его ценили за способность со знанием дела рассуждать на разнообразные темы (от истории и международной политики до теологии) и за умение легко переходить с одного языка на другой, давая очередной блистательно-остроумный ответ. Хотя он не отличался атлетизмом и с неохотой отрывался от работы, когда выпадала возможность, Пачелли с удовольствием совершал конные прогулки по эберсвальдским лесам, раскинувшимся неподалеку, возвращаясь к одному из своих любимых в детстве видов досуга. Видя, как много радости это ему доставляет и как редко удается отвлечься от обязанностей нунция, один заботливый благотворитель подарил ему электрического коня, который имитировал галоп. В Берлине нунций регулярно взгромождался на него, а позже он захватил этот тренажер с собой в Рим, но там редко пользовался им. В своих воспоминаниях сестра Паскалина отмечает: «Будучи государственным секретарем, а затем папой, он пользовался им от силы десяток раз – не потому, что ему не нравилось это устройство, а просто из-за того, что не хватало времени на такие упражнения»[61].

Пачелли вернулся в Рим в конце 1929 г., когда Пий XI наградил его красной кардинальской шапкой и затем назначил государственным секретарем Ватикана. Сестра Паскалина последовала за ним. Пачелли попросил ее обставить новые покои в Апостольском дворце точно так же, как у него было в Берлине. Она распорядилась, чтобы из Германии переправили его книжные шкафы и любимые книги, а также рабочий стол, который ему некогда подарили немецкие епископы; к столу была прикреплена серебряная табличка с выгравированными именами дарителей[62].

В последующие девять лет папа Пий XI и Пачелли являли собой странную пару: темпераментный понтифик, славящийся прямотой высказываний, могучая фигура, грудь колесом, – и почти болезненно худой, спокойный, тихий Пачелли, человек огромного самообладания, искусный дипломат. Пачелли отличался от папы еще и тем, что всегда заранее составлял полный текст выступлений, не доверяя своей способности импровизировать на основе конспективных заметок (что частенько проделывал папа). Впрочем, он обладал великолепной памятью и нередко произносил речи без бумажки: как он выражался, слова при этом скользят по странице, которую он мысленно держит перед глазами[63].

В сообщении об избрании папы Пия XII посол Муссолини в Ватикане Пиньятти объяснял, что такому результату «способствовало поведение кардинала Пачелли перед началом конклава, который ясно дал понять: хотя он в точности исполнял распоряжения Пия XI, у него имеются собственные взгляды и они не во всем совпадают с направлением, избранным предыдущим понтификом, особенно в последние годы»[64]. Чиано, министр иностранных дел Италии, как явствует из его дневника, тоже с удовлетворением принял новость об избрании Пачелли. Он вспоминает свой разговор с кардиналом, когда они готовились опуститься на колени, чтобы помолиться у тела покойного папы: «Он явно был настроен примирительно. Похоже, за прошедшее [после смерти папы] время он успел улучшить отношения с Германией. Более того, Пиньятти не далее как вчера заметил: именно этого кардинала предпочитают немцы [в качестве будущего папы]». На следующий день после выборов уже Муссолини выразил удовлетворение этой новостью, со своим обычным высокомерием добавив, что намерен дать новоизбранному папе кое-какие советы «насчет того, как с пользой управлять Церковью»[65].

Фашистская пресса с глубоким одобрением высказалась о событии. Corriere della Sera, ведущая газета страны, посвятила выборам три первые полосы, причем в статье на первой странице провозглашалось: «Фашистская Италия взирает на нового папу с уверенностью и симпатией». На другой день Роберто Фариначчи, один из виднейших членов Большого фашистского совета (помимо прочего, в этом совете он активнее всех выступал за союз Италии с нацистской Германией), опубликовал ликующую редакционную статью в своей собственной газете Il Regime Fascista[66].

После своего первого появления на публике в качестве папы (на балконе, выходящем на площадь Святого Петра) новонареченный Пий XII, воодушевленный, но вымотанный, вернулся в свои ватиканские покои. Там его ожидала сестра Паскалина и еще две немецкие монахини – они помогали ей вести его хозяйство. Увидев их теперь, в конце исторического дня, этот человек, славившийся способностью обуздывать свои чувства, наконец несколько ослабил оборону. Монахини пришли в восторг. Всхлипывая от радости, они повалились на колени, чтобы поцеловать кольцо рыбака[67], только что надетое на палец его правой руки. Видя это, он не мог сдержать слез, затуманивших его глаза под очками. Он несколько смущенно опустил взгляд на свою новенькую белую мантию. «Только поглядите, как они меня нарядили», – шутливо заметил он, обращаясь к женщине, которая верно служила ему столько лет. Но папа отличался высочайшей самодисциплиной, поэтому позволил себе расслабиться лишь на несколько мгновений. Ему предстояло заняться срочными делами, в частности передать важное послание[68].

Номер газеты Il Regime Fascista от 3 марта 1939 г.

Глава 3

Взывая к фюреру

Через два дня после своего избрания, 4 марта 1939 г., Пий XII попросил немецкого посла встретиться с ним на следующее утро. Гитлер уже направил новому папе поздравительную телеграмму. Пию XII не требовалось иного повода, чтобы тут же обратиться к самому насущному пункту своей повестки. Католическая печать Италии тоже ухватилась за послание Гитлера, превознося эту депешу как явный знак того, что фюрер хочет совместно с новым папой налаживать отношения между церковью и рейхом[69].

Начиная беседу с 66-летним Диего фон Бергеном, понтифик (это был его первый разговор с иностранным дипломатом в качестве папы) попросил дипломата поблагодарить фюрера за добрые пожелания. Спеша развеять предположения о его потенциальных предубеждениях в отношении германской формы власти, папа процитировал фразу из речи, которую он годом раньше произнес на Евхаристическом конгрессе в Будапеште: «Не дело Церкви занимать какую-либо сторону в преходящих мирских вопросах и в отношениях различных систем, которые могут возникать в попытке преодолеть важнейшие проблемы настоящего»[70].

На другой день Пий XII написал Гитлеру послание с выражением надежды, что в качестве папы сумеет восстановить гармоничные отношения между церковью и германским рейхом. Одновременно он распорядился, чтобы ватиканская газета L'Osservatore Romano прекратила критику немецкого правительства. Казалось, вот-вот забрезжит новая эра взаимоотношений между Ватиканом и Третьим рейхом[71].

Добиваясь, чтобы его кандидатуру поддержали французские кардиналы, Пачелли обещал назначить кардинала Луиджи Мальоне, бывшего папского нунция в Париже, своим государственным секретарем. Лысеющий 62-летний Мальоне был невысоким коренастым человеком с добродушным лицом и глубокой ямкой на подбородке. Он пользовался популярностью среди зарубежных дипломатов в Ватикане: все знали его доброжелательность, чувство юмора и характерное хихиканье. Родившись в небогатой семье в небольшом городке под Неаполем, он рано остался без отца. Несмотря на это, его приняли в Академию церковной аристократии – римскую «учебную площадку» для ватиканского дипломатического корпуса. В начале 1920-х он служил нунцием в Швейцарии. В 1926 г. его перевели во Францию, где Мальоне прослужил нунцием еще десяток дет, прежде чем вернуться в Рим.

В конфиденциальной справке, подготовленной итальянским посольством при Святом престоле, сообщалось: «Кардинал Мальоне – человек безупречной духовной жизни и безграничной культуры. Его ум открыт пониманию потребностей современности. Это человек, проявляющий огромный такт в отношениях с окружающими, особенно в дипломатической сфере. Спокойный, склонный к размышлению, он в придачу к другим ценным качествам обладает немалым благоразумием в государственных делах и в практических вопросах». Чиано описывал нового государственного секретаря Ватикана как «южанина, полного таланта и нравственной силы», которому «невзирая на церковное образование, нелегко обуздывать порывы своей экспансивной натуры». И Чиано, и немецкий посол Берген видели в нем человека, с которым можно работать[72].

Кардинал Луиджи Мальоне

В воскресенье, 12 марта 1939 г., 50 000 человек еще перед рассветом заполнили собор Святого Петра. Итальянские военные и полицейские наводнили площадь и прилегающие улицы, где собралась еще более значительная толпа верующих и просто любопытствующих. В это же утро несколько позже процессия, состоящая из членов королевской семьи, глав правительств, иностранных министров (представлявших 36 стран), кардиналов, епископов, глав религиозных конгрегаций и других видных представителей церкви, начала медленное движение в святилище. Среди них был и Галеаццо Чиано, представлявший итальянское правительство. Президент Рузвельт направил для участия в церемонии Джозефа Кеннеди, одного из самых видных католиков США, отца будущего американского президента.

Наконец появился папа. Под звуки серебряных труб его внесли в собор на папском sedia gestatoria – специальном переносном троне-паланкине. Понтифика окутывали изящно расшитые белые одеяния, а на голове громоздилась высокая белая митра. В атриуме процессия ненадолго остановилась, чтобы настоятель собора мог воздать положенные почести папе, поцеловав его ступню. Когда величественно движущаяся процессия с огромной свитой папских служителей, одетых в средневековые облачения, вступила в главный неф, толпа собравшихся разразилась рукоплесканиями. Папа с бледным лицом медленно махал рукой в белой перчатке, вновь и вновь повторяя жест благословения.

После должных церемоний гости начали покидать храм. Широкие ступени собора Святого Петра скоро заполнились важными фигурами, для которых заранее зарезервировали места с лучшим видом на главную церемонию коронации, которая еще не началась. Из церкви вышла длинная вереница епископов, в мантиях и белых митрах, а также представители вооруженных сил Ватикана со своими папскими знаменами. Выйдя на площадь, папские войска обменялись воинским салютом с итальянскими армейскими формированиями, дожидавшимися снаружи. После того как оркестр Палатинской гвардии Ватикана[73] закончил исполнять папский гимн, оркестр карабинеров (национальной полиции Италии, подчинявшейся командованию вооруженных сил страны) грянул «Королевский марш», за которым последовал бодрый фашистский гимн Giovinezza.

К тому времени взгляды всех собравшихся сосредоточились на богато украшенном балконе (над центральным входом в собор), где пока пустовал золотой папский трон, покрытый алым бархатом, под балдахином из того же материала. Затем на балкон вышел новый папа – под звуки труб и под восторженный рев толпы внизу. Стоя у балюстрады, он в благословляющем жесте поднял руку, после чего повернулся, чтобы взойти на трон: это была кульминация церемонии. Сняв митру с головы папы, кардинал-дьякон заменил ее тяжелой трехъярусной папской тиарой, украшенной драгоценными камнями. Затем Пий XII поднялся и, воздев правую руку к небу, прочел торжественное благословение Urbi et Orbi[74], обращенное к Риму и ко всему миру[75].

Лишь после двух часов дня папа наконец сумел вернуться в свои покои. Он ел в одиночестве, в своей приватной столовой (это впоследствии вошло у него в привычку). По словам сестры Паскалины, те маленькие канарейки, клетку с которыми он держал рядом во время приема пищи, в тот славный день особенно хорошо пели. Папа, всегда чутко улавливавший настроение своих птичек, прервал трапезу, чтобы открыть дверцу и выпустить их. Канарейки перелетели на стол и на пустые стулья, продолжая составлять ему компанию, пока он не закончил есть. Затем он по одной водворил их обратно в клетку (причем каждая перед этим садилась ему на палец) и закрыл дверцу[76].

Коронация Пия XII, 12 марта 1939 г.

Пий XII ценил пунктуальность и жил согласно заведенному распорядку. Каждое утро он вставал в 6:15, хотя зачастую ложился лишь в 1:00 или позже, но все равно, вечно страдая бессонницей, спал плохо. Одеваясь, он любил настроить приемник на какую-нибудь зарубежную станцию: ему очень хотелось поддерживать свой уровень владения английским и французским. В его спальне, расположенной на верхнем этаже Апостольского дворца, имелось два окна, которые выходили на площадь Святого Петра. Комната была обставлена просто: обычная латунная кровать, небольшое зеркало, рабочий стол красного дерева, живописное изображение Пресвятой Девы. Прямо-таки влюбленный в технологические новинки, он обожал электробритву, которую ему подарили во время поездки по Соединенным Штатам; иногда во время бритья на его свободной руке сидела канарейка. В 7:00 он направлялся в личную часовню, где опускался на колени перед алтарем, чтобы помолиться. Надев облачение, папа служил обедню в окружении «домашних» монахинь и священников, после чего переходил в приватную столовую, где его ожидали кофе и сладкая булочка. Хотя за столом он ел один, его секретари сидели неподалеку и передавали ему последние депеши. После завтрака он спускался на лифте: его кабинет находился двумя этажами ниже. В кабинете папа читал наиболее срочную корреспонденцию, после чего монсеньор (священнослужитель, который выполнял роль мажордома) вручал ему список аудиенций на день. Как правило, его деловые встречи начинались с государственного секретаря или одного из двух заместителей последнего: чиновник входил с портфелем, набитым дипломатическими бумагами. Затем следовали кардиналы, возглавляющие многообразные конгрегации в сердце Римской курии, центрального правительства Святого престола.

Тем светским лицам, которые удостаивались личной аудиенции у папы, требовалось одеваться официально: так, женщинам предписывалось облачаться в длинное черное платье и покрывать голову длинной черной вуалью. Для более массовых аудиенций папа часто избирал Климентинский зал, чьи высокие стены покрывают фрески и фризы эпохи Возрождения, потолок украшен фреской «Прославление святого Климента» работы Джованни Альберти, а пол покрыт узорчатым мрамором. Когда звук трубы возвещал о появлении папы, все опускались на колени. Папа проходил мимо собравшихся, простирая руку, чтобы посетители могли поцеловать его кольцо. Затем он занимал место на скромном троне, установленном на небольшом возвышении. Произнеся несколько замечаний, он благословлял посетителей, подходивших к нему группами.

После этих аудиенций папа отправлялся на скромный обед (по сути, ланч), часто состоявший из рисового супа, а также рыбы или яиц с овощами и фруктами. Во время обеда его секретарь сидел неподалеку, зачитывая телеграммы и важные доклады или же под диктовку записывая за папой. Радио при этом передавало новости. На столе стояли одно-два блюдца с кормом для папских птиц, временно выпущенных из клетки. Гретхен, белая канарейка, любимица папы, иногда словно бы дразнила его (по крайней мере так казалось сестре Паскалине): она садилась ему на темя и дергала клювом тонкие пряди темных волос на почти лысой голове.

Отобедав, папа отдыхал, а затем отправлялся на дневную прогулку. В бытность государственным секретарем он обзавелся привычкой совершать долгие прогулки по территории виллы Боргезе, раскинувшейся на другом берегу Тибра. Но теперь, когда он стал папой, о них пришлось забыть (это была лишь одна из тех жертв, которые потребовалось принести на посту понтифика). Теперь в дневные часы его каждый день поджидал у Апостольского дворца черный седан, на котором он за две минуты доезжал до Ватиканских садов. Там папа предавался быстрой ходьбе, успевая за час сделать шесть кругов. За ним на почтительном расстоянии следовал кто-нибудь из Дворянской гвардии[77]. Затем понтифик садился в поджидающий автомобиль, чтобы совершить краткую поездку обратно.

После возвращения в часовню для чтения требника папа, уже под вечер, встречался с двумя своими секретарями (оба принадлежали к числу немецких иезуитов) или с другими лицами, которым требовалось переговорить с ним по срочному делу. В отличие от своего предшественника, который отказывался пользоваться телефоном, Пий XII не чурался его. Сидя за своим большим столом из орехового дерева, украшенным белой статуэткой Христа и распятием, он часто очень бойко настукивал что-нибудь на американской пишущей машинке. Перед основным обедом папа вызывал одного из двух заместителей государственного секретаря, чтобы дать распоряжения и подписанные документы. (Папа бережно приподнимал белый рукав сутаны, прежде чем окунуть перо в чернильницу.) В восемь вечера папа в одиночестве вкушал скудный ужин. За едой он просматривал газеты и слушал радио. Во время трапезы он редко пил вино, ограничиваясь небольшим бокалом бордо лишь в тех случаях, когда болел и это соответствовало рекомендациям врача. Снова посетив свою молельню (для вечерних молитв), папа допоздна работал в личных покоях, набрасывая своим аккуратным, изящным почерком тексты речей, с которыми намеревался выступить в ближайшие дни[78].

Хотя начало Второй мировой войны обычно датируют 1 сентября 1939 г., когда немецкие войска вторглись в Польшу, можно с уверенностью сказать, что она началась уже через два дня после коронации Пия XII – 14 марта 1939 г., когда германская армия вступила в Чехословакию и через день оккупировала Прагу. Меньше чем за полгода до этого, на конференции в Мюнхене, где Муссолини изображал себя главным посредником, казалось, что мир в Европе удалось сохранить. В обмен на обязательства Гитлера воздержаться от дальнейшей агрессии Британия и Франция согласились с захватом Судетской области – региона на западе Чехословакии, большинство жителей которого говорили по-немецки. Теперь Германия маршировала по остальной территории страны, и стало ясно, что слова Гитлера оказались пустыми обещаниями[79].

И все это происходило, когда новый папа пытался умилостивить фюрера, чтобы ослабить притеснения, которым подвергалась церковь в Германии. Нападение Германии на Чехословакию стало для Пия XII первым испытанием и во многих смыслах оказалось провозвестником будущих событий. Посол Гитлера в Ватикане уведомил Берлин о том, что папу призывают выразить протест против вторжения. Дипломат отмечал: к счастью, «папа твердо отказался удовлетворить такие требования. Он дал понять своему окружению, что не видит причин вмешиваться в исторические процессы, к которым церковь не испытывает интереса с политической точки зрения»[80].

С первых дней пребывания на папском престоле Пий XII решил, что лучше всего действовать осторожно. Он стремился поддерживать взаимовыгодное сотрудничество церкви с фашистским правительством Италии и был готов достичь взаимопонимания с нацистской Германией. Но при этом ему приходилось стараться не настроить против себя верующих католиков других стран, особенно живущих в США, от финансовой поддержки которых зависел Ватикан[81]. Его главная цель состояла в сохранении церкви и, таким образом, защитить ее ниспосланную свыше миссию по спасению душ человеческих.

В центре этой папской стратегии лежало решение относиться терпимо к католическим иерархам всех стран в том, что касалось поддержки ими собственных правительств и их политики, включая ведение войн. Действуя таким образом, церковь могла сохранять хорошие отношения с властями в любой точке мира независимо от политического характера до тех пор, пока они поддерживают институциональные интересы церкви. Но, как вскоре показали события, такой подход имел свои недостатки и ставил папу в неловкое положение, когда он пытался представить себя духовным лидером, а не просто руководителем огромной международной организации. Его метод создавал особенно большие неудобства в самой Италии, поскольку папа являлся не только церковным лидером католиков всего мира, но и главой национального епископата.

Через считаные месяцы после его избрания война разразилась всерьез, и понтифик очень осторожно составлял свои замечания, чтобы каждой из двух воюющих сторон казалось, что он поддерживает именно ее. Это было видно уже по его первой речи: на следующий день после избрания папа выступил в Сикстинской капелле с широко освещавшимся обращением. Позиционируя себя как апостола мира на планете, над которой нависла угроза войны, он превозносил мир как «высокий небесный дар, коего жаждут все добрые души», как «плод милосердия и справедливости». Это сочетание призывов к миру и той характерной оговорки, согласно которой истинный мир непременно должна сопровождать «справедливость», стало постоянной линией в его речах на протяжении последующих месяцев и даже лет. Такой взгляд очень походил на позицию Гитлера и Муссолини, которые с давних пор жаловались, что Версальский договор, положивший конец Великой войне, не мог привести к подлинному мирному сосуществованию, так как, по их заявлению, не был справедливым.

Передавая тезисы папы, итальянские газеты (от суперфашистской Il Regime Fascista до центристской Corriere della Sera) заверяли читателя, что идея нового понтифика о «мире в сочетании со справедливостью» отражает ту, которую дуче до этого высказал с балкона палаццо Венеция: «концепцию, составляющую сущность политики фашистской, католической Италии, концепцию, противоположную идее "мира через запугивание", которую продвигают плутократические государства»[82].

Через три дня после немецкого вторжения в Чехословакию, 18 марта, лимузин итальянского министра иностранных дел въехал в боковые ворота Ватикана и проследовал в один из внутренних дворов – Сан-Дамасо. Когда Галеаццо Чиано вышел из машины, его приветствовал почетный караул Палатинской гвардии, что побудило его вскинуть руку в фашистском салюте. Затем папский maestro di camera[83] и несколько швейцарских гвардейцев сопроводили Чиано вверх по лестнице – в личную библиотеку Пия XII. Там эти два высокопоставленных лица провели полчаса за беседой. В последний раз они встречались в день смерти Пия XI, когда, опустившись на колени, молились у тела усопшего понтифика.

Римляне пренебрежительно называли Чиано «дучелино» («маленький дуче»). И в самом деле, Чиано, казалось, пытается подражать своему тестю. Он то и дело принимал картинные позы, уперев руки в бока, выпятив подбородок и разговаривая отрывистыми фразами. Но такие позы казались смешными из-за его пухлости, общего мальчишеского облика, высокого гнусавого голоса и походки, характерной для страдающего плоскостопием.

Несмотря на попытки походить на Муссолини, которые он время от времени предпринимал, Чиано был почти полной его противоположностью – демонстрируя все признаки своего элитарного буржуазного воспитания и свою неопытность по части политического (и не только) бандитизма. Французский посол в Италии считал молодого министра иностранных дел воплощением умеренного фашизма, человеком, который с омерзением относится ко всем этим антиклерикальным «ультрас», адептам насилия, – к этим радикалам фашистского движения, печально знаменитым тем, что избивали оппонентов дубинками и с нескрываемым восторгом заливали им в глотку касторовое масло. Для Чиано великое достоинство фашизма состояло в том, что он (по его мнению) соединял в гармоничное целое основные властные центры страны: промышленников, церковь, военных и монархию. Именно при такой разновидности фашизма папа должен был ощущать себя комфортнее всего[84].

Для этой встречи с Чиано в Апостольском дворце папа приготовил насущный вопрос, который ему очень хотелось обсудить. «Итальянское католическое действие» (всеохватывающая, словно сеть капилляров, церковная организация мирян) долгое время служила камнем преткновения в отношениях между его предшественником и Муссолини. Разделенная на самостоятельные организации для мальчиков и девочек, студентов университетов, мужчин и женщин, она имела отделения в приходах по всей стране, и каждое такое отделение находилось под контролем местного духовенства. «Вам надо лишь следовать советам и наставлениям, которые поступают сверху», – как-то раз объяснил Пий XI группе лидеров «Католического действия». Это была самая дорогая его сердцу церковная организация: он считал, что она поставляет мирских «пехотинцев» для рехристианизации итальянского общества. Но дуче, запретивший все народные организации вне фашистского контроля, всегда недолюбливал эти группы и подозревал, что они укрывают противников режима. Львиную долю своего гнева он обрушил на кардинала Джузеппе Пиццардо, координатора ватиканского филиала «Католического действия». Но диктатор не мог убедить Пия XI снять его с этой должности. Теперь же, полный готовности преодолеть напряженность между церковью и властью, возникшую в последние месяцы жизни его предшественника, новый понтифик сообщил Чиано, что снимет Пиццардо с этого поста и даст строгие указания «Католическому действию» ограничить свою деятельность чисто религиозной сферой. Чиано не мог принести своему тестю более приятную новость[85].

Отец Такки Вентури не ожидал, что его вызовет к себе Муссолини. Когда понтификом был Пий XI, этот иезуит (ныне уже 77-летний) служил личным эмиссаром папы при дуче, и ему пришлось более сотни раз передавать просьбы папы, обращенные к диктатору. Благодаря своей разветвленной сети контактов среди ключевых министров правительства и чинов полиции он был неоценимым сотрудником для папы. Редакционная статья в одной из ежедневных фашистских газет того времени выражает удивление вездесущности Такки Вентури, смешивая похвалу с сарказмом: «Это что-то невероятное. У него в сутках 60 часов. Он участвует во всем… Сейчас он в приемной какого-нибудь министра центрального правительства, через мгновение взбегает по лестнице армейского штаба и вот уже пишет рекомендательные письма, угнездившись за своим рабочим столом… Сегодня его слава в Италии поистине беспредельна»[86]. Но после того, как в последние месяцы папского правления в отношениях между дуче и Пием XI усилилось напряжение, Муссолини стал избегать этого иезуита, и их регулярные встречи прекратились.

Теперь же Муссолини вызвал Такки Вентури в надежде возобновить его роль посредника в отношениях с понтификом[87]. В списке просьб, которые диктатор планировал направить папе, первым пунктом значилась помощь в испанском вопросе. Франко завершал успешную войну, призванную ликвидировать левацкое правительство Испании, и, по словам Муссолини, нужно было сделать так, чтобы испанская католическая церковь оказала ему мощную поддержку. Далее в списке стояла Хорватия: итальянский диктатор опасался, что Гитлер положил на нее глаз. Дуче сообщил иезуиту: папа должен убедить хорватских церковников-католиков ясно продемонстрировать, что их симпатии лежат на стороне Италии, а не Германии. Третьим пунктом повестки стала Латинская Америка. Муссолини пояснил, что Соединенные Штаты пытаются ослабить «латиноамериканское католическое мировоззрение» путем «распространения протестантизма». Важно сделать так, чтобы латиноамериканское духовенство боролось с американским влиянием и побуждало свои правительства укреплять связи с фашистской Италией.

Наконец, Муссолини желал уведомить папу о том, как он ценит его решение реорганизовать «Итальянское католическое действие». После того как это удастся сделать, гармонию между Ватиканом и режимом можно будет восстановить в полной мере.

Обрисовав то, что он хотел бы получить от Пия XII, Муссолини поинтересовался, есть ли что-то такое, что новый папа хотел бы получить от него самого. Да, отвечал Такки Вентури, кое-что есть. И иезуит показал дуче документ, текст которого понтифик одобрил во время их встречи, состоявшейся несколькими днями раньше[88]. Папа был недоволен, что антисемитские расовые законы, обнародованные в последние несколько месяцев, используются против тех, кого церковь считает католиками, а не евреями. Он хотел «добиться, чтобы все отпрыски смешанных браков, прошедшие крещение в младенчестве и воспитанные в христианском духе, официально считались арийцами». Иезуит объяснил диктатору, что такие новообращенные благодаря своему крещению «становятся детьми церкви, как и любые христиане арийского происхождения».

Затем папский эмиссар вкратце описал те направления, по которым папа предлагал внести поправки в расовые законы. Читая список предлагаемых изменений, дуче комментировал каждый пункт. Он заметил, что, может быть, удастся что-то сделать по поводу закона, запрещающего крещеным евреям нанимать христиан в качестве домашней прислуги. И, возможно, удастся поспособствовать тому, чтобы крещеным евреям/еврейкам, помолвленным с католичками/католиками до того, как законы вступили в действие, все-таки позволили заключить этот брак. Что же касается остальных предложений папы, проговорил Муссолини, складывая листки и помещая их в папку, лежавшую на столе, то он передаст их специальной комиссии по надзору за выполнением расовых законов.

По мнению Такки Вентури, встреча прошла вполне успешно. На его взгляд, «период недоверия, когда обе стороны постоянно донимали друг друга шпильками и язвительными замечаниями, что весьма омрачило последние месяцы славного правления новопреставленного блаженной памяти Пия XI, подошел к концу»[89].

Папе очень хотелось начать отношения с итальянским диктатором на позитивной ноте, и он отреагировал быстро. Он тут же отозвался на самое настоятельное из требований Муссолини, направив личную телеграмму генералу Франко с благословением и хвалой Господа за «победу католической Испании». В ответной депеше Франко выразил благодарность за папскую похвалу того, что сам он называл «полной победой, достигнутой нашими войсками в их героическом крестовом походе против врагов религии, отечества и христианской цивилизации». Оба послания широко освещались в католической печати. Две недели спустя папа продолжил действовать в этом направлении, лично выступив на «Радио Ватикана» с обращением к испанскому народу. В нем понтифик превозносил победу Франко и восхвалял «весьма достойные христианские чувства» испанского диктатора. Кроме того, была устроена особая благодарственная месса по случаю победы Франко – в историческом иезуитском храме Рима, соборе Святейшего Имени Иисуса. Эту службу почтил своим присутствием новый государственный секретарь Ватикана – кардинал Мальоне[90].

Кампания против итальянских евреев, развязанная итальянским фашистским режимом в предыдущем году, в сознании папы никогда не отодвигалась на периферию. Если у него и возникало искушение на время забыть о ней, то отец Такки Вентури не позволял сделать этого. Именно объявление Муссолини о начале своей «расовой» кампании в июле 1938 г. вызвало резкий рост напряженности в отношениях между дуче и Пием XI. В последующие месяцы правительство Италии ввело целый ряд жестких антисемитских мер. Евреям-неитальянцам предписывалось покинуть страну. Еврейским детям запрещалось посещать государственные школы Италии. Были уволены все учителя и университетские преподаватели еврейского происхождения. Евреев вышвырнули с военной и государственной службы. Отныне им запрещалось работать в банках и страховых компаниях, владеть крупным бизнесом или большой фермой, а также нанимать домашнюю прислугу христианского вероисповедания.

Чтобы убедить итальянцев в пользе этой антисемитской кампании (для многих она подозрительно попахивала попытками дуче снискать расположение фюрера), режим очень старался подчеркивать разительное сходство между новыми законами и теми мерами, которые папы на протяжении столетий принимали в отношении евреев, проживающих в Папской области[91]. Более того, фашисты даже бахвалились, что они обращаются с евреями мягче, нежели папы былых времен. В конце концов, они же не загоняют евреев в какие-нибудь гетто – и не подражают былым папам, требуя, чтобы евреи носили на одежде особую метку.

В первые месяцы понтификата Пия XII законы, запрещавшие евреям многих профессий (врачам, адвокатам и т. п.) иметь христианских клиентов или пациентов, стали еще более суровыми. Крошечное, но зажиточное еврейское население Италии (немногим больше 40 000 человек), сосредоточенное главным образом в крупных городах центра и севера страны, загоняли в нищету. Пожалуй, еще хуже было то, что пропаганда властей клеймила евреев как «бич» христиан, называя их врагами государства и добиваясь их социальной изоляции. Теперь многие христиане даже перестали здороваться с друзьями и соседями, если те были евреями.

Пий XII ничего не предпринимал для того, чтобы отмежеваться от этой долгой церковной демонизации евреев, не говоря уже о том, чтобы высказать сожаление. Передовая статья апрельского номера иезуитского журнала La Civiltà Cattolica за 1939 г. (перед публикацией все материалы издания должен был утвердить государственный секретарь Ватикана) дает некоторое представление о том, какие взгляды преобладали в тогдашнем Ватикане. Близилась Пасха, и журнал разъяснял: важно не забывать, что «евреи, маскирующие свою ненависть к Христу… не просто являются действующими лицами в драме, уходящей в глубину веков. Они возрождаются в новом обличье и вновь выходят на сцену, играя огромную роль во всех преследованиях, которые время от времени обрушиваются на Церковь. Именно они – верные подражатели всех посланцев антицерковных сил, прилежные прихожане самых воинственных синагог сатаны». Далее статья клеймила евреев как алчных, исполненных похоти предателей и трусов[92].

С учетом отношения церкви к крещеным евреям и использования итальянским фашистским государством определенных католических документов для определения того, кто «ариец», а кто нет, многим евреям казалось, что крещение – их единственная надежда, если они хотят избежать разорения[93]. В частности, это касалось евреев, вступивших в брак с католиками. Пример – Эмилио Фоа, занимавший высокую должность в одной из туринских фирм. Летом 1938 г., после того как режим объявил о своей новой национальной политике, Фоа стал опасаться по вполне веским причинам, что в Италии вот-вот введут драконовские законы против евреев, и решил креститься. «Моя дорогая, – писал он своей жене-католичке по имени Лина, – в газетах ты прочтешь о том, что происходит. Никто не может сказать наверняка, что случится завтра с точки зрения религии. Поэтому я решил пройти обращение. Мой долг – защищать твое будущее и будущее наших детей». Однако, как и во многих подобных случаях, религиозное обращение Фоа, произошедшее в последнюю минуту, не спасло его от увольнения, и в конце концов он остался без единого гроша. В мае 1939 г., меньше чем через год после крещения Эмилио, его 18-летний сын Джорджо обнаружил отца лежащим в луже крови в кабинете, с пистолетом в руке и пулей в голове. Эмилио оставил Лине записку: «Моя дорогая жена, я покидаю тебя. Тем самым я спасаю свою семью. Иначе вам пришлось бы жить в бедности. А благодаря страховым выплатам… у вас будет значительный доход… Не осуждай меня. Любите друг друга и вспоминайте обо мне»[94].

Глава 4

Миротворец

«Итальянский народ готов встать под ружье, – провозгласил дуче в своей речи в конце марта 1939 г., – ибо, подобно всем молодым народам, он не страшится битв и уверен в победе». Несмотря на то что над Европой сгущались тучи войны, мало кто принял всерьез его заявление. Так, американский посол счел, что это лишь пустое сотрясение воздуха. «Никто здесь не верит, что для достижения своей цели он готов нанести удар именно в военном смысле, – сообщал дипломат Рузвельту, – поскольку хорошо известно, что Италия не готова к войне». Более того, добавлял он, «итальянский народ резко против того, чтобы его втягивали в войну»[95].

Но иллюзии посла вскоре развеялись. Муссолини стремился продемонстрировать, что его фашистский режим принадлежит к той же «лиге», что и режим его нацистского партнера, и спешил предъявить собственные притязания на Балканы, прежде чем Гитлер успеет водрузить там свой флаг. Поэтому диктатор распорядился, чтобы итальянские части пересекли Адриатику и захватили обнищавшую Албанию. В Страстную пятницу, 7 апреля, 387 итальянских боевых самолетов и 170 кораблей атаковали беззащитную страну. В ее четырех портах высадились 22 000 итальянских солдат.

Уже через несколько дней в Албании создали марионеточное правительство, покорное воле Италии. На трагикомической церемонии в римском королевском дворце 16 апреля Виктор Эммануил III добавил к своим многочисленным официальным титулам еще один – «король Албании». Монарх всегда стеснялся своего роста (едва превышавшего 150 см), теперь же он оказался лицом к лицу с группой рослых албанцев, вызванных для того, чтобы придать этому фарсу видимость легитимности. Чиано описывает, как Виктор Эммануил поднялся, чтобы принять корону: «Король отвечает неуверенным, дрожащим голосом. Он явно не оратор, производящий впечатление на аудиторию, а эти албанцы, суровые горцы, прирожденные воины, пусть и несколько усмирены обстановкой, с изумлением глядят на коротышку, восседающего на громадном золотом кресле»[96].

Католическая пресса присоединилась к хору, превозносившему это вторжение. «Все основные центры Албании заняты блистательными итальянскими войсками», «Албания освобождена от позорного рабства» – вот лишь два заголовка из ежедневной католической газеты, выходившей в Милане. А римская католическая газета опубликовала текст хвалебной телеграммы, которую один итальянский епископ направил диктатору в связи со вторжением. Но в целом в Италии было мало признаков общественного энтузиазма по данному поводу. Хотя американский посол осуждал этот акт неспровоцированной агрессии, он твердо держался позиции, которую транслировал Рузвельту последнее время. Он не сомневался, что Италия не планирует большой войны. Впрочем, у него проскакивали и нотки предостережения: «Все мы признаём, что Муссолини ведет чрезвычайно опасную игру»[97].

Хотя папа не проявил особого интереса к вторжению Италии в Албанию, его беспокоили нарастающие противоречия в отношениях между Италией и Францией. Незадолго до этого Муссолини стал требовать, чтобы Франция уступила Италии некоторые из своих колоний, расположенных на севере Африки. В апреле Мальоне, государственный секретарь Ватикана, неоднократно вызывал к себе итальянского посла, чтобы поделиться озабоченностью папы и призвать стороны к урегулированию разногласий мирным путем[98].

С момента восшествия на папский престол Пий XII мечтал играть роль миротворца. Такие же амбиции проявлял один из его предшественников – Бенедикт XV, находившийся на престоле в годы Первой мировой войны. Бенедикту не удалось осуществить эти мечты, что очень омрачило воспоминания о его понтификате. Теперь же миру в Европе угрожали два источника напряженности – между Германией и Польшей, а также между Италией и Францией. Пий задумал созвать международную мирную конференцию. Но он решил вначале проконсультироваться с Муссолини и отправил к диктатору отца Такки Вентури, чтобы тот посмотрел, как дуче отнесется к такой идее.

Их встреча состоялась 1 мая. Иезуита интересовало, как дуче отнесется к тому, что понтифик направит послание пяти державам (Франции, Германии, Англии, Италии и Польше), призвав их мирно разрешить свои противоречия на подобной конференции. Папа, добавлял посредник, не хотел бы предпринимать ничего такого, что вызвало бы неудовольствие дуче, и начнет действовать, лишь если тот одобрит его инициативу. Муссолини ответил, что подумает, и попросил посланца зайти к нему завтра.

Вечером следующего дня дуче сообщил Такки Вентури, что готов принять участие в мирной конференции такого рода, однако рекомендует папе прозондировать позицию других правительств, прежде чем заявлять о своей инициативе во всеуслышание. Довольный реакцией Муссолини, папа быстро отправил телеграммы своим нунциям в Париже, Берлине и Варшаве, а также своему представителю в Лондоне[99].

Откликнувшись на последовавшую просьбу о встрече, которую направил ему монсеньор Чезаре Орсениго, папский нунций в Германии, Гитлер вызвал его в свое роскошное горное поместье близ Зальцбурга. Едва нунций объяснил причину визита, как Гитлер, который, по словам Орсениго, «слушал весьма почтительно», «тут же, словно это было первым, что пришло ему в голову, выразил благодарность Его Святейшеству за внимание и интерес и попросил меня передать Святому Отцу эти чувства».

Когда нунций закончил разъяснять предложение папы, немецкий диктатор ответил, что, прежде чем официально отреагировать, он должен обсудить вопрос со своим итальянским партнером. Затем Гитлер «почти в духе простого дружеского разговора добавил: "Впрочем, я не вижу никакой опасности войны. Я ее не вижу в случае Италии и Франции, потому что Муссолини требует… Тунис, Суэцкий канал и Джибути, а на мой взгляд, это вполне разумные требования, и я их полностью поддерживаю. Сами по себе они не могут привести к войне – лишь к переговорам"». Кроме того, Гитлер заметил, что он не видит причин, по которым спор Германии с Польшей непременно должен привести к войне.

После часовой беседы Гитлер пригласил нунция в соседнюю комнату – выпить чаю. С обсуждением официальных вопросов было покончено, и Гитлер стал восхищенно рассказывать о том, как в прошлом году посещал Италию. Фюрер заметил, что красота итальянского искусства несравненна. И что стране повезло не только с искусством, ведь у нее к тому же есть дуче и фашизм. Не будь Муссолини (продолжал Гитлер), коммунисты стерли бы в порошок все сокровища итальянского искусства, как они недавно поступили в Испании. Муссолини, по его словам, заслуживает похвал всей Европы: если бы он не проложил для нее путь, континент сейчас стал бы одной огромной большевистской империей. Наконец немецкий диктатор снова обратился к теме Ватикана, выразив удовлетворение тем, что папа хорошо говорит по-немецки. Он сожалеет лишь (добавил фюрер, когда чаепитие уже близилось к концу), что во время своего недавнего визита так и не смог посетить собор Святого Петра.

«Один мудрец, – отвечал нунций, – некогда заметил: хорошо не видеть всего, что желаешь увидеть. Тогда даже в преклонные годы останется что-то такое, чего будешь с нетерпением ожидать»[100].

Между тем предложение папы провести мирную конференцию породило бурный обмен депешами между Лондоном и Парижем. Британцы, склонные согласиться с инициативой понтифика, предложили провести два раунда переговоров, один из которых касался бы Германии и Польши, другой – Франции и Италии. Но французы с опаской отнеслись к такому варианту. Министры французского правительства утверждали: все факты говорят о том, что папа предварительно обсудил свою инициативу с итальянским фашистским правительством, стремясь продвинуть территориальные требования Муссолини. Во Франции опасались, что итальянцы в ходе переговоров подобного рода воспользуются своими привилегированными отношениями с Ватиканом[101].

Пока шли эти консультации, Иоахим фон Риббентроп, 46-летний министр иностранных дел Германии, сел на поезд, идущий в Милан, – чтобы встретиться со своим итальянским визави. На этой встрече Чиано передал ему слова Муссолини, которые тот сказал нунцию несколькими днями ранее: дуче не намерен выносить свои разногласия с Францией на какую-либо конференцию, организованную под эгидой папы. Два министра иностранных дел сошлись во мнении, что нужно поблагодарить понтифика за его усилия, но попросить воздержаться от дальнейших шагов в этом направлении[102].

Через несколько дней последовал официальный ответ властей Германии папе. Статс-секретарь Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер передал нунцию решение Гитлера. Немецкий дипломат объявил ему: перспективы успеха кажутся фюреру недостаточными для того, чтобы оправдать проведение конференции в том виде, в каком это представляется папе. Реакция Орсениго на эту новость отчасти показывает, какого рода эмиссара папа держал в Берлине на протяжении всей войны. «Нунций, – вспоминал Вайцзеккер, – больше никогда не поднимал этот вопрос и лишь заметил в ответ на одно из моих высказываний, что и он не совсем понимает, какие сообщения, требующие срочных действий, Ватикан мог получить, чтобы организовать такой демарш»[103].

Стремление Пия XII играть заметную роль в международных делах беспокоило Муссолини. С его точки зрения, уж если Ватикан и играет какую-то политическую роль, то она должна ограничиваться усилиями, направленными на поддержку его режима. К тому же дуче не хотел укрепления авторитета папы и полагал, что в Италии хватает места лишь для одной героической фигуры. Пусть уж лучше папа и дальше молится в своей часовне.

Дуче был недоволен этим protagonismo[104] папы, и его недовольство еще больше усилилось в середине мая, когда Пий XII обнародовал свои планы возглавить официальную процессию, направляющуюся из Ватикана в собор Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме – через центр Рима. Этот старинный ритуал символизировал вступление новоизбранного папы в права епископа Рима. Внушительный древний храм начал строиться еще в IV в. и служил резиденцией для многих первых пап. Собственно институт папства и его претензии на власть над католической церковью всего мира коренятся в роли папы как римского первосвященника, а кафедра епископа Рима находилась как раз в Латеране.

Пий XII на своем sedia gestatoria, 1 мая 1939 г.

Дуче же полагал: чем меньше папа выбирается за пределы ватиканских стен, тем лучше. Темпераментного диктатора приводили в особую ярость папские публичные мероприятия в Риме, где папа мог собирать такие же и даже более многочисленные толпы верных сторонников, как и сам дуче. Предшественник нынешнего папы совершал такое путешествие в латеранский собор в закрытом автомобиле, который ехал с приличной скоростью, а прибыв на место, оставался внутри церкви. Но у Пия XII было на уме нечто совершенно иное, и слова эмиссара Муссолини, пытавшегося отговорить понтифика от такой затеи, не возымели действия.

Когда настал день шествия, из Ватикана выехала длинная вереница машин в сопровождении вооруженных швейцарских гвардейцев. Папа расположился на заднем сиденье медленно движущегося открытого автомобиля, а толпы, выстроившиеся на тротуарах, восторженно приветствовали понтифика. Оказавшись возле собора, понтифик уселся на свое переносное кресло sedia gestatoria, и его пронесли по гигантской площади перед собором, огибая массивный египетский обелиск в центре. Вместе с ним шествовала впечатляющая процессия папских прелатов в сопровождении членов Дворянской гвардии в яркой форме с обнаженными церемониальными саблями. Рядом шла горстка палатинских гвардейцев, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками.

«Могу предсказать, – сообщал итальянский посол, описывая это действо, – что Пий XII будет хвататься за любую возможность выбраться за пределы Ватикана. При всем своем аскетизме он не чужд известной помпезности, которая, как он считает, подобает римскому понтифику. Более того, как римлянин до мозга костей, нынешний папа, несомненно, ищет популярности, особенно среди своих соотечественников – граждан Италии. Если мы это допустим, то будем слишком часто лицезреть Пия XII на улицах Рима и, вероятно, в других крупных городах королевства»[105].

Диего фон Берген, немецкий коллега итальянского посла, в стремлении разрядить напряженность в отношениях между Ватиканом и Берлином продолжал направлять в Берлин донесения о прогерманских взглядах папы. И первые месяцы нового понтификата принесли явный результат. Папа 20 апреля дал указание своему благожелательно относящемуся к Гитлеру нунцию в Берлине лично передать фюреру поздравления с днем рождения. В тот же день колокола католических храмов Германии торжественно звонили, а священники и прихожане молились о том, чтобы Господь благословил фюрера[106].

«Папа Пий XII, – писал Берген в середине мая, – желает войти в историю как "Великий папа"… как посланец мира, опирающийся на идеалы справедливости, как фигура, которая принесет мир всему человечеству». Как полагал посол, наиболее важную цель папа видел в преодолении разногласий, которые возникли у церкви с властями Италии и Германии. По словам дипломата, хотя отношения Ватикана с итальянским фашистским правительством сильно ухудшились в последние месяцы понтификата Пия XI, этот кризис, по счастью, миновал «благодаря величайшей готовности к компромиссам, продемонстрированной обеими сторонами». Да, взгляды папы на Германию были не такими простыми, как его взгляды на Италию, однако Пий XII «открыто заявил… что он "любит Германию" и горячо надеется на то, что с нами удастся как можно раньше заключить мир». А чтобы достичь этой цели, новый папа «готов идти на уступки с далекоидущими последствиями, если только не будет угрозы жизненно важным интересам Церкви и догматическим принципам»[107].

И в самом деле, при новом понтифике отношения между Ватиканом и фашистским режимом Италии значительно улучшились. В конце мая Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, входивший в число ключевых фигур Большого фашистского совета, встретился с папой. В недавнем пасхальном радиообращении Боттаи подчеркивал значимость религиозного компонента недавно объявленной правительством новой государственной школьной политики. Сделав особый упор на те меры, которые фашистский режим принимает для сохранения принципов католического образования в государственных школах, Боттаи заявил, что эти принципы теперь будут закреплены в новой школьной хартии страны. Италия, провозгласил он, рассматривает «христианское обучение в рамках католической традиции как основу и высшую точку народного образования». Он также пообещал, что при содействии Ватикана распространит католическое религиозное образование и на учащихся средней школы (прежде оно касалось лишь начальной школы)[108].

Встречаясь с Пием XII, фашистский вождь радовался контрасту с его предшественником, которого дуче также не раз посещал. Хотя новый папа принимал его в той же комнате, выглядела она совсем по-другому. Во времена Пия XI, отмечал Боттаи в дневнике, здесь царил «живописный хаос из мебели, украшений, безделушек, бумаг, газет и книг». Теперь же все здесь находилось в безупречном порядке. Кроме того, новый папа переставил рабочий стол, перешедший к нему от предшественника. У Пия XI он располагался между двумя окнами так, что солнечный свет словно омывал плечи понтифика. Новый папа поставил стол у стены справа, если смотреть от входа. Прежде стол был завален всякой всячиной, теперь все с него убрали, оставив лишь несколько самых необходимых вещей. «Мгновенно возникает впечатление, что сидящий за этим столом человек хорошо знает свое "дело", – подмечал фашистский министр. – …Пий XII сразу же вызывает у посетителя ощущение, что перед ним провидец, который без устали трудится, тщательно взвешивает каждое свое слово и знает, чего он хочет добиться, как, где и когда»[109].

Лично наблюдавшие за новым папой видели в нем необычное сочетание: это был аскет, который поглощен международными новостями и ежедневно засиживается за работой далеко за полночь, но при этом в приватной обстановке своей спальни радуется, когда ему на плечо вспархивает канарейка. Этот человек чувствовал себя неуютно в присутствии толпы, однако, судя по всему, никогда не уставал обращаться к толпам с тщательно подготовленными речами по едва ли не всем мыслимым предметам. Он никогда не пропускал часовую прогулку по Ватиканским садам, но редко отрывал взгляд от бумаг, чтобы полюбоваться окружающими видами. Этот человек, чью природную отстраненность многие принимали за холодность, умел быть и весьма обаятельным. Мягкий и застенчивый по темпераменту, Пий XII при этом явно упивался величием своей должности и был полон готовности играть роль Господнего посланца мира на земле[110].

Теперь в Риме было два человека, возвышавшихся над всеми прочими, два человека, на которых итальянцы взирали с почтительным обожанием. Несмотря на предчувствия войны, сомнения насчет союза с Германией и вопросы о кампании против итальянских евреев (которая казалась неизбежной), популярность Муссолини, судя по всему, не пострадала. В конце мая посол Филлипс докладывал Рузвельту, что дуче продолжает воодушевлять толпы. Отрывистую речь диктатора, как и прежде, перемежали емкие энергичные фразы, военные метафоры и обращения к теме веры и жертвенности. Филлипс предупреждал Рузвельта: нет никакой надежды, что итальянцы пойдут против своего диктатора[111].

Несмотря на заверения Гитлера, Пий XII все больше беспокоился, что требование Германии к Польше вернуть Данциг может стать поводом к войне. В Данциге проживало около 400 000 человек, подавляющее большинство – этнические немцы. По условиям Версальского договора в результате Первой мировой войны Западная Пруссия (регион Германии, находящийся у ее восточных границ) отходила к Польше – государству, которое тогда как раз было воссоздано. Восточная Пруссия, еще один регион Германии, оказывалась отрезанной от остальной страны. Портовый город Данциг, расположенный на балтийском побережье Западной Пруссии, получил особый статус под защитой Лиги Наций, но сохранил тесные связи с Польшей. Утрата Данцига и Западной Пруссии привела к подъему волны националистической обиды в Германии. Теперь же, после того как рейх поглотил Австрию и Судетскую область, складывалось впечатление, что Германия готовится вернуть себе этот регион.

Чиано и Риббентроп встретились 22 мая 1939 г. в Берлине, где в ходе запечатленной на многочисленных фотографиях церемонии подписали Стальной пакт и тем самым официально заключили союз между Италией и Германией. Это побудило папу написать личное послание дуче с горячим пожеланием, чтобы тот «употребил свое огромное влияние на канцлера Гитлера и на германское правительство и добился мирного решения данцигского вопроса»[112].

После подписания Стального пакта, Берлин, 22 мая 1939 г. Слева направо в первом ряду: Бернардо Аттолико, Герман Геринг, Адольф Гитлер, Галеаццо Чиано, Иоахим фон Риббентроп

Между тем дуче направил Гитлеру куда менее пацифистское послание: «Война между плутократическими, а следовательно, своекорыстными консервативными странами и бедными густонаселенными странами неизбежна»[113].

Папа узнал о мрачном предсказании Муссолини после того, как снова отправил своего посланца-иезуита к диктатору, чтобы убедить последнего сделать все возможное для предотвращения войны. Такки Вентури встретился с Муссолини в палаццо Венеция через две недели после подписания Стального пакта. На другой день он послал папе отчет: Муссолини выслушал переданную ему мольбу папы «с ледяной холодностью, не произнося ни слова». Поведение диктатора привело иезуита в замешательство. Визитер спросил:

– Но, значит, Ваше превосходительство считает, что война неизбежна?

– Безусловно, – отвечал дуче[114].

Глава 5

«Пожалуйста, не говорите мне про евреев»

Когда в 1937 г. британское правительство направило Фрэнсиса д'Арси Осборна, 51-летнего профессионального дипломата, посланником в Ватикан[115], оно не ожидало от него многого. Этот протестант представлял страну, у которой не было официальных дипломатических отношений с Ватиканом, так что положение Осборна не выглядело особенно многообещающим. Но он прочно обосновался в Риме, 10 лет представлял Британию при Святом престоле и ни разу не покидал Вечный город более чем на несколько недель. Собственно, он и сейчас там остается: его тело покоится на римском протестантском кладбище.

Осборн происходил из аристократического семейства и позже унаследовал титул герцога Лидского. Этот высокий и стройный холостяк, постепенно теряющий шевелюру, тяготел к формальности обращения, типичной для его класса: grand gentilhomme[116] (как назовет его французский посол), человек немного чопорный, но в целом очаровательный и общительный. Денег у него было немного, но при этом он обладал экстравагантными вкусами – любил изящную одежду, выдержанное вино, виски, а также отличную мебель и великолепное столовое серебро. Встречаясь с папой или с кардиналом Мальоне, он говорил по-французски (все трое свободно владели этим языком). С двумя заместителями Мальоне он общался по-итальянски. Принадлежащий к англиканской «высокой церкви»[117], Осборн был очарован архитектурными чудесами Ватикана, пышными обрядами, величием самого Рима.

При этом Осборн представлял британскую аристократию и в другом отношении. Речь идет о его терпимости в отношении итальянского фашизма и презрении к коммунизму и евреям. Это видно по его ранним депешам, отправляемым из Рима в Лондон. «Методы Коминтерна, – отмечал он в 1937 г., – в значительной степени разработаны благодаря блестящей выдумке, сметливости и разрушительным склонностям евреев в сочетании с семито-азиатским фанатизмом русских. Первые обрабатывают интеллектуалов, вторые же – массу, состоящую из неудачников». В следующем году в своем отчете, направленном британскому министру иностранных дел, он заявлял, что Ленин во многом полагался на «сметливость, циничную приспособляемость и безнравственную изобретательность евреев»[118].

Как-то раз, в начале июля 1939 г., во время раскручивания кризиса вокруг Данцига, Осборн покинул свою прелестную резиденцию (откуда открывался вид на бескрайний парк «Вилла Боргезе») и дошел до Апостольского дворца Ватикана. Он явился туда с предупреждением от своего правительства. Предупреждение гласило: итальянцы заблуждаются, если думают, будто британцы станут сидеть сложа руки, глядя, как немцы захватывают Данциг. Захват Данцига будет означать войну. Когда Осборн отбыл, кардинал Мальоне вызвал итальянского посла и попросил его передать британское послание не только Муссолини, но и немцам[119].

Ни одной из потенциальных жертв агрессии гитлеровской коалиции не нравились попытки папы втянуться в переговоры об урегулировании их разногласий. В конце июня американский посол в Варшаве сообщил о том, с каким ужасом в верхних эшелонах польской католической церкви воспринимают прогерманскую (по их мнению) позицию папы. Их страшила его готовность пожертвовать Польшей, чтобы защитить католическую церковь Германии. Между тем в ходе очередного посещения Парижа Франсуа Шарль-Ру, французский посол в Ватикане, жаловался тамошнему папскому нунцию, какой контраст он наблюдает между отношением нового папы к державам гитлеровской коалиции и отношением к ним его предшественника. Посол отметил, что с момента избрания Пия XII громкие жалобы Ватикана на обращение немецких властей с католической церковью страны резко сошли на нет.

Нунций не замедлил известить папу о высказываниях французского посла, а заодно и о других тревожных новостях. Он писал, что уже некоторое время «наблюдаются перемены в отношении к Святому престолу во французском общественном мнении, не исключая и определенные католические круги, где такой процесс также заметен. Уже раздаются жалобы на то, что Святой Отец не высказался по поводу бомбардировки Албании, произошедшей в Страстную пятницу». Это недовольство, докладывал он, растет по мере того, как во французских газетах появляются новые и новые сообщения о несостоявшейся мирной инициативе папы, которую пресса преподносила как задуманную в угоду тоталитарным государствам[120].

Когда французский посол вернулся в Рим, его вызвал к себе папа. Шарль-Ру едва успел сесть, как понтифик удивил его такими словами:

– Итак, я слышал, вы мною недовольны!

Посол на время лишился дара речи.

– Да-да, мне это хорошо известно, – настаивал понтифик.

Шарль-Ру решил высказаться откровенно. У французов, пояснил он, сложилось впечатление, что политика папы идет вразрез с подходом его предшественника.

Вовсе нет, возразил папа. Да, его методы – немного иные, но французам необходимо понять, что (после захвата Германией как Австрии, так и некоторых областей Чехословакии) в границах рейха теперь живут 40 млн католиков. И ему приходится вести себя осторожно, чтобы не сделать ничего такого, что может ухудшить положение этих людей.

«Если имеется какой-то шанс облегчить их тяготы, долг папы – постараться воспользоваться такой возможностью, разве нет?» – спросил понтифик.

Папа признавал, что пока результаты его усилий, возможно, приносят разочарование. Ситуация с религией в Германии не меняется, хотя в ней наметились кое-какие просветы: например, отношение к церкви в германской прессе в целом улучшилось. В любом случае нельзя сказать, будто он хоть в чем-то верит Гитлеру. Эта вера давно подорвана из-за того, что фюрер не стал соблюдать условия конкордата, который сам папа, еще в бытность свою государственным секретарем Ватикана, вырабатывал в ходе переговоров вскоре после того, как Гитлер пришел к власти[121].

Французский посол ответил, что для папы было бы безрассудством предлагать Гитлеру какие-либо дальнейшие уступки.

Его собеседник не стал с этим спорить и сменил тему разговора. Если война все-таки разразится, следует учитывать, что Германия обладает огромной военной мощью, отметил папа.

Как и Франция с Британией, возразил посол.

Что касается Италии, заявил папа, завершая аудиенцию, то у него такое впечатление, что итальянский народ не одобряет прогерманские тенденции в политике своих властей, хотя он мало влияет на эту политику[122].

Если французского посла разочаровал явный, на его взгляд, уклон папы в сторону тоталитарных стран, то в середине июля он вместе со своим правительством обеспокоился еще больше, когда папа решил отозвать официальное осуждение его предшественником французской организации Action Française. Ватикан 13 годами ранее поместил газету этого антисемитского католико-монархического движения в свой «Индекс запрещенных книг» – список изданий и публикаций, которые не должен читать добропорядочный католик. Сообщая Чиано о таком решении Пия XII, итальянский посол увязал его с «глубокой симпатией, я бы даже сказал, почти слабостью [нового папы] к знати». Новый понтификат, заключал он, «постепенно обретает свои характерные черты, не имеющие ничего общего с чертами предшествующего»[123].

С избранием Пачелли папой римским у Муссолини пропала необходимость беспокоиться об одном вопросе – о возможном папском протесте по поводу кампании, развернутой диктатором против итальянских евреев, которых начали вытеснять из школ и университетов страны, лишать работы. Папа не стал критиковать расовые законы, устно или письменно, ни в 1939-м, ни в последующие годы, когда они оставались в силе.

Хотя папа публично не проявлял признаков недовольства антисемитской кампанией, он продолжал заступаться за католиков из числа крещеных евреев и детей евреев. «Эти несчастные, будучи католиками, являются детьми Христовыми, – настаивал папский эмиссар-иезуит, – и они обладают теми же правами и обязанностями, что и все прочие католики». И если церковь не придет им на помощь, это может «заронить в их души искру сомнения, показать, что Церковь оставила их, и они проклянут день своего обращения или, хуже того, совершат акт отступничества в надежде, пусть и иллюзорной, что им окажут действенную помощь иудеи»[124].

При Муссолини главным чиновником, руководившим кампанией против евреев, был 44-летний Гвидо Буффарини-Гвиди, заместитель министра внутренних дел Италии. (Муссолини оставил пост министра за собой.) Все префекты[125] и полицейские Италии подчинялись Буффарини, так что он обладал колоссальной властью. Этого коренастого, румяного человека, весьма хитроумного и вероломного, в немецком посольстве в Ватикане считали самым талантливым фашистом Италии. По слухам, Муссолини говорил о нем так: «Буффарини – такой лжец, что никто не дерзнет поверить даже ничтожному проценту из всего, что он произносит». И тем не менее диктатор доверял ему управление повседневными государственными делами[126].

Буффарини старался извлекать максимум выгоды из своего служебного положения. Так, он обзавелся побочным бизнесом, предлагая поддельные свидетельства о принадлежности к католичеству отдельным евреям (за приличную цену), а кроме того, у него была налажена фабрикация фальшивых приходских записей о крещении. За определенную мзду его чиновники «обнаруживали», что ребенок, рожденный матерью-католичкой от еврея, на самом деле является плодом внебрачной связи матери с любовником-католиком, не принадлежащим к числу евреев. Такие дети обретали статус чистокровных арийцев, то есть «чистых» католиков[127].

В конце августа монсеньор Боргоньини, папский нунций в Италии, был направлен к Буффарини, чтобы передать тому очередную жалобу папы на обращение властей с крещеными евреями. Едва войдя в кабинет замминистра, нунций так и опешил, увидев на стене табличку: «Пожалуйста, не говорите мне про евреев». И в самом деле, когда нунций все-таки рискнул поднять этот вопрос, Буффарини прервал его на полуслове: «Сейчас не время. Как вы знаете, международная синагога в своих усилиях по разжиганию войны противостоит Италии».

Нунций возразил: «Но ведь именно из-за того, что мы сейчас на грани войны, многие крещеные евреи, которых сейчас изгнали из армии, готовы сражаться за Италию, могу вас в этом уверить. Так что я бы предложил вам изменить дату 1 октября 1938 г. [крещение, принятое после этой даты, уже не освобождало итальянских евреев от действия расовых законов] на, скажем, 31 декабря 1939 г.». По его словам, новая дата предоставит «еврею возможность искупления путем крещения, после чего он сможет стать солдатом и защищать свою страну. Тогда вы, увидев, как он рискует своей жизнью, уже не сможете подозревать, будто эти люди совершают религиозное обращение лишь по эгоистическим мотивам».

Замминистра не пошел ни на какие уступки, но пообещал: если станет ясно, что война и в самом деле вот-вот грянет, он (возможно) рассмотрит это предложение[128].

В середине теплого августовского дня Чиано отдыхал на пляже в Остии, неподалеку от Рима, когда прибыл помощник, доставивший ему послание. Министр иностранных дел Германии хотел встретиться с ним в Австрии – уже на следующий день. Чиано поспешил в Рим, чтобы предупредить своего тестя и подготовиться к поездке.

В Зальцбурге итальянца ждал автомобиль. Чиано отвезли в Шлосс-Фушль – роскошную летнюю резиденцию Риббентропа, расположенную на берегу озера, в 26 км от Зальцбурга. Это был замок XV в., некогда выстроенный зальцбургским принцем-архиепископом. Для визита Чиано надел свою изящную военную форму – и испытал некоторое замешательство, увидев, что немецкий министр иностранных дел принимает его в повседневной гражданской одежде. Ощущение дискомфорта лишь усилилось, когда Риббентроп, приветствовавший визитера ледяным тоном, объявил, что вызвал его с целью проинформировать о намерении Гитлера «безжалостно уничтожить Польшу». Министр иностранных дел Германии пренебрежительно отмахнулся от протестов Чиано, пытавшегося объяснить, что это еще сильнее разожжет конфликт в Европе. В конечном счете, по его словам, ни Британия, ни Франция не рискнут затевать войну по этому поводу.

Обзаведясь новым пристанищем в районе Зальцбурга, Риббентроп последовал примеру многих гитлеровских министров: если они желали видеть Гитлера в летние месяцы, то нужно было находиться в этих краях. Незадолго до этого Гитлер устроил себе горное прибежище неподалеку – в Оберзальцберге, на германской стороне былой границы с Австрией. За несколько лет первоначальное здание сильно расширили. Теперь это был огромный комплекс посреди гор, получивший название Бергхоф: настоящий дворец, в котором все было приспособлено для нужд требовательного диктатора. На другой день после своей неловкой встречи с немецким министром иностранных дел Чиано отправился туда, чтобы увидеться с Гитлером.

Фюрер разговаривал с Чиано, стоя перед большой настенной картой Европы. По его словам, Германия, эта великая держава, не может и дальше терпеть польские провокации, иначе она утратит авторитет. Однако, заверял он, масштаб боевых действий будет довольно ограниченным. Да, когда-нибудь появится необходимость сразиться с западными демократиями, но этот день пока еще маячит где-то в будущем.

Чиано ответил, что надеется на правоту фюрера. Но затем признался, что не уверен в возможности ограничить войну малой территорией и обеспокоен неготовностью Италии броситься в пожар общеевропейского конфликта. После недавней эфиопской войны и последовавшей за ней поддержки Италией франкистской революции в Испании запасы военного сырья в стране совершенно истощены. Он перечислил другие уязвимые стороны Италии, которые обнажатся, если грянет полномасштабная война: промышленные центры страны сосредоточены на севере, что делает их легкой мишенью для авианалетов; ее африканские владения защищены слабо; кроме того, во Франции работает около миллиона итальянцев. Чиано даже упомянул, что Муссолини возлагает большие надежды на проведение в 1942 г. очередной всемирной ярмарки в Риме (чтобы отметить 20-летнюю годовщину своего режима) и что масштабное строительство в рамках подготовки к мероприятию уже началось.

Ни один из этих аргументов не произвел впечатления на Гитлера. Фюрер заявил, что если он окажется неправ и вторжение в Польшу спровоцирует более масштабную войну, то так тому и быть. Даже хорошо, что эту войну можно будет вести, пока они с дуче еще молоды[129].

Глава 6

Нацистский принц

В августе 1939 г., заканчивая разработку планов по вторжению в Польшу, Гитлер параллельно вел переговоры с Пием XII, причем настолько секретные, что о них не знал даже посол Германии при Святом престоле. Содержание этих переговоров, начатых вскоре после того, как Пачелли стал папой, стало достоянием гласности недавно, в результате рассекречивания ватиканских архивов Пия XII. И Гитлер, и папа были заинтересованы в том, чтобы больше никто не знал об этих переговорах. Ватикан старательно оберегал эту тайну в течение многих лет после смерти Пия XII. Выпуская в 1965–1981 гг. огромное 12-томное собрание документов Святого престола, касающихся Второй мировой войны (оно и по сей день считается главным официальным источником информации о деятельности Ватикана во время войны), четыре редактора-иезуита старательно вымарывали из текста все отсылки к этим закулисным встречам[130].

Ключевым игроком на этих переговорах был 36-летний принц Филипп фон Гессен, который являлся зятем итальянского короля Виктора Эммануила – он женился на его дочери, принцессе Мафальде, в 1925 г. Этот брак был частью аристократической традиции: младший брат Филиппа женился на греческой принцессе Софии, а ее собственный брат Филипп позже стал герцогом Эдинбургским. Не многие аристократы Германии могли похвастаться более знатным происхождением, чем Филипп фон Гессен, чьим дедом был германский император Фридрих III, а прабабушкой – британская королева Виктория. Филипп был человеком среднего роста, со светлыми, стремительно редеющими волосами. Он коротко стригся и зачесывал волосы строго назад. В альманахе германских аристократов, вышедшем в 1941 г., его фотография занимает целую страницу. Он снят в профиль, в темной нацистской форме, и большая нашивка со свастикой на его левом рукаве так и бросается в глаза.

Этот нацистский принц знал, как хранить секреты. Ухаживая за Мафальдой в начале 1920-х, он позаботился, чтобы его тайная любовная связь с английским поэтом Зигфридом Сассуном никогда не выплыла на свет, как и другие гомосексуальные похождения[131].

Не прошло и пяти лет с момента бракосочетания, как муж Мафальды вступил в ряды СА – штурмовиков нацистской партии – и облачился в их форму, включавшую и печально знаменитую коричневую рубашку. Трудно сказать, как Мафальда отнеслась к тому, что ее муж воспылал страстью к идеям Гитлера. Некоторые историки утверждают, что нацисты вызывали у нее отвращение. Так или иначе, она сохраняла верность мужу и воспитывала их четырех детей. В конечном итоге ей пришлось заплатить за это высокую цену: фюрер жестоко обошелся с ней и ее мужем, когда в 1943 г. итальянский король обратился против дуче. Годом позже принцесса Мафальда умерла ужасной смертью в концлагере Бухенвальд и была похоронена под простой табличкой с лаконичной надписью «Eine unbekannte Frau» – «Неизвестная женщина». Ей был тогда 41 год[132].

Но все это произошло через несколько лет. Придя к власти в 1933 г., Гитлер наградил фон Гессена, пожаловав ему губернаторство в родной прусской провинции Гессен-Нассау. Хотя в первые годы брака фон Гессен проживал главным образом в Италии, теперь он проводил основную часть времени в Германии. Наряду с другими весьма заметными и глубоко консервативными аристократами он оказался значимой фигурой для диктатора, так как наделял нацистский режим своего рода легитимностью, обеспечивая Третьему рейху связь с немецкими традициями. Как отмечает один из главных немецких биографов Гитлера, в период с 1938 по 1940 г. Филипп (вместе с Альбертом Шпеером) был «самым близким другом Гитлера из тех, с кем тот поддерживал отношения по большей части неполитического толка». Немногие могли похвастаться таким же легким доступом к фюреру, как у принца, – он служил для Гитлера не только тайным посредником в отношениях с итальянским правительством и королевским семейством Италии, но и советником по вопросам приобретения произведений итальянского искусства[133].

Для сохранения секретности переговоры между фон Гессеном и папой нужно было организовать через неофициальные каналы. Обходной путь, который не раз использовался в следующие два года, предполагал взаимодействие через довольно сомнительную личность – друга принца Умберто (брата Мафальды и будущего короля Италии). На еще одного участника схемы, Раффаэле Травальини, обладателя полезных связей в Ватикане, имелось секретное полицейское досье, которое велось еще с 1931 г. и характеризовало его как интригана и карьериста. Травальини родился в 1900 г., сражался на полях Первой мировой, в 1922 г. вступил в фашистскую партию. Некоторое время он подвизался в качестве журналиста, а в 1927 г. его назначили вице-консулом Италии в Иерусалиме благодаря, по его собственному замечанию, умению «пользоваться скромными связями в Ватикане и познаниями в церковных вопросах». В 1931 г., вернувшись в Италию, он получил место в фашистском бюрократическом аппарате и привлек внимание шефа полиции, который заподозрил его в шпионаже в пользу Ватикана. «Травальини, – докладывал один из полицейских информаторов в 1933 г., – это человек, который много разъезжает, имеет легкий доступ к ватиканским кругам и хорошо там известен… Возможно, Травальини ведет двойную игру (если он действительно один из наших агентов) с нами и с Ватиканом»[134].

Принц Филипп фон Гессен и принцесса Мафальда, 8 июня 1939 г., Гессен-Нассау, Германия

Травальини не только принадлежал к числу рьяных фашистов, но и был активным участником сети церковных социальных связей, охватывающей и Ватикан. Всего через неделю после избрания нового папы, 9 марта 1939 г., он написал кардиналу Лоренцо Лаури, члену Римской курии, бывшему нунцию в Перу, а затем в Польше. Близость Лаури к новому папе подчеркивается тем, что Пий XII в этом же году назначил его камерленго – то есть именно он должен был управлять Ватиканом в случае смерти папы до избрания нового. Это письмо, как и все последующие послания кардиналу, Травальини писал на официальных бланках Мальтийского ордена – католической религиозной организации рыцарского образца. Начиная с июня на этих бланках появилось обозначение его должности: специальный представитель Мальтийского ордена в Германии.

В первом из этих писем (сейчас они хранятся в архиве Государственного секретариата Ватикана) Травальини извещал кардинала, что недавно вернулся из поездки в Германию, где ему удалось успешно защитить активы Мальтийского ордена, находящиеся в рейхе. Он отмечал, что этому способствовали некоторые крупные нацистские чиновники. Также он указывал, что во время пребывания в Германии «многие видные деятели рейха и партии осаждали меня вопросами о новом Святом Отце». И он объяснял им, какая эта удача для Третьего рейха – то, что папой избрали именно Пачелли[135].

После избрания Пачелли прошло всего несколько недель, когда Гитлер вызвал фон Гессена к себе. Новый папа явно очень стремился поскорее оставить в прошлом непростые отношения Ватикана с национал-социалистическим режимом, и Гитлер, предварительно обсудив вопрос с Германом Герингом, решил изучить возможность сделки. На его взгляд, на роль эмиссара лучше всего подходил фон Гессен, услугами которого (как неофициального посредника при контактах с Муссолини) он уже пользовался. Фюрер велел фон Гессену выяснить, сумеет ли тот устроить секретную встречу с папой, чтобы начать обсуждения.

И вот в середине апреля, в воскресенье, всего через месяц после того, как Пачелли стал папой, принц фон Гессен пригласил Травальини в римскую резиденцию итальянских королей. Там он объяснил, что Гитлер попросил его инициировать переговоры с новым понтификом, минуя обычные дипломатические каналы. И добавил, что обращается к Травальини, поскольку знает о его контактах в высших кругах Ватикана. Воодушевленный Травальини сразу же сообщил кардиналу Лаури о просьбе Гитлера и попросил у него помощи в организации встречи фон Гессена с папой[136].

Папа изъявил согласие – и впервые встретился с гитлеровским эмиссаром 11 мая. Чтобы обеспечить соблюдение секретности, он пошел на весьма необычный шаг: провел эту встречу в квартире кардинала Мальоне. Понтифик и фон Гессен говорили друг с другом по-немецки, хотя принц, немало лет проживший в Италии, владел и итальянским. В ватиканских архивах хранится отчет об их беседе, представленный именно на немецком языке[137].

Поприветствовав фон Гессена, папа извлек копию письма, которое он направил Гитлеру вскоре после своего избрания два месяца назад, зачитал вслух свое послание, а затем огласил ответ Гитлера.

«В своем письме я проявил большое понимание, и ответ рейхсканцлера был весьма любезным, – отметил папа, завершив чтение. – Но с тех пор ситуация значительно ухудшилась». В качестве примера он привел закрытие католических школ и семинарий, издание книг с нападками на церковь и папство, урезание государственного финансирования церкви в Австрии. Он заверил принца, что желает достичь согласия с рейхом и готов идти на компромиссы, пока ему позволяет совесть, «но, чтобы это произошло, прежде всего необходимо прекратить притеснения… Я уверен, что если удастся восстановить мир между церковью и государством, то все будут довольны. Народ Германии един в своей любви к отечеству. Как только мы придем к миру, католики будут самыми лояльными гражданами германского государства».

Фон Гессен разъяснил, что национал-социалисты расколоты на процерковную и антицерковную фракции, которые «находятся в жесткой оппозиции по отношению друг к другу». По его словам, если церковь ограничится церковными вопросами и не станет вмешиваться в политику, то процерковная фракция сможет взять верх.

Церковь, отвечал папа, вовсе не заинтересована в том, чтобы втягиваться в партийную политику. «Взгляните на Италию. Здесь тоже авторитарное правительство. И тем не менее Церковь может печься о религиозном просвещении детей и молодежи… Никто здесь не настроен антигермански. Мы любим Германию. И если Германия – великая и могущественная держава, нас это только радует. И мы не выступаем против каких-либо форм правления, если только при них католики могут жить в соответствии с принципами своей религии».

Фон Гессен осведомился, готов ли папа письменно подтвердить твердое намерение церкви оставаться вне политики.

Проблема состоит в том, отозвался Пий XII, уходя от прямого ответа на вопрос, что называть «политикой». Например, религиозное просвещение детей и молодежи не должно считаться вопросом политическим.

Затем фон Гессен затронул еще один болезненный вопрос в отношениях между Ватиканом и рейхом – широко освещавшиеся в прессе суды над немецкими священниками по поводу их «морального облика». Сотни священнослужителей обвинялись в преступлениях сексуального характера, в том числе в насилии над детьми. «Такие ошибки случаются везде, – заметил папа. – Некоторые остаются тайной, другими же спешат воспользоваться разного рода силы. Когда нам сообщают о таких случаях, мы сразу же вмешиваемся. Притом очень сурово. При наличии взаимной доброй воли мы можем исправить положение, когда речь идет о подобных вопросах… Как я уже говорил, такие инциденты, особенно в Церкви, прискорбны и не должны происходить. Когда они все-таки случаются, Церковь реагирует незамедлительно».

Годом раньше Государственный секретариат, тогда еще под управлением кардинала Пачелли, и в самом деле незамедлительно реагировал на такие случаи: сегодня это ясно из рассекреченных архивов Ватикана. В одной из папок, озаглавленной «Вена. Приказ сжечь все архивные материалы, касающиеся проявлений безнравственности среди монахов и священнослужителей», описывается решение на фоне происходящего полицейского расследования об уничтожении всех церковных документов, фиксирующих эпизоды сексуального насилия со стороны австрийского католического духовенства[138]. Прежде историки по большей части не рассматривали данные таких полицейских расследований сексуального насилия духовенства над несовершеннолетними при национал-социалистическом режиме, считая это лишь свидетельством антикатолической позиции режима. Вполне вероятно, что подобные преследования церковников мотивировались попытками оказать давление на церковь. Однако церковь оказалась уязвимой к такого рода шантажу не на пустом месте. Тот факт, что Ватикан никогда не открывал для исследователей собственные материалы, касающиеся случаев сексуального насилия со стороны священнослужителей, не позволял историкам выяснить, как с такими случаями разбирались в действительности. Лишь через много лет после войны немецкие церковные власти, уступив давлению общественности, распорядились провести расследование случаев сексуального насилия, но оно касалось исключительно послевоенных десятилетий. Удалось выявить тысячи подобных инцидентов, в основном связанных с насилием над мальчиками младше 13 лет. Однако история такого насилия в предшествующие десятилетия остается неизвестной и по большей части неисследованной[139].

На протяжении встречи с папой фон Гессен неоднократно выражал опасения, что сведения о ней просочатся наружу. «Никто не знает, что мы ведем эту беседу, – заверил его понтифик. – Даже моим ближайшим помощникам об этом неизвестно»[140].

После разговора фон Гессен вернулся в Берлин, чтобы передать Гитлеру слова папы. Через три недели, вновь приехав в Рим, фон Гессен вызвал Травальини в королевский дворец и, в свою очередь, пересказал ему слова Гитлера (такая схема со временем стала для них стандартной). Травальини же изложил эту информацию в письме кардиналу Лаури, которое тот затем переслал папе.

Это послание начиналось так: «Фюрер весьма удовлетворен секретным обсуждением, которое принц провел с Его Святейшеством вечером 11 мая 1939 г. … После данной встречи состоялся ряд разговоров в Берлине с участием фюрера, а также Геринга и Риббентропа». В результате:

а) встреча папы с фон Гессеном изменила отношение Риббентропа к достижению соглашения между рейхом и Ватиканом: прежде министр был настроен против такого соглашения, теперь же он его поддерживает;

б) с 25 мая немецкой прессе предписано прекратить нападки на католическую религию и католических священников Германии и впредь положительно отзываться о них при каждом удобном случае;

в) Гитлер призвал региональных чиновников отправлять ему доклады о религиозной ситуации в их регионах, чтобы он мог проводить содержательные переговоры по тем вопросам, которые беспокоят Ватикан;

г) принято решение отправить принца Филиппа в Рим с почтительным посланием, адресованным Святому Отцу; помимо добрых пожеланий, в нем будет содержаться ряд конкретных предложений. Цель – инициировать официальные контакты по соответствующим дипломатическим каналам для достижения согласия.

Далее в письме фон Гессена подчеркивалось, какое большое значение Гитлер придает секретности переговоров и гарантиям того, что никакие сведения о них не появятся в официальных дипломатических каналах связи Святого престола и Германии. Если об этих закулисных переговорах станет известно общественности, возникнут ожидания в отношении заключения сделки, которая в конце концов может оказаться невозможной. Для Гитлера такие приватные контакты с папой могли восприниматься как проявление слабости. До достижения соглашения с папой Гитлер не видел никакой пользы в разглашении информации о его инициативе[141].

На протяжении всего лета 1939 г., готовя вторжение в Польшу, Гитлер продолжал использовать этот канал и поддерживать надежду Пия XII на достижение соглашения, которое могло бы положить начало эпохе гармоничных взаимоотношений между Ватиканом и Третьим рейхом. В начале июля папа получил новое сообщение через кардинала Лаури. Как выяснилось, принц Филипп во время своего краткого визита в Италию (он приехал на одно из свадебных торжеств королевской семьи) снова вызвал Травальини в королевский дворец, чтобы передать ему очередное послание фюрера. На встрече с Гитлером, состоявшейся несколькими днями ранее, фон Гессен осведомился, готовы ли предложения для папы. По итогам встречи принц сообщал, что фюрер «сейчас расположен к примирению», но «приносит свои извинения за то, что на фоне нынешней международной обстановки, крайне деликатной, он пока не сумел в должной мере изучить текущие сложные проблемы католической церкви в рейхе и подготовить конкретные предложения Святому Отцу». Однако, добавлял фон Гессен, лично он убежден, что столь желанный религиозный мир может быть достигнут. Он отмечал, что надеется вскоре вернуться в Рим для встречи с папой[142].

Очередная тайная встреча фон Гессена с понтификом состоялась в следующем месяце (менее чем через неделю после нее войска фюрера вторглись в Польшу). Встрече предшествовал отправленный папе 21 августа длинный воодушевляющий отчет, который Травальини снова передал через кардинала Лаури. Как обычно, Травальини не удержался от самовосхваления. Он известил понтифика, что недавно вернулся из Германии, где лоббировал интересы Ватикана перед нацистской верхушкой, уверяя представителей рейха, что «папа Пачелли – это их папа». Фон Гессен, сообщал он, хочет, чтобы Пий XII знал: мало того, что Гитлер приказал прессе прекратить критику церкви, так он еще для создания подходящей атмосферы для достижения согласия с Ватиканом немного дистанцировал идеологию рейха от взглядов Альфреда Розенберга, одного из главных антиклерикальных теоретиков нацизма. «Теперь, – писал Травальини, – проблема находится исключительно в руках фюрера и фон Риббентропа»[143].

«Полчаса назад, – докладывал Травальини три дня спустя в очередном письме кардиналу Лаури, – Его Королевское Высочество принц Филипп фон Гессен прибыл из Германии с чрезвычайно срочными посланиями фюрера, адресованными Святому отцу. Полагаю, мы наконец подошли к официальному началу переговоров. Завтра вечером (самое позднее – в субботу) принц должен будет снова покинуть страну после встречи со Святым Отцом». Далее Травальини просил инструкций насчет того, каким образом устроить эту новую встречу. Он отмечал, что принц будет использовать тот же псевдоним, что и в прошлый раз: «маркиз Турри». Переправляя папе письмо Травальини, кардинал подчеркивал в сопроводительной записке, что фон Гессен прибыл в Рим «по распоряжению фюрера, чтобы снова провести секретные переговоры по известным вопросам лично с Вашим Святейшеством»[144].

Подробный рассказ об этой следующей встрече фон Гессена с папой, которая прошла в резиденции Кастель-Гандольфо, содержится в немецкоязычных материалах, которые хранятся в недавно рассекреченных архивах Государственного секретариата Ватикана. Эти материалы носят название «Секретная аудиенция Его Королевского Высочества принца Филиппа фон Гессена [у папы римского], 26 августа 1939 г., суббота, 18:00». В них подробно описывается встреча, которая прошла меньше чем за неделю до того, как Гитлер отправил немецкие войска в Польшу, тем самым положив начало Второй мировой войне.

Немецкий принц (это уже входило у него в привычку) начал с сообщения о том, что Гитлер хотел бы заверить папу в своем «самом горячем желании» восстановить мирные отношения с церковью. Фюрер, говорил фон Гессен, не верит, что их раскалывают какие-либо «серьезные проблемы». Затем принц, не обращая внимания на явное противоречие, сообщил, что, по мнению Гитлера, есть две «серьезнейшие проблемы», которые необходимо разрешить для достижения соглашения: это «расовый вопрос» и вмешательство духовенства во внутреннюю политику Германии (фюреру представлялось, что такое вмешательство действительно имеет место). Гитлер считал, что первого из этих препятствий к достижению соглашения, пресловутого «расового вопроса», можно «избежать», продолжая новую папскую политику по сохранению молчания относительно данной проблемы. Таким образом, для окончательного заключения соглашения требуется достичь взаимопонимания по той роли, которую должно играть католическое духовенство Германии.

В ответ папа первым делом попросил передать фюреру благодарность за его теплое приветствие. Понтифик заявил, что он тоже хотел бы видеть, как церковь заключает достойное соглашение, которое обеспечит религиозный мир в рейхе. Что же касается озабоченности Гитлера в отношении политической активности германского духовенства, то здесь нет оснований для тревоги, так как у церкви отсутствуют причины вмешиваться в партийную политику.

Фюрер, отвечал принц, убежден, что их переговоры вполне могут привести к выработке нового конкордата с Германией, который включит в себя и Австрию, ведь теперь она тоже часть рейха.

«Мы будем с самым горячим энтузиазмом ратовать за достижение достойного религиозного мира», – пообещал папа.

Подобный мир, заверил понтифика принц, «и в самом деле отвечает глубинным чаяниям фюрера. Он надеется увидеться с Вашим Святейшеством, когда вернется в Рим с официальными целями». Фюрер рассчитывал, что к этому моменту уже предоставил папе целый ряд позиций, по которым можно было бы продвинуть переговоры вперед. К сожалению, «возникло русское дело», которое отвлекло Гитлера от этого предмета. Фон Гессену не потребовалось разъяснять папе, что это такое: речь шла о пакте о ненападении между Германией и Советским Союзом. Его подписали в Москве за три дня до этого, и о нем уже сообщила пресса. Но переговоры с папой, уверял немецкий принц, по-прежнему представляют чрезвычайный интерес для фюрера. Именно поэтому Гитлер приказал ему совершить эту поездку в Рим. Однако все участники переговоров понимали, что все следует делать с соблюдением секретности во избежание «враждебного влияния» тех, кто всячески старается помешать заключению соглашения между Пием XII и фюрером.

Как сказал папа, безусловно, есть те, кому не понравилось бы заключение подобного мира, однако Гитлеру не следует беспокоиться о соблюдении конфиденциальности со стороны Ватикана. «Secretum[145] – священная для нас вещь», – провозгласил понтифик.

Ближе к концу встречи фон Гессен, хотя и был протестантом, попросил у понтифика позволения преподнести папе небольшое изваяние Мадонны «в память об этом знаменательном дне». Это было подходящее приношение, так как Пий XII давно с особым преклонением относился к Пресвятой Деве. Папа дал согласие, отметив, что весьма ценит жест немецкого принца[146].

В следующий раз Пий XII встретился с гитлеровским эмиссаром через два месяца. К тому времени мир сильно изменился – началась страшная новая война.

Глава 7

В попытке сохранить лицо

«Мы здесь находимся в очень непонятной ситуации, – писал посол Уильям Филлипс президенту Рузвельту 18 августа 1939 г., – и в мертвом затишье, свойственном середине августа в Риме, чувствуется общая тревога». С тех пор как Чиано вернулся из Зальцбурга, Филлипс безуспешно пытался встретиться с ним, чтобы выяснить, почему Гитлер так срочно вызывал его к себе. «Говорят, что папа серьезно обеспокоен», – добавлял Филлипс в письме президенту[147].

Муссолини продолжал демонстрировать самоуверенность, если не сказать сумасбродство. Однако диктатора немного смущали те сомнения, которые его генералы испытывали в отношении боеготовности итальянских войск, а также донесения о том, что итальянский народ без особого энтузиазма относится к возможности ввязывания в войну. Перепады настроения, которыми дуче и прежде страдал, становились все более частыми. Раздраженный утверждением одной лондонской газеты, что итальянские военные не готовы воевать, он дал волю гневу, разговаривая с зятем. По его словам, раньше он считал, что Италии лучше сохранять нейтралитет, но теперь склоняется к вступлению в войну на стороне Германии. «Иначе, – заявил дуче, – нас ждет вековое бесчестие»[148].

На другой день после этой беседы Муссолини отдыхал (если он вообще обладал способностью отдыхать и расслабляться) в своем знаменитом убежище – палаццо Венеция. Там же находилась его любовница Клара Петаччи. По соседству с комнатой, где они проводили время, имелась небольшая ванная, куда Муссолини заглядывал после секса, чтобы освежиться (это сводилось у него к спрыскиванию лица любимым одеколоном). То был ранний период их романа, и Клара, которой тогда исполнилось 27, приходила в невероятный восторг от близости с человеком, которого она, подобно многим итальянским школьницам, с детства считала героическим воплощением мужской силы. В середине каждого дня она дожидалась его в Зодиакальном зале дворца и коротала время за шитьем новых платьев, ведением дневника, записи в котором становились все пространнее, или просто лежала на диване, предаваясь мечтаниям[149].

Этот день, подобно многим другим, позволил Кларе немного расширить свое политическое образование: явившись, Муссолини долго распространялся насчет международного положения. В этой нескончаемой речи проницательный анализ сочетался с самыми едкими замечаниями. Англии, говорил он в тот день Кларе, ни в коем случае не следовало давать гарантии Польше без предварительного соглашения с Россией, но она все же сделала это. «Теперь Россия поставит их на место!» – воскликнул он. Без поддержки России, пояснял дуче, англичане скоро поймут, что загнали себя в непростую ситуацию. «Они станут говорить: "Не стоит умирать ради Данцига… ради того, что не имеет к нам отношения"… А-а! Немцам везет. Вечно оказывается, что они имеют дело с идиотами или трусами»[150].

На следующий день Бернардо Аттолико, посол Муссолини в Германии, явился в палаццо Венеция: он прикатил на поезде из Берлина со срочными новостями. Этот профессиональный дипломат (кстати, бывший посол Италии в Советском Союзе) казался настолько же мягким, насколько дуче казался жестким. Высокий, тучный, лысеющий, с оттопыренными ушами, с жиденькими седыми волосами, зачесанными назад, посол к тому же носил круглые очки с толстыми линзами.

«Дуче! – едва переведя дух, проговорил Аттолико. – В Берлине решили начать войну уже совсем скоро, через несколько дней!»

Дуче облизал губы и некоторое время размышлял, прежде чем непринужденно вымолвить: «В таком случае… путь Италии ясен: мы должны поддерживать наш альянс».

У шокированного Аттолико просто отнялся язык. Он некоторое время стоял молча. Но в конце концов Муссолини нарушил тишину. «Нам больше ничего не остается делать! Еще на майфельдском митинге[151] я заявил, что народ фашистской Италии выступает с единых позиций и движим единой волей. Я сказал тогда Германии, перед миллионами немцев, которые там собрались, что с друзьями идут до конца»[152].

Мировая пресса передала 22 августа неожиданную новость: Германия заключает пакт о ненападении со своим главным врагом – Советским Союзом. Теперь нападение Германии на Польшу казалось неминуемым. На следующий день после того, как Иоахим фон Риббентроп и его советский визави Вячеслав Молотов подписали этот договор, французский и польский послы кинулись в Ватикан с одним и тем же требованием: если Германия вторгнется в Польшу, страну католическую, чрезвычайно важно, чтобы папа публично осудил вторжение[153].

На другой день итальянский посол прибыл в Апостольский дворец, где встретился с монсеньором Доменико Тардини, заместителем государственного секретаря кардинала Мальоне, который пока не вернулся из летнего отпуска.

Посол предпочел бы встретиться с самим кардиналом, но понял, что с точки зрения доступа к папе почти ничего не теряет, встречаясь с монсеньором Тардини или с другим заместителем кардинала – монсеньором Джованни Монтини. Более того, всем в Ватикане было ясно, что папа более близок к этим двум заместителям, нежели к самому государственному секретарю.

У папы так и не сложились теплые личные отношения с Мальоне, и он никогда не чувствовал себя комфортно с ним. Они были почти ровесниками. Когда Мальоне служил нунцием во Франции, Пачелли был нунцием в Германии. К тому же кардинал Мальоне являлся одним из соперников Пачелли на недавнем конклаве, так что ему трудно было играть ту подчиненную роль, которую папа считал наиболее подобающей для своих сотрудников. Именно такое ревностное служение демонстрировали два главных заместителя Мальоне, которые верно служили будущему папе на тех же должностях, когда сам Пачелли был государственным секретарем[154].

Эти два заместителя очень отличались друг от друга. Один, 41-летний Джованни Баттиста Монтини, папский любимец, происходил из почтенной католической семьи, жившей в североитальянском городе Брешиа. Воспитанник элитных католических семинарий и колледжей, Монтини был назначен главным заместителем ватиканского государственного секретаря в 1937 г.[155].

Другой, Доменико Тардини, был почти на десяток лет старше Монтини, но его примерно в то же время назначили в Римской курии секретарем Конгрегации по чрезвычайным церковным делам: он отвечал за связи с правительствами. Выходец из римской семьи, обладавшей невеликим достатком, он отличался настолько же грубоватым нравом, насколько Монтини был изысканно-благовоспитанным. «Монсеньор Тардини – человек невысокий и плотный, довольно простого вида и поведения, скромного происхождения, – отмечал французский посол, – с весьма живым характером, порывистый, не самого тонкого воспитания». Хотя Тардини говорил лишь то, что хочет сказать, он был с собеседниками откровеннее, чем другие чиновники Государственного секретариата. Благодаря этой черте, которая воспринималась собеседниками как глоток свежего воздуха, а также своему язвительному юмору он снискал популярность среди иностранных послов, работавших в Ватикане[156].

Французский посол метко описал Джованни Монтини, прибегнув к игре слов: «До некоторой степени он папский enfant de choeur – ou de coeur [алтарный мальчик папы – или дитя его сердца, то есть любимчик]». В некоторых отношениях он очень походил на понтифика: выходец из элитного католического семейства, интеллектуал, от рождения довольно застенчивый (и по натуре склонный выражаться мягко), осторожный в высказываниях: «эмоциональный, нерешительный, неуверенный в своих суждениях, он в то же время весьма обаятелен, искренен, откровенен и при этом уклончив». В завершение посол отмечал, что знающие люди видят у Монтини перспективу самому когда-нибудь стать понтификом. И в самом деле, через два с лишним десятилетия Монтини избрали папой под именем Павла VI[157].

Но вернемся к встрече Тардини с послом Муссолини. На ней Тардини заявил, что папа может лишь приветствовать любые предложения итальянского правительства, касающиеся предотвращения войны. Посол, как и прежде, отвечал, что папа в данных обстоятельствах может сделать лишь одну полезную вещь – призвать Польшу уступить Данциг немцам.

Тардини тут же уведомил понтифика о требованиях Италии. На другой день во время встречи в Кастель-Гандольфо ранним утром папа передал ему текст телеграммы, которую следовало зашифровать и отправить нунцию в Варшаве. В этом тексте папа довольно ясно выразил основную мысль, которую он хотел донести до польских властей: «Если Польша согласится удовлетворить в определенной мере претензии [немцев] в отношении Данцига, это может открыть путь к разрядке напряженности». То была не первая попытка папы убедить польское руководство действовать более гибко. Несколько раньше в том же месяце он уже поручал своему нунцию в Варшаве добиваться компромисса от польского правительства. Теперь же, получив эту новую телеграмму, нунций снова встретился с министром иностранных дел Польши и на сей раз выразил конкретное пожелание, чтобы Польша уступила немцам Данциг. Польский министр сразу же отверг эту просьбу[158].

Несмотря на все свое бахвальство, дуче не разделял оптимистического расчета фюрера на быстрое грядущее покорение Польши. Еще меньше он был уверен в легкости победы над Британией и Францией, если эти две державы исполнят свои угрозы и придут на помощь Польше в случае нападения Германии. Кроме того, итальянский диктатор (вопреки своим неоднократным заявлениям о мощи фашистской Италии) испытывал сомнения насчет способности своей страны вести войну в Европе. Он дважды в неделю встречался с королем, и на этих встречах Виктор Эммануил (по конституции – верховный главнокомандующий) не делал тайны из своей убежденности в скверном состоянии вооруженных сил страны и удручающем качестве ее генералов, а также из своей обеспокоенности тем, что Италия может стать легкой целью для удара Франции через Альпы. Не скрывал монарх и еще одно немаловажное обстоятельство: по его мнению, итальянцы психологически не были готовы к войне. К тому же король не любил немцев вообще и, в частности, Гитлера, к которому он относился с отвращением[159].

Днем 25 августа Ганс Георг фон Макензен, немецкий посол в Италии, лично передал Муссолини письмо от Гитлера. В этом письме фюрер запоздало извещал итальянского коллегу о том, что Германия заключила пакт о ненападении с Москвой. Сидя за рабочим столом в палаццо Венеция, Муссолини, гордившийся своим знанием немецкого, очень внимательно прочел текст послания. Однако его реакция на этот текст оказалась довольно сдержанной. Он уже смирился с мыслью о том, что общеевропейский конфликт вот-вот разразится. Но, по его признанию немецкому послу, он предпочел бы, чтобы Гитлер отложил начало войны на год-другой. Тогда Италия могла бы лучше к ней подготовиться[160].

Заверяя Макензена, что Италия исполнит свои обязательства и поддержит Германию в войне, дуче уже искал какую-нибудь лазейку. На следующий день он отправил Гитлеру послание. Начальники штабов итальянских вооруженных сил, сообщал он фюреру, выяснили, какие поставки им потребуются от Германии, чтобы Италия могла участвовать в войне, которая может продлиться целый год. Далее следовал пространный список: шесть миллионов тонн угля, два миллиона тонн стали, семь миллионов тонн нефти… Муссолини знал, что немцы не смогут удовлетворить эти требования. Он заканчивал свое письмо на иной ноте: «Если вы полагаете, что имеется хоть какая-то возможность политического решения, я готов – как и в других случаях – оказать вам всемерную поддержку и предпринять любые инициативы, какие вы сочтете полезными».

Гитлер ответил в тот же день. Возглавляя военный штаб, который придерживался невысокого мнения о способностях и возможностях итальянских партнеров, Гитлер всегда был главной движущей силой заключения и поддержания альянса с Италией. Он до сих пор сохранял большую симпатию к дуче, помня те первые мюнхенские дни, когда именно Муссолини служил ему примером для подражания и источником вдохновения. Фюрер готов был сделать все, что в его силах, и помочь итальянскому диктатору сохранить лицо. Гитлер с сожалением проинформировал своего итальянского коллегу, что Германия не сможет обеспечить поставку требуемых ресурсов в полном объеме. «Понимая вашу позицию в этих обстоятельствах, Дуче, я просил бы вас попытаться остановить продвижение англо-французских сил с помощью активной пропаганды и уместных военных демонстраций, тех мер, которые вы уже предлагали мне»[161].

Послание Гитлера достигло своей цели: оно позволило Муссолини заявить, что, если он и не отправляет итальянские войска биться бок о бок с немецкими соратниками, так это лишь потому, что сам Гитлер не просил о такой помощи. Однако факт остается фактом: это стало для дуче большим унижением (первым в череде унижений, которые ему предстоит испытать в ходе войны) после всех лет, на протяжении которых он постоянно хвастался, что сумел превратить мягкосердечных итальянцев, обожающих бренчать на мандолине, в суровых и закаленных фашистских воителей.

На другой день, в воскресенье, большая толпа на пьяцца Венеция стала требовать, чтобы дуче вышел из своего дворца. Люди хотели выразить не энтузиазм в отношении войны, а веру в то, что их вождь сумеет отвратить ее. Диктатор появился на крошечном балкончике возле окна своего кабинета, вскинул руку в фашистском приветствии и отправился к Кларе в Зодиакальный зал.

«Золотце, ты видела? Они хотели лицезреть меня, и я согрел их сердца улыбкой, показал им, что дела идут все лучше и лучше. Эти люди не хотят войны… Мне пишут со всего мира, призывают, чтобы я выступил посредником». Затем, как часто бывало, Клара повернула разговор с политических вопросов на личные – на свою ревность к другим любовницам Муссолини. Особенно беспокоила Клару мысль о Маргерите Сарфатти, с которой у Муссолини был наиболее серьезный роман (впрочем, завершившийся больше десятка лет назад). Но как только Клара упомянула о Сарфатти, дуче вспомнил последний случай, когда жена читала ему нотации относительно его отношений с другими женщинами. Он сообщил Кларе, что это было 10 лет назад, когда жена застала его за телефонным разговором с Маргеритой. Однако теперь жена не проявляет никакого интереса ни к его романам, ни даже к нему самому. «Нет, – заверил он Клару, – я ее не люблю. Она просто мать моих детей… Мы всегда были очень, очень далеки друг от друга: мы слишком разные». Клару это на какое-то время успокоило, но ее сомнения, чувство неуверенности и незащищенности вскоре вернулись[162].

Между тем тревога папы все больше росла. Войска Германии концентрировались на польской границе, и французский посол вернулся в Ватикан, чтобы умолить папу сделать официальное заявление в поддержку Польши. «Его Святейшество, – писал монсеньор Тардини, вспоминая реакцию Пия XII на эту просьбу, – говорит, что это был бы чрезмерный шаг. Не следует забывать, что в рейхе живут 40 млн католиков. Только подумайте, что на них обрушится, если Святой престол пойдет на нечто подобное!» Впрочем, папа решил, что какие-то действия все же необходимы, и отправил отца Такки Вентури, своего эмиссара-иезуита, встретиться с Муссолини и призвать его сделать все возможное для сохранения мира в Европе и уж во всяком случае для того, чтобы не втягивать Италию в эту новую войну[163].

То, что Муссолини не терпелось увидеться с посланцем папы, было очевидно по той стремительности, с которой он согласился на эту встречу. Такки Вентури направил свою просьбу о встрече в 12:30, и уже через час ему сообщили, что он должен явиться в палаццо Венеция в этот же день, в 17:00. Явившись, иезуит обнаружил Муссолини в довольно неплохом расположении духа и полной готовности передать папе собственное послание. Германия сегодня, заметил дуче, гораздо сильнее, чем в 1914 г., но даже тогда потребовались усилия всех главных мировых держав, чтобы победить ее. Однако, продолжал дуче, еще остается надежда. И он вынул листок бумаги, на котором заранее начертал послание. Это был совет, и диктатор хотел, чтобы папа передал его президенту Польши.

Текст был краткий: «Польша не противится возвращению Данцига Рейху. Она просит о прямых переговорах с Германией по вопросу уступок, которые позволили бы Польше осуществлять транзит через данцигский порт; по вопросу [Польского] коридора[164]; по вопросу положения меньшинств»[165].

Хотя Муссолини зачастую резко завершал деловые встречи, в результате чего они оказывались слишком короткими, на сей раз он, казалось, не спешил выпроваживать своего давнего партнера-иезуита. Дуче заявил, что будет настоящим преступлением, если новая мировая война разразится всего лишь из-за вопроса о Данциге. Но если это случится (добавил Муссолини, предупреждая очередную просьбу иезуита, передаваемую от имени папы), он не станет опрометчиво швырять Италию в эту битву.

Такки Вентури поспешил передать папе записку диктатора. Узнав о просьбе Муссолини, Пий XII распорядился подготовить телеграммы для нунциев в Варшаве и Берлине. В Берлин быстро полетела телеграмма, подписанная кардиналом Мальоне:

Один дипломат предложил следующее решение данцигского вопроса: «Польский коридор и прилегающие к нему территории могли бы стать независимым государством наподобие Монако, Лихтенштейна и т. п. с гарантиями безопасности – или внешним администрированием – со стороны нейтральных держав, с предоставлением гарантий полной свободы всем национальностям и полной свободы торговли». Поскольку ситуация сейчас представляется чрезвычайно серьезной, я передаю вышеизложенное Вашему превосходительству по августейшему повелению Святого Отца с тем, чтобы вы воспользовались этим предложением как сочтете возможным и уместным[166].

Заместители Мальоне обнаружили, что составить проект аналогичного послания, адресованного Польше, гораздо труднее. Всегда осторожный монсеньор Тардини даже задался вопросом, разумно ли для папы вообще направлять послание такого рода. Мало того, что из-за этого выплывут на свет тайные переговоры папы, Тардини видел еще три причины, по которым следовало бы отвергнуть такую идею. Во-первых, «может показаться, что Святой престол подыгрывает Гитлеру. Тот откусит еще один большой кусок – Данциг – и затем, ближайшей же весной, начнет [агрессию] снова». Во-вторых, «может показаться, что Святой престол добился еще одного Мюнхена»: по словам Тардини, в Мюнхене «Гитлер вопил, угрожал и в конце концов получил то, что хотел»[167]. В-третьих, указывал монсеньор, «может показаться, что Святой престол чрезмерно связан с Муссолини. Более того, нетрудно будет догадаться, что лицом, с подачи которого сделано данное предложение… является он сам. Все это беспокоит меня, поскольку именно такие обвинения сейчас возводятся против Святого престола». Но папа отверг совет Тардини и все-таки решил отправить телеграмму, приказав своему нунцию в Варшаве встретиться с польским президентом[168].

Хотя папа и предпринял эту попытку стать посредником в мирном урегулировании германско-польских разногласий, он слабо надеялся на то, что она окажется успешной. «Польшу сокрушат в ближайшие несколько дней, – заявил он одному французскому прелату, посещавшему тогда Ватикан. – А Франция не способна ничего сделать для Польши, абсолютно ничего. Вы представляете, какой силой обладает Германия? Всеподавляющей»[169].

Но папа все-таки сделал еще кое-что. За считаные часы до развязывания войны, 31 августа, он попросил Мальоне вызвать в Ватикан послов всех пяти стран, находящихся в центре этого кризиса, – Великобритании, Франции, Польши, Германии и Италии. Каждому была передана копия призыва папы избежать войны[170].

Муссолини и сам пребывал в состоянии колоссального нервного напряжения, но в его случае оно смешивалось с приятным возбуждением. Накануне он, как часто бывало, несколько раз позвонил Кларе, прежде чем она прибыла в их зал в палаццо Венеция. Когда же она появилась под вечер, он сунул ей в руки юмористический журнал, сообщив, что ждет важный телефонный звонок и только потом освободится для занятий любовью. Но его нетерпение возобладало. Он грубо сорвал с нее платье, и, как отметила Клара в дневнике в тот же день, они предались «дикой, необузданной любви». В конце записи она добавила: «Я плачу от радости».

Вскоре раздался долгожданный звонок: Чиано сообщил диктатору о последних изменениях в германо-польском конфликте. Вернувшись к Кларе, дуче передал ей новость: война вот-вот разразится. «Бедные поляки, бедные поляки, какую катастрофу они устраивают! – воскликнул Муссолини. – Как они могут так обманываться – верить, что им помогут французы или англичане?»[171]

Глава 8

Война начинается

Перед рассветом 1 сентября 1939 г. немецкий линкор начал обстреливать польский гарнизон, расквартированный в данцигском порту. Одновременно 62 дивизии германской армии при поддержке 1300 боевых самолетов пересекли границу и вторглись в Польшу: одна группировка атаковала с севера (двигаясь из Пруссии), другая – с юга (двигаясь из Словакии). В 6:00 на Варшаву упали первые бомбы. Немецкие пикирующие бомбардировщики Ju-87 наносили удары по скоплениям польских войск. При этом люфтваффе стремилось уничтожить как можно больше польских самолетов, прежде чем те успеют взлететь. Воздушному удару также подверглись города и деревни, жители которых в ужасе запрудили дороги, мешая польскому командованию переправлять подкрепления на фронт. Монсеньор Рарковски, епископ-капеллан германской армии, в тот же день направил срочное обращение всем католическим солдатам вермахта: «В этот скорбный час, когда наш германский народ оказался перед необходимостью испытать свою решимость под огнем и выступил на битву за свои естественные и данные Богом права, я обращаюсь к вам, солдаты… Каждому из вас известно, что стоит на кону для нашего народа… и каждый, отправляясь в сражение, видит перед собой сияющий пример истинного бойца – нашего фюрера и верховного главнокомандующего, первого и отважнейшего солдата великого Германского рейха»[172].

За первые три дня войны немецкие войска провели 72 массовые казни как пленных польских солдат, так и просто мужчин, женщин и детей, которых расстреливали в отместку за народное сопротивление германской оккупации. Во время одного инцидента 8 сентября из здания средней школы выстрелили и попали в офицера германской армии. В ответ немцы казнили 50 учеников, несмотря на то что стрелявший мальчик уже сдался. В тот же день, после того как командира немецкой роты убили в бою, проходившем к югу от Варшавы, разъяренные немцы отвели 300 польских военнопленных к придорожной канаве, расстреляли их из пулеметов и оставили тела у дороги[173].

Польские лидеры в отчаянии слали французскому и британскому правительству призывы о помощи, но немцы продолжали свой жестокий поход по Польше без существенных помех со стороны иностранных государств. На протяжении нескольких последующих недель оккупанты совершили более 600 массовых расправ – когда в ответ на гибель немецких офицеров, а когда и просто в отместку за гибель пары немецких лошадей, попавших под перекрестный огонь. В первые же недели начались облавы на польских евреев, которые в конечном счете привели к гибели 3 млн человек[174].

Наступил момент, которого так страшился Пий XII. Его ужаснуло не только опустошение Польши и истребление ее населения (основную долю которого составляли католики), но и понимание того, что теперь призывы выступить с осуждением нацистского вторжения станут почти не возможными. У Муссолини были веские основания полагать, что понтифик решится высказаться. «Не исключено, – отмечалось в секретном полицейском донесении, направленном диктатору, – что понтифик, который, как известно, принимает близко к сердцу существование Польши, публично вмешается, сделав заявление»[175].

Однако Муссолини незачем было волноваться. На следующий день после нападения французский посол осведомился у кардинала Мальоне, возвысит ли папа свой голос в поддержку Польши. Нет, ответил кардинал. Это не в манере папы. Тот предпочитает «позволить фактам говорить за себя». Вслед за французским послом явился польский с тем же требованием. Но он добился от кардинала лишь обещания, что папа помянет Польшу в своих молитвах[176].

Действия Германии поставили дуче в неудобное положение. Он не был готов бросить Италию в топку войны, однако боялся, как бы его не сочли трусом, не решающимся присоединиться к своему соратнику в сражении. В день начала вторжения он позвонил своему послу в Берлине. Итальянский диктатор хотел, чтобы Гитлер направил ему послание с сообщением о том, что в данный момент помощь дуче не требуется. И фюрер быстро удовлетворил это желание[177].

В тот же день, в 15:00, министры итальянского правительства, волнуясь, собрались в палаццо Венеция, чтобы узнать о решении дуче. Муссолини прибыл в своей белоснежной летней военной форме. По словам Дино Гранди, министра юстиции, дуче выглядел постаревшим на десяток лет: «лицо бледное, покрытое глубокими морщинами, отражающими внутреннюю драму, которая терзала его вот уже две недели и которую ему не удавалось спрятать под маской ледяного обаяния». Муссолини известил собравшихся, что ясно дал понять фюреру позицию Италии: страна будет готова к участию в войне лишь к концу 1942 г. «Муссолини говорил, а его глаза и лицо предательски показывали, какая буря бушует у него внутри, – вспоминал Гранди. – Телеграмма Гитлера и то, что Италия воздержалась от участия в войне, означали для него если и не первое, то, без всякого сомнения, величайшее поражение в жизни… Его раздирали противоречивые чувства: ревность, гнев, унижение, притом он явно продолжал обманывать себя».

Новым лозунгом, заявил Муссолини, теперь было «неучастие в войне». Дуче терпеть не мог слово «нейтралитет».

После окончания встречи Муссолини задержался – он нервничал, желая увидеть, какое действие произвело его объявление. Помощники предложили ему собрать пылающую энтузиазмом толпу на площадь перед палаццо Венеция для того, чтобы он мог выступить с триумфальным обращением, но дуче отказался. Ему претила мысль о том, что его фашисты с восторгом примут решение воздержаться от военных акций[178].

Как вскоре стало ясно, опасение, что вторжение Германии в Польшу перерастет в более масштабный конфликт, имело под собой веские основания. Уже 3 сентября Великобритания объявила войну Германии. Через несколько часов, в середине дня, ее примеру последовала Франция. Но германская армия стремительно продвигалась по польской территории, и оставалось неясным, как Британия или Франция могут воспрепятствовать этому.

Та скорость, с которой развивалась масштабная наступательная операция Германии на территории Польши, произвела на дуче какое-то опьяняющее действие. Войдя в кабинет диктатора 5 сентября, Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, застал дуче за изучением расстеленной на столе большой карты Европы. «Французы, – произнес он, поднимая взгляд, чтобы поприветствовать посетителя, – не знают, где и как вести эту войну. К тому же они в любом случае не хотят ее вести». Он снова посмотрел на изображение Европы и предрек: «Не пройдет и месяца, как песенка Польши будет спета»[179].

Когда разразилась война, Муссолини сделал первое предостережение папе. Уже 3 сентября (не прошло и двух суток после того, как немецкие войска пересекли границу Польши) итальянская полиция явилась, чтобы арестовать Гвидо Гонеллу, одного из самых видных авторов ватиканской ежедневной газеты. Наряду с Джузеппе Далла Торре, главным редактором L'Osservatore Romano, Гонелла давно был раздражающим фактором для фашистских властей – антифашистским голосом, упорно защищаемым Ватиканом.

В ватиканской газете Гонелла руководил отделом международных новостей. Поводом для его ареста стала статья, которую он опубликовал накануне: «Первые размышления о серьезном конфликте». Посол Муссолини в Ватикане, рассерженный нелестным (как ему казалось) взглядом редакции на немецкое вторжение, предложил диктатору оказать давление на папу, осудив поведение Гонеллы на страницах газеты Il Regime Fascista[180]. Муссолини регулярно использовал это издание для таких целей, и Роберто Фариначчи, руководитель газеты, всегда был только рад повиноваться прихотям диктатора. Это была стародавняя стратегия «кнута и пряника», и Фариначчи наслаждался тем, что ему выпала роль кнута[181].

К несчастью для Гонеллы, дуче счел, что необходимы более жесткие меры. На следующий день после выхода неприятной статьи диктатор лично приказал арестовать ватиканского журналиста[182]. Гонеллу поместили в знаменитую римскую тюрьму Реджина Чели, чье название, звучащее с печальной иронией (букв.: «тюрьма Царицы Небесной»), берет начало в XVII в., когда здесь располагался женский католический монастырь. Новость об аресте журналиста быстро достигла ушей папы. Несмотря на поздний час (стрелка часов перевалила уже за 22:00), кардинал Мальоне позвонил итальянскому послу и потребовал объяснений. На другой день посол Пиньятти явился к кардиналу и сообщил, что Гонелла, будучи итальянским гражданином, не имеет права публиковать статьи, вредящие государственным интересам.

Кардинал пригрозил, что убедит папу выступить с публичным протестом по поводу этого ареста, но это не изменило позиции посла. Тогда Мальоне решил применить более тонкий подход. Он отметил, что в нынешний деликатный момент публичный скандал лишь навредит обеим сторонам, и пообещал, что ватиканская газета больше не станет публиковать подобные критические статьи о немецком вторжении[183].

Пиньятти вскоре заметил улучшение ситуации и сообщил, что теперь можно листать страницы ватиканской газеты, не опасаясь наткнуться на неприятные сюрпризы. Казалось, что приструнить удалось даже сотрудников Государственного секретариата Ватикана, и Муссолини лично приказал освободить Гонеллу[184].

Если итальянский диктатор старался заставить папу хранить молчание по поводу немецкого вторжения в Польшу, то польский посол пытался, наоборот, убедить понтифика высказаться. Донесения, поступавшие из его страны, и вправду были тревожными. Немецкие войска продвигались по Западной Польше (обреченной на поглощение рейхом), и под арестом оказались сотни священников, которые, как считалось, разжигают польский национализм и поддерживают сопротивление. На смену им приходили немецкие священники. В конечном счете более половины священнослужителей Западной Польши оказались в концентрационных лагерях, где многие погибли. Множество семинарий, церковных школ, мужских и женских монастырей, а также церковных благотворительных организаций было закрыто. Уничтожались места поклонений, отдельно стоящие кресты и другие ритуальные объекты[185].

На следующий день после вторжения врага в его страну польский посол встретился с папой и предложил разрешить польской прессе выпустить заявление, что понтифик благословляет Польшу. Хотя кардинал Мальоне и монсеньор Тардини сочли, что против такого предложения не может быть возражений, Пий XII все же отказался. Вначале он предложил вместо этого выпустить собственное заявление со словами о том, что папа любит все народы, в том числе и польский. Но и из этой инициативы ничего не вышло. Десять дней спустя польский посол попросил папу встретиться с группой поляков, проживающих в Риме. «В эти времена страшных мучений они будут рады сплотиться вокруг своего общего Отца», – заметил дипломат. Папа ответил отказом: «Невозможно представить себе, – говорится в служебной записке Государственного секретариата по поводу этой просьбы, – как в таких обстоятельствах можно даровать аудиенцию, которая не повлечет за собой громкий политический резонанс»[186].

Французский посол в Ватикане тоже не оставлял попыток убедить папу нарушить молчание. В первую неделю после вторжения он посетил Пия XII дважды. Объясняя решение не высказываться публично, папа сослался на желание не предпринимать ничего такого, что может осложнить положение церкви в Германии. Именно этот довод часто повторяли и прелаты Государственного секретариата. «В конце концов все принимались твердить мне, – сообщал посол Шарль-Ру, – что в рейхе теперь проживают около 40 млн католиков и что Святой престол не может навлечь на них карательные меры. Иными словами, я обращался к ним с позиций нравственности, прав человека, чести, справедливости, а они отвечали мне с точки зрения метода, практической необходимости, традиции и статистики»[187].

Через 16 дней после немецкого вторжения советские части пересекли восточную границу Польши, и страну принялись кромсать с обеих сторон. Но папа по-прежнему хранил молчание. Кардинал Тиссеран, единственный неитальянец в Курии и ее единственный открытый антифашист, направил собственную страстную просьбу: «Советские войска вчера вошли на территорию Польши. Солдаты Адольфа-отступника и атеистического государства объединились, чтобы уничтожить католическую Польшу. Неужели Святой престол так и не выступит с протестом?»[188]

Несмотря на международный кризис, кардинал Мальоне вернулся в свой летний дом под Неаполем, предоставив двум своим заместителям отфутболивать просьбы о том, чтобы папа выразил протест. Французский посол слышал, что Мальоне специально решил уступить дорогу двум своим заместителям вроде бы имеющим более сильное влияние на понтифика. Шарль-Ру сомневался в справедливости такого предположения, но отмечал, что «между Пием XII и кардиналом Мальоне нет особой взаимной симпатии». По мнению французского дипломата, монсеньор Монтини (ватиканский функционер наиболее приближенный к папе) хотел, чтобы папа все-таки сказал несколько слов протеста, но «Святой Отец, уединившись в Кастель-Гандольфо, продолжал безмолвствовать»[189].

В конце сентября прибытие в Рим кардинала Августа Хлонда, примаса Польши, породило новые надежды: может быть, папа наконец выскажется? Кардинал и те поляки, которых он привез с собой, встретились с понтификом в его летней резиденции, но там их ждало разочарование. Пий XII, отмечал британский посол в Ватикане, в разговоре с ними «ни словом не осудил вторжение Германии в Польшу»[190].

Молчание папы удивляло многих, но не Гитлера. Через неделю после начала польской кампании посол Германии в Ватикане отбил в Берлин телеграмму: «Отказ папы нарушить нейтралитет и выступить на стороне противников Германии полностью отвечает тем заверениям, которые он неоднократно передавал мне через доверенного посредника в последние недели»[191].

Глава 9

Возвращение принца

Хотя на Муссолини произвело большое впечатление стремительное продвижение немецких войск в Польше, он прекрасно сознавал, что его соотечественники без особого энтузиазма относятся к своим союзникам-немцам. Ракеле, его жена, недавно ехала в поезде, полном солдат, и слышала то же от призывников: «Ради дуче мы, конечно, пойдем убивать, но ради Гитлера – нет… даже если нас пошлет сам Господь всемогущий»[192].

Итальянский диктатор оказался в состоянии балансирования: с одной стороны, ему хотелось показать себя единственной фигурой, способной добиться мира в Европе, а с другой – он опасался навредить агрессивному образу фашизма, который сам так старательно формировал прошедшие два десятилетия. Выступая в середине сентября в Болонье с речью перед лидерами фашистской партии, он заявил, что «в нынешней ситуации, полной неизвестных факторов» их задача ясна: «Поддерживать вооруженные силы в готовности к любым неожиданностям, поддерживать усилия, направленные на достижение мира, проявлять бдительность и молча работать». Через две недели он принял более агрессивную позу, встречаясь с руководителями фашистской партии, прибывшими из Генуи: «Мы – узники Средиземноморья. Да, это обширная тюрьма, но она остается тюрьмой… Вы должны подготовить итальянский народ к возможной войне»[193].

В первые годы режима Муссолини любил ставить себе в заслугу то, что он спас Италию от коммунистов. Теперь же, к удивлению некоторых, его, судя по всему, ничуть не волновало, что Гитлер объединился со Сталиным для раздела Польши. Вскоре после того, как в середине сентября 1939 г. Красная армия перешла польскую границу, Муссолини объяснил положение Кларе: «Русские – это такие же славяне, как поляки: масса энтузиазма, но никакой подготовки к делу». Он добавлял, что тут есть разительный контраст с немцами: «Немецкий солдат обладает своей культурой, он читает, он все понимает… А из каждого десятка русских солдат восемь-девять не умеют читать и писать, они неграмотны». Альянс Гитлера с русскими, предсказывал он, не продлится долго: «Ты еще увидишь, какой я провидец. Готов руку дать на отсечение, что Германия и Россия бросятся друг на друга как два диких зверя»[194].

Несмотря на обещания кардинала Мальоне, что L'Osservatore Romano не будет публиковать материалы, которые дуче мог счесть оскорбительными, газета оставалась источником противоречий между Ватиканом и фашистским режимом[195]. Напечатанная в середине сентября статья о войне спровоцировала очередной протест со стороны итальянского посла, решившего, что публикация выдержана в антигерманском тоне. Услышав новую жалобу, Мальоне вспылил. Правительству Италии, заявил он Пиньятти, вряд ли стоит рассчитывать на то, что кураторы газеты обратят ее в еще один орган проитальянской пропаганды[196].

На взгляд итальянского посла, вопрос был достаточно важным, чтобы затронуть его в беседе с самим папой. Как заявил Пиньятти понтифику на аудиенции в Кастель-Гандольфо в конце сентября, главная причина того, что ватиканская газета продолжает вызывать проблемы, – это Джузеппе Далла Торре, руководитель издания[197]. С тех самых пор, как новый папа поспешил прислушаться к просьбе Муссолини и отстранил кардинала, координировавшего деятельность «Итальянского католического действия», казалось, что следующей полетит голова Далла Торре, который давно создавал напряженность в отношениях между Святым престолом и фашистским режимом. Муссолини считал его опасным антифашистом, а в антинацистских настроениях Далла Торре не было никаких сомнений. Папа, хотя и запретил Далла Торре публиковать новые статьи с критикой Германии, не торопился снимать журналиста с должности руководителя ватиканской газеты[198].

Когда в ходе аудиенции Пиньятти заговорил о ватиканской газете, папа напомнил ему о недавнем тюремном заключении Гвидо Гонеллы, одного из авторов издания. По итогам этой встречи посол доложил руководству, что «Святой Отец говорил об истории с Гонеллой весьма спокойно, не выражая ни малейших жалоб, даже на то, что Гонеллу исключили из фашистской партии». По словам Пиньятти, папу беспокоило то, что Гонелла несправедливо страдает не по своей вине, а по вине Далла Торре[199].

Предметом очередной жалобы посла стала напечатанная в ватиканской газете статья, выставлявшая президента Рузвельта в выгодном свете. Услышав, как Пиньятти пересказывает злосчастную публикацию, папа (с несвойственной ему горячностью) накинулся на отсутствующего Далла Торре. По словам папы, он неоднократно предупреждал журналиста, однако тот упрямо пытается перейти границы дозволенного, хотя ему недвусмысленно приказывали не пересекать их.

Пиньятти предложил папе простое решение: «Отправьте его куда-нибудь».

Но Пий XII не стал давать обещаний. Он заметил, что руководитель газеты – человек умный и способный, только вот недисциплинированный. Если Далла Торре предоставить самому себе, «он обрушится на половину мира со своими саркастическими замечаниями». В качестве жеста доброй воли папа все-таки пообещал, что откажет директору издания в его просьбе о закупке новых печатных станков (спрос на ватиканскую газету в последнее время вырос). Кроме того, у посла создалось впечатление, что понтифик намекает на сокращение тиража издания. На следующий день папа подтвердил, что принял меры, позволяющие избежать оснований для новых жалоб и нареканий итальянского правительства на L'Osservatore Romano[200].

Возмущение молчанием папы продолжало нарастать как в самой Польше, так и среди ее союзников. К середине октября Гитлер присоединил к Германскому рейху большую часть Западной Польши, а остальную территорию страны разрезала извилистая граница между германской и советской зоной оккупации. Польский посол при Святом престоле неоднократно призывал папу высказаться, но тщетно. Британский посол в Ватикане жаловался, что понтифик «довел осторожность и беспристрастие почти до малодушия и попустительства». Осборн не считал, как его французский коллега, что Пий XII подпал под немецкое влияние, но признавал, что «молчание папы сейчас трудно объяснить или защитить»[201].

Папа в свою защиту заявлял, что как понтифик он должен заниматься духовными, а не политическими материями[202]. Но линия, отделяющая одно от другого, была весьма условной, как показала первая энциклика Пия XII – послание, адресованное всем католическим архиепископам и епископам планеты. Итальянская печать отнеслась к ней не только как к заявлению о теологических принципах нового папы, но и как к программе его понтификата. Это послание, выпущенное папой 20 октября 1939 г. во время пребывания в Кастель-Гандольфо, было озаглавлено Summi Pontificatus [букв.: «Верховный понтификат»] и имело подзаголовок «О единстве человеческого общества». Послание состояло из 117 нумерованных абзацев и связывало все зло мира с тем, что человечество отвернулось от учения Христа. Понтифик призывал «воинов Христовых», как он именовал верных католиков, сражаться с «растущим воинством врагов Христа».

Заявляя о важности «всеобщего братства» и «единства человечества», папа бичевал те страны, которые отделили церковь от государства. Ссылаясь на догматы церкви о «подчинении и уважении по отношению к земной власти, ибо всякая власть от Бога», он осуждал попытки государства «присвоить себе ту абсолютную автономию, которая принадлежит исключительно Создателю. Тем самым оно претендует на место Господа всемогущего и самонадеянно возносит себя или группу своих деятелей до высоты главной и последней цели жизни, верховного критерия нравственного и судебного порядка»[203].

Передавая Чиано содержание энциклики, посол Пиньятти подчеркнул те «прекрасные слова», которые папа посвятил Италии и Латеранским соглашениям: «Не может быть никакого сомнения в политической важности папской речи, ибо "примирение" не только принимается Пием XII, но и превозносится им». Сообщая об энциклике, Il Popolo d'Italia, газета, которую некогда основал сам Муссолини (и которая два десятка лет назад помогла в старте его фашистской карьеры), также особо отметила похвалы папы в адрес итальянского режима.

Правительственный орган, надзиравший за работой иностранной прессы в Италии, подготовил критический анализ того, как там освещается папская энциклика. Вполне естественно (докладывали чиновники), что на зарубежных корреспондентов, представляющих демократические страны, самое большое впечатление произвели тезисы папы с осуждением тех, кто ставит приверженность государству выше приверженности Богу. «Впрочем, – отмечали авторы правительственного отчета, – журналисты ясно дают понять, что Святой Отец осуждает лишь Германию и Россию, поскольку, говоря о хороших отношениях [между церковью и государством] в Италии, он фактически исключил Италию из числа осуждаемых стран». Но собственная ватиканская газета в явной попытке успокоить немцев, которых могла возмутить энциклика, отметила положительную реакцию немецкой прессы на нее. В частности, приводились пространные выдержки из позитивного отзыва, опубликованного в Deutsche Allgemeine Zeitung. Слова папы, утверждала германская газета, гармонируют с целями национал-социалистического правительства Германии. Даже издававшаяся Фариначчи Il Regime Fascista дала уважительный (пусть и краткий) пересказ папской энциклики[204].

Завершив захват Польши, Гитлер известил папу, что готов возобновить их тайные переговоры через принца фон Гессена[205]. Следующая встреча в рамках этих переговоров состоялась 24 октября 1939 г. В недавно открытых архивах Государственного секретариата Ватикана есть квазистенограмма этой беседы (отмечу, что беседа велась по-немецки). Из записи следует, что даже после вторжения в Польшу и начала масштабной войны понтифик стремился добиться взаимопонимания с Гитлером. При этом папа хотел донести до фюрера, что достижение любого соглашения зависит от изменения тех мер германского правительства, которые наносят вред церкви. Эти материалы наконец-то позволили получить представление о тогдашних мыслях папы.

Как только фон Гессен уселся, папа осведомился, как поживает Гитлер.

«Весьма неплохо, невзирая на существенную напряженность», – ответил принц. По его словам, поляки сами навлекли на себя несчастье. Их упорный отказ признать свое поражение имел трагические последствия. Решение верховного командования вооруженных сил Польши продолжать бессмысленное сопротивление привело к многочисленным ненужным жертвам.

Официальный портрет Пия XII за рабочим столом, примерно 1940 г.

Однако, возразил папа, даже немцам пришлось признать храбрость польских солдат.

Так или иначе, продолжал фон Гессен, никак не отреагировав на реплику папы, фюрер весьма доволен военными и политическими достижениями, которых он добился в Польше.

Папа поинтересовался, как поживает немецкий народ.

«Там все хорошо. Введены карточки на продовольствие. Но люди настроены оптимистично».

Папа признал, что сейчас и в самом деле, похоже, наблюдается некоторое затишье на фронтах.

Так и есть, подтвердил принц. Быть может, он питает чрезмерный оптимизм, но, на его взгляд, есть признаки того, что в Европу возвращается мир. Он добавил, что недавно говорил об этом с Чиано, зятем Муссолини.

Поскольку Мария, 33-летняя сестра Чиано, умерла всего за два дня до этой беседы, при упоминании его имени понтифик выразил соболезнования ее родным и расспросил принца о том, что с ней случилось и как проходили последние дни ее жизни.

Фон Гессен ответил, что виделся с Чиано всего за день до кончины его сестры и обсуждал с ним пути достижения мира в отношениях между Третьим рейхом и Ватиканом. Чиано, по его словам, смотрит на это с оптимизмом и считает, что устранение напряженности принесет пользу не только правительству Германии, но и правительству Италии. Тут фон Гессен заметил, что после предыдущей встречи с папой он по возвращении в Германию обсудил с фюрером его слова о том, как важно достичь взаимопонимания. «Гитлер выразил полное согласие», – сообщил принц, но отметил, что у фюрера, к сожалению, было множество других срочных вопросов. Тем не менее, заверил понтифика принц, «намерение остается тем же.

И наконец, они подошли к той теме, которую папе больше всего хотелось обсудить. Пий XII заметил, что, к сожалению, новости из Германии не свидетельствуют об улучшении отношений между немецким государством и церковью. Даже тех, кто предпочитает жить при авторитарном режиме, беспокоит подход властей к религиозным институтам страны.

В этот момент папа решил привести довод, который, на его взгляд, мог найти отклик у Гитлера. Понтифик заявил, что враги Германии широко используют в своей пропаганде факт скверного обращения рейха с церквями страны. Все это, добавил папа, намекая на давление, связанное с призывами высказаться против антицерковных мер Гитлера, осложняет положение и его самого, и Ватикана. Систематические нападки немцев на церковь должны прекратиться. Если Гитлер подаст соответствующий сигнал и ситуация улучшится, это откроет дорогу для продуктивных переговоров. «Я отдаю себе отчет в том, что в настоящий момент энергия фюрера требуется для других задач, – отметил папа. – Но сигнал "Стоп!" вполне можно подать, и это чрезвычайно важно сделать. Ибо преследования продолжаются, в этом нет никаких сомнений, причем сознательно и систематически».

Пожалуй, предположил принц, лучше всего начать с предварительных консультаций в Берлине, где фюрер проводит основную часть времени. Там руководить обсуждением мог бы папский нунций. «К рейху присоединилось так много новых стран», добавил фон Гессен, что немецкому государству явно необходим новый конкордат с Ватиканом.

Папа спросил, что принц имеет в виду – формирование специального комитета для организации таких переговоров?

Нет, ответил принц, ему не дали соответствующих полномочий. Он лишь вслух изложил некоторые свои мысли. С германской стороны, предположил фон Гессен, в состав делегации, вероятно, придется включить представителей министерства иностранных дел, а также рейхсминистра по церковным делам. «Если Ваше Святейшество в принципе согласится, тогда…»

Но тут папа прервал его. Для начала подобных консультаций полезно заранее создать благоприятную атмосферу с помощью сигнала лично от фюрера.

«Я с радостью поддержу эту идею», – заверил его принц.

«Я всегда желал мира в отношениях между Церковью и государством и продолжаю его желать», – объявил Пий XII.

Фон Гессен повторил тезис, который он приводил на одной из предыдущих встреч: лично он принадлежит к числу многих деятелей Национал-социалистической партии, которые положительно относятся к достижению взаимопонимания с церковью, но в партии есть и другая – антихристианская – фракция и она против этого. Впрочем, все важные решения принимает лично фюрер, добавил принц[206].

Понимая, что это может вызвать у папы вопрос об ответственности Гитлера за недавний пакт о ненападении, который Германия подписала с Советским Союзом, фон Гессен поспешил сделать упреждающий маневр. Не дожидаясь вопросов папы, он объяснил, что Гитлер заключил это соглашение, исходя из политической необходимости: пакт разрабатывали, чтобы «мы могли прикрыть спину». И он, безусловно, не приведет к проникновению коммунизма в Германию. Россия согласилась не участвовать в пропагандистской деятельности на территории Германии, а немцы – на территории России.

Итак, заключил папа, никакой пропаганды ни с той, ни с другой стороны…

Разумеется, подтвердил фон Гессен. Полиция Германии действует очень жестко. Ни при каких обстоятельствах фюрер не станет мириться с воскрешением коммунизма в какой-либо части рейха.

Папа заметил, что «для всех будет настоящим благословением», если удастся устранить «нравственные конфликты», с которыми теперь столкнулись лояльные по отношению к церкви немцы. В таком случае католики рейха не будут ощущать противоречий в своей одновременной приверженности церкви и государству.

Поднимаясь и тем самым показывая, что встреча окончена, Пий XII сказал принцу, что очень ценит его визит, и попросил передать Гитлеру свои теплые пожелания[207].

Глава 10

Папское проклятие

В течение осени 1939 г. опасения итальянцев в отношении втягивания в войну постепенно начали стихать. Пресса уделяла мало внимания «оси Рим – Берлин», и даже визит Генриха Гиммлера в Рим не вызвал у нее особого интереса. «Хотя правительство не готово официально заявить о нейтралитете, а официозная печать по-прежнему транслирует прогерманские настроения, чтобы не провоцировать враждебность немцев, – писал американский посол, давая Рузвельту совет, о котором вскоре пожалеет, – я полагаю, что Италия будет всеми силами избегать осложнений в отношениях с союзниками»[208].

Муссолини и сам не очень понимал, в каком направлении лучше двигаться. В разговоре с Кларой он заметил, что Гитлер напрасно не прислушался к его призыву «не обманываться и не считать, что Англия и Франция воздержатся от вмешательства: думать так – сущее безумие». Фюрер – мечтатель, фанатик, одержимый иллюзиями, который упорно отказывается слушать. «Короче говоря, Гитлер совершил промах, допустил серьезную ошибку. И теперь у него два пути – либо в Париж, либо в изгнание!» Но покорение Франции, отмечал дуче, будет нелегкой задачей, и предсказывал, что при этом погибнет не меньше миллиона немцев. Однако такой поворот не так уж и плох, добавлял итальянский диктатор: ослабление заносчивой Германии даст определенные преимущества Италии[209].

Новые свидетельства ослабления объятий, в которые дуче некогда заключил Гитлера, появились в конце октября, когда он снял с поста главу фашистской партии, а также ряд министров в правительстве, известных своим энтузиазмом в отношении альянса с нацистами. Это были те самые фигуры, которые больше всего ассоциировались с антиклерикальным, антимонархическим крылом фашистской партии: «пожиратели священников и евреев», как назвал их Дино Гранди, министр юстиции и один из самых заметных антинацистов в рядах итальянских фашистов. Кардинал Мальоне, государственный секретарь Ватикана, выразил удовлетворение перестановками в правительстве Италии, видя в них признак победы Чиано и процерковных сил в правительстве[210].

Отказ Пия XII осудить нацистов становился все более некомфортным для него по мере того, как множились сообщения о тех ужасах, которые нацисты совершали на захваченных землях. В конце ноября папа узнал, что все попытки Ватикана отправить гуманитарную помощь занятой немцами Польше отклоняются оккупационными властями. Тем временем продолжалась безжалостная кампания, развязанная немцами против польского католического духовенства (а также против аристократии и интеллигенции страны) в стремлении задушить патриотическое сопротивление поляков. На значительной части Западной Польши, которую немцы аннексировали в начале октября, многие священники были депортированы или оказались в тюрьме. Один из ватиканских докладов, составленных позже, так описывает ситуацию: «Храмы, которые разрешено открывать раз в неделю, на два часа, остаются закрытыми из-за нехватки священнослужителей. Никаких обрядов, никаких проповедей, никаких религиозных наставлений. Абсолютное разрушение католической прессы, которая здесь некогда процветала… Никаких семинарий. Никаких женских монастырей»[211].

Один из номеров L'Osservatore Romano, вышедших в середине ноября, сообщал о том, что евреев, живущих в Польше, отделяют от остального населения страны и заставляют носить пришитый на одежду «желтый матерчатый треугольник», позволяющий отличать их от тех, кого ватиканская газета именовала «арийским» населением. Ближе к концу ноября в издании появилась статья о том, что нацисты создали в Польше «резервацию», куда отправляют евреев из стран, захваченных Германией. Всем этим руководит Ганс Франк, немецкий министр, отвечающий за управление оккупированными территориями. Несколько ранее, узнав, что Гитлер пережил покушение, но остался цел и невредим, папа направил немецкому диктатору свои поздравления[212].

Но теперь Пий XII беспокоился о том, что может случиться, если война не завершится до конца зимы и немцы начнут кампанию против Франции. Встретившись с французским послом, понтифик с пристрастием расспрашивал его о надежности линии Мажино (комплекса оборонительных сооружений, укрытий и блиндажей, который за прошедшее десятилетие французы выстроили вдоль границы с Германией). Дипломат заверил папу, что эта линия обороны «непроницаема»[213].

Если в то время папа и испытывал тревогу по поводу намерений Муссолини, то итальянцы вряд ли могли заметить ее. В ходе красочной церемонии в Апостольском дворце 7 декабря, широко освещавшейся в прессе, Дино Альфиери вручил верительные грамоты в качестве нового посла Италии при Святом престоле, сменив Пиньятти, достигшего пенсионного возраста. В Ватикане нового посла встретила фаланга Палатинской гвардии, отдавшая ему честь. В ответ Альфиери вскинул руку в фашистском салюте. Затем его повели через залы Апостольского дворца, где швейцарские гвардейцы воздавали ему должные почести. Папа ожидал посла в Тронном зале, восседая на троне в окружении «благородного двора» в богатых нарядах. «Ваш почтенный предшественник заслужил славу благодаря тому, что завязал новые отношения между церковью и фашистской Италией», – заявил новый посол в официальном обращении к папе. Ответное обращение папа завершил мольбой к Богу о благословении королевского семейства Италии и Муссолини. Освещая это событие, ватиканская газета наряду с другими материалами опубликовала биографический очерк об Альфиери, выдержанный в доброжелательных тонах. Альфиери был одним из известных деятелей итальянского фашистского режима, однако не обладал дипломатическим опытом. Чтобы никто не упустил суть папского обращения, суперфашист Фариначчи посвятил прошедшему мероприятию редакционную статью на первой полосе своей газеты Il Regime Fascista. В статье провозглашалось: «Слова папы не оставляют сомнений. Он благословил Италию – фашистскую страну – и нашего дуче». Далее Фариначчи отмечал, что папа благословил и нового посла, который, как подчеркивалось, занимал пост министра культуры, когда годом ранее правительство «ввело в действие такое же расовое законодательство, которое различные [церковные] советы устанавливали и применяли на протяжении столетий»[214].

На следующий день (это было еще одно событие, которое широко освещали газеты) Пий XII отправился на другой берег Тибра в церковь Санта-Мария-Маджоре для выступления с ежегодным рождественским посланием Urbi et Orbi, благословляющим город Рим и весь мир. Санта-Мария-Маджоре – один из четырех главных соборов Рима. Его начали строить еще в V в. Этот храм украшен богатыми мозаиками того периода, а также разнообразными художественными красотами, добавленными на протяжении последующих столетий. Папа ехал к собору из Ватикана в черном седане с откидным верхом, который на сей раз был сложен. Понтифик держал правую руку поднятой, то и дело кивая толпе, которая с энтузиазмом приветствовала его по пути. Мужчины размахивали шляпами, а монахини, охваченные восторженным трепетом (и очень заметные в своих белых головных уборах), бежали рядом с медленно движущимся папским автомобилем. Когда он остановился возле храма, отряд итальянской армии отсалютовал ему, а военный оркестр заиграл папский гимн. Благословив солдат, папа вошел в собор, где быстро сменил простую белую сутану на белую мантию с изящным шитьем, а широкополую черную шляпу, в которой он ехал в машине, – на впечатляюще высокую белую митру. Из собора его вынесли на sedia gestatoria, а служители, идущие по бокам, держали над его головой белые опахала из страусиных перьев. Понтифик снова помахал толпе собравшихся. На ступенях храма, справа и слева, замерли итальянские солдаты, вытянувшиеся по стойке смирно, с торжественно поднятым оружием. Военный оркестр снова грянул папский гимн, за которым последовал фашистский – Giovinezza. На этой церемонии папские символы соседствовали с фашистскими, итальянцы к тому времени считали такое смешение чем-то само собой разумеющимся[215].

Год 1939-й близился к концу, и итальянцы узнали, что планируется еще одно – даже более впечатляющее – мероприятие, призванное продемонстрировать дружбу папы с правительством. Папа и король намеревались ознаменовать начало рождественских празднований беспрецедентным обменом визитами. Эти события активно освещались в прессе. Они начались с тщательно срежиссированного посещения королем папы 21 декабря. Дюжина черных лимузинов торжественно отъехала от королевского Квиринальского дворца и направилась через город в Ватикан. Вдоль улиц стояли солдаты, а за их спинами теснились простые римляне, приветствуя королевский кортеж. Французский посол описывал, как по прибытии в Ватикан царственная чета покидала автомобиль: «маленький, тщедушный король» в кителе, покрытом всевозможными лентами и медалями, появился и встал рядом с рослой «королевой Элен [sic], выглядящей весьма внушительно в своем белом платье и мантилье». К ним присоединился Галеаццо Чиано, зять Муссолини, в расшитом министерском кителе.

В ходе приватной встречи с королевской четой в Малом тронном зале Апостольского дворца папа пожаловался на то, как Германия обращается с церковью. Король, настроенный антигермански (почти до отвращения), принял это обращение благожелательно. Затем папа пригласил войти прочих членов обширной свиты короля. Чиано первым проследовал в зал[216].

«Нет никаких сомнений, – сообщал французский посол на следующий день, – что вчерашний визит короля Виктора Эммануила III к новому папе стал очередным свидетельством стремления к разрядке напряженности и налаживанию сотрудничества между двумя властями, которые правят Римом». События в Европе развивались стремительно, и французский посол, многоопытный дипломат, предложил свежую теорию насчет целей фашистской Италии в укреплении связей с Ватиканом. Менее чем за месяц до этого советские войска вторглись в Финляндию, и в мире активно обсуждали, кто станет следующей жертвой агрессии. Теперь, когда немцы объединились с Советами, «фашистская Италия намеревается создать единый блок с католической церковью». Фашистское правительство хочет представить себя защитником церкви в «надежде на то, что оно сможет рассчитывать на содействие Святого престола, когда придет время предложить компромиссный мир воюющим сторонам – во имя христианства и ради высших интересов европейской цивилизации»[217].

Визит короля в Ватикан вызвал в обществе немалый интерес, но решение папы нанести ответный визит произвело еще более сильное впечатление. В последний раз, когда нога кого-либо из римских пап ступала на роскошные полы Квиринальского дворца, это строение было папской собственностью: дворец долгое время служил резиденцией понтификов. Но когда в 1870 г. войска Виктора Эммануила II, деда и полного тезки нынешнего монарха, низложили Пия IX как правителя Папской области и заняли папский дворец, понтифик отлучил короля от церкви. Многие верили даже, что в тот день папа наложил проклятие на присутствие итальянского монарха в Квиринальском дворце. Так или иначе, это громадное здание общей площадью 110 000 кв. м никак нельзя было назвать уютным. Да и сама королевская семья предпочитала жить в других резиденциях, используя Квиринал лишь в церемониальных целях[218].

В Милане кардинал Шустер, глава важнейшей из епархий Италии, «убежденный фашист» (как его называли некоторые), чрезвычайно обрадовался, узнав о визите. В ознаменование этого исторического события кардинал устроил собственный обмен церемониальными визитами с руководителем миланского отделения фашистской партии. В местной католической газете опубликовали фотографию, на которой кардинал Шустер прибывает в фашистскую штаб-квартиру; церковного деятеля окружают мужчины в черных рубашках, приветствующие его, вскинув руку в фашистском салюте. Он прошествовал между рядами фашистского почетного караула и встретился с federale, главой отделения фашистской партии этой провинции. С ним, писала газета, кардинал провел «долгую и сердечную беседу»[219].

Но вернемся в Рим. В папском кортеже, который следовал в тот пасмурный декабрьский день из Ватикана в королевский дворец, находилось впечатляющее количество кардиналов и других иерархов. Вдоль пути кортежа стояли военные с итальянскими флагами и папскими знаменами. Пий XII – это уже стало входить у него в привычку – ехал в открытом лимузине (остальные автомобили были закрытыми), чтобы толпа могла видеть его. Не боясь дождя, он воздевал руку к небу, благословляя паству. На громадной площади перед Квиринальским дворцом его встретил итальянский батальон. Папу вместе со свитой сопроводили наверх по церемониальной лестнице. Там понтифика ожидал король. Королевские гвардейцы, облаченные в красивую форму великаны, по обе стороны от монарха подчеркивали его небольшой рост[220].

Виктор Эммануил и понтифик представляли странную пару. Однако, несмотря на очевидные различия, они кое в чем были схожи: и тот и другой, как чувствительные личности, не совсем комфортно чувствовали себя в присутствии других. Следуя фамильной традиции, король был скорее антиклерикален, нежели религиозен, тогда как в Ватикане по-прежнему тлела (пусть и слабо) обида на то, что семь десятилетий назад монархия завоевала Папскую область и заняла Рим. Но, как папа разъяснил французскому послу на следующий день, он, понтифик, стремится сделать все зависящее от него, чтобы упрочить популярность монарха. Понтифику казалось, что в короле он нашел союзника, который поможет ему удержать Италию от втягивания в войну[221].

Глава 11

Стальной человек

В начале 1940 г. напряжение, омрачавшее отношения между фашистским государством и Ватиканом в последние дни жизни Пия XI, ушло в прошлое. Муссолини получил целый поток донесений полицейских информаторов, сообщавших об общем воодушевлении, вызванном обменом визитами между Пием XII и королем, и об уверенности в том, что дуче и папа совместными усилиями сумеют уберечь Италию от вступления в войну, которой никто не хочет[222].

Между тем папа не жалел сил для улучшения отношений с гитлеровским режимом. Во время новогодней аудиенции, устроенной для германской дипломатической миссии в Ватикане, понтифик отрицал, что у него имеются какие-либо возражения против существования тоталитарных государств. Более того, подчеркивал он, гармоничные отношения Ватикана с итальянским режимом доказывают обратное. Фриц Менсхаузен, второе лицо в посольстве Германии, пожаловался папе, что западные демократии объявляют папские речи критическими в отношении тоталитарных режимов. Но ведь то же самое, ответил папа, происходит и с другой стороны: пресса тоталитарных стран цитирует его слова и пытается показать, что он – противник демократических стран. «Далее папа объяснил, – передавал Менсхаузен в Берлин, – что его речи носят общий характер и это вполне естественно. Он добавил, что сознательно составляет их так, чтобы немцы не могли интерпретировать его выступления как направленные против них»[223].

Утром 10 февраля Пий XII отметил первую годовщину смерти своего предшественника краткой церемонией в соборе Святого Петра. На другой день годовщина подписания Латеранских соглашений 1929 г. дала фашистскому режиму повод продемонстрировать солидарность с Ватиканом. На всех зданиях висели итальянские флаги, а ночью фасады специально подсвечивались в память о том знаменательном дне, когда Муссолини положил конец противостоянию между церковью и государством – конфликту, длившемуся не один десяток лет. Дино Альфиери, новый посол Италии в Ватикане, проводил прием у себя в посольстве. Он принимал гостей, стоя под большим портретом Пия XII. На мероприятии присутствовали 17 кардиналов, в том числе Мальоне, государственный секретарь Ватикана. Явились и оба его главных заместителя – Монтини и Тардини. Здесь находились и все иностранные дипломаты, аккредитованные при Святом престоле, несметное количество правительственных функционеров и лидеров фашистской партии, а также римских аристократов. Каждый из кардиналов, облаченный в алую мантию, входил отдельно, и всякий раз это была настоящая церемония: иерарха сопровождали четыре служителя с большими зажженными свечами[224].

За обедом кардинал Мальоне упорно пытался выведать у министра иностранных дел Италии какие-нибудь новости о намерениях Гитлера. В ответ Чиано снова выставил себя миротворцем, сообщив кардиналу, что при подписании военного пакта с Германией прошедшей весной он ясно дал понять: Данциг не должен быть [для Италии] причиной вступать в войну. Как сказал министр, хотя Муссолини и в самом деле относится к Германии более благожелательно, чем он сам, его тесть все же признаёт, что Италии лучше держаться в стороне от этого конфликта[225].

Через несколько дней папа встретился с одним из тех людей, чье мнение о ситуации в военной сфере он ценил больше всего. Энрико Кавилья, 77-летний герой Великой войны, имел звание маршала – высший чин в итальянской армии. Кроме того, он был членом сената. Кавилья никогда не боготворил Муссолини и выступал против того, чтобы Италия втягивалась в войну на стороне Германии.

Благодаря своему чину маршал удостоился полномасштабного приветственного церемониала, когда прибыл в Апостольский дворец на полуденную аудиенцию у папы. Представители Швейцарской гвардии, Палатинской гвардии и Дворянской гвардии вытягивались по стойке смирно в украшенных фресками коридорах, по которым он проходил. В богато украшенном Малом тронном зале Кавилью встретил папский maestro di camera, который проводил его к двери в смежное помещение – кабинет папы. Понтифик, сидевший за своим столом, тепло приветствовал маршала.

Кавилью поразил изможденный вид папы. Очки понтифика очень выделялись на его худощавом лице. «Голос благозвучный, приятный, разговаривает приветливо и учтиво», – отмечал маршал, сравнивая Пия XII с его предшественником, который склонен был поучать посетителей, а не выслушивать их.

Собеседники обсудили трудность заключения долгосрочной мирной договоренности. «Невозможно доверять человеку, который отказывается от данного слова», – заметил папа, имея в виду германского вождя (хотя и не называя его).

На недавней встрече с Муссолини, по словам маршала, он убеждал дуче не позволять Италии втянуться в войну, взывая к тщеславию диктатора: он заверял Муссолини, что если тот убережет страну от войны, то на него будут взирать как на человека поистине великого.

«Да благословит вас Господь, – ответил папа, после чего призвал маршала и дальше проводить эту идею в разговорах с диктатором. – Не все дают Муссолини советы в этом ключе»[226].

Среди тех, кого сильно беспокоило возможное направление развития европейской войны, был и американский президент, которого осенью ждали новые выборы. В конце февраля Рузвельт отправил Самнера Уэллеса, заместителя госсекретаря США, в поездку по Европе, чтобы тот прозондировал позицию лидеров по обе стороны конфликта. Прибыв в Рим, Уэллес первым делом встретился с министром иностранных дел Италии. Американец не ждал от этого разговора многого, поскольку был наслышан о самодовольстве зятя дуче. Но Уэллес был приятно удивлен: «Он держался сердечно, непринужденно и высказывался просто и откровенно». Ко всему прочему Чиано говорил по-английски. Помогало и то, что министр, по словам Уэллеса, «в своих высказываниях совершенно не скрывал серьезной антипатии к Риббентропу».

Лишь в конце беседы, когда в комнату пригласили фотографов, Уэллес увидел того Чиано, к встрече с которым он готовился: «Только в этот момент мне удалось лицезреть Чиано в позе "грудь колесом, подбородок вверх", того Чиано, о котором я столько слышал. Пока не защелкали фотоаппараты, он держался очень человечно, очень просто, очень откровенно высказываясь обо всем»[227].

Позднее в тот же день Уэллес встретился с дуче в палаццо Венеция, и тот произвел на него совсем иное впечатление.

Чиано и посол Филлипс сопровождали Уэллеса при встрече с Муссолини в его кабинете. Попав туда, Уэллес, как и все оказывавшиеся там впервые, поразился не только грандиозности этой просторной комнаты, но и скудости ее обстановки. Дуче встретил Уэллеса у дверей и провел его по почти пустой комнате к своему рабочему столу, стоящему на другой стороне. Чиано, Уэллес и Филлипс уселись в три кресла, расставленные перед столом.

Американского гостя шокировал вид Муссолини. Ему показалось, что диктатор выглядит на 15 лет старше своих 58: «Он двигался неуклюже, точно слон. Похоже, каждый шаг стоил ему немалых трудов. Он очень массивен для своего роста, и в спокойном состоянии его лицо тонет в складках плоти. Его белоснежная шевелюра коротко подстрижена. На протяжении нашего долгого, порывистого обмена мнениями он значительную часть времени держал глаза полузакрытыми и широко распахивал их лишь в тех случаях, когда желал особо подчеркнуть какое-то замечание». Филлипс полагал, что беседа будет проходить на французском (и Уэллес, и Муссолини хорошо владели этим языком), но дуче заявил, что предпочитает говорить по-итальянски – и пусть Чиано переводит. Когда Уэллес вежливо поинтересовался, по-прежнему ли он каждое утро совершает конные прогулки, дуче ответил, что да, по-прежнему, и горделиво добавил, что недавно увлекся теннисом и теперь регулярно побеждает профессионалов, которые с ним играют. Судя по всему, Уэллес счел оба заявления неправдоподобными[228].

Пока заместитель госсекретаря США встречался с дуче, Пий XII готовился принять другого американца – человека, который в последующие годы играл важную роль в происходящем. За два месяца до этого президент Рузвельт уведомил папу о намерении направить к нему своего личного представителя. В то время у Соединенных Штатов не было дипломатических отношений со Святым престолом (протестанты в конгрессе упорно возражали против их установления), а значит, не было и посла в Ватикане. Рузвельт назначил посланника в расчете на то, что Пий XII поможет принести в Европу мир. К тому же президент полагал, что отправка в Ватикан такого представителя обеспечит ему поддержку со стороны американских католиков (составлявших немалую долю населения страны) в преддверии президентских выборов, которые должны были состояться осенью 1940 г.

Рузвельт выбрал для этой роли Майрона Тейлора, до недавних пор – президента компании U.S. Steel, самого крупного производителя стали в стране и вообще одной из самых больших корпораций в США. Прихожанин епископальной церкви (назначить католика на такую должность было бы политически невозможно), Тейлор, которому исполнилось 66 лет, был владельцем виллы близ Флоренции, где частенько проводил отпуск. Со своими седыми волосами, зачесанными назад, он имел безупречно почтенный вид. Он одинаково комфортно чувствовал себя в привычном темном костюме-тройке и во фраке с белым галстуком-бабочкой, в который облачался перед аудиенциями папы. Помимо прочего имелся еще один плюс, способствовавший его назначению на этот пост. Тейлор был очень состоятельным человеком, а Рузвельту не хотелось обращаться к конгрессу за финансированием миссии, которая и так вызывала недовольство американских протестантов[229].

Муссолини за рабочим столом, палаццо Венеция, 1 февраля 1940 г.

Тейлор прибыл в Рим 20 февраля 1940 г. и поселился в одном из просторных люксов роскошного отеля Excelsior, расположенного на фешенебельной виа Венето. В ходе первой встречи с Тейлором, которая прошла через неделю, папа (на сей раз он говорил по-английски) высказал свое мнение о европейском кризисе. Он заявил, что народ Германии не желает войны, однако не может ничего сделать, так как его запугало гестапо. Немецкие генералы тоже не горят энтузиазмом в отношении войны, но и они не готовы вслух заявить протест. Что же касается Италии, заметил понтифик, то Чиано настроен против войны – как и большинство итальянцев. Но дуче, похоже, колеблется[230].

Хотя Майрон Тейлор был недоволен тем, что Муссолини так обожает Гитлера, рузвельтовский эмиссар, подобно большинству американцев из числа деловой элиты, прежде относился к числу поклонников дуче. Они полагали, что он сокрушил социалистов, покончил с бунтами рабочих и привнес чувство порядка в страну, которую Соединенные Штаты считали скверно управляемой и хаотичной. На другой день после первой беседы с папой Тейлор обедал с итальянским министром юстиции. Там, вспоминал фашистский министр, посланник Рузвельта «с большим чувством заявил, что Дуче – арбитр ситуации в Европе и что его вмешательство может оказаться решающим. Во время этой встречи синьор Тейлор высказывался о Дуче весьма почтительно, не раз упоминая о своем восхищении им. Мой собеседник с явным удовольствием вспоминал, как диктатор четыре раза принимал его»[231].

После третьей закулисной встречи с папой в октябре принц фон Гессен вернулся в Германию и пересказал ее содержание Гитлеру. Полагая, что настало время перевести дискуссии на следующий уровень, фюрер решил отправить к понтифику министра иностранных дел Риббентропа. Он пояснил, что папа сам может выбрать формат этой встречи. Если Пий XII сочтет, что лучше провести ее официально, Гитлер поручит своему послу при Святом престоле подготовить формальную просьбу. Если же папа предпочтет, чтобы и эта встреча оставалась в секрете, они смогут продолжать пользоваться каналом «фон Гессен – Травальини – кардинал Лаури», чтобы ее организовать.

В конце декабря Гитлер отправил фон Гессена в Рим, чтобы договориться о деталях с папой. После предыдущей встречи с понтификом фон Гессен провел ряд разговоров с дуче и его зятем. Следуя инструкциям фюрера, он просил их оказать поддержку в налаживании доброжелательных отношений между рейхом и Святым престолом. И Муссолини, и Чиано охотно согласились сделать все, что в их силах.

Послание фон Гессена папе, направленное через Травальини в первый день 1940 г., уведомляло понтифика об этих беседах и завершалось многообещающе: Гитлер и Риббентроп сообщали, что «были бы рады узнать через обычный канал, какие проблемы Его Святейшество считает наиболее насущными, чтобы разрешить их перед визитом [Риббентропа]… и создать атмосферу доверия и надежды». Принц просил папу встретиться с ним для обсуждения следующих шагов и подчеркивал, что возвращается в Германию[232].

Пользуясь проторенным путем, Травальини, посредник из Мальтийского ордена, доставил кардиналу Лаури письменный пересказ того, о чем ему сообщил фон Гессен. Затем, 2 января 1940 г., кардинал отослал папе этот текст с сопроводительной запиской, призывавшей понтифика поскорее известить его о том, как следует ответить принцу. Отдельно напечатанная на простом листе бумаги записка, обнаруженная вместе с кардинальским письмом в недавно рассекреченных архивах государственного секретаря Ватикана, демонстрирует, как быстро папа согласился провести очередную встречу, а кроме того, указывает на закулисный характер планируемой беседы в духе шпионских романов: «3 января 1940 г. (12:15). Его Высокопреосвященство кардинал Лаури извещает, что "известное лицо" сегодня утром по возвращении в Рим было соответствующим образом уведомлено и вечером явится в оговоренное время»[233].

Готовясь к этой встрече, Пий XII спешно составил документ, где перечислялись пять просьб, обращенных к фюреру. Он вручил его фон Гессену, когда принц (по-прежнему под псевдонимом) прибыл в тот вечер в Апостольский дворец.

Папа предварил эти пять пунктов, выразив удовлетворение тем, что «некоторые из уже вышедших пропагандистских публикаций против Церкви или церковных организаций [в Германии] были отозваны». Однако поступали и менее обнадеживающие сигналы: так, по-прежнему приходили сообщения об антиклерикальной и антихристианской пропаганде в Германии. «Мы продолжаем считать, что в партии – особенно в тех ее кругах, которые полагают себя главными представителями сегодняшней Германии, в СС, СА, "Трудовом фронте", Гитлерюгенде, Союзе немецких девушек[234] и т. п., – немало тех, кто стремится отделить католиков (духовно, а по возможности и зримо) от их Церкви. Так, в СС невозможно сделать карьеру, не отмежевавшись от Церкви». Чтобы «нейтрализовать общественную атмосферу, прежде чем начнутся переговоры», предлагал папа, правительство Германии могло бы принять ряд мер. Затем он перечислял пять шагов, к которым призывал Гитлера:

1. Прекратить нападки на христианство и Церковь в партийных и государственных публикациях и отозвать особенно оскорбительные публикации из числа уже вышедших. Некоторые из наиболее вопиющих антицерковных публикаций уже изъяты из обращения, но далеко не все…

2. Прекратить антихристианскую и антицерковную пропаганду, ориентированную на детей и молодежь, как в школе, так и за ее пределами…

3. Восстановить религиозное образование в школах в соответствии с принципами католической церкви, под руководством учителей, одобренных Церковью и в большинстве случаев принадлежащих к числу церковного духовенства.

4. Восстановить право Церкви публично защищать себя от публичных же нападок на церковную доктрину и церковные организации…

5. Прекратить дальнейшую конфискацию церковного имущества с перспективой взаимной оценки уже принятых мер[235].

Наутро после встречи с папой фон Гессен, используя заранее оговоренный шифр, сообщил Риббентропу по телефону о том, что сказал Пий XII. Нацистский министр иностранных дел потребовал дополнительных разъяснений, и принц вызвал Травальини, чтобы передать вопрос немецкого министра: считает ли папа свои пять пунктов «абсолютно необходимым условием» для проведения их встречи? В тот же день кардинал Лаури переправил понтифику эти слова Риббентропа, добавив: если папа пожелает, фон Гессен готов вернуться следующим вечером, чтобы продолжить обсуждение[236].

Папа не увидел необходимости встречаться с фон Гессеном так скоро после их предыдущего разговора. Вместо этого он отправил ему записку на немецком с ответом на вопрос Риббентропа. Как из нее следовало, «Его Святейшество» предложил пять пунктов, «чтобы дать министру иностранных дел рейха определенное представление о том, какие меры Церковь считает полезными с точки зрения создания благоприятной атмосферы для будущих визитов и переговоров. При этом Святой Отец стремился по возможности максимально улучшить перспективы успеха намечающегося строго конфиденциального визита министра иностранных дел рейха». Через три дня, 8 января, кардинал Лаури сообщил папе по телефону, что «известное лицо довольно полученным откликом и желает, чтобы Святого Отца уведомили об этом сейчас же»[237].

Вернувшись в Германию в начале января, фон Гессен пересказал Гитлеру содержание своих переговоров и передал ему тот меморандум из пяти пунктов на немецком языке, который составил Пий XII. В начале февраля принца вновь отправили в Рим для продолжения переговоров. Вскоре он вызвал Травальини в королевскую резиденцию, чтобы вручить новое послание для понтифика. Принц сообщал, что, ознакомившись с меморандумом папы, Гитлер обсудил последующие шаги с Риббентропом и, в принципе, согласился с теми условиями, которые выдвинул понтифик. Фюрер решил, что лучше провести предстоящую встречу его министра иностранных дел с папой в официальном формате и отказаться от режима секретности. Ее следует преподнести как обсуждение вопросов, которые привели к напряженности в отношениях между рейхом и Ватиканом.

Любопытно отметить, что, консультируя Пия XII по поводу планируемой встречи с Риббентропом, фон Гессен передал пожелание Гитлера как можно больше льстить министру. По его словам, «фюрер предпочел бы, чтобы в ходе встречи с фон Риббентропом (вероятно, решающего этапа в отношениях между Церковью и рейхом) Святой Отец не жалел бы приятных слов в адрес его министра иностранных дел, поскольку тот весьма восприимчив к такого рода вещам и именно он будет осуществлять общее руководство деятельностью в данной области». Немецкий принц добавил, что Гитлер «многого ожидает от этой аудиенции»[238].

Папа очень хотел провести встречу с нацистским министром иностранных дел, но его обеспокоило решение Гитлера выставить ее на всеобщее обозрение. Понтифик и без того балансировал на грани в своих отношениях с поляками, а также с другими силами, призывавшими его открыто осудить рейх. Распространение информации о том, что он вел дружескую беседу с Риббентропом, может иметь неприятные последствия. Учитывая это, папа 8 февраля подготовил для фон Гессена еще одну записку на немецком:

Те новости, которые мы вплоть до начала текущего месяца получали о положении Церкви в Германии, не свидетельствуют о начале разрядки напряженности в соответствии с пятью указанными пунктами.

В такой ситуации Его Святейшество, как и прежде, полагает, что будет более полезно осуществить первую встречу с министром иностранных дел рейха в конфиденциальном режиме и без постороннего вмешательства провести откровенную дискуссию о необходимых… пунктах будущей договоренности.

Его Святейшество надеется, что подобная встреча позволит достичь ясности, а в дальнейшем и соглашения по тем вопросам, которые должны освещаться в готовящейся договоренности[239].

Нацистский принц вернулся 18 февраля 1940 г. в Рим, где Травальини передал ему послание папы. В отчете Травальини о разговоре с фон Гессеном (Пий XII, как обычно, получил этот отчет через кардинала Лаури) упоминались новые заманчивые предложения, переданные принцем для папы. Сообщалось, что фюрер и Риббентроп «осторожно и без особой огласки проводят в жизнь пять пунктов [папской] записки». Они планируют завершить выполнение этой задачи (и, возможно, сделать даже больше для того, чтобы удовлетворить папу) после визита Риббентропа. Нацистские вожди пришли к единому мнению, что для осуществления всего этого визит министра должен, даже если он и будет считаться «частным», сопровождаться церемониями, подобающими событию такого значения. Послание фон Гессена, направленное папе, заканчивалось на оптимистической ноте: «После этого визита и открытой, честной дискуссии, которая пройдет между Святым Отцом и фон Риббентропом, может начаться новая эра – эра умиротворения католицизма в Германии»[240].

Ни строчки из этой секретной переписки, осуществлявшейся при посредничестве кардинала Лаури, Травальини и фон Гессена, не опубликовано в составленном Ватиканом 12-томном собрании архивных материалов, имеющих отношение ко Второй мировой войне. В многотомнике, издававшемся в период с 1965 по 1981 г., представлены тысячи страниц документов, но эта переписка упоминается лишь косвенно[241].

В пятницу, 8 марта, принц фон Гессен дал Пию XII знать, что Риббентроп надеется встретиться с папой через три дня. Лишь после телефонного сообщения фон Гессена в тот же день о том, что папа дал согласие, немецкий министр иностранных дел выехал на поезде в Рим[242].

Для папы это был напряженный уик-энд, что явствует из субботних заметок монсеньора Тардини, служившего тогда заместителем государственного секретаря Ватикана по международным делам. Эти записи стали доступными для исследователей 80 лет спустя:

В понедельник, 11-го, фон Риббентроп приезжает для встречи со Святым Отцом. Подготовка к этой аудиенции осуществлялась тайно, через принца фон Гессена и Травальини. Святой Отец сообщил ему [Риббентропу] пять пунктов, исполнение которых желательно для Святого престола (они подготовлены им [папой] лично и до сих пор неизвестны администрации [ватиканского государственного секретаря]). Немецкое правительство заявляет, что они [эти пункты] могут стать основой для будущего соглашения.

Тардини добавлял, что лишь накануне немецкому послу Бергену, не осведомленному о тайных переговорах между фон Гессеном и папой, наконец сообщили о происходящем и что после этого он явился к кардиналу Мальоне с официальной просьбой об аудиенции папы[243].

О переговорах папы с Гитлером, которые велись на протяжении первого года понтификата Пия XII, никто за пределами узкого круга посвященных не знал, но о его предстоящей встрече с министром иностранных дел фюрера должен был узнать весь мир.

Глава 12

Трудный визитер

В понедельник, 11 марта 1940 г., четыре черных ватиканских лимузина остановились перед палаццо, где размещалось посольство Германии при Святом престоле. Два красочно одетых ватиканских служителя с саблями на поясе вышли из одного автомобиля, чтобы приветствовать гостя папы – гитлеровского министра иностранных дел. Иоахим фон Риббентроп, 46-летний «безгранично тщеславный, высокомерный и напыщенный бывший торговец шампанским», стал одним из доверенных лиц фюрера, хотя большинство деятелей нацистской верхушки поглядывали на него с презрением[244]. После того как Риббентроп и его свита сели в лимузины, кортеж двинулся в направлении Апостольского дворца. В Ватикан он въехал через ворота Святой Анны во внушительной стене, которая тянется справа от площади Святого Петра. Там швейцарские гвардейцы в яркой полосатой форме отсалютовали автомобилям, после чего те проследовали во двор Сан-Дамасо, окруженный высокими стенами Апостольского дворца, возведенного в XV в.

У подножия грандиозной парадной лестницы, ведущей во дворец, немецкую делегацию ожидал 36-летний Карло Пачелли – преждевременно облысевший сын брата папы. Карло унаследовал от отца юридическую фирму, которая специализировалась на церковном праве. Это была одна из немногих светских фигур, которым папа полностью доверял. Понтифик регулярно обращался к племяннику за помощью в представлении интересов Святого Отца во «внешнем мире». Теперь, облаченный в темную двубортную дипломатическую форму с золотыми эполетами, с серебряным крестом на шее, он приветствовал Риббентропа, тоже одетого в парадную форму темного цвета, хотя и не такую впечатляющую. В сопровождении фаланги Швейцарской гвардии эти двое стали подниматься по лестнице во главе процессии. Когда они прибыли в богато украшенный фресками Клементинский зал, двойная шеренга швейцарских гвардейцев отсалютовала Риббентропу, после чего один из прелатов проводил его в приемную перед папскими покоями. Там визитера приветствовали папский церемониймейстер и несколько высокопоставленных прелатов.

Затем Риббентроп вошел в помещение личной библиотеки Пия XII с большим резным столом у стены и белым изваянием Мадонны, простирающей руки. Министр иностранных дел рейха не стал опускаться на колени (хотя по традиции так полагалось делать всем, кто приближается к Пию XII) и начал беседу с передачи понтифику приветствия от Гитлера. В ответ папа заметил, что провел много лет в Германии, и добавил, что эти годы, пожалуй, были счастливейшими в его жизни.

Риббентроп выразил надежду, что они могут говорить друг с другом откровенно. По его словам, Гитлер верит, что урегулировать разногласия между ними «вполне возможно», но все зависит от того, удастся ли гарантировать «отказ католического духовенства Германии от политической деятельности», то есть от выступлений с прямой или завуалированной критикой той линии, которую проводит правительство. Конечно же, военное время – неподходящий период для заключения новых официальных соглашений, продолжал немецкий гость, но «по мнению фюрера, пока важнее всего поддерживать существующее перемирие [в отношениях между церковью и государством] и по возможности расширять его рамки». Риббентроп заметил, что Гитлер со своей стороны делает все возможное для проведения в жизнь таких улучшений. Так, он аннулировал не менее 7000 обвинений против католического духовенства – клириков, обвинявшихся в разнообразных финансовых и половых преступлениях. Кроме того, под его руководством правительство национал-социалистов продолжает ежегодно предоставлять католической церкви значительные финансовые субсидии. И вообще, добавил Риббентроп, папа мог бы за многое поблагодарить Гитлера, ведь если церковь в Европе еще существует, так это лишь усилиями национал-социалистов, которые уничтожили большевистскую угрозу[245].

Дальше германский и ватиканский отчеты об этой беседе начинают расходиться. Согласно германской версии, «папа выразил полнейшее понимание в связи с заявлениями министра иностранных дел и безоговорочно признал справедливость конкретных фактов, упомянутых министром. Он пытался переключить разговор на некоторые специфические проблемы и жалобы Курии, однако не настаивал на этом».

Папский отчет о беседе подготовил монсеньор Тардини на основании того, что ему рассказал сам понтифик вскоре после отбытия Риббентропа. Кроме того, теперь у нас есть более подробные сведения об этом разговоре благодаря пространной служебной записке, написанной по-немецки, которую подготовили перед встречей как своего рода конспект тех тезисов, которые намеревался огласить папа. Эта записка увидела свет лишь недавно, после открытия ватиканских архивов. Она содержит напоминание о тех пяти пунктах, которые папа в январе направил Гитлеру через принца фон Гессена, а кроме того, вкратце описывает те шаги, которые папа просил фюрера предпринять с целью улучшения атмосферы накануне переговоров. В ней также названы другие важные вопросы, которые папа надеялся затронуть в ходе встречи.

Список получился длинный: «Гестапо… проводило обыски в кабинетах высших церковных иерархов, в том числе епископов». Подобные действия нарушают условия конкордата, о котором понтифик договорился с немецким правительством вскоре после прихода Гитлера к власти. Такую практику необходимо прекратить. Заявления, что немецкое духовенство якобы работает против национал-социалистического правительства, безосновательны. «Независимо от той волны, которая поднялась сейчас против Церкви и священников, следует отметить, что клирики всегда знали, как сдерживать себя и следовать установлениям закона. Это подразумевает их высокую лояльность к государству». Затем поднимается деликатная тема Польши. Озабоченность папы касалась прежде всего негативного влияния германского завоевания на свободу церкви и благополучие духовенства:

Дайте нам возможность выяснять правду о Польше. Если эта правда говорит в пользу Германии, мы готовы устранить любое недопонимание… Святой престол чрезвычайно озабочен текущим положением Церкви в Польше, в особенности из-за крайне суровых ограничений, наложенных на епископов и священников; из-за ограничений церковной деятельности, даже по воскресеньям (такие меры мешают священнослужителям и прихожанам отправлять самые необходимые религиозные обряды); из-за закрытия многих религиозных учреждений и частных католических школ[246].

После завершения встречи папа отметил, что Риббентроп показался ему довольно энергичным молодым человеком, склонным, впрочем, когда увлечется во время разговора, поносить врагов, точно фанатик. Риббентроп признался понтифику, что когда-то был виноторговцем и мало интересовался политикой. Он заявил, что верит в Бога и что родился в протестантской семье, однако не принадлежит ни к какой конфессии. В ответ на жалобы Риббентропа, что предшественник нынешнего папы резко отзывался о Германии, Пий XII подчеркнул, что он сам уже в первой энциклике, выпущенной в октябре прошлого года, сознательно постарался не задевать немцев и что в последовавшем рождественском обращении упоминание о страданиях «малого народа» относилось не к Польше (как утверждали некоторые), а к Финляндии, часть которой незадолго до этого захватили русские.

Риббентроп пытался произвести на папу впечатление своей уверенностью в том, что немцы победят в войне еще до конца текущего года. Он без устали повторял заверения. «Я ни разу не видел стального человека, пока не повстречался с фон Риббентропом», – еще до этого отмечал Джузеппе Бастианини, заместитель министра иностранных дел Италии. Теперь же папа лицезрел знаменитого нацистского поджигателя войны, так сказать, в действии. Каждый немец поддерживает Гитлера, уверял папу Риббентроп[247].

Стремясь вернуть разговор к положению церкви в Германии, папа со своей обычной дипломатичностью заметил министру, что он не сомневается в благих намерениях Гитлера относительно церкви, но факты говорят о развязывании против нее настоящей войны. Тут он привел многочисленные примеры закрытия католических школ. Когда же Риббентроп повторил, что Третий рейх много дает церкви, и отметил, что государство ежегодно выделяет ей крупную финансовую субсидию, понтифик возразил, что при этом у церкви многое отбирают, в том числе учебные заведения и собственность.

Аудиенция продолжалась чуть больше часа. Как ни удивительно, папа заявил, что она прошла в дружеской обстановке. По всей видимости, у немецкого министра иностранных дел сложилось такое же впечатление. «Остававшиеся в приемной говорят, что фон Риббентроп входил к Святому Отцу довольно взволнованным и обеспокоенным, – отметил монсеньор Тардини, – а покидал его с удовлетворенным видом»[248].

В тот же день Риббентроп дважды встретился со своим ватиканским коллегой – государственным секретарем Мальоне. У них прошла часовая встреча в Апостольском дворце, а затем более короткая, когда кардинал нанес ответный визит в посольство Германии. Мальоне записал подробности этих разговоров в своих заметках. Так, Риббентроп вспомнил, что видел Пачелли, будущего папу, когда тот служил нунцием в Берлине в 1920-е гг., и добавил, что уже тогда заметил, как им восхищаются окружающие. Министр признался, что, впервые услышав об избрании Пачелли понтификом, он воскликнул: «Вот настоящий папа, наконец-то!»

Кроме того, Риббентроп сообщил кардиналу Мальоне, что очень рад стремлению Пия XII достичь «прочного, долговременного взаимопонимания с Гитлером», поскольку фюрер желает того же. Затем министр повторил многое из того, что он говорил папе: что Германия сейчас находится в центре великой войны, которая определит будущее страны, и что каждый немец поддерживает Гитлера и уверен в победе. Проблема, добавил Риббентроп, состоит в том, что католическая церковь (наряду с протестантами) случайно вторглась в сферу политики.

Тут кардинал прервал его. «Разве можно утверждать, – спросил он нацистского лидера, – что клирики, епископы, священники, члены орденов вмешиваются в вопросы, которыми положено заниматься политическим партиям?.. Если это так, вам достаточно лишь назвать нам их имена». На самом деле, настаивал кардинал, такого вмешательства не наблюдается. Нетерпеливо выслушав длинный монолог Риббентропа, он теперь излагал собственный перечень нареканий по поводу закрытия почти всех католических школ в Германии и Австрии, давления на религиозные классы во многих начальных школах, удаления распятий из школьных помещений, замены преподавания христианского катехизиса преподаванием нацистского Weltanschauung[249]. «Как можно верить, – вопрошал кардинал, – что все это происходит из-за вмешательства католиков в политику?»

Не испытывая робости перед Риббентропом, кардинал развивал атаку: он отметил, что правительство национал-социалистов закрыло множество больших и малых семинарий, притесняет молельные дома, аббатства и католические благотворительные организации, а кроме того, отправило в тюрьму многих священников.

«Мне об этом ничего не известно», – заявил немецкий министр иностранных дел.

Кардинал отреагировал на это с явным недоверием и предложил Риббентропу ознакомиться с отчетами, которые Ватикан регулярно направляет в посольство Германии. В ответ Риббентроп протянул ему немецкую брошюрку, где описывались многочисленные зверства, которые поляки якобы совершали в отношении немцев, и попросил передать ее папе. Мальоне охотно ухватился за эту тему и стал жаловаться на то, как немцы обращаются с католической церковью в Польше.

Завершая свой рассказ об этих двух беседах, кардинал отметил, что немецкий министр иностранных дел дважды заявил о своем отказе от всех религий. «Он наивно считает и открыто говорит о том, что может объективно судить о религиозных вопросах именно потому, что сам не имеет никаких религиозных идей!» – писал Мальоне. Разговор был достаточно цивилизованным, полагал кардинал, но «у меня сложилось впечатление, что от визита этого министра иностранных дел в Ватикан не следовало ожидать многого»[250].

Недавно рассекреченные ватиканские архивы показывают, что нацистский функционер и сам остался не слишком доволен государственным секретарем Ватикана. Позже, вспоминая ватиканские встречи в разговоре с Йозефом Тисо, священником, который возглавлял пронацистское словацкое государство, Риббентроп так описал свое впечатление: «По приказу моего фюрера я отправился в Ватикан прояснить некоторые вопросы со Святым Отцом. Я обнаружил, что это человек сердечный, настроенный на примирение, образованный и хорошо информированный. Он произвел на меня чрезвычайно сильное впечатление, пожалуй, даже почти гипнотическое. А вот в лице кардинала, который служит государственным секретарем, я обнаружил врага германского национал-социализма»[251].

Хотя нацистский министр иностранных дел поехал в Рим главным образом для беседы с папой, его встречи с Муссолини и Чиано в ходе пребывания в итальянской столице также имели немалое значение. Если говорить о дате окончательного поворота Муссолини в сторону войны, то она, скорее всего, приходится именно на этот визит Риббентропа. Когда поезд, на котором ехал немецкий министр, прибыл в Рим, Чиано встретил гостя довольно холодно: он был недоволен тем, что немецкая сторона уведомила его о запланированном визите лишь за пару дней. Предыдущая встреча Риббентропа с его итальянским визави, которая состоялась в августе в Зальцбурге, была неприятной – именно там нацистский лидер сообщил Чиано о решении Гитлера вторгнуться в Польшу[252].

Во время встречи с Муссолини в палаццо Венеция Риббентроп передал ему письмо Гитлера, где тот писал, что решение Муссолини пока не вступать в войну, безусловно, понятно. «Однако, Дуче, я полагаю, что в одном не может быть сомнения: от исхода войны зависит и будущее Италии». Играя на тщеславии Муссолини, его жажде вечно быть в центре внимания, обиде на то, что в международных делах Италия прозябает на вторых ролях, и зависти к военным успехам Германии, фюрер затрагивал чувствительную струну. Письмо завершалось воодушевляющим призывом: «Рано или поздно судьба заставит нас сражаться плечом к плечу. А значит, вы тоже не сможете стоять в стороне от конфликта… Это еще больше подчеркивает, что ваше место – рядом со мной, а мое – рядом с вами»[253].

Это письмо Гитлера к дуче было напрямую связано с устным посланием, которое намеревался передать Риббентроп: фюрер принял решение нанести удар по Франции и Британии в уверенности, что сумеет разгромить французскую армию летом и изгнать английские войска с континента до осени. По словам Риббентропа, фюрер тщательно изучил военную ситуацию и знает, что эта битва не будет такой легкой, каким стало завоевание Польши. Но Гитлер не сомневается, что и Францию, и Англию удастся не только победить, но и полностью сокрушить. Риббентроп признал, что в Зальцбурге он приуменьшил вероятность того, что Франция и Великобритания исполнят свое обещание прийти на помощь Польше. Однако, заметил он, пока все складывается неплохо. Финальная, решающая битва с западными демократиями неизбежна. По утверждению немецкого министра иностранных дел, в Германии не было ни единого солдата, который не верил бы, что рейх одержит победу еще до конца года.

Когда в ответ дуче заметил, что боевой дух французских войск, похоже, и в самом деле низок с учетом развернувшейся там коммунистической пропаганды, Риббентроп улыбнулся. Целый ряд этих французских коммунистических газетенок печатается в Германии, похвастался он[254].

Муссолини воспользовался случаем и спросил у Риббентропа, как прошла его аудиенция с Пием XII. Немецкий гость ответил, что папа согласен с фюрером относительно перспектив достижения взаимопонимания двух сторон. Дуче, не упускавший возможности дать нацистским вождям собственный совет насчет церкви, отметил, что нацистам лучше не ссориться с папой. Иначе, предупредил он, возникнут «немалые затруднения»[255].

На следующий день, поздно вечером, в числе официальных лиц, встречавших Риббентропа на берлинском вокзале, оказался и монсеньор Чезаре Орсениго, папский нунций в Германии. Он гордо доложил в Рим, что немецкий министр иностранных дел, едва сойдя с поезда, демонстративно поприветствовал его первым. Затем, обменявшись приветствиями с остальными, Риббентроп снова подошел к Орсениго, чтобы сказать, как его порадовала встреча с папой. Орсениго сообщал: «Среди дипломатов, представителей правительства и даже среди тех, кто не испытывает энтузиазма в отношении режима, преобладает чувство облегчения. Многие также говорили мне о своей удовлетворенности, видя в новом шаге синьора фон Риббентропа если и не начало изменения церковной политики в Германии, то по крайней мере знак явного дистанцирования от всех этих революционных элементов, которые хотели бы уничтожить любые следы христианства»[256].

Нунций Чезаре Орсениго с Адольфом Гитлером в рейхсканцелярии, Берлин, 1936 г.

Вскоре после того, как Риббентроп покинул Рим, Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря США, вернулся в итальянскую столицу. После своего предыдущего визита в том же месяце он успел посетить Лондон, Париж и Берлин, где встретился с Гитлером. Как отмечал Уэллес, «Гитлер выше, чем можно предположить по фотографиям. В жизни в нем нет ничего от той женственности, которой его часто попрекают… Он полон достоинства в речах и движениях, а его усы и шевелюра вовсе не производят того комического эффекта, который мы видим в карикатурах». Но, как оказалось, фюрера не интересовал тот вариант примирения, который имели в виду американцы и который предполагал вывод немецких войск из всех захваченных земель. «Я не желал этой войны, – заверил его Гитлер. – Ее навязали мне против воли». Его цель, заявил диктатор, состоит просто в том, чтобы добиться «справедливого мира»[257].

Во время своего второго визита в Рим американский дипломат снова курсировал между руководителями итальянского государства, папой римским и его государственным секретарем. Всем очень хотелось услышать, что он узнал в ходе своих недавних поездок[258]. Отправляясь 18 марта к Пию XII, он взял с собой Майрона Тейлора, личного эмиссара президента, которого Рузвельт направил к папе. Уэллес общался с папой по-французски, но Тейлор владел лишь английским, и, хотя папа свободно читал по-английски и неплохо говорил на этом языке, он не всегда мог понять сказанное Тейлором[259]. Так или иначе, оба американца поняли одно: сведения о той драме, которая разворачивается в Европе, Пий XII получает из надежных источников. Именно папа объяснил им, какое направление вскоре примет война. Он сообщил, что немцы планируют наступление на Западном фронте, но оно не начнется еще по крайней мере месяц.

Тейлор спросил понтифика, не взбунтуются ли итальянцы, если Муссолини поведет страну воевать на стороне Германии? Казалось, папу шокировал этот вопрос. Он долго молчал, прежде чем ответить. Медленно выговаривая английские слова, он заметил, что итальянское общество настроено против войны, однако вряд ли в стране поднимется восстание против Муссолини, если тот решит вступить в нее.

«Папа держался очень сердечно, – написал заместитель госсекретаря в конце своего отчета для Вашингтона. – Он произвел на меня большое впечатление как человек необычайно информированный, с хорошими аналитическими способностями, однако без той силы характера, которой я прежде наделял его. Как оказалось, кардинал Мальоне гораздо более прям и менее уклончив в обсуждении нынешней обстановки».

Этот контраст между папой и Мальоне, подмеченный американским дипломатом, находит отражение и в наблюдениях французского посла в Ватикане, которые он записал позднее в том же году. Француз углядел соперничество между Пием XII и его государственным секретарем. Похоже, эти двое никогда не испытывали взаимной симпатии, отмечал он. Французский посол считал, что Мальоне умнее и решительнее папы, что он лучше разбирается в людях. «Из-за присущей ему проницательности его называют человеком хитрым и коварным», – добавлял дипломат. Однако, по его словам, у кардинала была и немалая доля человечности, к которой можно апеллировать, но только если вы не будете давить слишком сильно, иначе он мгновенно уйдет в оборону. По мнению посла, Мальоне не спешил откровенно высказываться отчасти из-за неуверенности в незыблемости собственной позиции. Французу казалось, что Мальоне не является persona grata для папы, «как и для фашистов, оказывающих влияние на Ватикан»[260].

Накануне аудиенции у папы, назначенной Уэллесу на 18 марта 1940 г., Муссолини и его зять Чиано в сопровождении представителей фашистской верхушки сели в спецпоезд, отправлявшийся из Рима: Муссолини намеревался встретиться с Гитлером впервые после исторической мюнхенской встречи в сентябре 1938 г., когда Британия и Франция уступили требованию Гитлера и позволили ему захватить Судетскую область в обмен на обещание мира. Поздно ночью они прибыли в немецкоязычный город Брессаноне, который отошел Италии лишь двумя десятилетиями раньше, а до этого принадлежал Австрийской империи. Теперь, после того как Австрия вошла в состав рейха, это был последний итальянский город перед немецкой границей. Наутро, двигаясь сквозь метель, их поезд подошел к небольшой станции на перевале Бреннер на высоте 1400 м в Альпах. Через полчаса к той же станции приблизился поезд Гитлера, украшенный и итальянским триколором, и флагами с красно-черной свастикой.

Адольф Гитлер и Бенито Муссолини на железнодорожной станции, перевал Бреннер, 18 марта 1940 г. (Галеаццо Чиано смотрит на них, выпятив подбородок)

Муссолини, вместе с Чиано ожидавший прибытия фюрера в небольшом павильончике возле железнодорожных путей, был облачен в генеральскую форму командующего итальянскими чернорубашечниками. Фюрер спустился на платформу, и почетный караул итальянских военных отдавал ему честь, пока он приветствовал дуче. После того как из поезда вышел Риббентроп, они вместе с Гитлером приветствовали Чиано. Героически сражаясь с падающим снегом, военный оркестр играл гимны обеих стран, пока два диктатора поднимались в обшитое темным деревом купе-салон поезда дуче, где должна была пройти их встреча. Гитлер уселся во главе длинного стола, Муссолини и Чиано – напротив друг друга, по обе стороны от него[261].

Фюреру не потребовалось много времени, чтобы начать свой очередной мессианский монолог. Вспоминая позже эту встречу, он заметил, что Муссолини показался ему «смущенным, словно школьник, который не сделал домашнее задание». Взаимопониманию мало помогало то, что Гитлер знал лишь немецкий, а Муссолини слишком гордился своими лингвистическими способностями, чтобы допустить на эту беседу переводчика. Из-за трудностей с немецким и из-за излишней напыщенности бесконечных разглагольствований фюрера Муссолини упустил многое из того, что сказал немецкий диктатор, но основной посыл был достаточно ясен. Вот-вот начнется решающая битва, объявил фюрер. Париж скоро падет, а за ним последует Лондон, если только не проявит мудрость, согласившись на условия мира. Италия связана с Германией священным пактом. «Если Германия проиграет…»

Тут Муссолини перебил его: «Тогда Италия тоже проиграет!»

Фюрер продолжал: «Если Италия готова довольствоваться второстепенной ролью в Средиземноморье, тогда ей не нужно больше ничего предпринимать».

Муссолини все больше подпадал под обаяние Гитлера, к тому же его все больше впечатляла военная мощь Германии. Дуче объявил фюреру, что ему нужно еще немного времени для того, чтобы завершить военные приготовления, и тогда Италия гордо выступит вместе с Германией. Гитлер пообещал, что, как только Франция будет завоевана, а Англии придется просить о мире, Италия станет хозяйкой Средиземноморья.

После длившейся 2,5 часа беседы и краткого ланча диктаторы покинули купе дуче и прошлись до стоявшего рядом поезда Гитлера. Снегопад закончился. Вернувшись в свое купе, фюрер несколько минут оживленно разговаривал с дуче через опущенное окно. Потом поезд отошел от станции, и два диктатора вскинули правую руку в прощальном салюте[262].

Заместитель госсекретаря США отложил отъезд из Рима, надеясь узнать от Чиано, как прошла встреча двух диктаторов на перевале Бреннер. Чтобы не привлекать внимание общественности к разговору с американцем, Чиано договорился встретиться с Уэллесом в гольф-клубе, расположенном на юго-восточной окраине города. Чиано нередко проводил дневные часы в этом клубе, который в первые десятилетия века основали британские эмигранты. Заведение могло похвастаться живописными видами на Аппиеву дорогу – древнеримскую магистраль, соединявшую Рим с южной оконечностью каблука итальянского сапога. Чиано сообщил американцу, что на встрече говорил в основном Гитлер, который известил собеседников, что наступление на западном направлении начнется скоро, но не в ближайшие дни. По словам Чиано, фюрер намеревался отправить самолеты бомбить британские порты и крупные города, в том числе Лондон.

В итоговом докладе о своей миссии Уэллес отмечал, что решение Муссолини швырнуть Италию в топку войны будет зависеть от того, одержит ли Германия быстрые победы при продвижении на запад. Дипломат указывал, что противниками такого решения являются почти все значимые фигуры Италии, начиная с Чиано, который «настроен резко против», как и король. «Церковь открыто выступает против, – добавлял Уэллес. – С ней солидарны финансовые и коммерческие круги, а также все простые люди». Но если Германия уверенно пойдет к победе, мало что сможет удержать Муссолини от присоединения к фюреру в войне. Что же касается папы, то «боюсь, он обескуражен и пребывает в смятении»[263].

Через две недели после встречи Муссолини с Гитлером дуче направил секретный меморандум королю, Чиано и командующим. В нем говорилось, что в случае продолжения войны «верить в возможность до самого ее конца оставаться в стороне нелепо и нереалистично. Италия не задвинута в угол Европы подобно Испании… Италия находится среди воюющих стран». Через два дня он высказался в том же духе на заседании кабинета министров. Если Италия и дальше останется нейтральной, она «на столетие лишится статуса великой державы и навеки перестанет быть истинно фашистским режимом». По его словам, для Рима настало время вновь собрать воедино свою средиземноморскую империю[264].

Нетерпение дуче лишь усилилось, когда 9 апреля он получил от Гитлера письмо, где сообщалось о планах фюрера в этот же день направить германские войска в Норвегию. Поблагодарив Муссолини за все, что он до сих пор сделал, Гитлер завершал письмо так: «Дуче, меня глубоко трогает вера в то, что Провидение избрало нас двоих для осуществления одной миссии». Поздно ночью Муссолини получил еще одно послание от Гитлера. Фюрер извещал о том, что немецкие войска полностью оккупировали Данию и захватили Осло[265].

«Ненавижу этот итальянский сброд!» – воскликнул Муссолини на другой день во время разговора с Кларой. Пока немцы храбро сражаются, итальянцы, видите ли, хотят и дальше жить мирно и спокойно. «У меня была возможность восемь месяцев мерить температуру этому народу, – заметил дуче (имея в виду, что война разразилась восемь месяцев назад). – Они трусы, слабаки и полны страха». Это была одна из его излюбленных тем, так что он, быстро распаляясь, добавил: «Ах, ты же знаешь, все это совершенно бесполезно: нельзя искоренить последствия трехвекового рабства за 18 лет нового режима!» Он сделал все возможное, чтобы превратить итальянцев в отважную, воинственную силу, но мало чего добился: «Даже если враг окажется у наших ворот, они и тогда не прекратят пустую болтовню».

«Да, моя дорогая, – заключил дуче, – я расстроен. Я расстроен и испытываю отвращение»[266].

Его настроение не улучшила встреча с королем, которая прошла утром того же дня. Чтобы исполнить обещание, данное Гитлеру, Муссолини требовалась поддержка короля, ибо именно король считался верховным главнокомандующим вооруженными силами, а итальянская армия имела долгие традиции верности Савойской династии. Но Виктор Эммануил, вечный циник, к тому же никогда не любивший немцев, не демонстрировал особого желания отправлять итальянские войска на фронт.

«Это унизительно, – заметил дуче в тот же день несколько позже, – когда стоишь руки в брюки, а другие в это время пишут историю»[267].

Часть вторая. На пути к победе гитлеровской коалиции

Глава 13

Неподходящий момент

После полуночи зять Муссолини, министр иностранных дел Италии, уже уходил со званого обеда, устроенного посольством Германии, когда у дверей его остановил Ганс Георг фон Макензен, гитлеровский посол в Риме. Не исключено, заметил Макензен, что ему придется потревожить министра ранним утром. Вернувшись домой, Чиано никак не мог заснуть. В 4:00 у него зазвонил телефон, и Макензен сказал, что будет у его порога самое большее через 45 минут. Прибыв к министру, немец сообщил: Гитлер хочет, чтобы Чиано ровно в 5:00 передал Муссолини одно послание. На естественный вопрос, почему все это нельзя было сделать накануне, в более приемлемое время, Макензен пробормотал что-то насчет дипломатического курьера, которому пришлось задержаться. Затем эти двое проследовали по улицам Рима, пустынным в этот час, на виллу Торлония, в резиденцию итальянского диктатора. Это происходило 10 мая 1940 г.

Послание Гитлера начиналось так: «Дуче, когда вы получите это письмо, я уже перейду Рубикон». Как выяснилось, он отдал немецким войскам приказ начать наступление на Бельгию и Нидерланды в 5:35. Внимательно прочитав письмо и приложенные к нему материалы (все это было написано по-немецки), Муссолини поднял глаза и объявил, что полностью одобряет решение фюрера. Он отправил Гитлеру телеграмму с благодарностью за письмо. «Я чувствую, что Италии тоже пришло время действовать, – писал Муссолини фюреру. – Что касается итальянских вооруженных сил, то флот готов, а к концу мая будут готовы и две армейские группировки на востоке и на западе, а также формирования военно-воздушных и противовоздушных сил».

Стремление дуче объединить итальянские силы с гитлеровскими лишь усиливалось на протяжении последующих дней, когда немецкие войска с ошеломительной скоростью продвигались по территории Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и далее в направлении Парижа. Эдда, дочь Муссолини, разделяла его энтузиазм, в отличие от своего мужа. Своевольная дочь заявила отцу, что, если Италия не хочет утратить честь, стране нужно как можно скорее вступить в войну[268].

За две недели до этого, встревоженный тем, что Муссолини по некоторым признакам готовится ввергнуть Италию в пучину войны, Пий XII написал ему письмо. Начиналось оно такими словами: «Возлюбленный сын. Нам известно… о тех доблестных усилиях, которые вы с самого начала предпринимали для того, чтобы избежать войны, а затем – чтобы ограничить ее небольшой территорией». Далее следовало выражение надежды на то, что «благодаря вашим инициативам, вашему упорству и вашей итальянской душе Европа будет спасена от большого разрушения и от множества новых бедствий, а наша и ваша любимая страна избежит столь ужасного несчастья». Одновременно папа подтверждал те инструкции, в соответствии с которыми ватиканские газеты не должны были публиковать ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие дуче[269].

Ответ Муссолини понтифику был далек от успокаивающего: «Благословеннейший Отец, ваше признание того факта, что я пытался всеми силами избежать европейского пожара, дало мне повод для законного удовлетворения». Хотя до сих пор удавалось не вовлекать Италию в войну, писал дуче, гарантировать, что это получится и в будущем, невозможно. Затем он с немалой долей самомнения приводил в качестве оправдания слова самого папы: «История, как вы учили меня, Благословенный отец, не знает случаев, когда Церковь принимала бы мир ради мира, мир "любой ценой", "мир без справедливости"». В последнем приступе лицемерной неискренности он добавлял в конце: «Я утешаюсь тем, что Господь в случае любого развития событий обязательно защитит такой верующий народ, как итальянский»[270].

Готовя письмо итальянскому диктатору, папа консультировался с американским президентом, который направил Муссолини схожую просьбу. Рузвельт передал ее по телеграфу своему послу в Риме, поручив дипломату лично доставить ее дуче. Муссолини принял 1 мая посла Филлипса в своем кабинете в Министерстве иностранных дел. Вначале дуче беседовал с дипломатом один на один, но примерно в середине этой получасовой встречи к ним присоединился Чиано. Зная, что Муссолини не идеально владеет английским, посол медленно зачитал ему рузвельтовское послание. После каждой зачитываемой фразы Муссолини вслух переводил ее на итальянский. Закончив, Филлипс передал текст Муссолини, который затем снова ознакомился с ним, читая уже про себя.

Завершив чтение, Муссолини поинтересовался у Филлипса, с какой стати американцам ввязываться в войну. В своей телеграмме президент назвал себя реалистом. Но сам он тоже реалист, отметил диктатор. Как бы там ни было, реальность такова: Германия покорила Польшу и Чехословакию – и эти факты придется отразить на новой карте Европы. Что же касается Италии, то она долгое время была страной аграрной, а теперь это держава с мощной промышленностью, сильно зависящая от международной торговли. И она не может вечно оставаться «узницей Средиземноморья». Ей нужен выход к Атлантике. Передайте Рузвельту, что Италия никогда не вмешивалась в американские дела. И она вправе рассчитывать, что американцы не будут вмешиваться в европейские[271].

Папа узнал об агрессии Германии от своего брюссельского нунция, который в тот же день отправил ему телеграмму с сообщением о том, что бельгийская столица подверглась воздушному удару. Французское и британское правительства настаивали, чтобы папа осудил вторжение, и он счел, что ему все-таки надо что-то предпринять. Сидя за своей маленькой пишущей машинкой поздним вечером 10 мая, понтифик составил на французском проекты телеграмм в адрес глав трех государств, ставших жертвами немецкой агрессии. Папа потратил несколько часов на доработку и индивидуализацию текста каждого послания.

«Уже во второй раз, – писал он королю Леопольду, – бельгийский народ видит, как попирается его воля и права, как на его земле творятся жестокости войны». Он сообщал, что «глубочайше тронут» этими событиями и хочет передать королю и всем жителям Бельгии заверения в своей отеческой любви, а также сказать, что молится о скорейшем возврате свободы и независимости. Вильгельмине, королеве Нидерландов, он писал: «С глубоким сожалением узнал, что, несмотря на усилия Вашего Величества по сохранению мира, ваш доблестный народ вновь вопреки своему желанию и воле оказался втянутым в войну. И мы молим Всемогущего Господа, верховного вершителя судеб народов, как можно скорее помочь в восстановлении справедливости и свободы». Шарлотте, великой герцогине Люксембургской, было направлено схожее послание.

Папа распорядился, чтобы текст всех трех телеграмм опубликовали на первой полосе L'Osservatore Romano (правда, лишь в оригинале – на французском). Когда этот номер попал в итальянские газетные киоски, функционеры местных отделений фашистской партии и их подручные в ярости изымали его, избивали продавцов и демонстративно сжигали на улицах целые кучи газет[272].

«Если мы будем и дальше поддерживать нейтралитет, как многим хотелось бы, – язвительно заметил дуче, узнав о послании папы европейским правителям, – мы тоже однажды получим от папы телеграмму с выражением негодования и сможем размахивать ею перед оккупационными войсками Германии!» В тот вечер Чиано записал в дневнике, что Муссолини «часто уподобляет папство раковой опухоли, разъедающей нашу национальную жизнь, и заявляет о намерении раз и навсегда ликвидировать эту проблему при необходимости». Чаще всего именно Чиано приходилось успокаивать диктатора[273].

Хотя три папские телеграммы вывели из себя дуче, они не удовлетворили жертв агрессии нацистов и союзников этих жертв. Утром в тот день, когда началось немецкое вторжение, французский посол попросил, чтобы его срочно принял папа. Весь мир, заявил он понтифику, ждет от папы «сурового осуждения» этого «отвратительного нападения, жертвой которого стали две католические страны». Лорд Галифакс, министр иностранных дел Великобритании, направил понтифику такую же просьбу, надеясь, что если папа публично заклеймит нацистов, то Муссолини будет труднее вступить в войну на их стороне[274].

Три дня спустя Франсуа Шарль-Ру, французский посол, вернулся в Ватикан в надежде добиться от папы более жесткого отклика на происходящие события. По его словам, «все католики Франции, Англии, Бельгии, Голландии и Люксембурга ждали, что Святой Отец осудит это преступление – вторжение немцев на территорию трех нейтральных стран». На карте стоит престиж самого папы, отметил дипломат[275]. Но папа понимал, что и так вызвал недовольство Муссолини своими тремя телеграммами, и не стал больше ничего предпринимать.

Продвижение вермахта развивалось невиданными темпами – такого никто и представить себе не мог. За какие-то четыре дня сопротивление голландцев было практически сломлено, а бельгийцы отступали. Началось массированное танковое наступление немцев на Францию. Опасаясь, что вскоре итальянцы присоединятся к этой атаке, французы видели последнюю надежду в папе римском. «Почти все члены французского правительства и многие французские сенаторы обратились ко мне сегодня, – сообщал госсекретарю США американский посол в Париже в депеше от 14 мая. – Они просят вас предпринять последнюю попытку удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии». По словам дипломата, французские официальные лица ясно дали понять, «что наиболее действенным оружием против Муссолини стало бы заявление папы… осуждающее варварские деяния Германии в Нидерландах, Бельгии и Люксембурге, в сочетании с папским эдиктом, отлучающим Гитлера от церкви»[276].

В отчаянии французские руководители отправили такую же просьбу и в Ватикан. Вернувшись в Апостольский дворец, Шарль-Ру зачитал государственному секретарю Ватикана длинную телеграмму из Парижа, призывавшую папу выступить с «официальным и недвусмысленным осуждением германской агрессии». Но и кардинал не сумел помочь. Папа не желал больше ничего предпринимать. Ему уже было ясно, что эту войну Германия, скорее всего, выиграет[277].

Всего за две недели до этого Дино Альфиери сидел за рабочим столом в итальянском посольстве при Святом престоле, когда его срочно вызвал дуче. По прибытии в палаццо Венеция его тут же провели в кабинет Муссолини, где дуче и Чиано приветствовали его, вскинув руку в римском салюте. К немалому удивлению Альфиери, диктатор велел ему собираться и без промедления отправляться в Берлин, так как Муссолини назначил его новым итальянским послом в Германии. «Надеюсь, вы довольны, – заметил дуче. – Сегодня Берлин для дипломата – самое важное место работы в мире».

По пути к дверям, все еще пытаясь переварить эту новость, Альфиери повернулся к Чиано и признался: «Но я совершенно не говорю по-немецки».

«Как и Аттолико», – парировал Чиано[278].

Муссолини прекрасно понимал, что этот шаг обрадует немцев, которые давно подозревали Бернардо Аттолико, нынешнего посла, в подрыве их усилий по вовлечению Италии в войну. В лице Альфиери они получали человека, гораздо более благожелательного к Третьему рейху[279].

Вскоре Альфиери отправился в Апостольский дворец на свою последнюю аудиенцию в качестве итальянского посла в Ватикане. Обменявшись с папой обычными любезностями, он заговорил более серьезным тоном. Телеграммы, которые понтифик направил трем европейским правителям, чрезвычайно расстроили дуче, заявил посол. Он напомнил понтифику, что предостерегал его от втягивания церкви в политику, и теперь, когда Италия, по-видимому, скоро вступит в войну на стороне своего партнера по коалиции, последствия участия церкви в политических делах могут оказаться весьма печальными.

«Папа с удивлением и волнением выслушал мои слова, – докладывал Альфиери. – Очевидно, он не ожидал, что мой чисто протокольный визит перед отъездом окажется таким серьезным». Пий XII ответил, что не получал из Германии жалоб на свои телеграммы и не понимает, почему это вообще должно заботить итальянское правительство. Он настаивал, что лишь изложил в них известные церковные принципы. Все больше волнуясь, «папа добавил, что его крепкая и искренняя привязанность к Италии – привязанность, которая даже вызывает недовольство у ряда зарубежных стран, – не помешала ему совершить этот важнейший шаг, отвечающий миссии всякого папы».

«Я глубоко и твердо убежден, – заявил понтифик, – что неукоснительно и строго исполняю свой долг, стараясь никого не задеть, избегая конкретных ссылок, фактически стремясь говорить как можно меньше. Я, безусловно, не хотел делать ничего такого, что вызвало бы недовольство Италии, которая до сей поры не участвовала [в войне], а уж тем более дуче».

Эта тема явно задела папу за живое. Все больше горячась, он добавил: «Пусть меня даже арестуют и бросят в концлагерь – мне абсолютно не о чем сожалеть. Разве что о том, что я вел себя слишком осторожно и сдержанно перед лицом того, что случилось в Польше… Всем нам придется отвечать перед Богом за свои поступки».

Заверив Альфиери, что он очень стремится поддерживать хорошие отношения с итальянским правительством, понтифик осведомился, не возникнет ли трудностей, если ватиканская газета напечатает ответ королевы Вильгельмины на его телеграмму. «Когда я сказал, что лучше всего воздержаться от подобной публикации, – докладывал Альфиери, – папа встал из-за рабочего стола и передал секретарю распоряжение отменить публикацию этого текста»[280].

Перед уходом посла понтифик попросил его передать устное послание Гитлеру и Риббентропу, когда дипломат окажется в Берлине. Папа хотел известить нацистских лидеров, что он по-прежнему надеется достичь взаимопонимания с ними и верит в возможность религиозного примирения в Германии, если рейх будет защищать законные права церкви.

Не успел Альфиери покинуть пределы Ватикана, как папа засомневался, не напрасно ли он дал дипломату такое поручение. На понтифика со всех сторон сыпались мольбы о том, чтобы он публично осудил нацистское руководство. Быть может, сейчас, всего через три дня после начала масштабного вторжения немецких войск в западные страны, не время возобновлять инициативы такого рода. Вечером папа обсудил вопрос с монсеньором Монтини, после чего передал Альфиери, чтобы тот не поднимал эту тему в Берлине. Если представится более удачный момент, папа даст ему знать[281].

Следующей ночью Альфиери сел на поезд до Берлина[282]. Прибыв в немецкую столицу, он в подробностях отчитался перед Министерством иностранных дел Германии о своей очередной встрече с папой, не забыв и настойчивые заверения папы о том, что, составляя тексты телеграмм для трех европейских правителей, «он избегал употребления слов "Германия" и "вторжение"». Кроме того, посол указал, что папа «обещал повторно распорядиться, чтобы [газета L'Osservatore Romano] в своих публикациях не занимала сторону Англии и Франции». В разговоре с чиновниками рейха Альфиери подчеркнул, что «в поддержании хороших отношений с Ватиканом заинтересованы и Германия, и Италия», хотя и добавил оговорку: «по крайней мере на протяжении войны». Одним из первых официальных действий Альфиери в Берлине стало вручение Герману Герингу (которому через несколько месяцев Гитлер присвоит чин рейхсмаршала – «маршала империи») Высшего ордена Святого Благовещения (на цепи). Менее полугода назад Альфиери от имени Виктора Эммануила вручил такую же награду кардиналу Мальоне[283].

Немецкие танки неудержимо приближались к французской столице, и Уильям Буллит, американский посол во Франции, обратился с настоятельной просьбой к папскому нунцию, работавшему в стране. В этой ситуации Франция меньше всего хотела, чтобы Италия вступила в войну и ударила с юга. На взгляд посла, единственное, что могло удержать Муссолини от вступления в войну, это угроза папы отлучить его от церкви[284].

Ответ Мальоне на просьбу американца дает представление о том, каких успехов Муссолини добился в шантаже папы. Святой отец, как заявил кардинал нунцию, и так уже сделал что мог: «К сожалению, нельзя представить, что еще можно предпринять, особенно с учетом препон для распространения газеты L'Osservatore Romano и связанных с этим бесчисленных инцидентов»[285].

Призывы помешать вступлению Италии в войну раздавались и в самой Италии. В середине мая Пию XII пришло письмо из Неаполя, где рассказывалось о грубом изъятии тиража ватиканской газеты тамошними фашистами. «Италия, где население преимущественно католическое, – отмечал автор письма, – не должна жертвовать миллионами человеческих жизней из-за каприза одного человека… Ваше Святейшество, в вашей власти защитить итальянский народ, он просит вас о заступничестве и не хочет войны, в том числе гражданской»[286].

Полученное тогда же еще одно письмо было выдержано в том же тоне. Автор, назвавшийся «цивилизованным итальянским христианином», писал: «Во власти Святого Отца помочь итальянскому народу… не только избежать войны (для этого достаточно пригрозить королю отлучением от церкви), но и освободиться от ига циничного негодяя, который грабит нас и ввергает в нищету, тогда как он и его преторианцы наживают тысячи». Далее автор рассказывал, как у его знакомого, который читал ватиканскую газету, ее вырвали из рук, разорвали, а потом скатали в шарики и заставили съесть их, запивая касторовым маслом. «Мы взываем к Святому Отцу о помощи. Сделайте так, чтобы король отправил армию против этих наемных убийц, и тогда весь народ, вся нация будет с вами… помогите нам не только молитвами, но и делом»[287].

Авторы обоих процитированных писем – мужчины. Женщины тоже не оставались в стороне и обращались с мольбами к папе. Одна из них подписалась (довольно самонадеянно) «Католички Италии». Вот ее слова:

Святой Отец, в истерзанном и разбитом сердце каждого верного католика сегодня остается лишь одна надежда, что Ваше Святейшество предотвратит эту чудовищную, подлую войну, которую готовит собрат и друг преступного тевтонского вандала… В былые времена Святые понтифики не раз отлучали от церкви монархов и других властителей лишь за то, что те восставали против священных законов церкви. Сегодня… отлучите же наконец этих монстров, пока не поздно[288].

Насколько можно судить по ватиканским архивам, Пий XII никогда всерьез не рассматривал возможность отлучения от церкви Гитлера или Муссолини, которые формально были католиками. Однако нацистская верхушка опасалась, что он все же может это сделать. Герман Геринг поинтересовался 22 мая у итальянского посла, может ли папа отлучить дуче от церкви, если тот вступит в войну на стороне Германии. Альфиери ответил, что считает это крайне маловероятным, однако признал: если папа все же так поступит, «это опасным образом повлияет на общественное мнение»[289].

Перспектива скорого вступления Италии в войну порождала и тревоги иного рода – опасения относительно безопасности самого папы. Поговаривали, что понтифик может вообще покинуть Италию. Д'Арси Осборн, британский дипломатический представитель, получил 18 мая неожиданную депешу из Лондона. Британское министерство иностранных дел давало такую рекомендацию: в случае вступления Италии в войну папе было бы неплохо перенести Государственный секретариат Ватикана в какую-нибудь нейтральную страну, например в Швейцарию, куда должны перебраться и зарубежные послы при Святом престоле, сам же папа может остаться в Ватикане. Кроме того, Министерству иностранных дел Великобритании стало известно, что президент Рузвельт размышляет о том, не предложить ли папе убежище в Соединенных Штатах. Узнав об этом, чиновники британского министерства задумались, не предложить ли Пию XII убежище на Мальте. Да и в Риме тогда вовсю рассуждали о возможном переезде папы в другую страну. Один из полицейских осведомителей доносил, что ходят слухи о намерении папы перебраться в Лиссабон, если Италия вступит в войну[290].

Через несколько дней после того, как Германия начала поход на запад, кардинал Август Хлонд, примас Польской церкви, попросил у папы разрешения обратиться к польскому народу через «Радио Ватикана». Кардинал объяснил, что составил это обращение «с целью поддержки в нашем народе веры, ибо вера эта подверглась тяжким испытаниям из-за гонений на религию и ужасных условий жизни». Через неделю после получения этой просьбы папа направил кардиналу ответ: «Принимая во внимание крайнюю деликатность текущей обстановки, Его Святейшество считает, что сейчас неподходящий момент для официальных обращений такого рода, даже с целью укрепления веры и поднятия духа народа, переживающего непростые времена». Папа уже испытал на себе негодование фашистов из-за телеграмм трем европейским правителям и теперь не хотел предпринимать ничего такого, что могло бы вызвать еще более сильное неудовольствие дуче[291].

Глава 14

Тихая смерть

Невозможно понять действия папы без признания того, что у него имелись веские основания готовиться к существованию церкви в Европе под пятой Гитлера и его итальянского партнера. Многие тогда были уверены, что война закончится через несколько месяцев, весь континент окажется в руках гитлеровской коалиции, а Британия будет молить о мире[292].

Хотя большинство итальянцев были настроены против вступления страны в войну, новости о неожиданно быстром наступлении германских войск, с энтузиазмом распространяемые фашистской и католической прессой, начали склонять некоторых к противоположному мнению. Полицейский информатор в Генуе одним из первых сообщил о признаках изменений, отметив, что «в общественном мнении происходит масштабная эволюция под влиянием впечатляющих немецких побед. Сдвиг в настроениях людей происходит благодаря общей уверенности в том, что война продлится лишь несколько месяцев, а победа достанется легко на фоне серьезных поражений французов и британцев». Министерство народной культуры сообщало, что итальянцы «ошеломлены и изумлены» громкими победами немцев и быстрым крушением сопротивления союзников. Военная мощь Германии не только пугала, но и опьяняла. «Одни захлебываются от восторга; другие (и их больше, чем первых) расстроены, дезориентированы и встревожены»[293].

Хотя общественное мнение в Италии было неоднородным, стремление Муссолини ввязаться в войну лишь росло. К 12 мая 1940 г., всего лишь через два дня после начала вторжения, немецкая армия, пройдя через Бельгию, входила во Францию в районе Седана. Бомбардировщики люфтваффе наносили удары по французским войскам, а немецкие истребители отражали атаки ВВС союзников. Уинстон Черчилль, ставший премьер-министром Великобритании не далее как 10 мая, через три дня попросил парламент утвердить военный кабинет. Его слова приобрели широкую известность: «Мне нечего вам предложить, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота». Перспективы Британии выглядели не радужно. Уже 20 мая немецкие войска достигли пролива Ла-Манш, вышли на северо-восточное побережье Франции в районе Абвиля и окружили там силы союзников. В хвастливом отчете от 25 мая Гитлер сообщал дуче, что его силы не встречают серьезного отпора на территории Франции. Британские войска поспешно покидали континентальную часть Европы и грузились на корабли в Дюнкерке[294].

Стремительность и легкие успехи германского наступления захватывали дух. Они произвели огромное впечатление и на зятя Муссолини, начинавшего сомневаться, разумно ли он поступает, противясь вступлению Италии в войну. Чиано встретился 28 мая с монсеньором Боргоньини, папским нунцием при итальянском правительстве. На этой встрече Чиано, вопреки обыкновению, уже не твердил, что он делает все возможное для предотвращения втягивания Италии в войну. В тот же день у Чиано состоялся еще более откровенный разговор с одним из его друзей – 58-летним промышленником Альберто Пирелли. Тот возглавлял одноименную компанию по производству резины, когда-то основанную его отцом, и часто совещался с Муссолини на протяжении последних двух десятилетий. Он располагал разветвленной сетью контактов в Европе, а также в Северной и Южной Америке и принадлежал к тем представителям итальянской деловой элиты, которые хорошо знали мир. По сути, это был образец промышленника, чья поддержка (порой неохотная, а порой горячая) в свое время помогла окрепнуть фашистскому режиму[295].

По словам Чиано, если Италия присоединится к своему партнеру и объявит войну Франции, то в итоге наверняка приобретет не только Корсику, но еще и Ниццу – прибрежный французский город возле итальянской границы. Кроме того, она может получить все северо-западное побережье Африки, в том числе и Французское Марокко, а с ним желанный доступ к Атлантике. Гитлер, говорил Чиано промышленнику, согласен позволить Италии заместить Англию в Египте и заверил итальянцев, что Германия не претендует на средиземноморские порты. Когда-то Чиано страшился войны, теперь же он не ограничивался даже этим перечнем целей для захвата. «Мы возьмем Крит и Корфу, – обещал он Пирелли, – и вообще мы должны контролировать всю Грецию»[296].

Близился день судьбоносного заявления Муссолини о вступлении Италии в войну. Между тем Бернардо Аттолико, который всего несколько дней назад был итальянским послом в Германии, вручил свои верительные грамоты в Ватикане – как новый посол Италии при Святом престоле. Те, кто был знаком с Аттолико, полагали, что в облике этого серьезного сутуловатого человека в очках с толстыми стеклами есть что-то профессорское. Аттолико был рад переезду в Рим. Добросовестный профессиональный дипломат немалого ума, он никогда не чувствовал себя уютно среди нацистов, к тому же его здоровье оставляло желать лучшего. В предыдущем году, после подписания Стального пакта, он жаловался другу: «Я болен, мне осталось жить недолго, я давно хочу вырваться из этой ужасной атмосферы, но не могу». Теперь же сам Гитлер помог Аттолико исполнить его мечту, дав знать Муссолини, что этот итальянский посол, недружественно настроенный к Германии, больше не является желанным гостем в Берлине.

Назначение в Ватикан имело для Аттолико еще один плюс: хотя сам он происходил из южноитальянской семьи среднего класса, его жена Элеонора принадлежала к римской элите, с давних пор тесно связанной с папами. Прочные родственные узы соединяли ее с высшими эшелонами церкви[297].

Аттолико видел свою новую задачу в налаживании гармоничных отношений между итальянским правительством и Ватиканом. В отличие от своего предшественника Дино Альфиери (твердолобого фашиста, горячо поддерживавшего альянс Италии с Германией), Аттолико представлял консервативную итальянскую элиту, которая выступала за католическое государство фашистского типа, но при этом не питала симпатии к Гитлеру и вообще к нацистам. Зная о напряженности в отношениях властей Италии и Ватикана, возникшей из-за нападений фашистов на продавцов и читателей ватиканской газеты, дипломат призвал дуче покончить с трениями и избегать действий, которые могли бы оскорбить папу. Рядом с этими двумя пунктами, приведенными в отчете Аттолико, Муссолини лично начертал своим цветным карандашом: «Да, М.». Он явно решил, что сейчас и в самом деле лучше не заходить слишком далеко[298].

Посол Бернардо Аттолико и Элеонора Пьетромарки Аттолико с Адольфом Гитлером, Берлин, 10 декабря 1937 г.

Пий XII и сам делал все возможное для того, чтобы избегать дальнейшей эскалации конфликта, разгоревшегося вокруг ватиканской газеты. В обмен на обещание нового итальянского посла не мешать свободному распространению и чтению L'Osservatore Romano папа распорядился не публиковать материалы, которые, как выразился Аттолико, «явно противоречили высшим интересам страны»[299]. Новый посол Италии пообещал папе сделать все от него зависящее для устранения напряженности в отношениях между Ватиканом и итальянским правительством и выразил надежду, что успеху его сотрудничества с понтификом будет способствовать открытый обмен информацией. Папа, со своей стороны, заверил, что придерживается точно такого же мнения[300].

«Решение принято. Жребий брошен». Такую запись сделал Чиано в своем дневнике после того, как 30 мая Муссолини решил вступить в войну на стороне Гитлера. «Итальянский народ, – сообщал дуче в тот день в письме Гитлеру, – горит желанием выступить на стороне немецкого народа в борьбе против общего врага». Италия будет готова к непосредственному участию в войне не более чем через шесть дней, уверял Муссолини. Американский посол Уильям Филлипс отправил президенту Рузвельту эмоциональное письмо: «Мы имеем дело с итальянским крестьянином, которому… не хватает воображения, чтобы видеть что-то большее, чем всесокрушающая мощь немецкого оружия»[301].

Муссолини решил бросить Италию в горнило войны, даже не собрав Большой фашистский совет или заседание министров своего собственного кабинета. Лишь после того, как он принял решение, дуче вызвал к себе командующих, чтобы известить их об этом. Никто не выступил против, возможно, памятуя о случае с маршалом Пьетро Бадольо, начальником генерального штаба вооруженных сил страны, который за несколько дней до этого высказал свои возражения. По мнению Бадольо, у Италии было сравнительно мало самолетов и танков и вступление в войну означало самоубийство. «У вас, синьор маршал, – ответил Муссолини, который быстро терял веру в своего начальника генштаба, – не хватает хладнокровия, чтобы точно оценивать ситуацию. Я говорю вам – к сентябрю все будет кончено, и мне нужно лишь несколько тысяч убитых, чтобы сидеть за столом мирных переговоров как воюющая сторона»[302].

Глава 15

Недолгая война

Десятки тысяч римлян стекались на пьяцца Венеция в середине дня 10 июня 1940 г. Они ждали, что Муссолини появится на балконе своего кабинета. По всей стране на центральных площадях городов и деревень включили громкоговорители, чтобы речь дуче услышали толпы, в которых полные энтузиазма чернорубашечники смешивались с теми, кого согнали ретивые фашистские чиновники.

В эти же дневные часы, немногим ранее, Чиано вызвал к себе французского и британского послов, чтобы зачитать им заявление короля.

«Полагаю, вы уже знаете, что я хочу сказать», – отметил Чиано, когда прибыл Андре Франсуа-Понсе, французский посол в Италии. Чиано явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ради важного случая он облачился в форму командира авиационной эскадрильи, полагавшуюся ему по званию.

«Не нужно большого ума, чтобы понять это, – парировал посол. – Ваша форма достаточно красноречива».

После того как Чиано зачитал слова короля, объявлявшего войну, француз, не в силах сдержаться, резко бросил: «Вы ждали, пока мы не упадем ничком, и тогда всадили нам нож в спину. На вашем месте я бы очень гордился!»

Щеки Чиано залились румянцем. «Мой дорогой Понсе, – ответил он, – все это не продлится долго». Он уверил собеседника, что они скоро встретятся вновь при более приятных обстоятельствах.

«При условии, что вас к тому времени не убьют!» – воскликнул посол[303].

Дуче в тот день был очень возбужден: конечно, если не действовать быстро, то война завершится еще до того, как он сделает хотя бы выстрел. Он сомневался лишь в том, что британцы согласятся заключить мир после того, как будет завоевана Франция. Если нет, странам гитлеровской коалиции придется атаковать и Британские острова. Диктатор провел утро дома, работая над предстоящим выступлением, текст которого он хотел выучить наизусть. Несмотря на занятость, он трижды прерывался, чтобы позвонить Кларе и велеть ей быть в палаццо Венеция к середине дня. Когда она явилась, группы молодежи в черной фашистской форме со знаменами и плакатами уже стекались на площадь перед дворцом. Она застала Муссолини в сильном волнении. «Время поэзии прошло!» – объявил он ей вместо приветствия.

В 18:00 итальянский диктатор вышел на свой балкончик. Облаченный в темную форму милиции, с темной фуражкой, он стоял, уперев руки в бока над широким черным ремнем, вздернув подбородок и выпятив грудь. Его встретило скандирование: «Ду-че, ду-че!» Громадная толпа растеклась далеко за пределы вместительной площади – на широкую улицу Виа-дель-Имперо, которая вела напрямую к расположенному неподалеку Колизею. Когда толпа притихла, он произнес речь, устремив взгляд в какую-то неясную даль. Он говорил своими обычными отрывистыми фразами, делая паузы и позволяя толпе разразиться восторженными криками:

Воины на земле, на море и в воздухе! Чернорубашечники революции и легионов! Мужчины и женщины Италии, империи, королевства Албания! Слушайте!

Час, назначенный судьбой, пробил в небесах нашего отечества. Это час бесповоротных решений. Война объявлена – официальное извещение об этом уже доставлено послам Великобритании и Франции. Мы вступаем в битву против плутократических и реакционных демократий Запада…

Эта грандиозная борьба… борьба бедняков против эксплуататоров, которые яростно цепляются за монополию на все богатства мира, на все его золото. Это борьба молодых плодовитых народов против народа бесплодного и угасающего…

У нас сейчас есть единственный девиз, обязательный для всех, единственный долг, возложенный на всех. Этот девиз, этот долг… Победа! И мы победим, чтобы наконец принести долгий справедливый мир Италии, всей Европе, всему миру.

Народ Италии! Берись за оружие и покажи свою стойкость, свою отвагу, свою доблесть![304]

Произнеся эту речь, дуче скрылся в кабинете, но ревущая толпа вызывала его на балкон снова и снова. Наконец его нервная энергия иссякла, и Муссолини вернулся в комнаты дворца, чтобы как следует приветствовать Клару. Теперь он демонстрировал нежную сторону своей натуры, и серо-зеленые глаза Клары затуманились слезами. Жизнь уже никогда не будет прежней, говорил он ей, но он всегда будет любить ее и никогда не покинет. Когда позднее она собралась уходить, он попрощался с ней долгим поцелуем (во всяком случае Кларе показалось, что долгим, если верить ее записи в дневнике). В эту ночь он звонил ей домой еще три раза, чтобы услышать ее голос и заверить в своей преданности[305].

Между тем в Лондоне премьер-министра Черчилля, который имел обыкновение вздремнуть днем, разбудили, чтобы сообщить новости. «Любителям поглазеть на руины в Италии вскоре не придется для этого тащиться до Неаполя или Помпей», – сердито бросил он. В Париже уже не было времени для того, чтобы как следует отреагировать на это известие: члены правительства спешно бежали из столицы, к которой подходила германская армия[306].

Для Вашингтона новость о том, что Муссолини объявил войну, не стала неожиданностью, но тем не менее это известие оказалось серьезным ударом для президента Рузвельта, чьи просьбы дуче отмел[307]. Намного меньше произошедшее обеспокоило папского нунция в Германии. Во всяком случае, если монсеньор Орсениго и был расстроен вступлением Италии в войну на стороне Гитлера, то заместитель немецкого статс-секретаря, с которым он тогда встречался, этого не заметил. «В ходе нашего разговора, – вспоминал немецкий чиновник, – [нунций] выразил свое удовлетворение германскими победами. Казалось, он с нетерпением ждал, когда же Италия вступит в войну, и даже в шутку выразил надежду, что немцы войдут в Париж через Версаль[308]»[309].

Муссолини рассчитывал, что в Риме по окончании его речи зазвонят церковные колокола и придадут праздничный оттенок его выступлению, но они молчали. Папу заранее поставили в известность о планах правительства, и он твердо заявил, что никогда не согласится, чтобы римские колокола торжественно отмечали объявление войны. Если фашисты хотят, чтобы колокола звонили, им придется применить силу. В конечном итоге никто на это не пошел. Было не время настраивать против себя папу[310].

Со своей стороны папа не хотел рисковать и настраивать против себя дуче или Гитлера. Неделей раньше он выступил в соборе Святого Петра с широко освещавшимся обращением по случаю Дня св. Евгения I – его собственного тезоименитства[311]. Эта речь была одним из классических образцов выступлений Пия XII: написанная с великой тщательностью, выученная наизусть, произнесенная монотонно, без единого намека на спонтанность. Европу раздирала стремительно наступающая германская армия, сотни тысяч британских бойцов эвакуировались из Дюнкерка, а папа старался избегать слов, которые могла счесть обидными для себя та или другая сторона[312].

Итальянская пресса, сообщая об этом выступлении папы, подчеркивала, что он использовал тот же оборот, который постоянно повторял Муссолини: «справедливый мир». Дуче употребил эти слова и в своей речи об объявлении войны. Муссолини противопоставлял «справедливый мир» тому миру, который существовал в Европе после окончания Великой войны, – миру, который фашисты считали несправедливым плодом Версальского мирного договора[313].

Шарля-Ру, французского посла при Святом престоле, отозвали во Францию, чтобы он помог справиться с разразившимся там кризисом, поэтому в Рим прибыл новый посол Франции. Он впервые встретился с папой 9 июня в ситуации, которая едва ли могла быть хуже для его страны. Владимир д'Ормессон, которому было 51, происходил из знатного французского семейства. Не совсем обычное имя посла объясняется тем, что его отец, видный дипломат, служил во французском посольстве в России, когда у него родился сын. Будущий посол получил тяжелое ранение во время Великой войны, стал одним из самых известных французских журналистов, освещавших католическую тематику, и, хотя прежде время от времени выполнял дипломатические задания, профессиональным дипломатом не был. В итальянском правительстве на него смотрели с подозрением, поскольку прекрасно знали о его статьях с критикой Муссолини. Он питал острую ненависть к нацистской Германии, так как его собственный сын, служивший во французской армии, был убит немцами всего за несколько недель до этого. Владимир д'Ормессон был «человеком необычайных способностей, храбрости и обаяния», заключил британский посланник, аккредитованный в Ватикане. Подробные отчеты нового французского посла, направляемые им на родину в течение нескольких последующих месяцев, хорошо освещают сумрачный мир папской политики[314].

После церемонии в папском Тронном зале д'Ормессон проследовал за папой в его кабинет для беседы наедине. Впоследствии дипломат отметил: «Учитывая трагические обстоятельства, в которых оказалась наша страна, можно было предположить, что Святой Отец воздержится от использования этого случая для преподавания нам урока "нравственности"». Понтифик не стал клеймить немцев за вторжение на родину посла и, хотя выразил сочувствие в связи с испытаниями, выпавшими на долю «старшего сына» католической церкви, заявил д'Ормессону, что Франция сама навлекла на себя эти тяготы. По его словам, они стали результатом дехристианизации – жесткой политики властей, направленной на отделение церкви от государства.

Папа также не удержался и заявил о своем изумлении в связи со стремительным взятием линии Мажино, которую французы называли непреодолимым барьером. «Где же, – вопрошал посла Пий XII, – Франция времен Вердена», которая годами сдерживала натиск германских войск в Великую войну? И хотя папа выразил сочувствие Франции, д'Ормессон отметил, что «Святой Отец довольно легко согласился играть лишь пассивную роль в той драме, которая сейчас раздирает христианский мир». Дипломат счел, что папа не является человеком действия. И что он слишком уж витает в облаках[315].

Кардинал Эжен Тиссеран

Вскоре после того, как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну, он снова начал оказывать давление на папу. Через два дня после его заявления британские самолеты подвергли бомбардировке Турин и Савону. Об этом сообщила французская пресса, а итальянская – нет. Новый посол Италии при Святом престоле ринулся в Апостольский дворец и позаботился, чтобы ватиканская газета не публиковала новости об этом авианалете, да и вообще материалы о войне, которые не основаны на официальных пресс-релизах итальянских властей[316].

После визита посла понтифик обратился к своему самому доверенному советнику – монсеньору Монтини (будущему папе Павлу VI), чтобы тот помог сформулировать возможные варианты действий. В наспех набросанной служебной записке Монтини лаконично перечислил их. По его мнению, ватиканское ежедневное издание могло бы печатать официальные военные сводки, поступающие от обеих сторон конфликта, но тогда газету запретят в Италии, к тому же это настроит Муссолини против Святого престола. Другой путь – ограничиться публикацией лишь сводок, предоставляемых странами гитлеровской коалиции, но это нанесет ущерб престижу Ватикана за рубежом. Третий вариант – попросту приостановить издание газеты, но такой шаг, полагал монсеньор, стал бы «катастрофическим уже сегодня, а в будущем привел бы к чрезвычайно опасным последствиям». Оставался лишь один реалистичный выбор – устроить так, чтобы газета концентрировалась на церковных делах и религиозной жизни[317].

Этот вопрос оказался для папы весьма насущным, так как очередной номер ватиканской газеты вот-вот должен был уйти в типографию. Редакция следовала недавно сложившейся практике: в номере приводились – без комментариев – не только итальянские и германские военные сводки, но и те, что поступали из Франции и других мест. Хотя папа нередко вел себя нерешительно, в тот день он действовал быстро и приказал приостановить печать текущего номера[318].

Но, как оказалось, номер (он выходил вечером) уже напечатали. Кардинал Мальоне сообщил итальянскому послу о решении папы и поинтересовался, можно ли выпустить этот номер газеты в последний раз без цензуры. Но Аттолико не намерен был терпеть такое. В итоге папа распорядился, чтобы весь отпечатанный в тот день тираж пустили под нож. Газетным киоскам страны разослали сообщение: сегодня L'Osservatore Romano не выйдет из-за «поломки типографского оборудования». «Таким образом, – заключил Аттолико в своем отчете, направленном министру Чиано, – вопрос был однозначно решен»[319].

После того как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну, на первой полосе L'Avvenire d'Italia, ведущей ежедневной католической газеты страны, появился кричащий заголовок: «ПОБЕДА!», под которым размещалась статья директора издания. Она начиналась так: «Сегодня долг каждого – один: СЛУЖИТЬ. Везде. Всегда». На другой день газета напечатала послание, которое архиепископ Болоньи приказал всем священнослужителям своей епархии зачитывать с амвона: «Тот, кто обладает высокой властью, принял решение, и наша Италия вступила в войну. Следуя закону нашей веры, мы обязаны неукоснительно повиноваться Его Королевскому Величеству и всем, кто делит с ним ответственность за жизнь государства»[320].

Руководители католических газет Италии ни за что не решились бы публиковать редакционные статьи, которые, по их мнению, вызвали бы недовольство папы. Поэтому они заполняли страницы своих изданий портретами дуче и горячими воззваниями итальянского духовенства к католикам ответить на призыв родины и отправиться на войну. Между тем ватиканская газета хранила молчание. «Судя по всему, – замечал новый французский посол, – издание Святого престола собирается понемногу сократиться до размеров какого-нибудь "Приходского вестника"»[321].

Французское правительство бежало, а немецкие войска стремительно приближались к Парижу. На фоне этих событий д'Ормессон тщетно пытался убедить папу высказаться. Посол отмечал: «Скорее всего, Святой Отец сейчас не скажет ничего, а при удобном случае будет издавать благочестивые и тщательно сбалансированные стенания».

Д'Ормессон все же отыскал в Ватикане союзника – внушительного с виду кардинала Тиссерана с окладистой бородой. Этот единственный в Риме кардинал-неитальянец, каждую неделю обедавший с семьей посла, служил в Курии секретарем Конгрегации по делам восточных церквей[322]. Посол признавался в дневнике: «[Он] видится мне эдаким слоном в посудной лавке». Склонность кардинала откровенно высказываться ощущалась как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере Ватикана, где уклончивость и затемнение смысла были, по сути, образом жизни. Вскоре он даже приобрел прозвище Кардинал Де Голль, отсылающее к фамилии лидера французского Сопротивления. Д'Ормессон опасался, что фашистские власти найдут способ задушить активность откровенного кардинала. Органы политического сыска накопили толстенные папки материалов на него, из которых явствовало, что полиция не раз (зачастую неудачно) пыталась проследить за ним, когда он покидал Ватикан. Между тем сам папа не питал особой симпатии к французскому кардиналу, так и не простив Тиссерану то, что он в свое время противился его избранию[323].

Вскоре после того, как Муссолини объявил войну, кардинал Тиссеран в письме архиепископу Парижскому резко отозвался о бездействии папы. В этом послании он вспоминал, что несколько месяцев назад безуспешно пытался убедить папу выпустить энциклику по поводу долга каждого человека внимать голосу своей совести, этого краеугольного камня христианства. «Боюсь, потомкам будет за что упрекнуть Святой престол, избравший политику удобства для себя и, по сути, ограничившийся ею… Это крайне печально, особенно когда вы живете при Пие XII»[324].

На другой день после того, как Тиссеран написал это послание, Роберто Фариначчи, бывший секретарь итальянской фашистской партии, редактор Il Regime Fascista, самой реакционной среди итальянских газет, яростный критик Ватикана, направил дуче предупреждение насчет французского кардинала. Он приложил к своей депеше напечатанное на машинке письмо без подписи, сообщив, что его автор – начальник ватиканской полиции, «наш самый верный товарищ». Фраза о кардинале была напечатана в нем прописными буквами: «Для блага Италии необходимо присматривать за передвижениями всех, кто прибывает в Ватикан и убывает из него. НЕОБХОДИМО ПОСТАВИТЬ ПОД СТРОГОЕ НАБЛЮДЕНИЕ ВСЕ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ И КОНТАКТЫ КАРДИНАЛА ТИССЕРАНА». Послание главы ватиканской полиции (если его действительно написал начальник одной из полицейских служб Ватикана) завершалось фашистским кличем: «Алала!»[325].

Артуро Боккини, многоопытному шефу полиции Италии, каждое утро являвшемуся с докладом к Муссолини, не требовалось письма Фариначчи, чтобы взять Ватикан под наблюдение. Он не слишком оценил этот непрошеный совет, поскольку давно ввел такую практику. К тому же слежка не была секретом для французских и британских дипломатов, которые тогда как раз обустраивались в своих скромных резиденциях в Ватикане. У Муссолини, похоже, шпионы были везде[326].

Между тем итальянское духовенство и католические институты страны, официально находившиеся под властью папы как епископа Рима, продолжали заявлять о своей поддержке вступления Италии в войну на стороне Гитлера. Особого внимания как католической, так и фашистской печати удостоилось патриотическое послание епископа Эвазио Колли, национального директора организации «Итальянское католическое действие». Колли провозглашал: «В эту тяжелую, суровую годину, когда отечество взывает ко всем своим детям, члены "Итальянского католического действия" отвечают на призыв, проявляя глубочайшее чувство долга и великодушия, ставшее плодом их христианского образования». Лидеры различных групп, существовавших внутри этой организации, добавляли к воззванию Колли собственный призыв, убеждая подопечных поддержать войну. Показательным в этом смысле является письмо председателя группы «Мужчины-католики». Он писал: «Италия вступила в войну. Глава правительства провозгласил это, обращаясь ко всей Италии… Мы, мужчины "Католического действия", встаем и восклицаем: "Presente!"[327]»[328].

Посольство Муссолини в Ватикане следило не только за подобными общенациональными призывами, но и за другими посланиями в поддержку войны, которые архиепископы и епископы страны направляли своим прихожанам[329]. Особое внимание католическая и фашистская пресса обратила на призыв к оружию, с которым выступил один из наиболее почтенных клириков Италии – отец Агостино Джемелли, основатель и руководитель Миланского католического университета. «Все мы должны готовиться к победе, – говорил Джемелли. – Пусть Господь внемлет нашим молитвам, пусть Пресвятая Дева защитит нас, пусть она станет той путеводной звездой, которая приведет наше отечество к победе»[330].

Глава 16

Слежка

Муссолини не терпелось ввести итальянские войска во Францию, пока немецкое наступление не лишило его права претендовать на французскую территорию. Однако, несмотря на его многолетнее расхваливание своей военной мощи, у итальянских военных не было четкого плана вторжения, а генералы не считали, что вооруженные силы готовы начать такую операцию. Наступление, которое все-таки началось с отправки устаревших танков, стоявших на вооружении итальянской армии, на запад от Турина через альпийские перевалы, где дороги были немногим лучше троп для мулов, оказалось совсем не сокрушительным.

Через четыре дня после того, как дуче объявил войну Великобритании и Франции, 14 июня 1940 г., немецкая армия вошла в Париж. К тому времени значимый контингент итальянских войск так и не успел перейти границу. Быстро сформированное новое французское правительство во главе с маршалом Филиппом Петеном, престарелым героем Великой войны, тут же запросило о перемирии. Петен направил просьбу, обращенную к Германии, через Мадрид, а просьбу, обращенную к Италии, – через Ватикан. Получив известие об инициативе французов через своего нунция во Франции, папа тут же передал это обращение итальянскому диктатору[331].

Петен 17 июня публично выступил с обращением il faut cesser le combat (прекратить боевые действия). Муссолини пришел в ярость и велел итальянской армии идти в наступление. Дуче знал, что на севере французы пытаются сдержать натиск немцев, и рассчитывал на то, что близ границы с Италией у них мало сил.

Пытаясь выполнить череду путаных и противоречащих друг другу приказов Муссолини и его генералов, итальянские войска 21 июня наконец пошли в наступление. Операция началась с бомбардировки французских укреплений вдоль гористой юго-восточной границы Франции с Италией, которую называли малой линией Мажино. Наступающие сухопутные войска Италии, численностью около 300 000 человек, по большей части ничего не знали о расположении французских огневых позиций, и вскоре их атака захлебнулась под огнем артиллерии. Поддержка авиации оказалась малоэффективной отчасти из-за густого тумана, отчасти из-за устаревших карт и недостаточной подготовки пилотов. Некоторые итальянские самолеты даже бомбили собственные войска. К великому разочарованию итальянцев, французы не отступали, а стойко сражались, и после четырех дней боев краткая франко-итальянская война завершилась заключением перемирия. Соглашение подписали итальянский маршал Пьетро Бадольо и французский генерал Шарль Хюнтцигер. В конечном счете в результате сражения на французской границе Италия потеряла 642 человека убитыми, 2631 – ранеными, 616 – пропавшими без вести (и еще 2151 солдат пострадал от обморожения). Итальянские войска сумели оккупировать лишь крошечную часть Юго-Восточной Франции. Контраст этой операции и стремительного марша немецких войск через Нидерланды, Бельгию и Францию был мучительно очевиден всем.

Французский посол д'Ормессон, встретившись с папой, пока итальянские войска еще воевали, обнаружил, что понтифик благосклонно смотрит на идею помощи в подготовке мирного соглашения между Францией и странами гитлеровской коалиции. Но, как часто случалось, папу вскоре стали одолевать сомнения. На другой день он известил французского дипломата, что считает свое вмешательство в этот процесс неразумным. На его взгляд, у Франции был шанс добиться относительно благоприятных условий мира после сокрушительного военного поражения лишь в том случае, если Муссолини сдержит амбиции Гитлера[332].

Вера (или, точнее, надежда) Пия XII в то, что Муссолини может каким-то образом сдержать Гитлера, еще никогда не была такой призрачной. В это время дуче как раз встречался в Мюнхене с немецким диктатором. Вначале визит складывался для Муссолини неплохо – на вокзале его приветствовала многолюдная толпа. Но вскоре настроение диктатора омрачилось. Во время первой встречи в ходе этого визита (она проходила с глазу на глаз) Гитлер два часа читал лекцию о своих планах насчет Франции. Фюрер считал, что есть прямой резон оставить в этой стране собственное работоспособное правительство, иначе французы могут создать в Лондоне правительство в изгнании. В любом случае, добавил германский вождь, такой подход позволит немецким войскам сэкономить немало сил, ведь иначе придется заниматься повседневным управлением страной. Чтобы реализовать это, надо обращаться с Францией аккуратно. Не стоит (как предлагал Муссолини) настаивать на передаче итальянцам Корсики, а также французских колоний Джибути и Туниса. Подобное требование, пояснил Гитлер, сделает сотрудничество с оккупационными властями политически невозможным для Петена. В итоге Муссолини получил за свои запоздалые военные труды лишь жалкую полоску французской земли на итальянской границе – тот самый участок, который заняли его войска. Там было менее 30 000 жителей, а единственным захваченным городом оказалась небольшая туристическая Ментона на Лазурном Берегу у итальянской границы[333].

В ночь на 13 июня, всего через двое суток после того, как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну, первая группа бомбардировщиков британских Королевских ВВС (из 36 самолетов) ударила по Турину – центру тяжелого машиностроения Италии. На протяжении нескольких последующих дней британцы бомбили города по всей стране. Авианалетам подверглись Милан, Специя, Ливорно, Кальяри, Трапани и Палермо. Хотя был нанесен незначительный ущерб и число жертв оказалось весьма невелико, посредством авиаудара британцы передали внятное и громкое послание[334].

Эти атаки высветили то, что в дальнейшем стало постоянной заботой папы: предотвращение бомбардировок Рима союзниками. Не прошло и трех суток после того, как Муссолини объявил войну Великобритании и Франции, а понтифик уже поручил своему государственному секретарю вызвать дипломатических представителей этих стран, чтобы передать им просьбу об этом. Французы были не в том положении, которое позволяло им кого-либо бомбить. Британцы же, сохранявшие такую возможность, заверили папу, что не станут бомбить Ватикан, но насчет остальной части Рима они не были готовы давать обещания[335].

Со вступлением Италии в войну те трения, которые еще существовали в отношениях между Ватиканом и фашистским режимом, по большей части исчезли. Посол Муссолини при Святом престоле рапортовал диктатору: «Понтифик решил лично разбираться с центрами возможной антиитальянской и пораженческой пропаганды в Ватикане». На очередной еженедельной общей аудиенции 19 июня Пий XII напомнил соотечественникам об их «долге возносить молитвы и за свое отечество. Раньше его землю обильно поливали потом и кровью наши предки, а теперь оно просит своих нынешних детей проявить щедрость и великодушие в служении ему»[336].

Стремительность продвижения немцев по территории Франции произвела глубокое впечатление на папу и на кардиналов Курии. Опасения по поводу того, куда может привести Европу этот казавшийся неудержимым марш Германии, и тревога за будущее церкви усиливали стремление папы избегать ситуаций, которые могли спровоцировать месть со стороны итальянских фашистов или германских нацистов. Кардинал Мальоне, например, полагал, что война скоро завершится поражением Франции, а Британия пойдет на соглашение с Германией, чтобы защитить свою империю. «Вечно он находит способ оправдать Италию», – отмечал французский посол после очередного разговора с государственным секретарем Ватикана. Имея в виду кардинальное изменение поведения ватиканской газеты после вступления Италии в войну, дипломат добавлял: «Это молчание – знак подчинения. Святой престол знает это и понимает, что гордиться здесь нечем»[337].

Британского посланника тоже поразили изменения, произошедшие в Ватикане. Осборн отмечал, что с момента вступления Италии в войну «нравственный авторитет папства начал падать… Методы шантажа, применяемые гитлеровской коалицией, были весьма успешными». По его словам, папа постепенно уступал неприкрытому давлению Муссолини и Гитлера. А вот предшественник нынешнего понтифика, Пий XI, «бесстрашно обличал от лица христианской цивилизации» нацистское поклонение государству. Преемник же Пия XI тщательно подбирал слова для «сохранения нейтралитета». «Папа, – писал Осборн, – по своему складу чувствительный и впечатлительный, от природы склонный к осторожности и компромиссу, подчиняется тому, что считает своей обязанностью и неизбежностью». Однако британский представитель видел и другой мотив решения папы хранить молчание – желание понтифика сыграть роль в выработке мирного соглашения. Осборн размышлял: «Папа не сознает, что отказ от морального лидерства в угоду строгой нейтральности будет, скорее всего, мешать, а не способствовать осуществлению таких амбиций»[338].

Пий XII и в самом деле надеялся сыграть роль миротворца. После разгрома Франции и изгнания британских войск с континента Гитлер выразил готовность пойти на сделку: пусть Британия не противится контролю Германии над континентальной Европой, а в обмен фюрер пощадит саму Британию – не станет нападать на нее и разрешит сохранить ее обширную империю. В конце июня папа решил, что подобного рода мирная договоренность вполне реальна. Он направил письма итальянскому и немецкому послу при Святом престоле, а также своим нунциям в Риме и Берлине и апостольскому делегату в Лондоне с просьбой прозондировать почву в Берлине, Лондоне и Риме и выяснить, готовы ли правительства рассмотреть возможность проведения мирной конференции. Он не хотел обращаться к правительствам с официальным предложением в отсутствие уверенности в том, что оно будет принято всеми.

Кардинал Мальоне представил 28 июня идею папы Диего фон Бергену, послу Германии в Ватикане, который, похоже, одобрил предложение. По его словам, фюрер всегда заявлял о своей открытости для переговоров. Посол обещал незамедлительно отбить телеграмму в Берлин. Итальянский посол также сказал, что без промедления передаст это предложение своему руководству. Создавалось впечатление, что две державы гитлеровской коалиции – Германия и Италия – вполне могут поддержать папский план.

Архиепископ Годфри, папский делегат в Лондоне, столкнулся с гораздо менее доброжелательным приемом. Лорд Галифакс, министр иностранных дел Великобритании, бесцеремонно отмахнулся от идеи папы о проведении мирной конференции и попросил Годфри в самых недвусмысленных выражениях передать Пию XII, что Британия полна «решимости не уступать стремлению Гитлера стать повелителем Европы». Реакция министра настолько встревожила Годфри, что он стал просить папу не обнародовать этот призыв. Такой шаг, объяснял апостольский делегат, «легко может быть истолкован неверно: это выглядит так, словно Святой престол предлагает Великобритании сдаться». Эта робкая мирная инициатива Пия XII так и не увидела свет[339].

Хотя немецкие войска уже взяли под контроль огромную часть Европы (включавшую в себя Францию, Бельгию и Нидерланды, а также Австрию, Чехословакию и Польшу), итальянские военные захватили к тому моменту лишь нищую Албанию да узкую полоску малонаселенного альпийского приграничья Франции. Между тем, пока Италия силилась завоевать эту скромную территорию, Красная армия оккупировала все три балтийских государства, которые впоследствии стали новыми советскими республиками. Муссолини очень хотелось похвастаться еще чем-то, поэтому он обратил взор на Северную Африку и велел своему генеральному штабу разработать план вторжения в Египет с территории ливийских владений Италии. Гитлер предложил использовать свои тяжелые бомбардировщики для поддержки итальянского наступления на британские позиции в этом районе[340].

В Ватикане практически все ожидали, что Гитлер начнет вторжение в Британию уже в июле. Казалось, что он сумеет добавить Британию в список своих завоеваний[341]. Между тем католическое духовенство Италии и церковные институты продолжали всячески поощрять народную поддержку войны. Папа, официальный глава католической церкви в Италии, мог бы положить конец таким действиям, однако не собирался делать этого. В развернутой агитации играла заметную роль огромная, сильно разветвленная церковная организация «Итальянское католическое действие». Мало того что ее лидеры выпускали широко освещавшиеся в прессе призывы поддержать военные действия, по сообщению итальянского посольства в Ватикане, «все еженедельные издания "Католического действия"… выступили с горячим одобрением [участия Италии в войне] в редакционных статьях. В текущей ситуации ежедневные католические газеты громче заявляют о патриотизме». Свежий номер Rivista del Clero Italiano – журнала, посвященного деятельности итальянских священников, опубликовал на своих страницах воодушевляющий призыв отца Джемелли. «Военное время, – поучал ректор Миланского католического университета, – это не время для дискуссий или несогласия. Это время для гармонии, подчинения, действия»[342].

Как обычно, католические газеты Италии обращались за папскими рекомендациями и наставлениями к иезуитскому изданию La Civiltà Cattolica, выходившему раз в две недели под контролем Ватикана. В начале июля журнал опубликовал статью о решении Италии присоединиться к войне, что тут же привело к появлению соответствующих материалов на первых полосах крупных католических ежедневных газет страны. Итальянские вооруженные силы, объяснял в журнале автор-иезуит, «ведут масштабную ожесточенную борьбу, направленную на то, чтобы дать миру новый порядок». Он напоминал, что папа в недавнем обращении по случаю собственного тезоименитства особо выделил цитату блаженного Августина: «Мы не ищем мира, чтобы воевать, но мы идем на войну, чтобы обрести мир»[343].

Начальник полиции Борго, римского района, граничащего с Ватиканом, – именно он руководил наблюдением за Ватиканом, – представил, как ему казалось, новые свидетельства того, что папа благословляет войну. Он заявил, что перед проведением очередной церемонии причисления к лику блаженных в соборе Святого Петра понтифик предупредил служителей, чтобы те пускали бойцов итальянских вооруженных сил без билета (обычно посетителям церемонии требовалось купить билет). По словам полицейского начальника, папа предпринял такой шаг «из явного желания… видеть себя окруженным большим количеством солдат, чтобы в их лице благословить и всю итальянскую армию»[344].

Посла Аттолико также обрадовало, что папа выразил поддержку армии. «В частных беседах, – писал он Чиано в начале июля, – папа говорил о том, что поведение Германии на протяжении войны производит на него благоприятное впечатление». По его словам, понтифик отметил, что «немецкая армия действует без эксцессов, пытаясь избегать разрушений, проявляя – насколько возможно – уважение к гражданскому населению». Кроме того, дипломат с явным удовлетворением подчеркивал, что, помимо принятия фашистского девиза справедливого мира, Святой престол, похоже, все более благосклонно относится к другой широко растиражированной фашистами цели их войны – борьбе за создание «нового порядка»[345].

Неоднократно посещая кардинала Мальоне и двух его заместителей, французский посол пытался внушить им, «как сильно огорчают французов молчание и сдержанность Великого понтифика». Он предупреждал о «пагубных последствиях», которые могут стать результатом такого поведения папы. Встретившись с д'Ормессоном в последний день июня, монсеньор Монтини заронил надежду, намекнув, что папа обдумывает возможность высказаться в скором времени. «Поверьте, – добавил Монтини, – Святой Отец прекрасно сознает ситуацию. Я бы даже сказал, что он очень обеспокоен». Но д'Ормессон не совсем понимал, что это означает. Может быть, понтифик думает, не направить ли письмо французским кардиналам или архиепископу Парижскому? «Впрочем, скорее всего, этот документ будет написан тем довольно витиеватым и чрезмерно цветистым слогом, который так нравится Пию XII, – опасался посол. – Можно быть уверенным только в одном… что каждая фраза будет тщательно взвешена во избежание негативной реакции со стороны Германии или Италии. Сегодня более, чем когда-либо, главная заповедь Святого престола – предельное благоразумие»[346].

Француз считал, что Аттолико, этот мягкий, обходительный посол Италии при Святом престоле, является инструментом фашистского режима, «опасным в силу того, что сам он католик и через жену имеет связи с ватиканскими кругами. Это человек опытный, проницательный, хитрый и коварный. Они с женой добились расположения Государственного секретариата». Аттолико знал, на какую кнопку жать: Ватикан должен придерживаться своей религиозной миссии. Он представлял собой эффективное дополнение Бергена, своего немецкого коллеги: оба были консерваторами старой школы. Аттолико не был рьяным фашистом, а Берген – убежденным нацистом, но именно это и делало их полезными для двух режимов, когда речь заходила о том, чтобы не дать папе навредить делу гитлеровской коалиции[347].

Слабые надежды д'Ормессона на то, что папа все-таки выскажется, вскоре исчезли. В ходе публичных аудиенций понтифик держался привычных стереотипов, избегая попыток возложить на кого-то вину. Его обращение 10 июля не отличалось от предыдущих и было посвящено тому, что в соответствии с христианским учением не следует ненавидеть врага своего во времена войны или поддаваться чувству мести. В качестве примера истинно христианского подхода он назвал добродетельный уход за ранеными на поле боя – независимо от того, на чьей стороне они сражались[348].

Что же касается ватиканской газеты, то она обращала мало внимания на идущую войну. Французский посол отмечал: «Читателю могло показаться, что миссионерская деятельность в Парагвае или конкордат с Португалией являются в настоящее время единственными предметами, волнующими христианский мир». Дипломат пришел к выводу, что кампания запугивания, предпринятая фашистским правительством, оказалась успешной. Три телеграммы, посланные понтификом правителям захваченных стран, и публикация их текстов в ватиканской газете спровоцировали волну насилия против распространителей газеты и ее читателей. Папа, объяснял д'Ормессон, как человек «крайне чувствительный», был потрясен, когда узнал, что на улицах Рима раздавались крики «Долой папу!». Понтифик и в самом деле отмечал, как он встревожился, когда ему сообщили об этом[349].

В начале июля 1940 г. Муссолини направил своего зятя в Берлин, чтобы тот распланировал дальнейшие этапы войны вместе с Гитлером и Риббентропом. Дуче хотел показать фюреру свое стремление задействовать итальянские войска в неминуемой, на его взгляд, операции по завоеванию Британских островов. Ему, кроме того, не хотелось, чтобы действия маршала Петена, главы коллаборационистского французского правительства, привели к «лишению» Италии причитающейся ей добычи.

Гитлер, пребывавший в приподнятом настроении, устроил для Чиано экскурсию по местам недавних триумфов Германии: он показал гостю линию Мажино (которую оказалось так легко взять); Дюнкерк (из которого британские войска хаотично эвакуировались через Ла-Манш); Брюгге, город на северо-западе Бельгии. Осмотр завершился в австрийском Зальцбурге, где их встретила огромная толпа демонстрантов, выступавших в поддержку гитлеровской коалиции[350].

На следующей неделе Пий XII на встрече с французским послом сообщил, что на него произвел большое впечатление маршал Петен. Раньше папа беспокоился, что власть во Франции могут захватить коммунисты, и теперь только приветствовал появление там сильного лидера, способного навсегда устранить эту опасность. Именно подрывная деятельность коммунистов привела к унизительному поражению Франции, считал папа. Понтифику, по его словам, в свое время докладывали, как при приближении германской армии французы массово дезертировали, распевая «Интернационал». Возможно, папа даже сам верил в эту неправдоподобную историю. «Как сильно это отличается от войны 1914 г.», – отметил понтифик[351].

Посол д'Ормессон спросил Пия XII, что, по его мнению, теперь итальянцы потребуют от Франции. «Ниццу, Корсику, Тунис», – ответил понтифик. В смятении дипломат заявил, что французы очень рассчитывают на защиту со стороны папы. «Папа внимательно слушал меня, – позже вспоминал дипломат, – даже одобрял мои слова, но ничто в его поведении и в его словах не давало надежды на то, что он полон решимости занять твердую позицию в ближайшем будущем. Недавние события сокрушили Пия XII… Боюсь, сама его личность не соответствует той драматической ситуации, которая складывается в сегодняшней Европе». Во время переговоров, которые тогда проходили, папу, по-видимому, больше всего беспокоило, что немцы могут попытаться взять Конго (где имелась развитая сеть миссий Римско-католической церкви), оторвав эту территорию от католической Бельгии, которой она тогда принадлежала[352].

Обеспокоенность папы в отношении Конго отражала растущее волнение Ватикана, который считал, что правительство Германии ослабляет влияние церкви на покоряемых немцами землях. Острый на язык монсеньор Тардини прозвал Гитлера Моторизованным Аттилой. Даже среди тех итальянцем, которые позитивно воспринимали войну, нацисты не пользовались особой популярностью. Полицейский осведомитель сообщал, что появление короля Виктора Эммануила в кинохронике, показанной в одном из римских кинотеатров, вызвало в зале горячие аплодисменты. Кадры с дуче принимали точно так же. «А на появление Гитлера, – вспоминал информатор, – почти не реагировали». Осведомитель в попытке исполнить свой патриотический долг попробовал побудить зрителей хлопать и принялся самолично рукоплескать с большим энтузиазмом, но «аплодисменты подхватили не больше десятка зрителей, да и они тут же перестали рукоплескать»[353].

Ватиканские власти не вставали и не аплодировали Муссолини, но и они делали все возможное, чтобы сохранить его расположение[354]. Аттолико, посол дуче при Святом престоле, продолжал строчить вдохновляющие сообщения о сотрудничестве Ватикана с режимом. Так, 24 июля он направил руководству вырезку из ватиканской газеты, где было написано о том, как отец Джемелли вновь призвал итальянцев поддержать войну, которую вела гитлеровская коалиция. «Хочу сразу обратить ваше внимание, – писал Аттолико, – на то, что L'Osservatore Romano теперь не дает поводов для озабоченности, а кроме того, издание заверило меня, что и впредь будет придерживаться такой позиции». В заключение он добавлял, что широко освещаемая в прессе поддержка войны со стороны отца Джемелли поистине бесценна[355].

Сам Аттолико, профессиональный дипломат, ревностный католик, не питающий симпатии к нацистам, так и не стал «правоверным» фашистом, но продолжал быть одним из самых ценных активов Муссолини. Проявляя усердие, он в конце июня написал Артуро Боккини, шефу полиции Италии. Итальянский посол при изложении своей просьбы обратился к полицейскому начальнику неформально, на «ты»:

«Дорогой Боккини, мне известно, что при каждой возможности полицейский комиссар района Борго ведет наблюдение за Ватиканом и отчитывается об этом тебе. Нельзя ли, учитывая нынешнюю обстановку, сделать так, чтобы комиссар Борго одновременно направлял и мне те отчеты, которые, на его взгляд, могут представлять интерес для посольства?»

«Дорогой Аттолико, – ответил Боккини, – сообщаю, что я отдал комиссару Борго распоряжение удовлетворить твою просьбу»[356].

Папа в стремлении не настраивать против себя Муссолини пристально наблюдал за тем, что появляется на страницах ватиканской газеты. В середине августа из-за довольно мелкого нарушения, допущенного редакцией, папа сделал строгий выговор руководителю издания через монсеньора Монтини: «Сегодня вечером я не без горечи вынужден передать слова папы по поводу статьи, помещенной на третьей полосе. В этом материале приведена рецензия на книгу Зеппельта и Лёффлера, не прошедшая согласования… Не далее как в июне вам было предписано… не публиковать ничего, что имеет отношение к Германии или к книгам немецких авторов, без предварительного одобрения, поскольку в настоящий момент складывается деликатная ситуация, требующая особого внимания». Получив нарекание, Джузеппе Далла Торре тут же направил сотрудникам редакции предупреждение, чтобы они не печатали ничего по поводу Германии, даже отзыв о книге, без его предварительного одобрения[357].

Судя по свидетельствам современников, в те дни папа впал в депрессию: его приводило в отчаяние не только опустошение, которое постигло Европу, но и собственное сложное положение. Если бы он стал критиковать Муссолини, это положило бы конец взаимовыгодным отношениям, которые у Ватикана складывались с фашистским режимом. А если бы он стал критиковать Гитлера и нацистов, возник бы риск ухудшения положения церкви на тех в основном католических территориях, которые немцы недавно захватили. Это к тому же обратило бы против папы миллионы католиков Германии, лояльных нацистскому правительству. Нерешительность усугублялась, и меркла перспектива защиты интересов церкви в будущей Европе в условиях доминирования стран гитлеровской коалиции. Нервозность папы лишь усилилась, когда в середине августа Германия начала массированные авианалеты на Британию. К концу месяца ежедневно совершалось свыше тысячи вылетов. Германия бомбила остров, готовясь к высадке на британские берега, которая казалась неминуемой. Многие полагали тогда, что конец войны близок[358].

Для понимания действий папы важно также осознавать, что он разделял точку зрения подавляющего большинства чиновников Римской курии и считал необходимым различать хороших и плохих фашистов. Хорошие фашисты (такие, как Аттолико) – консервативные католики, стремящиеся к тесному взаимовыгодному сотрудничеству церкви и режима. Плохие же фашисты (такие, как Фариначчи), зачастую выходцы из социалистической среды, – это антиклерикалы: Ватикан считал их фашистами левого толка. Хотя они нередко выдавали себя за защитников церкви, на самом деле им хотелось лишь использовать клерикалов (в том числе и самого папу) в качестве марионеток.

Монсеньор Тардини разъяснил все это французскому послу в конце августа. Как он выразился, в фашистской партии существуют два течения. Одно из них представляют воинственные фанатики-антиклерикалы, ярые сторонники Третьего рейха и противники Святого престола. Другое – более умеренные фашисты, опасающиеся германской гегемонии, выступающие за нейтралитет Италии и симпатизирующие церкви и Ватикану. Когда Италия ввязалась в войну, стало понятно, что сердце Муссолини завоевала первая группа.

Сокрушаясь об этой ситуации в разговоре с д'Ормессоном, язвительный Тардини сказал больше, чем следует. «Видите ли, – пояснил он французскому послу, – любезность, умеренность, благожелательность, добрая воля – все это не важно, если вы имеете дело с фашистскими вождями. Совсем наоборот! Это лишь распаляет их.… Папа Пий XI иногда обращался к ним резко, не выбирая выражений… И они его уважали, даже боялись». После этого уже не нужно было вслух делать вывод, ибо он казался очевидным. «Понятно, – отмечал д'Ормессон, – почему политика Пия XII, которая до сих пор заключалась в осторожном взаимодействии с фашистским правительством и уступках его требованиям… не принесла, с точки зрения монсеньора Тардини, благих результатов»[359].

Преобладающим настроением в Ватикане была мучительная тоска, сопряженная со страхом в отношении того, что принесет победа гитлеровской коалиции, где заправляли нацисты. Между тем итальянские католики-миряне полагали, что церковь полностью и безоговорочно поддерживает войну. Епископы и другие влиятельные прелаты неустанно призывали верующих сплотиться под знаменем правого дела и помочь государству в его битвах.

К хору этих голосов присоединились и ежедневные католические издания. Когда лето 1940 г. уже близилось к концу, миланская ежедневная католическая газета опубликовала на первой полосе большую редакционную статью под перекликающимся с фашистским девизом заголовком «Новый европейский порядок». В статье излагались многие из основных пропагандистских тезисов режима: «С недавних пор часто говорят о новом европейском порядке, который придет в тот день, когда две державы оси Рим – Берлин одержат решительную победу над англосаксонской плутократией и наконец смогут установить мир, основанный на справедливости». Победа оси, предрекала католическая газета, приведет к ликвидации «территориальной политической системы, в основе которой лежат мирный договор, появившийся в результате мировой войны 1914–1918 гг., и Лига Наций, где заправляют два государства-гегемона и международная жидомасонская клика»[360].

Глава 17

Безответственный союзник

На протяжении трех месяцев после объявления Италией о вступлении в войну папа мало высказывался об этом публично, однако 4 сентября 1940 г. понтифик сообщил о временном соглашении, достигнутом с фашистским режимом Муссолини. Выступая в Ватикане перед двумя тысячами руководителей «Итальянского католического действия» и церковных иерархов, Пий XII заострил внимание на долге всех граждан перед своей страной. Он процитировал Послание к Римлянам 13:1: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». Членов «Католического действия» он призвал «верно и добросовестно повиноваться гражданским властям и их законным предписаниям». Входящие в организацию должны показывать, что они «не только наиболее ревностные христиане, но еще и идеальные граждане, которые не освобождаются от высших обязанностей национальной и общественной жизни, сплетенных воедино; которые любят свое отечество и готовы даже отдать за него жизнь, когда соображения законного блага страны призывают к этой высочайшей жертве».

Слова папы были встречены одобрительными аплодисментами[361].

У Муссолини имелись причины быть довольным не только речью папы, но и полицейскими донесениями, описывавшими ту поддержку, которую оказывали военным действиям Италии другие клирики. «Духовенство в целом, – говорилось в одном из таких донесений, – и приходские священники в частности демонстрируют похвальные доказательства патриотизма с момента объявления войны. Во всех посланиях, направляемых военнослужащим, они, хотя и выражают пожелания мира, высказывают и пожелания победы итальянскому оружию»[362].

Представление о том, как рассуждал папа в то время, можно вынести из его замечаний, адресованных французскому послу. Бомбардировки Лондона уже начались, и в результате первых авианалетов погибли сотни человек. Еще много месяцев каждодневные бомбардировки будут каждую ночь загонять лондонцев в бомбоубежища. Удары по Лондону последовали за неделями массированных бомбардировок британских военных баз, аэродромов, заводов. Комментируя наступательные действия немцев, понтифик выразил восхищение храбростью британцев и особенно примером, который подавали король и королева, отказавшиеся покинуть столицу. По мнению папы, даже если немцам удастся оккупировать страну, британцы не прекратят борьбу. Возможно, они переместят центр управления в Канаду и смогут тесно координировать свои действия с Соединенными Штатами.

Затем папа обратился к привычной теме и принялся сокрушаться по поводу того, что Германия не прекращает кампанию по дехристианизации, особенно на территории католической Австрии. А вот в Италии, как он заверил французского посла, дело обстоит совсем по-другому. Правительство Муссолини предоставило церкви почетное место в государстве и сделало католическое религиозное просвещение обязательным в школах страны. Под конец папа заговорил о величайшей, по его мнению, угрозе, которая нависла над церковью из-за наступления русских в Европе. Месяцем раньше Советский Союз аннексировал Эстонию, Латвию и Литву, а перед этим занял некоторые области Румынии. «Создается впечатление, – сообщал д'Ормессон, – что для него коммунизм – это "враг номер один"»[363].

Отношения Ватикана с итальянским правительством оставались хорошими, однако нападки Роберто Фариначчи на деятелей церкви в первополосных статьях газеты Il Regime Fascista продолжали вызывать недовольство Пия XII. Летом 1940 г. Фариначчи избрал себе новую мишень, лучше которой нельзя было ничего придумать, если он хотел расстроить папу. Речь шла о Фрэнсисе Спеллмане, которого папа в предыдущем году назначил архиепископом Нью-Йоркским. «Он большой друг папы, благодаря чему и получил это неожиданное повышение», – отмечал британский посланник в Ватикане. И в самом деле, среди американской церковной верхушки Пий XII лучше всего знал именно Спеллмана. Он много лет прослужил в ватиканском Государственном секретариате (начиная с 1920-х гг.), а в ходе большого турне Эудженио Пачелли по Соединенным Штатам в 1936 г. играл роль постоянного компаньона и гида тогдашнего кардинала[364].

В 1932 г. Пий XI приставил Спеллмана к Уильяму О'Коннеллу, самостоятельно мыслящему архиепископу Бостонскому, назначив его викарным епископом. Чтобы продемонстрировать свое недовольство таким решением, О'Коннелл отказывался встречаться со своим новым «номером вторым» в течение месяца после его прибытия. Через семь лет, уже на своем новом посту в Нью-Йорке, Спеллман, хитроумный политик, завоевал доверие американского президента. Рузвельт стал смотреть на этого нового архиепископа, человека талантливого и амбициозного, как на ценный ресурс для приобретения поддержки католического электората, составлявшего немалую долю населения США. В своем типичном письме, написанном от руки в марте 1940 г., Спеллман рассказывал Рузвельту о речи, произнесенной им в честь Дня святого Патрика. В ней архиепископ «благодарил президента от имени 21 млн католиков за продуманное и смелое решение – направить мистера Тейлора к Святому Отцу… Я воспользовался тем, что на этом важном собрании присутствовали епископы со всей страны, в общей сложности 65… и объяснил им, как мы вам признательны». К письму он приложил несколько газетных вырезок – статьи и заметки, освещавшие его выступление[365].

После двух редакционных статей Фариначчи, в которых тот обрушивался на Спеллмана за поддержку Рузвельта и называл иерарха марионеткой американских евреев, архиепископ выразил свое недовольство генконсулу Италии в Нью-Йорке. Эту жалобу затем переправили зятю Муссолини. Консул сообщал, что Спеллман уже долгое время является другом Италии, и возмущался тем, что на этого человека ополчилась фашистская печать[366].

В конце сентября дуче получил очередные новости по поводу проблем, создаваемых для него в Соединенных Штатах нападками Il Regime Fascista. Группа видных американских деятелей и судей (итальянского происхождения), заявлявшая, что она представляет более миллиона нью-йоркских католиков «с итальянскими корнями», направила в Рим телеграмму. Авторы призывали дуче «остановить развязанную Фариначчи кампанию против Святого Отца, которая задевает наши католические чувства и, провоцируя массовое возмущение в Америке, усиливает здесь антипатию к Италии»[367].

Монсеньор Фрэнсис Спеллман, архиепископ Нью-Йоркский

Сам папа тоже вскоре заявил о своем недовольстве. Явившись 22 сентября на очередную аудиенцию, Бернардо Аттолико застал Пия XII в необычно воинственном настроении. Посол Италии пришел с просьбой. Муссолини хотел, чтобы папа повысил статус епархии Бари, располагавшейся у основания каблука итальянского сапога, с той стороны, что обращена к Адриатике, с архиепископской до кардинальской. Как объяснил дипломат, дуче хотел, чтобы портовый город Бари стал «звеном, связующим запад и восток, инструментом экспансии Италии в Средиземноморье и за его пределами». Однако оказалось, что папа не настроен обсуждать данный вопрос. Он нетерпеливо пообещал изучить предложение, но тут же отметил, что сейчас его занимает другое – статья, которая появилась накануне в одной из римских газет.

«Не успел я получить заверения о том, что полемика в Il Regime Fascista, направленная против меня и против Святого престола, будет прекращена, как такую же полемику развернула газета Popolo di Roma, – пожаловался папа. – Это очень огорчает меня. Весь прошлый год я обманывался и питал иллюзии, что отношения между церковью и государством в Италии могут быть идеальными. Я мечтал об этом, и эта мечта вдохновляла меня в моих речах и действиях».

Чтобы привести пример своей поддержки режиму с начала войны, папа процитировал выступление, с которым он ранее в том месяце обратился к членам «Итальянского католического действия». Там, сообщил он послу Муссолини,

в общенациональном призыве я напомнил верующим, что их долг – приносить жертвы ради отечества и что в случае необходимости они должны даже пожертвовать жизнью. Со своей стороны я не пренебрегал никакими обязательствами и готов сделать даже больше. Я низвел L'Osservatore Romano до положения такого издания, которое теперь никто не читает. А в ответ меня беззастенчиво оскорбляют публично без каких-либо извинений. Мое имя бесчестят, потому что я не отвечаю на это. Но однажды я не смолчу и буду говорить, не беспокоясь о последствиях для тех или иных людей.

Произнося это, папа сидел, положив ладонь на толстую папку, набитую оскорбительными газетными вырезками.

Опешив от агрессивного, несвойственного папе тона, Аттолико попробовал перевести внимание понтифика на более приятные предметы. По его словам, Муссолини надеялся добиться, чтобы Италия заменила Великобританию в качестве официального защитника Святой земли, поэтому дуче сейчас работает над тем, чтобы спровоцировать там арабскую революцию.

Но папа не был склонен отвлекаться. Когда Аттолико попытался втянуть его в беседу о том, как итальянское правительство могло бы сотрудничать с Ватиканом в вопросах управления святыми местами Палестины, папа перебил его: «Да, это тоже было бы возможно, однако лишь в атмосфере гармонии и взаимопонимания, которой сейчас нет».

И понтифик вернулся к своим сетованиям по поводу того, как он обманывался, мечтая о полнейшей гармонии с режимом Муссолини. «Папа говорил все это, – позже вспоминал Аттолико, – тоном, в котором сквозила горечь, а не обреченность, как прежде. Казалось, этот человек готов к худшему». В своих рекомендациях правительству Аттолико подчеркивал важность избегания дальнейшей критики Ватикана в итальянской прессе и поиска предлога для высказывания похвалы в адрес Пия XII[368].

Услышав о папском недовольстве, Муссолини приказал своему послу немедленно вернуться и успокоить Святого Отца. Дипломату следовало дать знать папе, что дуче твердо намерен соблюдать букву и дух конкордата, в том числе пункт о приравнивании оскорбления понтифика к уголовно наказуемому преступлению. Дуче сообщал также, что распорядится прекратить нападки прессы на понтифика. Но среди этих пряников таился и кнут: посол должен был передать папе, что Муссолини недавно получил весьма тревожный доклад. Ряд местных групп «Католического действия», как оказалось, занимается неприемлемой политической деятельностью. Само собой разумелось, что правительству придется принять меры на сей счет.

Встретившись с послом всего через пять дней после предыдущего разговора, папа отреагировал на нарекания дуче весьма бурно: для понтифика, который обычно проявлял завидное самообладание, это был практически взрыв гнева. По заявлению папы, если какие-то группы «Католического действия» и делали что-то неподобающее, то ему об этом ничего не известно. Он снова процитировал свое недавнее воззвание к лидерам «Католического действия», в котором призывал членов организации быть готовыми отдать жизнь ради своей страны. «И в этот момент, – докладывал посол, – глаза его засверкали: видимо, ему было приятно вспоминать о "всплеске энтузиазма" в ответ на его слова».

Может, и так, возразил Аттолико, который, хотя и с пониманием относился к взглядам папы, продолжал настаивать на том, что отдельные группы «Католического действия» укрывают «ностальгирующих противников тоталитарных режимов». Тогда, отвечал папа, «назовите мне конкретные случаи. Дайте мне точные факты, и я не стану медлить ни секунды, чтобы исправить положение».

«Я бы хотел, чтобы отношения между нами были не просто результатом взаимопонимания, а основывались на доверии, – проговорил папа, который теперь явно был настроен на примирение. – Не всегда стоит безоговорочно верить тем сведениям, которые получаешь. Если, по мнению итальянского правительства, что-то следует подкорректировать, то говорите мне об этом ясно и открыто. Я всегда буду рад получать от вас откровенные сообщения, и наши отношения от этого только выиграют».

Выразив свое удовлетворение тем, что дуче подтвердил свою приверженность конкордату, ключевому элементу Латеранских соглашений 1929 г., папа напомнил, что переговоры об их заключении вел его старший брат Франческо. Когда он заговорил о брате, умершем несколько лет назад, его голос смягчился. По словам папы, Франческо очень хорошо отзывался о «бесценном вкладе», который дуче внес в подготовку этих исторических договоренностей, и вообще восхищался его величием и умом. Брат понтифика относился к Муссолини не только «с величайшим уважением, но и с глубочайшим восхищением». Казалось, эта тема увлекла папу. Как он выразился, никому не следует забывать все то, что дуче сделал для церкви, в частности официально уравнял церковные браки со светскими и ввел изучение Закона Божьего в государственных школах. Аттолико с облегчением сообщал, что папа явно остыл[369].

Католическая пресса Италии продолжала активно оказывать поддержку войне. В начале октября журнал La Civiltà Cattolica опубликовал статью с заявлением о том, что возрождение итальянской империи будет способствовать росту влияния Римско-католической церкви в мире. «Написать эту статью, – сообщал министру Чиано итальянский посол в Ватикане, – вдохновили слова Дуче». И в самом деле, там цитировалось высказывание Муссолини и выражалась поддержка той цели, которую он определил для войны: «достижение всеобщей справедливости в Европе». Помимо прочего, статья повторяла мысль дуче о том, что в войне повинно зло, порожденное Версальским договором. «Я был бы признателен, – писал Аттолико в конце своего отчета зятю Муссолини, – если бы о таких статьях… ставили в известность самого Дуче»[370].

Между тем ежедневные католические газеты страны продолжали продвигать мысль о том, что гитлеровская коалиция сражается за те же идеалы, что и церковь. Наиболее заметное из таких изданий – L'Avvenire d'Italia, принадлежавшее «Итальянскому католическому действию» и поддерживаемое высшим духовенством четырех регионов северо-запада страны, – непрерывно публиковало похвалы режиму и его военным задачам. Раймондо Манзини, руководитель газеты (много лет спустя папа Иоанн XXIII назначил его руководителем L'Osservatore Romano), написал редакционную передовицу, где возносил хвалу очередной группе добровольцев, отправившейся на фронт, и давал краткую хронику важнейших перемен, произошедших в Италии за два десятилетия правления фашистов. Он подчеркивал, что на смену либеральному обществу пришло такое, где люди исполнены уважения к власти[371].

В середине сентября 1940 г. войска Муссолини, базировавшиеся в ливийских владениях Италии, вторглись в Египет и быстро захватили небольшой средиземноморский городок Сиди-Баррани, находящийся примерно в сотне километров к востоку от ливийской границы. Это стало первым шагом в попытке дуче вырвать Суэцкий канал из рук британцев. Приближалось серьезное противостояние, но казалось, что силы неравны: численность итальянских войск, расквартированных в Ливии, составляла четверть миллиона человек, а противостояли им примерно 36 000 британских солдат, размещавшихся в Египте. Расхрабрившись после первого успеха, дуче решил открыть второй фронт, обратив свои взоры на Грецию[372].

Хотя Гитлер поддержал решение Муссолини совершить поход в Египет, его не обрадовала эта идея итальянского диктатора. В долгосрочной перспективе фюрер планировал разгромить Советский Союз после поражения Британии. Он опасался, что заваривание каши на Балканском полуострове лишь побудит Советы двинуться в том же направлении. Гитлеру не нравилась мысль о вторжении итальянцев в Грецию еще и потому, что Иоаннис Метаксас, глава правительства страны, был пронацистским диктатором и когда-то учился в Германии. Фюрер решил лично отправиться в Италию, чтобы отговорить итальянского собрата от его затеи[373].

Муссолини и Гитлер во Флоренции, 28 октября 1940 г.

Утром 28 октября поезд Гитлера из девяти вагонов прибыл на вокзал Флоренции. Муссолини ждал на платформе, за его спиной выстроился военный оркестр. Когда состав остановился, дуче, пребывавший в приподнятом настроении, взмахнул руками, словно дирижируя, едва музыканты заиграли мелодию, положенную по протоколу при встрече такого гостя. Высунувшись из окна, фюрер вымученно улыбался, глядя, как Муссолини шествует по красной ковровой дорожке, которую расстелили на платформе. «Фюрер, – провозгласил дуче, – мы двинулись в поход. Сегодня в 6:00 мои войска победоносно вступили в Грецию».

Гитлер, понявший, что явился слишком поздно, молчал.

«Не беспокойтесь, – сказал Муссолини, – не пройдет и двух недель, как все будет кончено»[374].

Глава 18

Фиаско в Греции

Итальянское вторжение в Грецию быстро обернулось фиаско. На гористой границе Греции и Албании мощные ливни превратили проселочные дороги в грязевые ловушки. Скверная погода не позволяла оказывать сухопутным войскам поддержку с воздуха и снабжать их со стороны моря. На протяжении четырех дней итальянские солдаты упорно пробивались вперед, форсируя разлившиеся ручьи и реки, по которым проплывали упавшие деревья и туши утонувших овец. К немалому удивлению солдат, их позиции вскоре стала обстреливать греческая артиллерия. Интервенты ненадолго захватили несколько приграничных греческих деревушек, но их окружили греческие войска, которым помогали местные жители. Погода тем временем ухудшилась: дождь перешел в снег, температура упала. По ночам дрожащие от холода солдаты сбивались вместе под грудами одеял – в землянках, которые они наскоро выкопали. А 14 ноября началось полномасштабное контрнаступление греков. Не прошло и нескольких дней, как итальянцы лишились своих скромных приобретений – им пришлось поспешно отступить обратно на территорию Албании. В довершение всего британские бомбардировщики, взлетавшие с авианосца Illustrious, потопили значительную часть флота Италии, стоявшего на якоре по другую сторону Адриатики, в итальянском порту Таранто[375].

Гитлер был недоволен. «Ситуация, которая сложилась, – писал он дуче, – чревата весьма тяжкими психологическими и военными последствиями». Итальянская агрессия дала британцам повод для размещения военных баз в Греции, и теперь они угрожали румынским нефтяным промыслам, от которых во многом зависели немцы. К тому же итальянское наступление грозило завлечь на Балканы русских. В ответном послании дуче заверял Гитлера, что уже готовит новые дивизии «для того, чтобы полностью уничтожить Грецию», и добавлял (хотя это замечание вряд ли обрадовало бы его соотечественников, проживающих к югу от Рима), что его не тревожат британские бомбардировки южных итальянских городов, поскольку там нет важных промышленных предприятий[376].

Как вскоре выяснилось, та катастрофа, в которую Италия попала в Греции, лишь ненадолго нарушила военные планы Гитлера, однако для Муссолини она стала серьезным поворотным моментом. До той поры многим итальянцам казалось, что дуче одерживает победу за победой, благодаря чему страну все больше уважают в мире. Ему было чем похвастаться. Он завоевал Эфиопию и провозгласил рождение новой империи. Он отправил итальянские войска в Испанию и помог Франко одержать победу. Он захватил Албанию всего за несколько дней (притом малой кровью) и добавил Виктору Эммануилу еще один титул – короля Албании. Мало кто из итальянцев сомневался в способности своих вооруженных сил одолеть Грецию, которую считали небольшой третьеразрядной страной. Теперь же уверенность итальянцев в могуществе дуче пошатнулась. Когда через несколько недель британцы начали успешное контрнаступление против итальянских войск в Египте, шок от поражения сменился общенациональной волной стыда и растерянности, а потом и отчаянием[377].

Катастрофа в Греции стала поворотным пунктом и еще по одной причине. Она ознаменовала крах великого самообмана Муссолини, самонадеянно полагавшего, будто он ведет «параллельную войну» бок о бок со своим немецким собратом, будто итальянцы расширяют свою империю в Средиземноморье, а немцы играют ведущую роль на северных территориях. Германское военное командование никогда не относилось серьезно к итальянским военным, которых немцам приходилось неоднократно выручать из затруднительных положений. И немцы, и союзники воспринимали Италию как мягкое подбрюшье гитлеровской коалиции[378].

Маршал Петен, глава французского коллаборационистского правительства, хотел иметь такого эмиссара в Ватикане, которому он мог по-настоящему доверять, и д'Ормессон, не скрывавший своих антифашистских убеждений, явно не подходил для этой роли. В последнем отчете, отправленном в конце октября 1940 г., уходящий посол сообщал о своих впечатлениях относительно папы и настроений в Ватикане через пять месяцев после того, как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну.

Когда избрали Пия XII, как вспоминал д'Ормессон, многие думали, что он продолжит политику своего предшественника. В конце концов, он же не только работал государственным секретарем при Пие XI, но и выбрал себе такое же папское имя. Однако эти ожидания не оправдались. «На деле, – писал дипломат, – Пий XI и Пий XII оказались очень разными людьми. Получилось, что на смену крепкому миланскому горцу пришел пассивный римский буржуа». Он добавлял, что Пий XII – человек «хороший, благородный, чувствительный, можно даже сказать, чрезмерно чувствительный. Однако, на мой взгляд, ему недостает яркости, а точнее – силы характера». Пачелли всю свою взрослую жизнь был ватиканским дипломатом и никогда не занимал поста священнослужителя, ведущего реальную работу со своим приходом или епархией. Посол считал, что из-за этого Пачелли привык к скрытности и осторожному благоразумию, к отысканию «баланса» и, как результат, стал воздерживаться от резких критических замечаний. В сочетании с его склонностью к цветистому языку это, по мнению дипломата, лишало слова папы ясности.

«Папа видится мне в первую очередь консерватором монархистского толка, – замечал д'Ормессон, – врагом всяческих демагогий, как коммунистических, так и национал-социалистических (но в первую очередь – коммунистических)… Он открыто сотрудничает с фашистами и, хотя порой получает трепку от мсье Фариначчи и в целом безразличен для мсье Муссолини, хватается за любую возможность показать свою лояльность фашистскому правительству. Он ни словом, ни жестом (хотя бы косвенным) не критикует Италию за вступление в войну». Пий XI, полагал француз, публично осудил бы агрессию гитлеровской коалиции, а Пия XII творимые зверства лишь загнали в раковину, словно улитку. Все это играло на руку Муссолини, который был мастером по части эксплуатации чужих слабостей и быстро овладел искусством манипулирования папой.

Отказ папы занять твердую публичную позицию вызывал у французского дипломата разочарование и досаду. Речи понтифика с тех самых пор, как началась война, совершенно лишились конкретных указаний на то, что творится в мире. «Всякий раз, когда я обращался к папе, чтобы поговорить с ним о будущем Европы, меня поражало отсутствие ясности в его ответах… Очевидно, ему не хотелось компрометировать себя, а уж тем более брать какие-то обязательства», – отмечал посол. На его взгляд, Ватикан «четко разграничил Германию и Италию, и последняя пользуется выгодами этой весьма благоприятной для нее предвзятости Святого престола». По словам дипломата, «невзирая на фашизм… невзирая на легкомысленное отношение самого мсье Муссолини к Святому престолу (такое отношение распространено среди итальянских властей), тот все равно сохраняет – и всегда будет сохранять – невероятно благожелательное отношение к Италии… Ватиканские власти, безусловно, видят ее недостатки и промахи, даже злодеяния, но они всегда будут находить для этого оправдания». Однако прелаты не оправдывали немецкий режим. В Ватикане, отмечал посол, нет ни следа «нацифилии».

Как полагал посол, лишь одно могло изменить эту картину. Если Германия разорвет свой договор с Советским Союзом и обратится против него, то итальянские католики сплотятся вокруг антибольшевистского дела, и война станет «чем-то вроде крестового похода». «Поскольку большевизм считается главным врагом церкви, попытки Германии сокрушить его быстро восстановят сочувствие и уважение Ватикана к Германии… При таком развитии событий гитлеровская коалиция будет восприниматься как "светское крыло" Церкви». Однако на данный момент, сообщал д'Ормессон, в Ватикане преобладает страх по отношению к Германии – боязнь германской мощи и опасения за судьбу церкви в будущей Европе, если та окажется под пятой торжествующей Германии[379].

Прощальная аудиенция д'Ормессона у папы состоялась 20 октября 1940 г. Накануне Муссолини встречался с Гитлером во Флоренции – в тот же день, когда по приказу дуче итальянские войска вторглись в Грецию. Для Гитлера это была последняя остановка в поездке с целью переговоров с маршалом Петеном во Франции, а затем с Франсиско Франко, новым диктатором Испании. Все три встречи разочаровали Гитлера. Он счел Петена жалким и слабым стариком, а Франко, по его мнению, всячески пытался уклониться от вступления в гитлеровскую коалицию. Муссолини не свернул со своего пути и не оставил попыток захватить Грецию, хотя у фюрера были дурные предчувствия на сей счет[380].

Французскому послу очень хотелось узнать реакцию папы на вторжение итальянцев в Грецию, но он обнаружил, что, «как и всякий раз, когда речь заходит о поведении Италии», понтифик старается воздержаться от каких-либо высказываний. «Возникает стойкое ощущение, – сообщал дипломат, – что папа опасается, как бы его фразы или слова не были пересказаны, как бы они не покинули стен Ватикана. Поэтому он предпочитает хранить молчание, просто кивая и возводя глаза к небу».

На следующий день Пий XII устроил массовую аудиенцию для двух сотен итальянских солдат, а также священников, которые служили капелланами. Благословив пришедших и их «бесценное отечество», он воздал им хвалу за служение родине с «верой, преданностью и отвагой». Аттолико радостно доложил об этом министру Чиано, отметив, что папа произнес эти слова вскоре после получения новостей о вторжении итальянских войск в Грецию[381].

Но и молчание было сопряжено с определенным риском для папы. В начале ноября кардинал Мальоне получил длинное послание от Казимежа Папе, польского посла при Святом престоле, который по-прежнему надеялся, что папа выскажется против тех ужасов, которые нацисты творят в Польше. По сообщению посла, в Германии воспользовались тем, что понтифик принял Риббентропа, гитлеровского министра иностранных дел, и, хотя это произошло еще в марте, за несколько месяцев до вторжения в Польшу, немцы заявляют, что папа одобрил действия Германии. Нацисты чинят произвол против католического духовенства и церковных учреждений Польши, и люди задаются вопросом, почему же папа так и не сказал ничего по этому поводу. Многие поляки недоумевают, почему «Радио Ватикана», время от времени сообщающее о советских злодеяниях, совершаемых в Польше, хранит молчание насчет оккупации части страны немецкими силами, а газета L'Osservatore Romano вообще не упоминает о нападении Германии на Польшу[382].

Но призыв посла не возымел особого действия. Папа принял 10 ноября 5000 членов организации «Итальянское католическое действие», о чем итальянский посол в подробностях доложил министру Чиано и Муссолини. После того как в соборе Святого Петра папа обратился к собравшимся, там же прошла специальная служба, на которой выступил монсеньор Колли – епископ Пармский, общенациональный лидер «Католического действия». Цитируя папу, епископ призывал поддержать войну. Он заявил, что «молодежь "Итальянского католического действия" не забывает о том, о чем постоянно говорит Святой Отец, – "о дорогом нам отечестве, которое требует служения, полного любви"». Все добродетельные итальянцы, продолжал епископ, вновь опираясь на слова папы, обязаны «служить отечеству как "идеальные граждане… готовые даже отдать жизнь, когда соображения законного блага страны требуют этой высочайшей жертвы"»[383].

Церковь продолжала самыми разнообразными способами демонстрировать свою поддержку фашистского режима Италии. Неожиданная смерть Артуро Боккини, шефа полиции, человека, каждое утро приносившего дуче на просмотр донесения осведомителей, стала поводом для того, чтобы в очередной раз продемонстрировать тесные узы, связывающие церковь и государство. Римская ежедневная католическая газета L'Avvenire ухитрилась найти положительный аспект в этом печальном известии, сообщив, что Боккини находился в сознании и был полон «чувства глубокого благочестия», когда его приходской священник проводил соборование. У смертного одра присутствовал монсеньор Боргоньини, папский нунций, принесший главному архитектору итальянского полицейского государства папское благословение. Архиепископ Бартоломази, глава капелланского управления итальянских вооруженных сил (активно рекламировавший фашистский режим), провел заупокойную службу по Боккини в одном из исторических храмов Рима[384].

Папу постоянно критиковали за то, что его фигура кажется незаметной на фоне драмы, происходящей в Европе, и он решил все-таки появиться на публике. Он запланировал специальную службу в память жертв войны, распорядившись, чтобы эту мессу транслировали по радио из собора Святого Петра. Церемония прошла 24 ноября 1940 г., в воскресенье, в присутствии почти всех 24 кардиналов, работавших в Риме. Скамьи заполнило огромное количество прихожан. После долгих рассуждений о наставлениях Христа, перемежавшихся многочисленными отсылками к строкам Нового Завета, папа перешел к сути своего послания. Сейчас, заявил он, жизненно важно восстановить среди народов мира такой порядок, который «будет более беспристрастным и универсальным, который будет основан на той справедливости, что успокаивает страсти». Этот порядок, разъяснил он, «способен даровать всем народам ту участь, которая им полагается в этом мире, дав им покой, свободу и безопасность»[385].

Хотя в своем выступлении папа и сокрушался о страданиях, вызванных войной, итальянский посол, сообщая об этой речи, отметил, что понтифик «понимал, как отыскать должное равновесие». В тексте имелись фрагменты, которые (как предложил Аттолико) могли использоваться гитлеровской коалицией для демонстрации того, что понтифик поддерживает ее идеалы. Так, папа заявил о необходимости более равного распределения богатств планеты. Кроме того, Пий XII снова вознес хвалу солдатам за то, что они героически исполняют свой долг, и отметил, что некоторые из них жертвуют жизнью ради отечества. Освещая мероприятие, собственная газета Муссолини подчеркнула примерно те же моменты. Газета Фариначчи писала о речи папы в восторженных тонах, цитируя те же места[386].

Разочарованный, но не удивленный британский посланник посчитал, что папа высказался так, поскольку «по натуре осторожен и склонен к тревоге», а кроме того, «хочет избежать обвинений в политической ангажированности и, таким образом, сохранить возможность проявить свое влияние, когда настанет время инициировать мирные переговоры». Дипломат отметил также, что Пий XII по-прежнему «твердо уверен в победе Германии»[387].

Глава 19

Новый мировой порядок

Между тем итальянские евреи подвергались нескончаемым унижениям. Вот одна из типичных историй. Как-то раз летним днем молодые родители, жившие в римском гетто, решили на время вырваться из невыносимо жаркого города, а заодно порадовать детей. Они отправились на приморский курорт в Остии, который часто посещали прежде. По приезде хозяин гостиницы, в былые годы приветствовавший их радушной улыбкой, сурово посмотрел на них. «Что вам надо?» – резко спросил он. Отец семейства едва успел поздороваться, как владелец гостиницы прервал его. «Вы что, газет не читаете? – вскричал он. – С прошлого года в наше заведение не допускаются люди еврейской расы. Вам больше сюда нельзя! Убирайтесь!» Решив не усугублять унижение своего семейства (другие гости безмолвно наблюдали за этой сценой), отец взял удрученных детей за руки, и семья вернулась в столицу.

Когда в 1938 г. еврейских детей изгнали из государственных школ Италии, евреи, проживавшие в Риме и других крупных городах с заметной долей еврейского населения, организовали частные еврейские школы. Недостатка в наставниках не было: власти страны уволили всех школьных учителей и университетских преподавателей еврейского происхождения. Из-за запрета на занятие многими профессиями итальянские евреи лишились источников заработка – запрет продавать подержанную одежду особенно тяжело отразился на римских евреях более скромного достатка. Теперь многие из них с трудом добывали себе пропитание. Вот еще один характерный пример: девятилетнему мальчику из римского гетто пришлось продавать у входа в бары листочки бумаги для свертывания папирос, чтобы помочь прокормить семью. Католикам, носившим имена или фамилии, похожие на еврейские, власти разрешили сменить их во избежание «незаслуженного» притеснения[388].

Уже больше двух лет на итальянцев нескончаемым потоком сыпались газетные и журнальные публикации, предупреждавшие, что евреи – их враги, что на одной стороне находятся истинные итальянцы, арийское воплощение фашизма и католицизма, а на другой – злокозненные евреи. Арийцев и неарийцев в Италии по большей части различали на основе их вероисповедания.

Затевая расовую кампанию два года назад, Муссолини беспокоился, как бы против нее не выступила церковь. В первые месяцы кампании, совпавшие с последними месяцами понтификата Пия XI, диктатора приводили в ярость папские упреки. Пий XI открыто выступал против расовых законов, направленных против евреев, и его позиция угрожала не только ослабить народную поддержку антисемитской кампании, но и снизить популярность самого диктатора. Теперь же, когда близился конец 1940 г., Муссолини меньше всего хотел, чтобы все более жесткая кампания против итальянских евреев подорвала поддержку его режима со стороны населения страны. К счастью для дуче, после избрания Пия XII у него не было особых причин для жалоб.

Ватиканская газета без комментариев сообщала о расовых законах, которые все сильнее притесняли евреев. Так, одна из статей в марте 1940 г. извещала читателей: «Вчера истек крайний срок удаления из профессиональных реестров тех лиц, которые считаются принадлежащими к еврейской расе и работают терапевтами, хирургами, фармацевтами, акушерами, адвокатами, прокурорами, государственными защитниками, лавочниками, бухгалтерами, инженерами, архитекторами, химиками, агрономами, геодезистами, сельскохозяйственными и промышленными консультантами. Отсрочки не предоставляются»[389].

В конце 1930-х гг. многие евреи бежали в Италию от преследований, которым они подвергались на севере Европы – в Германии, Австрии и Чехословакии. Но уже через пять дней после вступления Италии в войну правительство распорядилось, чтобы всех евреев-иммигрантов арестовали и отправили в «концентрационные лагеря, которые в данный момент уже сооружаются». Довольно быстро в таких лагерях оказались тысячи евреев, некогда искавших убежища в Италии. На территории страны выстроили около двух сотен таких объектов. Они были разбросаны по всей Италии, и в некоторых содержались не только евреи, но и те, кого считали «недружественными иностранцами» или представителями нежелательных этнических групп[390].

С тех пор как в 1936 г. началась расовая кампания, многие итальянские евреи пытались избежать преследований, приняв крещение. Однако, хотя церковная доктрина не разделяла тех, кто обратился в католичество до вступления расовых законов в действие, и тех, кто крестился позже, фашистские власти проводили такое различие, что порождало массу нареканий со стороны духовенства. Типичным в этом смысле можно считать письмо, которое кардинал, руководивший Апостольской пенитенциарией[391], направил монсеньору Монтини в августе. В письме рассказывалось о молодой еврейке, прошедшей крещение и теперь желающей выйти замуж за католика. Кардинал обращался к Монтини, чтобы тот помог признать этот брак законным с точки зрения государства. Ответ был прост: «К сожалению, здесь ничего нельзя предпринять… С момента принятия расового закона Святой престол тщетно пытается добиться, чтобы смешанные браки признавались государством, если оба новобрачных принадлежат к католическому вероисповеданию. Но правительство всякий раз отвечает недвусмысленным отказом»[392].

Хотя согласно официальным церковным догматам ничто «расовое» не отделяет евреев от католиков, в ватиканской среде давно бытовали представления, отдававшие расизмом, поэтому даже те евреи, которые прошли обряд крещения, оставались «расово отмеченными». Прелаты Ватикана с готовностью приняли постулат, в соответствии с которым христиане считались арийцами, а евреи – неарийцами. Такие представления неплохо отражает история о том, как папа распорядился пожертвованием в размере $125 000 американской благотворительной организации «Объединенный еврейский призыв» на нужды беженцев, которые спасались не только от войны, но и от религиозных преследований. Папа направил значительную часть этих средств на поддержку католиков, которые до крещения принадлежали к иудейской вере, вместе с тем он помог и одной «арийской» паре австрийских католиков. Когда в Государственном секретариате забеспокоились о том, что эти средства, возможно, предназначались для помощи лишь «неарийцам», монсеньор Тардини решил разобраться в проблеме.

В отчете, составленном по итогам этой работы, Тардини приводил цитату из письма викарного епископа Чикаго, приложенного к пожертвованию. Как отмечал Тардини, епископ специально указал, что эти средства должны направляться на помощь жертвам преследований «независимо от расовой или религиозной принадлежности». Таким образом, заключал монсеньор, «эти средства, безусловно, могут использоваться в качестве помощи некоторым арийцам». Он добавлял: «Если до сих пор оказывалось предпочтение тем, кто принадлежит к еврейской расе, но к католическому вероисповеданию, нет необходимости продолжать такую практику и впредь». Примечательно, что, несмотря на включение этого отчета в выпущенный Святым престолом официальный многотомник ватиканских документов, в опубликованной версии отсутствует «неудобная» фраза прелата, который входил в ближайшее окружение папы и стал впоследствии государственным секретарем при папе Иоанне XXIII. После слов «тем, кто принадлежит к еврейской расе, но к католическому вероисповеданию» Тардини мимоходом отметил, что подобные «католики… в силу принятия веры в большей степени воздали честь… своей расе, нежели католицизму». Вместо этих слов в ватиканском издании стоит многоточие в квадратных скобках, снабженное сноской: «Опущено замечание личного характера»[393].

В ноябре итальянский министр народной культуры, руководивший правительственной кампанией антисемитской пропаганды, попросил Аттолико сообщить, какова сейчас позиция Ватикана по вопросу расовых законов. Посол дал утешительный ответ: «Что касается расизма, то некоторые из его теорий действительно осуждаются Церковью (по крайней мере косвенно), но это лишь те теории, которые расходятся с церковными догматами. Расизм, ограниченный сферой биологии, не встречает осуждения». Насчет самих расовых законов дипломат отмечал: «Хотя Церковь не может одобрять какие-либо "преследования" евреев, она не возражает против разумных мер, направленных на то, чтобы сделать евреев безвредными для того общества, в котором они живут. Более того, сама Церковь всегда поступала точно так же, учреждая "гетто" и принимая другие подобные меры»[394].

Все это стало желанной вестью для министра пропаганды, поскольку одним из любимых доводов правительства в пользу продвижения общественной поддержки расовых законов был тезис о том, что эти законы похожи на ограничения, которые папы с давних пор считали необходимым устанавливать для евреев, когда у понтификов еще имелись соответствующие полномочия как у правителей Папской области. Папы помещали евреев в гетто, запрещали им заниматься многими профессиями и владеть недвижимостью, всячески стремились изолировать их от христиан. Фариначчи то и дело публиковал статьи, где пересказывались эти исторические события с щедрым цитированием высказываний былых пап. Тем же самым занимались и прочие итальянские издания.

Между тем во Франции режим Петена начинал проводить собственные антисемитские мероприятия. В октябре 1940 г. появился закон, воспроизводивший многие из тех мер, которые Муссолини до этого ввел в Италии: евреям запрещалось преподавать в государственных школах, они изгонялись с государственной службы, из судов, вооруженных сил и журналистики. Французская католическая пресса оказала этим шагам правительства такую же поддержку, какую оказывала своим властям итальянская. В конце ноября почтенная газета La Croix опубликовала статью под заголовком «Действительно ли евреи прокляты Богом?», подхватив тему, на которую охотно писали итальянские католические издания. В ней говорилось, что церковь, хотя и выступает против «чрезмерно фанатичного антисемитизма», уже давно признает необходимость действий, ограждающих христианскую Европу от пагубного влияния евреев[395].

Ватикан не доставлял Муссолини неприятностей, чего нельзя было сказать о новостях с фронта. В горы Греции пришла зима, и обморожения оказались для плохо снаряженных итальянских солдат не менее вредоносными, чем пули. Из Северной Африки поступали известия не лучше. Итальянские войска, которые недавно захватили приморские города Египта (что привело дуче в восторг), теперь вытеснялись обратно через ливийскую границу. К началу января 1941 г. 130-тысячный итальянский контингент сдался британским силам куда меньшей численности[396].

Переход от побед к неудачам породил волну общественного недовольства войной, еще подогреваемого контрастом между разглагольствованиями о фашистской неуязвимости на страницах итальянской прессы и рассказами солдат, возвращающихся с фронта. Муссолини обвинил во всем военное командование (это впоследствии вошло у него в привычку) и снял с должности маршала Пьетро Бадольо, начальника генштаба итальянских вооруженных сил, героя эфиопской войны. Основные продовольственные товары и уголь отпускались теперь по карточкам, причем нормы становились все меньше. Это, конечно, не улучшало настроение общества, что хорошо передал американский военный атташе в Риме, в середине декабря 1940 г. написавший в своем отчете:

Перед лицом затяжной войны, результат которой сомнителен, боевой дух итальянского народа крайне низок. Успехи греческой армии в Албании глубоко потрясли всю страну. Мало кто из здешних жителей прежде слышал о существовании греческой армии, тогда как итальянскую армию на протяжении 15 лет нахваливали как одну из величайших в мире. Поэтому события в Албании оставили итальянцев в растерянности[397].

В надежде, что итальянцы могут восстать против дуче, британский премьер-министр Черчилль в канун Рождества выступил с радиообращением. Он заявил, что Италию вовлек в войну с Британией один-единственный человек и этот человек ведет страну к гибели. «Все это дело рук одного человека, который действовал вопреки королю и королевскому семейству Италии, вопреки папе, Ватикану и Римско-католической церкви, вопреки желанию итальянского народа, который вовсе не жаждал этой войны, – этот человек заставил правопреемников и наследников Древнего Рима выступать на одной стороне с жестокими варварами-язычниками»[398].

Неизвестно, у многих ли итальянцев хватило отваги, чтобы, невзирая на угрозу ареста, послушать эту вражескую передачу. В итальянской прессе публиковались материалы, посвященные другой рождественской речи – ожидаемому всеми ежегодному рождественскому обращению Пия XII к коллегии кардиналов. Но если итальянцы рассчитывали получить от папы конкретные наставления и указания, то их ждало разочарование. Понтифик по уже привычной практике распространялся об отвлеченных материях малопонятным церковным языком, который не воспринимался большинством слушателей, если не считать самых эрудированных церковных интеллектуалов. Осведомитель фашистской полиции доносил: «Папа мог бы сказать больше, если бы произнес меньше слов… Чрезмерное многословие речей Пия XII не дает уловить их суть»[399].

После долгих рассуждений в таком духе понтифик наконец обратился к вопросу войны. В его замечаниях на этот счет можно выделить две темы. Первым делом он пустился в самовосхваление, которое стало стандартной практикой в его речах военного времени. Оратор напомнил обо всем, что он предпринял в попытке предотвратить войну, а затем – о гуманитарных усилиях, которые предпринимает Ватикан для облегчения страданий, причиненных войной. Следующую часть своего выступления папа назвал «Предпосылки справедливого и долгого мира», позаимствовав оборот, которым обожал пользоваться Муссолини. Затем последовал пассаж, где фигурировала фраза, на авторство которой также претендовал дуче: «стремление к новому порядку». Добравшись до заключительного раздела, папа наконец перешел к неожиданно простым выражениям: «В окружении противоборствующих систем [власти]… нельзя призывать Церковь к тому, чтобы она была сторонницей одного курса в ущерб другому»[400].

Аттолико тут же отправил министру Чиано сообщение об этой речи, превознося слова папы и особо отмечая, что понтифик «подтвердил необходимость нового мирового порядка» (три последних слова в буквальном смысле подчеркнуты). Посол изложил также свои соображения насчет того, какие из фраз лучше всего использовать при освещении в прессе выступления папы[401].

По завершении положенных рождественских церемоний папа начал принимать послов, состоящих при Святом престоле, в рамках традиционных новогодних аудиенций. Для нового французского посла Леона Берара, недавно направленного в Ватикан маршалом Петеном вместо д'Ормессона, это была первая аудиенция такого рода. Адвокат и ученый, ревностный католик консервативных взглядов, бывший министр просвещения Франции, Берар в свои 64 года был настолько же сдержан и осторожен, насколько его предшественник был общителен и откровенен. Он представлял правительство коллаборационистов, сотрудничавших с немцами, и ему было не слишком уютно жить в том же скромном ватиканском общежитии, которое приютило послов стран, считавшихся врагами гитлеровской коалиции[402].

Его первая встреча с папой состоялась немного раньше в том же месяце. Понтифик в основном расхваливал маршала Петена и говорил, что удовлетворен возвратом французской церкви тех привилегий, которых она лишилась несколько десятилетий назад. Берар, в свою очередь, порадовался, что папа понимает, почему новому правительству необходимо поддерживать «сотрудничество» с немцами. Понтифик заметил, что у немцев много достойных качеств (он частенько напоминал об этом своим собеседникам). Но затем папа ясно дал понять, что он очень обеспокоен доктриной нацистов, которую считает антирелигиозной, и антиклерикальными мерами[403].

Во время новогодней аудиенции, которую папа дал итальянскому послу (в тот же день, что и французскому), дипломат воспользовался случаем, чтобы поблагодарить папу за его недавнее рождественское обращение. По словам Аттолико, оно произвело великолепное впечатление. Особенно он отметил осуждение папой «невежественного и угнетающего пессимизма». Посол выразил надежду, что слова папы заставят итальянцев осознать: в военное время роль церкви состоит в укреплении духа общества. «Я обнаружил, что понтифик полностью согласен с этой идеей», – заметил Аттолико[404].

И в самом деле, поводов для особого пессимизма не было: война, похоже, складывалась удачно для стран гитлеровской коалиции, даже невзирая на поражения, которые потерпела Италия. В последний день 1940 г. монсеньор Боргоньини, папский нунций при итальянском правительстве, передал королю новогодние пожелания понтифика. Виктор Эммануил признался нунцию, что, на его взгляд, британцы не смогут продержаться долго, так как из-за непрерывных бомбардировок Лондон терпит «колоссальные бедствия». Некоторые беспокоились, как бы в войну не вступила Америка, однако беспокоиться было, в общем-то, не о чем. Казалось, американцы вряд ли захотят ввязываться в войну, и даже если они это сделают, то, по заверению короля, им ни за что не высадиться в континентальной части Европы, ведь Атлантику патрулируют немецкие подводные лодки[405].

Глава 20

Гитлер приходит на помощь

К началу 1941 г. итальянские вооруженные силы стали предметом насмешек в Европе. «Даже до войны, – сообщалось в немецкой аналитической записке, составленной в начале января, – в германском генеральном штабе никто не думал, что от итальянских сухопутных сил будет много толку». Гитлеровские генералы ожидали большего от военно-воздушных сил и военно-морского флота Италии, но и здесь они разочаровались. Итальянские ВВС почти никак себя не проявляли, что же касается военного флота, который Муссолини так нахваливал, то всего через полгода военных действий он «полностью уступил превосходство на море англичанам, как в Средиземном, так и в Красном море – фактически без боя». Энтони Иден, министр иностранных дел Великобритании, пошутил в отношении капитуляции итальянских войск в Северной Африке: «Никогда еще столь многие не уступали так много столь немногим». А в Италии без лишнего шума демонтировали установленные на городских площадях по всей стране большие карты из цветного гипса со специальными колышками, чтобы отмечать продвижение итальянских войск[406].

После череды поражений итальянской армии за границей и спорадических британских бомбардировок итальянских городов общественное мнение в Италии стало оборачиваться против войны. Жертв бомбежек пока было мало, однако итальянцев поразила слабость ПВО, хотя режим годами бахвалился неуязвимостью страны[407]. Посол Муссолини при Святом престоле принес кардиналу Мальоне, государственному секретарю Ватикана, список приходских бюллетеней, конфискованных полицией на том основании, что они подрывают боевой дух общества. Мальоне ответил, что недавно обсуждал эту проблему с Пием XII. Как позже сообщал посол, «сам папа признал необходимость вмешаться в сложившуюся ситуацию»[408].

Епископ, возглавляющий организацию «Итальянское католическое действие», в очередной раз призвал народ поддержать военные усилия Италии, после чего руководитель самой влиятельной католической газеты Италии L'Avvenire d'Italia посвятил огромную передовицу восхвалению мнимого одобрения понтификом войны, которую ведут державы гитлеровской коалиции: «Сегодня народы требуют более справедливого распределения земли и богатства. Пий XII неоднократно заявлял, что это законное стремление». Архиепископ Бартоломази, глава управления военных капелланов, добавил, что папа осеняет своим благословением славное дело гитлеровской коалиции. Бартоломази направил своим капелланам циркуляр (его также перепечатала католическая пресса), где превозносилась ценность их труда «в дни войны, которую необходимо выиграть любой ценой. В ней надо победить… ради более справедливого распределения богатства… ради более глубокого понимания и осознания евангельских этико-социальных принципов». Все это, заявлял архиепископ, служит отражением «того посыла, который заложен в августейшей рождественской речи Святого Отца перед коллегией кардиналов»[409].

Италия продолжала терпеть поражение в Греции и Северной Африке, и это сильно удручало министра иностранных дел Галеаццо Чиано. Монсеньор Боргоньини, папский нунций, сразу же заметил это, когда явился к министру для того, чтобы попросить о помощи. Из-за нормирования продовольствия, введенного в военное время, Ватикан столкнулся с трудностями в получении продуктов питания: даже такие базовые товары, как хлеб, оливковое масло и макароны, становились все более недоступными. Нунций хотел, чтобы Чиано обсудил этот вопрос со своим тестем.

«Это ничего вам не даст, – заметил Чиано. – Недавно он говорил со мной таким тоном, какого я никогда у него прежде не слышал, и я понял, что он сейчас очень зол на Ватикан». Чиано объяснил, что изо всех сил старается успокоить тестя. «Я с радостью делаю все возможное для вас как фашист, как итальянец, как католик, и я хотел бы, чтобы Святой Отец знал это, – заявил министр. – Но в такие моменты даже мне мало чего удается добиться». Поводом для гнева дуче, по словам Чиано, стал недавний доклад полицейского осведомителя, где утверждалось, что некая клика в окружении руководителя L'Osservatore Romano замышляет заговор против режима. Так что не помешает проявлять осторожность, предупредил Чиано: «Я не хотел бы, чтобы Дуче начал действовать. Сами знаете, что бывает, когда он вмешивается»[410].

Настроение министра Чиано не улучшал тот факт, что его тесть в попытке приглушить ропот общественности в отношении войны решил отправить министров правительства на фронт в качестве обычных офицеров. Самого Чиано лишь частично избавили от этой участи: ему приказали перебазироваться на юг, в штаб-квартиру военно-воздушных сил в Бари. Донесение полицейского информатора в Ватикане дает некоторое представление об ухудшении настроений в обществе: «На католические круги все более сильное впечатление производит растущая стоимость жизни и сложности с добыванием основных продуктов питания. Все это, естественно, вызывает недовольство и острую критику действий правительства»[411].

Видя признаки ослабления народной поддержки войны, отец Джемелли, ректор Миланского католического университета, опубликовал свои предложения в общенациональном журнале, посвященном проблемам итальянского духовенства. Он призвал провести в каждом приходе страны специальную службу 2 февраля 1941 г., в воскресенье, и помолиться за победу гитлеровской коалиции. Джемелли провозглашал: «Если смириться с тем, что война требует жертв, и регулярно молиться, это позволит нам с убежденностью истинно верующих ожидать, когда пробьет час и Господь приблизит нас к победе». Католические газеты страны с энтузиазмом подхватили эту инициативу, как и итальянские кардиналы. Прошедшие в храмах и соборах по всей стране церемонии имели, по мнению светских и церковных властей, большой успех. Прихожане теснились на скамьях позади облаченных в черные рубашки местных деятелей фашистской партии, заполнивших передние ряды[412].

Но успехи в войне так и не появились, во всяком случае у итальянской стороны. В начале февраля британские военные корабли вошли в воды близ Генуи, не встретив сопротивления, и подвергли город продолжительному обстрелу с моря при поддержке боевых самолетов, которые кружили в небе, помогая определять цели. Исторический собор Генуи едва не был разрушен, когда случайный снаряд пробил его стену, покрытую фресками, упал на мраморный пол, но не разорвался. Еще один снаряд попал в одну из городских больниц, где погибли 17 человек. И хотя половина снарядов упала в море, не причинив никакого вреда, 29 из 55 кораблей, стоявших на якоре в порту, получили повреждения или затонули. В общей сложности погибли более сотни генуэзцев, а число раненых оказалось гораздо больше. Министерство пропаганды распорядилось, чтобы итальянские газеты не упоминали подробностей разрушительной атаки. Вместо этого им рекомендовали печатать статьи о предположительно еврейском происхождении президента Рузвельта[413].

Хотя в итальянской прессе не было новостей об обстреле Генуи, они все равно циркулировали в стране, еще больше удручая население. Муссолини, вопреки своему обыкновению, признал эти промахи в речи, с которой он выступил в этом же месяце. Вместе с тем он выразил надежду, что скоро страну ждет поворот к лучшему. Надо думать, он опирался на послания Гитлера, сообщавшего, что Германия вот-вот поможет Италии. И в самом деле, уже в середине февраля немецкий генерал Эрвин Роммель, этот Лис Пустыни, прибыл вместе со своими частями в Северную Африку, где развернул наступление против британцев. «Все больше растет уверенность в том, – писал посол Филлипс президенту Рузвельту, – что война закончится к сентябрю полной победой немцев».

Осознание того, что судьба Италии зависит от немецкой помощи, стало менять отношение общества к немецким войскам, которые все более наводняли страну. Немцы помогали укреплять итальянские оборонительные рубежи и просто останавливались в стране по пути в Северную Африку. Похоже, как сообщал американский посол, «итальянцы не раздосадованы их присутствием и даже испытывают благодарность за помощь в исправлении ситуации». Пий XII также принимал у себя германских военных, которые потом хвастались, что удостоились аудиенции папы. «Святой отец, – рапортовал из Ватикана полицейский осведомитель, – лично принял 12 февраля группу немецких офицеров и солдат. Во время приема он общался с ними по-немецки. Эта аудиенция, как и другая несколько дней назад, произвела огромное впечатление в Ватикане и была воспринята как один из многих признаков нормализации отношений между Германией и Ватиканом»[414].

Однако явившийся к папе на аудиенцию в начале марта французский поверенный в делах обнаружил, что Пий XII с более глубоким унынием смотрит на будущее. Германское превосходство в воздухе и морская блокада были фатальными для британцев (во всяком случае создавали такое впечатление). Вероятность того, что Соединенные Штаты смогут или пожелают вовремя прийти на помощь Британии, казалась небольшой. Близилась весна, и высадка немцев на британскую землю представлялась неминуемой[415].

Пока папа предавался отчаянию, итальянские клирики продолжали укреплять поддержку войны среди итальянцев. В конце февраля университетское отделение «Католического действия» в Риме организовало мессу в честь его членов, призванных на военную службу. Тогда по всей стране проходили бесчисленные мероприятия подобного рода. Священник, проводивший мессу, в своей проповеди воззвал к «Господу, дабы Он просиял нам улыбкой и в самом скором времени даровал блистательную победу итальянскому оружию, победу, которая принесет мир и справедливость Европе и всему миру»[416].

Каждую весну посол Италии в Ватикане пристально следил за пасхальными посланиями, с которыми епископы страны обращаются к пастве[417]. В тот год из посланий, с которыми выступили епископы 284 епархий Италии, всего два были сочтены проблематичными, сообщал Аттолико. Что касается пасхальных посланий, с которыми обратились пасторы 27 000 приходов страны, то лишь с десяток из них были отнесены к разряду сомнительных[418]. При этом посол обращал внимание на недавнюю патриотическую инициативу архиепископа Болонского, кардинала Джованни Назалли Рокка. Кардинал предложил регулярно проводить во всех церквях своей епархии службы «в честь наших славных павших, которые пожертвовали жизнью ради нас и нашего благополучия». Иерарх объяснял, что католики в нынешнее военное время должны видеть себя «бойцами христианского воинства». Он завершал свое предложение папским призывом к установлению «нового порядка»[419].

Самая многотиражная газета страны Corriere della Sera опубликовала пасхальное послание другого, хотя и менее известного, церковного иерарха – епископа, чей призыв сплотиться вокруг фашистского дела звучал невероятно пафосно: «Тот человек, коего Господь ниспослал нам и который ныне управляет судьбой нашего отечества, первым осознал необходимость протянуть Германии руку дружбы, чтобы исправить великое множество несправедливостей». Епископ сокрушался, что многие католические страны решили протянуть руку «потомкам тех евреев, которые некогда распяли Христа». Он торжественно обещал, что в «новом европейском мире» евреям не будет места[420].

Поначалу Муссолини отмахивался от своих генералов, беспокоившихся о том, что у страны мало военных припасов, и уверял их в завершении боевых действий в считаные месяцы. Теперь стало понятно, что все это затянется довольно надолго, а сообщения о нехватке различных необходимых вещей и материалов шли непрерывным потоком. Среди дефицитных ресурсов оказалась и бронза, так что дуче обратил взор на церковные колокола: казалось, в Италии их просто неисчислимое количество. Сознавая деликатность такой идеи, правительство разработало поэтапный план. Предполагалось по возможности находить церкви, где было несколько колоколов, чтобы после изъятия оставался хотя бы один. Колокола соборов в любом случае должны были остаться на месте. Префектам провинций предписывалось встретиться с местным епископом или архиепископом, чтобы совместно организовать «перепись» колоколов и составить перечень, указав, какие колокола изымать в первую очередь. Затем местные власти должны были сообщить наверх данные о массе и составе каждого из них, а также указать, какие колокола епископы предлагают сохранить с изложением причин. Списки следовало представить в Рим к концу марта 1941 г.

В начале февраля, обсудив вопрос с кардиналом Мальоне, итальянский посол составил то, что он назвал «основой для возможного соглашения между государственными и церковными властями в отношении предполагаемой реквизиции церковных колоколов для военных нужд»[421]. Перед этим Мальоне сообщил ему: если окажется необходимым изъять колокола для этих целей (но он надеется, что до этого не дойдет), важно в каждом случае согласовать с местным епископом, какие именно колокола следует выбрать. По мнению Мальоне, лучше всего начать с епархий, возглавляемых кардиналами: если удастся договориться с ними, легче будет убеждать подчиненных им епископов. Мальоне исключил из этой процедуры Рим, поскольку ни один колокол нельзя изымать из города, епископом которого является сам папа. У кардинала имелась еще одна просьба: общественность не следует уведомлять о том, что Ватикан сотрудничал с итальянскими властями в подготовке этих мер. В последующие два года представители итальянского правительства вывезли из церквей страны более 13 600 колоколов, чтобы переплавить их на оружие. Многие из этих колоколов были вручную отлиты мастерами столетия назад[422].

Когда в феврале 1941 г. после ряда поражений, которые Италия потерпела от британцев в Северной Африке, на фронт прибыли немецкие части под командованием генерала Роммеля, ситуация стала меняться. В последующие несколько месяцев Лис Пустыни вытеснил британцев с тех позиций, которые они заняли в Ливии, и взял в плен двух британских генералов. Но положение в восточноафриканских колониях, которыми так гордилась Италия, было совсем другим. Объявив войну Великобритании в июне предыдущего года, Муссолини, судя по всему, мало задумывался о том, чем это обернется для Итальянской Восточной Африки (как в совокупности называли три итальянские колонии: Эритрею, Эфиопию и Сомали). Теперь же эту территорию полностью отрезали войска противника: со стороны побережья, протянувшегося на 3900 км, ее блокировал британский военно-морской флот, существенно превосходивший итальянский, а сухопутная граница, протяженностью 4800 км, оказалась под ударом со стороны ближайших британских колоний, где линии снабжения не были перекрыты.

За шесть недель наступления британцев в Восточной Африке, начавшегося в середине января, войска Британского Содружества заняли более 600 000 кв. км территории Итальянской Восточной Африки. Сомалийская столица Могадишо пала 25 февраля, Асмара, столица Эритреи, – 1 апреля. Месяц спустя Хайле Селассие, император Эфиопии, которого за пять лет до этого изгнали итальянские войска, триумфально возвратился в Аддис-Абебу. Италия начинала боевые действия на этом фронте с огромным численным перевесом: контингент из более чем 90 000 итальянцев дополняли свыше 200 000 местных бойцов, а противостояли им около 20 000 британских солдат, в основном выходцев из доминионов, включая Индию. К моменту завершения боев было убито более 15 000 итальянцев, многие попали в плен[423].

Более приятные для Муссолини новости поступали с Балкан, где на выручку потрепанным итальянским частям пришли немецкие войска. Благодаря поддержке люфтваффе немецким сухопутным силам потребовалось лишь 11 дней на то, чтобы завоевать Югославию. Страну быстро поделили между Римом и Берлином, не забыв и про независимую Хорватию. Два месяца спустя Хорватия, которой управлял Анте Павелич, поборник хорватского католического фашизма, официально присоединилась к гитлеровской коалиции. Затем немецкая 12-я армия перешла границу, вступила в Грецию и 9 апреля заняла Салоники. Через две с половиной недели германские мотоциклетные части вошли в Афины. Хотя 50 000 солдат Британского Содружества, пытавшихся укрепить греческую оборону, сумели эвакуироваться, несколько тысяч защитников попали в плен. Легкость, с которой немцы покорили Грецию, на фоне неудач итальянской армии показала смехотворность хвастливых заявлений Муссолини насчет военной мощи итальянского фашизма[424].

Такой поворот событий сделал дуче объектом насмешек повсюду, кроме Италии, где действовала жесткая цензура. Американский посол в середине апреля писал Рузвельту: «С момента краха Югославии итальянцы стали чувствовать себя более уверенно, к тому же им не говорят, как мало их собственные войска сделали для этого». Он добавлял, что «в правительственных кругах охотно выдают желаемое за действительное»: там теперь убеждены, что войну удастся выиграть уже к концу лета. Римляне считали, что присутствие в городе папы защищает их от британских бомбежек, и старались вообще забыть о непопулярной войне, которая где-то там идет. Под вечер они заполняли бары, театры, кинозалы и бордели, прежде чем поспешить домой: ночная светомаскировка начиналась в 20:30.

Хотя цензура позволяла итальянцам получать лишь искаженную картину войны, солдаты, возвращавшиеся с фронта, приносили вести о слабости их собственной армии и о всесокрушающей силе немцев. Но если люди и были недовольны войной, то им приходилось помалкивать об этом. «Полиция повсюду, – сообщал американский военный атташе из Рима, – особенно сотрудники в штатском, которые, как всегда, являются основой местной сети соглядатаев. В каждой гостинице, в каждом ресторане, многоквартирном доме и т. п. есть свои полицейские агенты. Многие телефонные линии прослушиваются, и люди, конечно, опасаются высказываться свободно». Хотя итальянцы боялись, что всесильные немцы могут навалиться и на их страну, все, на взгляд этого американского советника, ожидали, что Германия выиграет войну. Вступление Америки в войну, по мнению итальянцев, лишь продлит всеобщие страдания, а немцы все равно победят. Между тем американский посол в Риме предложил президенту Рузвельту собственную оценку ситуации: «Как ни парадоксально, военные неудачи Муссолини временно укрепили его мышцы; большинству людей [в Италии] кажется, что с итальянским фашизмом и с дуче уже покончено, но они считают, что в случае падения фашизма и дуче им на смену придет нацистский режим»[425].

Фашистская система цензуры и слежки продолжала набирать обороты. В середине апреля служба военной разведки доложила Муссолини, что все телефонные звонки из Ватикана отслеживаются. Уступив давлению итальянских властей, Ватикан сам сотрудничал с ними в вопросах слежки: ватиканские жандармы шпионили за дипломатами из недружественных стран, которые проживали в городе-государстве[426]. В ответ на замечания итальянского правительства по поводу того, что «Радио Ватикана» в вещании на некоторые зарубежные страны выставляет немецкие вооруженные силы в невыгодном свете, понтифик без огласки позволил папской полиции вести надзор за иезуитами, участвующими в передачах. «В результате кампании угроз и запугивания, – писал британский посланник Осборн, – Государственный секретариат распорядился, чтобы "Радио Ватикана" вообще прекратило упоминать Германию». Осборн пожаловался Пию XII, в его записке говорилось, что «политика умиротворения Гитлера не привела ни к чему». Папа отрицал, что он договорился с державами гитлеровской коалиции о сдерживании ватиканского радио, но Осборн ему не поверил[427].

Надо полагать, что британский посланник отнесся бы к утверждениям папы еще более скептически, если бы знал о наличии у Гитлера тайного канала связи с Пием XII через принца Филиппа фон Гессена: закулисные встречи папы с эмиссаром фюрера не прекратились после визита Риббентропа в Италию, состоявшегося годом раньше. Эти встречи всплыли лишь благодаря недавнему рассекречиванию ватиканских архивов, но даже документы, которые теперь стали доступны исследователям, не говорят о том, почему же Гитлер упорно продолжал отправлять принца на переговоры с папой. Возможно, цель была в том, чтобы водить понтифика за нос и обеспечивать его молчание. Одна из таких встреч, о которой обычным образом договорились в конце марта 1941 г., состоялась в начале апреля. Передавая просьбу о встрече, кардинал Лаури мимоходом сообщил папе, что принца, как обычно, сопроводит в папскую приемную Раффаэле Травальини – все тот же посредник, член итальянского отделения Мальтийского ордена[428].

Вера в высокую вероятность грядущей победы гитлеровской коалиции прочно укоренилась в Ватикане. В конце апреля Гарольд Титтман, рузвельтовский посланник при Святом престоле, случайно встретился с монсеньором Бернардини, папским нунцием в Швейцарии, приехавшим в Ватикан. По замечанию нунция, даже если Соединенные Штаты вступят в войну, Германию все равно не удастся победить. Лучше договориться с ней о компромиссном мире. Титтман осведомился, как он, церковник, может выступать за компромисс, который будет означать, что Европа окажется «в руках Гитлера». Бернардини ответил, что у Ватикана нет оснований для тревоги, а сам он «уверен, что нацистские предубеждения против католиков развеются в течение нескольких лет»[429].

Даже те, кто прежде критически относился к стремлению Италии соединить свою судьбу с нацистами, теперь пытались задобрить немцев. Олицетворением такой перемены может служить искусно составленное письмо (с пометкой «личное»), которое Бернардо Аттолико, итальянский посол в Ватикане, направил в начале мая гитлеровскому послу в Риме. Аттолико, считавший, что Гитлер – безумный поджигатель войны, писал: «Вчера я прослушал речь фюрера по радио не один раз, а дважды. Это самая возвышенная и самая благородная из всех речей, с какими он когда-либо выступал, и она наверняка оставит в сердцах слушателей неизгладимое впечатление, которое не забудется никогда. Позвольте мне, скромному гражданину, передать вам самые горячие и сердечные поздравления»[430].

На фоне роста уверенности в победе Германии папу тревожили неприятные слухи. Поговаривали, что Риббентроп сказал министру Чиано: как только война кончится, державы гитлеровской коалиции выгонят папу из Рима. Министр иностранных дел Германии якобы заявил, что в новой Европе не будет места папству. Услышав об этом, кардинал Мальоне тут же вызвал к себе итальянского посла. Хотя Аттолико отмахнулся от этого сообщения, назвав его нелепостью, он все-таки пообещал поговорить об этом с Чиано. Затем Чиано направил кардиналу собственное горячее отрицание.

Но папа продолжал волноваться по этому поводу и даже предпринял необычный шаг – обратился с запросом непосредственно к дуче. Точнее, все-таки через посредника: один из лично знакомых понтифику монахов, капеллан при итальянских частях в Албании, некоторое время общался там с дуче. Папа попросил капеллана передать Муссолини, как его поразило такое сообщение. Муссолини, сидевший за своим рабочим столом, когда монах пересказывал ему эти слухи, вскочил и стукнул по столешнице кулаком. «Я тоже поражен», – заявил он. Это сообщение, по его словам, было совершеннейшей выдумкой, распространяемой врагами Италии[431].

Хотя Пий XII старательно избегал порицаний в адрес Гитлера и других нацистов, одно зло он клеймил без особого беспокойства. В конце мая 1941 г., выступая перед представительницами молодежного крыла «Итальянского католического действия», он предупредил их об опасном враге, которому необходимо противостоять. По обыкновению, он прибыл на это мероприятие на переносном троне-паланкине sedia gestatoria. Перед ним стояли 4000 девушек, полные восторга, все облаченные в белое. Данное ежегодное мероприятие, «крестовый поход за чистоту», считалось достаточно заметным событием, чтобы удостоиться специального доклада комиссара местной полиции. Комиссар описал в нем «важную речь» Пия XII.

Сравнивая нынешнюю битву со «славными» крестовыми походами прошлого, папа напомнил девушкам, как невероятно важно, чтобы они помогали властям «бороться с опасностями безнравственности в области женской моды, спорта, гигиены, социальных отношений и развлечений». Римская католическая газета разъясняла, что папа имел в виду скандальную ситуацию, возникшую из-за того, что женщины и девушки носят нескромную одежду, занимаются спортом в нарядах, которые оставляют обнаженными некоторые части тела, уступают искушению, которое таят в себе неподобающие танцы, театральные представления, книги, журналы. На протяжении всех военных лет Пий XII неустанно предупреждал об этих опасностях[432].

При этом собственные познания папы о девушках и женщинах были весьма ограниченными: если не считать монахинь, которые вели его хозяйство, он обитал в мужском мире. Он считал возможным свободно делиться мыслями лишь с одной женщиной – сестрой Паскалиной, которая долгое время служила у него экономкой. «Поразительно, – доносил один из полицейских осведомителей, – какую власть получила эта немецкая монахиня, которая еще с тех пор, когда он был только кардиналом, служит его личным секретарем… Разумеется, такое положение порождает много слухов, так как злые языки говорят разное, но даже если отбросить клеветнические наветы, то все же остается очевидным тот факт, что эта секретарша обладает немалой властью и по собственному разумению отдает и отменяет распоряжения». Далее информатор приводил пример – проект реконструкции, которая в то время велась в Ватикане и вызывала интерес папы: «Она лично надзирает за работой над этим зданием, то и дело посещая стройку вечером, когда там уже нет рабочих… Каждый приказ, отдаваемый упомянутой монахиней, воспринимается так, словно его отдал сам папа. Такие приказы неукоснительно исполняют»[433].

После прибытия немецких частей на Балканы и в Северную Африку война стала складываться более удачно для Муссолини. Однако, как ни странно, он, казалось, отстранился от повседневного управления боевыми действиями и проводил слишком много времени в обществе Клары Петаччи. Еще в январе посол Филлипс сообщал Рузвельту, что этот роман диктатора вызывает в Риме все больше нареканий. Из-за ее характерной прически Филлипс прозвал Клару «мадам Помпадур» и даже передал президенту фривольную, хотя и ошибочную подробность: Муссолини якобы сделал своей любовницей не только Клару, но и ее младшую сестру. По уверению Филлипса, внимание диктатора настолько поглощено этой конкубиной, что «армия не видит его целыми неделями»[434].

Вызывали беспокойство и признаки формирования двух конкурирующих групп: вокруг Ракеле, жены Муссолини, женщины необразованной, но чрезвычайно упрямой и своевольной (дети считали, что настоящий хозяин в доме – она), и вокруг Клары (эту группу составляли склонные к интригам члены семьи Петаччи). В середине мая Чиано записал в дневнике: «Вот уже несколько месяцев донна Ракеле пребывает в холодном возбуждении, вмешивается в вопросы, которые ее не касаются, и ведет себя словно полицейский». В качестве примера он приводил донесение (в которое, впрочем, трудно поверить) о том, что она будто бы разгуливает по городу, переодевшись бедной римлянкой, и пытается разузнать, что говорят люди на улицах. Чиано нельзя считать беспристрастным свидетелем, когда речь идет о поведении его тещи – они никогда не ладили. Для Ракеле, которая происходила из тех же скромных анархо-социалистических кругов Романьи, что и ее супруг, Чиано олицетворял все то, что губит итальянский фашизм, привлекавший мягкотелых, но обеспеченных мужчин из экономической элиты, которые видели в фашизме способ защиты своего привилегированного положения[435].

Чиано видел проблему не в том, что Клара была любовницей Муссолини, а в том, что их роман стал таким скандальным. В 1939 г. с шиком, который трудно не заметить, когда его демонстрирует семейство скромного ватиканского врача, семья Клары переселилась в огромную роскошную виллу на холме Монте-Марио на окраине Рима с видом на Ватикан. Это произошло года за два до того, как общество обратило внимание на слабость дуче к Кларе и на ее паразитическую семейку. Но донесения полицейских осведомителей уже тогда были полны сообщений о народном гневе в отношении семьи Петаччи, откровенно демонстрирующей богатства, которыми ее осыпал Муссолини. Диктатор то и дело посещал Клару у нее дома, где его привечала ее мать. Ревностная прихожанка церкви, она давно примирилась с двойным адюльтером дочери и теперь наслаждалась его плодами, как и Марчелло, брат Клары (больше увлеченный сомнительными предпринимательскими затеями, чем врачебной карьерой), а также ее эффектная младшая сестра, мечтавшая стать кинозвездой и рассчитывавшая на помощь Муссолини. Генеральный инспектор итальянской полиции как-то заметил в разговоре с министром финансов, что Марчелло «наносит дуче больше вреда, чем нанесла бы потеря 15 батальонов». Ключевой фигурой в теневой системе оказания правительственной поддержки семейству Петаччи стал Буффарини, заместитель министра внутренних дел. Он ухитрился одновременно представить себя союзником обеих враждующих сторон – и жены Муссолини, и его любовницы[436].

Клара Петаччи

Сам диктатор, казалось, теперь редко пребывал в хорошем настроении. Прочитав одну из речей Рузвельта, он в ярости заявил: «В истории никогда еще народом не управлял паралитик. Бывали лысые короли, толстые короли, короли-красавчики и при этом глупцы, но никогда не было короля, которому, чтобы сходить в уборную… требуется посторонняя помощь»[437].

Рузвельт, со своей стороны, скептически относился к дуче, но мало верил в то, что итальянцы восстанут против него. Американский посол сообщал из Рима, что боевой дух итальянского общества упал, но оно все сильнее верит в победу немцев. На взгляд Филлипса, Муссолини по-прежнему сохранял популярность. Он советовал президенту не следовать примеру Черчилля и не порочить дуче в глазах итальянцев. Посол считал, что лучше попытаться расколоть итальянцев и немцев, подчеркивая различия между ними, а не равнять их под одну гребенку в осуждениях. Но Рузвельт отверг этот совет: «В настоящее время, судя по всему, итальянский народ не желает идти ни на что, кроме пассивного согласия с унизительным положением, в которое его поставил альянс с Германией». Как он заметил, «в нашей стране вряд ли стоит ожидать большой поддержки такого подхода»[438].

Глава 21

Крестовый поход

Ранним утром 22 июня 1941 г. Гитлер напал на Советский Союз. В этой операции под кодовым названием «План "Барбаросса"» были задействованы три четверти германской армии, 160 сухопутных дивизий и 2500 самолетов. На поле боя сошлись 3,5 млн немецких солдат, к которым присоединились 700 000 бойцов из союзных Германии стран, и Красная армия, насчитывавшая 5,5 млн человек. За шесть последующих месяцев, пока вермахт продвигался к Москве, Красная армия потеряла в боях 4 млн человек (из которых 3 млн оказались в немецких лагерях для военнопленных). Хотя Гитлер потратил не один месяц на планирование этого наступления, он сообщил о нем Муссолини лишь за несколько часов до начала: немецкий поверенный в делах доставил послание фюрера министру Чиано домой в 3:00. Несмотря на ранний час, Чиано тут же позвонил Муссолини, чтобы передать это известие[439].

Воодушевленный легкостью продвижения немецких войск по Западной Европе прошедшей весной и теми трудностями, с которыми столкнулась Красная армия зимой 1940/41 гг. во время вторжения в Финляндию, Гитлер рассчитывал, что кампания на Восточном фронте займет не больше нескольких месяцев. Да и союзники полагали, что русские не продержатся долго: они не без оснований считали, что советская армия чрезвычайно ослаблена сталинскими чистками офицерского состава в предшествующие годы.

В Ватикане новость о нападении Германии на коммунистическое государство встретили с огромным облегчением: прелаты давно беспокоились, как бы Россия не получила выгоду от победы гитлеровской коалиции. Для папы это известие представило войну в совершенно новом свете, ведь нацисты теперь избрали своей мишенью страну, которую он считал величайшим врагом христианства. Посол Муссолини в Ватикане тоже был рад. Он полагал, что этот шаг Гитлера сведет на нет попытки союзников представить себя сражающимися за христианскую цивилизацию и против нацистов, и против коммунистов[440].

Первые сообщения с новых полей сражений лишь усилили надежды на молниеносную победу немцев, как, впрочем, и опасения. Больше всего эйфорию испытывали Муссолини и его зять. Чиано записал в дневнике, что уже в первую ночь войны уничтожено, как сообщают, 1700 русских самолетов. Генерал Уго Кавальеро, новый начальник генштаба итальянских вооруженных сил, заверил диктатора, что плохо подготовленные и плохо экипированные советские солдаты скоро прекратят сражаться. Поверенный в делах посольства Германии в Риме высказал министру Чиано сходную точку зрения. Немецкое военное командование, сообщал он, прогнозирует, что вскоре в руках немцев окажутся 5 млн русских пленных. Хотя Гитлер не просил Италию о помощи, Муссолини настаивал на отправке своих войск на фронт. «Когда война принимает такой характер, – писал ему дуче, – Италия не может оставаться в стороне». Он предрекал, что кульминацией кампании станет «ослепительная победа… пролог к полной победе над всем англосаксонским миром»[441].

Из публикаций католической прессы верующим Италии сразу стало понятно, что и церковь преисполнена энтузиазма по поводу последних событий. L'Avvenire d'Italia поместила на первой полосе специальную редакционную статью рядом с новостями о том, что Италия объявила войну СССР. Руководитель издания предсказывал: «Над кремлевскими куполами вновь воссияет Крест». Главный редактор католической газеты, выходившей в Риме, через несколько дней добавил собственные благословения, обращенные к первым итальянским частям, отправлявшимся на советский фронт. Он писал, что они идут на битву «против убийц католической Испании, против "безбожников", неисправимых врагов христианской цивилизации… В эти дни мы обращаемся к Господу с еще более горячими молитвами о том, чтобы гитлеровская коалиция справилась с этой исторической задачей, возложенной на нее самим Богом»[442].

Объявление войны Советскому Союзу породило и новую волну поддержки военных усилий Италии со стороны итальянской церковной верхушки, чему немало способствовал Ватикан[443]. Кардинал Адеодато Пьяцца, патриарх Венеции, обратился в соборе Святого Марка с зажигательным патриотическим воззванием к войскам, отбывающим на русский фронт, и пожелал, чтобы они в скором времени вернулись в собор и «смогли пропеть Te Deum[444], восславляя свою победу». Архиепископ Катании, области на другом конце Италии, выступил в таком же духе. Сообщения о поведении духовенства, ежемесячно направлявшиеся в Рим префектами всех провинций, тоже рисовали отрадную для дуче картину. «Духовенство и католики в целом, – отмечал префект Салерно, – с энтузиазмом встретили известие о действиях Германии против России» и описывают их как «священную войну… крестовый поход против безбожников… Все эти проявления национального характера со стороны высшего духовенства Италии вытекают из позиции понтифика, который недавно лично выразил весьма красноречиво свое сочувствие и веру в Италию и миссию Рима»[445].

Сравнение дела, за которое сражалась гитлеровская коалиция, с христианским крестовым походом становилось обыкновением не только католической, но и фашистской прессы. В июле газета, выходившая под крылом Муссолини, опубликовала пастырское послание архиепископа Гориции, области на северо-востоке Италии. Все добропорядочные католики, заявил он, должны быть готовы отдать последнюю каплю крови ради победы христианства над темнейшим варварством «как в те времена, когда почтенные иерархи Церкви салютовали войску добровольцев, благословляя его перед походом на Восток освобождать Гроб Господень»[446].

Итальянского диктатора, несомненно, радовала поддержка духовенства, но он хотел от Ватикана большего. Через неделю после начала русской кампании министр Чиано направил письмо своему послу в Ватикане: «Нет никаких сомнений, что для выполнения задач пропаганды среди американских католических кругов и в особенности среди изоляционистски настроенных [американских] ирландцев ничто не может быть более действенным, чем ясное и недвусмысленное осуждение большевизма Святым престолом». Муссолини больше всего страшила перспектива вступления Соединенных Штатов в войну. Поэтому он считал невероятно ценными любые усилия папы, которые могли предотвратить или хотя бы отсрочить такое развитие событий[447].

К середине лета посол Аттолико и его поверенный в делах, многоопытный дипломат Франческо Бабушио Риццо, тоже принадлежавший к числу католиков-консерваторов, стали регулярно встречаться с кардиналом Мальоне и его заместителями и убеждать их в необходимости выступления Пия XII с жестким осуждением коммунизма. Но папа не горел желанием предпринять действие, в котором в тот момент многие увидели бы публичное оказание поддержки странам гитлеровской коалиции. Да, итальянская церковь (пусть и возглавляемая папой) решила поддержать гитлеровскую коалицию, но личное выступление папы – совсем другое дело. Кардинал Мальоне заверил Бабушио, что никто не сомневается в антикоммунистических настроениях Ватикана и лишний раз повторять это нет необходимости. Он привел и еще один довод, к которому Ватикан прибегал уже не раз: если итальянское правительство действительно хочет, чтобы папа открыто высказался против Советов и осудил их за преследование религии в СССР, то оно должно учитывать, что при этом вряд ли удастся избежать упоминания того, как дурно обходятся с католической церковью нацисты. Судя по отчетам, поступающим в Ватикан, заметил кардинал, слегка преувеличивая, немецкие войска, захватив новую территорию, первым делом выкидывают на улицу монахинь, монахов и священников[448].

Многие всерьез полагали, что советская армия вскоре развалится под натиском противника и войне придет конец. Немцы стремительно наступали по всему огромному фронту, протянувшемуся от Балтийского моря на севере, где они оккупировали Эстонию, Латвию и Литву, через Минск до Одессы на черноморском побережье. Между тем у Британии, страдавшей от непрекращающихся бомбардировок и растущей изоляции, похоже, не оставалось другого выбора, кроме просьб о мире.

В конце июля д'Арси Осборн, британский посланник в Ватикане, предупредил Лондон, что Гитлер может осенью попытаться завербовать папу в ряды пропагандистов мира. Британский дипломат считал, что в силу своей «природной осмотрительности» понтифик вряд ли согласится участвовать в такой затее и она провалится, однако есть кое-какие основания для беспокойства: «Можно ожидать мощнейшего давления и даже шантажа со стороны гитлеровской коалиции, к тому же папа очень хочет сыграть роль в восстановлении мира»[449].

Как примас итальянской церкви, понтифик старался не вызывать недовольства дуче и ничего не предпринимал, чтобы отговорить наиболее видных представителей итальянского духовенства от громкой поддержки войны. Однако Муссолини с тревогой замечал, что папа по-прежнему не желает делать никаких компрометирующих его заявлений против британцев и тем более против американцев. В первые дни после вторжения немцев в Советский Союз самой большой его похвалой того дела, за которое сражается гитлеровская коалиция, стала речь, произнесенная в конце июня в честь двух покровителей Рима – святых Петра и Павла. Немецкая пресса преподнесла сказанные им тогда слова насчет «великой отваги, проявленной при защите основ христианской цивилизации, и твердой надежды на их грядущий триумф» как явное одобрение войны, развязанной нацистами[450].

Сообщения о том, что немцы плохо относятся к церкви, продолжали поступать, и папа примерно в это же время решил найти безопасный способ донести свое недовольство до германского правительства. В середине августа кардинал Мальоне направил папскому делегату в Вашингтоне новые инструкции: хотя никто из американских епископов не должен публично выражать поддержку какой-либо из воюющих сторон, «тем не менее желательно, чтобы некоторые из них… сообщили прихожанам об ужасных условиях религиозной жизни в Германии и оккупированных странах. При этом действовать нужно как бы по собственной инициативе, а не от имени Святого престола». В случае чего у папы должна быть возможность отречься от этих действий американского духовенства. Никто из епископов, привлекающих внимание к данному вопросу, не должен «намекать или тем более прямо указывать на тот факт, что новости, о которых он ведет речь, поступили от Святого престола»[451].

Среди иерархов американской церкви нарастала напряженность, связанная с отношением к войне: католическое духовенство в США и без того раздирали межфракционные противоречия и личное соперничество. Вскоре после того, как Мальоне отправил свои наставления в Вашингтон, архиепископ Спеллман, отвечавший за нью-йоркскую епархию (среди американских прелатов он был наиболее приближенным к папе), написал понтифику о том, какой некомфортной стала ситуация. Очередной постыдный публичный скандал, писал он, разразился после недавнего выступления епископа Джозефа Хёрли, в котором тот заявил, что нацизм даже хуже коммунизма, и призвал католиков поддержать президентский план помощи России. «Католическая пресса открыто ополчилась на епископа Хёрли, – сообщал Спеллман. – Более того, произошел невиданный в американской истории инцидент: архиепископ [Фрэнсис] Бекман [пастырь округа Дубьюк] обрушился с нападками на епископа Хёрли в своем радиообращении. Короче говоря, здесь творится настоящий хаос»[452].

В конце августа 1941 г., после трехдневной поездки на своем спецпоезде, Муссолини добрался до Гёрлица – городка, который располагается сегодня на границе Германии и Польши. В свите диктатора были не только его генералы, но и Ганс фон Макензен, немецкий посол в Италии (вонь его сигар чувствовалась почти по всему составу), а также подполковник Ойген Дольман, глава контингента СС в Италии[453]. Гитлер прибыл на станцию, чтобы встретить дуче и затем сопроводить его в свое недавно построенное «Волчье логово», находившееся в нескольких километрах восточнее. Это был гигантский дворцовый комплекс, штаб-квартира Гитлера на время осуществления плана «Барбаросса». Тысячи рабочих расчищали окрестные леса, чтобы построить фюреру подземный комплекс, который теперь окружали минные поля и заграждения из колючей проволоки. В Италии не существовало ничего, что даже отдаленно напоминало бы это сооружение.

В стремлении произвести впечатление на Гитлера и в уверенности, что победа близка, Муссолини поведал фюреру о своем огромном желании расширить роль итальянских вооруженных сил в войне против СССР. Фюрер и без того был уверен в победе, к тому же его генералы не видели прока от итальянской армии. Он безуспешно пытался отговорить Муссолини от этой затеи, ссылаясь на удаленность Италии от русского фронта и трудности, связанные с доставкой и снабжением войск[454].

Между тем в Ватикан стали поступать первые новости о сопротивлении, которое немецкие войска встречают на востоке, и даже о контратаках Красной армии. Папа и члены Курии страшились возможного грядущего всемогущества нацистской Германии, триумфально разгромившей всех врагов, но альтернативный вариант развития событий (пусть и казавшийся маловероятным), при котором русские одолевают вермахт, заставлял задуматься о возможном проведении – уже после победы СССР – мирной конференции, на которой будущее Европы окажется в руках Сталина. В Ватикане опасались и этой перспективы. Впрочем, имелся и третий вариант, дававший проблеск надежды. Пути Господни неисповедимы: быть может, он уготовил человечеству жестокую войну между Россией и Германией, но такую войну, которая положит конец коммунизму и при этом нанесет тяжелейший урон нацизму. При таком сценарии папа мог бы сыграть ключевую роль в подготовке мирного соглашения. Более того, однажды его могут даже восславить как спасителя Европы[455].

Рузвельт, который наращивал объемы помощи Британии и одновременно отбивался от призывов соотечественников не втягивать Соединенные Штаты в еще одну европейскую войну, решил вновь направить своего посланника в Ватикан для переговоров с папой. «Дуче! – говорилось в одной из анонимных записок, адресованных Муссолини. – Майрон Тейлор возвращается в Рим. Он еврей и прячется за спиной Ватикана. Будь начеку!»[456]

Рузвельт поручил Тейлору двойную миссию. Среди американских католиков усиливалось негативное отношение и к поддержке Британии, и к попыткам подготовить страну к возможному участию в войне. Президент решил, что на этом фоне публичное возобновление связей с папой принесет политическую выгоду. Кроме того, Тейлор отправлялся в Рим после недавней встречи Рузвельта с британским премьер-министром на острове Ньюфаундленд, где они наметили те восемь тезисов, которые позже получили название «Атлантическая хартия». Это была декларация их целей в послевоенном мире, где, в частности, заявлялось о необходимости разоружения стран-агрессоров и о праве всех народов на самоопределение. Президент надеялся убедить Пия XII продемонстрировать свою поддержку хартии.

Тейлор довольно успешно выстраивал тесные контакты с папой. Этот внушительного вида американский магнат умел при необходимости быть обходительным и мягким – он уважительно слушал папу и восхищался красивыми ватиканскими церемониями. Тейлор, хотя и был протестантом, не упускал случая в конце каждой аудиенции опуститься на колени перед папой и испросить его благословения. Понтифик высоко оценивал оптимистический настрой Тейлора, подкрепляемый колоссальной мощью Америки и дружбой с президентом, которая сама по себе являлась для папы весьма важным ресурсом. Осборн отмечал и еще одну черту, роднившую этих двух людей, – «воинствующий христианский идеализм»[457].

Тейлор встретился с Пием XII 9 сентября 1941 г. Он привез послание Рузвельта, в котором тот выражал надежду, что папа публично поддержит цели, поставленные им и Черчиллем. Понтифик со всегдашней осторожностью ответил, что подумает над этим. Затем, уже во время беседы с кардиналом Мальоне, Тейлор подчеркнул значение папской поддержки восьми тезисов Атлантической хартии. Он заявил, что лишь два человека на земле сейчас находятся в таком положении, чтобы к их словам о необходимости «триумфа справедливости» по-настоящему прислушались: это папа римский и президент Соединенных Штатов.

Источники расходятся по поводу того, что именно предложил Пий XII американскому представителю, когда они увиделись в следующий раз. По рассказу Тейлора, папа отметил, что желает сохранить «независимую роль», поэтому не может «тотчас же сделать такое заявление без подходящего повода. Однако он согласился сделать его в разумный срок – достаточно скоро»[458].

В архивах Ватикана нет никаких следов такой договоренности. Более того, сознавая, как встреча понтифика с американским посланником беспокоит Муссолини, после ее окончания папа распорядился, чтобы государственный секретарь Ватикана немедленно проинформировал о ней итальянского посла. Однако кардинал ни словом не обмолвился о предложении Рузвельта. Более того, Мальоне заверил посла Муссолини, что целью визита Тейлора была лишь демонстрация контактов с папой американским католикам, а также изложение взглядов американского президента на войну[459].

Как часто бывало в подобных случаях, папа положился на монсеньора Тардини, трезвомыслящего и откровенного заместителя кардинала Мальоне в подготовке аналитической записки, которая помогла бы сформулировать ответ понтифика на просьбу американского президента. Его записи служат бесценным материалом, по которому можно судить о тогдашних представлениях папы и его ближайших советников.

«Чтобы разгромить нацизм, – писал Тардини, – Соединенные Штаты поддерживают Россию», тем самым поддерживая коммунизм, то есть «воинствующий атеизм… битву против религии, безжалостную войну, которая прежде всего обращена против католицизма!» Рузвельт добивается поддержки американских католиков, а «главы католической церкви [в США] убеждены, что нацизм и коммунизм – два чрезвычайно опасных врага церкви. Оба этих врага должны быть уничтожены. Если уцелеет один или другой, это станет погибелью для человечества». Тардини ставил вопрос: разве можно заявлять, что главы американской церкви ошибаются?[460] На другой день он добавил следующее: «Письмо Рузвельта произвело на меня тягостное впечатление. Он словно пытается (хотя и безуспешно) оправдать коммунизм… В возможном будущем, где Европа истощена войной, а Германия уничтожена, коммунизм станет безраздельным властителем континентальной Европы».

В итоге папа решил, что лучше всего сказать как можно меньше, и попросил передать американскому президенту отвлеченные добрые пожелания без каких-либо утверждений, позволяющих поймать его на слове[461].

Тейлор еще не отбыл из Рима, когда итальянский посол явился к папе, чтобы выяснить, зачем приезжал этот американец, и в очередной раз попытаться убедить понтифика выступить с публичным осуждением коммунизма. Но посла разочаровала эта встреча: мысли папы явно занимала не Россия, а Германия.

«Если я стану говорить о большевизме – а я вполне готов это сделать, – разве после этого мне не придется высказаться о нацизме?» – заметил папа. Ситуация в Германии резко ухудшалась. Пусть даже фюрер, по уверениям, распорядился приостановить преследования, направленные против церкви, «это не привело к возврату учения Христа в школы… или к открытию многочисленных монастырей и других религиозных учреждений, которые были закрыты… или к запрету той пародии на "Отче наш", в которой немецкие дети благодарят Гитлера за хлеб насущный».

Папа распространялся в таком духе примерно полчаса, а затем сообщил Аттолико, что рад его визиту, поскольку сам хотел обсудить с ним один вопрос. Он уже долгое время слышит, что в Германии некоторые намереваются «обойтись без Ватикана» при том новом европейском порядке, который учредят победоносные армии гитлеровской коалиции. «Теперь же, – продолжал Пий XII, – мне передают, что даже во время встречи Гитлера с Муссолини фюрер будто бы высказался о необходимости вообще "разделаться" с Ватиканом. Правда ли это?»

Аттолико уверил папу, что все подобные сообщения – ложь от первого до последнего слова. Понтифик, отмечал Аттолико в докладе руководству, «был явно рад это услышать и испытал чуть ли не облегчение, что показывает, как сильно отягощала его душу уверенность (я бы даже назвал ее кошмарной) в новых, более серьезных преследованиях». Получив такие заверения, папа пустился в воспоминания о Германии, где он провел много приятных лет. «О, если бы только Германия оставила меня в покое, – сказал он послу. – Тогда во время этой войны мое отношение к происходящему, особенно в данный момент, было бы совсем иным»[462].

Во Франции правительство Петена стало вводить драконовские антисемитские законы вскоре после прихода к власти. Поначалу чиновники-коллаборационисты опасались, что это может вызвать протест Ватикана, но их успокоил Леон Берар, французский посол при Святом престоле. По его словам, «во Франции не происходило ничего такого, что могло бы вызвать критику со стороны Святого престола». В следующем письме он объяснил, что церковь, хотя и осуждает расизм, давно признала существование «еврейской проблемы», а кроме того, сами папы римские еще со времен Средневековья старались не допускать евреев до разных профессий и занятий. Он добавлял, что антисемитская кампания вызывает возражение церкви лишь тогда, когда с крещеными евреями обращаются как с евреями, а не как с католиками. С этим церковь не может смириться[463].

Хотя папа и не высказывал возражений по поводу кампании государственного антисемитизма, развернутой в Италии, Франции и других местах, он не мог спокойно смотреть на появившиеся сообщения о систематическом уничтожении нацистами европейских евреев. Беспокойство, которое папа испытывал по этому поводу, отчетливо проступает в дневниковых записях, сделанных монсеньором Анджело Ронкалли после аудиенции с понтификом в октябре 1940 г. «Он спросил меня, – писал будущий папа Иоанн XXIII, в ту пору служивший папским эмиссаром в Турции и приехавший в Рим, – не считаю ли я ошибкой его молчание относительно действий нацистов»[464].

Кампания по истреблению европейских евреев, которую проводила Германия, и в самом деле набирала обороты по мере продвижения немецких войск на восток. С того момента, как в июне началось вторжение в Советский Союз, специальные немецкие подразделения – Einsatzgruppen (айнзацгруппы) – занимались уничтожением евреев при поддержке местных антисемитов. Одна из таких групп при участии местных украинцев убила 27 июня 2000 евреев, проживавших в Луцке. В тот же день немецкий моторизованный отряд заживо сжег сотни евреев в одной из синагог польского Белостока. В начале июля в одном из литовских лесов не меньше 6000 евреев были расстреляны и свалены в ров, здесь опять нацистам помогали местные жители. На всей громадной территории, занятой немецкой армией, происходили массовые расстрелы евреев. Тела сбрасывали в траншеи, выкопанные руками самих жертв[465].

В октябре 1941 г. папа получил одно из первых безусловно достоверных сообщений о массовых убийствах европейских евреев. Нунций, работавший в Братиславе, передал отчет епископа, возглавлявшего в Словакии службу военных капелланов. В ноябре предыдущего года Словакия присоединилась к гитлеровской коалиции наряду с Венгрией и Румынией. Как сообщал епископ, других военнопленных отправляют домой, но «евреев просто расстреливают… систематически убивают независимо от пола и возраста». В тот день, когда епископ отправил свою депешу, папа благословил 80 немецких солдат. Кроме того, в этот день папа должен был позировать скульптору, которому заказали его бюст. Скульптор счел свою модель нервной, капризной и раздражительной: папа то и дело сердито отпускал по-немецки какие-то замечания монахиням, которые вели его хозяйство. По признанию монахинь, скульптору повезло, что папа вообще согласился на эти двухчасовые сеансы позирования. Обычно он слишком подвижен, чтобы так долго оставаться на одном месте[466].

В ноябре 1941 г. Пий XII получил гораздо более подробную информацию о массовых убийствах евреев в Европе, когда отец Пирро Скавицци, один из итальянских военных капелланов, вернулся с Восточного фронта. Находясь в итальянском санитарном поезде на территории Украины в конце октября, римский священник отмечал, что «евреи там весьма многочисленны и их все ненавидят». Как только туда пришла германская армия, «начались массовые убийства евреев – чудовищные, ужасающе-демонстративные расправы. Их сотнями загоняли как скот в старые железнодорожные вагоны, избивали, а после нескольких дней издевательств умерщвляли». Немцы взрывали синагоги. «Не проходит и дня без убийства евреев». Еще через несколько дней он записал: «Массовое убийство сотен евреев; сначала их заставляют выкопать ров, потом расстреливают из пулемета и сбрасывают вниз».

Пий XII позирует скульптору, 1941 г.

Отец Скавицци встретился с папой в ноябре после возвращения из своей поездки. Он детально описал то, что видел. Папа слушал с огромным вниманием и все больше впадал в отчаяние по мере того, как священник перечислял ужасы, которые немцы творят с евреями, поляками-католиками и другими жителями территорий на Восточном фронте. «Я видел, как он плачет словно ребенок и молится словно святой», – позже вспоминал римский священник. К устному отчету перед папой Скавицци присовокупил страстное письмо одного польского священнослужителя. Описывая ужасающие события, которые разворачиваются в Польше, тот отмечал, что поляки не понимают «преступного молчания» Ватикана. Он заклинал папу сказать свое веское слово[467].

Глава 22

Новый принц

Нападение японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. ознаменовало новую фазу войны. На следующий день посол Филлипс распорядился сжечь все документы деликатного характера, хранящиеся в американском посольстве в Риме. Гарольд Титтман, римский помощник Майрона Тейлора, явился в Ватикан, чтобы узнать, готова ли квартира, которую ватиканский Государственный секретариат зарезервировал для него на тот случай, если Италия объявит войну Соединенным Штатам. Посла Филлипса вызвали 11 декабря к зятю Муссолини. Когда он вошел в кабинет министра иностранных дел, Чиано поднялся из-за стола и предельно официально произнес: «Я посылал за вами, чтобы от имени моего короля и итальянского правительства известить вас: с нынешнего дня Италия считает себя находящейся в состоянии войны с Соединенными Штатами». В тот же день Гитлер тоже объявил войну США.

Ни одно из этих событий не вызывало энтузиазма у итальянской общественности. Под окном Муссолини, разумеется, быстро собрали соответствующую случаю толпу, где фашисты (как раз горевшие энтузиазмом) смешались с согнанными госслужащими и студентами. Дуче вышел на балкон, стараясь держаться со своим обычным самодовольством, но лицо его казалось довольно бледным. Выступление было кратким:

Мужчины и женщины Италии… слушайте!

Сегодня – еще один день трудных решений в истории Италии…

Державы Стального пакта, фашистская Италия и национал-социалистическая Германия, сплоченные как никогда прежде, встали рядом с героической Японией в борьбе против Соединенных Штатов Америки…

Ни мы, ни Япония не желали расширения этого конфликта. Лишь один человек, самый настоящий демократический деспот хотел этой войны и в бесконечном потоке провокаций и бессовестного обмана населения собственной страны с дьявольским упрямством готовил ее день за днем…

Итальянские мужчины и женщины! Снова встаньте плечом к плечу, покажите, что вы достойны этого великого часа.

Мы одержим победу![468]

Как всегда, толпа в нужные моменты разражалась криками одобрения – после упоминания нацистской Германии и Японии, а также в конце, после уже ставшей ритуальной клятвы дуче в неизбежности победы. Однако в этих возгласах было явно меньше энтузиазма, чем прежде. Когда диктатор скрылся в палаццо Венеция, толпа быстро рассеялась[469].

Теперь поддержка Муссолини со стороны папы приобрела еще большее значение. Через несколько дней после вступления Америки в войну король Италии пожаловал титул принца всем потомкам покойного Франческо, любимого старшего брата понтифика. Именно Франческо Пачелли от имени Пия XI вел с Муссолини переговоры и готовил Латеранские соглашения. Выгода такого жеста для режима была очевидной. Как отмечала ватиканская газета, власти страны, возведя родственников понтифика в столь высокое дворянское звание, «предоставили новое доказательство своей верности тем историческим событиям и их последствиям в соответствии с великими христианскими традициями итальянского народа»[470].

Д'Арси Осборн, британский эмиссар в Ватикане, заметил, что решение короля было бы понятно, если бы не два обстоятельства: во-первых, титулы были пожалованы через много лет после того события, в честь которого они присвоены, и через несколько лет после кончины чествуемого; во-вторых, за это время младший брат Франческо Пачелли стал понтификом. По мнению Осборна, наиболее правдоподобным объяснением такого шага было «подтверждение italianità[471] Ватикана и демонстрация итальянскому народу, что в нынешней всемирной борьбе папство непременно должно находиться на стороне держав гитлеровской коалиции». Посланник полагал, что итальянцы придут именно к такому выводу. Он добавлял: «Мне сообщают, что сам папа несколько смущен, поскольку сегодня такое пожалование титулов отдает непотизмом»[472].

На Рождество 1941 г. Пий XII вновь обратился к миру с традиционным праздничным посланием. Как обычно, оно оказалось настолько пространным и было написано таким выспренным слогом, что большинство итальянцев пропустили его мимо ушей. Папа снова построил свое выступление так, чтобы ни одна из двух противостоящих сторон не могла посчитать, будто он поддерживает именно ее[473].

Освещая это выступление, общенациональный бюллетень «Итальянского католического действия» подчеркивал свое видение главного папского посыла: «В чем причина столь многих зол нынешнего времени? В том, что люди пошли против истинного христианства». Не следует угнетать меньшинства; не следует пытаться монополизировать ресурсы Земли; на свете нет места преследованиям религии или церкви. Французский посол объяснял своему вишистскому правительству, что папа призывает власти всех стран сделать именно то, что делает Петен: восстановить «ценности христианской цивилизации и нормы религиозной нравственности путем сохранения хороших отношений с Церковью». Дипломат отмечал, что папа, хотя и сетует на преследования, которым подвергается религия и церковь, не называет виновные стороны, но наверняка имеет в виду и Сталина, и национал-социализм[474].

Рупор режима Муссолини задвинул сообщение о папской речи на вторую полосу, однако все-таки представил вполне уважительный рассказ о ней в собственной интерпретации. Фариначчи, в свою очередь, разразился неумеренными похвалами в адрес этого выступления в многословной редакционной передовице, скомбинировав цитаты так, что стало казаться, будто папа произнес краткое воззвание в поддержку войны гитлеровской коалиции. Немецкий посол в Швейцарии сказал тамошнему нунцию, что, по его мнению, речь папы была «прекрасной» в результате «взвешенности каждого слова и насыщенности материалом, над которым могут поразмыслить все воюющие стороны»[475].

Отправляя в Лондон английский перевод этого папского радиообращения, Осборн пытался подать его как можно более позитивно и привлечь внимание к общему осуждению понтификом гонений по религиозным мотивам. Однако сотрудники британского Министерства иностранных дел отнеслись к этому выступлению менее почтительно. Как отмечал один из них, папские похвалы тем правительствам, которые поддерживают дружественные отношения с церковью, надо рассматривать как «комплимент в адрес Муссолини». А это, добавлял он, «вряд ли необходимо даже с учетом присвоения титула принца папским племянникам в знак запоздалого признания заслуг его брата в подготовке Латеранских соглашений». Между тем новостной бюллетень Министерства иностранных дел Германии превозносил папское выступление и отмечал, что в нем понтифик поддержал теории, лежащие в основе национал-социализма и фашизма. Министерство также разъясняло, что папа, говоря об «угнетаемых меньшинствах», несомненно, имел в виду тех немцев, которые до войны составляли в Польше меньшинство[476].

Явившись к папе на традиционную новогоднюю аудиенцию, британский посланник обнаружил, что понтифик недоволен вступлением Америки в войну и расширением масштабов военных действий. Мрачное настроение папы усугублялось из-за той речи, с которой Черчилль выступил за три дня до этого на совместном заседании конгресса в Вашингтоне. Премьер-министр предрекал, что война продолжится и в 1943 г., когда в ней наконец наступит поворот. Британское Министерство иностранных дел переправило отчет Осборна об этой папской аудиенции королю Георгу VI с сопроводительной запиской, написанной от руки: «М-р Осборн дважды подчеркнул, что папа пребывает в депрессии. В дальнейшем она, скорее всего, лишь усилится из-за угрызений совести, связанных с робостью его политики». В итоговом отчете за 1941 г. Осборн связал стремление папы оставаться нейтральным и беспристрастным по отношению к войне с его уверенностью, что это позволит ему сыграть ключевую роль в мирных переговорах. Пока же понтифик ушел с головой в «благотворительную деятельность и в потакание своей слабости к публичным выступлениям». По заключению британского посланника, путь, выбранный папой, «сопряжен с утратой нравственного престижа папства – того престижа, который оставил ему Пий XI»[477].

С годами Муссолини избавился от многих представлений тех времен, когда он был молодым социалистом-радикалом, но так и не утратил внутреннего отвращения к католическому духовенству и католической доктрине. Когда оно прорывалось наружу в приватной обстановке во время свиданий с Кларой и бесед со своим зятем, Муссолини не сдерживал ядовитых выпадов в адрес католичества. Но дуче давно понял, что на публике разумнее всего проявлять иное отношение к церкви, так что его едкие замечания редко достигали ушей Пия XII.

Теперь же положение стало меняться. Обращаясь к руководству фашистской партии в начале января 1942 г., диктатор вопрошал: как же так получилось, что в Америке католические епископы выпустили заявление в поддержку президента своей страны, а вот итальянский епископат не выпустил аналогичную совместную декларацию в поддержку Муссолини? «В Ватикане засели предатели! – заорал кто-то. – Долой попов!»[478]

Когда через несколько дней папский нунций явился к Гвидо Буффарини, заместителю министра внутренних дел (то есть самого Муссолини), ему пришлось выслушивать отголоски жалоб дуче. «Мне было легко, – вспоминал монсеньор Боргоньини, – отвергать эти обвинения и подчеркивать слова похвалы, которые Святой Отец адресовал Италии, не говоря уже о патриотической работе епископов и итальянского духовенства в настоящее время». Он указал, что папе нетрудно подвергнуть резкой критике обращение немцев с церковью, однако, несмотря на все провокации, Пий XII неизменно позволяет себе лишь «предельно деликатные» высказывания[479].

На самом деле у Муссолини было мало реальных оснований для жалоб. В середине января его собственная газета напечатала обращение епископа Триестского к священникам епархии с предупреждением о том, что коммунизм – опасный враг христианства, которого необходимо победить[480]. Неделю спустя на церковной церемонии с участием высокопоставленных клириков кардинал Карло Салотти, один из наиболее видных деятелей Курии, обратился к Мадонне с просьбой «защитить наших солдат, которые сражаются за более справедливое общество и за бесспорную победу»[481].

В начале февраля иезуитский журнал, курируемый Ватиканом, сказал свое слово в поддержку дела гитлеровской коалиции, опубликовав статью под заголовком «Жизненное пространство», который перекликался с понятием, используемым и германскими нацистами, и итальянскими фашистами для оправдания войны. Папа, сообщали читателям, настаивает на том, что все люди имеют право на справедливую долю ресурсов Земли. А это право, цитировала газета слова папы, «в равной мере приложимо и к государству… Таким образом, государство… имеет право обладать тем количеством ресурсов, которое необходимо для выполнения его основных функций, или, выражаясь современным языком, оно имеет право на жизненное пространство, требующееся для поддержания его общественной жизни, а также материального и духовного благополучия граждан»[482].

В попытке сохранить хорошие отношения со своенравным диктатором Пий XII решил направить ему личное послание. Возможность для этого представилась в середине января 1942 г., когда папа согласился дать аудиенцию Пьетро Феделе, бывшему министру образования правительства Муссолини, давнему члену сената. Папа попросил Феделе передать дуче, как он ценит недавнее пожалование высокого дворянского звания его родственникам, и добавил, что относится к Муссолини с «огромным восхищением и глубокой преданностью». Сообщая о словах папы в письме, адресованном Муссолини, Феделе подчеркнул эти слова и еще больше заострил внимание на них, пояснив: «Я привожу слова папы буквально». Как он заметил, папа «рад тому, что итальянские епископы, по крайней мере большинство из них, действуют в полной гармонии с политическими властями и с вождями [фашистской] партии»[483].

Хотя отношения церкви с фашистским режимом в Италии оставались в основном дружественными, подозрения папы насчет намерений Германии лишь усиливались. Как говорили, второе лицо немецкого посольства в Италии якобы заявило: «О, Ватикан! Это просто музей. Не пройдет и нескольких лет, как туда будут ходить все желающие, заплатив за входной билет 10 лир»[484].

Папа направил одного из военных капелланов поговорить с дуче об этих слухах. Отец Джакомо Сальца встретился с итальянским диктатором 4 февраля и сообщил ему о встревоженности папы.

«Отец мой, – отвечал дуче, – у Ватикана и фашизма нет никакой несовместимости… Я нахожусь в Риме, и пока я здесь, никто не тронет Ватикан. Сейчас Ватикану почти 2000 лет. И впереди у него еще по меньшей мере 2000. В этом я уверен»[485].

Бернардо Аттолико, посол Муссолини в Ватикане, давно страдавший заболеваниями сердца и печени, скончался 9 февраля 1942 г. Заупокойную службу провел отец Такки Вентури в центральной иезуитской церкви Рима. Присутствовал также кардинал Мальоне. Большую делегацию от правительства возглавлял Галеаццо Чиано[486].

Муссолини решил заменить Аттолико 53-летним Раффаэле Гуарильей, профессиональным дипломатом. Этот выбор доброжелательно встретили в Ватикане. Гуарилью считали хорошим католиком, исполняющим все нужные обряды. Помимо прочего он и кардинал Мальоне (и тот и другой были неаполитанцами) дружили с давних времен[487].

Во время первой аудиенции, данной новому послу в конце февраля, Пий XII признался в своих страхах, начиная с беспокойства из-за слухов о том, что люди «с той стороны Альп» (как он деликатно выразился) грозятся превратить Ватикан в музей. Подобные рассказы смехотворны, заверил его Гуарилья, ведь это все равно что превратить в музей всю Италию. Немного успокоившись, папа вернулся к той теме, которую он затрагивал всякий раз, когда речь заходила о Германии. Он заговорил о своей огромной симпатии к немецкому народу и о том, что не может понять, почему вожди Германии (или по крайней мере некоторые из них) так ополчились на церковь. «В заключение, – писал Гуарилья в отчете о своей первой папской аудиенции, – он выразил, как бы в противовес, свою твердую веру в политическую мудрость Дуче»[488].

Месяц спустя – уже после встреч нового посла с папой, кардиналом Мальоне, заместителями Мальоне, а также с многочисленными кардиналами и епископами – Гуарилья сообщил министру Чиано о том, что ему удалось выяснить. «Главное, что заботит всех в Ватикане, – писал он, – это антикатолическая политика Германии и распространяющиеся в некоторых немецких кругах идеи о создании новой религии, которую можно назвать "теонацистской"». Церковные лидеры «отвергают обвинения в том, что Ватикан питает какие-то особые умозрительные или практические симпатии к демократической организации государств, поскольку в отношении Италии нужно признать, что лишь фашизм принес католической церкви те огромные преимущества, которых ее лишали предшествующие режимы». Но проблема возникает, когда вместо того, чтобы опираться на католическую церковь, как это делает фашистский режим в Италии, тоталитарное государство пытается заместить ее собственной «национальной религией».

Во время своих ватиканских встреч Гуарилья слышал в высказываниях собеседников один и тот же страх – что после победы, которая казалась неизбежной, Германия может попытаться заставить Италию принять религиозную политику, подобную своей. Прелаты считали, что лучшая защита для церкви – поддержание Святым престолом тесных связей с Муссолини и с итальянскими фашистскими властями в целом.

Поэтому, рекомендовал новый итальянский посол, «всем сегментам Ватикана – не только Понтифику и высшим руководителям Святого престола – следует полностью положиться на разумность фашистских властей и мудрость Дуче – архитектора примирения». Трения, возникающие порой из-за публикаций в L'Osservatore Romano, и периодические всплески критики на страницах Il Regime Fascista «на самом деле не являются фактами, подрывающими реалистичное понимание широкой общности интересов, которая, несомненно, существует между итальянским фашистским государством и Римской церковью в нынешний политический момент»[489].

Папа продолжал получать детальные сообщения о гитлеровской кампании по уничтожению евреев в Европе. Эти сведения поступали не только из прессы и из источников в еврейских кругах, но и от клириков, которым можно было доверять. Отец Скавицци, военный капеллан Рима, вернулся из очередной поездки на Восточный фронт и встретился с папой 9 января 1942 г. От его рассказов об увиденном волосы вставали дыбом[490]. Священник сообщал:

Вполне очевидно, что оккупационные власти намерены уничтожить как можно больше евреев, убивая их разными способами. Чаще всего устраивают массовые расстрелы из пулемета. Сотни и даже тысячи евреев вывозят за пределы районов проживания. Их заставляют выкопать большую траншею, после чего расстреливают и сбрасывают трупы в ров. По примерным оценкам, количество убитых евреев сейчас приближается к миллиону человек[491].

«Один молодой немецкий офицер, – вспоминал римский священник, – похвалялся, что придумал, как убивать и мать, и ребенка одним выстрелом». А через несколько мгновений после этой похвальбы он гордо вытащил фотокарточку своей жены и детей, чтобы показать священнику. Со слезами на глазах немец рассказывал о своей глубокой любви к ним.

Пий XII признался собеседнику, что время от времени задумывается, не отлучать ли от церкви тех, кто совершает подобные злодеяния, но всякий раз отказывается от такой идеи, поскольку это не остановит бойню и может даже породить еще большую ненависть к евреям. После этой беседы Скавицци направил папе письменный отчет об увиденном. Он писал, что у гитлеровских солдат на территории Германии, Польши и Украины «девиз один – "Уничтожать [евреев] без всякой жалости". Массовые убийства множатся повсюду».

Впоследствии появились сообщения с еще более страшными подробностями. В конце марта тот же священник отправил дополнительные документы, которые свидетельствовали о происходящем, в Государственный секретариат Ватикана с просьбой опубликовать их в газете L'Osservatore Romano. Папа счел, что момент для этого неподходящий. Лучше не раздражать Муссолини и фюрера, а то они отвернутся от Ватикана[492].

В марте понтифик снова получил вести от своего нунция в Братиславе. Тот докладывал о «неминуемой массовой депортации всех словацких евреев в Галицию и район Люблина независимо от возраста, пола и вероисповедания». Как рассказывал нунций, этот «чудовищный план» – работа Йозефа Тисо, католического священника, который с 1939 г. являлся президентом Словацкой республики, вассала нацистской Германии. Он по собственной инициативе без подсказки нацистских хозяев распорядился об отправке евреев страны в лагеря смерти. Когда нунций отправился к нему, чтобы заявить протест, Тисо «посмел утверждать (хотя всегда выставляет напоказ свое католичество), что не видит в этом ничего негуманного или антихристианского». Сам нунций совершенно не сомневался в дальнейшей участи этих евреев. «Депортация 80 000 человек в Польшу, на милость немцев, – писал он, – равносильна обречению большинства из них на верную смерть»[493].

Что касается самой Италии, то здесь внимание папы к «еврейскому вопросу» по-прежнему было сосредоточено не на преследовании евреев, а на применении расовых законов к тем, кого он считал католиками, то есть к крещеным евреям и к крещеным детям от «смешанных» браков[494]. Кардинал Мальоне неоднократно отправлял отца Такки Вентури к заместителю Муссолини с жалобами на несправедливость применения антисемитских законов к тем, кого церковь считает католиками.

В ходе встречи с этим папским эмиссаром-иезуитом в конце марта Буффарини, заместитель министра внутренних дел, вначале вроде бы согласился внести в расовые законы поправку, в соответствии с которой «вся семья, где хотя бы один из двух супругов принадлежит к арийской расе, должна считаться арийской». Но в конечном итоге он отказался давать обещания такого рода. Папский представитель сокрушался: «Из-за подобного негибкого применения [расовых законов] ко многим католикам и их потомству продолжают относиться так, как если бы они были чистокровными евреями!»[495]

Глава 23

Лучше ничего не говорить

Как-то раз весной в Ватикане впервые появились незнакомцы в темных костюмах, таскающие с собой громоздкую киноаппаратуру. Вскоре они, казалось, были уже повсюду и устанавливали свои треноги и софиты в покрытых фресками залах Апостольского дворца, в соборе Святого Петра, во дворе Сан-Дамасо, вдоль дорожек Ватиканских садов. Вид мирян, спешащих со своими камерами по священным местам, казался странным. Но именно папа, сущий аскет, согласился на беспрецедентное вторжение внешнего мира в лице кинематографа сюда, в неподвластные времени уделы Святого престола.

Фильм, который снимали эти пришельцы, должен был начинаться с набранного прописными буквами текста, повествующего о предсказании одного ирландского епископа XII в. о том, что 262-й преемник святого Петра на престоле понтифика будет именоваться Pastor Angelicus (Ангельский Пастырь). В конце 1941 г. Пий XII для продвижения своего образа папы-миротворца дал согласие на съемку этого амбициозного полнометражного фильма в агиографическом стиле[496]. Фильм назвали Pastor Angelicus. Его предполагалось снимать в Ватикане, а в главной роли был сам папа[497].

Ватиканская газета сообщила об этом проекте в декабре: «Зрителям, которые готовятся посмотреть эту масштабную документальную картину о Пие XII, надлежит отнестись к ней с тем вниманием и почтением, с той верой и благоговением, какие должны одухотворять всякого католика, созерцающего наместника Бога на земле. И лицо, и аскетические и возвышенные деяния викария Христова источают потоки света и благодати». По утверждению ватиканской газеты, те, кому повезет быть допущенным к этому экранному образу Святого Отца, «получат сильное впечатление»[498].

Теперь, весной 1942 г., операторские группы неотступно следовали за папой, пока он занимался обычными делами, предусмотренными распорядком дня. Они снимали, как он восседает на троне во время аудиенций, как прогуливается по Ватиканским садам, как совещается с помощниками-клириками, как воздевает облаченные в белое руки, чтобы благословить толпу, как протягивает руку, чтобы ее поцеловала опустившаяся на колени благодарная женщина в черной вуали. Съемки неслучайно проходили именно сейчас. Как раз в это время Ватикан предпринимал масштабные усилия по приданию папе ореола святости, используя 25-летнюю годовщину его возведения в сан епископа для организации целого ряда публичных мероприятий. В марте Ватикан в ознаменование годовщины со дня коронации Пия XII выпустил памятный медальон с характерным профилем понтифика на одной стороне и изображением Христа с нимбом – на другой. Планировалось, что в следующем месяце годовщину его епископства отметят, в частности, возведением храма, формально посвященного его тезке, малоизвестному папе VII столетия – святому Евгению I. В фонд строительства храма внесли пожертвования многие, в том числе и итальянский диктатор[499].

Пока операторы готовили площадки для съемки фильма, его главный герой получал все более тревожные сообщения о немецкой кампании по истреблению евреев в Европе. В мае понтифику поступил новый леденящий кровь отчет: отец Скавицци, один из итальянских военных капелланов, вернулся из очередной поездки на Восточный фронт. «Расправа над евреями, которые жили на территории Украины, завершена, – отчитывался он. – Теперь они [нацисты] хотят взяться за программу массовых убийств в Польше и Германии»[500].

Монсеньор Орсениго, папский нунций в Берлине, прекрасно сознавал, какая участь ждет евреев, но это его, казалось, не слишком беспокоило. Секретарю итальянского посольства в Берлине он сообщил, что многократно пытался вмешаться, «чтобы смягчить меры, принимаемые против евреев, хотя бы против евреев-христиан», однако ни разу не добился успеха. Секретарь посольства доложил об этом министру Чиано, отметив, что «нунций не преминул указать самим евреям, что чрезмерное расовое чувство, свойственное им, обернулось теперь против них же. Теплые и почтительные чувства, которые нунций питал к Гитлеру, еще раньше обратили на себя внимание итальянского посла в Берлине: «Орсениго очень благосклонно и уважительно относится к самому фюреру»[501].

Кроме того, нунций делал все возможное в стремлении свести к минимуму опасения, что нацисты пытаются создать новую религию. По его словам, слухи об этом были слишком раздутыми. Одному из итальянских дипломатов, аккредитованных в Берлине, он объяснил, что, несмотря на желание некоторых нацистов создать такую религию, «в национал-социалистической среде достаточно разумных людей, с которыми можно разговаривать». К этому он добавил, что в недавно расширившемся рейхе проживают от 40 млн до 45 млн католиков, поэтому наступление на церковь было бы для Гитлера самоубийственным шагом[502].

Между тем в Италии дуче распорядился формировать из евреев трудовые бригады, отметив, что это возмутительно, когда евреи мужского пола отсиживаются дома, в то время как добропорядочные католики-итальянцы рискуют жизнью на поле боя. (В действительности именно расовые законы страны запретили евреям служить в итальянских вооруженных силах.) В итальянских газетах вскоре появились фотографии голых по пояс римских евреев, занимающихся тяжелым физическим трудом на берегах Тибра. Эти снимки расстроили кардинала Мальоне, и он отправил отца Такки Вентури переговорить с властями об этой новой политике. Антонио ле Пера, глава Управления расовых и демографических вопросов, заверил его, что, вопреки газетным сообщениям, представителей «почтенных профессий, например врачей, адвокатов, бухгалтеров», не будут принуждать к унизительному физическому труду. Власти ограничатся лишь теми евреями, которые занимают более скромное положение в обществе. Затем иезуит отправился к начальнику ле Перы – Гвидо Буффарини, заместителю министра внутренних дел. Выразив недовольство тем, что римские евреи подвергаются таким унижениям, Такки Вентури заявил чиновнику: если власти «все-таки решат любой ценой осуществлять это требование на практике, среди тех, кого принуждают к труду, важно четко разделять евреев, которые приняли христианство, и тех, кто остался при своей вере»[503].

Фашистская печать продолжала публиковать статьи, оправдывающие антисемитские меры, объясняя, что это та же самая политика, которой долгое время придерживалась сама католическая церковь. Статья, помещенная на видном месте в одном из июльских номеров газеты Popolo d'Italia, освещала недавнее миланское выступление Фариначчи, во время которого он зачитал некоторые «максимы» Талмуда (во всяком случае так он их назвал). «Италия и Германия, – писалось в газете, – вдохновились древней антиеврейской традицией… которую поддерживала сама католическая церковь в словах своих пап и решениях своих Соборов». Прилагалось и фото Фариначчи, выступающего перед битком набитым залом, украшенным нацистскими и японскими флагами. Через неделю Фариначчи уже в собственной газете Il Regime Fascista повторил нехитрую мысль, которую он теперь твердил постоянно: «Мы, католики-фашисты, против евреев, ибо мы научились у учителей и святых церкви сражаться с этими врагами христианской цивилизации»[504].

Между тем католическая пресса Италии сообщала о том, как французская полиция согнала 20 000 парижских евреев для отправки в концлагеря Польши, где их ждала неминуемая смерть. Через несколько дней совет французских кардиналов и архиепископов собрался, чтобы обсудить ситуацию, однако за выражение публичного протеста проголосовало меньшинство. Вместо этого архиепископ Парижский отправил маршалу Петену личное письмо с выражением озабоченности[505].

Роберто Фариначчи

Лето 1942 г. принесло Муссолини массу хороших новостей: тут и успехи нового наступления гитлеровской коалиции в Северной Африке, и регулярные сообщения о том, что немецким подлодкам, патрулирующим Атлантику, удалось потопить очередное торговое судно союзников. Осведомители диктатора доносили, что после продолжительного роста пессимизма общественное настроение улучшается. В этот период президент Рузвельт отмечал, что стоит немцам захватить еще и Египет, и нацисты с их японскими пособниками будут контролировать огромное пространство на суше и море – от Атлантики до Тихого океана[506].

Параллельно с сообщениями о продвижении немецких войск в Северной Африке приходили и новые рассказы о массовых убийствах гражданского населения в Центральной и Восточной Европе. Д'Арси Осборн, британский посланник в Ватикане, снова стал убеждать папу в необходимости высказаться, но, как он доложил в Лондон 12 июля, его усилия оказались тщетными. Если папа и выступит с протестом против зверств, это не будет иметь особого смысла, подчеркнул кардинал Мальоне, поскольку немцы просто объявят такие обвинения безосновательными. Но Осборн чувствовал, что самому кардиналу неловко из-за молчания папы: «Ему приходится защищать папскую политику независимо от того, одобряет он ее или нет». На полях доклада Осборна один из лондонских сотрудников британского Министерства иностранных дел написал от руки: «Робость папы становится все более жалкой»[507].

Если кардинал Мальоне и чувствовал все более сильный стыд, то его заместителя, монсеньора Тардини, все больше охватывало раздражение, однако не по отношению к папе. Ему начинала надоедать нескончаемая череда дипломатов, жалующихся на то, что Пий XII отказывается осудить преступления нацистов. Польский посол снова явился к Тардини и, по его словам, «в миллионный раз стал просить, чтобы Святой престол публично замолвил слово за поляков и выступил против ужасных гонений на них». На другой день явился Осборн, «чтобы сказать примерно то же самое». Обоим монсеньор ответил примерно одинаково: Святой престол полагает, что эффективнее всего действовать приватным порядком, без афиширования принимаемых мер. Публичные высказывания лишь вредят той важной работе, которую ведет Ватикан[508].

Раздражение Тардини лишь усилилось, когда Осборн передал ему письмо, которое, по его словам, написал один из его «друзей» из британского Министерства иностранных дел, но которое отражало точку зрения ведомства. Это был довольно любопытный прием – передать письмо, однако не представлять его как официальную депешу Министерства иностранных дел. Автор письма утверждал:

С тех пор как Италия вступила в войну, по своему статусу папа все больше и больше уподобляется главе маленького нейтрального государства, находящегося в непосредственной близости от держав гитлеровской коалиции, и скорее по мирским, а не духовным причинам он, как и другие, поддается запугиванию. Короче говоря, нам кажется, что Его Святейшество не слишком усердно борется за сохранение своего нравственного и духовного лидерства, хотя ему следовало бы осознать, что в гитлеровском новом мире не будет места католической религии. Если папа не перестанет и дальше хранить молчание, свободные страны вряд ли смогут что-либо сделать для предотвращения наступления антиклерикализма как одного из последствий нынешней войны.

Рукописная надпись, оставленная на этом тексте на следующий день, гласит: «Просмотрено Святым Отцом»[509].

Через неделю Осборн предпринял необычный шаг – написал лично папе. Он снова прибег к хитроумной тактике, представив наиболее жесткие свои выражения как текст, написанный кем-то еще. В письме, которое он пометил как «личное и конфиденциальное», дипломат сообщал понтифику, что хочет передать ему выдержку из послания, полученного «от большого друга, живущего в Англии», женщины, которую он характеризовал как «ревностную католичку, мать шестерых детей». Она писала:

Думаю, в нашей стране к Ватикану сейчас и в самом деле относятся ужасно – и не только протестанты!.. Чего никто не может понять, так это почему Его Святейшество распространяется о том, что люди должны делать, вместо того чтобы подать пример и осудить то, чем они действительно занимаются. Почему бы Его Святейшеству не высказаться публично о чудовищной участи поляков, евреев, чехов и т. д., живущих под немцами, и назвать виновных?

Неизвестно, ответил ли папа на это письмо Осборна, однако на полях имеется пометка (возможно, ее сделал Тардини), отправлявшая это послание в стремительно растущую кучу таких же. Пометка была простая: «Обращение к Святому Отцу с требованием высказаться против варварства немцев»[510].

Вечером накануне отправки этого письма Осборн прогуливался в Ватиканских садах по своему обыкновению и вдруг увидел необычное зрелище. Военный оркестр Палатинской гвардии маршировал кругами по дорожке на вершине холма, с которого открывался вид на тыльную сторону собора Святого Петра. Дипломата озадачила эта картина, но потом он догадался, что видит один из моментов съемки пресловутого фильма о папе – Pastor Angelicus. Позже Осборн записал в дневнике: «На мой взгляд, это весьма прискорбно. Слишком напоминает рекламные трюки Голливуда». Сейчас, когда на папу со всех сторон сыпятся призывы высказаться, «боюсь, что Его Святейшество выпускает пар, чересчур активно участвуя в работе над Pastor Angelicus… Но почему же он тогда все-таки не осудит те зверства, которые немцы творят в оккупированных странах?»[511]

Высокая, стройная, привлекательная, хорошо известная по фотографиям в бесчисленных номерах итальянских журналов, 36-летняя принцесса Мария Жозе, конечно же, обратила на себя внимание, когда в одиночестве появилась в Апостольском дворце, велев шоферу ждать снаружи. Она пришла со срочной секретной просьбой. Можно считать символичным то, что в этом мужском царстве именно она, жена Умберто, сына и наследника короля, первая решилась просить папу помочь избавить Италию от Муссолини и вытащить страну из войны.

Есть некоторая ирония в том, что эту роль сыграла именно Мария Жозе: ее золовка Мафальда была замужем за нацистским принцем Филиппом фон Гессеном, гитлеровским тайным посланником к папе. Муж Марии Жозе Умберто, принц Пьемонтский, женившись на ней, последовал давней традиции внутримонархических браков среди европейских царствующих домов: она была дочерью бывшего короля Бельгии и сестрой нынешнего бельгийского короля, теперь находившегося в положении заложника немцев. Мария покровительствовала искусствам, опекала археологию, а кроме того, очень интересовалась политикой, что не одобряли в женщинах ни папа, ни король. У принцессы была обширная сеть контактов среди интеллектуалов, не симпатизировавших Муссолини и его альянсу с Гитлером, в довершение еще и связи с рядом представителей итальянского военного командования. «Она всей душой ненавидит немцев», – отметил Чиано после одного из ее визитов в конце 1939 г.[512]

Принцесса Мария Жозе и принц Умберто, наследник итальянского престола, 1939 г.

Через несколько месяцев после того, как в 1940 г. гитлеровские войска оккупировали Бельгию, Мария Жозе отправилась в Германию, чтобы от имени брата попросить немецкого диктатора помягче обращаться с ее родной страной[513]. Позже она рассказывала, что фюрер взял ее за руку и галантно произнес: «Вам известно, что вы – идеальный образец арийской принцессы? У вас глаза цвета немецкого неба». Однако ее красота не настолько потрясла Гитлера, чтобы внять просьбе. Она вернулась в Италию, чувствуя еще более сильное отвращение к нацистскому режиму и еще более острое желание увидеть, как Италия отмежевывается от войны. Для тех представителей высших классов итальянского общества и высшего военного командования, которые видели в монархии последнюю надежду на смещение Муссолини и были недовольны тем, что ни король, ни его сын Умберто не желают поддерживать такого рода разговоры, Мария Жозе стала центром эдакой не очень сплоченной сети. Тестя-короля задевало ее неподобающее вмешательство в политические дела, и Мария Жозе прекрасно понимала, что имеет очень слабое влияние на монарха. Скорее всего, она держала мужа в курсе своей деятельности, но он не желал предпринимать ничего такого, что могло быть воспринято как вызов его отцу.

Принцесса выбрала этот момент для визита в Ватикан, поскольку стало известно, что Майрон Тейлор, эмиссар президента Рузвельта у папы, скоро вернется в Рим. Ей хотелось донести до папы важное послание. Для этого она решила встретиться с монсеньором Монтини, которого считали ближайшим к папе человеком. Она заверила Монтини, что действует по собственной инициативе и ей нужно, чтобы Пий XII передал американскому посланнику: итальянцы хотят выкарабкаться из войны и готовы оказать поддержку новому лидеру, если это поможет достижению такой цели. Она предупреждала, что переговоры о выходе Италии из войны нельзя вести с теми, кто принадлежит к ближайшему окружению Муссолини. Принцесса подчеркивала, что есть другие люди, со связями в военных кругах, и эти-то люди могли бы взять власть в стране. Она назвала несколько фигур, с которыми, по ее мнению, союзники могли бы установить контакты и которые при содействии церкви могли бы добиться доверия итальянского народа. Альтернативным вариантом развития событий, утверждала принцесса, будет не только продолжение войны и страданий, но и, как она выразилась, «анархическая революция». Королевское семейство и церковь заинтересованы в том, чтобы не допустить народного бунта подобного рода и его непредсказуемых последствий.

Неясно, знал ли принц Умберто заранее о визите жены в Ватикан, а вот его отец определенно не знал. Когда королю сообщили о попытке невестки заручиться помощью папы, Виктор Эммануил, отпрыск длинной генеалогической линии, состоявшей из антиклерикалов, произнес на пьемонтском диалекте: «Не желаю, чтобы у меня под ногами путались попы». Впрочем, ему незачем было беспокоиться. Хотя Пий XII был не слишком рад тому, что Италия продолжает участвовать в войне, он не подавал никаких признаков того, что намерен последовать просьбе принцессы и помочь свалить Муссолини. Однако монсеньор Монтини все-таки поддерживал с ней связь, и в последующие месяцы у них состоялось несколько тайных встреч, на которые, надо думать, он не решился бы без папского благословения. Эти встречи проходили не в Ватикане, где трудно было скрыться от глаз и ушей осведомителей, а в разных частных домах Рима. По словам принцессы, она являлась на эти деловые свидания инкогнито, в обычном автомобиле, надев темные очки и покрыв голову платком. Возможно, Монтини тоже оставил записи об их встречах, но эти бумаги еще предстоит найти, если они, конечно, существуют[514].

На папу постоянно сыпались призывы выступить против немецких зверств, масштабы которых все ширились. Вскоре после визита принцессы монсеньор Монтини попытался парировать жалобы британского посланника, посоветовав ему обратиться к статье, недавно опубликованной в швейцарской газете. Статья называлась «Политика Ватикана в отношении Второй войны». Как докладывал посланник, монсеньор явно намекал на то, что эта публикация адекватно отражает курс, намеченный самим папой. Главной темой статьи, сообщал Осборн, стала

твердая линия Ватикана на сохранение политического и нравственного нейтралитета ради «сохранения свободы Церкви и ее духовенства, ее прихожан и их Символа веры». Таким образом, заявляется, что реализация права на моральную позицию должна быть подчинена политической целесообразности… Перед нами признание того, что нравственное лидерство папства обусловлено соображениями своевременности и практического удобства. Из этого вытекает, например, что папа не осуждает устраиваемые нацистами религиозные гонения, так как в противном случае участь католиков, ставших жертвами этих преследований, может стать еще печальнее… (В Ватикане это рассуждение входит в число излюбленных доводов.)

Осборн, который в последующие годы то осуждал папу, то восхищался им, завершил свой отчет резкой критикой понтифика: «Но любое нравственное руководство, осуществляемое с учетом практической необходимости, непременно теряет свою значимость, что мы и наблюдаем… Я часто указываю здесь (и намерен продолжать это делать), что папская политика молчания и сохранения нейтралитета любой ценой разрушает нравственный авторитет Ватикана»[515].

Между тем папа продолжал получать новые и новые сообщения о массовых убийствах евреев в Европе. Одно такое сообщение пришло из особенно достоверного источника – от предстоятеля Украинской грекокатолической церкви, который в конце августа 1942 г. написал папе о «дьявольских» бесчинствах, учиняемых немецкими оккупантами на украинской земле:

Первыми жертвами становятся евреи. Количество евреев, убитых на нашей небольшой территории, без всякого сомнения, превышает 200 000. По мере того как [немецкая] армия продвигается на восток, число жертв растет. В Киеве всего за несколько дней казнено 130 000 мужчин, женщин и детей. Все маленькие города Украины стали свидетелями похожих массовых убийств… Оккупанты начали убивать евреев прямо на улице, на виду у всего населения, безо всякого стыда[516].

В Ватикан поступали сообщения и из концентрационных лагерей в самой Италии. Туда сгоняли евреев-иностранцев с тех самых пор, как четырьмя годами раньше были введены в действие расовые законы. Один францисканский монах известил 10 сентября Ватикан о своем недавнем визите в концлагерь Феррамонти в Калабрии. Там в десятках бараков находились около 1400 евреев-иммигрантов. Они создали у себя нечто вроде самоуправления – сами регулировали религиозную жизнь, устроили школу для детей. Теперь же до них стали доходить вести о недавней массовой депортации немецких евреев, проживающих во Франции, в польские лагеря смерти. Эти известия, конечно, вызвали панику в калабрийском лагере. Францисканец тщетно пытался успокоить тамошних евреев и уверял их, что непосредственной угрозы нет. Но, по его мнению, эти страхи были понятными. Люди знали, что депортация означает неописуемо ужасную смерть[517].

Примерно в то же время папа получил еще одно сообщение о судьбе польских евреев практически из первых рук, когда Джованни Мальвецци, один из видных итальянских католиков, явился к монсеньору Монтини. Выполняя обязанности вице-директора гигантского холдинга при правительстве, контролировавшего значительную часть экономики Италии, Мальвецци недавно съездил в Польшу. «Массовые убийства евреев, – записал после этой встречи монсеньор Монтини, – достигли ужасающего размаха и приобрели ужасающие формы. Невероятные зверства происходят каждый день»[518].

За два месяца до этого посол Бразилии при Святом престоле, раздосадованный отказом Пия XII публично осудить преступления нацистов, предложил коллегам-единомышленникам объединиться и сообща надавить на папу. После того как иностранные дипломаты получили согласие своих правительств, их просьбы потекли непрерывным потоком[519]. Бельгийский и польский послы явились 12 сентября 1942 г. в Апостольский дворец, чтобы представить совместное заявление. Встретившись с монсеньором Тардини, они известили его, что дипломатические представители других оккупированных немцами стран (Нидерландов, Норвегии, Чехословакии и Югославии) подписались под их посланием[520].

Через два дня пришла очередь Осборна. Он направил заявление от лица Британии в виде письма, адресованного кардиналу Мальоне: «Мое правительство поручило мне призвать Его Святейшество папу рассмотреть вопрос целесообразности публичного и конкретного осуждения того, как нацисты обращаются с населением стран, находящихся под немецкой оккупацией». Пренебрежительно заявив, что общие слова папы, порицающие военные преступления, практически бесполезны, Осборн предупредил: «Политика молчания в отношении преступных деяний такого рода, идущих против совести всего мира, неминуемо влечет за собой отказ от позиции нравственного лидерства и последующую атрофию влияния и авторитета Ватикана». В тот же день Гарольд Титтман, американский посланник при Святом престоле, направил схожую просьбу от имени американского правительства[521].

«Даже Перу!» – написал безутешный Тардини, когда в конце месяца поступила последняя из этих просьб. Они едва помещались в специальную папку, которую завели для них в ватиканском государственном секретариате. Папка дожила до наших дней. Там хранится отдельная рукописная записка, где отмечается: «В этом хоре участвуют практически все»[522].

Майрон Тейлор, посланник Рузвельта при Святом престоле, встретился 19 сентября с Пием XII. Это был его первый визит с тех пор, как Соединенные Штаты девятью месяцами ранее вступили в войну. Аудиенция продолжалась почти два часа. Тейлор счел, что папа пребывает в добром здравии, хотя понтифик и похудел, «поэтому выглядит еще более аскетично, чем прежде». Он попытался убедительно показать понтифику, что Америка уверена в своей грядущей победе. Дипломат подчеркнул, что у его страны нет недостатка материальных ресурсов, тогда как ресурсы ее врагов тают. Кроме того, он заявил, что если гитлеровская коалиция восторжествует, то она «уничтожит всякое подобие христианской Европы». Однако в своих высказываниях Тейлор тщательно разграничивал Германию и Италию. Он отмечал, что в Соединенных Штатах гнев народа направлен почти исключительно на Германию и Японию, а резкие слова в адрес Италии звучат редко. Если Италия сейчас разорвет альянс с Гитлером, у нее появится шанс избежать той участи, которая однажды постигнет разгромленную гитлеровскую коалицию.

Рузвельт направил Пию XII и еще одно послание в форме 10-страничного документа, который Тейлор передал папе. Как отмечалось в тексте письма, есть основания полагать, что «наши враги из гитлеровской коалиции попытаются через разные каналы призвать Святой престол уже в недалеком будущем поддержать предложения о заключении мира без победы. Учитывая нынешнее положение воюющих сторон, мы вполне понимаем, насколько сильное давление они могут оказать на Ватикан». Президент подчеркивал, что сейчас, когда немецкие войска оккупировали огромную часть Европы, подобная мирная конференция в конечном итоге лишь закрепит завоевания Гитлера. Рузвельт надеялся, что папа не поддастся давлению такого рода[523].

Майрон Тейлор и папа Пий XII, 1942 г.

Через три дня Тейлор вновь встретился с папой и передал ему материалы о немецких зверствах. «Бытует уверенность, – заявил ему Тейлор, – что ваше слово осуждения [этих зверств] подбодрит всех, кто не участвует в злодеяниях, а, напротив, трудится ради спасения тысяч людей от страданий и смерти»[524]. К устной просьбе он присовокупил длинное послание-меморандум, адресованное кардиналу Мальоне. В нем содержались рассказы о новых жестоких массовых убийствах польских евреев. Документ фиксировал ужасающую картину:

Происходит ликвидация Варшавского гетто. Евреев без разбора, независимо от возраста и пола, группами выводят из гетто и расстреливают. Их трупы утилизируют: мягкие ткани идут на производство жиров, кости – на производство удобрений… Евреев, депортированных из Германии, Бельгии, Голландии, Франции и Словакии, отправляют на заклание… Поскольку такого рода бойня привлекла бы огромное внимание на Западе, их прежде всего отправляют на Восток, где у посторонних меньше возможностей узнать о происходящем. За прошедшие несколько недель значительная часть еврейского населения, высланного в Литву и Люблин, уже казнена… Как только после очередных казней освобождается место [в лагерях], начинается приготовление к новой депортации. Часто можно видеть целые железнодорожные составы с депортированными – этих людей перевозят в вагонах для скота.

Тейлор заканчивал свое послание так: «Я был бы очень признателен, если бы вы, Ваше Высокопреосвященство, проинформировали меня, располагает ли Ватикан сведениями, которые достаточно убедительно подтверждают сообщения, содержащиеся в данной записке. Если располагает, я бы хотел знать, нет ли у Святого Отца каких-либо предложений по практическим мерам, которые могло бы предпринять цивилизованное общество, чтобы предотвратить продолжение этой варварской практики»[525].

Служебная записка, хранящаяся в недавно рассекреченных архивах Государственного секретариата Ватикана, показывает, что папа прочел этот документ, как только он поступил, но не торопился на него реагировать. На полях послания имеется рукописная пометка, датированная 30 сентября и отвечающая на вопрос, есть ли в распоряжении Ватикана сообщения, которые подтверждают, что нацисты участвуют в массовых расправах над евреями. Она гласит: «Есть у синьора Мальвецци». Имеется в виду недавний рассказ итальянского руководителя бизнеса, побывавшего в Польше. К тому времени папа получил много подобных сообщений, включая недавнее письмо украинского архиепископа. Много подробных рассказов он слышал и от дона Скавицци, постоянно ездившего на Восточный фронт.

Тейлор покинул Рим, так и не получив отклика на свое обращение[526]. Через несколько дней после его отбытия Гарольд Титтман, его помощник, теперь проживавший на территории Ватикана, отправился в Апостольский дворец, чтобы узнать о реакции на послание своего шефа. В архивах Государственного секретариата сохранилась служебная записка, где говорится, что американский представитель «умолял дать ответ на меморандум по поводу убийств евреев, оставленный Его превосходительством Майроном Тейлором»[527].

На следующий день, 2 октября 1942 г., монсеньор Делл'Аква, сотрудник Государственного секретариата, которого папа считал своим личным экспертом по вопросам, связанным с евреями, дал понтифику совет по поводу того, как лучше реагировать на это послание[528]. На протяжении последующих лет комментарии Делл'Аквы встречаются на многих документах, касающихся обращенных к папе просьб публично заступиться за преследуемых евреев. Делл'Аква сделал блестящую церковную карьеру. В 1953 г. он заменил монсеньора Монтини на посту заместителя государственного секретаря, а затем, в 1967 г., сам Монтини, уже ставший папой, назначит Делл'Акву кардиналом-викарием Рима.

Делл'Аква рекомендовал папе не торопиться давать ответ на просьбу американского дипломата: «Несомненно, те новости, которые содержатся в письме посланца Тейлора, очень серьезны… Однако необходимо удостовериться, что эта информация соответствует истине, ибо и евреи склонны к преувеличениям». Да, отмечал он, папа в последние месяцы получил много весьма сходных рассказов о массовых убийствах евреев и от украинского архиепископа, и от Мальвецци. Тут папский советник мимоходом добавлял (явно имея в виду украинского иерарха), что «люди из восточной части Европы тоже не являются эталоном честности». «Впрочем, – предостерегал монсеньор, – даже если эти новости правдивы, было бы мудро проявить осторожность при подтверждении их синьору Титтману, так как я вижу политическую (пусть и не чисто политическую) подоплеку в этом шаге американского правительства, которое наверняка предаст огласке ответ Святого престола». А такая огласка, по мнению Делл'Аквы, «может иметь неприятные последствия не только для Святого престола, но и для самих евреев, оказавшихся в руках немцев… Можно было бы попытаться выяснить, какого мнения на сей счет придерживается нунций в Берлине, но этот несчастный едва ли способен сейчас хоть что-то утверждать с уверенностью!»[529]

На другой день польский посол представил папе новые сообщения о продолжающихся массовых убийствах евреев на своей родине: «Зверское умерщвление немцами евреев Польши приобрело мрачную известность среди местных жителей». Далее дипломат подробно описывал отправку десятков тысяч евреев в концентрационные лагеря, где их ждала неминуемая гибель. Он заключал: «Можно ожидать, что в течение ближайших месяцев все еврейское население Варшавского гетто, то есть около 300 000 евреев, будет переправлено туда, а те дома, которые находятся в этой части города, будут отданы "арийцам"»[530].

По печальному совпадению, именно когда папа размышлял над ответом американскому президенту, отец Скавицци после очередного возвращения из расположения итальянских войск на Восточном фронте направил понтифику еще один отчет о зверствах: «Массовые убийства привели к почти полному уничтожению здесь евреев, даже детей, в том числе и младенцев… Поговаривают, что убито свыше 2 млн евреев»[531].

Кардинал Мальоне 10 октября наконец передал Титтману ответ папы. В этом неподписанном заявлении признавалось, что сообщения о «суровых мерах, принимаемых против неарийцев» дошли до Святого престола из других источников, однако «до сего времени не представляется возможным подтвердить точность этих сведений». Иными словами, папа последовал совету монсеньора Делл'Аквы: лучше не рисковать и не давать союзникам подтверждений рассказов о том, что нацисты массово уничтожают евреев в Европе, иначе кто-нибудь может открыто сослаться на то, что Ватикан подтвердил обвинение, выдвинутое союзниками. Да и само слово «евреи» лучше не употреблять[532].

Часть третья. Роковые перемены

Глава 24

Попытка снять с себя вину

В ночь на 23 октября 1942 г. британские бомбардировщики, волна за волной, ныряли под облака, закрывавшие небо над Генуей на высоте 800 м, и сбрасывали на город сотни фугасных и зажигательных бомб. Лучи двух прожекторов пронизывали небеса, а зенитные пушки на ближайших холмах без особого успеха били по неуловимым целям. Эта атака ознаменовала начало новой фазы воздушной войны, развернутой союзниками: они приступили к «ковровым бомбардировкам», цель которых заключалась в устрашении и деморализации итальянцев. Бомбы взрывались в порту, в центре города и жилых кварталах, они разрушали больницы и церкви. Два дня спустя настал черед Милана. Британские бомбардировщики впервые совершили налет днем. Под бомбами погибло 132 человека. До конца войны Генуя, Милан и Турин подвергались авианалетам союзников: на каждый из них было совершено более 50 рейдов[533].

Помимо такого малоприятного для гитлеровской коалиции поворота событий в это же время на полях сражений произошло еще одно серьезное изменение. В ночь на 23 октября войска союзников под командованием британского генерала Бернарда Монтгомери начали наступление в Египте у города Эль-Аламейн, расположенного в центре Средиземноморского региона страны. В распоряжении Монтгомери было 190 000 человек и более 1000 танков. Ему противостоял немецкий герой войны Эрвин Роммель, имевший в своем распоряжении 116 000 солдат (они входили в состав немецких и итальянских частей) и 540 танков. Наступление Монтгомери началось с массированной артиллерийской подготовки, за которой последовала танковая атака через минные поля, установленные Роммелем. Не прошло и 10 дней, как союзники обратили в бегство войска гитлеровской коалиции, которые к тому времени потеряли половину личного состава.

Но на этом все не закончилось – 8 ноября в наступление на территории двух французских колоний, Марокко и Алжира, пошли американские пехотинцы под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра. Вместе со своими союзниками они быстро разделались с находящимися там немецкими и итальянскими частями. До той поры позиция Франции оставалась неопределенной: было не вполне ясно, на чьей стороне французские войска, расквартированные в Северной Африке. Тот факт, что французские силы, формально подчинявшиеся маршалу Петену и его вишистскому правительству коллаборационистов, не смогли противостоять наступлению союзников, заставил немцев направить собственные войска в юго-восточную часть Франции. Прежде эта большая часть французской территории оставалась под контролем французских войск.

Для Германии и Италии события в Северной Африке стали настоящей катастрофой. Мало того, что союзники выводили из строя сотни тысяч солдат противника и уничтожали его военную технику, они еще и создавали важный стратегический плацдарм для нападения с юга на ту часть Европы, которую контролировала гитлеровская коалиция. Италия оказалась в опасной близости к новым аэродромам и портам союзников[534].

С тех пор как два года назад немецкая армия совершила стремительный марш-бросок через Западную Европу, многим в Италии и в Ватикане казалась неизбежной грядущая победа гитлеровской коалиции. За это время немецкие войска успели захватить огромную часть Европы, далеко продвинуться на территории Советского Союза и вытеснить британские силы из Северной Африки. Япония в это время заняла огромные пространства в Азии и Океании. Теперь же стало вырисовываться совсем иное будущее.

Муссолини нужно было кого-то обвинить во множившихся несчастьях страны. «Бомбардировки Генуи и Турина – всецело вина Ватикана», – заявил он удивленному Раффаэле Гуарилье, своему послу при Святом престоле. Как полагал дуче, Майрон Тейлор почуял пораженческие настроения во время своего недавнего визита в Ватикан и решил, что они отражают более широкое отсутствие у итальянцев энтузиазма в отношении войны: «Поэтому он отправился в Лондон и предложил усилить террористические бомбежки Италии в уверенности, что таким манером союзники добьются краха нашей страны».

Гуарилья попытался уверить Муссолини, что тот ошибается. Ватиканские прелаты никогда не стали бы делать ничего такого, что подрывало бы боевой дух Италии, объяснил дипломат: они вообще живут в постоянном страхе совершить что-то, способное спровоцировать горячие головы в фашистских кругах на выпад против Святого престола.

«Верно, – признал Муссолини. – Потому что было бы очень легко отправить несколько сотен молодцов в атаку на Ватикан»[535].

Примерно в это же время итальянский посол решил поговорить со своим немецким коллегой о том, что виделось ему как величайшая угроза готовности понтифика сотрудничать с итальянскими властями. На Пия XII продолжают давить, пытаясь добиться от него осуждения принимаемых немцами антиклерикальных мер, заявил Гуарилья послу Бергену. Папа недавно поручил составить доклад о положении церкви на территориях, оккупированных Германией, и этот доклад рисует тревожную картину. В Австрии закрыты все семинарии, а дети учатся в школах, где запрещено обсуждение религиозных тем. В Чехословакии множество священников отправлено в концлагерь Дахау. В лагере Маутхаузен (согласно тому же докладу, подготовленному для папы) «находятся около 42 000 человек – евреи, священнослужители, политзаключенные. Это место страданий, самого жестокого и бесчеловечного обращения с людьми: в частности, здесь применяется удушающий газ»[536].

Впрочем, Гуарилья объяснил Бергену, что, несмотря на тревожные новости подобного рода, попадающие к понтифику, «из уважения к Германии папа сдерживает себя, и это приносит некоторую пользу Италии». Но если немцы продолжат свои антицерковные действия, папская политика молчания может оказаться неприемлемой.

Немецкий посол с готовностью согласился. Теперь в своих просьбах, направляемых в Берлин, он мог играть на новой струне. Дипломат писал в немецкую столицу 12 октября 1942 г.:

Посол Гуарилья недавно выразил глубокую озабоченность продолжающимся ухудшением германо-ватиканских отношений и осторожно поинтересовался, не могла бы Германия пойти на некоторые уступки Курии, например в том, что касается конфискации монастырей и собственности Церкви… Как и во всех остальных наших беседах, он поднял вопрос невыносимой англосаксонской пропаганды, изображающей Англию и Соединенные Штаты в их борьбе против держав гитлеровской коалиции эдакими столпами религиозной свободы. Он также опасается, что эта пропаганда может в конечном счете привести Аргентину и Чили в неприятельский лагерь.

В конце Берген давал такую рекомендацию Министерству иностранных дел Германии: «Полагаю, вам стоило бы обдумать те последствия, к которым может привести ухудшение отношений между Германией и Ватиканом. Открытый конфликт с папой чрезвычайно негативно скажется на общественном мнении в Италии, где и без того отношение к Германии не самое хорошее. К тому же это будет способствовать активизации махинаций тех, кто стремится вбить клин между Италией и Германией»[537].

Ночные бомбардировки городов Северной Италии продолжались, и министр образования Джузеппе Боттаи отправился к Муссолини, чтобы предупредить его об ухудшении настроений в обществе. Не беспокойтесь, отвечал дуче. После захвата Эфиопии семь лет назад, напомнил он, положение на фронте временами казалось скверным, и энтузиазм людей слабел, но, как только мы начинали делать успехи, энтузиазм возвращался[538].

Но сейчас положение лишь ухудшалось. В ночь на 21 ноября 250 самолетов союзников нанесли по Турину удар фугасными и зажигательными бомбами, сровняв с землей целые кварталы. Погибли 117 человек. Один из свидетелей бомбардировки описывал ее так: «Облако огня, невероятно яркое в ночной тьме, опустилось на Турин». Через восемь дней бомбардировщики британских Королевских ВВС снова засыпали город огромными фугасными и фосфорными бомбами[539]. Архиепископ Туринский непрерывно слал папе телеграммы и письма: в них содержалась своеобразная хроника налетов. В начале декабря он сообщал: «Церковные больницы разрушены, семинария и собор остались нетронутыми. Мой дом и я сам целы». Д'Арси Осборн, посланник Черчилля в Ватикане, докладывал в Лондон о реакции папы:

Недавние массированные бомбардировки городов Северной Италии, без всякого сомнения, очень расстроили папу и его окружение. Поскольку Его Святейшество никогда прямо не осуждал жестокое и целенаправленное истребление тысяч гражданских лиц во время немецких авианалетов на Варшаву, Роттердам, Белград, Лондон, Ковентри и другие города, элементарная логика не позволяет ему осуждать наши недавние авианалеты на Милан, Геную и Турин[540].

Не лучше было и положение итальянских и немецких войск на русском фронте. Снежным, туманным утром 19 ноября 1942 г. более миллиона советских бойцов пошли в наступление на немецкую армию, осаждавшую Сталинград. Вскоре 300 000 солдат гитлеровской коалиции оказались в окружении. На протяжении последующих трех месяцев Красная армия сжимала клещи. Ее противнику приходилось очень несладко: запасы продовольствия начали истощаться, к тому же разразилась эпидемия тифа, и больных, как и раненых, просто оставляли на улице, где они замерзали. Довольно быстро ледяные пустоши – руины города и его окрестности – покрылись замерзшими трупами немецких, итальянских, венгерских и румынских солдат[541].

Клара наедине с Муссолини замечала, что ее любовник нервничает из-за этого нового поворота войны. «Я разочарован и устал, – признался он ей в последний день ноября. – Все совсем не так, как я ожидал и надеялся… Меня уже ничто не трогает, даже ты». На эти приступы жалости к себе, пронизанные горечью, Клара неизменно отвечала попытками улучшить настроение Муссолини, зная, что резкие слова в ее адрес вскоре сменятся новыми уверениями в любви. Настроение у него и правда могло меняться очень быстро. Всего через несколько дней Муссолини пребывал в состоянии настоящей эйфории после поездки в Милан, где его с энтузиазмом приветствовала толпа, собравшаяся, чтобы послушать речь вождя. «Он уже в совершенно божественном расположении духа», – радостно отмечала Клара[542].

Несмотря на бомбардировки итальянских городов и на то, что наступление гитлеровской коалиции на русском фронте застопорилось, король Италии, как и Муссолини, сохранял убежденность в том, что Гитлер скоро выиграет войну. «Союзники находятся не в самом выгодном положении, и я полагаю, что они не смогут победить», – заявил он папскому нунцию во время встречи в конце ноября. У монарха имелся и совет для папы: «В своей возвышенной миссии Святой Отец должен придерживаться строжайшего нейтралитета. Однако я верю, что в сердце своем он не может желать победы евреям, большевикам и лютеранам»[543].

Усиление воздушных ударов союзников по итальянским городам породило опасения за судьбу Рима. В начале декабря 1942 г. папе сообщили о передаче «Радио Лондона», в которой звучали угрозы распространить бомбардировки и на Вечный город. Понтифик решил обсудить этот вопрос не с британским премьер-министром, а с американским президентом. У папы имелись веские основания полагать, что Рузвельт внимательнее отнесется к его просьбе, поскольку католики – с политической точки зрения – были для американского президента важнее, чем для британского премьера, к тому же от опустошительных бомбардировок, осуществляемых гитлеровской коалицией, в последнее время страдал Лондон, а не Вашингтон.

Папа воспользовался как официальными, так и неофициальными каналами. Монсеньор Амлето Чиконьяни, папский делегат в Вашингтоне, уведомил архиепископа Спеллмана о желании папы. Спеллман тут же позвонил президенту. Нью-йоркский иерарх имел такое влияние на Рузвельта, что президент согласился провести встречу с ним уже через три дня. Одновременно Чиконьяни проинформировал помощника госсекретаря США об угрозе понтифика заявить публичный протест в случае бомбардировки Рима. Но этот путь мало что дал: в ответ американский чиновник лишь осведомился: протестовал ли когда-нибудь Пий XII против бомбардировок Лондона?[544]

Между тем кардинал Мальоне вызвал посла Муссолини в Апостольский дворец. Кардинал объяснил дипломату, что всякий раз, когда Ватикан просит британцев пощадить Рим и не подвергать его авианалетам, Святой престол получает один и тот же ответ: папа не протестовал, когда итальянцы принимали участие в бомбежках Лондона, а кроме того, в Риме находятся не только итальянские, но и немецкие командные центры. Как кардинал заявил Гуарилье, крайне важно, чтобы дуче вывел военные центры за пределы итальянской столицы[545].

Вскоре Муссолини ответил, что он согласен с этим предложением. Король, которому очень не хотелось, чтобы бомбы падали на его дворец, тоже дал согласие[546].

Последовали лихорадочно-поспешные переговоры. Американский посланник Гарольд Титтман и его британский коллега д'Арси Осборн почти ежедневно встречались с Мальоне: кардинал настойчиво пытался достичь договоренности. Но Осборн не верил, что Муссолини оставит столицу. Кроме того, британский дипломат считал неподобающим такой интерес папы к защите столицы одного из государств гитлеровской коалиции от причинения ущерба. Как Осборн отметил в дневнике, вместо того чтобы заботиться лишь о защите Рима от воздушных налетов, понтифику следовало бы задуматься о выполнении своего долга перед лицом «неслыханных преступлений против человечности – гитлеровской кампании по уничтожению евреев». В этих преступлениях, подчеркивал дипломат, «Италия является соучастницей как партнер и соратник Германии»[547].

Между тем итальянские СМИ продолжали распространять патриотические призывы клириков, поддерживающих войну. В декабре государственное радио Италии транслировало специальную церковную службу с молитвами о победе гитлеровской коалиции. Через несколько дней аналогичные службы прошли по всей стране. Так отмечался День веры, объединявший в одних и тех же храмах и фашистских чиновников, и офицеров, и простых верующих. Газета Муссолини с большим подъемом освещала это событие, обращая особое внимание на церемонию, прошедшую в главном храме Болоньи – соборе Сан-Петронио. На ней присутствовал глава соответствующего отделения фашистской партии, а также podestà (префект провинции) и местные военачальники. «После мессы, – сообщалось в газете, – кардинал Назалли Рокка, архиепископ Болонский, произнес замечательную речь, превознося героизм наших воинов, которые сражаются и умирают за Италию, колыбель христианства, светоч цивилизации, озаряющий своим сиянием весь мир». А в декабре папа (как и в предыдущие годы) лично санкционировал проведение специальной поминальной мессы в ознаменование годовщины смерти Арнальдо Муссолини, который в свое время стал преемником брата на посту руководителя газеты Il Popolo d'Italia[548].

В то время главным источником нареканий церкви в адрес итальянского правительства было (если судить по ежемесячным отчетам префектов провинций) не недовольство войной, а то, что режим не контролирует должным образом, как народ развлекается. Нравственных арбитров в рясах особенно возмущали популярные эстрадные представления, на которые стекалась масса народу в стремлении ненадолго отвлечься от тягот жизни во время войны. В конце 1942 г. секретариат по вопросам нравственности, созданный в общенациональной организации «Итальянское католическое действие», подготовил доклад по итогам изучения 229 таких представлений. Авторы документа призывали правительство запретить их все. Секретариат жаловался, что актеры смешат публику, изображая мужей-рогоносцев, а танцовщицы носят минимум одежды и порой даже (о ужас!) обнажают пупок. Гомосексуалов не порицают за порочность, а выставляют в комическом свете, «и все танцы, без малейшего исключения, имеют лишь одну цель: вызвать у зрителей сексуальный оргазм»[549].

Луиджи Лавитрано, один из трех кардиналов, которых папа назначил кураторами «Итальянского католического действия», счел этот вопрос достаточно важным, чтобы написать длинное письмо непосредственно Муссолини. От лица всего итальянского епископата он призывал дуче заняться «серьезной моральной проблемой, которая вызывает глубокое беспокойство у пастырей душ и у просветителей юношества», то есть эстрадными представлениями, которые проводятся в кинотеатрах по всей Италии и теперь угрожают стать наиболее популярной формой развлечения в стране. «Нравственные последствия этого, – предупреждал кардинал, – чрезвычайно пагубны»[550].

Глава 25

Папская премьера

Союзники прочно обосновались в Северной Африке, и на фоне опасений, что они теперь готовятся к броску через Средиземное море в Италию, на Апеннинский полуостров с севера хлынули немецкие войска для укрепления рубежей обороны[551]. В результате расширения немецкого военного присутствия в Италии немецкие солдаты все чаще стали появляться на папских аудиенциях в стремлении получить благословение. Папа с радостью удостаивал немецких солдат аудиенций: он много лет провел в Германии и по-прежнему испытывал теплые чувства к немцам, а кроме того, гордился тем, что может общаться с ними на их родном языке. Однако это не вызывало радостных чувств ни у Гитлера, ни у его окружения. Канцелярия нацистской партии направила 8 декабря 1942 г. в Министерство иностранных дел Германии жалобу с призывом более четко соблюдать требование, согласно которому такие визиты военнослужащих должны заранее согласовываться с посольством в Риме[552].

В то же время расширение немецкого военного присутствия в Италии породило новую волну обеспокоенности в Ватикане. По словам кардинала Мальоне, «ходили слухи о возможности захвата или бомбардировки Ватикана немцами, конфискации архивов, изгнании дипломатов, представляющих недружественные гитлеровской коалиции страны, и т. п.». Мальоне также тревожили давние разговоры (некогда так взволновавшие папу) о планах немцев превратить Ватикан в музей[553].

Папа чувствовал и давление британцев. Осборн, британский посланник в Ватикане, сообщил 18 декабря 1942 г. монсеньору Тардини, возглавлявшему управление международных отношений Государственного секретариата Ватикана, новые сведения о систематическом уничтожении евреев на территориях, оккупированных Германией. Перед уходом дипломат оставил ему письменный доклад для передачи папе. Несколько выдержек дают представление о его содержании:

8 декабря. Польское правительство в Лондоне уведомляет м-ра Идена и м-ра Майского[554], что нацисты к настоящему моменту уничтожили в Польше более миллиона евреев. Одновременно 180 000 евреев депортированы из Румынии. Депортация осуществляется также из Франции, Голландии, Норвегии (откуда сегодня поступили сообщения о душераздирающих сценах массовых облав на евреев), Хорватии и Словакии. Депортируемых отправляют в Польшу, которую, по-видимому, избрали в качестве центра уничтожения европейского еврейства. Кардинал Хинсли [архиепископ Вестминстера[555] ] осуждает эту политику уничтожения.

…10 дек. Польское правительство направляет всем правительствам циркулярное письмо о массовых убийствах евреев немцами. Из трех миллионов евреев, проживавших в Польше, убито уже около миллиона. Выступая в Лондоне, архиепископ Йоркский заявил, что «у нас на глазах происходит сознательное истребление целого народа».

…13 дек. Поступают новые свидетельства невероятной жестокости развязанной Гитлером бойни, цель которой – полное истребление евреев в Европе (он упоминал об этой кампании в своей последней речи)… В Польше целые общины уничтожаются до последнего человека. Ежедневно гибнут несколько тысяч человек. После того как Гитлер направил Гиммлера в Польшу для полного уничтожения евреев, здесь создали ряд специальных лагерей, предназначенных исключительно для проведения этих расправ.

…16 дек. На данный момент около 500 000 евреев перевезены из оккупированной Европы и из стран, находящихся под немецким влиянием, в Польшу для ликвидации[556]. Среди них – 50 000 из Франции, 70 000 из Эльзаса и Лотарингии, 250 000 из Румынии, 57 000 из Словакии и 50 000 из Люксембурга. Отметим, что в результате массовых убийств еще до этого погибло около миллиона польских евреев.

«Сегодня вечером у меня состоялся довольно удручающий разговор с монс. Тардини об отношении Святого престола к преследованиям евреев, – описывал Осборн реакцию на доклад для понтифика. – Полагаю, что он чувствовал себя неловко и потому оправдывался». Осборн хотел знать, неужели даже сейчас папа не выступит с осуждением этой нацистской кампании. Тардини дал ответ, звучавший уже много раз. Папа не может высказываться против злодеяний, чинимых против евреев или против польских католиков, иначе создастся впечатление, будто в войне он поддерживает определенную сторону. Повторяя еще один часто использовавшийся – хотя и лицемерный – аргумент в оправдание молчания папы, Тардини заявил, что Святой престол пока так и не смог подтвердить достоверность рассказов об этих злодеяниях[557].

Давление на понтифика оказывали не только британцы. Вопрос Польши оставался для папы особенно чувствительным, так как население этой страны (католики в подавляющем большинстве) надеялось, что он заклеймит ее угнетателей. Через три дня после встречи Тардини с Осборном посол Польши, представлявший польское правительство в изгнании, которое с начала немецкой оккупации страны действовало в Лондоне, явился к монсеньору примерно с такой же просьбой. Он принес послание, информировавшее папу, что немцы нацелились на полное уничтожение еврейского населения Польши и что количество убитых уже превышает миллион человек. Посол просил папу «решительно и недвусмысленно осудить как эти, так и другие немецкие преступления, превосходящие по размаху все известное в истории»[558].

Как раз в тот момент Раффаэле Гуарилья, итальянский посол в Ватикане, находился в кабинете кардинала Мальоне тоже с посланием, но совсем иного рода. Дуче хотел, чтобы в предстоящем рождественском радиообращении папа избегал любых «подстрекательских призывов к заключению мира, которые могли бы оказать расслабляющее действие на итальянский народ». Папа ответил на следующий день, и его ответ был туманен. Понтифик сообщал, что по возможности примет к сведению предложение дуче, учитывая и то, чего требует от него папская миссия[559].

Три дня спустя Осборн сделал краткую запись в дневнике: «Я был уверен, что папа собирается откровенно высказаться [против нацистских зверств] в это Рождество, но теперь я твердо знаю, что он этого не сделает. Ватикан – единственное государство, которое так и не осудило гонения на евреев»[560].

Среди папских треволнений в те рождественские дни все-таки было светлое пятно. На экраны выходил Pastor Angelicus, тот самый фильм, которому он на протяжении года столь щедро посвящал свое время. Это было историческое событие: папа римский впервые в истории стал главным героем фильма, специально созданного для того, чтобы явить его образ всему миру. Над картиной, снятой Католическим кинематографическим центром, трудились 25 операторов, прибывших в Ватикан и в течение нескольких месяцев следовавших за папой по пятам. Создатели ленты планировали показать ее во всех итальянских городах и во многих зарубежных странах. В одном только Париже, оккупированном немцами, прошло свыше 200 показов.

Осборн отметил, что Ватикан теперь применяет современные технологии для формирования публичного образа папы. Дипломат подчеркивал: «Его Святейшество не совсем свободен от тщеславия, свойственного людям искусства. Лестные отзывы о его красноречии всегда считаются уместными, и его окружение всегда обращает на них внимание, однако любые намеки на то, что витиеватость разглагольствований может пагубно сказываться на убедительности или ясности наставлений, встречаются в штыки». Если британский дипломат считал съемки такого фильма в разгар войны дурным тоном, то дуче испытывал на сей счет еще меньше радости. Хотя фашистское правительство поддерживало съемки, диктатор относился к фильму с некоторой обидой, опасаясь, что харизма папы затмит его собственное сияние[561].

Недовольство диктатора этим новым кинематографическим панегириком папе усугублялось его собственными несчастьями. Дуче уже долгое время мучили приступы острой желудочной боли, причиной которых вроде бы была язва, вызванная стрессом. Годами он придерживался спартанской диеты, избегая мяса, спиртного и кофе. В июле, когда боли резко усилились после его продолжительного визита в Ливию с инспекцией размещавшихся там итальянских частей, врачи поначалу решили, что он подхватил в Африке желудочную амебу. К ноябрю боли значительно усилились, а перед Рождеством он даже слег. Дуче всю жизнь сражался с лишним весом (в его семействе имелась склонность к полноте), но теперь он сильно похудел и выглядел значительно старше своего возраста. Отец Клары, ватиканский врач, регулярно наведывался к Муссолини и колол ему витамины. Дуче, кроме того, глотал антиспазматические таблетки и сам делал себе инъекции бромида натрия.

Муссолини ежедневно несколько раз созванивался с Кларой. Он искал ее сочувствия и жаловался, что его жизнь обернулась неудачей. «Меня убивает не язва, Клара, – говорил он ей. – Меня убивает то, что 20 лет труда и стараний пошли прахом». Кроме того, он давал волю своей зависти к популярности папы в Риме и сокрушался, как обычно, без малейших признаков осознания собственного лицемерия, по поводу продолжающихся бомбардировок итальянских городов союзниками: «Об уважении всех городов во имя Христа… вот о чем должен просить папа… а не защищать один лишь Рим, потому что там находится он сам»[562].

Наутро после римской гала-премьеры фильма Pastor Angelicus Муссолини проснулся с острой болью в желудке и снова потянулся за своими пилюлями и шприцем. Вскоре явилась Клара. Она сделала ему массаж, успокаивающий боль. Подавленный, он сказал ей, что больше не может продолжать; пришло время уйти. Клара получила лишь скромное образование и не отличалась широтой познаний внешнего мира. В первые годы, проведенные вместе с Муссолини, она просто соглашалась с любым мнением своего Бена. Теперь же она смелее высказывала собственные мысли, хотя это и были мысли убежденной фашистки, преклонявшейся перед Муссолини. Надеясь подбодрить своего Бена, она призывала его не «поддаваться англичанам и попам». Потом, как они часто делали, если хотели расслабиться, любовники ставили на граммофон пластинку с классической музыкой, на сей раз это было их любимое произведение – Седьмая симфония Бетховена. Лежа на полу рядом с ней, Муссолини заплакал под звуки музыки. Эта симфония нередко производила на него такое действие. А потом он признался, что его особенно раздражает унизительная зависимость от папы, ведь лишь понтифик сейчас может убедить британцев пощадить Рим и не бомбить его. Клара снова попыталась заставить его встряхнуться и перестать себя жалеть. Она заявила, что он не должен уступать «англо-поповским» силам. Иначе Рим окажется в лапах Ватикана и его «поповской власти»[563].

Папа наверняка удивился бы, узнав, что среди тех, кто 24 декабря включил радио, чтобы послушать его рождественское обращение, был и сам дуче. На Муссолини оно не произвело особого впечатления, что было неудивительно. Повернувшись к Чиано, слушавшему передачу вместе с ним, диктатор изрек: «Наместник Господень, то есть земной представитель властителя Вселенной, никогда не должен высказываться. Он должен оставаться где-то там, наверху, среди облаков. Эта речь полна общих мест, которые с таким же успехом мог бы произнести, скажем, приходской священник из Предаппио[564]»[565].

По обыкновению, папа построил свое выступление так, чтобы и та и другая воюющая сторона могла интерпретировать его слова как высказывание в ее поддержку. Газета Муссолини напечатала краткий, но уважительный пересказ этой речи, особо подчеркнув осуждение «марксистского социализма» и то, что понтифик выступил в защиту частной собственности. Затем следовал набранный жирным шрифтом абзац, где отмечалось: «…Папа заявил, что эта война несет с собой разрушение того социального уклада, который за фальшивой личиной и под маской общепринятых формул прячет свою роковую слабость и безудержное инстинктивное стремление к выгоде и власти»[566].

На 24-й странице текста папской речи есть слова, на которые впоследствии стали ссылаться защитники Пия XII в попытке представить его выступление как громкое осуждение жестокого массового убийства евреев в Европе[567]. Хотя папа не упоминает нацистов и евреев, он все же сокрушается (в пассаже, который скрыт в глубине текста), что «сотни тысяч людей не по своей вине, а исключительно из-за национальной или расовой принадлежности обрекаются на смерть или на последовательное уничтожение». По словам Осборна в отчете по итогам 1942 г., папа, казалось, был «огорчен и удивлен» тем, что эти слова не удовлетворили тех, кто призывал его высказаться. «Хотя это обращение видится мне наиболее эффективным среди недавних публичных высказываний папы, – писал Осборн в Лондон, – оно страдает, как обычно, от чрезмерной пространности… а убедительность его наставлений тонет в потоке красноречия».

Отец Винсент Маккормик, американский иезуит, бывший ректор Папского григорианского университета, живший в двух шагах от Ватикана, выразил свое разочарование папским обращением. Он писал, что оно «слишком, слишком тяжеловесно», что его посыл «выражен невнятно». Титтман, встретившись с понтификом вскоре после этого выступления, обнаружил, что папу задело мнение о недостаточности его слов. Как дипломат сообщил в Вашингтон, Пий XII «"опасается", что сообщения союзников о злодеяниях [нацистов] имеют под собой реальные основания, однако дает понять, что, по его ощущению, они преувеличены в пропагандистских целях»[568].

Через два дня после Рождества на папскую новогоднюю аудиенцию явился польский посол Казимеж Папе. Дипломат снова начал свою беседу с понтификом с рассказов о чудовищных преследованиях, которым немцы подвергают в Польше как евреев, так и католиков. В ответ понтифик повторил свой давний аргумент насчет того, что всякий папский протест против этих зверств сопряжен с риском навлечь новые несчастья на преследуемых. Он добавил, что в своем недавнем рождественском радиообращении уже высказался на сей счет достаточно ясно. Пий XII явно ожидал от польского дипломата одобрения этих высказываний и был недоволен тем, что посол ответил молчанием на его утверждение. После аудиенции Казимеж Папе докладывал своему руководству: «Я совершенно убежден, что он говорил искренне. Теперь папа уверен, что он четко и резко, пусть и в довольно общих выражениях, осудил немецкие преступления в оккупированных странах». Посол добавлял: «В этом-то и коренится проблема… Пий XII… из-за своей чувствительной и деликатной натуры, из-за особенностей своих ученых изысканий и некоторой односторонности своей карьеры – связанной исключительно с дипломатией и далекой от [реальной] жизни – не может говорить иначе и обходит молчанием реалии нашего времени, не сознавая, как мало рядовой католик может понять и запомнить из его сложных и запутанных высказываний, тщательно выверенных, но оторванных от фактов»[569].

В тот же день к папе явился Диего фон Берген, немецкий посол. (Как позже выяснилось, это была его последняя аудиенция у папы.) С тех пор как Гитлер пришел к власти, Берген неустанно стремился наладить отношения между папой и Третьим рейхом, убедить Риббентропа и Гитлера, что улучшение отношений с понтификом – в их интересах. Докладывая в Берлин о папской аудиенции, Берген писал: Пий XII ясно дал понять, что признает «историческое значение той героической борьбы, которую немцы ведут на Востоке, а также опасность большевизма, распространению которого в Европе британцы и американцы не хотят препятствовать». Если во время частной аудиенции папа и произносил резкие слова по поводу злодеяний, совершаемых немцами, то немецкий посол не передал их в Берлин, так как не желал наносить вред и без того шатким отношениям между Ватиканом и своим правительством[570].

Подведем некоторые итоги. Год завершался так: Муссолини занедужил; папе кажется, что на него несправедливо нападают из-за его «молчания»; Ватикан старательно и деловито конструирует героический образ понтифика; ну а несчастья итальянцев все усугубляются. Дефицит продуктов питания, сообщения о военных поражениях, авианалеты на города по всей стране – все это вело к ухудшению настроений в обществе. Ряды рьяных фашистов стремительно сокращались, и, хотя гнев общества долгое время был направлен на окружение дуче, теперь в настроениях все отчетливее проступала новая тенденция. Миф о всеведущем вожде, много лет подпитывавший народный энтузиазм по отношению к режиму, начинал рушиться[571].

Глава 26

Предсказание катастрофы

В начале 1943 г. ситуация на фронтах стала для Муссолини совсем скверной. «Очень тягостный день, – записал Чиано в дневнике в середине января. – В России продолжается отступление, кое-где оно, похоже, превращается в бегство. Пехотные дивизии в Ливии покидают Триполи и отходят на запад, пока арьергард пытается задержать осторожное, но неумолимое наступление Монтгомери. Говорил по телефону с Муссолини. Судя по всему, он подавлен». Три дня спустя Чиано записал: «По мнению дуче, сегодняшняя немецкая военная сводка – худшая с начала войны. Так и есть. Отступление под Сталинградом, отступление почти на всех фронтах, близится падение Триполи»[572].

Хотя Муссолини пребывал в подавленном настроении, со стороны Ватикана особых проблем не было. В начале года Франческо Боргоньини отправил руководству трехлетний отчет о своей работе папским нунцием при итальянском правительстве. Дипломат отмечал, что за это время Муссолини ни разу не принял его (дуче давно решил не встречаться ни с какими послами, кроме немецкого), но его отчет тем не менее выглядел как панегирик фашистской верхушке. Нунций хвастался тем, что «наладил весьма тесные» взаимоотношения с Чиано, оказывавшим особенно большую помощь в борьбе с той проблемой, которую представлял для Ватикана антиклерикал Фариначчи со своей газетой Il Regime Fascista. По словам нунция, министр образования Джузеппе Боттаи был «всегда доброжелателен», как и Гвидо Буффарини, заместитель министра внутренних дел, с которым папский представитель часто встречался для обсуждения вопросов, связанных с расовыми законами. «Министр [юстиции Дино] Гранди также всегда держался очень доброжелательно и открыто признавался, что он – человек верующий». Дипломат добавлял, что Гранди оказался особенно полезным при подавлении попыток добиться законодательного разрешения разводов. У Боргоньини нашлись похвалы и для министра финансов, который «зарекомендовал себя как чиновник, всегда с одобрением относившийся к освобождению церкви от налогового бремени».

В отчете нунция говорилось о многих других областях сотрудничества между церквью и государством. В частности, дипломат писал: «За эти три года наметилось значительное ослабление конфликтов с "Итальянским католическим действием", а общее отношение к духовенству улучшилось». Кроме того, правительство проявило уважение к папе, удовлетворив его обращения с просьбами запретить протестантам заниматься деятельностью по обращению жителей Италии в свою веру. Начало войны «помогло битве с протестантизмом, так как все источники финансирования сект находились в странах, воюющих с Италией». Даже в битве церкви за нравственность удалось одержать немало побед благодаря действиям правительства, хотя в этой сфере министр Чиано и другие фашистские лидеры проявляли меньше энтузиазма. Так или иначе, уступая желаниям церкви, Буффарини вместе с министром народной культуры и шефом полиции закрывал те эстрадные представления и конфисковывал те книги и журналы, которые церковь считала предосудительными[573].

В начале января, следуя давней ватиканской традиции, Пий XII провел ежегодный папский новогодний прием для римской аристократии. Выступая от имени дворянства, князь Маркантонио Колонна, носивший титул князя-помощника папского трона[574], произнес полагающиеся почтительные слова в адрес понтифика. Затем последовала длинная речь папы. Ведущая католическая газета Италии опубликовала ее под названием «Миссия правящих классов»[575].

На следующий день после церемонии князь Колонна по просьбе Чиано устроил неофициальный завтрак у себя дома. Министр иностранных дел Италии хотел кое-что передать папе, минуя официальные каналы, поэтому князь пригласил и монсеньора Монтини. После завершения трапезы князь с княгиней покинули комнату, оставив Чиано наедине с Монтини. Гости беседовали с глазу на глаз около часа.

Зять диктатора начал с похвалы недавнего рождественского радиообращения папы, которое, «несмотря на насыщенность церковными догматами и сложность формы», соответствовало «высокому достоинству человека, который его произносил». Чиано также сообщил монсеньору, как его обрадовал недавно вышедший фильм о папе – Pastor Angelicus.

Потом Чиано обратился к теме войны. Он начал с того, что в 1939 г. противился решению Германии развязать войну и возражал против втягивания Италии в боевые действия, а потом перешел к тому вопросу, который хотел довести до папы. Хотя война не кончится скоро, министр надеялся, что в нужный момент Ватикан сможет способствовать достижению приемлемого мирного договора. В завершение этой не совсем обычной встречи он подчеркнул свою глубокую веру в Бога и рассказал, как любит посещать свою приватную тосканскую часовню, чтобы помолиться там в уединении[576].

Эта новая попытка Чиано заручиться благосклонностью папы и начать строить планы на случай выхода Италии из войны была предпринята на фоне очередных неутешительных для гитлеровской коалиции вестей с фронтов. Под натиском союзников немецкие и итальянские войска спешно покидали последние опорные пункты в Северной Африке. В последующие дни положение итальянцев еще более ухудшилось: самолеты союзников, взлетающие с аэродромов Северной Африки, начали бомбить паромную переправу, соединяющую Сицилию с материком. Но самой большой катастрофой для держав гитлеровской коалиции стали события 2 февраля, когда четверть миллиона солдат немецкой Шестой армии, окруженной у Сталинграда, сдались русским[577].

В конце января посол Польши вернулся в Апостольский дворец, получив от своего правительства в изгнании, работавшего в Лондоне, новые инструкции, подчеркивавшие важность выступления папы. Дипломат сообщил понтифику: «В Польше происходят новые события, беспрецедентные в своей чудовищности. В истории никогда не было ничего подобного». Затем он зачитал личное обращение к папе, написанное польским президентом.

Слушая это обращение, Пий XII нервно улыбался. Когда посол закончил читать, папа произнес: «Прежде всего я хотел бы спросить, знаком ли мсье президент [разговор шел на французском] с моим рождественским посланием. Я удивлен, я даже задет. Да, задет и огорчен. Ни слова благодарности, ни слова признания… я имею в виду – признания… – Тут понтифик, не будучи уверен, что французское слово, означающее «признание», хорошо передает его мысль, использовал немецкое слово Anerkennun. – А ведь я тогда высказал все. Четко, ясно и недвусмысленно». Тут папа принялся по памяти цитировать отрывки из своего рождественского радиообращения, сделав многозначительную паузу после упоминания преследований национальных меньшинств и некоторых рас.

Посол ответил, что польские епископы не сочли его слова соответствующими ситуации, так как в своем обращении папа нигде не говорил ни о нацистах, ни о том, что они, собственно, делают. Прервав его, папа заметил, что епископы находятся в изгнании, поэтому могут с легкостью говорить дерзкие вещи, но тем, кто пока еще остается в Польше, пришлось бы поплатиться за откровенность. Немцы лишь ждут повода, чтобы расширить преследования.

Немцам не требуются какие-то поводы, возразил дипломат. Терпение польского народа на исходе, ему не нужны подобные отговорки[578].

Следует отметить, что не только немцы участвовали в этой захватнической войне и совершали злодеяния против мирного населения разных стран. Итальянцы тоже причастны к этому, хотя мало кто из них признавал это. На это обратил внимание американский эмиссар в Риме, иезуит Винсент Маккормик. Через две недели после встречи папы с польским послом Маккормик записал в дневнике:

Похоже, Святой престол проявляет пристальный интерес к страданиям мирного населения лишь в том случае, если это население итальянское. Здесь прекрасно знают о жестоких издевательствах, которым подвергается гражданское население в Словении, Хорватии и Греции. И это дело рук итальянцев, которые дотла сжигают городки, убивают невиновных заложников из мести, однако в печати не появилось ни одного сочувственного письма, которое было бы направлено епископам этих мест. Мне все труднее, а пожалуй, даже невозможно, защищать нейтральность нынешнего Ватикана. Католичество очень сильно скомпрометировано[579].

Новости о разгроме войск гитлеровской коалиции под Сталинградом, о поражении, которое ее армии потерпели в Северной Африке, и об авианалетах союзников на Сицилию в сочетании с нарастающей нехваткой продовольствия (мяса, молочных продуктов, хлеба, макарон и многого-многого другого) быстро развеивали народную поддержку фашистского режима. В уверенности, что смелые и демонстративные действия позволят свалить вину на других и собраться с силами, Муссолини решил отправить в отставку 9 из 12 министров своего правительства, а также Гвидо Буффарини, заместителя министра внутренних дел: пост министра номинально занимал сам диктатор, но в реальности министерские полномочия принадлежали Буффарини.

Днем 5 февраля дуче вызвал зятя к себе в кабинет. Когда Чиано явился, Муссолини, явно встревоженный чем-то, удивил его неожиданным вопросом: «Чем бы ты хотел сейчас заниматься?» Вопрос мог бы показаться странным, если бы диктатор тут же не объяснил, что он решил перетряхнуть правительство. Чиано был поражен. Муссолини, в какой-то мере смущенный и, наверное, опасавшийся неадекватной реакции своей взбалмошной дочери Эдды на увольнение мужа, поспешно пытался выяснить, какой новый пост предпочел бы зять. Может быть, он согласится стать ответственным за руководство Албанией?[580]

Но Чиано не привлекала перспектива отправиться в Албанию, и он, к удивлению тестя, объявил, что ему приглянулась должность посла при Святом престоле. Муссолини очень хотелось поскорее завершить эту неловкую встречу, и он кивнул в знак согласия. На другой день, ранним утром, Чиано, опасаясь, как бы тесть не передумал насчет этого назначения, известил Ватикан о решении[581].

Так Чиано за одну ночь превратился из правой руки Муссолини, его «номера второго», отвечающего за иностранные дела в разгар мировой войны, в посла, аккредитованного в микроскопическом государстве. Эта новость породила волну разговоров в римском дипломатическом сообществе. Немецкий посол отправил в Берлин телеграмму, где утверждал, что Чиано уже долго мостил себе дорожку для такого «отступления», неоднократно пытаясь заручиться симпатиями папы. В докладе британской разведки выдвигалось предположение, что Муссолини мог пойти на такой шаг в стремлении «подготовить почву для вывода Италии из войны, а в дальнейшем – для мирных переговоров при поддержке Ватикана». Промышленник Альберто Пирелли записал в дневнике, что Чиано, возможно, даже рад такому повороту, поскольку это дает ему возможность оторвать Италию от Германии. Гарольд Титтман высказал сходную точку зрения, сообщив госсекретарю США: «Из-за своего, по слухам, просоюзнического настроения Чиано – подходящая фигура для того, чтобы через Ватикан работать с представителями Объединенных наций [то есть с британским и американским посланниками] над выработкой компромиссного мирного соглашения, которое поможет защититься от русской опасности»[582].

Сам папа испытывал смешанные чувства в отношении этой новости. Фигура Чиано, по сути, служила своего рода громоотводом для недовольства итальянцев войной – он был, пожалуй, самым непопулярным человеком в стране. Более того, его хорошо известные забавы, свойственные богатым прожигателям жизни, и его романы, о которых ходили слухи, лишь компрометировали власть. Папа был недоволен и тем, что Муссолини без конца меняет послов при Святом престоле. За четыре года, прошедшие с момента коронации Пия XII, это был уже пятый посол Италии в Ватикане. Но понтифик видел и позитивную сторону в назначении Чиано. Трудно было представить себе посла, который имел бы более легкий доступ к дуче и который бы лучше подходил для того, чтобы продвигать идеи папы[583].

Среди тех, кто радовался смещению Чиано с поста министра, была Клара, любовница Муссолини, считавшая Чиано и его жену Эдду своими врагами: она полагала, что коварные супруги пытаются настроить дуче против нее. Однако известие о том, что Буффарини тоже покинет свой пост, привело ее в ярость: Клара считала его своим наиболее надежным заступником среди мужчин, окружавших дуче. Она написала любовнику письмо, где представила Буффарини как самого верного и способного служащего в его правительстве и предлагала Муссолини учредить новый пост министра полиции – специально для него. Клара написала диктатору еще много таких писем. Позднее в этом же году уже при совсем иных обстоятельствах она стала ежедневно отправлять ему пространные послания.

Все чаще предлагая своему Бену политические советы, Клара в какой-то мере следовала примеру Маргериты Сарфатти, венецианки еврейского происхождения, которая в начале правления Муссолини была не только его любовницей, но и политическим советником. Позже Клара напомнила ему о той роли, которую играла ее предшественница. «Бен, – писала она, – я не знаю точно, насколько ты ценишь то, что я тебе говорю… Тебя не отпускает предубежденность из-за печального опыта с одной женщиной, с этой нелепой еврейкой Сарфатти. Но разница тут существенная, не только из-за расы и крови (а это явное различие, и я отношусь к нему очень серьезно), но и потому, что ее советы диктовались не любовью, а ее личными интересами… поскольку она, в своей непомерной гордыне, желала стать Presidentessa. Иначе говоря, эта еврейка использовала великого человека в своих целях»[584].

Перестановки в кабинете Муссолини произошли всего за несколько дней до годовщины подписания Латеранских соглашений: эта дата ежегодно давала фашистской и католической прессе Италии хороший повод для очередных славословий в адрес дуче и для того, чтобы подчеркнуть прочную связь режима с церковью. Собственная газета Муссолини вышла с передовицей, где отмечалось, что в этот день итальянские флаги всегда развеваются на фасадах общественных зданий и частных домов. Статья завершалась так: «Италия, фашистская и католическая, благодаря примирению наполнила новой силой свое религиозное самосознание и в новом общественном климате, созданном революцией черных рубашек, заново открыла ясный путь к своей исторической миссии – защищать духовные ценности бессмертного Рима и его цивилизацию»[585].

Между тем папа, до недавних пор волновавшийся об участи церкви в Европе, где безраздельно хозяйничает Гитлер, теперь все больше беспокоился о последствиях поражения немцев[586]. Страх катастрофы, которая постигнет Европу и церковь, если русские сокрушат армию гитлеровской коалиции, подогревался и итальянской пропагандой, выплескивавшейся ежедневно на страницы и фашистской, и католической прессы. Отец Марио Бусти, директор миланской ежедневной католической газеты, выпустил 21 февраля редакционную статью, где дошел до одобрительного цитирования Йозефа Геббельса, царя нацистской пропаганды, давно считавшегося в Ватикане одним из главных антиклерикалов рейха. Священник превозносил Геббельса за предупреждение о необходимости «полностью устранить опасность, которая надвигается с Востока и грозит обрушиться сначала на Германию, а затем и на всю Европу… опасность, которую несет с собой большевистское нашествие». Вновь цитируя нацистского лидера, Бусти добавлял, что «лишь немецкая армия и ее соратники обладают той силой, которая способна спасти Европу от этой колоссальной опасности»[587].

По мере того, как таяла вероятность победы гитлеровской коалиции, усиливались разговоры о том, что Муссолини или другие итальянские фашистские лидеры ищут пути выхода из войны и для этого им нужна поддержка папы римского, который может стать посредником в выработке договоренностей о мире. В середине февраля Гарольд Титтман, находившийся в своей квартире в Ватикане, известил Вашингтон о том, что папа, возможно, заинтересован в поддержке такой инициативы. Не исключено, полагал дипломат, что Чиано в качестве нового посла Муссолини при Святом престоле «как раз и должен попытаться через Ватикан организовать консультации с союзниками о выходе Италии из войны и заключении сепаратного мира». Как полагал американский посланник, интересы Ватикана и итальянского правительства все больше сближаются: и та и другая сила стремилась спасти Италию от разрушения. Опасаясь, что падение фашистского режима может спровоцировать народное восстание, Ватикан не хочет поощрять резкие изменения состава итальянского правительства[588].

Однако дипломаты союзников, работавшие в Ватикане, не находили, несмотря на поворот в войне, признаков того, что итальянцы готовы взбунтоваться против своего правительства. А ведь союзники выстраивали план кампании бомбардировок именно с таким расчетом, чтобы спровоцировать народное восстание. Но, как указывал в конфиденциальной служебной записке Энтони Иден, министр иностранных дел Великобритании, отсутствие признаков народного бунта не является причиной для прекращения авианалетов. Напротив, он полагал, что воздушные удары следует активизировать. Он рекомендовал не искать сепаратного мира с итальянцами, а «стремиться ввергнуть Италию в такой хаос, чтобы он создал необходимость немецкой оккупации. Мы считаем, что лучшее средство для достижения данной цели – интенсифицировать все формы военного воздействия на Италию, особенно воздушную бомбардировку». Как полагал британский министр иностранных дел, если удастся вынудить немцев отправить в Италию тех солдат, которые отчаянно нужны им в других местах Европы, то это поможет делу союзников[589].

Надежды на то, что Пий XII мог бы помочь Италии порвать с Гитлером и выйти из войны, сквозили не только в перешептываниях иностранных дипломатов, работавших в Ватикане. К папе 22 февраля явился генерал Этторе Бастико, служивший губернатором Ливии до недавнего бегства итальянской армии в Северной Африке. Генерал надеялся заручиться помощью понтифика и заверял его, что для страны это единственный способ избежать краха. Но Бастико ушел разочарованным. «Я пытался показать Святому Отцу, в каком положении очутилась Италия в ходе этой войны, – вспоминал он, – однако папа не проявил интереса и держался выше всего этого, намного выше. Он очень старался избегать обсуждения данного вопроса и не сообщил мне свое августейшее мнение»[590].

Страх вторжения союзников усиливался, и другие обеспокоенные представители итальянской элиты потянулись в Ватикан, надеясь, что он протянет им руку помощи. Среди них особо выделялся резиновый магнат Альберто Пирелли. Он долгое время был одним из столпов фашистского режима и теперь, как и многие его собратья по сословию, отчаянно пытался не допустить народного восстания, которое, как он опасался, последует за военным поражением Италии. Пирелли встретился с кардиналом Мальоне, чтобы прощупать почву.

Мальоне поинтересовался, могла бы Италия независимо от Германии заключить мирный договор. Каково мнение Пирелли на сей счет?

Нет, ответил Пирелли. Для страны было бы чересчур унизительно вот так бросить своего немецкого партнера. А кроме того, если Италия попробует это проделать, немцы заставят ее «дорого заплатить» за предательство. Единственная надежда – попытаться договориться о мире, условия которого будут включать и Германию.

«Кто мог бы взять на себя инициативу?» – осведомился кардинал.

«Мои люди присматриваются к Ватикану, хотя и сознают все трудности».

Однако Мальоне не понимал, как Ватикан мог бы осуществить такую миссию. Союзники ясно дали понять, что они не станут вести переговоры ни с Муссолини, ни с Гитлером. В Италии имеется монарх, который, по крайней мере теоретически, мог бы заменить дуче, но в Германии нет короля, а значит, нет и очевидного способа сместить фюрера. «И потом, – продолжал кардинал, – Германия посеяла настоящую ненависть к себе в Европе… Взять хотя бы те зверства, которые совершаются против евреев в Польше и во многих других местах. У нас есть доказательства – и они чудовищны!»

Если Мальоне и сообщил Пирелли что-то ободряющее, то это было его заключительное соображение. Как он выразился, Италию, возможно, все-таки пощадят. На его взгляд, вряд ли войска союзников высадятся на итальянской земле. Союзники скорее откроют новый фронт на северном побережье Франции[591].

Настроение общества все более ухудшалось, и Муссолини теперь еще сильнее хотел, чтобы католическое духовенство избегало критики войны. Близилась Пасха, и префекты провинций не без помощи местных партийных функционеров и фашистских активистов внимательно изучали ежегодные великопостные обращения епископов. Власти конфисковали тираж пасхального послания епископа Веронского, который назвал войну Господним наказанием за то, что итальянцы позволяют себе непристойную брань и всуе поминают имя Божье. Но в основном правительство было удовлетворено поведением церкви: и фашистская, и католическая печать продолжала трубить о епископских посланиях, где подчеркивалась важность победы гитлеровской коалиции[592].

Авианалеты союзников на Италию действительно усилились. Теперь к британским ВВС присоединились американские. Каждый день с приближением вечера в крупных городах страны (от Неаполя до Милана) длинные вереницы людей – пешком, на велосипедах, на повозках – тянулись прочь, в сельскую местность, в надежде укрыться там от смерти, обрушивающейся с ночного неба. Оглядываясь назад, они смотрели на небо над городом, подсвеченное языками пламени, бушевавшего на территории заводов и складов горючего. Турин, центр итальянской тяжелой промышленности, пережил более 20 массированных бомбардировок. Огромная часть города лежала в руинах, были полностью разрушены рабочие районы, из-за бомбежек постоянно разрушались линии электропередачи, газоснабжения, водопровода. В Неаполе открытые грузовики с наваленными на них трупами направлялись на поспешно устроенные кладбища, где тела сваливали в братские могилы. Над каждой ставили один крест, наскоро нацарапав на нем имена всех, кто погребен под ним[593].

Фрэнсис д'Арси Осборн, британский посол в Ватикане, во время визита в Лондон, 14 апреля 1943 г.

В начале апреля папа, услышав о том, что британский посланник Осборн намерен на время вернуться в Лондон для консультаций с Министерством иностранных дел, попросил его о встрече, для которой понтифик заготовил важный вопрос. Не мог бы Осборн сообщить своему правительству о пожелании папы, чтобы союзники не вторгались в Италию? Подобное вторжение, заявил Пий XII, не способствовало бы развитию в будущем хороших отношений между двумя странами. Понимая, как грубо отреагируют на такую просьбу в британской столице, которая столько месяцев страдала от чудовищных бомбардировок, осуществлявшихся гитлеровской коалицией, дипломат счел за лучшее не упоминать об этом обращении папы во время своего очередного визита в Лондон[594].

Глава 27

Щекотливая проблема

В середине марта 1943 г. Анджело Ронкалли, тогдашний папский делегат в Стамбуле, направил шифротелеграмму в Ватикан. (Спустя 15 лет Ронкалли стал преемником нынешнего папы под именем Иоанна XXIII.) Когда ватиканская служба дешифровки доставила папе текст, понтифик оказался перед весьма деликатной дилеммой. Ронкалли докладывал, что 20 000 евреев, которые еще остаются в Словакии, грозит «депортация в Польшу в конце текущего месяца. Они умоляют Святого Отца вмешаться и повлиять на словацкое правительство… чтобы оно разрешило тысяче еврейских детей эмигрировать в Палестину с позволения англичан… и чтобы им было позволено проехать через Турцию». Евреи обращались к папе в надежде, что он повлияет на главу словацкого правительства Йозефа Тисо, священника Римско-католической церкви[595].

Для папы проблема заключалась в следующем. Придерживаясь той политики, которую его предшественники проводили с момента зарождения сионистского движения, понтифик выступал против создания еврейского государства в Палестине и не хотел, чтобы в тех местах проживало еще больше евреев. Сегодня благодаря недавно рассекреченным ватиканским архивам мы знаем, что просьбу Ронкалли отправили на рассмотрение монсеньору Джузеппе Ди-Мельо, одному из чиновников Государственного секретариата. Ди-Мельо составил пространный доклад под названием «Палестина и евреи?», который впоследствии передали папе[596].

В обзоре истории сионистского движения Ди-Мельо отмечал, что до недавних пор евреи не особенно рвались в Палестину, и объяснял, почему это происходило:

Сегодня известно, что большинство евреев в основном подвизается в той сфере экономики, которая связана с торговлей. Эта деятельность остается для них довольно выгодной, пока они проживают среди христиан. Если же евреи и только евреи соберутся в одном месте, то получится огромное сборище… мошенников, где некого будет обманывать. Именно поэтому большинство евреев не горят желанием переселяться в Палестину[597].

Ди-Мельо добавлял, что в былые времена на пути этого плана сионистов имелось еще одно препятствие – непреклонное противостояние Святого престола. Чиновник полагал, что у Ватикана нет оснований менять эту политику, поскольку «если сейчас отдать Палестину евреям для того, чтобы они управляли ею, в результате они будут доминировать среди местного населения, и это оскорбит религиозные чувства католиков и вообще всех… кто называет себя христианами».

По словам чиновника, если в прошлом европейские евреи не проявляли особого желания переселяться в Палестину, то теперь перед угрозой своего уничтожения они готовы это сделать при поддержке Англии. Обращенная к Ватикану просьба о содействии бегству евреев в Палестину ставит Святой престол в неудобное положение: «Святой престол, со своей стороны… на нынешней стадии войны не в состоянии с легкостью поднимать вопросы и выступать с протестами… Святой престол умоляют помочь этой эмиграции исключительно для спасения тысяч людей (особенно детей) от верной гибели».

Кардинал Мальоне доставил папе этот доклад. Понтифик решил использовать текст для того, чтобы на его основе папские чиновники составили проект ответа на послание монсеньора Ронкалли. В итоге монсеньор Тардини подготовил служебную записку с такой рекомендацией: Святому престолу надлежит «и дальше следовать той же линии поведения, то есть, как и прежде, стараться не допускать опасного еврейского доминирования в Палестине». В то же время Ватикану следует действовать с осторожностью – с учетом тех преследований, которым сейчас подвергаются евреи Европы, «может сложиться дурное впечатление, если покажется, будто Святой престол отказывается… совершить акт гуманизма»[598].

В начале мая папа направил в Стамбул телеграмму, где сообщал монсеньору Ронкалли о своем решении: Святой престол «неоднократно вступал в переговоры со словацким правительством и пытался заступиться за неарийцев, особенно за детей. Он по-прежнему заинтересован в приостановке переселения еврейского населения Словакии». Палестина в телеграмме не упоминалась[599].

Чуть позже в том же мае Ронкалли обратился к папе с аналогичной просьбой помочь полутора тысячам еврейских детей, проживавших в Словакии, получить разрешение венгерского правительства на проезд через страну, чтобы попасть в Палестину. На сей раз послание монсеньора Ронкалли было передано специалисту по евреям, работавшему в Государственном секретариате, – монсеньору Делл'Акве. Тот посоветовал вначале попробовать выяснить у президента Словакии (католического священника), приостановлено ли «переселение евреев», находящихся в стране, «так как Святому престолу целесообразнее настаивать на том, чтобы словацкие евреи оставались в Словакии и не переправлялись в Палестину». Если Тисо проинформирует Ватикан, что депортация и в самом деле временно прекращена, заключал Делл'Аква, «можно будет отправить Ронкалли телеграмму с сообщением об этом» и с замечанием, что «ему не следует оказывать слишком большую поддержку эмиграции евреев в Палестину»[600].

Пий XII прекрасно понимал, какая участь ждет евреев, отправляемых в нацистские лагеря смерти, но он по-прежнему не соглашался уступить давлению и публично вмешаться в происходящее. Понтифик заявлял, что его слова окажут мало влияния на немцев и что папская критика такого рода спровоцирует новые гонения на церковь в оккупированных немцами частях Европы[601]. Среди множества прошений, которые он в то время получал, была и пространная телеграмма Дженерозо Поупа, влиятельного издателя самой известной итало-американской газеты в США – Il Progresso Italo-Americano:

Во имя христианства и человеческого достоинства смиренно умоляю вас снова возвысить свой священный вселенский голос против усилившегося нехристианского преследования еврейского народа, чинимого нацистами. Американцы всех вероисповеданий и расового происхождения ужасаются от чудовищных жестокостей, которым подвергаются миллионы евреев. Дикарский культ национализма – грубое извращение христианской совести и человеческого духа… Я молюсь и надеюсь, что вмешательство Святого престола, всегда являвшегося средоточием расовой духовной терпимости и справедливости, пробудит мировую совесть и поможет остановить оргию дикости, которой предаются нацисты.

В соответствии со сложившейся практикой был составлен проект краткого ответа: апостольского делегата в Вашингтоне просили «конфиденциально» заверить американского издателя, что Святой престол делает все возможное. Под проектом имеется приписка откровенного монсеньора Тардини, который и составлял ответную телеграмму. Она поясняет: «Я решил добавить слово "конфиденциально", поскольку Поуп является владельцем ежедневной газеты Il Progresso Italo-Americano, а значит, легко может опубликовать ответ Святого престола. С одной стороны, это было бы даже полезно; но с другой стороны…» Это многоточие очень красноречиво. Внизу Мальоне поставил резолюцию: sta bene – «хорошо»[602].

Монсеньора Чиконьяни, папского делегата в Вашингтоне, тоже осаждали просьбами убедить понтифика публично высказаться против продолжающегося истребления евреев в Европе. В переписке с Ватиканом он вскоре стал все чаще оправдываться, видя, что Святой престол не слишком одобряет передаваемый им в Ватикан поток жалоб на молчание папы. Это становится ясно из телеграммы, которую он направил кардиналу Мальоне в конце марта. Дипломат объяснял, что после получения трех последних писем кардинала:

…вряд ли следовало посылать новые призывы, однако сегодня ко мне явились три раввина, представлявшие разные религиозные ассоциации. С учетом тревожных новостей, особенно из Лондона, о систематическом, быстром уничтожении евреев, которое, как говорят, началось после недавнего приказа Гитлера, в частности в Польше, эти представители слезно умоляли меня убедить Святого Отца выступить с публичным обращением и молитвой, чтобы остановить массовые убийства и депортацию.

Чиконьяни завершал телеграмму еще одним извинением: «Я вынужден был пообещать, что передам их просьбу»[603].

Если у Пия XII были основания заявлять, что его влияние на правительство Германии невелико, то сказать то же самое о своем влиянии в Италии он не мог. В апреле еврейские организации уведомили его о требовании немцев депортировать евреев из тех областей Франции и побережья Далмации, которые находились тогда под итальянским контролем. Папа решил действовать и велел своему эмиссару-иезуиту переговорить об этом с Джузеппе Бастианини, новым заместителем министра иностранных дел Италии[604].

Бастианини заверил папского представителя, что Италия не передаст этих евреев Германии. Он напомнил, что принцип Муссолини – «отделять евреев, а не преследовать их». Евреи, находящиеся на территориях, оккупированных Италией, по-прежнему будут оставаться в итальянских концентрационных лагерях и не покинут их. Он объяснил: «Мы не хотим быть палачами… Не забывайте, церковь тоже всегда призывала к тому, чтобы ее отделяли от синагоги»[605].

В начале апреля 1943 г. Гитлер снова вызвал Муссолини, чтобы обсудить ход войны. Предыдущую встречу дуче пропустил из-за своих хворей, теперь же он, хотя и чувствовал себя плохо, все-таки сел в специальный поезд. Острая боль в желудке заставляла его время от времени останавливать состав и с помощью двух адъютантов спускаться по ступенькам, чтобы отдышаться на свежем воздухе. Когда Муссолини прибыл в Зальцбург, Гитлер, пораженный болезненным видом соратника, стал уговаривать дуче позволить немецким врачам осмотреть его, но итальянский диктатор отказался.

Ослабевший и больной, Муссолини все-таки нашел в себе силы призвать фюрера заключить мир с Россией и тем самым высвободить силы люфтваффе, чтобы те могли защитить Италию от налетов авиации союзников. Но Гитлер остался непоколебимым.

Вернувшись в Рим, дуче снова слег с мучительной болью в желудке. Он пролежал еще месяц. «По его пожелтевшему лицу видно, как он страдает», – отмечал один из посетителей. Итальянский диктатор делал все возможное, чтобы сохранить маску воинственности, однако теперь в его голосе проскакивали оборонительные, оправдывающиеся нотки, которые трудно было не заметить. «Говорят, что со мной покончено, что моя песенка спета, что меня списали в утиль, – как-то произнес он. – Что ж, они еще увидят!»[606]

Глава 28

Неловкая просьба

Собравшись с силами, Муссолини 5 мая 1943 г. снова обратился к народу с балкона, выходящего на пьяцца Венеция. (Это было его последнее обращение такого рода.) Накануне состоялась встреча фашистской верхушки. Карло Скорца, новый руководитель фашистской партии, предложил собственный вариант сочетания фашизма и католицизма. «Фашистский народ, – заявил он главным чернорубашечникам, – победит и в войне, и в мирное время, ибо обладает тремя качествами, которые гарантируют вечное существование: приверженность католицизму; признание Савойской династии как символа преемственности и славы; повиновение и вера в гений Дуче». Короче говоря, получалась эдакая фашистская «святая троица»: церковь, монархия, дуче. Выйдя на свой балкончик за окном кабинета, Муссолини сказал примерно то же, что и Скорца. «Подобно вам, – заявил он поспешно согнанной толпе, – я убежден, что кровавые жертвы в нынешние трудные времена принесут нам победу, если верно (а это верно), что Господь справедлив и Италия бессмертна»[607].

Итальянцы все сильнее уставали от войны, которой большинство из них с самого начала не хотело. Между тем итальянская пресса продолжала цитировать слова церковных лидеров в попытке подстегнуть боевой дух народа. Римская ежедневная католическая газета поместила 9 мая 1943 г. типичную публикацию – недавнее благословение патриарха Венеции, обращенное к войскам. «Вся Италия гордится вами, – провозглашал патриарх. – Она знает, с каким рвением и упорством вы, словно неколебимая стена, стоите на пути врага с его огромной мощью. Она знает, что вы верны долгу и не уклоняетесь от самых суровых жертв». В действительности же эта стена стремительно разваливалась[608].

Звезда дуче закатывалась, а вот звезда папы, напротив, восходила. Ватикан все более активно пытался представить Пия XII героическим святым-миротворцем. Очередная возможность для этого выдалась ватиканским имиджмейкерам 2 июня, в день тезоименитства папы – праздник святого Евгения. Девятнадцать кардиналов, присутствовавших тогда в Риме, произнесли полагающиеся почтительные слова, а затем папа выступил с речью, которую транслировали по радио и которую затем широко, хотя и выборочно, цитировала итальянская пресса. Ватиканская газета L'Osservatore Romano вышла с броским заголовком на первой полосе: «Неустанная деятельность Верховного пастыря по успокоению страданий, причиняемых войной, и его призыв к возвращению подлинного мира во всем мире». Вновь обращаясь к теме, которую он затронул в своем рождественском радиообращении в прошлом году, папа выразил желание откликнуться на просьбы жаждавших услышать его слова утешения, «ибо их положение печально из-за национальности и происхождения». Далее он сказал о симпатии к тем «малым нациям», которые в силу своего географического положения вынуждены испытывать тяготы, ставшие результатом борений великих держав, и страдать от ужасающих бедствий. За этим последовало выражение сострадания тем мучениям, которые испытывает польский народ. В заключение понтифик пожелал, чтобы на земле вскоре воцарился мир[609].

И вновь обе стороны могли найти в папском выступлении слова, вроде бы сказанные в их поддержку. Британский посланник, подчеркивая, что папа высказал сочувствие тем, кто подвергается преследованиям из-за своего происхождения, и польскому народу, назвал папское обращение «наиболее откровенной речью из всех, с которыми он выступал с начала войны»[610]. Il Regime Fascista, газета рьяного фашиста Роберто Фариначчи, давала собственный пространный и уважительный пересказ папской речи, а Чиано по итогам папского выступления подготовил длинную аналитическую записку для Муссолини. Папа, отмечал Чиано, чувствовал, что ему необходимо сказать что-то такое, что «развеяло бы впечатление политической пассивности Святого престола, которое все больше распространяется в католических кругах». Понтифик весьма осторожно обошелся с двумя «особенно деликатными пунктами», которых он счел нужным коснуться. Сочетая выражение озабоченности судьбой народов оккупированных стран и сожаления по поводу жестокостей воздушной войны, папа «по сути, попытался в равной мере распределить вину и ответственность между двумя группами воюющих и тем самым подчеркнуть вселенскость и беспристрастность Святого престола». Говоря об оккупированных народах, понтифик явно имел в виду те страны, которые захвачены гитлеровской коалицией, но важно то, что даже здесь он выделил лишь одно конкретное место – Польшу. «Очевидно, он хотел выбрать такую страну, по поводу которой, после [недавних] шокирующих сообщений о массовых убийствах в Катыни [где в 1940 г. Советы расстреляли тысячи польских офицеров и представителей интеллигенции], никто не может сказать, что принесло ей больше страданий – тяготы немецкой оккупации или злокозненность СССР». В то же время, как утверждал Чиано, призыв папы вернуться к принципам базового гуманизма в том, что касается ведения боевых действий, – это затаенный укор американцам и британцам за их безжалостную воздушную войну[611].

Папа выступил с речью как раз после краха армии гитлеровской коалиции на русском фронте. Итальянский экспедиционный корпус, отправленный в Россию, был разгромлен. Те его солдаты, которые не были взяты в плен или убиты, бежали, несмотря на страшный мороз и глубокий снег. Один из уцелевших вспоминал обочины дорог, «усеянные гротескными неподвижными фигурами, обратившимися в мраморные статуи под снегом и льдом». В общей сложности погибли и пропали без вести 87 000 итальянских солдат и еще многие тысячи получили ранения и обморожение. Остатки армии, вернувшиеся в Италию весной этого года, принесли с собой рассказы об ужасных подробностях произошедшего.

Невзгоды итальянцев этим не ограничивались: дефицит продуктов усиливался – как и британско-американские авианалеты на города Италии. Казалось, союзники вот-вот высадятся на итальянской земле[612]. В начале мая британские бомбардировщики пролетели над Римом, сбрасывая осветительные бомбы и листовки, в которых итальянцам грозили уничтожением, если они не разорвут альянс с Германией. Это было первое появление самолетов союзников в небе над Римом с начала войны[613]. Папа чувствовал, что нужно что-то предпринять. В конце концов, он был не только верховным пастырем всех верующих католического вероисповедания, но и главой итальянской церкви.

Монсеньор Тардини подготовил 10 мая заметки о тех трудностях, с которыми столкнулась Италия. Он писал, что Муссолини заботит лишь то, как бы удержаться у власти, а между тем в условиях разрухи и лишений по стране расползается зараза коммунизма. Следующий тезис Тардини сформулировал деликатно, хотя и выделил его подчеркиванием: «Перед лицом этой печальной картины возникает вопрос, имеет ли смысл вмешательство со стороны Святого престола».

Перечисляя варианты действий, доступные для понтифика, Тардини признавал, что существуют доводы в пользу дальнейшего сохранения молчания папы за исключением периодического высказывания сожалений о тех несчастьях, которые приносит война. Однако с учетом расположения Ватикана, его тесных исторических связей с Италией и того факта, что итальянский народ ждет от понтифика помощи в этот нелегкий час, монсеньор замечал, что «было бы полезно иметь возможность в будущем продемонстрировать, что Святой престол сознавал реальное положение вещей и делал для Италии все возможное». Мимоходом Тардини добавлял: «Не следует забывать, что все антиклерикалы и многие антифашисты обвиняют Святой престол в поддержке фашизма!» Он отмечал, что любое действие папы на этом пути должно удовлетворять определенным критериям. Прежде всего такие действия надлежит хранить в секрете. Возможность широко оповестить о них может представиться позже, «когда потребуется продемонстрировать благую работу, проделанную Святым престолом». В любом случае «необходимо старательно избегать шагов, которые можно было бы интерпретировать как "приглашение" заключить сепаратный мир или как предложение выступить в качестве посредника».

Монсеньор предлагал две формы выражения папской обеспокоенности: понтифик мог бы направить письмо непосредственно Муссолини или передать диктатору неофициальное словесное послание через кардинала Мальоне, который сообщит о нем Чиано, а тот – дуче. Как полагал Тардини, с учетом того, что сейчас многие видят в короле ту фигуру, которая положит конец правлению Муссолини, понтифику не следует направлять схожее послание монарху, так как «нельзя допустить, чтобы Святой Отец показал себя сторонником этого плана»[614].

На следующий день папа просмотрел служебную записку Тардини с предлагаемым текстом папского послания для итальянского диктатора. Признавая необходимость проявить хотя бы какую-то инициативу, понтифик воспротивился отправке диктатору официального письма и отдал предпочтение более скромному шагу – словесному посланию, переданному через Чиано. Чиано явился 12 мая в кабинет кардинала, и Мальоне зачитал ему папское послание, а затем передал ему этот листок, чтобы визитер прочел текст самостоятельно.

Это послание вряд ли могло быть короче: оно состояло всего из четырех предложений. Пий XII заявлял, что как отец всех верующих и как человек, всегда стремившийся уберечь гражданское население от ужасов войны, он опечален теми страданиями, которые конфликт причиняет «Его возлюбленным детям Италии». Но еще больше его беспокоит будущее, которое грозит принести еще более ужасающую скорбь и разрушения. В данной ситуации он как епископ Рима и примас Италии хотел бы «снова заявить достопочтенному Муссолини, что, как всегда, готов сделать все возможное, дабы прийти на помощь страждущему народу»[615].

В тогдашних драматических обстоятельствах трудно было вообразить более слабое послание. Даже Чиано заметил, что оно кажется ему довольно неопределенным. Пробежав глазами по строчкам, Чиано перечитал текст и отметил про себя, что папа не хочет оставлять у Муссолини письменный документ с посланием. Чиано пообещал кардиналу незамедлительно доставить диктатору это обращение, однако добавил, что не питает оптимизма насчет его реакции: едва ли Муссолини будет рад его получить, ибо в послании есть намек на необходимость вытаскивания Италии из войны. Хотя Чиано признавал, что мирные переговоры и в самом деле назрели, по его мнению, Муссолини выступит против них, да и союзники никогда не станут ни о чем договариваться с ним. А король, добавил Чиано, тоже никак не показывает, что хотел бы взять дело в свои руки[616].

Папе не пришлось долго ждать отклика Муссолини. Уже в середине дня дуче продиктовал Чиано ответ, в котором тот, несомненно, смягчил некоторые формулировки: «Дуче признателен Святому Отцу… за тот интерес, который он проявляет к страданиям итальянского народа». Муссолини подтверждал, что, скорее всего, союзники продолжат свои атаки, а значит, принесут Италии новые разрушения и бедствия. Однако диктатор по-прежнему хотел выставить себя миротворцем и поэтому добавил: «Сам Дуче страдает от сложившейся ситуации, поскольку в августе-сентябре 1939 г. он предпринимал попытки избежать конфликта». После чего Муссолини переходил к сути своего совершенно предсказуемого ответа: «Дуче благодарит папу за его благие намерения, однако при нынешнем положении вещей альтернативных путей не существует, а следовательно, Италия продолжит сражаться»[617].

На другой день Чиано доставил ответ тестя в Ватикан и зачитал его кардиналу Мальоне. По его словам, Муссолини усмотрел в папском послании еще одну попытку понтифика улучшить собственный образ за счет дуче[618].

Пока дуче отбивался от просьбы, столь тщательно составленной понтификом, остатки войск гитлеровской коалиции на территории Северной Африки сдавались противнику в Тунисе, где союзники в итоге взяли в плен еще 120 000 итальянцев и 130 000 немцев. Между тем, стараясь не раскрывать предполагаемое место высадки, союзники бомбили и побережье Сицилии, и Сардинии[619].

Вторжение союзников близилось, и высшие эшелоны итальянского общества отчаянно искали пути спасения. Военная верхушка Италии могла рассчитывать в этом плане лишь на одну фигуру – на короля, которому она традиционно присягала и которому служила. Именно монарх сохранял за собой право выбирать главу правительства, что отражалось и в требовании (так и не отмененном за годы диктатуры) ставить подпись на всех законодательных актах, прежде чем они официально вступят в действие.

Папа знал, что в Квиринале, королевском дворце на том берегу Тибра (по отношению к Ватикану), проходят тайные встречи. Папу держал в курсе Джузеппе Далла Торре, руководитель газеты L'Osservatore Romano, который имел хорошие связи среди консерваторов, теперь строящих козни в попытке спасти что можно[620].

Король, известный своим отшельническим образом жизни, давно попал под обаяние Муссолини и опасался, что падение фашизма может означать конец монархии, так что с каждым обращением к нему он делался все более беспокойным. В начале мая его кузен граф Туринский, военачальник времен Первой мировой, призвал монарха предпринять что-нибудь. Король отказался. «Не далее как вчера Дуче аплодировали 50 000 человек на пьяцца Венеция, – отметил он. – Я не хочу спровоцировать гражданскую войну»[621]. Виктор Эммануил признался своему помощнику по военным делам, что опасается ситуации, в которой «англичане и король Англии захотят провести переговоры о сепаратном мире непосредственно со мной. Это поставит меня в очень неловкое положение. Если такое случится, я буду действовать открыто – поговорю с Дуче, чтобы мы с ним вместе выработали линию, которой будем придерживаться»[622].

За три месяца до этого президент Рузвельт направил понтифику ряд неудобных вопросов. Какую форму, по его мнению, должно иметь новое итальянское правительство? Кому следует доверить пост его главы? Надо ли сохранить в Италии монархию – или лучше от нее отказаться?[623]

Папа долго мешкал с ответом, но теперь решил, что откладывать больше нельзя. Кардиналу Мальоне и монсеньору Тардини пришлось три раза переделывать проект, прежде чем понтифик, внеся финальную правку, одобрил текст. Наиболее деликатным моментом были имена потенциальных лидеров правительства. Поначалу Тардини не стал упоминать вообще никого, решив, что перечислять их слишком рискованно. Но папа затребовал новую редакцию. Американцы просили сообщить имена, и понтифик счел, что нужно назвать хоть кого-то, но предупредил, что вписывать их не следует. Имена предполагалось передать устно, причем не как предложение папы, а как «высказывания информаторов и выражение общественного мнения».

Составители ответа последовали этим инструкциям. Новый проект включал в себя те кандидатуры, которые поддерживал папа, однако представлены они были отстраненно: «значительная часть общества придерживается мнения, что (по крайней мере в переходный период) возглавить правительство могли бы в числе прочих Витторио Эмануэле Орландо, маршал Энрико Кавилья и Луиджи Федерцони». Орландо, ныне человек преклонного возраста, занимал пост премьер-министра Италии во время Первой мировой войны, Кавилья, тоже немолодой, был героем той же войны, а Федерцони входил в Большой фашистский совет и придерживался проклерикальных взглядов[624].

Представляя папе очередной проект ответа, кардинал Мальоне высказал свои опасения по поводу передачи американскому президенту имен предполагаемых кандидатов. По его словам, всегда есть риск попадания письма в неподходящие руки. Причем опасаться следовало не только Муссолини. Многие хотели бы стать преемником дуче, и было понятно: если кто-нибудь из них увидит, что он не включен в папский список, это может привести к печальным последствиям. В конце концов папа согласился с аргументами кардинала. Понтифик распорядился, чтобы в краткой шифрограмме, отправляемой папскому делегату Чиконьяни в Вашингтон, не указывались имена. Папа сконцентрировался лишь на одной проблеме – на своей уверенности в важности сохранения монархии в Италии. Что же касается вопроса о потенциальных кандидатах на роль главы будущего правительства, то ответ был весьма лаконичен: согласно итальянской конституции, это должен решать король[625].

Хотя ответ папы на запрос Рузвельта был краток и направлен через апостольского делегата в Вашингтоне, понтифик одновременно написал напрямую президенту по вопросу, который он сам считал более насущным. Союзники активизировали бомбардировку итальянских городов, к тому же папа сознавал, что не за горами их вторжение. В связи с этим он опасался, что Рим вскоре может стать еще одним объектом для авианалетов союзников. Папа начал свое письмо, как обычно, с похвалы собственных неустанных мирных усилий: «Когда ужасные силы разрушения вырвались на волю и опустошили огромную часть Европы, мы, невзирая на то что наш Апостольский пост ставит нас выше всякого участия в вооруженных конфликтах, не замедлили сделать все подвластное нам, чтобы уберечь от участия в войне те страны, которые пока не вовлечены в нее, и, насколько это возможно, уменьшить для миллионов невинных мужчин, женщин и детей, беззащитных перед лицом обстоятельств, связанные с этим скорбь и страдания». Он просил Рузвельта избавить итальянцев от дальнейших испытаний и защитить «их многочисленные и высоко ценимые ими святилища религии и искусства – наследие, оставленное нам не одним народом, но всей человеческой и христианской цивилизацией»[626].

Уинстон Черчилль с министром иностранных дел Энтони Иденом присоединились 29 мая 1943 г. к генералу Дуайту Эйзенхауэру и командующему вооруженными силами союзников в Алжирской штаб-квартире союзных войск, чтобы заняться планированием вторжения в Италию. Было решено, что высадка произойдет на берегах Сицилии в ходе операции, получившей кодовое название «Хаски». Дату вторжения пока не назначили, но оно должно было начаться уже скоро[627].

В это же время Майрон Тейлор, эмиссар президента Рузвельта, нанес визит монсеньору Чиконьяни, апостольскому делегату в Вашингтоне, и передал ему информацию для папы. Хотя, по словам Тейлора, он явился по личной инициативе, Чиконьяни был уверен, что его направил Рузвельт. Президентский эмиссар заявил, что итальянцы оказались перед судьбоносным выбором. Если им не удастся быстро сместить Муссолини и разорвать союз с Германией, будущее принесет им ужасную разруху, смерть, нищету и в конечном итоге печальную участь всех покоренных народов[628].

Известие об этой беседе породило острую дискуссию между кардиналом Мальоне и папой. Стало очевидно: если Пий XII хочет сыграть какую-то роль в разрыве альянса Италии с Гитлером, ему необходимо убедить короля Виктора Эммануила отстранить Муссолини от власти, ибо лишь король обладает законными полномочиями для этого. Вырабатывая варианты такой попытки, монсеньор Тардини даже набросал проект послания, которое понтифик мог бы направить монарху. Он постарался сгладить углы, позволяя папе в какой-то мере дистанцироваться от требования американцев: сообщалось, что понтифик передает сообщение Тейлора «исключительно с целью информирования».

Тардини и сам испытывал внутренние противоречия. На его взгляд, если папа решит ничего не говорить королю, «может показаться, что Святой престол намерен любой ценой спасти Муссолини». Но любое действие, похожее на попытку низложить Муссолини, имеет свои риски[629].

Хотя американцы призывали к незамедлительным действиям, папа решил выиграть немного времени. Он попросил своего делегата в Вашингтоне выяснить у Тейлора, одобрило ли американское правительство его послание[630].

В тот же день, когда папа направил этот запрос в Вашингтон, монсеньор Тардини подготовил новую служебную записку, где кратко перечислял причины, по которым для Ватикана было бы неразумно предпринимать какие-либо действия, способствующие падению Муссолини. Как подчеркивал Тардини, союзники хотят, чтобы Италия разорвала альянс с нацистами и уничтожила у себя фашизм, после чего под предлогом ее защиты союзники смогли бы использовать страну как удобную базу для наступления на Германию. Тардини считал возмутительными угрозы союзников стереть с лица земли итальянские города, истребить население, разрушить экономику, если Италия не подчинится их требованиям. «Разве это не смахивает на какую-то нацистскую программу?» – вопрошал он. К тому же, по его мнению, следует учитывать еще одно соображение. Немцы, у которых повсюду шпионы, наверняка уже подготовили план оккупации Италии на случай, если страна попытается заменить Муссолини и оторваться от гитлеровской коалиции. Более того, Тардини был уверен, что немцы «очень хотели бы нанести удар по Святому престолу». Поэтому для Ватикана было бы неразумно предпринимать какие-либо действия, способные вызвать гнев немецкой стороны[631].

Первой итальянской территорией, занятой союзниками, стал небольшой остров Пантеллерия, находящийся между Сицилией и побережьем Туниса. Через три дня интенсивных воздушных бомбардировок гарнизон острова (10 000 человек) сдался. После этой капитуляции Рузвельт 11 июня выступил по радио с призывом к итальянцам свергнуть Муссолини и отказаться от альянса с немцами. Позднее в тот же день Майрон Тейлор вновь посетил папского делегата в Вашингтоне и принес ему ультиматум Рузвельта: если Италия и ее король прислушаются к рузвельтовскому призыву, Соединенные Штаты готовы помочь несчастной стране и поддержать новое правительство. Но это ее последний шанс. Союзники полны решимости сокрушить фашизм и национал-социализм и разбомбят любую цель, будь она военная или невоенная, если это приблизит решение задачи. Даже Рим не минует подобной участи[632].

Пий XII больше не мог откладывать контакт с итальянским монархом и 17 июня отправил своего нунция на встречу с королем под предлогом вручения Виктору Эммануилу серии медальонов в ознаменование 25-летней годовщины возведения папы в сан епископа. Нунций Франческо Боргоньини, такой же педант, как и король, потратил вступительную часть их 40-минутной встречи на рассказ об истории каждого изделия. В ответ монарх попросил передать Пию XII его восхищение умением папы составлять свои речи так, чтобы они никого не задевали.

Радиообращение Рузвельта, переданное за несколько дней до этого, дало нунцию удобный предлог для того, чтобы затронуть деликатную тему. Американский президент заявил, что Соединенные Штаты не испытывают антипатии к Италии и что выход из войны – в интересах Италии. Рузвельт обещал стране американскую поддержку, если она это сделает. Если же Италия не пойдет на это, последствия будут ужасными. Кратко пересказывая королю рузвельтовское радиообращение, нунций не стал напрямую упоминать Муссолини и желательность его замены на другую фигуру.

Король не клюнул на наживку с первого раза и пустился рассуждать на какую-то другую тему, поэтому нунций сменил тактику. Он сообщил королю, что, по сведениям Святого престола, президент вполне искренне говорил о поддержке Италии, если она выйдет из войны. Тут король проявил некоторый интерес, но тут же снова заговорил о другом – поинтересовался, как устроена церковь в Соединенных Штатах.

Нунций опять попытался направить беседу в нужное русло: «Итальянский народ почитает и любит монархию. Правительство зависит от Вашего Величества».

Король, человек трусливый, но неглупый, понимал, к чему клонит Боргоньини. На устах монарха появилась кривоватая улыбочка. «Я вам не папа», – изрек он.

Монарх заявил, что союзникам трудно будет высадиться на Сицилии. Им потребуется для этого больше людей и кораблей, чем имеется в их распоряжении. Они, скорее, нацелились на Сардинию, предположил он. А может быть, они вообще не планируют вторгаться в Италию и вместо этого направятся в Грецию. В любом случае, заверил король нунция, в ближайшее время нам не грозит высадка противника на итальянскую землю, ибо военные бдительно наблюдают за происходящим и не видят признаков подготовки такой операции[633].

Муссолини как никогда нуждался в поддержке церкви своих попыток вернуть народную любовь. В тот же день, когда нунций встречался с королем, генеральный секретарь фашистской партии созвал на совещание 30 военных капелланов: 10 армейских, 10 прикрепленных к полувоенным формированиям юных фашистов и 10 работающих при фашистской милиции. Присутствовал также глава военных капелланов страны архиепископ Бартоломази. Генеральный секретарь предложил провести в крупных городах по всей стране народные собрания, призванные «поддержать дух сопротивления» наступающим армиям союзников. Каждое такое мероприятие (их проведение наметили на первую и третью недели июля) предполагало выступления видных деятелей фашистской партии, ветеранов, получивших ранения в боях, и местного капеллана. Архиепископ заявил, что горячо поддерживает эту инициативу, и пообещал содействие со стороны католического духовенства[634].

Папу давно беспокоил вопрос, что будет с церковью, когда Европа окажется под контролем нацистов. А теперь ему приходилось думать и о том, к каким последствиям приведет оглушительная победа союзников. Служебная записка, которую монсеньор Тардини подготовил для британского представительства, отражает умонастроения в Ватикане после решительного поворота войны в пользу союзников. Христианская Европа и весь христианский мир столкнулись с двумя угрозами – нацизмом и коммунизмом. Оба эти строя – материалистические, антирелигиозные, тоталитарные, тиранические, жестокие и милитаристские. Ватикан беспокоило, как бы победа союзников не привела к захвату Европы коммунистами, ведь такой исход войны ничем не лучше победы нацистов. Но дипломаты союзников отвечали, что эти ситуации очень отличаются друг от друга. Победа гитлеровской коалиции означала бы переход Европы под контроль одних нацистов. В основе сил союзников – не одна, а три крупные державы, и в послевоенном мире британцы и американцы будут уравновешивать влияние России.

Тардини считал эту аргументацию шаткой. Как он полагал, есть веские причины опасаться, что победа союзников приведет к появлению такой Европы, где будет доминировать Россия, что грозит «разрушением европейской цивилизации и христианской культуры». Он предрекал, что после завершения сражений в Европе американцам и британцам придется сосредоточиться на тихоокеанском театре боевых действий. А пока они будут заниматься Японией, мощная русская армия оккупирует львиную долю Европы. И это продвижение не ограничится лишь военной интервенцией: неожиданные победы России над немецкой армией произведут огромное впечатление на рабочий класс во многих странах Европы. В нелегких послевоенных условиях жители Западной Европы, прозябающие в голоде и нищете, станут легкой добычей для коммунистов, а славяне вообще склонны симпатизировать русским и коммунизму. Коммунистическим завоеваниям будет способствовать и то, что даже после разгрома Японии тоталитарный режим вроде русского сможет и дальше ориентироваться на войну, тогда как власти демократических стран, зависящие от воли народа, захотят сократить численность своих армий и насладиться плодами наступившего мира.

Монсеньор заключал, что идеальным исходом войны стало бы уничтожение обеих опасностей – и нацизма, и коммунизма. Если уцелеет коммунизм, то, как и в случае, если уцелеет нацизм, результат будет катастрофическим[635].

Пий XII знал, что ни итальянцы, ни немцы не стали соблюдать соглашение о выводе войск из Рима. Но угроза Рузвельта не пощадить город, если Италия продолжит сражаться на стороне гитлеровской коалиции, заставила папу вернуться к своему предостережению: если союзники начнут бомбить Рим, он во всеуслышание заявит протест. В послании американскому президенту папа предупреждал: «Те, кто решится осуществить подобную бомбардировку, будут отвечать за это перед католиками всего мира и перед судом истории»[636].

Рузвельт и Черчилль внимательно отнеслись к вопросу о том, следует ли бомбить Рим, и проанализировали его с точки зрения чувств католиков. Но их подходы были очень разными. Президента заботили в первую очередь последствия этого для него самого во внутриполитическом смысле: он опасался реакции американских католиков. А британский премьер-министр возмущался тем, что папа пытается оградить столицу Муссолини от воздушных ударов, хотя он не произнес ни слова протеста, когда гитлеровская коалиция безжалостно бомбила Лондон. В конечном итоге, учитывая приближение намеченного вторжения союзников в Италию, генерал Эйзенхауэр в Алжире получил новые распоряжения, одобренные и Рузвельтом, и Черчиллем. Это был приказ подвергнуть дневной бомбардировке железнодорожные сортировочные станции Рима – важный перевалочный пункт для войск гитлеровской коалиции и для их снабжения. Но перед тем, как начать такие авианалеты, каждого пилота следовало во всех подробностях ознакомить с особенностями географии Рима и приказать держаться подальше от Ватикана[637].

Президенту Рузвельту не хотелось настраивать против себя папу, и он не оставлял надежду найти способ объявить Рим «открытым городом», то есть городом, свободным от войск и поэтому не являющимся объектом для ударов[638]. Но его стремление наткнулось на жесткое противодействие не только американского военного командования, но и госсекретаря Корделла Халла. В конце июня Халл привел свои доводы в длинном письме, адресованном президенту: Рим занимает особое стратегическое положение на Апеннинском полуострове и поэтому остается важным железнодорожным узлом, соединяющим север и юг страны. Кроме того, хотя Ватикан заверяет, что штабы итальянских и немецких войск выводятся из Рима, имеются убедительные доказательства того, что этого не происходит, «и, более того, все указывает на то, что Муссолини продолжает использовать Рим как столицу фашистской Италии»[639].

К тому времени папа уже прекрасно понимал, что дни Муссолини сочтены, однако по-прежнему старался не настраивать против себя ни дуче, ни фашистское правительство в целом. Но катастрофический оборот, который приняла война, привел к тому, что все большее число итальянских священников выражало недовольство продолжением участия Италии в войне. В Рим потоком шли донесения префектов и полицейских осведомителей с жалобами на то, что приходские священники подрывают боевой дух народа.

В середине июня «второе лицо» итальянского посольства в Ватикане, которым теперь руководил Чиано, выразило мнение, что таким случаям «пораженчества» рядовых священнослужителей не следует придавать особого значения. Чиновник позволил себе дать рекомендацию итальянскому Министерству иностранных дел: сейчас важно, чтобы слова горячей поддержки войны продолжали исходить из уст наиболее влиятельных епископов и кардиналов страны. Он процитировал недавнее благословение, которое патриарх Венеции дал итальянским войскам, превознося их за сопротивление «военной мощи противника» и за «распространение римской и христианской цивилизации по миру». Дипломат привел также недавние слова кардинала Карло Салотти, члена Курии: тот хвалил готовность итальянских солдат отдать жизнь за свою страну и говорил, что «гордится их христианской верой»[640].

Между тем Красная армия уверенно продвигалась на запад, а подпольные агитаторы Коммунистической партии Италии помогали устраивать забастовки на предприятиях севера страны. Папа все больше беспокоился о том, что в скором времени страну может накрыть коммунистическая волна. В середине июня он обратился к 25-тысячной толпе итальянских рабочих, собравшихся во дворе Бельведера – одном из обширных внутренних дворов Ватикана. Понтифик призвал их с настороженностью относиться к «лживым обещаниям» сторонников революции и предупредил, что коммунисты, придя к власти, обратят их в рабство.

Сообщая в Лондон об этой речи, британский посланник Осборн писал: «Склонен объяснить яростность папских предостережений против социальной революции тем, что он опасается, как бы откат от фашизма не принял в Италии коммунистическую форму». Поверенный в делах Осборна вслед за ним представил собственные критические замечания. По его мнению, папа «так гневно осуждал "социальную революцию" и рисовал ее последствия в столь мрачных тонах, чтобы фашистская и нацистская пресса могли с помощью продуманных умолчаний и купюр представить его выступление как нечто, посвященное почти исключительно нападкам на коммунизм». Нацисты активно использовали эту речь в пропагандистских целях. Итальянский поверенный в делах, работавший в Берлине, докладывал, что ее текст распространяется «практически целиком» и что она подается «как наиболее явное осуждение коммунизма, с каким когда-либо выступал нынешний папа»[641].

Несмотря на тот оборот, который приняла война, ватиканские прелаты и ведущие фигуры фашистского правительства продолжали обмениваться любезностями. Многие видные деятели фашистского режима впоследствии получили от Ватикана щедрое воздаяние за свои услуги. На протяжении всей войны кардинал Мальоне и его окружение использовали связи с правительством для защиты собственной родни от опасностей войны, в частности для того, чтобы уберечь своих молодых родственников от отправки на поля сражений. В мае 1943 г. произошел весьма показательный случай. Мальоне направил письмо Франческо Бабушио, занимавшему тогда пост руководителя аппарата итальянского Министерства иностранных дел. В нем Мальоне использовал обращение «дорогой друг» и просил прикомандировать к одному из римских отделов Министерства иностранных дел племянника папского нунция в Бельгии вместо отправки на фронт.

Бабушио ответил через два дня: «Позвольте мне прежде всего заметить, какое огромное удовольствие я испытал, снова увидев строки, начертанные вашей рукой». Он также написал генералу, под началом которого служил племянник нунция. Чиновник объяснял: «Мы крайне заинтересованы в том, чтобы поддерживать с кардиналом Мальоне отношения доверительной симпатии». Как и следовало ожидать, генерал внял его просьбе[642].

Между тем в Алжире завершалась подготовка к эйзенхауэровской операции «Хаски» – начались финальные этапы планирования. К предстоящему наступлению привлекли немалое количество людей, однако место и время нанесения удара союзники хранили в строгом секрете. Час масштабного вторжения приближался[643].

Глава 29

Хороший нацист

Три черных ватиканских лимузина с белыми папским знаменами и красно-черными флагами со свастикой остановились 5 июля 1943 г. перед посольством Германии при Святом престоле – величественной, украшенной колоннами виллой Бонапарте, построенной в XVIII в. Некогда в этом поместье располагалась римская резиденция Полины, сестры Наполеона, но с тех пор прошло уже больше столетия. Ватиканские служители явились сопроводить нового немецкого посла Эрнста фон Вайцзеккера и его свиту к расположенному рядом Апостольскому дворцу, где дипломату предстояло вручить верительные грамоты папе. Позже Вайцзеккер удостоился сомнительного отличия, став единственным аккредитованным в Ватикане дипломатом военного времени, которого осудили в Нюрнберге за преступления против человечности[644].

В годы Великой войны молодой Вайцзеккер служил в германской армии, а затем пошел на дипломатическую службу. Поработав послом в Норвегии, а затем – в первые годы гитлеровского правления – в Швейцарии, он вернулся в коридоры Министерства иностранных дел в Берлине. В 1938 г., когда Гитлер сделал Риббентропа министром иностранных дел, тот назначил Вайцзеккера статс-секретарем, то есть вторым лицом в немецком МИДе.

Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря США, встречался с Вайцзеккером в ходе той же европейской поездки 1940 г., которая привела его в Ватикан. Американец счел его «типичным немецким чиновником старой закалки, каких много было в XIX в.». Подобно многим членам гитлеровского правительства, Вайцзеккер позже заявил, что никогда не был настоящим нацистом и что его всегда ужасали эксцессы нацизма. Однако именно такие, как он, обеспечивали функционирование Третьего рейха. На протяжении первых четырех лет войны он, в сущности, руководил работой германского Министерства иностранных дел и, по выражению одного историка, «создавал для нацистской дипломатии фасад цивилизованности». Его радовали те завоевания, которые на первых этапах войны расширяли территорию рейха, а ведомство играло весьма важную роль в депортации евреев из оккупированных стран Европы и их отправке в нацистские лагеря смерти. Впоследствии он утверждал, что не имел ни малейшего понятия, какая участь их там ожидает[645].

Хотя папа считал Диего фон Бергена, давнего посла Германии в Ватикане, своим союзником, понтифик усмотрел в новом назначении определенные преимущества для себя. У Бергена практически отсутствовало влияние на Гитлера, к тому же в последние месяцы он постоянно болел, и в Ватикане его почти не видели. В отличие от него Вайцзеккер имел более обширные связи и более впечатляющую профессиональную подготовку. Уверенный в себе, красноречивый, обходительный, излучающий искренность, он тут же завоевал доверие и симпатию как папы, так и чиновников ватиканского Государственного секретариата[646].

С точки зрения Ватикана, этот дипломат, по сути, был воплощением образа «хорошего нациста». Как выразился папский нунций в Берлине, этот человек принадлежал к числу тех «фигур в правительстве, которые не относились к фанатикам национал-социализма». Новый посол был протестантом, однако снискал расположение ватиканских деятелей, попросив их помочь ему записаться на курсы католической религиозной культуры[647].

После вручения верительных грамот Вайцзеккер проследовал за папой в его кабинет. Папа уселся за рабочий стол, а посол подвинул к нему кресло, стоявшее в углу комнаты, чтобы сидеть ближе к хозяину кабинета. Как и всегда в подобных случаях, понтифик начал с теплых воспоминаний о тех годах, которые он провел в Германии. Когда речь зашла о войне, посол подчеркнул центральную роль, которую Германия играет в битве с коммунизмом. Затем Пий XII заговорил о собственных переживаниях в Мюнхене в 1919 г. (он состоял там папским нунцием), когда коммунисты ненадолго захватили власть в городе. Докладывая в Берлин об этой беседе, Вайцзеккер отметил, что, говоря о войне, понтифик «осудил бездумный лозунг наших противников – их призыв к "безоговорочной капитуляции"».

У нового гитлеровского посла сложилось впечатление, что он может выстроить хорошие взаимоотношения с папой. Он счел, что с понтификом легко разговаривать, и пришел в восторг от того, что папа превосходно владеет немецким. Ему даже иногда удавалось рассмешить папу. Позже Вайцзеккер написал: «Я получал бы еще большее удовольствие от своей работы, если бы папа был чуть менее аскетичен и чуть менее хрупок… В первую очередь это католический священнослужитель, полный истовой веры. И уже во вторую очередь – человек практический». Вайцзеккер постарался встретиться со всеми кардиналами Курии уже в первые недели пребывания в Риме и остался весьма доволен их настроениями. Он рапортовал в Берлин: «Главное, на что они надеются, – это договоренность между Англией и Германией о том, чтобы сплотиться против русских. И они горько разочарованы тем, что британцы не выражают стремления к этой цели»[648].

Накануне церемониального прибытия Вайцзеккера в Апостольский дворец прошла иного рода церемония – в соборе городка Фраскати неподалеку от Рима. Тамошний священник призвал верующих принять участие в крестном ходе с «вознесением молитв Пресвятой Деве о "мире и справедливости" и о победе над силами, противостоящими христианству и нашей стране». Он хвалил архиепископа Миланского, незадолго до этого убедившего сотни тысяч верующих подписать публичное обещание, которое они возложили к ногам изваяния Девы Марии в знаменитом Миланском соборе. Если Мадонна согласится даровать Италии победу в войне, они клялись ежедневно молиться, перестать ходить в кино на фильмы, пропагандирующие нескромную моду, и присоединиться всем семейством к конгрегации Святого Сердца Девы Марии. Священник из Фраскати распространял собственную версию этого прошения и убеждал прихожан подписать ее[649].

До высадки союзников на Сицилии оставались считаные дни, но король по-прежнему пребывал в нерешительности. Очередным военачальником, призвавшим его действовать, стал генерал Витторио Амброзио, начальник генерального штаба итальянских вооруженных сил. Он убеждал монарха заменить дуче военной диктатурой, которая могла бы договориться о сепаратном мире с союзниками. Но король настаивал, что такого рода резкие шаги преждевременны и даже опасны и что после двух десятилетий фашистского правления невозможно покончить с режимом в одночасье[650].

Операция «Хаски» – высадка на Сицилии – вот-вот должна была начаться, и Черчилль с Рузвельтом решили выступить с совместным обращением к итальянскому народу. Но американский президент настаивал, что одно послание он напишет сам. «Я направляю папе нижеследующее письмо, – написал он Черчиллю 9 июля, – в уверенности, что оно должно исходить от меня лично, а не от нас обоих, поскольку у нас велика доля католиков, а у меня сложились довольно близкие взаимоотношения с папой, особенно на протяжении последних нескольких месяцев».

Письмо Рузвельта, адресованное Пию XII, начиналось так: «К тому времени, когда это послание достигнет Вашего Святейшества, на итальянской земле уже произойдет массированная высадка американских и британских частей. Наши солдаты явились избавить Италию от фашизма и всех его печальных проявлений, изгнать нацистских угнетателей, оскверняющих ее землю». Он заверял понтифика, что союзники сделают все возможное, чтобы не допустить нанесения ущерба храмам и другим религиозным учреждениям.

Узнав о планах Рузвельта отправить папе такое письмо, британский министр иностранных дел Энтони Иден и посол Великобритании в США лорд Галифакс написали и самому президенту, и генералу Эйзенхауэру (находящемуся в Алжире) свои возражения: «Мы сомневаемся, что это письмо поможет примирить папу с вторжением союзников. Папа и без того должен сознавать, что мы намерены с уважением отнестись к нейтральному статусу Ватикана, к свободе вероисповедания и к максимально большому числу религиозных зданий и учреждений. Специальное уверение в таких намерениях никак не скажется на его отношении к вторжению». Рузвельт остался при своем мнении и все же отправил послание[651].

В ночь на 10 июля союзническая армада из 2590 кораблей покинула берега Северной Африки и двинулась к юго-восточному побережью Сицилии. Остров обороняли четверть миллиона плохо оснащенных и деморализованных итальянских солдат, а также 30 000 немецких военнослужащих. Из-за сильного волнения на море бойцы союзников страдали морской болезнью, а ветер нарушил планы посадить планеры в тылу врага, позади его оборонительных рубежей. Порывы ветра сносили с курса тысячи парашютистов, однако десанту все-таки удалось перерезать линии коммуникаций неприятеля. Рано утром 10 июля первые десантники высадились на еще темное побережье Сицилии. Это были бойцы британской 8-й армии под командованием генерала Бернарда Монтгомери и 7-й американской армии под началом генерала Джорджа Паттона. В течение последующих трех дней 3000 кораблей доставили туда 150 000 солдат при поддержке более чем 4000 самолетов. К вечеру первого дня операции британцы вошли в Сиракузы, город на юго-востоке Сицилии, практически не встретив сопротивления[652].

Тем же вечером папа получил послание Рузвельта. Не радовало и то, что радио союзников передало содержание этого письма еще до того, как он сам его прочел. Монсеньор Тардини отмахнулся от послания, заметив, что это не более чем рекламный трюк со стороны американского президента и что письмо адресовано не понтифику, а 24 млн католиков, проживавших в Соединенных Штатах.

Папа снова попросил монсеньора Тардини подготовить служебную записку, которая поможет решить, как ответить президенту. В этой записке Тардини отметил, что в своем письме Рузвельт представляет битву, которую ведут союзники, чем-то вроде крестового похода и хочет изобразить папу своим партнером. Однако, хотя президент и заверил, что отнесется с уважением к Ватикану, он ничего не сказал о Риме в целом. «Он заявляет, что будет по возможности щадить храмы», однако лишь «после того, как разрушит огромное количество бесценных церквей на Сицилии и во многих других местах!». Тардини предложил папе еще раз уверить президента в нейтралитете Святого престола, повторить настоятельные просьбы защищать гражданское население и церковные здания и напомнить Рузвельту о священности Рима. Монсеньор советовал понтифику «вновь заявить, что наставления и действия папы преследуют идею истинного мира и что именно pax Christi[653] является их целью». Тут монсеньор позволил себе приписать: «Полагаю, такой мир очень отличается от того, к которому стремится сам Рузвельт, если и не на словах, то на деле!»

Язвительный Тардини добавил еще одну жалобу: «Этот так называемый освободитель Италии (к несчастью, такие освободители оставляют после себя лишь руины!) делает вид, будто он друг папы»[654].

Узнав о письме Рузвельта, адресованном папе, Муссолини велел зятю сообщить кардиналу Мальоне, что он недоволен этим. Кроме того, диктатор заявил, что правительство имеет право знать, как папа намерен отреагировать на это послание. Чиано доложил тестю, что кардинал «явно расстроен» президентским письмом и «всячески старался подчеркнуть, что церковь не предпринимала ничего такого, что даже косвенно могло способствовать отправке такого послания». Кардинал добавил, что Святой престол вообще не может занимать какую-либо сторону в международных конфликтах, и напомнил Чиано обо всех тех заявлениях, которые итальянские кардиналы и епископы выпускали в поддержку своей воюющей страны, о всемерной поддержке государства со стороны итальянской католической прессы. «Из этой беседы, – подытоживал Чиано, – я вынес твердое убеждение, что послание Рузвельта стало, по сути, первой бомбой из всех, какие еще упадут на Ватикан. Более того, Святой престол отдает себе отчет о том неловком положении, в которое Рузвельт пытается поставить папу». Титтман, американский посланник при Святом престоле, настаивал, чтобы письмо президента опубликовали в ватиканской газете, но папа решил не гневить дуче[655].

Через два дня Пий XII отправил ответ Рузвельту в краткой телеграмме, которую он послал своему делегату в Вашингтоне. Понтифик выражал признательность за полученные от президента заверения, касающиеся религиозной жизни и безопасности Ватикана, однако высказывал разочарование тем, что президент не дал таких же заверений в отношении Рима. Папа вновь повторил свою просьбу пощадить город[656].

Армии союзников неудержимо наступали. В числе тех в фашистском правительстве, кому очень хотелось избежать катастрофы, был и заместитель министра иностранных дел Джузеппе Бастианини. После чистки кабинета несколько месяцев назад Муссолини самолично возглавлял МИД, так что Бастианини, по сути, исполнял обязанности министра. На другой день после того, как союзники высадились на Сицилии, он обратился за помощью к кардиналу Мальоне, с которым был знаком почти два десятка лет. Предшествующие 24 часа стали едва ли не самыми драматичными сутками в итальянской истории. Когда Бастианини опустился в кресло в просторном, богато обставленном кабинете государственного секретаря Ватикана, кардинал потянулся к нему и накрыл его ладонь своей.

Бастианини явился просить у кардинала помощи в организации переговоров с британцами. Он хотел направить представителя, чтобы установить контакт с британским правительством, но такого представителя, о котором, если эта история выплывет на свет, можно было бы сказать, что он не играет никакой роли в итальянском правительстве. По этой причине он считал, что лучше всего, если такой эмиссар будет иметь ватиканский паспорт, а в пути выдавать себя за сотрудника ватиканской администрации. Неясно, какого рода сделку Бастианини намеревался заключить с союзниками. Перед тем как посетить Мальоне, он встречался с Альберто Пирелли, чтобы обсудить тот же вопрос, и заявил о необходимости создать правительство национального единства, где промышленник мог бы занять пост министра иностранных дел, однако Бастианини помалкивал о том, останется ли Муссолини главой правительства. Он планировал прозондировать почву и выяснить, как британцы относятся к тому, чтобы Италия возглавила целую группу стран гитлеровской коалиции в составе, в частности, Румынии и Венгрии, которая выйдет из войны[657].

«А кто именно может стать неофициальным эмиссаром?» – поинтересовался кардинал, которого беспокоила необходимость выдать ватиканское удостоверение личности для такой цели. Бастианини предложил кандидатуру Джованни Фумми, римского банкира, который когда-то был представителем американских финансовых групп в Европе.

Заметив нерешительность кардинала, Бастианини подчеркнул, в какой опасности окажется Ватикан, если разгромленная Италия будет вынуждена отдать себя на милость «коалиции коммунистических сил, вступившей в союз с антипапистами и протестантами». Подняв взгляд, кардинал указал на распятие из слоновой кости, установленное на его столе, и изрек: «Да, мы в руках Божьих».

В конце концов Мальоне согласился снабдить эмиссара нужными документами и заверил визитера, что сообщит папе об этом плане, хотя и добавил, что сомневается в его успехе, поскольку британцы и американцы неоднократно давали понять, что не желают вести переговоры с фашистским правительством Италии. По словам замминистра, в случае отказа у Фумми будет наготове ответ – альтернативой подобным переговорам станет «русифицированная» Италия и закат христианской цивилизации в Европе.

Два дня спустя Фумми прибыл в Ватикан, где его уже ожидали нужные документы. Но эта миссия ни к чему не привела, как и предсказывал кардинал[658].

За последние месяцы Муссолини получил целый ряд полицейских донесений, где подробно рассказывалось о народном гневе по поводу коррупции, связанной с семьей его любовницы. Марчелло, брат Клары, постоянно попадал в неприятные ситуации из-за сомнительных деловых схем, проворачиваемых с помощью связей в правительстве. В одной из последних затей он воспользовался контактами в Испании для организации международной торговли контрабандным золотом. Работа отца Клары в местной газете в качестве ведущего колонки и успешная актерская карьера ее младшей сестры Мириам (в прошлом году она получила главную роль в итальянском фильме «Пути сердца») считались результатом покровительства дуче. Доходы семьи, позволявшие сорить деньгами, тоже были предметом многочисленных нежелательных пересудов. Эдда постоянно осуждала связь отца с Кларой. Она даже убедила сочувствовавшего ей члена правительства составить досье о незаконных делишках брата Клары и показала его отцу. «Я избавлюсь от этой женщины, и со всеми аферами будет покончено», – пообещал Муссолини своему любимому ребенку. За этим последовала череда вялых попыток и в самом деле завершить роман с Кларой.

В начале мая Муссолини распорядился, чтобы полицейский, дежурящий у заднего входа в палаццо Венеция, больше не пускал Клару. Когда служака преградил ей путь, любовница диктатора громко запротестовала, однако так и не смогла убедить полицейского пропустить ее. Вернувшись домой, она взялась за перо, свое излюбленное оружие, и настрочила любовнику разгневанное письмо: «Ты пытаешься избавиться от меня самым грубым образом, нарываясь на скандал… Ты обращаешься со мной словно с воровкой и проституткой». Она заявила, что умрет, «сокрушенная вечной болью». Мать Клары, всегда готовая защищать ее, сама написала дуче. Она просила его не верить той клевете, которую Чиано, Эдда и другие распространяют о Кларетте (именно так она ее называла), а ее дочь любит его безгранично. Она писала: «Жизнь Кларетты – в ваших руках»[659].

Муссолини приказал установить за Кларой полицейское наблюдение – не в последнюю очередь из-за подозрения, что она ему изменяет. Впрочем, в мутном мирке тайной полиции эту слежку вели не только по приказу Муссолини, но и по распоряжению других влиятельных фигур, которые хотели иметь сведения о второй семье дуче.

Вскоре после полудня 15 июля 1943 г. генерал разведслужбы под каким-то предлогом явился в роскошный дом семейства Петаччи, располагавшийся на холме Монте-Марио. Огромное фасадное окно из хрусталя обрамляло весь нижний этаж гигантского особняка, так что строение, заметил генерал, напоминало «здоровенную коробку, водруженную на глыбу льда». Его доклад позволяет получить некоторое представление о жизни в особняке Петаччи, выстроенном на средства, которые, как полагали многие, утекли из государственной казны не без помощи одного из подручных Муссолини. После того как один из слуг семейства не без труда отворил массивную раздвижную дверь (тоже сделанную из хрусталя), генерала провели в огромную гостиную, украшенную 20 шикарными креслами, роялем и арфой. «На одной из стен», заметил он, имелся «невероятно уродливый портрет дурнушки». Все полы в доме были мраморные. Визитеру сообщили, что Клара примет его у себя в спальне, так что он предоставил детальное описание роскошества этого помещения, не забыв отметить, что смежная ванная комната отделана черным мрамором. На стене спальни висела большая цветная фотография Муссолини. Рядом стоял шкафчик с несметным количеством всевозможных лекарств. Как насмешливо сообщал генерал, Клара поведала ему, что страдает «от множества воображаемых недугов»[660].

Этот непростой период в отношениях с любовницей пришелся на драматичное время в жизни Муссолини. Итальянцы страдали, им приходилось довольствоваться макаронами, хлебом и другими базовыми продуктами, отпускаемыми по карточкам. В стране ширилось недовольство, когда люди увидели, что зажаты между наступающими англо-американскими силами и неуверенным в себе, но все еще могущественным союзником – Германией. Полиция доносила дуче, что предпринимаются попытки убедить короля сместить его. Два месяца назад сама Клара, его вернейшая защитница, предупреждала любовника о той угрозе, которую представляют для него маршал Бадольо и другие военачальники: «Твой генеральный штаб – гнездо мерзких змей». Она обвиняла Эдду и ее мужа в том, что они предали дуче, вступив в сговор с Виктором Эммануилом – «королем-карликом», как она его называла.

После того как Клару 18 июля в третий раз не пустили в палаццо Венеция, она возобновила свои предостережения: «Если ты падешь, как миф, как бог, мне останется лишь покончить с собой». Причиной ее отчаяния стало не только то, что дуче не допускал ее до себя, но и вполне обоснованные подозрения, что ее Бен встречается с другими женщинами. «Ты властен над моей жизнью и смертью, – писала она в своем обычном мелодраматическом стиле. – Твой приговор должен быть соразмерен нашей любви». Два дня спустя она написала ему снова: «Я бы с радостью своими руками убила Амброзио, Бадольо… Кавальеро, все военное командование, всех министров, которые тебя предают… Спасай себя… реагируй, принимай крайние меры, убивай, если необходимо»[661].

Глава 30

Низложение дуче

Итальянские солдаты на Сицилии бежали с поля боя, по пути срывая с себя военную форму. Войска союзников начинали стремительное продвижение по острову. На фоне этих событий группа давних соратников Муссолини (включая Боттаи, Бастианини и Фариначчи) пошла на беспрецедентный шаг и отправилась в палаццо Венеция, чтобы убедить дуче в крайней опасности сложившейся ситуации и призвать его созвать Большой фашистский совет. Диктатор выглядел сравнительно неплохо и выслушал их, не проронив ни слова. «Хорошо, – ответил он, когда они закончили свой доклад. – Я созову Большой совет. В неприятельском лагере скажут, что он собирается для обсуждения капитуляции. Но я все равно его проведу». На этом Муссолини завершил разговор. Совет не собирался уже больше трех лет[662].

Операция «Хаски» застала Гитлера врасплох, поскольку он считал Сардинию более вероятным местом предстоящей высадки союзников. На Сицилии находились всего две немецкие дивизии, итальянские солдаты бежали с поля боя, и было ясно, что долго на острове не продержаться. Встревожившись, он попросил Муссолини тут же связаться с ним, даже предложил встретиться в Италии. Их свидание состоялось в городке Фельтре, расположенном чуть севернее Венеции, неподалеку от австрийской границы. Это был последний случай, когда Гитлер ступал на итальянскую землю. Оба прилетели 19 июля в аэропорт Тревизо и затем в течение часа добирались на автомобилях до виллы, где должно было пройти рандеву.

Муссолини самонадеянно полагал, что это встреча равных, встреча давних товарищей. Его заблуждение упорно раздувалось итальянской машиной пропаганды, однако для дуче такие свидания с некоторых пор стали унизительными: ему приходилось молча выслушивать нескончаемые разглагольствования своего бывшего ученика. Нынешняя встреча не стала исключением. Хотя лицо Гитлера казалось мертвенно-бледным, он два часа вещал как одержимый. Фюрер предложил передать скверно функционирующие итальянские войска под командование немцев. Муссолини, невзирая на свои похвальбы, не очень-то хорошо знал немецкий, ему удавалось лишь временами улавливать смысл слов разгоряченного собеседника, но он терпеливо сидел на краешке кресла (оказавшегося для него чересчур широким и глубоким), с показной непринужденностью закинув ногу на ногу и обхватив руками колено. Еще меньше понимала речь фюрера свита из итальянских военных, которую дуче привез с собой. Временами Муссолини, казалось, начинал дремать, но, как только Гитлер затрагивал Италию, он снова возвращался к жизни. Дуче то и дело нервно вытирал рот правой рукой, а левой поглаживал живот, где пульсировала боль[663].

Новости, которые дошли до дуче в ходе этого саммита, никак не способствовали сосредоточенности. Пока два диктатора ехали в Фельтре на автомобилях, американские и британские самолеты, взлетевшие с аэродромов Туниса и Мальты, достигли Рима и начали бомбардировку. Это был дневной налет, целью которого стали железнодорожные узлы города и его аэропорт. Накануне Рим уже получил предупреждение: в полночь британские самолеты прошли над итальянской столицей, спровоцировав огонь ПВО; небеса озарились красными вспышками осветительных ракет и пунктирами трассирующих пуль. Когда дипломаты союзников, размещавшиеся в ватиканском гостевом доме, выбежали на улицу, чтобы посмотреть на зрелище, они услышали, как монахини в близлежащей часовне молятся. Но в ту ночь на город обрушились не бомбы, а листовки, предостерегавшие, что на следующий день Рим подвергнется настоящей бомбежке, и призывавшие жителей города держаться подальше от железнодорожных станций и военных аэродромов[664].

В результате авианалета союзников погибло около 700 римлян, еще около 1600 жителей города получили ранения. Количество тех, чьи дома обратились в руины, было значительно больше. Первые бомбы упали в 11:00, а последний бомбардировщик покинул безоблачные римские небеса четыре часа спустя. Налету, в котором участвовали 500 самолетов союзников, противостоял редкий и совершенно неэффективный огонь ПВО. Горстка итальянских истребителей взлетела навстречу врагу, но быстро повернула назад, чтобы избежать уничтожения. На следующий день Эйзенхауэр докладывал, что на город сбросили 769 тонн бомб, однако «видимого ущерба историческим или религиозным зданиям удалось избежать за одним исключением: предварительная интерпретация фотографий показывает, что повреждена кровля одной из церквей на краю зоны бомбардировки, но это, скорее всего, результат ударной волны, а не попадания бомбы»[665].

Рузвельта давно беспокоил ущерб, который бомбардировка Рима может нанести общественному мнению, и то, что угроза папы осудить налет может стать настоящим пропагандистским праздником для держав гитлеровской коалиции. Но его британский коллега не мучился особыми угрызениями совести по этому поводу. Когда Черчиллю сообщили о начале бомбардировки Рима, он пришел в восторг. «Хорошо. А в папу мы попали? – шутливо отозвался он. – Продырявили его тиару?» Как заметил Пирелли, первые после возвращения в столицу слова дуче насчет этой бомбардировки отдавали какой-то горькой радостью: «Так кончается миф о папском Риме»[666].

При звуке первых разрывов на другом берегу Тибра Пий XII подошел к своему окну. На фоне ясного голубого неба ему хорошо был виден рой вражеских самолетов и дым, поднимающийся снизу. Позднее в этот же день, желая показаться на глазах пострадавшей паствы, он распорядился подготовить ватиканский автомобиль. Через три часа после того, как скрылся последний неприятельский бомбардировщик, понтифик на машине двинулся по улицам, усеянным обломками, чтобы лично осмотреть масштабы разрушения.

Внимание папы больше всего привлекли сообщения о том, что разрушен один из главных соборов Рима. Сан-Лоренцо-Фуори-ле-Мура – одна из семи основных церковных святынь, которые посещали пилигримы-католики, прибывавшие в Рим. Собор располагался недалеко от железнодорожного вокзала и, как и многие близлежащие здания, получил серьезные повреждения. Когда папский автомобиль, двигавшийся довольно медленно, приблизился к разрушенному храму, прохожие узнали понтифика в его белом облачении и начали следовать за машиной. К тому моменту, когда автомобиль остановился и папа открыл дверцу, его окружала растущая толпа потрясенных римлян. Собравшиеся громко приветствовали папу-миротворца. Понтифик не смог войти в церковь (ее фасад был сильно разрушен, а крыша провалилась внутрь), поэтому он произнес молитву по погибшим, опустившись на колени рядом с ней. Поднявшись на ноги, папа повернулся к пришедшим и призвал их молиться «за то, чтобы Господь обратил эти страдания в благословение для вас и для всей Италии». Когда он, благословляя собравшихся, воздел руки, сотни римлян упали перед ним на колени[667].

После того как Муссолини вернулся в столицу, к нему явился посол Германии, чтобы выразить свою солидарность. «Знаете, Макензен, – отвечал дуче, – я верю, что развалины собора Сан-Лоренцо станут роковыми для наших врагов. Вполне может оказаться, что их разгром начнется именно с этого события и что теперь колесо Фортуны повернется в другом направлении». Муссолини с недовольством узнал о том, что на улицах города папу встретило народное преклонение, и даже вначале распорядился не публиковать в газетах сообщений о поездке понтифика к одному из пострадавших зданий. Но он быстро передумал, осознав пропагандистскую ценность освещения этого появления сокрушенного папы у развалин священного для католиков объекта[668].

На следующий день после авианалета собственная газета Муссолини задала тон дальнейшей пропагандистской кампании, поместив на первой полосе большую фотографию поврежденного храма – под крупным заголовком: «Коленопреклоненный папа на руинах разрушенного собора Сан-Лоренцо». При этом не упоминалось о вокзале, сортировочных станциях и военном аэродроме, куда также попали бомбы: в газете утверждалось, что целью союзников стало разрушение римских церквей и жилых домов. В одном из подзаголовков сообщалось об «осквернении» римского кладбища Верано, также пострадавшего от бомб: «Нечестивые воздушные разбойники… не пощадили даже мертвых». Еще один материал в мельчайших подробностях рассказывал о том, как к разрушенному храму прибыл понтифик: «Папа узрел все это, и сердце его исполнилось рыданий, а из трепещущих уст излились слова молитвы». Затем папа позволил тем, кто оказался рядом с ним, поцеловать ему руку. В заключение сообщалось (это было преувеличение, на которое могли клюнуть лишь самые доверчивые римляне), что отъезжающий папский автомобиль «присутствующие проводили, взорвавшись единым возгласом, полным неподдельного энтузиазма: "Viva l'Italia!"[669]».

Рядом с этим новостным материалом газета Муссолини поместила редакционную статью, где говорилось: «С бесстыдством, свойственным иудейскому племени, Рузвельт в одном из недавних "специальных" посланий Понтифику обещал, что в ходе усиливающихся воздушных атак на итальянские города церкви не пострадают». Далее детально рассказывалось об огромном религиозном значении собора, разрушенного бомбами союзников. Читателю напоминали, что храм стал местом упокоения многих пап – предшественников Пия XII. «После того как схлынула последняя волна воздушных убийц, Понтифик не замедлил покинуть свою отдаленную резиденцию, чтобы посетить то место, куда упали бомбы. Истинно христианское, истинно римское величие этого жеста заставит распутного негодяя, ответственного за это деяние, и его клику евреев… погрузиться в зловонную пучину стыда, от которого им не удастся отмыться еще много столетий»[670].

Во исполнение своей неоднократно повторявшейся угрозы заявить протест, если Рим подвергнется бомбардировке, папа приказал государственному секретарю Ватикана направить письмо всем основным нунциям и апостольским делегатам союзников и в нейтральных странах с уведомлением об авианалете и о том, что понтифик «крайне опечален» теми разрушениями, которые налет причинил «городу, являющему собой центр католицизма». В конце послания папа просил, чтобы католики открыто демонстрировали свое недовольство произошедшим: «Святой Отец надеется, что епископы, священники и простые католики покажут, что они разделяют это величайшее неодобрение»[671].

Публичный протест самого понтифика принял форму открытого письма, адресованного кардиналу-викарию Рима и опубликованного не только в ватиканской L'Osservatore Romano, но и в фашистских газетах Италии. Напомнив кардиналу, что папа давно сокрушался по поводу тех кровавых бедствий, на которые война обрекает невинное население множества стран, и тех разрушений, которым она подвергает памятники религии и культуры, понтифик упомянул и о своих неустанных усилиях спасти Рим от бомбардировки: «Но, увы, наши надежды оказались обманутыми. То, что мы столь резко осуждали, теперь случилось».

Еще до авианалета Пий XII полагал, что должен высказаться, если Рим подвергнется удару. Более того, он так часто твердил об этом союзникам, что теперь едва ли мог отмолчаться. Но его письмо скорее походило на выражение сожаления, а не гнева. Британский посланник Осборн счел реакцию папы «чрезвычайно мягкой». Да и Майрон Тейлор сообщил Рузвельту, что понтифик сознательно выбрал не слишком резкие формулировки, видимо, в стремлении не позволить нацистам или фашистам использовать письмо в пропаганде, направленной против союзников[672].

Несмотря на предосторожности папы, фашистская пресса делала все возможное, чтобы представить его послание как громкое осуждение варварства и антикатолицизма союзников. В очередном номере газеты Фариначчи красовался такой заголовок: «Бомбардировка Рима: понтифик осуждает агрессора и клеймит его вечным позором». Далее следовала статья, объясняющая, что «англосаксы» в Лондоне и Вашингтоне особенно довольны бомбардировкой, «ибо она одновременно поразила и столицу Италии, и столицу католицизма»[673].

Письмо папы не произвело особого впечатления на иезуитского священника Маккормика, одного из немногих видных клириков-антифашистов в Риме. В своем дневнике отец Маккормик отмечал, что в папском послании ничего не говорится о том, какие объекты были реальными целями бомбардировки. Он возмущался: «Но почему Ват[икан] не скажет миру более ясно и честно, что главные виновники здесь – те, кто отдал Рим на растерзание врагу, обратив город в военный центр!.. Похоже, у Ватикана не хватает смелости сказать хоть что-то способное обидеть нем[цев] и ит[альянцев], выставить их в невыгодном свете»[674].

Король понимал, что больше ждать нельзя. В четверг, 22 июля, появились сообщения о том, что союзники взяли главный сицилийский город Палермо. Сопротивление американским и британским войскам оказывали главным образом немецкие части, находившиеся на Сицилии. Рассказы о том, что бойцов союзнических войск радостно встречает итальянское мирное население, показывали монарху, что вряд ли стоит и дальше связывать свою судьбу с дуче. Те, кто раньше обеспечивал функционирование фашистского режима, теперь отчаянно искали способы дистанцироваться от него и запустили процесс, позволявший в последующие годы переписать свою личную историю.

Среди этих деятелей фашизма был и 48-летний Дино Гранди, один из первых фашистских бонз, председатель нижней палаты парламента. В день падения Палермо он встретился с Джузеппе Боттаи, до недавнего времени занимавшим пост министра образования. Они обсудили проект резолюции, который Гранди подготовил для Большого фашистского совета, намеченного на ближайшую субботу. Резолюция предписывала в свете разворачивающейся военной катастрофы вернуть королю власть над вооруженными силами, положенную ему по конституции, но узурпированную Муссолини в начале войны. Резолюция также призывала возвратить утраченные полномочия некоторым другим органам власти, однако в ней не было прямого требования сместить Муссолини[675].

Экономическая элита страны тоже стремительно дезертировала из лагеря дуче. Показателен пример Альберто Пирелли, который 23 июля встретился с герцогом Пьетро д'Акуароне, правой рукой короля, чтобы разузнать о планах монарха. Теперь Пирелли ясно понимал, что Муссолини должен уйти, вопрос только в том, как сместить его, не вызвав опасных волнений в стране. И хотя д'Акуароне не сказал, как решил поступить король, у Пирелли сложилось твердое впечатление, что Виктор Эммануил готов действовать. Промышленник дал совет: важно, чтобы новый премьер-министр (вероятнее всего, кто-нибудь из военачальников) объявил о продолжении участия Италии в войне на стороне Германии. Если же Италия все-таки вступит в переговоры с союзниками, то она должна вести их и от лица своих партнеров по гитлеровской коалиции. В таком случае, если союзники предложат разумные условия мира, а немцы откажутся их принять, Италия сможет объявить о выходе из войны, не рискуя услышать обвинения в предательстве.

Делясь этими идеями с герцогом, Пирелли заявил, что для итальянской стороны лучший посредник в переговорах с союзниками – это Ватикан. Оба собеседника сошлись во мнении, что благоразумнее предупредить Ватикан о намерениях короля в последний момент во избежание утечки сведений о плане низложения Муссолини[676].

У фашистских лидеров, которые в субботу, 24 июля 1943 г., прибыли в палаццо Венеция на заседание Большого фашистского совета, назначенного на 17:00, были серьезные основания для беспокойства. Их мучил вопрос, смогут ли они потом выйти из этого здания, не арестуют ли их и не расстреляют ли на месте? Прежде никто не осмеливался бросить подобный вызов самому дуче. На протяжении нескольких часов, предшествовавших заседанию, Чиано и Боттаи помогали Гранди в работе над его проектом резолюции и старались заручиться поддержкой других членов совета.

В 17:15 дуче, облаченный в черную форму фашистской милиции, вошел в зал и занял свое обычное место во главе длинного U-образного стола. Он открыл заседание изложением истории нынешней войны. Диктатор признал, что итальянцы недовольны войной, однако все войны непопулярны. Затем он вкратце описал свой план создания новой линии обороны от союзников.

После того как Муссолини закончил, встал Дино Гранди, чтобы внести свои предложения. Но первым делом он совершил нечто немыслимое – выступил с долгим и страстным осуждением дуче. Гранди обвинил его в том, что он извратил первоначальный товарищеский идеал фашизма и выстроил на его основе личную диктатуру, а перед тем, как принять решение о вступлении Италии в войну, дуче не стал собирать Большой совет и даже не проконсультировался с ним. Гранди продолжал свои обвинения: на протяжении 17 лет дуче сохранял за собой министерские посты во всех трех министерствах, руководивших вооруженными силами, однако не сумел подготовить страну к войне – и теперь всем видны катастрофические последствия этого небрежения. На протяжении всего выступления Гранди дуче молча сидел в своем кресле. Лицо диктатора оставалось бесстрастным.

Муссолини продолжал хранить молчание и когда поднялся его зять. Чиано прибег к своему излюбленному доводу о том, что Германия постоянно обманывала Италию, свою соратницу. Она спланировала нападение на Польшу, не посоветовавшись с партнером, как, впрочем, и все остальные вторжения в Норвегию, Данию, Бельгию, Францию, Россию. Да, теперь итальянцы хотят отмежеваться от Германии, но в этом нет никакого предательства – это немцы предали Италию.

Дебаты растянулись на много часов: заседание завершилось только в 2:30. В конце 19 из 27 членов совета проголосовали за предложение Гранди о возврате монарху поста верховного главнокомандующего и восстановлении конституционных полномочий короля, Большого фашистского совета, правительства и парламента. По сей день не вполне ясно, что при этом думали те 19 фашистских лидеров, проголосовавших за это предложение. Вероятно, их объединяло одно – желание избежать грядущей расплаты[677].

В семь утра Альберто Де-Стефани, один из членов Большого фашистского совета, поддержавших предложение Гранди, незваным явился домой к знакомому высокопоставленному ватиканскому чиновнику. Он объявил, что принес срочные новости, которые необходимо передать папе[678]. Де-Стефани планировал затем посетить королевский дворец, чтобы известить монарха о произошедшем, но первым делом он хотел проинформировать понтифика.

Вызванный по телефону, к ним быстро присоединился монсеньор Монтини. Когда тот прибыл, Де-Стефани объяснил, что Большой совет только что одобрил резолюцию, которая может означать конец диктатуры. По его словам, Муссолини, похоже, сохранял уверенность в том, что король не потерпит никаких попыток сместить дуче с поста.

Никто не знал, как поступит король, но Де-Стефани хотел сообщить папе о том, что, по его мнению, надлежит предпринять. При этом Де-Стефани особо отметил свою уверенность в том, что он говорит от имени большинства членов совета. Как он заявил, надо немедленно начать две серии переговоров – с Германией и с союзниками при посредничестве Ватикана. Германию необходимо убедить в том, что в ее интересах позволить Италии выйти из войны. Ей следует привести такой аргумент: после того как у нее отпадет необходимость оборонять Италию, она сможет переправить войска на Восточный и Западный фронт. В отношении переговоров Италии с союзниками понятно, что от страны потребуют разоружения, но, как отметил Де-Стефани, ключевой момент здесь иной: следует добиться от союзников предоставления Италии нейтрального статуса и обещания не подвергать ее оккупации[679].

Весть о голосовании в Большом фашистском совете побудила короля побыстрее воплотить в жизнь уже принятое им решение о смещении Муссолини с поста главы правительства и замены его маршалом Пьетро Бадольо, бывшим начальником генштаба итальянских вооруженных сил. В то время Бадольо был известен прежде всего как военачальник, возглавлявший итальянскую армию, когда она завоевывала Эфиопию (за это ему был пожалован титул герцога Аддис-Абебского). Давний член фашистской партии, он командовал итальянской армией в начале новой мировой войны и осуществлял общее управление ее вторжением во Францию, но затем, в конце 1940 г., был смещен с поста по обвинению в провале греческой операции. Этот гордый человек не простил диктатору тогдашнего унижения[680].

В 3:45, вскоре после окончания заседания Большого совета, Муссолини позвонил Кларе. Она предупредила, чтобы он не доверял королю. Клара, обиженная недавним запретом появляться в палаццо Венеция, не упустила случая добавить: «Помни, кто любит тебя, кто не устает отдавать себя тебе». Когда Муссолини вернулся домой, законная жена дала ему примерно тот же совет, хотя и без уверений в любви[681].

Муссолини организовал в этот же день встречу с королем, надеясь выкрутиться и объяснить, почему Большой совет проголосовал именно так. Клара написала ему длинное письмо, орошенное слезами. В нем, как и прежде, любовь и задетое самолюбие смешивались с непрошеными политическими рекомендациями: «Ты не хочешь меня видеть, не хочешь позволить мне снова обнять тебя после всех этих драматических событий, позволить мне сказать, что теперь, когда тебя предали, я люблю тебя еще сильнее… Сбылось то, о чем предупреждало мое внутреннее чутье: тебя предали, и главным предателем оказался твой зятек. Бен, ты отталкиваешь мою любовь и мои слова, ты продолжаешь унижать меня, но это не имеет значения». Она запоздало умоляла его не ходить к королю. «Ну что мне сделать, чтобы ты меня послушал? Неужели прошлое ничему тебя не научило?! Послушай меня… Поверь мне, именно король хотел всего этого. Именно король тебя предает вместе с военным командованием, он использует этих подлых, трусливых, напыщенных рептилий. Арестуй их, Бен! Убей их, Бен! А потом дай знать королю, что ты совершил справедливую расправу над теми, кто предал отечество в годину войны»[682].

Малодушный король вначале считал, что может просто уведомить Муссолини о своем решении назначить нового главу правительства и затем отпустить дуче на все четыре стороны. Лишь в последнюю минуту генералы убедили монарха, что диктатора необходимо арестовать и вывезти из Рима. В середине дня король провел натянутую получасовую беседу с Муссолини, однако ни словом не обмолвился о том, что уже отдал приказ о его аресте. Лишь когда низложенный диктатор уже шел обратно к своему автомобилю, стоявшему во внутреннем дворе, к нему приблизился капитан карабинеров, который вместе со своей командой ожидал его выхода.

«Дуче, – объявил он, – именем Его Величества короля мы просим вас проследовать за нами, так как хотим защитить от возможного насилия со стороны толпы».

«Но в этом нет необходимости!» – вскричал Муссолини.

«Дуче, у меня приказ»[683].

В тот же день, 25 июля 1943 г., вскоре после 22:00 по радио объявили, что Муссолини «подал в отставку» и что король назначил маршала Бадольо главой нового – военного – правительства. Ватиканская газета напечатала это известие на следующий день в заметке, снабженной неброским заголовком в разделе «Международные новости». Там же было помещено обращение Бадольо к итальянскому народу. Многие надеялись, что перемены во власти означают скорый выход Италии из войны, но слова Бадольо принесли лишь разочарование: «Война продолжается. Италия получила тяжелый удар, в ее провинции вторгся враг, ее города разрушены, но она верна своему слову и остается ревностной хранительницей вековых традиций». Он заявлял, что власти не потерпят публичных демонстраций.

Маршал Пьетро Бадольо

Два дня спустя та же L'Osservatore Romano добавила, что перемены во власти произошли в результате голосования Большого фашистского совета и последующего решения короля, а также сообщила о положительной реакции Германии на заявление Бадольо о продолжении участия Италии в войне. Газета перечисляла новых членов правительства, начиная с «нового старого» министра иностранных дел Раффаэле Гуарильи, который был послом фашистского правительства в Ватикане до тех пор, пока несколько месяцев назад его не сменил Чиано. Еще одним подтверждением того, что произошла просто перетасовка тех деятелей, которые всего несколькими днями ранее были приверженцами фашистского режима, стало назначение Гаэтано Аццарити (прежде возглавлявшего специальный фашистский суд, который контролировал применение расовых законов) новым министром юстиции Италии. Впоследствии он занял пост верховного судьи в высшей судебной инстанции страны[684].

Газета Corriere della Sera, страницы которой до этого наполняли не только панегирики в адрес дуче, но и мерзейшие антисемитские выпады, приветствовала новость о свержении диктатора и поместила большие фотографии короля и Бадольо рядом со статьей «Милан ликует». Фашисты, совсем недавно с гордостью носившие свои черные рубашки, теперь прятали их подальше. Одного фашистского молодчика, который не сразу сообразил, куда теперь дует ветер, вытолкнули из трамвая, а перед этим пассажиры разорвали пресловутую рубашку и подожгли ее. Повсюду люди сдирали со стен изображения дуче и фашистскую символику. На следующий день после объявления о переменах в правительстве монсеньор Костантини отправился на прогулку в сторону Ватикана. «Повсюду царит оживление, повсюду слышны радостные голоса, – записал он в дневнике, – повсюду трепещут триколоры». Монсеньор не стал упоминать, что на римских улицах слышались также и крики «Смерть отцу Такки Вентури!». Они стали предупреждением для папы. Пришло время и Ватикану переписывать свою историю[685].

Между тем у папы была более насущная проблема. Хотя новое правительство публично объявило о намерении остаться на стороне Гитлера, за кулисами оно явно собиралось искать способ вытащить Италию из войны. Поскольку Ватикан поддерживал хорошие отношения с союзниками, а о стремлении папы сыграть роль миротворца знали многие, можно было ожидать, что новое правительство предложит именно Святому престолу выступить посредником в переговорах о выходе Италии из войны.

Вскоре после того, как король низложил дуче, папа приказал монсеньору Тардини подготовить служебную записку по вопросу, который вот-вот должен был возникнуть. Тардини набросал текст еще до того, как итальянская общественность узнала о случившемся. Вечером того же дня он передал свою записку кардиналу Мальоне. Ныне она известна благодаря рассекречиванию ватиканских архивов. Этот рукописный документ позволяет понять, как ближайшие советники папы видели стоявшие перед ним драматичные альтернативы.

Тардини давал недвусмысленную рекомендацию: Святому престолу следует ответить отказом на любое предложение нового правительства стать посредником в его попытках добиться выхода Италии из гитлеровской коалиции. Союзники ясно дали понять, что примут лишь безоговорочную капитуляцию Италии и папа не сможет изменить этого. Если же Ватикан все-таки ввяжется в организацию столь болезненного выхода из войны, это вполне может привести к «огромному падению престижа Святого престола в глазах итальянского народа, который прежде возлагал большие надежды на вмешательство папы и будет глубоко разочарован». Тот факт, что затем союзники оккупируют Италию, «унизит итальянцев и уменьшит престиж Святого престола в их глазах». Существуют и другие причины, по которым папе следует отказаться от помощи итальянцам в заключении мира с союзниками: «Немцы могут обвинить Святой престол в своем поражении». Да, многие немцы были бы рады освободиться от власти Гитлера, «но верно и то, что союзники будут обращаться с Германией жестоко и бесчеловечно, а это оставит у немцев, даже хороших, обиду и возмущение. Эти чувства вполне могут в какой-то степени обратиться на Святой престол, если он станет посредником в заключении Италией мира с отречением от Германии».

Напомнив, какие горькие чувства вызывает в Германии Версальский мирный договор, заключенный в конце предыдущей войны, Тардини переходил к практическим рекомендациям:

Поскольку унижения и кары, обрушиваемые на Германию, в этот раз окажутся хуже тех, что были после Версаля; поскольку союзники, ослепленные (увы!) ненавистью, будут и дальше чинить произвол и несправедливости в отношении немцев без всякой меры; поскольку враждебное (пусть и несправедливо враждебное) отношение немцев к Святому престолу весьма затруднит существование католицизма в Германии (где церкви придется устранять уже понесенные потери), для Святого престола целесообразно в настоящий момент воздержаться от каких-либо жестов, которые могут быть использованы как повод для обвинений в причастности (пусть даже минимальной) к разгрому Германии.

На другое утро кардинал Мальоне обсудил с папой служебную записку Тардини. Пий XII не знал, на что решиться. Тардини, безусловно, уловил причины его беспокойства, вслух рассуждал понтифик, но теперь, после всех тех случаев, когда он во всеуслышание превозносил ценность мирного сосуществования, разве можно отвергнуть просьбу новых лидеров Италии, если они обратятся за помощью?[686]

Вечером того же дня, одолеваемые сочетанием душевного подъема, настороженности и растерянности, римляне стали массово стекаться на площадь Святого Петра в надежде, что папа выйдет благословить их и тем самым разделит радости и надежды. У папы наверняка возникало искушение выйти на балкон, чтобы окунуться в лучи народного одобрения, но он был человеком осторожным. Разумнее было отказаться от участия в том, что можно истолковать как празднование окончания фашистской диктатуры. Несмотря на призывы, раздававшиеся снизу, Пий XII не вышел и даже не открыл окно[687].

Глава 31

Министерская чехарда

Арест дуче породил волну торжества в Вашингтоне и Лондоне. В письме британскому премьеру Рузвельт настаивал, что они должны потребовать от итальянцев безоговорочной капитуляции. «Весьма вероятно, – отвечал Черчилль, – что падение Муссолини подразумевает и свержение фашистского режима и что новое правительство во главе с королем и Бадольо начнет консультации с союзниками о заключении сепаратного перемирия».

Однако характер новой итальянской власти оставался неясным. В одном из донесений американской разведки его характеризовали так: «Ничто не указывает на то, что силы, поддерживавшие режим Муссолини (монархия, вооруженные силы, Ватикан, Католическая церковь, а также промышленная и сельскохозяйственная база фашистской партии), отказались от своей власти или принципов». Объявленный новый состав кабинета министров был полон чиновников, служивших при прежнем – фашистском – режиме[688].

Сам новый премьер-министр Италии, 72-летний Пьетро Бадольо, был далеко не малозначительной фигурой на протяжении двух десятков лет фашистского правления. Как начальник генерального штаба с тех пор, как в 1925 г. Муссолини провозгласил диктатуру, Бадольо руководил процессом фашизации вооруженных сил. В 1930 г., уже в качестве губернатора Триполитании и Киренаики (североафриканских колоний Италии), он жестко подавлял ливийское сопротивление, сгоняя местное население в лагеря, где погибли в общей сложности 60 000 человек. В 1940 г. он руководил итальянским вторжением во Францию и был смещен со своего поста лишь в результате унизительного поражения, которое итальянские войска потерпели в Греции[689].

Черчилль считал, что союзникам не следует быть слишком привередливыми в отношении состава нового правительства Италии. Кем бы ни были эти люди, главное, чтобы они могли выполнить «принятые обязательства». Оставалось неясным, как следует поступить в случае захвата Муссолини и его, по словам Рузвельта, «сообщников». Черчилль видел такие варианты: «Одни могут считать, что лучше всего быстро казнить их без суда (разве что с освидетельствованием в целях установления личности). Другие – что лучше посадить их за решетку до окончания войны в Европе, а затем решить их участь вместе с участью других военных преступников. Лично мне все равно, как с ними поступят». Рузвельта и Черчилля больше заботило то, что видные деятели фашистского режима станут искать убежища в нейтральных странах. Президент и премьер направили совместную телеграмму в адрес глав тех государств, которые в этом смысле беспокоили их сильнее всего, в том числе и в Ватикан. Они предостерегали от оказания помощи таким личностям «при попытках избежать заслуженного наказания». Британский посланник передал эту депешу кардиналу Мальоне. В конце официального требования была приписка, сделанная рукой монсеньора Тардини. Всего одно слово: «Подождем…»[690]

Эйзенхауэр, воевавший в Алжире, призывал к спешным дипломатическим действиям, пока в Италии еще остаются хоть какие-то власти, способные подписать акт о капитуляции страны: «Если король Италии останется хотя бы недолго главой государства, воюющего с союзниками, то полнейшее отвращение, которое в наших двух странах сейчас обращено на дуче, будет перенесено на него. Таким образом, может сложиться ситуация, в которой исчезнет возможность договориться о почетной капитуляции с королем, и мы останемся без какой-либо другой ответственной власти в Италии». Эйзенхауэр предлагал обратиться со специальным посланием напрямую к итальянскому народу с похвалой за избавление от Муссолини, «орудия Гитлера», и призывом прекратить всякую поддержку Германии. Рузвельт и Черчилль разрешили трансляцию такого послания, однако немного изменили его. Рузвельт написал Черчиллю 28 июля: «Теперь представляется вполне возможным, действуя умело и продуманно, вывести Италию из войны, не жертвуя большим количеством наших пехотинцев и моряков». В ретроспективе эта надежда президента выглядит до трагичности наивной[691].

На территории Италии находилось довольно много пленных британцев, и Черчилль очень беспокоился об их судьбе. Одних только британских солдат там насчитывалось 42 000, а к ним еще добавлялись 26 000 бойцов из других стран Британского Содружества. Их содержали в 70 местах, разбросанных по Апеннинскому полуострову. «Отбросив в сторону этикет, – писал британский премьер Рузвельту 29 июля, – я направил письмо королю Италии через Швейцарию, где подчеркнул нашу горячую, предельную заинтересованность в этом вопросе». Когда Черчилль ранее затронул эту проблему при общении с Рузвельтом, президент предложил использовать свои хорошие отношения с папой, чтобы попытаться помочь. «Я очень признателен за ваше обещание надавить через Папу или кого-то еще, – отозвался Черчилль и добавил: – Если король и Бадольо позволят гансам утащить наших пленных и специалистов и не предпримут все возможное (в том числе и физическую силу), чтобы помешать этому, то переговоры с этим правительством будут невозможны с учетом нашего общественного мнения»[692].

В столицах союзников новость о свержении Муссолини приветствовали радостно и оптимистично, но реакция Берлина оказалась совершенно иной. Фюрер пришел в негодование, которое усиливалось опасениями, что Муссолини казнили. Он тут же вызвал к себе Геббельса и некоторых других членов своего ближнего круга, чтобы подготовить ответ. Гитлер не верил публичному заявлению Бадольо о том, что Италия продолжит сражаться на стороне коалиции. Более того, Гитлер подозревал, что Бадольо выступил против Муссолини лишь после того, как достиг тайной договоренности с союзниками. Первой мыслью фюрера было отправить немецкую парашютно-десантную дивизию, базирующуюся во Франции, в Рим: пусть парашютисты захватят Бадольо, короля и все королевское семейство и доставят их в Германию. Фюрер ошибочно считал, что Ватикан сыграл одну из ключевых ролей в решении короля заменить Муссолини другой фигурой, и ополчился на папу и Святой престол. Однако Геббельс, министр пропаганды, убедил фюрера в неразумности каких-либо действий против папы или Ватикана в текущий момент, поскольку они подорвут доверие к заявлениям рейха о том, что он защищает христианскую Европу от евреев и коммунистических орд. Главный нацистский пропагандист так описывал 27 июля в дневнике эту дискуссию: «Поначалу фюрер намеревался не только арестовать ответственные фигуры в Риме, но и захватить Ватикан, однако мы с Риббентропом весьма твердо воспротивились этому. Не думаю, что сейчас нужно вламываться в Ватикан, да и в любом случае такой шаг был бы крайне неудачным из-за его воздействия на мировое общественное мнение»[693].

Судьба Муссолини и его семьи беспокоила и папу. Через два дня после ареста диктатора кардинал Мальоне составил специальную записку на сей счет. Он знал, что Муссолини держат на военной базе недалеко от Рима, но не предполагал, что дуче вскоре переправят в более отдаленное место. Может быть, военное командование позволит Святому престолу направить архиепископа Бартоломази, главу военной капелланской службы (и до недавних пор ярого сторонника Муссолини и фашизма), для того чтобы тот посетил свергнутого вождя и утешил его? Кроме того, кардинал вскоре после ареста Муссолини отправил послание шефу полиции, призывая его дать подчиненным четкие инструкции «по обеспечению безопасности Ракеле Муссолини, этой несчастной женщины». В последних числах июля Мальоне направил в итальянское посольство подробный список членов клана Муссолини (26 человек) с указанием местонахождения каждого и с рекомендацией не причинять им вреда[694].

Рано утром 30 июля Дино Гранди, основной автор резолюции Большого фашистского совета, явился к папе[695]. Позже он вспоминал: «Папа Пий XII приветствовал меня с отеческой благосклонностью. Он предложил мне сесть рядом с ним и во всех подробностях рассказать о тех событиях, в которых я принимал участие накануне 25 июля, о моем последнем разговоре с Дуче, о подготовке к заседанию Большого совета и о том, как оно проходило, о моих контактах с королем и с министрами королевского дома». Согласно рассказу Гранди, к которому следует относиться с долей скептицизма, он также заявил папе, что надежды Бадольо на выход Италии из войны иллюзорны и что Италия должна готовиться к защите от немецкого вторжения. Во время этой беседы раздался вой сирены воздушной тревоги. В первый момент, если верить словам Гранди, папа сидел неподвижно, а потом опустился на колени, сложил перед собой ладони и принялся вслух читать «Отче наш». Гранди встал на колени рядом с ним и вместе с понтификом начал повторять знакомые слова[696].

Поспешное формирование нового правительства превратилось в классическую министерскую чехарду, как наглядно демонстрирует судьба Джузеппе Бастианини, заместителя министра иностранных дел при Муссолини. Король вызвал его к себе 31 июля. Ранним утром он явился в Квиринальский дворец и проследовал в королевский кабинет. Виктор Эммануил был облачен в военную форму. Бастианини, пришедший во фраке, уселся перед ним, примостив на коленях черный цилиндр. Первым делом монарх поблагодарил Бастианини за ту работу, которую он проделал в сложных условиях на протяжении последних нескольких месяцев, выполняя, по сути, роль министра иностранных дел. Затем король объявил, что назначает его послом в Турцию. Этот пост освободился после того, как Раффаэле Гуарилью (бывшего посла при Святом престоле, а на протяжении последних месяцев – итальянского посла в Турции) назначили новым министром иностранных дел Италии[697].

Когда Гуарилья вернулся в Рим из Анкары, первое, с чем он столкнулся, стал вопрос о том, как поступить с зятем Муссолини, который пока оставался послом страны при Святом престоле. Было понятно, что он не может занимать этот пост. Как вспоминал сам Гуарилья, «ему не хотелось принимать против него административные меры с учетом тех личных отношений, которые сложились у нас, к тому же он всегда ценил его положительные качества». Он даже направил к Чиано одного из своих помощников – попросить, чтобы тот подал в отставку по собственному желанию. Зять Муссолини с готовностью согласился. Его поместили под домашний арест, и он, оказавшись взаперти, стал размышлять над тем, какие варианты действий у него еще остаются[698].

Вместо того чтобы назначить вместо Чиано нового посла в Ватикане, Гуарилья решил оставить этот пост вакантным. Он сам некоторое время занимал его, пока Чиано не пришел ему на смену, и у него сложились хорошие отношения с кардиналом Мальоне. Поэтому Гуарилья решил, что сам станет управлять дипломатическими контактами итальянского правительства с Ватиканом. Он назначил своего давнего коллегу, 46-летнего Франческо Бабушио Риццо, поверенным в делах итальянского посольства в Ватикане. Тесные связи Гуарильи с ватиканским Государственным секретариатом не укрылись от внимания посла Германии. «Министр иностранных дел Гуарилья и кардинал Мальоне, государственный секретарь, поддерживают тесный контакт, – сообщал Вайцзеккер в Берлин. – Оба родом из одного и того же региона, расположенного близ Неаполя. Гуарилья – ревностный католик. Не думаю, что в итальянской внешней политике есть какие-либо вопросы, о которых не становится известно Мальоне»[699].

Теперь, после падения Муссолини, церковь столкнулась с весьма насущной задачей – необходимостью снять с себя ответственность за поощрение народной поддержки его режима. Опасности, подстерегавшие церковников, были хорошо видны в Милане, где – несмотря на то, что Бадольо запретил демонстрации, – рабочие, враждебно настроенные по отношению к его правительству, вовсю протестовали на улицах. Утром 26 июля толпа разгромила миланскую штаб-квартиру фашистской партии. Примерно такой же была ситуация и в других городах Италии. Вечером того же дня тысячи людей во время стихийного марша протеста прошли по миланским улицам к пьяцца Дуомо – площади возле знаменитого собора. В толпе раздавались возгласы, обращенные против кардинала Шустера, архиепископа Миланского, давнего сторонника фашистского режима. Группки демонстрантов собирались вокруг ораторов, призывавших покончить с фашизмом и положить конец войне. На протяжении последующих дней правительство жестко реализовывало свой запрет на демонстрации, а цензура запрещала газетам сообщать о случаях выступления против особенно ненавистных местных деятелей фашистского режима. Одновременно на предприятиях начались забастовки: рабочие требовали повышения зарплаты и улучшения условий труда.

Беспорядки не ограничивались центром и севером страны. В крупном южном городе Бари 28 июля полиция открыла огонь по двум сотням демонстрантов, в основном учащихся старших классов, студентов и преподавателей, когда они устроили марш возле местной штаб-квартиры фашистской партии с требованием снять с здания фашистскую символику. На мостовой остались лежать 20 убитых. В центральной Италии происходили схожие кровавые стычки демонстрантов с правительственными силовыми структурами. По оценкам, за несколько дней после объявления о создании нового правительства 93 демонстранта были убиты, свыше 500 получили ранения, более 2000 попали под арест[700].

Епископ Колли, который как национальный руководитель «Итальянского католического действия» в былые времена не раз призывал добрых католиков поддержать войну гитлеровской коалиции, теперь выпустил новые инструкции для членов организации. Там говорилось о необходимости повиноваться новому правительству. Епископ подчеркивал, что «"Итальянское католическое действие" не отрекается от своей прошлой деятельности»[701]. Подобные высказывания стали своего рода гимном для итальянской церкви.

Папа беспокоился, что одним из последствий падения Муссолини могут стать народные восстания, в которых он видел угрозу не только Ватикану, но и собственной безопасности. Командир Швейцарской гвардии предупредил 7 августа, что ватиканским силам безопасности не хватает личного состава и экипировки, чтобы противостоять этим новым угрозам. «Развитие событий, полных неопределенности и неожиданностей, – сообщал он кардиналу Мальоне, – требует существенного улучшения вооружения, имеющегося в распоряжении гвардии». К этой просьбе он приложил служебную записку для папы, который ознакомился с ней 9 августа. Папский офицер подчеркивал, что в случае атаки на резиденцию понтифика отряда регулярной армии у гвардии не будет никаких шансов на победу, она сумеет оказать лишь символическое сопротивление. Однако, по счастью, такое нападение представляется маловероятным. «В то же время оборона может быть успешной при более вероятном нападении революционных масс в случае возможных политических беспорядков», – отмечал гвардеец. Достаточно будет сдержать натиск антиклерикально настроенной толпы до подхода сил регулярной армии, которые поспешат на выручку ватиканской гвардии. Но такая помощь, отмечал командир Швейцарской гвардии, может «прибыть лишь после того, как взбунтовавшийся сброд скопится у ворот и входов Ватикана, начнет взбираться на ватиканские стены и взломает тот или иной вход».

По мнению командира, его солдатам необходимо предоставить автоматическое оружие, в том числе пулеметы. «Революционная толпа, особенно в послевоенных условиях, наверняка будет вооружена лучше, чем Ватикан, то есть будет иметь в своем распоряжении автоматическое оружие, пушки, танки и т. п.». Командир отмечал, что использование ватиканскими силами тяжелых вооружений за пределами стен Ватикана недопустимо с политической точки зрения, а следовательно, весьма важно иметь возможность остановить бунтовщиков, как только они прорвут ватиканский периметр. Он рекомендовал затребовать у итальянского правительства 24 пулемета, а также «определенное количество ручных гранат оборонительного типа». Получив это оружие, гвардейцы смогут «гарантировать безопасность Святого понтифика и всех, кто находится в священных Апостольских дворцах». Он сделал еще одну приписку: швейцарским гвардейцам придется заменить свои старомодные декоративные шлемы на современные стальные и раздобыть мешки с песком в количестве, достаточном для защиты папских войск в случае нападения.

Папа рассмотрел эти рекомендации, однако счел, что некоторые из них заходят слишком далеко. Среди тех советов, которые папа одобрил, были организация прямой телефонной связи с итальянской полицией и отыскание более эффективных способов защиты входов в Ватикан и в Апостольский дворец. Понтифик также распорядился выяснить, какие меры можно принять, чтобы рассеять толпу, если она соберется у ворот Ватикана. В своих предположениях он поставил вопросительный знак, что показывает его сомнения: «Брандспойты с водой? Дымовая завеса?» Вопрос о предоставлении гвардии тяжелого вооружения папа отложил на потом, заявив, что обсудит его с кардиналом Канали, отвечавшим за общее управление Ватиканом. Швейцарские гвардейцы так и не получили тяжелого оружия, которого их командир добивался от папы[702].

Перед новым премьер-министром Италии стояла неразрешимая дилемма. Если продолжать сражаться против союзников, это наверняка приведет к краху страны. Но если объявить, что страна бросает своего партнера по гитлеровской коалиции, то и это грозит катастрофой. Сотни тысяч итальянских солдат были вместе с немецкими расквартированы на Балканах и в других местах. В тот день, когда Италия заявит о перемирии, немцы, скорее всего, возьмут их в плен, а то и просто расстреляют как перебежчиков. Десятки тысяч немецких военнослужащих, находившихся в самой Италии, несомненно, представляли собой более мощную силу, чем деморализованные итальянские части. Кроме того, не приходилось сомневаться: если новый премьер объявит о заключении сепаратного мира с союзниками, Германия наводнит Апеннинский полуостров тысячами новых солдат.

В конце июля Бадольо все еще размышлял, как лучше установить связь с союзниками, чтобы об этом не пронюхали немцы. Помимо прочего, он опасался, что Гитлер может попытаться вернуть Муссолини власть. Чтобы выиграть время, премьер приказал генералу Луиджи Эфизио Маррасу, возглавлявшему итальянскую военную миссию в Берлине, встретиться с фюрером. Генералу предстояла нелегкая задача: Гитлер был разгневан на итальянцев. Маррас должен был предоставить заверения, но генерал сам понимал, что они нечестны и недобросовестны.

Поблагодарив фюрера за быстрое согласие на встречу, генерал постарался убедить собеседника в том, что изменения в составе итальянского правительства совершенно не означают отказа Италии от приверженности делу гитлеровской коалиции. Бадольо, в конце концов, во всеуслышание провозгласил: Италия продолжит сражаться на стороне Германии.

Гитлер некоторое время слушал не перебивая. Затем, когда генерал сделал паузу, фюрер принялся читать пространные нравоучения. Итальянцам не хватает смелости, заявил он. Немецкие города тоже бомбят, однако немцы стоят твердо. «Придет день, – предрекал фюрер, – когда мы сумеем отомстить». Он напомнил генералу одно из любимых изречений Муссолини: «Лучше один день прожить львом, чем тысячу дней – овцой». Гитлер предостерегал: если Италия проиграет войну, то она утратит не только свои африканские колонии, завоеванные с огромным трудом, но и Сицилию с Сардинией.

Похоже, больше всего фюрера беспокоила участь бывшего товарища по оружию. Генерал неоднократно пытался уверить его, что дуче жив-здоров, что у него все в порядке. «Несмотря ни на что, – написал Маррас в конце своего отчета, адресованного премьеру Бадольо, – фюрер проявлял большее спокойствие, самообладание и даже сердечность, чем можно было ожидать в таких обстоятельствах»[703].

Может, встреча и прошла в сердечной обстановке, но Бадольо стал получать тревожные вести с северной границы Италии. Немецкие войска непрерывным потоком шли в страну через перевал Бреннер на северо-востоке и через французскую границу на северо-западе. Немцы отмахивались от слабых попыток сопротивления итальянских пограничников, не имевших права использовать силу. Войдя в город Больцано на северо-востоке Италии, немцы быстро заняли электростанции, мосты и другие стратегические объекты. Вскоре немецкие части повторили ту же схему действий во многих других местах Италии[704].

Бадольо по-прежнему верил или как минимум надеялся на то, что Италия сумеет найти такой путь выхода из войны, который не будет выглядеть предательством в глазах ее партнера по гитлеровской коалиции. Он направил фюреру послание, где говорилось, что вместе они смогут отыскать способ привести войну к «достойному» завершению. Гитлер взорвался: «Это величайшая наглость, какую когда-либо видел мир! Ну что думает этот человек? Что я ему поверю?»[705]

Опасаясь, что серьезный конфликт с Германией вот-вот разразится, кардинал Мальоне созвал коллективное совещание с участием послов Португалии, Испании, Аргентины и Венгрии – стран, у которых сохранились хорошие отношения с Третьим рейхом. Поскольку Италия вскоре может разорвать отношения с Германией, заявил он, не исключено, что Германия направит свои войска для захвата ключевых пунктов Италии, в том числе Рима и даже Ватикана. Затем кардинал перешел к дипломатичной формулировке проблемы. Он отметил, что не сомневается в способности Италии и Германии найти способ достижения договоренности. Он также верит, что даже в случае разрыва отношений между Италией и рейхом сама Германия, которая недавно так громко протестовала против союзнических бомбардировок Рима, проявит уважение к этому священному городу – как и к Ватикану, по-прежнему соблюдающему нейтралитет в войне. С учетом всего этого, продолжал кардинал, не могли бы послы поговорить со своим немецким коллегой в Ватикане и выразить убежденность в добрых намерениях Германии по отношению к Святому престолу? Кратко обсудив проблему друг с другом, послы пообещали, что при первой же возможности поднимут этот вопрос в беседе со своим немецким визави[706].

Послы сдержали обещание, и уже на следующий день Вайцзеккер направил в Берлин сообщение об их визитах. Визитеры заявили, что Ватикан обеспокоен известиями о планах Германии в ближайшие дни осуществить военную операцию с целью свержения правительства Бадольо. «Когда они рассказали мне об этом, – написал Вайцзеккер в Берлин, – я ответил, что все это чистейшая выдумка». Впрочем, он добавил: «Трудно сказать, поверили ли они моим опровержениям»[707].

Новое правительство Италии продолжало публично заявлять о том, что по-прежнему сохраняет верность гитлеровской коалиции, но при этом очень хотело, чтобы союзники не возобновили бомбардировку Рима. Состав правительства изменился, однако уверенность в том, что именно Ватикан может защитить столицу страны, не исчезла. В последний день июля новый министр иностранных дел Италии попросил кардинала Мальоне, чтобы Ватикан помог убедить союзников провозгласить Рим открытым городом и выяснить, что для этого требуется.

Обсуждая этот вопрос с кардиналом и, по всей вероятности, с папой, монсеньор Тардини выразил сомнения в целесообразности вовлечения Ватикана в столь деликатные переговоры. Казалось, новое правительство Италии попросту пытается выиграть время: требования союзников по поводу демилитаризации хорошо известны, однако, несмотря на заверения итальянской стороны, город по-прежнему оставался военным центром. Не желая упускать еще один шанс показать себя защитником Вечного города, Пий XII отмахнулся от опасений Тардини. Кардинал Мальоне написал апостольским делегатам в Вашингтоне и Лондоне о том, чтобы они передали этот запрос итальянского правительства[708].

Получив послание Мальоне, папский делегат в Вашингтоне связался с Самнером Уэллесом, заместителем госсекретаря США. Просьба Ватикана поступила в августе, в довольно неудачный момент, так как Эйзенхауэр уже запланировал вторую бомбардировку Рима (ее должны были осуществить через два дня), а Рузвельт отправился на рыбалку на канадский остров посреди озера Гурон. Военное министерство США радировало Эйзенхауэру в Алжир: «Итальянское правительство через Ватикан просит США указать условия объявления Рима открытым городом. Вплоть до новых распоряжений желательно воздерживаться от дальнейших воздушных налетов на Рим».

Эйзенхауэр дал ответ на следующий день после получения уточняющей депеши, где сообщалось, что после отправки предыдущей радиограммы ситуацию обсудили британский премьер-министр и американский президент. До запланированного авианалета оставался всего один день. «Смысл ответа президента премьер-министру… процитированного в вашем послании, нам не совсем ясен, – писал американский генерал. – Однако мы полагаем, что президент не хочет отменять удар по сортировочным станциям Рима, намеченный на завтра, 4 августа, о котором вы уже поставлены в известность, но дальнейшие авианалеты на Рим следует приостановить, пока усилия Ватикана не приведут к каким-то результатам». Затем Эйзенхауэр отправил сообщение генералу Джорджу Маршаллу, начальнику штаба сухопутных сил США, с подтверждением своего плана удара по сортировочным станциям Рима на следующий день, но добавил: «Я не собираюсь чрезмерно усердствовать в операциях против Рима, так как в полной мере сознаю последствия и осложнения, к которым они неизбежно приведут, однако присутствие над городом наших самолетов, сбрасывающих листовки, а в подходящих случаях и бомбы, несомненно, оказало заметное воздействие»[709].

Военное министерство США подготовило список из 25 условий, которые необходимо выполнить, чтобы союзники объявили Рим открытым городом. Из своего рыбацкого домика Рузвельт телеграфировал Черчиллю: «Думаю, мы окажемся в сложном положении, если отвергнем просьбу сделать Рим открытым городом. Я только что получил из Вашингтона предлагаемые условия и дал свое принципиальное согласие. Но, полагаю, если Италия примет эти условия, мы должны проводить тщательный надзор за их соблюдением».

Британский премьер по-прежнему не особенно сочувствовал участи Италии. «Время для переговоров о том, чтобы сделать Рим открытым городом, прошло», – ответил он. И добавил, что это лишь «подтолкнет Италию к попыткам дальнейших переговоров о предоставлении стране нейтрального статуса».

Рузвельт тут же отозвался: запланированный авианалет Эйзенхауэра на Рим должен вот-вот начаться, и сейчас неразумно его останавливать. «Однако, – добавил президент, – я склонен полагать, что от дальнейших рейдов следует отказаться, пока не станут ясны результаты усилий Ватикана»[710].

Этот лихорадочный обмен телеграммами через Атлантику не привел к каким-то ярким кульминационным событиям: из-за плохих погодных условий Эйзенхауэр в последнюю минуту отменил бомбардировку. «С учетом приоритетности воздушной поддержки сицилийской операции, – докладывал он, – в ближайшее время мы не планируем нанесение новых авиаударов по сортировочным станциям Рима»[711].

Через несколько часов после того, как стало известно об отмене налета, Черчилль проинформировал Рузвельта об очередной дискуссии на заседании его военного кабинета. Британское общество отнесется к тому, что Рим пощадили, «весьма неодобрительно… Это сочтут доказательством того, что мы собираемся состряпать шаткое мирное соглашение с королем и Бадольо, отказавшись от стремления к безоговорочной капитуляции Италии». Мир воспримет это решение как оглушительный успех нового итальянского правительства. «Оно, несомненно, очень надеется на признание Италии нейтральной территорией, и Рим будет рассматриваться как первый шаг в этом направлении». Черчилль настаивал на том, чтобы союзники отвергли просьбу итальянцев, еще по одной причине – из-за надежды скоро захватить Рим, который мог стать отличным плацдармом для наступления на север. Объявление Рима открытым городом сделало бы это невозможным[712].

Примерно то же самое твердил Рузвельту Объединенный комитет начальников штабов. «С чисто военной точки зрения, – предупреждали его 5 августа, – в настоящее время нежелательно решать вопрос признания Рима открытым городом. Такое признание лишит нас возможности использовать коммуникации, проходящие через Рим, а это имеет важнейшее значение при осуществлении операций на севере страны». Но военные понимали, почему президент не спешит отклонить просьбу понтифика. Они признавали, что «по политическим соображениям лучше избегать прямого отказа в ответ на эту просьбу». Президенту советовали как можно дольше тянуть с ответом папе, отмечая, что «узлы коммуникации, предприятия и военные аэродромы, находящиеся в Риме и его окрестностях, являются важными военными целями и должны уничтожаться»[713].

Глава 32

Предательство

Не без причины опасаясь, что Гитлер может попытаться освободить своего поверженного итальянского соратника, Бадольо первоначально отправил Муссолини на крошечный остров Понца в Тирренском море, между Римом и Неаполем. Но свергнутый диктатор пробыл там недолго, поскольку Бадольо, беспокоясь, что немцы обнаружат местонахождение дуче, распорядился перевезти его на военном корабле на небольшой остров Маддалена у северного побережья Сардинии.

Вскоре после того, как Муссолини привезли на полузаброшенную виллу на территории небольшой военно-морской базы, ему передали маленький пакет. Фюрер, как только узнал об аресте Муссолини, сразу же приказал СС найти низложенного диктатора и освободить его, но установить местонахождение дуче не удавалось. Однако он сумел убедить итальянские власти передать Муссолини этот подарок. Бывшему итальянскому диктатору 29 июля исполнилось 60. И вот, развернув обертку, он обнаружил книгу, отправленную ему человеком, который, еще будучи юным бузотером, взирал на итальянского вождя снизу вверх как на пример для подражания. Это был первый том роскошного издания полного собрания сочинений немецкого философа Фридриха Ницше. Фюрер нацарапал на нем посвящение: «Адольф Гитлер – своему дорогому Бенито Муссолини»[714].

Между тем в Риме герцог Пьетро д'Акуароне, министр королевского двора, срочно вызвал к себе промышленника Альберто Пирелли. Когда шинный магнат прибыл к нему 3 августа 1943 г., герцог проводил его в кабинет Раффаэле Гуарильи, нового министра иностранных дел Италии. Положение безрадостное, объявил Гуарилья двум своим собеседникам. Если Италия попросит союзников о перемирии, Гитлер прикажет, чтобы тысячи немецких солдат, уже находящихся здесь, двинулись на Рим, установили контроль над правительством и, что весьма вероятно, арестовали короля. Не исключено, что немцы даже уберут из Ватикана папу, то есть поступят так же, как за полтора века до этого Наполеон поступил с Пием VII. Гуарилья пророчил, что затем в страну хлынут дополнительные немецкие части, которые захватят оставшуюся часть полуострова с тем, чтобы не позволить армии союзников приблизиться к германской земле. В свете этих опасностей самая неотложная задача нового правительства – успокоить немцев. Промышленник согласился: не следует делать ничего такого, что может создать впечатление, будто Италия предает своего немецкого партнера[715].

Отношения между итальянским министром иностранных дел и ватиканским государственным секретарем никогда не были более тесными. Покинув свой кабинет поздно ночью, Гуарилья часто отправлялся в Апостольский дворец, чтобы сообщить кардиналу Мальоне о последних изменениях ситуации. Понимая, что вскоре могут развернуться чрезвычайно важные и масштабные события, Мальоне решил собрать на совещание 14 кардиналов, живущих в Риме, чтобы рассказать о том, что он узнал. Среди этих иерархов 13 были итальянцами.

Святой престол, как сообщил им Мальоне, не играл никакой роли в недавнем смещении Муссолини королем, однако теперь Ватикан столкнулся с последствиями этих действий. Немецкие войска захватывают итальянские города у австрийской границы, а моторизованные дивизии немцев уже приближаются к Риму. Новое итальянское правительство опасается, что Германия вот-вот захватит столицу страны, и нет гарантии, что немцы не оккупируют и Ватикан. Кардинал отметил, что среди множества слухов, которые до него доносятся, есть и намеки на планы немцев переместить папу в Мюнхен.

В разговоре с коллегами кардинал подчеркнул, что для Святого престола крайне важно не предпринимать ничего, способного вызвать у немцев подозрение в оказании помощи в достижении Италией сепаратного мира с союзниками. У Италии нет иного выбора, кроме как продолжать войну на стороне Германии. Но это неизбежно приведет к возобновлению союзниками смертоносных бомбардировок. Церковный чиновник опасался, что следствием этого станут не только разрушения и страдания, но и хаос, который создаст плодородную почву для распространения коммунизма[716].

Несмотря на напряженную обстановку, Эрнст фон Вайцзеккер, посол Германии, по-прежнему старался сгладить отношения между Ватиканом и Третьим рейхом. Он сообщил в Берлин, что Ватикан не вполне доволен новым итальянским правительством. По его словам, там не испытывали особой радости по поводу ослабления властями цензуры. В Риме распространяются листовки, осуждающие Ватикан за его прежнюю поддержку фашистского правления. Дипломат отмечал: «Течения, враждебные церкви, настолько популярны в Риме, что Ватикан потихоньку занимает оборонительные позиции… Можно с уверенностью утверждать, что Церковь встревожена и что ее главным врагом остается коммунизм»[717].

После падения Муссолини положение Италии стало неопределенным в самых разных отношениях, и Пий XII решил и дальше воздерживаться от публичных высказываний, но 7 августа он все-таки нарушил этот зарок. Папа призвал итальянцев в преддверии праздника Успения Пресвятой Богородицы помолиться о ниспослании мира. Напоминая о той скорби, которую Богородица испытывает «при виде заклания столь многих сынов своих», папа, как говорилось в ватиканской газете, выражал надежду, что «христианское примирение» скоро будет достигнуто, «ибо лишь оно позволяет воссоединить покоряющие и покоренные народы не силой, а с помощью идеалов справедливости и равноправия и дать им возможность насладиться долговременным покоем и процветанием».

В этот день отец Винсент Маккормик, бывший ректор Григорианского университета, выразил в своем дневнике разочарование словами папы, с которыми тот впервые выступил после падения фашистского режима:

На мой взгляд, этот документ публикуется для защиты Ватикана от Италии, обвиняющей его в том, что он ничего не делает ради мира. Ибо сейчас складывается впечатление, что Ват[икан] может стать жертвой террора, если Рим или всю Италию захватят немцы или итальянцы-антиклерикалы. Но что за неудачный документ! Сейчас, когда сицилийцы празднуют свое освобождение и сотни миллионов людей от Норвегии до Средиз[емноморья] с облегчением вздыхают после четырех лет, проведенных в рабстве, под пятой тирании, сейчас, когда на горизонте забрезжил свет свободы, С[вятой] О[тец] решил объявить нам, что небеса не расчищаются, а, наоборот, становятся чернее, чем когда-либо, поскольку, видите ли, христианство находится под угрозой. Неужели это его истинные чувства в отношении поражения Германии? Может быть, его горизонты ограничены Альпами и Сицилийским проливом? А как же ограбленные и голодающие в Греции, во Франции, в Бельгии, в Голландии, в Австрии, в концентрационных лагерях, все эти верующие, священники, семинаристы, рабочие, обращенные в рабов, – неужели их освобождение ничего не значит для Ват[икана]? Печально, печально[718].

Пока понтифик сокрушался о страданиях, испытываемых обеими воюющими сторонами, Пьетро Бадольо, новый глава итальянского правительства, вел свою двойную игру. Продолжая заверять Гитлера, что Италия остается верным партнером Германии, он направил 6 августа для изучения перспектив переговоров с союзниками двух эмиссаров – одного в танжерскую штаб-квартиру союзнических войск, другого – к дипломатам союзников в Лиссабоне. В Танжере представитель Бадольо объяснил британскому генконсулу, что инициирование переговоров через Ватикан стало «неудобным с практической точки зрения» и поэтому Италия выбрала более прямой, хотя и неформальный подход. По словам эмиссара, Бадольо опасается немцев и потому не может показать, что санкционирует проведение каких-либо консультаций такого рода. Более того, вскоре ему предстоит встреча с Гитлером, где придется повторить публичный призыв к Италии продолжать сражаться на стороне Германии. Однако на самом деле, объяснял представитель премьера, ни Бадольо, ни его правительство не хотят этого. К сожалению, такие действия сейчас необходимы, чтобы выиграть время[719].

Пий XII пробыл на посту папы уже четыре года, но за это время ни разу не выступил против антисемитских расовых законов, действовавших в Италии. Однако он часто обращался к фашистскому правительству с жалобами на то, что эти законы несправедливо применяются против тех семей, которые церковь считает католическими. По мнению папы, евреев, принявших крещение, следовало вывести из-под действия расовых законов, как и крещеных детей от смешанных браков. Падение фашизма открывало перспективу претворения в жизнь как раз тех изменений расовых законов, за которые давно ратовал папа. Недавно рассекреченные архивы Ватикана показывают, что сам Бадольо с пониманием относился к идее внести изменения в расовые законы. Уже через несколько дней после того, как его назначили премьер-министром, он сообщил папе, что был бы рад аннулировать эти законы, «особенно те, что касаются брака», однако не может сделать это сразу, поскольку не знает, как к этому отнесутся немцы[720].

На протяжении пяти лет после вступления этих законов в действие отец Такки Вентури, иезуит и папский неофициальный эмиссар при Муссолини, от имени понтифика неоднократно жаловался итальянскому правительству на связанную с ними правоприменительную практику. Теперь же он рвался предпринять новые шаги. В стремлении получить одобрение папы он написал кардиналу Мальоне, напирая на то, что сейчас самое время воспользоваться перестановками в правительстве и исправить «мучительное положение, в котором оказалось немалое число католиков из так называемых смешанных семей». По его словам, он уже прозондировал позицию ряда высокопоставленных чиновников Министерства внутренних дел и считает, что они с пониманием отнесутся к такой просьбе папы.

Затем он вкратце описал, какие изменения необходимо внести. Исправленные законы должны предоставлять «статус полноценных арийцев членам всех смешанных семей». Это позволит гарантировать, что дети от смешанных браков, которые были крещены уже после вступления в действие этих законов, «больше не будут – как это происходит сейчас – считаться принадлежащими к еврейской расе, и с ними больше не будут обращаться как с евреями, несмотря на то что они христиане». Он добавлял: «Я жду ваших распоряжений»[721].

Четыре дня спустя Пий XII сообщил монсеньору Тардини, как надлежит отвечать: «Можно ответить П.Т.В. [падре Такки Вентури] в том духе, в каком он желал». Кардинал добавил собственную приписку к предложению иезуита: «Решено положительно. Исполняйте от имени Святого престола». Мальоне направил папскому эмиссару письмо, разрешавшее обратиться к новому правительству и напоминавшее, что изменения, которые следует внести в законодательство, должны гарантировать применение расовых законов лишь к тем, кого церковь считает евреями[722].

Позднее в том же месяце иезуит доложил Мальоне о своих усилиях. «В беседе с его превосходительством министром внутренних дел я по необходимости ограничивался тремя пунктами [касающимися смешанных браков и евреев-выкрестов], выделенными в письме Вашего высокопреосвященства от 8 августа… и, проявляя должную осторожность, весьма старался не призывать к полной отмене закона, который, хотя и содержит некоторые положения, подлежащие аннулированию, во многом отвечает принципам и традициям Католической церкви и содержит положения, чья правильность подтверждена практикой»[723].

После свержения Муссолини бомбардировка Италии союзниками ненадолго прекратилась, но на второй неделе августа воздушные атаки возобновились. В результате Турин и Генуя сильно пострадали, а знаменитый миланский оперный театр Ла Скала загорелся. Досталось и Риму, над которым в первой половине дня 13 августа появились самолеты союзников. Целью авиаударов вновь стали сортировочные станции города, но попутно были разрушены и близлежащие жилые кварталы. Зная, что бомбардировщики обходят Ватикан стороной, римляне толпами ринулись на площадь Святого Петра, как только заметили их приближение. Швейцарский журналист описывал эту картину так:

Люди сбились в кучу под колоннадой словно цыплята. Повсюду длинные цепочки припаркованных автомобилей, конных колясок, явно летевших сюда во весь опор – от лошадей идет пар; и люди, люди, которые стекаются со всех сторон на машинах, велосипедах, пешком… В соборе толпа. Но даже здесь люди вздрагивают от глухих разрывов бомб. Они то и дело перебегают из одного угла в другой – всегда кажется, что противоположный угол безопаснее.

Но самым впечатляющим был вид итальянского солдата, который, очевидно, находился на дежурстве… однако трусливо прятался в уголке притвора. Я улыбнулся ему, и он улыбнулся в ответ, словно говоря: «Да, я знаю, что не должен тут быть, но вы же сами видите – тут безопасно!»

В середине дня папа снова сел в свой автомобиль и отправился осматривать места разрушений. Ненадолго остановившись перед собором Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме, он воздел руки, благословляя смятенных римлян, которые собрались вокруг[724].

На следующий день правительство Бадольо сообщило, что в одностороннем порядке объявляет Рим «открытым городом». Услышав эту новость, которая увязывала самопровозглашенный иммунитет города от дальнейших бомбежек с его статусом мирового центра католицизма, несколько тысяч римлян устремились в Ватикан. Собравшись под окном у понтифика, они принялись кричать: «Да здравствует папа! Мира! Мира!» Папа трижды выходил на балкон, чтобы благословить их. Чиновник Министерства иностранных дел Италии, ставший свидетелем этой сцены, в тот же день иронически отмечал в дневнике: «Римская толпа снова ликует – собралась в Ватикане, кричит папе "виват" с тем же пылом, с каким вчера приветствовала Бадольо, а позавчера – Муссолини»[725].

Пий XII на месте разрушений в результате бомбардировки Рима союзниками, 13 августа 1943 г.

Не зная, как именно Рузвельт отреагирует на объявление Рима открытым городом властями Италии, члены Объединенного комитета начальников штабов направили Эйзенхауэру краткое и сухое послание: «Вплоть до прояснения обстановки и дальнейших распоряжений желательно воздержаться от ударов по Риму». Эйзенхауэр был недоволен, но за неимением выбора отменил авианалеты, намеченные на 15 августа. «Вся полученная нами информация, – писал он, – свидетельствует, что атаки на Рим оказывают самое глубокое воздействие на боевой дух итальянцев. Мы полагаем, что упускаем ценнейшую возможность, ограничивая эти операции еще до принятия двухсторонней декларации. Наверняка потребуется время, чтобы правительственные ведомства, военные заводы и немецкие войска полностью покинули город».

Эйзенхауэру не пришлось ждать долго. Уже через несколько часов он получил новые инструкции: «Приказ о приостановке авианалетов, переданный Объединенным комитетом начальников штабов в депеше от 14 августа, отозван… Вы можете беспрепятственно проводить эти операции в необходимых и разумных пределах в соответствии с установленными прежде ограничениями в отношении обеспечения безопасности Ватикана»[726].

Утром в один из дней в конце августа в Риме вновь зазвучал вой сирен воздушной тревоги, которого так страшились жители города. Люди устремились в барочную иезуитскую церковь Святого Имени Иисуса в центре Рима – тот храм, при котором много лет жил отец Такки Вентури. Ложные тревоги случались часто, и все надеялись, что эта окажется очередной, но так как в Риме не было бомбоубежищ, массивная церковь казалась лучшим шансом на спасение. Увидев кучку женщин, некоторые из которых плакали, один из священников подошел к ним со словами утешения.

«В США 14 млн католиков, – сообщил им иезуит, – и они тут же вышибут Рузвельта вон, если он дерзнет снова бомбить Рим, особенно теперь, когда это открытый город».

«Никакой он не открытый, – громко возразила одна из женщин. – Я работаю у генерала, который служит у Бадольо, и генерал говорит, что в городе полно немцев».

Швейцарский журналист, ставший свидетелем этой сцены, добавил: «Действительно, все знают, что Рим полон немецких солдат. Только вчера я видел, что прилегающие к пьяцца Навона улицы забиты броневиками. Их было не меньше сотни»[727].

В течение августа полицейские силы нового правительства ловили и сажали в тюрьму членов бывшей фашистской элиты. Кое-кто сумел удрать в Германию, в том числе и Чиано, который скоро пожалел об этом шаге. Самого Муссолини перевели из одного места на острове в другое, а вскоре вернули на материк и поместили под стражу в уединенном местечке в горах. Ракеле, жену Муссолини, оставили в покое, но его любовницу Клару арестовали, как и остальных членов ее семьи. Для правительства Бадольо семейство Петаччи было символом коррупции в фашистском правительстве, и новость о том, что судьба семейки Петаччи круто изменилась, вызвала массовое злорадство. Из тюремной камеры Клара писала Муссолини, заверяя его, что она, ее мать и сестра день и ночь молятся Богоматери Помпейской о его освобождении. «Я не оставляю веру, – твердила она ему. – Я не оставляю веру». Позднее в августе она написала: «Фюрер тебя спасет, я это чувствую! Ты нужен не только мне, но и всему миру, истории». Между тем в Риме освободившийся особняк Петаччи отдали монахиням-урсулинкам, которые устроили там сиротский приют. В нем комфортно разместились 50 детей[728].

Положение итальянского правительства было шатким и чрезвычайно драматичным. Союзники требовали от Италии безоговорочной капитуляции, угрожая дальнейшими бомбардировками и захватом континентальной части страны. Публичные заявления Бадольо о верности делу гитлеровской коалиции настраивали союзников против Италии, однако мало утешали Германию. В конце августа министр иностранных дел Гуарилья составил для Бадольо служебную записку, где перечислялись безрадостные варианты действий, еще остававшиеся у правительства Италии.

Гуарилья отмечал, что немцы рассматривают Италию как важный щит, помогающий не подпускать союзников к границам рейха, а значит, у правительства остаются лишь две возможности. Оно может и дальше следовать по нынешнему пути и оттягивать решение о продолжении участия Италии в войне, при этом делая уступки Германии, необходимые для сдерживания ее натиска. А может, наоборот, разорвать отношения с Германией. Для обеспечения хотя бы минимальных шансов на успех второго варианта итальянским войскам необходимо достаточно долго сдерживать наступление немцев, чтобы Италия успела выработать военную и дипломатическую договоренность с союзниками. Кроме того, нужно, чтобы союзники сразу же начали поставлять в Италию все те основные товары, которые страна импортировала из Германии.

Но Гуарилья смотрел на все это пессимистически. Если итальянское правительство разорвет альянс с рейхом, немецкие войска тут же займут Рим. Итальянских солдат на Балканах сгонят в немецкие лагеря. Та же участь, скорее всего, постигнет дезорганизованные итальянские войска на территории самой Италии. В тюрьму попадут сотни тысяч итальянцев, работающих в Германии. Немцы прекратят поставки базовых материалов и основных продуктов питания, которые необходимы Италии для выживания. Италию, как минимум значительную ее часть, оккупируют немецкие войска. Ситуацию усугубит та жажда мести, которая охватит немцев после того, как Италия совершит такое предательство.

Возможно, рассуждал Гуарилья, союзники скоро сумеют переправиться с Сицилии на континентальную часть Италии, но даже если это получится, все равно их продвижение на север по Апеннинскому полуострову будет медленным. При этом Рим будет разрушен, а Италия, разорванная надвое, окажется под гнетом двойной оккупации. Министр писал: «По правде говоря, у нас нет сил, необходимых для вступления в конфликт с Германией». К тому же Гуарилья совершенно не испытывал доверия к британцам. Он уверял Бадольо, что опасно считать, будто британцы позитивно настроены по отношению к итальянцам. Британия будет обращаться с Италией как с разгромленным врагом, а не как с запоздалым союзником – неслучайно британцы не обещали, что в случае отказа от фашизма она сможет сохранить свои африканские колонии, завоеванные с таким трудом.

Американцы и британцы, уверял Гуарилья, называвший их «нашими врагами», заботятся не об интересах Италии, а о своих собственных. Они будут высаживаться там, где им выгоднее всего. Министр заключал, что «для них удобнее, если итальянцы и немцы истребят друг друга, а когда обороноспособность Италии ослабнет, тогда они и вмешаются»[729].

Папа долгое время старался не предпринимать ничего, способного настроить Германию против Ватикана, но положение Италии стало настолько отчаянным, что теперь он решил – вопреки советам кардинала Мальоне – пойти на риск и отправить тайного эмиссара в Соединенные Штаты. Понтифик доверил эту роль Энрико Галеацци, «главному инженеру» Ватикана. В 1936 г. Галеацци сопровождал кардинала Пачелли во время его длительной поездки по Соединенным Штатам, а кроме того, он имел тесные связи с Фрэнсисом Спеллманом, архиепископом Нью-Йоркским. Галеацци отвечал за повседневное управление Ватиканом и его учреждениями (Титтман вообще называл его «некоронованным правителем Ватиканского государства») и с давних пор поддерживал прочные личные контакты с понтификом, так что казался хорошим кандидатом[730].

Галеацци поручалось передать Рузвельту послание папы, состоящее из двух частей. В первой части разъяснялось, что, несмотря на стремление правительства и народа Италии к миру, они не в состоянии реализовать его из-за присутствия в стране немецких вооруженных сил. Итальянцы не могут изгнать немецкие части; более того, они ничего не сумеют сделать, если немцы решат взять Рим под контроль. Тут папа выражал свое главное опасение: «Есть предположение, что в таком случае не пощадят Ватикан, где находятся дипломатические представительства союзников, и даже августейшая персона Святого Отца окажется в опасности».

Во второй части своего послания папа предупреждал американского президента, что по Италии стремительно распространяется коммунизм, особенно среди рабочего класса. Привлекательность коммунизма усиливают «серьезнейшие разрушения и массовая гибель людей в результате недавних террористических бомбардировок итальянских городов. Они вызвали крайнее негодование тех итальянцев, которые прежде были благожелательно настроены по отношению к союзникам, в особенности к американцам, и которых эти события все больше подталкивают… к коммунизму». Папа подчеркивал, что с момента падения фашизма наблюдаются явные хорошо организованные попытки коммунистов осуществлять подрывную деятельность на территории Италии. В заключение папа отмечал: «Исходя из всего этого, нетрудно предсказать, каким трудным, а то и вовсе невозможным станет положение Святого престола и властей Вселенской церкви, если Италия попадет в объятия коммунизма»[731].

Инициировав эту секретную миссию, папа решил, что ему следует еще и появиться на публике. Похоже, он не отдавал себе отчета в том, что объявление о его предстоящем обращении к народу вызовет заоблачные ожидания римлян. Когда итальянцы узнали, что 1 сентября, в четвертую годовщину начала войны, понтифик выступит со специальным радиообращением ко всему миру, сразу же поднялась волна слухов. Возможно, думали люди, он объявит, что договорился о прекращении бомбардировок Рима или даже о том, что война в Италии закончилась.

Восседая на своем троне в белой мантии и в белой шапочке на темени, папа говорил в микрофон своим немного гнусавым голосом. Тысячи людей столпились в соборе Святого Петра и на прилегающей к нему площади, где были установлены динамики, передававшие слова папы. Пий XII не принадлежал к числу искусных ораторов: он говорил отрывисто, по три-четыре слова, но тщательно выделял каждую фразу интонацией. По всему Риму толпы людей собирались в кафе, где радиоприемники были включены на полную громкость.

Те, кто надеялся услышать хорошие новости, были разочарованы. Французский посол отмечал, что тезисы папы в «определенной мере обманывали», так как, выражая сердечные пожелания «справедливого и долгого мира», он не предлагал ничего конкретного. «Как и в предыдущих посланиях, Святой Отец подчеркивал свою беспристрастность по отношению ко всем воюющим сторонам, свою равную тревогу обо всех народах». Осборн, британский посланник, докладывая об этом выступлении в Лондон, отмечал, что некоторые коллеги-дипломаты считают главным побудительным мотивом этой речи стремление папы призвать союзников лучше обращаться с Италией, однако «я придерживаюсь иного мнения и полагаю, что он почувствовал необходимость снова появиться на первых полосах газет и представить себя гарантом мира».

Хотя многие римляне остались недовольны этой речью и сочли, что папа обманул их, они по-прежнему надеялись на его помощь в спасении от надвигающейся катастрофы. Бездарное правительство Италии явно не внушало народу особой уверенности. Когда после трансляции обращения папа вышел из своих покоев на балкон и простер руку, люди в огромной толпе, собравшейся внизу, стали размахивать шляпами и белыми платками, приветствуя Божьего наместника на земле[732].

Секретные переговоры свежесформированного правительства с союзниками начались в Лиссабоне в середине августа. В конце месяца они переместились на недавно созданную на юго-востоке Сицилии военную базу союзников. Роберт Мерфи, представлявший американскую сторону, и Гарольд Макмиллан, представлявший британцев, прилетели туда из Алжира на финальный этап переговоров с эмиссарами премьер-министра Бадольо – генералами Джузеппе Кастеллано и Джакомо Занусси. Рузвельт и Черчилль уже выработали условия перемирия, и им не терпелось, чтобы итальянское правительство подписало этот документ. Но после встреч в Лиссабоне итальянцы стали относиться к этому переговорному процессу более настороженно. С севера в Италию продолжали идти немецкие войска, и Бадольо, чьи страхи раздувал министр иностранных дел, все больше беспокоился. Теперь итальянские генералы заявляли, что не станут подписывать соглашение, если союзники не гарантируют высадку своих войск севернее Рима в тот же момент, когда будет объявлено о заключении перемирия. Мерфи сообщал Рузвельту: «Они утверждают, что если мы высадимся южнее Рима, то немцы займут город и все, что севернее. Итальянцы сильно опасаются последствий этого: им видятся жестокие массовые убийства, мародерство, масштабные разрушения».

Если итальянцы и пытались оказать давление на союзников, то возможностей для этого у них было немного. Мерфи и Макмиллан предупредили их, что если они сейчас же не подпишут представленные условия капитуляции, то произойдут три вещи:

Для союзников перестанут существовать король и нынешнее итальянское правительство.

Мы будем вынуждены посеять хаос и анархию по всей Италии…

Разумеется, нам придется осуществлять безжалостные и масштабные бомбардировки, пока все главные итальянские города, в том числе и Рим, не обратятся в пепел и груду развалин[733].

В тот же вечер два итальянских генерала полетели обратно в Рим, чтобы сообщить Бадольо о полученном ультиматуме.

«Вполне очевидно, – писал Эйзенхауэр военному министерству в Вашингтон, – что итальянское правительство не наберется храбрости подписать перемирие и во всеуслышание заявить о нем, пока не увидит высадку сил союзников в районе Рима и не получит гарантию защиты от немцев». Поэтому «мы полагаем, что развертывание воздушно-десантной дивизии в этих целях… станет правильным шагом, поскольку успех "ЛАВИНЫ" [планируемой операции по высадке на материковую часть Италии близ города Салерно, к югу от Неаполя] с большой вероятностью будет зависеть от помощи итальянцев, которая существенно замедлит продвижение немецких частей». Эйзенхауэр заключал: «Таким образом, следуя приказу поддерживать итальянские подразделения, которые будут реально сражаться против немцев, я готов развернуть воздушно-десантную дивизию в районе Рима, если мы получим достаточно надежные заверения в намерениях итальянцев сотрудничать»[734].

На следующий день, 2 сентября 1943 г., Рузвельт и Черчилль направили Эйзенхауэру совместный ответ: «Мы одобряем ваше решение запустить "ЛАВИНУ" и высадить воздушно-десантную дивизию близ Рима на указанных условиях»[735].

Эйзенхауэр вылетел 3 сентября на Сицилию, чтобы лично присутствовать на церемонии, на которой Кастеллано подпишет соглашение о перемирии от имени премьер-министра Бадольо. Обнародовать факт подписания предполагалось через несколько дней, когда союзники высадят значительные силы у Салерно и по воздуху перебросят свои части в Рим. Успех операции зависел от того, удастся ли итальянцам обеспечить безопасность римских военных аэродромов, чтобы там смогли приземлиться бойцы 82-й воздушно-десантной дивизии США. Рузвельт с Черчиллем намеревались выпустить совместное заявление о капитуляции Италии 8 сентября. Премьеру Бадольо сообщили, что он должен публично заявить о ней в это же время[736].

Но в последний момент показалось, что все усилия могут пойти прахом. Накануне предполагаемого публичного объявления о перемирии Бадольо неожиданно попытался отложить его, заявив, что он больше не может гарантировать контроль над теми аэродромами близ Рима, на которые рассчитывали воздушно-десантные части союзников. Утром того дня, когда планировалось объявить о заключении перемирия, итальянский премьер направил Эйзенхауэру неприятное послание: «Из-за резкого изменения ситуации и присутствия немецких войск в районе Рима больше не представляется возможным принять предложение о немедленном перемирии, так как это приведет к оккупации столицы и захвату власти в стране немцами».

Теперь союзники не могли перебросить войска в Рим воздушным путем, но они уже начали операцию «Лавина», и им срочно требовалось публичное объявление перемирия, причем до того, как десант высадится в континентальной части Италии. Переправляя в Вашингтон послание итальянского премьера, Эйзенхауэр ясно изложил собственное видение того, как нужно действовать: «Мы хотели бы знать… ваше мнение о том, следует ли нам все-таки объявить о перемирии, так как это может иметь тактическое значение и ввести противника в заблуждение. Безусловно, само итальянское правительство не заслуживает того, чтобы при этом мы учитывали его интересы»[737].

Из Вашингтона ответили быстро: «Как полагают президент и премьер-министр, поскольку соглашение уже подписано, вам следует выбрать время для публичного оповещения о нем так, чтобы это способствовало проведению военных операций. Как это скажется на итальянском правительстве, значения не имеет». Эйзенхауэр направил премьеру Бадольо финальный ультиматум: «Я намерен оповестить общественность о принятии условий перемирия в тот же час, в какой это изначально планировалось сделать… Если с вашей стороны или со стороны каких-либо подразделений ваших вооруженных сил последует отказ от сотрудничества согласно выработанным договоренностям, я раскрою перед миром все протоколы. Сегодня день Х, и я ожидаю, что вы выполните взятые на себя обязательства»[738].

Бадольо продолжал тянуть время и объявил о заключении перемирия лишь поздно вечером, уже после того, как о капитуляции Италии сообщили по радио. Люди высыпали на улицы. Кое-кто из молодежи пел, плясал, размахивал итальянскими флагами, но многие итальянцы постарше испытывали смешанные чувства: их огорчало унизительное поражение родной страны и они страшились будущего. Несколько тысяч римлян заполнили площадь Святого Петра. Они кричали, что надеются на мир, и просили папу подойти к окну. Но он так и не исполнил их желание. Зная, как уязвим теперь Рим для немецкой оккупации, понтифик не хотел, чтобы все увидели, как он празднует предательство Италией своего партнера по гитлеровской коалиции. Несмотря на неоднократные призывы снизу, он так и не появился, и разочарованная толпа медленно рассеялась[739].

Часть четвертая. Когда почернело небо

Глава 33

Фальшивые новости

В первые часы после объявления о заключении перемирия 74-летний король Италии встревоженно следил за известиями о приближении немецких частей. Опасаясь, что Квиринальский дворец может оказаться недостаточно безопасным местом, монарх провел ночь на диване в палаццо, где размещалось Военное министерство Италии. Поздно ночью пришли вести, что немецкие войска начали наступление на Рим и уже заняли Чивитавеккью, старый портовый город на северо-западных подступах к столице, и Гаэту, крепость на побережье южнее Рима. Лишь одна трасса, по которой можно было выехать из Рима, Тибуртинская дорога, оставалась свободной. В 5:00 9 сентября 1943 г. во внутреннем дворе перед палаццо собрался кортеж из пяти автомобилей. Король с королевой уселись в первую машину, серо-зеленый Fiat-2800, премьер-министр Бадольо и герцог д'Акуароне – во вторую, принц Умберто – в третью. Впереди двинулась фаланга карабинеров на мотоциклах. В последующие два часа многие из высших итальянских военачальников – генералов и адмиралов – последовали их примеру, как и несметное количество лакеев и слуг королевского семейства, захвативших с собой наскоро собранный багаж монаршей семьи. Все они отправились через Апеннины на восток, к адриатическому портовому городу Пескара.

В числе тех, кто отсутствовал в этой королевской автомобильной процессии, была королевская дочь Мафальда, которая находилась тогда в Болгарии, куда поехала к своей младшей сестре Джованне на похороны ее мужа, болгарского царя Бориса. Принцессе Мафальде так не довелось вновь увидеть отца: после возвращения в Рим в том же месяце ее схватило гестапо и переправило на самолете в Берлин. Затем ее отправили в концлагерь Бухенвальд, где она умерла ужасной смертью[740].

Принцесса Мафальда с сыновьями

Король и его спутники прибыли в аэропорт Пескары. Виктор Эммануил рассчитывал сесть на самолет и отправиться на юг в безопасные места, но этого так и не произошло. Причины остаются неясными: возможно, король опасался, как бы немцы не перехватили его самолет в воздухе, а может быть, итальянские авиаторы отказались участвовать в столь унизительной операции. Беглецы решили вместо этого вызвать военный корабль. Пока они ждали его прибытия, новость о том, что король пытается бежать, расползлась по Пескаре, и возникла опасность народных волнений. В последний момент военный корабль Bayonet перенаправили в Ортону – портовый городок, расположенный чуть южнее Пескары. Добравшись до Ортоны, король, королева, премьер-министр и их 56 спутников взошли на борт, и корабль тут же двинулся в Бриндизи – город на каблуке итальянского сапога. В спешке ни Бадольо, ни король, ни начальники штабов не удосужились оставить распоряжения министрам, которых они покинули. Министр иностранных дел Раффаэле Гуарилья перед этим всю ночь составлял депеши для итальянских дипломатов за рубежом, извещая их о перемирии. Никто не сообщил ему, что король и премьер-министр уезжают[741].

Тем же утром, узнав о бегстве короля и премьер-министра, двое помощников Гуарильи помчались в Ватикан, чтобы известить об этом папу. Сам Гуарилья укрылся в испанском посольстве при Святом престоле, где оставался на протяжении следующих девяти месяцев. Уже днем офицер, представлявший остатки командования вооруженных сил Италии, явился к монсеньору Монтини в поисках помощи Пия XII. Может быть, папа сумеет убедить союзников поспешить с высадкой в Риме? Но понтифик не ответил. Видимо, он рассуждал так: Рим вот-вот возьмут немцы, сейчас не время настраивать их против себя[742].

«С тех самых пор, как ушел Муссолини, – в тот же день писал Геббельс в дневнике, – мы предвидели такое развитие событий и ожидали его… Теперь мы можем сделать то, что фюрер хотел предпринять сразу же после свержения Муссолини». В течение нескольких часов после объявления о перемирии немецкие солдаты захватили крупные города Северной Италии, не встречая заметного сопротивления. Между тем союзники сосредоточились на операции «Лавина» и высадке своих частей у Салерно, к югу от Неаполя[743].

Среди первых, кто явился в Ватикан этим утром, был немецкий посол Эрнст фон Вайцзеккер. Он хотел сообщить папе о том, что немецкие войска, идущие на Рим, с уважением отнесутся к нейтральному статусу Ватикана, и для этого встретился с монсеньором Монтини. Дипломат, однако, приправил это сообщение замечанием, что делу не помогают упорные слухи о роли папы в низложении Муссолини. И в самом деле, одна из римских газет утверждала, что у понтифика состоялся продолжительный разговор по телефону с Рузвельтом незадолго до того, как дуче сместили с поста.

Эта история – чистейшей воды выдумка, возразил Монтини. Он тут же распорядился, чтобы на следующий день ватиканская газета L'Osservatore Romano выпустила на первой полосе опровержение слухов. Вайцзеккер же телеграфировал в Берлин, что «по заявлению уполномоченных органов Ватикана, якобы имевшие место телефонные переговоры между папой и Рузвельтом на самом деле чистая фантазия»[744].

Вечером следующего дня посол Вайцзеккер позвонил в Ватикан, чтобы от имени командующего немецкими силами в Риме передать заверения: немецкие части с должным уважением отнесутся к Ватикану и тем учреждениям, которые от него зависят. Дневниковая запись Геббельса, сделанная на другой день, подтверждает, что приказ исходил от самого Гитлера: «Ватиканские власти осведомились у нашего посла, будет ли гарантировано соблюдение прав Ватикана в том случае, если мы займем Рим. Фюрер ответил положительно»[745].

Британские части 3 сентября пересекли Мессинский пролив, отделяющий Сицилию от материковой части Италии, и заняли город Реджоди-Калабрия, находящийся на носке итальянского сапога. Через шесть дней силы союзников высадились в Таранто, уже у основания каблука. Развивая наступление, они вскоре достигли Бриндизи. Именно в этом укромном местечке на крайнем юге Апеннинского полуострова Виктор Эммануил и премьер-министр Бадольо учредили свое временное королевское правительство.

Когда король достиг безопасного убежища, которым стал для него Бриндизи, его уже ожидали послания Рузвельта, Черчилля и Эйзенхауэра, где говорилось, что гитлеровские войска захватывают полуостров и именно король должен призвать итальянский народ к сопротивлению. Бадольо послушно выпустил вялое обращение к итальянским военным, приказывая им сопротивляться[746].

«Наша армия, – как раз в это время написал в дневнике лидер итальянских социалистов Пьетро Ненни, – растаяла, словно туман под лучами солнца… Мы увидели рассыпавшуюся армию без командиров, без оружия, без дисциплины, с одним подлинным желанием – больше никогда не сражаться ни с кем ни по каким причинам… Повсюду одна и та же история: оружие брошено, лагеря и казармы брошены… всего лишь из-за приказа горстки немцев». В конечном счете лишь отдельные части, находившиеся на родине или за границей, вняли призыву к сопротивлению. Немцы разоружили свыше миллиона итальянских военных, убили около 10 000 офицеров и рядовых. А 600 000 итальянских солдат были угнаны в Германию на принудительные работы, причем в большинстве итальянских областей немцам для этого почти не пришлось стрелять[747].

Вечером 10 сентября немцы объявили ультиматум тем рассеянным в районе Рима остаткам итальянских вооруженных сил, которые еще оказывали сопротивление. Им предписывалось сдаться до полуночи и позволить городу перейти под контроль Германии. Немцы обещали не трогать Ватикан. Наутро по радио объявили, что между итальянскими и немецкими силами достигнута договоренность и боевые действия прекращаются. Итальянский генерал Джорджо Кальви ди-Берголо, женатый на старшей дочери короля, принял на себя обязанности главного посредника в отношениях с оккупационными властями в вопросах управления городом.

Монсеньор Костантини прошелся 11 сентября по улицам Рима. Вот как он описывал увиденное:

Обстановка в городе мирная; магазины закрыты; все работы приостановлены. На тротуарах собираются кучки изумленных людей; судя по всему, они встревожены, но стараются не показывать этого. Ни одного улыбающегося лица. Похоже, душу каждого отягощает ощущение какого-то кошмара…

На пьяцца Венеция видел огромную колонну немецких броневиков с наставленными на прохожих пулеметами, солдаты демонстрируют высокомерие… Эти машины разъезжают во всех направлениях. Складывается впечатление, что эти люди катаются просто для развлечения… выставляя напоказ свою силу, словно бы празднуя свой триумф прямо на улицах Вечного города.

Еще через несколько дней монсеньор записал: «Мы в состоянии войны. Но я уверен, что к Святому престолу и к самому Риму отнесутся с должным уважением»[748].

Полдюжины немецких солдат заняли 14 сентября 1943 г. пост на площади Святого Петра. Ватикан предложил построить небольшой деревянный сарайчик на территории Рима, у самой границы ватиканской земли, чтобы защитить этих бойцов от непогоды. Предложение было принято. В октябре французский посол при Святом престоле сообщал в очередном отчете: «Ватикан больше всего беспокоится о том, как ему пережить эту бурю, поэтому он стремится всеми силами избегать появления повода для трений между Святым престолом и немцами. В этом ему помогает немецкий посол [Вайцзеккер], который, судя по всему, проявляет добрую волю»[749].

Гитлер не мешкая освободил Муссолини из его последнего места заключения: низложенного диктатора держали на базе в горном массиве Гран-Сассо в сотне километров к северо-востоку от Рима. Уже 12 сентября планеры с немецкими солдатами приземлились в этом уединенном месте, а специальное подразделение захватило фуникулер, обеспечивавший доступ к базе. Две сотни хорошо вооруженных карабинеров, охранявших Муссолини, сдались без единого выстрела. Свергнутого дуче затем вывезли на самолете в Германию, где он присоединился к другим лидерам итальянского фашизма, которые нашли там убежище.

После улаживания некоторых разногласий с военной верхушкой Гитлер решил, что рейх заинтересован в создании нового итальянского правительства под началом Муссолини. В результате вечером 18 сентября немецкое радио передало обращение дуче. Муссолини объявил, что снова берет на себя руководство фашистскими силами в Италии.

Накануне немцы выпустили на свободу Клару, ее сестру и родителей, которые содержались в тюрьме городка Новара на северо-западе Италии. Покинув камеры, они отправились на северо-восток в городок Мерано на австрийской границе. Здесь находился дом Клариного брата. Прибыв туда, Клара первым делом приложилась к образу Богоматери Помпейской, которой она возносила молитвы, чтобы этот момент наступил. Затем она прижалась губами к фотографии Муссолини. В дневнике Клара записала, какой восторг охватил ее, когда она услышала его голос по радио: «Ты говоришь, ты по-прежнему говоришь, обращаясь к народу… но мне кажется, что ты обращаешься и ко мне. Твоя душа по каплям просачивается в мою, и я ощущаю тебя в себе, как прежде. Это слияние душ как всегда! Твои необыкновенные слова, твои фразы, трогающие за живое, твоя манера речи, все это такое человечное, простое, точное, поэтичное». Неделю спустя на первом заседании свежесформированного марионеточного правительства официально объявили о создании Итальянской социальной республики. Правда, выглядело это объявление не слишком впечатляюще, поскольку собрание проходило в немецком посольстве в Риме, а сам Муссолини при этом не присутствовал[750].

Пий XII был готов сотрудничать с немцами, чтобы защитить Ватикан, и нашел себе партнера в этом деле в лице гитлеровского посла. Вайцзеккер 16 сентября, прихватив конверт, набитый купюрами, встретился в Ватикане с монсеньором Монтини. Дипломат заявил, что эти деньги – компенсация Ватикану за ущерб, нанесенный одному из соборов неделей раньше в ходе короткого боя на улицах города. Вначале монсеньор Монтини не хотел брать конверт, но Вайцзеккер призвал его рассматривать эту сумму как «даяние беднякам» и настоял на том, чтобы церковный чиновник принял ее.

Вайцзеккер сообщил, что генерал Райнер Штаэль, немецкий военачальник, теперь отвечавший за Рим, хочет продемонстрировать Ватикану свое расположение и поэтому просит разрешения на встречу с кардиналом Мальоне в Апостольском дворце. Посол добавил, что, на его взгляд, лучше отговорить генерала от этого шага. Он опасался, что такой визит может породить нежелательные слухи[751].

Известие о том, что генерала Штаэля не приняли в Ватикане, породило в некоторых берлинских кругах подозрение, что папа отказался с ним встречаться. Когда Риббентроп осведомился у своего посла, правда ли это, Вайцзеккер ответил, что до него тоже доходили такие слухи, как и слухи противоположного толка о встрече понтифика с фельдмаршалом Альбертом Кессельрингом, командующим немецкими войсками на средиземноморском театре военных действий. «Обе истории не соответствуют действительности, – написал дипломат. – На самом деле фельдмаршал не предпринимал попыток добиться приема у папы – ни лично, ни через своих представителей»[752].

В разговоре с кардиналом Мальоне немецкий посол все-таки затронул один раздражавший немцев вопрос. После того как немецкие войска захватили Рим, британцы «распространили целый ряд ложных сообщений: о том, что немцы пренебрегли нейтральным статусом Ватикана; о том, что они вошли в Ватикан; о том, что папа сдался и теперь находится в руках немцев как заложник; о том, что ватиканские [радио]передачи контролируются немцами и т. п.». Посол извещал Берлин, что он попросил официальный Ватикан заявить о ложности этих сообщений и теперь рад доложить, что и L'Osservatore Romano, и «Радио Ватикана» выступили с публичным опровержением этих новостей[753].

Когда же «вражеская пропаганда» (как ее называл Вайцзеккер) продолжила утверждать, что немецкие войска дурно обращаются с Ватиканом и грабят римские храмы, дипломат попросил Ватикан подтвердить свое заявление о ложности этих известий. Вскоре ватиканская газета выпустила новое, более пространное опровержение. Посол предложил, чтобы правительство Германии, в свою очередь, выступило со следующим заявлением:

С тех пор как немецкие войска вступили в Рим, вражеская пропаганда фабрикует измышления, стремясь выставить Рим и его жителей (но особенно Ватикан) жертвой немецкой тирании. Она таким образом пытается очернить немецких военных и меры, принимаемые немецкими властями, в глазах католиков всего мира.

Но все эти попытки тщетны. Германия в полной мере уважает суверенитет и целостность Ватиканского государства, и немецкие части, находящиеся в Риме, ведут себя соответствующим образом.

Вдогонку Вайцзеккер направил в Берлин подробный отчет о направлениях сотрудничества немецких властей с Ватиканом с целью обеспечения его стабильного функционирования. «Для этого я в последнее время поддерживаю постоянные контакты с кардиналом – государственным секретарем Ватикана. Конечно же, Мальоне горячо отстаивает права Курии. Но наши беседы проходят в атмосфере взаимного согласия. Курия неоднократно выражала свое уважение к действиям немцев». В заключение посол Германии гордо сообщал, что заявление, которое он составил, позволяет успешно бороться с неприятельской пропагандой. Он отметил, что его опубликовала католическая газета L'Avvenire, которая «как известно, близка к ватиканским кругам»[754].

Кроме того, Вайцзеккер пытался произвести впечатление на Риббентропа и Гитлера, сообщая, что папа готов всячески помогать немцам. На следующий день после отправки отчета он писал Риббентропу: «Мне попались три документа, которые ясно характеризуют политическую позицию папы. Они составлены после 25 июля». Далее он описывает их:

В первом документе говорится, в частности, о вмешательстве Курии в деятельность правительства Бадольо для того, чтобы помочь старым фашистам.

Во втором документе Курия по распоряжению папы просит за Дуче и его семью, перечисляя имена и фамилии примерно 20 его родственников. Однако имена графа Чиано и Эдды Чиано не упомянуты.

Третий документ представляет особый интерес. В нем содержатся аналитические выкладки кардинала Мальоне, государственного секретаря, касающиеся угроз, нависших над человечеством… По словам Мальоне, судьба Европы зависит от успешности того сопротивления, которое Германия оказывает на русском фронте. Германская армия – единственный бастион, способный защитить Европу от натиска большевизма. Падение этого рубежа обороны будет означать конец европейской культуры[755].

Между тем в Берлине у монсеньора Орсениго, папского нунция при гитлеровском правительстве, состоялся разговор со статс-секретарем Германии в Министерстве иностранных дел. Немецкий чиновник заявил, что лишь благодаря стремительному военному вмешательству они сумели предотвратить коммунистические восстания в Милане и Турине. Он написал о реакции Орсениго так: «Затем нунций заметил, что, на его взгляд, лишь Германия и Ватикан могут успешно противостоять большевистской угрозе. Германия – на материальном уровне, Ватикан – на духовном». Статс-секретарь добавлял, что нунций «был бы рад, если бы мы предоставили Ватикану возможность бороться с большевизмом вместе с нами»[756].

У Италии теперь было два правительства: королевское во главе с Бадольо, изолированное в защищаемом союзниками анклаве на крайнем юге Апеннинского полуострова, и возглавляемое Муссолини республиканское правительство Итальянской социальной республики, обосновавшееся в Сало – городке на берегу озера Гарда в северо-западной части Италии неподалеку от австрийской границы. Они состязались друг с другом в претензиях на легитимность, создавая проблему для Святого престола и еще более серьезную проблему для представителей предыдущей итальянской администрации, которых призывали поддержать новый фашистский режим Муссолини[757].

Ни то ни другое правительство нельзя было назвать привлекательным. Гарольд Макмиллан, британский дипломат, и его американский коллега Роберт Мерфи, участвовавшие в переговорах о перемирии от лица союзников, в конце сентября представили Рузвельту свое мнение о королевском правлении: «С военной и гражданской точки зрения это не правительство, а лишь название. Единственное его достоинство – бесспорная претензия на законность». Престарелый король «физически хрупок, боязлив и не уверен в себе, но весьма любезен и отличается определенной скромностью и простотой характера, что вызывает симпатию. Он старается беспристрастно, даже с каким-то отстраненным юмором относиться к человечеству и его причудам». Однако это не деятель, «способный проводить последовательную политику, разве что под сильным давлением». Его интересы ограничены «его семейством, его династией и его страной – именно в этой последовательности». Что же касается членов правительства, писали дипломаты, то они «вызывают сочувствие, а не доверие. Это пожилые люди, лишенные воображения… Да, маршал [Бадольо] отважен, и у него очень развито чувство долга. Но прочие совершенно заурядны… Они ненавидят немцев, но в равной степени боятся их. Все их дивизии, как в самой Италии, так и на Балканах, "окружены" немецкими войсками, хотя и имеют численный перевес… Ощущается атмосфера благовоспитанного пораженчества»[758].

Заявления о том, что Гитлер планирует похитить папу римского (впоследствии часто цитируемые защитниками Пия XII в попытках объяснить и оправдать тогдашние действия понтифика), были просто выдумкой союзнической пропаганды. Но к началу октября 1943 г. они стали казаться настолько правдоподобными, что нацистское пресс-бюро даже сочло необходимым выпустить пространное опровержение. Его передали через специальную радиостанцию, которой снабдили Муссолини. Опровержение начиналось так: «Вот уже несколько недель Ватикан и папа являются коньком англо-еврейско-американской пропаганды, которая способна на самые бесстыжие и нелепые фантазии, как мы отлично знаем по давнему опыту». Далее в этом нацистском пресс-релизе следовали жалобы на то, что самые разные радиостанции, от Америки до Великобритании и Советского Союза, уверяют, будто «служба СС взяла под стражу папу, так что теперь он узник Германии… Не обращая внимания на опровержения, выпускаемые газетой L'Osservatore Romano и "Радио Ватикана", пропагандисты, состоящие на службе у еврейства, продолжают свою работу, распространяют выдумки о заключении папы в тюрьму и притворяются, будто они глубоко опечалены и возмущены этим актом несправедливости против представителя Бога на Земле»[759].

Опровержения не оказали никакого влияния на пропаганду со стороны союзников, она лишь стала более изощренной. Британский Комитет политической войны[760] даже организовал 9 октября фальшивую «немецкую» радиопередачу, сообщавшую, что подготовка к вывозу папы в Германский рейх завершена. Два дня спустя был добавлен еще один штрих: сообщалось, что замок Лихтенштайн (в немецкой земле Баден-Вюртемберг) теперь якобы готов принять не только самого понтифика, но и кардиналов Курии[761].

Получив очередную просьбу Ватикана о признании Рима открытым городом, Вайцзеккер отправился обсудить вопрос с кардиналом Мальоне. Возможно, предположил дипломат с улыбкой, Ватикан мог бы решить эту проблему, просто-напросто убедив войска союзников повернуть назад, «точно так же, как это некогда проделал папа Лев Великий с Аттилой»[762]. Кардинал рассмеялся, но быстро принял серьезный вид. Он выразил надежду, что все три правительства сумеют достичь договоренности, чтобы не допустить разрушительной «битвы за Рим». Кардинал тут же добавил, что сам он человек не военный и не может в точности сказать, как реализовать это на практике. Возможно, одна «сторона» оставит Рим, прежде чем другая «сторона» дойдет до него[763].

Папа и кардинал опасались не только разрушений, которые могла принести битва за Рим, но и коммунистических выступлений среди хаоса. В середине октября Мальоне признался Вайцзеккеру, что его беспокоит нехватка в городе надежных формирований итальянской полиции. Неделей раньше немцы захватили казармы, загнали в поезд более 2000 карабинеров и отправили их в Третий рейх. Кардинал отметил, что в городе осталось мало полицейских и они не сумеют подавить коммунистический мятеж.

Примерно в то же время Мальоне направил через монсеньора Чиконьяни, апостольского делегата в Вашингтоне, от имени папы просьбу в адрес американского президента: «Если немцев вынудят оставить Рим, то до подхода сил союзников город будет практически предоставлен самому себе». По словам кардинала, «малочисленные полицейские силы, которые еще остаются в городе, не сумеют противостоять действиям множества мятежных элементов, особенно коммунистов». Переправляя Рузвельту послание кардинала, Чиконьяни приложил к нему сопроводительное письмо, где давал дополнительные пояснения: «Из надежных источников известно, что коммунисты весьма хорошо вооружены и могут полностью разграбить и разорить город. Подобное развитие событий… не исключает нападения и на Ватикан»[764].

Пока понтифик делился своими опасениями насчет коммунистических волнений с американским, британским и немецким дипломатическими представителями, служба СС прорабатывала варианты использования коммунистической угрозы после того, как союзники захватят Рим, что теперь казалось неизбежным. Британская разведка перехватила 12 октября телеграмму, которую отправила в Рим разведывательная служба немецкого Министерства иностранных дел. Этот любопытнейший документ указывает на возможные связи нацистов с руководством Итальянской коммунистической партии:

Просим вас предельно тщательно изучить возможность организации коммунистического переворота после англо-американской оккупации Рима. Цель, в частности, состоит в оказании давления на Ватикан. Просим вас исследовать такой вариант и, если обстоятельства окажутся благоприятными, сделать соответствующие приготовления. К участию следует подключить Принцинга, у которого есть контакты в руководстве коммунистической партии. Все это надлежит рассматривать как спецзадание, составляющее государственную тайну.

Альберт Принцинг, профессор итальянистики Берлинского университета, член Национал-социалистической партии с 1934 г. и член СС с 1935 г., курировал в немецком Министерстве иностранных дел сбор разведывательных данных об Италии. Так и осталось неизвестным, какие контакты у него были среди вождей Итальянской коммунистической партии и имелись ли они вообще[765].

Незадолго до трагического для Рима дня, 16 октября 1943 г., Пий XII еще раз встретился с послом Вайцзеккером. Оба очень хотели наладить отношения между Ватиканом и немецкими военными частями, оккупировавшими Рим. В самом начале аудиенции понтифик поблагодарил посла за все, что тот успел сделать. Когда Вайцзеккер поднял вопрос «клеветы, которую враги возводят на наши войска в Риме», папа посочувствовал ему, и они стали обсуждать шаги Ватикана по борьбе с этими слухами.

Гитлеровский посол в следующий раз посетил Апостольский дворец неделю спустя, но эта встреча прошла уже при совершенно иных обстоятельствах[766].

Глава 34

Папские евреи

Всего через две недели после того, как немецкие войска захватили Рим, 24 сентября 1943 г., берлинская канцелярия гиммлеровского Главного управления имперской безопасности направила Герберту Капплеру, начальнику частей СС в Вечном городе, приказ: «Все евреи, независимо от гражданства, возраста, пола, физического состояния, должны быть отправлены в Германию и ликвидированы там»[767].

Еще в январе 1942 г. высокопоставленные нацистские деятели собрались на так называемую Ванзейскую конференцию, чтобы скоординировать планы по «окончательному решению еврейского вопроса». Через шесть месяцев силы СС начали активно использовать газовые камеры в польском лагере смерти Треблинка. На протяжении последующих 16 месяцев там и в других лагерях было истреблено около миллиона евреев, а также неизвестное количество неевреев. В декабре 1942 г. союзники выпустили заявление, оповещавшее мир, что немцы занимаются массовым уничтожением евреев Европы, и предостерегавшее, что ответственные за эту «дикую политику хладнокровного истребления» впоследствии «не уйдут от возмездия»[768].

Теперь, когда под их контролем оказалась огромная часть Италии, немцы могли включить евреев, проживающих там, в свои планы по уничтожению. В то время на Апеннинском полуострове жили около 40 000 евреев. Немцы приступили к исполнению этих планов почти сразу же, хотя поначалу им пришлось немного поимпровизировать. Не прошло и недели с момента объявления перемирия, как военнослужащие танковой дивизии «Адольф Гитлер» уже арестовали 54 евреев в небольших городках вокруг северного озера Лаго-Маджоре. Одних расстреляли, других утопили. По всей видимости, гитлеровские танкисты действовали по собственной инициативе. Еще через несколько дней не менее 400 евреев (значительную их часть составляли беженцы из Южной Франции, спасавшиеся в Италии от нацистов), проживавших в районе городка Кунео на северо-западе, были согнаны в одно место и вывезены в рейх. Почти все они затем были уничтожены в Освенциме[769].

Не прошло и суток после вступления немецких войск в Рим, как главный городской раввин скрылся вместе со своей семьей. Исраэль Золли раньше жил в Триесте, у него были тесные связи с коллегами-раввинами в Центральной Европе. Теперь он призвал светских лидеров еврейской общины Рима закрыть синагогу, уничтожить список членов общины, раздать бедным все средства фонда «помощи в экстренных случаях» и убедить римских евреев в необходимости скрыться. Но Золли был не в лучших отношениях с главами общины, к тому же из-за своего немецкого акцента и внешней холодности он не пользовался популярностью среди римских евреев. Светские лидеры общины не вняли его совету, опасаясь спровоцировать панику[770].

Евреи жили в Риме более 2000 лет. Когда за четыре столетия до описываемых событий папа Павел IV первым повелел, чтобы они проживали только в гетто, обнесенном стенами и запирающемся на ночь, в Вечном городе было около 2500 евреев. Многие из них влачили нищенское существование. Папы вводили драконовские законы в стремлении держать евреев в бедности и ограничить их контакты с соседями-христианами. Евреев унижали, требуя от них регулярного посещения проповедей в ближайшей католической церкви и склоняя к переходу в христианство. Они жили в постоянном страхе, что церковные власти отнимут у них детей. В соответствии с церковной практикой крещеные (порой без ведома или согласия родителей) еврейские дети не должны были воспитываться евреями и подлежали изъятию из родной семьи. Зависящие во всем от милости пап евреи Рима получили прозвище «папские евреи». Положение изменилось лишь в 1870 г., когда Рим захватили итальянские вооруженные силы, положив конец Папской области[771].

Многие из 12 000 евреев, проживавших теперь на территории провинции Рим[772], были бедны, особенно в старом римском гетто на берегах Тибра неподалеку от палаццо Венеция и Пантеона. После того как немцы оккупировали итальянскую столицу, сравнительно зажиточные римские евреи, рассеянные по всему городу, поспешно убрали еврейские книги, журналы и газеты, спрятали ханукальные подсвечники для семи свечей, сняли мезузы с дверных косяков[773]. Немецкие солдаты захватили 29 сентября 1943 г. архивы еврейской общины и выломали дверь дома раввина Золли. Они даже привели с собой эксперта, чтобы он осмотрел его собрание редких еврейских книг и определил, какие из них стоит увезти в Германию.

В конце сентября Капплер по причинам, которые до сих пор остаются не вполне ясными, вызвал к себе обоих светских лидеров еврейской общины Рима и распорядился, чтобы местные евреи в ближайшие 48 часов доставили ему 50 кг золота. Он предупредил, что в противном случае арестует 200 римских евреев и прикажет депортировать их. Боясь, что в оговоренное время не удастся собрать достаточное количество драгоценного металла, римские евреи направили делегацию в Ватикан – просить помощи у папы. По некоторым сообщениям, папа согласился внести недостающее золото, но в конце концов его помощь не понадобилась. Через два дня руководители общины в сопровождении начальника отдела расовых вопросов Римского полицейского управления и двух итальянских полицейских доставили груду золотых украшений необходимого веса в римскую штаб-квартиру СС[774].

Капплер получил 11 октября еще одну телеграмму из Берлина. Она предписывала осуществить «незамедлительное и полное уничтожение еврейства в Италии». Одновременно этот приказ передали другим членам немецкой администрации в Италии, в том числе генералу Штаэлю и Рудольфу Рану, новому немецкому послу в Италии, пришедшему на смену Макензену. Для реализации этого плана в Рим направили дополнительный контингент СС.

В субботу, 16 октября 1943 г., был не только Шаббат, но и третий день еврейского праздника Суккот. В это холодное, сырое утро было еще темно, когда сотня эсэсовцев колонной по двое отправилась в старое римское гетто, чтобы провести Judenoperation (букв. «Еврейская операция). Еще 265 эсэсовцев рассредоточились по другим частям города. У них имелись списки проживавших там евреев. Когда в это утро евреи, жившие на территории старого гетто, выглянули в окно, привлеченные шумом, многие решили, что немцы ищут мужчин, которые уклонились от недавно объявленного призыва в отряды принудительного труда. Большинство еврейских мужчин сравнительного молодого возраста, опасаясь как раз такой облавы, заблаговременно спрятались. Никому не приходило в голову, что на этот раз немцы хотят забрать всех евреев – мужчин и женщин, младенцев и стариков. Сверяясь со списком, эсэсовцы методично колотили в каждую дверь, а если никто не откликался, срывали дверь с петель. Всем приказывали выйти. Пораженные таким распоряжением, евреи пытались утешаться тем, что письменные инструкции, имевшиеся у немцев (эсэсовцы не говорили по-итальянски), предписывали жильцам запереть за собой дверь и взять с собой ключи. Многие надеялись, что скоро вернутся домой.

По мере того как рассветало, на улицах появлялось все больше людей, которые безмолвно наблюдали ужасающую картину – эсэсовцы гнали наспех одетые семьи по мокрым улицам под мольбы, вздохи, рыдания, крики. Несчастные матери несли на руках младенцев и вели тех детей, которые уже умели ходить. Мимо зрителей провели больную глухую женщину 85 лет; парализованного мужчину протащили в инвалидной коляске, приподнимая ее над землей. Одна женщина расстегнула блузку, чтобы покормить младенца, надеясь убедить немецкого офицера отпустить их, но он лишь ткнул ее дулом винтовки и велел двигаться вместе с остальными. Эсэсовцы вели евреев, живших в старом гетто, к месту раскопок возле древнеримского Театра Марцелла. Там сновали туда-сюда три или четыре грузовика с обтянутыми брезентом кузовами: они порциями отвозили смятенных евреев на место назначения – на другой берег Тибра, в комплекс зданий военной академии неподалеку от Ватикана.

Некоторым удалось бежать, среагировав на крики в соседних квартирах, другие же просто в ужасе застыли. Роза Антиколи успела покинуть свой дом вместе с четырьмя маленькими детьми до того, как явились эсэсовцы. Беглянка хотела добраться до трамвайной остановки, находившейся неподалеку, но ее задержала дочь, больная дифтерией. Их заметил офицер СС и заорал: «Jude! Jude!» Роза упала на колени и стала умолять о пощаде. Подталкивая прикладом винтовки, он отвел ее вместе с четырьмя детьми к поджидавшему грузовику.

Когда группа эсэсовцев, орудовавшая за пределами гетто, явилась за еврейской семьей в многоквартирный дом на виа Фламиниа, где жили представители среднего класса, одна из соседок стала бранить офицера СС. У него имелся наготове ответ: по его словам, немецкий посол недавно встречался с папой римским и рассказал ему о планах по высылке римских евреев. Папа якобы ответил: «Если уж вам надо депортировать евреев, лучше сделать это побыстрее». Разумеется, на самом деле такого разговора с папой не было, однако тот факт, что понтифик ни разу не выступил ни против итальянских расовых законов, ни против систематического убийства евреев нацистами, позволял успешно распространять эти россказни среди эсэсовцев и немецких солдат[775].

В общей сложности немцы вытащили из домов 1259 человек. Одни проживали в старом гетто, другие – в многоквартирных домах, разбросанных по всему городу. Всех свезли на грузовиках на территорию военной академии совсем рядом со старыми стенами Ватикана. Мужчин (их было 363) по прибытии отделили от семей. В военной академии остались 207 детей и 689 женщин, самой старшей из них было 90 лет. От психологического потрясения у одной из беременных узниц начались схватки, и на другой день число евреев-заключенных увеличилось на одного человека[776].

Пий XII узнал об этой облаве в тот же день, рано утром. Среди тех, кто сообщил ему о происходящем, была юная принцесса Энца Пиньятелли, которой о разворачивающейся трагедии сообщил кто-то из друзей, и она поспешила к понтифику, чтобы поговорить с единственным человеком, способным, по мнению римлян, остановить это. Она сумела прорваться в личную молельню папы, «отпихивая локтями всех, кто пытался ее задержать»[777].

Папа, без сомнения, знал, какая судьба ожидает этих евреев. Более того, арест римских евреев и их содержание в двух шагах от Ватикана в ожидании депортации, означавшей неминуемую смерть, стали настоящим испытанием для папской политики отказа от критики непрекращающегося уничтожения нацистами европейских евреев. На протяжении веков папы (будучи еще и епископами Рима) выставляли себя заступниками евреев, проживающих в Вечном городе, хотя и загоняли их в гетто. Всего два месяца назад Пий XII во второй раз помчался туда, где упали бомбы союзников, чтобы публично выразить солидарность с жертвами бомбардировки. Разве можно было молчать сейчас?[778]

Понтифик позвонил кардиналу Мальоне и попросил его немедленно вызвать немецкого посла. Встретившись с Вайцзеккером в середине того же дня, кардинал, взывая к его чувству христианского милосердия и человечности, спросил, не мог бы тот вмешаться в происходящее: «Ваше превосходительство, у вас нежное, доброе сердце, неужели вы не попробуете спасти огромное число невинных людей? Для Святого Отца безмерно мучительно наблюдать, как в самом Риме, под взором нашего Отца Небесного, столь многих заставляют страдать лишь из-за того, что они принадлежат к определенной расе».

Вайцзеккер некоторое время размышлял над этими словами, а затем поинтересовался: «Что предпримет Святой престол, если такое продолжится?»

«Святой престол, – отвечал Мальоне, – не хотел бы ограничивать себя в способах выражения своего неодобрения».

Посол отозвался: «Уже больше четырех лет я наблюдаю за отношением Святого престола к происходящему и восхищаюсь этим отношением. Святой престол успешно проводит свой корабль между камней всех видов и размеров без столкновений, и даже если он больше верит в союзников, то умеет поддерживать идеальный баланс. И у меня возникает вопрос: стоит ли именно сейчас, когда корабль вот-вот достигнет порта, пускать все под откос? Я думаю о тех последствиях, которые спровоцирует неосторожный шаг Святого престола… Инструкции поступили из самого высокого источника».

Сделав паузу, чтобы кардинал как следует поразмыслил над явным намеком на то, что лично Гитлер санкционировал эту облаву на римских евреев, Вайцзеккер спросил: «Позволит ли мне Ваше превосходительство не докладывать руководству об этой официальной беседе?»

«В ответ, – отмечал Мальоне позже в своих записях, – я напомнил, что просил его вмешаться, апеллируя к чувству человечности. Я добавил, что предоставляю ему право самому решить, следует ли упоминать о нашем разговоре, который проходил в такой дружелюбной атмосфере».

Затем Мальоне стал заверять немецкого посла, что, как отметил и сам Вайцзеккер, Святой престол всегда вел себя осторожно, стараясь не создавать впечатления, будто он «выступает в чем-то против Германии во время этой ужасной войны».

«И тем не менее, – заключил кардинал, – я повторяю, что вы, Ваше превосходительство, обещали сделать что-нибудь для этих бедных евреев. Я благодарен вам за это. Что же касается всего прочего – я оставляю это на ваше усмотрение. Если вы считаете целесообразным не упоминать о нашей беседе – пусть будет так»[779].

В действительности Вайцзеккер ни разу не пообещал что-нибудь сделать для римских евреев – и ничего такого не сделал. Однако уже на следующий день он сообщил в Берлин, что Курия «потрясена действиями, развернувшимися, так сказать, прямо под окнами у папы», и что группы, враждебно настроенные к немцам, пытаются использовать эту облаву «для того, чтобы заставить Ватикан отказаться от обычной сдержанности». Вайцзеккер добавил, что люди начинают сравнивать молчание нынешнего понтифика «с действиями его гораздо более пламенного предшественника Пия XI»[780].

Евреям, согнанным в военную академию, спать было негде. Но заснуть им вряд ли удалось бы среди несмолкающих рыданий женщин и детей, среди распространившегося зловония (туалетов не хватало для такого количества людей), к тому же узники испытывали муки голода. Все гадали, что с ними будет. Большинству казалось, что их отправят в трудовой лагерь. Мало кто мог представить, какая участь их ожидает.

Тысяча с лишним перепуганных евреев теснились в нескольких сотнях метров от Ватикана, и к папе поступали новые и новые мольбы о том, чтобы он что-то предпринял. На следующий день после облавы Пий XII получил письмо от группы римских евреев, избежавших печальной участи. Они умоляли его срочно вмешаться. В тот же день пришло послание, где говорилось, что одна пожилая еврейская женщина сумела выбраться с территории военной академии, где ее содержали в числе других заключенных. Она просила папу об «официальном вмешательстве». Примерно в то же время до кабинетов ватиканского Государственного секретариата добрались некоторые другие римские евреи, молившие, чтобы понтифик помог их захваченным родственникам[781].

Утром того же дня монсеньор Монтини получил от оккупационных властей разрешение направить одного из своих сотрудников для осмотра того места, где содержатся евреи. Представитель Монтини выяснил, что с момента захвата евреям не давали есть и пить. Когда он прибыл, из дверей как раз выходили врачи, направленные к тем узникам, которые были избиты. Кроме того, он узнал кое-что интересное из разговоров с теми, кто толпился у входа на территорию военной академии: «По их словам, среди заключенных были крещеные и прошедшие обряд церковного венчания»[782].

Действительно, среди согнанных туда было немало христиан, то есть крещеных евреев, а также евреев, состоявших в браке с христианами. Уже в первые часы после арестов в Ватикан начали поступать прошения сделать что-то для их освобождения. Один из сотрудников Ватиканской библиотеки уже в 7:00 16 октября узнал о несчастье, постигшем его родственников: они оказались в числе первых, кого забрали в ходе рейда. Он поспешил в Ватикан, где отыскал знакомого кардинала. Тот посоветовал обратиться к монсеньору Делл'Акве, чиновнику Государственного секретариата. Библиотекарь последовал этому совету, но примерно в это же время, пользуясь знакомством с монсеньором Монтини, направил тому письмо с настоятельной просьбой срочно принять меры: «Я обращаюсь к Вашему преосвященству, умоляя использовать ваш авторитет в немецком посольстве, чтобы спасти исповедующих католичество, ревностных католиков, таких как моя тетя и мои двоюродные братья и сестры… Это надо сделать как можно скорее, если еще не поздно (не приведи Бог!)»[783].

Примерно в то же время монсеньор Монтини узнал о еще одном случае и поспешил написать кардиналу Мальоне: «Сегодня утром взяли адвоката Фолиньо… католика по рождению, вместе с его арийской женой и детьми». Служебная записка, составленная через три дня, сообщала хорошие новости: «Синьор Фолиньо… явился в секретариат… чтобы поблагодарить за то, что для него сделали: его освободили уже через несколько часов». На следующий день после облавы римское отделение Мальтийского ордена известило Государственный секретариат Ватикана о еще одном таком случае. Как говорилось в письме, хотя отец мужчины, ставшего жертвой облавы, является евреем, сам он был крещен сразу же после рождения. Тем не менее его схватили в ходе этого немецкого рейда. Через три дня представительство Мальтийского ордена направило в Ватикан еще одно письмо, где сообщалось, что ошибка немцев исправлена: «к счастью для него, еще до отправки в неизвестном направлении… он был отпущен». Ватиканский Государственный секретариат сразу же составил список тех узников, которых церковь считала католиками, и передал его немецкому послу[784].

Ранним утром в воскресенье немцы начали изучать имевшиеся при пленниках документы, удостоверяющие личность, чтобы выявить христиан, по ошибке угодивших в сеть. Через нескольких часов выпустили не только «бывших евреев», которые некогда прошли крещение, но и евреев, состоявших в браке с христианами. Как-никак это происходило в Риме, а не в Польше или в России. Немцы не хотели без нужды провоцировать Ватикан[785].

В заключении осталось 1007 евреев. На рассвете в понедельник, 18 октября, их затолкали в грузовики, которые двинулись по римским улицам к вокзалу Тибуртина. В числе депортируемых было 105 детей младше пяти лет. Прибыв на вокзал, грузовики выстроились вдоль длинного состава на тупиковой ветке. Евреям велели вылезать, после чего их силой загнали в 18 вагонов для перевозки скота. Через несколько часов поезд тронулся. Он пошел на север, и позже очевидцы сообщали, что слышали раздававшиеся из него жалобные крики.

Монсеньор Монтини встретился с Пием XII, чтобы узнать, как ему следует отвечать на письмо, которое накануне ему прислали родственники захваченных евреев, умоляя папу вмешаться в происходящее. «Сообщите им, что делается все возможное», – проинструктировал понтифик. Лутц Клинкхаммер, ведущий историк немецкой военной оккупации Италии, описывает реакцию папы на депортацию римских евреев так: «Совершенно очевидно, что его усилия были направлены прежде всего на то, чтобы спасти выкрестов и "евреев-полукровок", рожденных в смешанном браке»[786].

На следующий день после того, как товарный состав с евреями покинул римский вокзал, один из сотрудников Государственного секретариата Ватикана передал послу Вайцзеккеру свежую версию ватиканского списка тех, кого следовало считать католиками. В сопроводительной записке из недавно рассекреченных архивов Ватикана говорится: «К числу ошибочно арестованных "неарийцев", о которых ранее не было извещено немецкое посольство, добавлены еще два: это крещеные "неарийцы", не освобожденные подобно другим в таком же положении»[787].

Было еще темно, когда утром 23 октября состав прибыл в Освенцим. Прошла ровно неделя с момента римской облавы. Растерянные, изможденные, замерзшие, голодные, перепачканные пленники стали выходить из поезда. Их встречал медицинский директор лагеря, печально известный Йозеф Менгеле. Мужья и жены, отцы и дети попытались было отыскать друг друга, но их тут же остановили, приказав не шевелиться. Менгеле распорядился, чтобы детей и тех мужчин и женщин, которых он счел слишком старыми или больными для физического труда, собрали справа от него. Остальных он велел собрать слева. Затем стариков, детей, больных и немощных затолкали в грузовики и повезли прямиком в газовую камеру. Самому юному из узников, родившемуся в прошедшее воскресенье на территории римской военной академии, еще не исполнилось и недели. Позже заключенные лагеря вырвали у жертв золотые зубы. Остальных привезенных евреев, 149 мужчин и 47 женщин, отправили в трудовой лагерь, где большинство вскоре умерло от истощения и болезней. Из тысячи с лишним евреев, которых погрузили в вагоны на римском вокзале, после всех этих мытарств уцелели лишь 16 человек[788].

В тот самый день, когда евреев загоняли в поезд, у британского посла Осборна состоялась продолжительная беседа с Пием XII. Дипломату показалось, что папа «хорошо себя чувствует и пребывает в отличном расположении духа». Понтифик сообщил, что его беспокоят два вопроса. Первый касался того, что дефицит продовольствия в Риме мог усугубиться, если немцы оставят город, а силы союзников не прибудут сразу же после этого. Отсюда вытекала вторая проблема: в этот период в городе могут вспыхнуть народные волнения. Затем Осборн осведомился у папы, хорошо ли немцы относятся к Ватикану. Понтифик ответил, что «у него нет оснований жаловаться на действия генерала фон Штаэля и немецкой полиции, которые пока с уважением относятся к нейтралитету Ватикана»[789].

На следующий день после этой аудиенции папу посетил американский посланник Гарольд Титтман. О своей беседе с понтификом он сообщал примерно то же, что и британский дипломат. Папа воспользовался случаем и заверил Титтмана, что «немцы пока проявляют должное уважение к Ватикану и имуществу Святого престола в Риме, а немецкий генерал-комендант Рима, судя по всему, благожелательно настроен по отношению к Ватикану». По-видимому, в ходе этих двух аудиенций папа не упоминал о том, что произошло с римскими евреями. Если все-таки упоминал, то дипломаты, вероятно, сочли это не имеющим особой важности и не включили в свои отчеты о встречах[790].

Евреи, ускользнувшие от облавы, теперь находились в бегах. На следующий день после отправки рокового поезда одна монахиня услышала стук в дверь монастыря и пошла узнать, в чем дело. (Таких случаев было много.) На пороге она увидела еврейскую пару; женщина держала на руках младенца. «Возьмите его, – произнес мужчина. – Если хотите – крестите. Если не возьмете, я его убью. А потом себя». Монсеньор Костантини в тот же день сделал запись об этом в своем дневнике и добавил: «Ребенок остался с монахинями. А несчастная еврейская пара исчезла, явно стараясь не попасться в руки гестапо»[791].

Папе продолжали поступать мольбы римских евреев. Давид Панциери, один из римских раввинов, написал 27 октября лично Пию XII, умоляя его убедить немцев вернуть жертв облавы 16 октября в их семьи (он не знал, что большинство из них уже погибли в газовых камерах, а их тела сожгли). Но Ватикан лишь известил немецкие власти о том, что, несмотря на его старания, некоторые из схваченных, являющиеся католиками с соответствующими документами, все равно попали в тот самый поезд.

Один из бухгалтеров административной службы Ватикана отправил 20 октября монсеньору Монтини письмо с просьбой защитить знакомую семью: «В прошедшую субботу, 16 октября, в 5:00, нижеперечисленных мужчин еврейского происхождения, однако обратившихся в католичество и принявших крещение (что подтверждается прилагаемыми свидетельствами Римской епархии), вместе с их матерью забрали из собственного дома немецкие солдаты». Он указывал имена этих мужчин (Альдо Венециани и его брат Дарио) и годы их крещения (1940 и 1941). Как отмечал бухгалтер, эти двое хотели бы довести до сведения немецких властей документы, доказывающие, что они прошли крещение, в надежде на освобождение. Заодно бухгалтер осведомлялся, не мог бы ватиканский Государственный секретариат «сделать что-то с печальной ситуацией» престарелой матери этих братьев? «Хотя она не католичка, следовало бы принять во внимание ее почтенный возраст и слабое здоровье».

Через три дня, получив известие о двух крещеных членах семьи Венециани, которых схватили 16 октября, ватиканский секретариат направил послание в немецкое посольство: «Необходимо уделить особое внимание освобождению нижеперечисленных лиц, арестованных из-за своего происхождения». Далее перечислялись пять представителей семьи Венециани и отмечалось, что все они (кроме престарелой матери) «прошли крещение». В заключение сообщалось: «Документы, подтверждающие крещение вышеназванных лиц, хранятся в Государственном секретариате Его Святейшества»[792].

Канцелярия Мальоне направила 29 октября Вайцзеккеру еще одно прошение такого рода: «Его превосходительство посла Германии при Святом престоле просят проявить великодушие и заняться вопросом освобождения графа Виктора Кантони и его матери, депортированных немецкими войсками из Рима, где они проживали, в неизвестном направлении. Граф Кантони, католик, был крещен 30 лет назад еще ребенком, а его мать приняла крещение в 1927 г.». Через неделю Мальоне отправил немецкому послу письмо, где выступил в защиту всех, кого схватили 16 октября, однако по-прежнему избегал слова «евреи», говоря об арестованных. Мальоне осведомлялся, не мог бы посол оказать содействие «многочисленным родственникам и друзьям тех неарийцев, которые недавно были арестованы в Риме: многие хотели бы получить известие о своих близких, а в конечном счете и ощутимую помощь»[793].

В это же время Вайцзеккер передал в Берлин приятную весть о том, что папа решил не высказываться насчет прошедшей облавы на римских евреев:

Хотя заинтересованные стороны активно призывают его сделать это, папа воздерживается от демонстративных заявлений по поводу депортации евреев из Рима. Он поступает так, несмотря на угрозу длительной критики подобного поведения со стороны наших врагов и использование его протестантскими кругами в англосаксонских странах в пропагандистских целях. В целом он предпринимает все возможное, чтобы и в этом вопросе не осложнять отношения с немецким правительством и немецкими властями в Риме.

При этом Вайцзеккер отмечал, что ватиканская газета допустила лишь один туманный намек на прошедшую облаву. «В характерном для себя многословном и велеречиво-туманном стиле» издание заявило, что «папа осеняет родительским попечением всех людей независимо от их гражданства, вероисповедания и расовой принадлежности. Газета указывает, что неустанная забота Пия XII лишь усилилась из-за страданий столь большого количества несчастных». Немецкое правительство, заключал Вайцзеккер, едва ли найдет в заявлении Ватикана (он прилагал немецкий перевод) что-то заслуживающее возражений, «особенно с учетом того, что мало кто разглядит в этих формулировках отсылку к еврейскому вопросу»[794].

Молчание папы в то самое время, когда римских евреев отправляли на смерть, казалось настолько поразительным, что оно породило даже нарекание одного немецкого священника, капеллана частей СС, расквартированных в Риме. В разговоре с итальянским капелланом римской полиции он заметил, что среди немецких военных, находящихся в Риме, попадаются недовольные высылкой евреев. По его словам, военные потрясены «безразличием» церковных властей. Монсеньору Монтини направили доклад, где сообщалось об этих словах капеллана. На полях оставлена рукописная пометка: «С[вятой] п[рестол] сделал что мог»[795].

В отсутствие известий о том, что случилось с арестованными евреями после того, как поезд покинул Рим, их страдающие родственники продолжали засыпать папу прошениями. Можно предположить, что его внимание особенно привлекла мольба римской еврейской семьи, знакомой с его собственной. Через четыре дня после облавы Пию XII сообщили, что в числе схваченных оказалась племянница его одноклассника по Ginnasio Visconti – римской средней школе, где он некогда учился. В своем письме его бывший одноклассник рассказывал о случившемся: «Одна из моих любимейших юных племянниц, Нелла Понтекорво, в замужестве Миэли, виновная лишь в том, что родилась еврейкой, была уведена в прошедшую субботу из собственного дома (виа Падова, 43) вместе с малолетними детьми – Мариной шести лет и Клаудиа четырех лет… Мы больше ничего не знаем об их участи, за исключением того, что, судя по всему, через 48 часов их вывезли из Рима в неизвестном направлении». Он добавил, что деда его племянницы «связывало самое глубокое уважение и задушевная дружба» с отцом самого понтифика.

По указанию папы ватиканский Государственный секретариат связался с кардиналом-викарием Рима, чтобы удостовериться в крещении Неллы и ее двоих детей. Монсеньор Монтини, будущий папа Павел VI, написал 13 декабря послу Вайцзеккеру, чтобы осведомиться, не мог ли дипломат «получить какие-либо сведения о детях и их матери и, по возможности, добиться их освобождения». Монтини объяснял: «Это неарийцы-католики, и документы об их крещении есть в Государственном секретариате Его Святейшества». К несчастью для Неллы и юных Марины и Клаудиа, доказательства их крещения прибыли слишком поздно. Как выяснилось, после прибытия в Освенцим детей тут же отправили в газовую камеру. А их мать, по всей видимости, попала в трудовой лагерь. Незадолго до этого она отметила свой 43-й день рождения. Он стал для нее последним[796].

Глава 35

Безосновательные слухи

Безоблачным вечером 5 ноября 1943 г. на территорию Ватикана упали четыре бомбы. Одна разорвалась в садах близ ватиканской радиостанции, две другие – возле административных зданий, четвертая пробила крышу ватиканской мозаичной фабрики. Примечательно, что при этом никто серьезно не пострадал, хотя монсеньор Тардини, курирующий в Государственном секретариате международные отношения, лишь чудом избежал травм. Он направлялся в свой кабинет в губернаторском дворце, когда от взрыва одной из бомб вылетели стекла в окнах и обрушился потолок. Этот острый на язык прелат не преминул заметить: наконец-то нам удалось создать «открытый город».

Хотя ущерб мог быть гораздо больше, он все же оказался значительным. Следы взрывов виднелись на стенах многих строений вплоть до четвертого этажа. Мастерская мозаики была усеяна обломками, лопнула водопроводная труба, а здание, где жили иностранные дипломаты, лишь чудом избежало прямого попадания. Собор Святого Петра почти не пострадал, но в некоторых окнах разбились стекла[797].

Поиск виновных начался быстро, как, впрочем, и использование инцидента гитлеровской коалицией в пропагандистских целях. Ватикан направил довольно беспристрастные ноты американскому и британскому посланникам, а также немецкому послу. В них подробно описывался нанесенный ущерб и содержался призыв провести расследование, чтобы определить, кто в ответе за этот авианалет. Британский министр иностранных дел Энтони Иден направил телеграмму в алжирскую штаб-квартиру союзников: «Вражеская пропаганда ухватилась за бомбардировку Ватикана, которую якобы произвел самолет союзников 5 ноября в 21:00. Если, как мы предполагаем, в данной истории нет ни слова правды, то ШКСВ [штаб-квартире союзных войск] следует незамедлительно выступить с опровержением и заявить, что в этот день самолетов союзников не было в небе в районе Рима». Примерно в это же время американское военное министерство протелеграфировало в Алжир Эйзенхауэру, советуя ему тоже как можно скорее выпустить опровержение[798].

На следующий день после бомбардировки фашистские СМИ захлебывались от возмущения. «Вчера, около 21:00, на Ватикан был совершен преступный воздушный налет, – сообщало римское радио. – В Священный город… защищаемый войсками рейха, попали четыре большие бомбы и нанесли ему существенный ущерб. Весьма вероятно, что удар был нацелен на собор Святого Петра». Заголовок одной из главных римских газет буквально кричал: «Преступное нападение англосаксов на Ватикан!». Заголовок в газете Фариначчи Il Regime Fascista, ненадолго закрытой после свержения дуче, был не менее выразительным: «Еще одно злодеяние воздушных "гангстеров". Бомбежка Ватикана. Преднамеренная варварская акция»[799].

Эйзенхауэр поспешил выпустить опровержение: «Экипажи придерживались четких инструкций и не бомбили Ватикан»[800]. На другой день, 8 ноября, вышло заявление, подготовленное на заседании британского военного кабинета: «Наше расследование показало, что бомбардировка Ватикана, произошедшая на предыдущей неделе, не могла быть осуществлена самолетом союзников»[801].

На следующий день британский премьер-министр получил неприятное известие – в телеграмме от Гарольда Макмиллана, главы британской дипломатической миссии в Алжире. «Нам представляется, что это все-таки мы бомбили Ватикан, – писал дипломат. – В любом случае дело самое пустяковое, одна машина сбилась с курса». Британское правительство положило это сообщение Макмиллана под сукно. Еще день спустя Госдепартамент США выпустил собственный пресс-релиз, ставший откликом на требование Ватикана провести расследование: «Ответ, полученный от генерала Эйзенхауэра, позволяет со всей определенностью заявить, что самолет, нанесший удар, не принадлежал воздушным силам союзников»[802].

Кардинал Мальоне узнал о засекреченном сообщении союзников насчет произошедшего благодаря письму, отправленному через восемь дней после инцидента монсеньором Кэрроллом – единственным американцем, работавшим в Государственном секретариате Ватикана. Как раз в это время Кэрролл находился в Алжире. Он писал: «В разговоре на прошлой неделе с американским начальником штаба меня строго конфиденциально поставили в известность, что, по всей видимости, бомбардировка Ватикана объясняется действиями сбившегося с курса американского пилота». Помимо этого, добавлял прелат-американец, «один из американских летчиков сообщил, что видел, как самолет союзников сбросил свой груз бомб на Ватикан». Во время разговора американский генерал выразил сожаление и пообещал прелату принять строгие меры для предотвращения подобных случаев в будущем[803].

В конце октября Клара Петаччи снова увидела своего любовника. После того как немцы освободили ее из недолгого заключения, она принялась забрасывать Муссолини длинными письмами, в которых причудливым образом смешивались попытки подбодрить его, уверения в вечной любви, упреки в том, что ее не ценят, непрошеные политические советы и предостережения насчет коварства врагов. На протяжении ближайших полутора лет она написала больше трех сотен таких писем, и, хотя Муссолини неоднократно призывал ее уничтожить переписку, она хранила не только его письма, но и копии своих. В тот день визит Клары в резиденцию Муссолини в Гарньяно на берегу озера Гарда (примерно в 15 км от Сало) стал возможен из-за того, что Ракеле, жена дуче, еще не вернулась из Германии. Сидя в автомобиле, который вез ее на свидание, Клара сжимала в руках четки и возносила молитвы своей любимой святой Рите. Она вошла на виллу Муссолини через боковую дверь. Вот как она описывает первые впечатления от этой новой встречи: «Я вижу, как он приближается, медленно двигаясь в тени. У меня кружится голова… Я вижу его, я вижу его снова. Он берет меня за руку, он обнимает меня, мы смотрим друг на друга, нас охватывает сильнейшая дрожь». Они провели ночь вместе. Этой привилегии Клара удостаивалась нечасто: вскоре вернулась Ракеле. Законная жена Муссолини использовала все средства, имеющиеся в ее арсенале, чтобы держать Клару подальше от дуче[804].

Что касается самого Муссолини, то он чувствовал себя в равной мере и диктатором, и узником. Дуче находился под контролем немцев и не был уверен в том, что может диктовать свою волю собственным подручным-фашистам. Министерства его правительства были разбросаны по региону Венето, а вилла служила ему и домом, и канцелярией. Он долго купался в лучах народного обожания и наслаждался зрелищем людского моря, взволнованного его воинственными речами. Теперь же чувствовал себя одиноким, всеми покинутым. Муссолини редко выбирался за пределы своей виллы и не вполне доверял тем, кто его охранял. Он так и не был в Риме с тех пор, как король столь внезапно и стремительно отправил его в отставку. На балконе палаццо Венеция, с которого он произнес так много пафосных речей, надолго оставшихся в памяти многих, сохранилось лишь одно свидетельство его былого присутствия: на балюстраде висела фотография дуче (с вскинутой в римском салюте рукой). Вход в палаццо теперь охраняли не его собственные войска, а немецкий танк и четыре немецких же броневика. Но, пожалуй, унизительнее всего были ходившие по Риму слухи о том, что он мертв[805].

На протяжении первых недель немецкой оккупации отношения между Ватиканом и немецкими властями оставались довольно безоблачными, к немалому облегчению папы[806]. Вайцзеккер 8 октября попросил понтифика выпустить заявление с опровержением россказней союзников о том, что немцы дурно обращаются с Ватиканом. Но папа колебался. По его словам, если он выпустит такое заявление, то сможет лишь подтвердить, что пока немцы ведут себя должным образом. На его взгляд, лучше было выпустить заявление немецких оккупационных властей, так как оно могло не только констатировать прошлое, но и давать гарантии на будущее[807].

В конце концов папа согласился на совместное заявление, которое подписали немецкий посол и кардинал Мальоне. Это заявление опубликовала 30 октября ватиканская газета L'Osservatore Romano, а затем его перепечатал журнал La Civiltà Cattolica. Вот что прочли читатели:

В стремлении положить конец циркулирующим ныне, в особенности за рубежом, безосновательным слухам об отношении немецких частей к Ватикану Его превосходительство немецкий посол по поручению своего правительства проинформировал Святой престол о том, что Германия, до настоящего времени проявлявшая уважение к учреждениям и деятельности Римской курии, а также к суверенным правам и целостности города-государства Ватикан, и впредь твердо намерена относиться к ним с должным почтением. Святой престол, признавая, что немецкие войска с должным уважением относятся к Римской курии и Ватикану, с удовлетворением принял заверения, данные немецким послом относительно будущего[808].

В поддержании хороших отношений между Ватиканом и немецкими военными властями в Риме самую активную роль играл отец Панкрациус (Панкрацио) Пфайффер, генеральный настоятель религиозного ордена сальваторианцев, немец по национальности. Он сочувствовал гитлеровской коалиции и поэтому с готовностью стал посредником в контактах Ватикана с оккупационными властями. У папы состоялось не меньше полудюжины встреч с ним за девять месяцев пребывания немецких войск в Риме[809].

Отец Пфайффер быстро примелькался в обществе офицеров из немецкого командования в Риме, и 30 октября его пригласили на званый обед в честь ухода генерала Штаэля с поста командующего немецким контингентом в Риме. Пфайфферу досталось место между двумя послами Германии – при итальянском правительстве и при Святом престоле. Описывая затем это мероприятие, он отмечал: «Вайцзеккер похвалил меня за то, что я оказываю такие важные услуги в столь непростые времена. На это посол Ран отозвался, что он также всегда готов помочь, если у него будет хоть малейшая возможность. Достаточно лишь прислать ему краткую записку».

Выступая на этом обеде, генерал Штаэль говорил о том, как он гордится своим назначением на пост командующего римским контингентом в столь тяжелые времена, и выражал особое удовлетворение тем, что ему удалось сделать для обеспечения благополучия Ватикана[810].

С тех пор как король и Бадольо покинули Рим, представитель Италии при Святом престоле находился в неловком положении. Новый «республиканский» фашистский режим требовал, чтобы ему присягнули на верность все члены итальянского правительства. Хотя Франческо Бабушио много лет верой и правдой служил дуче, он всегда считал, что эта служба гармонично сочетается с его привязанностью к итальянской монархии. Кроме того, присягнуть вновь созданному фашистскому правительству мешало понимание того, что войну, скорее всего, выиграют союзники. Находясь между двух огней, он не особенно хотел привлекать к себе внимание[811].

В середине октября отрезанный от связи с королевским правительством в изгнании Бабушио попросил кардинала Мальоне помочь ему наладить контакты. Но Мальоне отказался из-за риска вызвать раздражение немцев или спровоцировать республиканское правительство Муссолини на неприятные действия, к тому же он был не уверен, что такие контакты удастся сохранить в секрете[812].

Пий XII тоже не стремился привлекать внимание к неловкой ситуации, возникшей вокруг его собственного нунция при итальянском правительстве – Франческо Боргоньини. Папа даже не пытался попросить Боргоньини связаться с королевским правительством, пребывающим на юге. На протяжении всей немецкой оккупации понтифик старался не создавать впечатления, что он имеет какое-то отношение к этому правительству. При этом ему не хотелось, чтобы его нунций имел дело с республикой Муссолини, так как подобные контакты были бы равнозначны официальному признанию. Лучше, если нунций вообще ничего не будет предпринимать[813].

Условия перемирия, которое Италия заключила с союзниками, предусматривали отмену итальянских расовых законов. Через два месяца, в ноябре 1943 г., администрация Неаполя осознала, что государство не предприняло никаких шагов для аннулирования этих законов, и по собственной инициативе объявила, что на территории города они больше не действуют. Месяц назад в Неаполь вошли союзники. Рассерженный этим односторонним решением, премьер-министр Бадольо обратился с жалобой в Союзническую контрольную комиссию в Бриндизи.

Генеральный секретарь Министерства иностранных дел правительства Бадольо написал: узнав о решении Неаполя «считать утратившими силу все фашистские антисемитские законы», министерство сообщает англо-американской администрации, что королевское правительство «в настоящее время рассматривает» вопрос об отмене этих законов… «пока же я был бы признателен, если бы вы, информируя англо-американскую администрацию в Италии о вышеупомянутых событиях, постарались убедить ее не поощрять изолированные действия в данной сфере со стороны властей провинций или городов»[814].

Отвечая на это обращение три дня спустя, союзнические власти подчеркивали необходимость срочно положить конец расовым законам и напоминали Бадольо, что его правительство обязано сделать это согласно подписанному договору о перемирии. Чиновники союзнической администрации воспользовались случаем, чтобы задать ряд вопросов. Действуют ли антисемитские меры до сих пор? Освобождены ли евреи, отправленные в итальянские концентрационные лагеря? Получают ли евреи поддержку правительства в возврате утраченной собственности и рабочих мест? Получили ли теперь итальянские евреи возможность возобновить обычную жизнь и воссоздать свои общественные учреждения? Союзнические власти наверняка видели, что никто из основных фигур королевского правительства не проявлял ни малейшего интереса к этим вопросам[815].

Хотя расовые законы по-прежнему оставались частью законодательства Королевства Юга (как стали называть область, формально находившуюся под властью королевского правительства), проживавшие там евреи по крайней мере находились в безопасности благодаря присутствию союзнических войск. Этого нельзя было сказать о подавляющем большинстве итальянских евреев, которые оказались в регионах, подконтрольных немцам и их итальянским коллаборантам[816]. В Риме, как и повсюду в оккупированных немцами районах Италии, евреи пытались отыскать убежище где только возможно. Многие находили его в женских и мужских монастырях. Так произошло с Энцо Финци. Скрываясь вместе с женой и детьми от облавы 16 октября, он обратился в римский монастырь Кариссими, где находился кто-то из знакомых семьи. Хотя этот мужской монастырь был уже полон беглецов (политических диссидентов, итальянских солдат и карабинеров, не желавших служить нацистско-фашистскому делу), монахи приняли эту еврейскую семью.

Многим евреям удалось спастись таким образом, но некоторым повезло меньше. Когда они появлялись на пороге католических религиозных учреждений, их соглашались впустить лишь при условии перехода в католичество. Кому-то просто давали от ворот поворот. Вот всего один пример. Эмму Фиорентино, римскую еврейку, 16 октября по телефону предупредили, что началась облава. Пытаясь найти убежище для себя и детей, она бросилась в находящийся рядом женский монастырь, где служили две ее знакомые монахини. Но монахини отказались принять их. Эмма с семьей ходила от одного женского монастыря к другому, умоляя о защите, но их никуда не пустили[817]. А вот еще пример, немного иного рода. В первые дни после рейда 16 октября один приходской священник написал в Ватикан с просьбой помочь двум римским еврейским детям: мальчику 14 лет и девятилетней девочке. Он объяснял, что родители хотели «вверить их соответственно мужскому и женскому религиозному учреждению», но им «отказывали из-за того, что они евреи, ссылаясь на запрет, исходящий из более высоких инстанций». Священнослужитель отмечал, что семья пока не нашла в Риме ни одного женского или мужского монастыря, который принял бы детей[818]. Как позволяют предположить эти и другие примеры, нет доказательств того, что папа когда-либо приказывал церковным учреждениям принимать евреев (и многие не принимали), однако понтифик знал, что среди беженцев, укрывающихся в римских религиозных учреждениях, немало евреев[819].

Гвидо Буффарини, министр внутренних дел нового республиканского фашистского правительства, играл одну из главных ролей в осуществлении убийственной новой фазы итальянской антиеврейской кампании. После свержения Муссолини несколько месяцев назад Буффарини отправили в тюрьму по распоряжению правительства Бадольо. Но уже в первые дни его заключения мать-настоятельница римского Института Святого Распятия написала в защиту Буффарини лично папе: «Памятуя о неисчислимом количестве милостей и услуг, которые на протяжении стольких лет благосклонно оказывал нашей конгрегации Его превосходительство Буффарини», она просила вмешаться и добиться его освобождения из тюрьмы и позволения оставаться дома. После того как папа получил эту мольбу матери-настоятельницы, папский нунций переговорил об участи Буффарини с начальником итальянской полиции. Тот заверил его, что, хотя этот важный фашист должен оставаться в заключении, с ним будут обращаться «со всей возможной предупредительностью». Буффарини сидел в тюрьме до начала сентября, когда его освободили немцы[820].

В своей новой роли функционера Итальянской социальной республики Буффарини направил 30 ноября 1943 г. такую телеграмму префектам провинций, находящихся под его контролем: «Нижеследующее полицейское распоряжение подлежит незамедлительному исполнению… Все евреи… какого бы то ни было гражданства, проживающие на территории государства, должны быть отправлены в специальные концентрационные лагеря. Все их имущество, включая недвижимость и иную собственность, подлежит немедленному изъятию». Он добавлял (возможно, из уважения к неоднократным просьбам папских эмиссаров, которые он получал еще как чиновник, отвечавший за применение итальянских расовых законов): «Евреев, рожденных в смешанном браке, следует считать арийцами»[821].

Ватикан продолжал прилагать усилия для защиты крещеных евреев от подобных мер. За четыре дня до телеграммы Буффарини кардинал Мальоне направил немецкому послу очередную просьбу. По словам Мальоне, епископ Триестский заклинал Ватикан проследить, чтобы ужасное положение, в котором оказались «неарийцы» его епархии, не ухудшилось еще сильнее из-за все более жестких мер, которые применяются против них. «Складывается впечатление, – информировал он Вайцзеккера, – что местные немецкие власти подвергают аресту множество евреев и конфискуют их имущество, не принимая во внимание разницу между крещеными и некрещеными, не учитывая, что кто-то из них состоит в браке с католиками». Мальоне просил посла вмешаться[822].

Кардинал Адеодато Пьяцца, патриарх Венеции, тоже написал в Рим, выражая недовольство тем, что с выкрестами обращаются как с евреями. Он призывал Святой престол сделать все возможное, чтобы спасти крещеных евреев. Кроме того, во время встречи с немецким консулом в Венеции он высказал беспокойство еще по одному вопросу. Кардинала беспокоило то, что ревностные итальянские фашисты вламываются в дома бедных, старых и больных евреев и арестовывают их, однако более богатым евреям позволяют беспрепятственно разгуливать по городу. «Эта несправедливость так сильно волнует его, – писал консул, – что он видит лишь одно возможное решение: меры против евреев должны осуществляться немецкими властями, поскольку тогда по крайней мере будет гарантирована справедливость для всех. Хорошо известно, что главное желание патриарха – чтобы всех евреев и полукровок переселили в гетто»[823].

Новость о том, что Буффарини приказал арестовать всех итальянских евреев, конфисковать имущество и отправить их в концентрационные лагеря, породила довольно необычный комментарий на первой полосе ватиканской газеты. В номере от 3 декабря L'Osservatore Romano задавалась вопросом: что могло бы подтолкнуть власти к радикальному изменению существующих расовых законов? Если власти считают, что евреи создают какую-то новую опасность, то наверняка хватило бы просто усиления полицейского наблюдения. Ватиканское издание выражало особое беспокойство в связи с «мучительным осознанием того факта, что новые меры бьют и по некоторым из тех, кто является католиком от рождения, чьи родители являются католиками, а также по некоторым из тех, кто прошел искреннее обращение и исповедует [католическую] веру с юности или много лет, кто в любом случае уже вошел в лоно церкви и христианской жизни, кто участвует в таинствах и в общении святых[824], подобно всем принявшим крещение»[825].

На этой же неделе в рапорте американской разведки по ситуации в Южной Европе был приведен комментарий по поводу реакции Ватикана на объявление о новых гонениях на итальянских евреев: «После ряда неофициальных бесплодных призывов Ватикан наконец открыто, пусть и с характерной для него мягкостью, порицает неофашистское правительство за жесткую антисемитскую кампанию, которая планируется и осуществляется с прямо-таки нацистской яростью». Пастырские послания епископов Северной Италии «лишь увещевают паству, призывая ее к покорности и терпению "в наши времена тяжких испытаний"». Если Гитлера и беспокоила перспектива выступления папы против новой антисемитской кампании в Италии, то Вайцзеккер заверил его, что причин для этого нет. «Что касается папского протеста насчет ареста евреев, – докладывал Вайцзеккер берлинскому руководству в середине декабря, – то он даже не рассматривается»[826].

Теперь итальянских евреев методично выискивали и отправляли на смерть. Все, что им удавалось оставить после себя, это наскоро написанные письма, выброшенные из поездов, увозивших их на север. Одно из них, адресованное 23-летним Абрамо Сегре своей невесте Лючии, вылетело из поезда, проходившего через город Брешиа 7 декабря 1943 г. В поезде вместе с Абрамо везли его мать и сестру. Вот что там было написано:

Дорогая Лючия!

Я надеюсь, что кто-нибудь по доброте своей опустит это письмо в почтовый ящик. Вот уже второй день я заперт в товарном вагоне вместе с семьей и с двумя сотнями других людей. Нас везут в концлагерь. Нам предстоит восемь дней ехать в жутких условиях в польский Краков.

Я предчувствую, что для меня и родных это путешествие в один конец, поскольку если мы не умрем от голода и истощения, которые всех нас ждут, то в нашей скудной одежде и обуви нам не выдержать ужасный холод. Остается уповать разве что на Бога, который, к несчастью, пока нам не помог, но которому мы все равно продолжаем молиться.

Тюремные страдания, которые мы переносили, теперь кажутся просто раем по сравнению с тем, что мы здесь испытываем… У нас даже нет имени, только номер, как у скотины.

Поезд идет не слишком быстро, но он неумолимо приближается к границе. Мне нужно заканчивать это короткое письмецо. Вряд ли оно до тебя доберется.

Письмо и в самом деле не добралось до Лючии. Абрамо, его мать и сестра Роза погибли в Освенциме[827].

Облавы на итальянских евреев ширились, и папа уже не мог игнорировать происходящее. В середине декабря архиепископ Ферратский стал очередным просителем, умолявшим Ватикан вмешаться и защитить жертв репрессий, «особенно членов смешанных семей». В архивах Государственного секретариата хранится служебная записка, из которой понятно, какой ответ отправили архиепископу: «можно отметить, что Святой престол и в нынешних обстоятельствах, как и прежде, пытается по мере возможности оказывать помощь неарийцам, особенно представителям смешанных семей». Отмечалось, что такие попытки вряд ли принесут результат, «однако в любом случае всегда можно сказать, что Святой престол делает все возможное для помощи этим несчастным». И еще: «Можно было бы также предложить монс. нунцию конфиденциально обратиться к маршалу Грациани[828] или Буффарини (лично или через посредника) и попросить особого милосердия в отношении к смешанным семьям»[829].

Приказ арестовать всех евреев Италии, конфисковывать их имущество и отправлять их в концентрационные лагеря сделал молчание папы еще более постыдным, чем прежде. Полагая, что Ватикан все-таки должен предпринять какие-то действия, отец Такки Вентури решил взять инициативу в свои руки и направил понтифику пространное прошение. Иезуит не заходил слишком далеко и не просил папу публично выразить протест, однако настаивал, чтобы Ватикан передал немецкому послу официальное заявление с призывом к его правительству прекратить убийственную кампанию против итальянских евреев. В середине декабря 1943 г. Вентури даже подготовил проект такого заявления.

Хотя это обращение должно было защищать итальянских евреев, оно не отступало от давних наставлений официальной церкви, в соответствии с которыми евреев следовало изолировать от христиан и не позволять им приобретать большое общественное влияние. Однако, по мнению иезуита, причинение им физического вреда было непозволительно. Настаивая на прекращении депортации и убийств евреев, Такки Вентури утверждал, что расовые законы Муссолини, введенные пять лет назад, не дают евреям особой воли, ставят их на должное место в обществе, а значит, необходимости в новых мерах попросту нет. В Италии евреи не дают правительству оснований для серьезной озабоченности, как во многих иных местах. Кроме того, они не вызывают такой же, как в других странах, враждебности со стороны «арийского» населения. По словам Вентури, отчасти это объяснялось тем, что в Италии евреев мало, а отчасти тем, что многие из них вступили в брак с христианами. Новые же законы, запирающие итальянских евреев в концентрационных лагерях, идут против «здравого смысла итальянского народа», считающего, что «расовые законы, которые фашистское правительство начало применять против евреев пять лет назад, достаточны для того, чтобы держать еврейское меньшинство в должных рамках».

«По этим причинам, – писал далее папский эмиссар-иезуит, – мы полагаем, что немецкому правительству следовало бы воздержаться от массовой депортации евреев (как это произошло в нынешнем октябре), как, впрочем, и индивидуальной». Тут он возвращался к уже приведенному аргументу: «Вышеупомянутые расовые законы 1938 г., строго соблюдаемые, уже позволили справиться с несомненными трудностями, которые вызывает иудаизм, когда доминирует либо пользуется хорошей репутацией в той или иной стране. Но поскольку в данный момент в Италии это не так, мы не можем понять, почему… возникла необходимость возвращаться к вопросу, который правительство Муссолини уже считало решенным».

Такки Вентури отмечал, что папа мог бы завершить это обращение к немецкому правительству угрозой выступить публично. Он предлагал такую формулировку: «Если возобновится применение жестких мер против небольшого еврейского меньшинства, в которое входит значительное число последователей католической религии [то есть евреев, обратившихся в католицизм], разве церковь сможет и дальше хранить молчание, не выражать глубокую печаль по поводу судьбы мужчин и женщин, неповинных ни в каком преступлении… не отказавшись при этом исполнять свою божественную миссию, свою роль сострадательной и заботливой матери?»[830]

Кардинал Мальоне переслал 19 декабря текст, составленный иезуитом, монсеньору Анджело Делл'Акве, чтобы узнать его мнение. Неясно, прочел ли обращение Вентури вначале сам папа и после попросил передать проект Делл'Акве или Мальоне решил предварительно узнать мнение ватиканского эксперта по еврейскому вопросу, а потом показать текст понтифику. Со временем Делл'Аква дослужился до поста кардинала-викария Рима, но пока был просто 40-летним сотрудником Государственного секретариата Ватикана. Однако он успел заслужить доверие папы как эксперт по вопросам, касающимся евреев.

Месяцем ранее к Делл'Акве обращались, чтобы он дал папе рекомендации, как лучше реагировать на просьбу епископа Триестского, направленную вскоре после того, как немцы, оккупировав Триест, принялись искоренять его еврейское население (по количеству евреев Триест занимал одно из первых мест среди городов Италии: в начале войны их численность достигала 6000 человек). Делл'Аква написал: «Я не согласен с монсеньором епископом Триестским, что текущая ситуация в Венеции-Джулии [регионе, где находится Триест] дает основание для официального заступничества Святого престола за евреев… Официальное вмешательство может подкрепить ложное представление нацистских вождей о том, что Святой престол действует в сговоре с международным еврейством, проповедующим необходимость полного или практически полного уничтожение немецкого народа»[831].

Через два дня после получения составленного Такки Вентури проекта прошения в защиту итальянских евреев Делл'Аква представил свои пространные критические замечания. Он не рекомендовал понтифику заявлять протест – не в последнюю очередь из-за того, что, на его взгляд, в тексте иезуит демонстрирует чрезмерную симпатию к евреям: «Одно дело – преследования евреев, порицаемые Святым престолом (в особенности когда они осуществляются определенными методами). Но совсем другое дело – недоверие к еврейскому влиянию, которое может быть вполне уместным». И в самом деле, курируемый Ватиканом иезуитский журнал La Civiltà Cattolica неоднократно говорил о необходимости законодательно ограничить права евреев, чтобы оградить христианское общество от их разрушительного влияния. Как Ватикану оправдать столь огромный интерес к судьбе евреев, вопрошал Делл'Аква, если прежде он не жаловался на насилие, чинимое немцами против «арийцев, с рождения исповедующих католическую религию»?

Делл'Аква также призывал Ватикан не отрицать (как это делало предлагаемое заявление) существования в Италии «арийского общества», враждебно настроенного по отношению к евреям. В конце концов, писал он, «в истории Рима хватает мер, принимавшихся понтификами для ограничения еврейского влияния». Он также апеллировал к острому нежеланию папы предпринимать что-либо, способное настроить немцев против Ватикана: «В рассматриваемой записке особо подчеркивается дурное обращение немцев с евреями. Возможно, это и так, но своевременно ли сейчас поднимать этот вопрос?»

В общей сложности Делл'Аква приводил 12 возражений против проекта, составленного Такки Вентури, прежде чем перейти к выводам. Он считал, что такое заявление направлять нежелательно даже в устной форме. Лучше провести с Вайцзеккером более неформальный разговор, «отметив, что ситуацию с евреями, и без того серьезную, не следует усугублять». Можно также попросить кого-то «замолвить слово перед маршалом Грациани, попросив, чтобы республиканское правительство в дальнейшем действовало благоразумнее». Делл'Аква заканчивал свои рекомендации еще одним предложением, которое отражает его раздражение тем, что евреи постоянно взывают о помощи к папе: «Необходимо также дать понять еврейским Signori[832], что им следует чуть меньше высказываться и, кроме того, впредь вести себя с большей осмотрительностью»[833].

Маршал Грациани с Гитлером и Муссолини, Восточная Пруссия, 20 июля 1944 г.

Сопоставив служебные записки, призывавшие понтифика направить такое обращение немецкому послу или, наоборот, не направлять его, папа солидаризировался с Делл'Аквой и решил придерживаться своего прежнего курса. Возможно, этому решению способствовала новость, которую он незадолго до этого получил[834]: Муссолини распорядился, чтобы «смешанные семьи» не подпадали под действие приказа о высылке всех евреев, к тому же складывалось впечатление, что рассматриваются и другие «модификации» такого рода. На этом и остановилась история с возможным папским протестом. В течение последующих месяцев еще сотни римских евреев (и еще тысячи евреев из Северной Италии) были схвачены и отправлены на север, где погибли. Но папа счел, что лучше ничего не говорить об этом[835].

Глава 36

Государственная измена

Между тем наступил 1944 г. Галеаццо Чиано, зять Муссолини, долго занимавший кресло министра иностранных дел, а до недавних пор – посол при Святом престоле, встречал этот год в холодной камере веронской тюрьмы. Его обвиняли в государственной измене.

Когда 25 июля 1943 г. король отстранил диктатора от власти, Чиано оказался в безвыходном положении. Опасаясь ареста при новом итальянском правительстве, некоторые фашистские вожди, включая Фариначчи, удрали в Германию. Но Чиано принадлежал к числу тех, кого немцы обвиняли в падении дуче, так что Германия была рискованным местом для него. К концу июля Чиано уже находился под домашним арестом, и вход в его дом охраняли карабинеры. Его жена Эдда связалась с Ватиканом, ходатайствуя о предоставлении убежища семье, но в сложившейся деликатной ситуации папа не хотел показать, что он укрывает человека, являвшегося одной из самых осуждаемых и ненавистных фигур в Италии.

Дино Альфиери, принадлежавший к числу фашистских лидеров, которые пока еще свободно разгуливали по Риму, посетил Чиано, когда тот пребывал под домашним арестом. Чиано обнял старого товарища и, заговорив про своего тестя, разразился рыданиями: «Это великий человек, настоящий гений». Тут в комнату вошла Эдда. Как вспоминал потом Альфиери, она выглядела «мертвенно-бледной, изможденной, губы у нее поблекли, большие сияющие глаза ввалились и затуманились печалью… Впервые она показалась мне простой и несчастной женщиной». Хотя до этого пара годами жила довольно разобщенно, в последующие месяцы Эдда стойко защищала мужа[836].

Испания казалась зятю Муссолини более привлекательным местом для переезда с учетом той роли, которую Чиано сыграл в поддержке мятежа Франко, окончившегося столь успешно. Но туда не так просто было добраться. В августе, отчаянно стремясь вырваться из Италии, Чиано совершил ошибку, оказавшуюся роковой: воспользовался своими немецкими связями, чтобы устроить побег для себя и семьи. Для реализации плана требовалось личное согласие Гитлера. Фюрер с огромной симпатией относился к Эдде, чего нельзя было сказать о ее муже. Вначале он дал согласие на то, чтобы в Германию перебралась лишь Эдда с детьми, по-видимому, полагая, что она будет только рада избавиться от человека, предавшего ее отца. Когда Гитлеру сообщили о ее желании перебраться в Германию вместе с мужем, он неохотно согласился.

Их побег был весьма драматичным. Ранним утром 27 августа Эдда натянула на детей по два комплекта одежды. Выведя отпрысков из дома (семья обитала в фешенебельном жилом районе Париоли на севере Рима), она велела им: «Делайте вид, что мы просто гуляем». Они дошли до одной из ближайших площадей. Рядом с ними остановился черный американский автомобиль, внутри сидели два немца. Эдда с детьми забралась внутрь, и машина быстро укатила. В это время Чиано в массивных дымчатых очках вышел из дверей своего дома и, прежде чем карабинеры успели опомниться, прыгнул в медленно двигавшийся мимо автомобиль, задняя дверца которого была предусмотрительно распахнута. По сей день существуют подозрения, что немцы подкупили полицейских, дежуривших у дверей, и поэтому они дали Чиано улизнуть. Эудженио Ди-Риенцо, биограф Чиано, недавно выдвинул альтернативную гипотезу, предположив, что в побеге Чиано были замешаны итальянские власти. По его мнению, новые лидеры Италии опасались, что Чиано, попав в руки союзников, расскажет о том, как Ватикан и монархия потворствовали итальянскому фашистскому режиму[837].

Два автомобиля, перевозившие семью Чиано, остановились в одном из римских внутренних дворов, где их поджидал закрытый грузовик вермахта, чтобы доставить в римский аэропорт. Там стоял военный самолет Junkers-52 с уже запущенными двигателями. На нем они прилетели в Мюнхен. Чиано вскоре после прибытия в Германию обзавелся фальшивыми усами, очками, а также паспортом на имя аргентинского гражданина итальянского происхождения. Эдда тоже получила новый паспорт, где она значилась как англичанка Маргарет Смит, рожденная в Шанхае.

Муссолини приехал в Германию через две недели после дочери. Гитлер, встречая дуче впервые после его спасения, сказал: «Не сомневаюсь, вы согласитесь со мной в том, что одним из первых действий нового [итальянского] правительства должны стать смертные приговоры всем предателям из Большого фашистского совета. Я считаю, что граф Чиано – четырежды предатель: предатель своей страны, предатель фашизма, предатель альянса с Германией и предатель своей семьи»[838]. Фюрер добавил, что смертный приговор этому предателю лучше привести в исполнение на территории Италии. Мысль о казни отца своих внуков внушала дуче отвращение, но Гитлер остался непоколебим.

Чиано в окружении 10 эсэсовцев посадили 19 октября 1943 г. на самолет, направлявшийся из Мюнхена в Верону. Представители милиции Итальянской социальной республики встретили его по прибытии в итальянский город. Сообщив Чиано, что он под арестом, они отвезли его на машине в монастырь XVI в., превращенный в тюрьму. Там приготовили камеры для всех, кто голосовал против Муссолини на памятном заседании Большого фашистского совета 24 июля. Бывшего министра подвергли унизительному личному досмотру. Ему позволили оставить при себе лишь маленький образок Богоматери, который он всегда носил с собой, и фотографии Эдды и детей. Следующие несколько недель он провел в ожидании суда, зная, что результат у него может быть лишь один[839].

Эдда вернулась в Италию вместе с детьми, чтобы попросить отца о смягчении участи мужа. Она даже угрожала: если приговор приведут в исполнение, она опубликует дневник Чиано, полный всякого рода постыдных откровений. В отчаянии от собственной беспомощности (и, возможно, предчувствуя близость собственного конца) Муссолини признался ей, что этот вопрос уже не в его власти. Твердолобые фашисты, которые теперь составляли основу республиканского правительства, считали Чиано изменником родины и жаждали его крови. Если дуче попытается заступиться за своего зятя, то проявит непростительную слабость в глазах собственной фашистской свиты и в глазах немцев, от которых он зависит. Эдда все равно не отставала от него, продолжая бороться за мужа, пока друзья пытались тайно переправить трех ее детей через швейцарскую границу. Вечером 12 декабря, когда ее среднему ребенку, дочери Раймонде, исполнилось 10 лет, детей удалось вывезти. Свою первую ночь в Швейцарии они провели в резиденции епископа города Лугано.

После того как Эдде разрешили посетить мужа, сидевшего в тюремной камере, лишь один раз, несмотря на угрозы обнародовать его дневник, она стала готовиться к переезду в Швейцарию, где находились ее дети. Это встревожило немцев. Штаб СС в Вероне получил 9 января 1944 г. телеграмму с новыми инструкциями: «Внимательно следите за дочерью м-ра Майера [кодовое имя Муссолини, используемое немецкими властями]. Она может свободно перемещаться везде, но ее нога не должна ступить на землю Швейцарии. При попытке уехать туда ее необходимо остановить любыми средствами, вплоть до применения силы. Дневники зятя м-ра Майера пока не обнаружены. Продолжайте их поиски». Поздним вечером того же дня, несмотря на старания эсэсовцев, Эдда пересекла швейцарскую границу[840].

Эдда Муссолини с детьми, 1938 г.

После трехдневного разбирательства, проведенного специальным судом Итальянской социальной республики в старинной веронской крепости, 10 января Чиано признали виновным в государственной измене. Суд постановил, что он участвовал в заговоре с целью отстранения Муссолини от власти. Как и четырех других членов Большого фашистского совета, которые голосовали против Муссолини на том роковом заседании совета, его приговорили к казни путем расстрела. Муссолини узнал о вынесенном вердикте в своей резиденции на озере Гарда. Казалось, он принял эту новость спокойно, однако его внешний вид говорил, что он не спал уже несколько ночей. Боли в желудке, которые ненадолго утихли, снова вернулись.

Вечером 10 января приговоренных посетил тюремный капеллан. Они попросили об исповеди и о причастии. Капеллан оставался с ними всю ночь, пока узники вслух размышляли о своей жизни и семье. В 6:00 старший из осужденных, маршал Эмилио Де-Боно (один из четырех руководителей фашистского марша на Рим, который в 1922 г. привел Муссолини к власти), встал, заслышав звон колоколов в женском монастыре, располагавшемся неподалеку. Де-Боно заметил, что всем им следовало бы последний раз на грешной земле поклониться Богоматери, ибо скоро они узреют ее в раю. Священник с готовностью откликнулся на это предложение и первым начал читать вслух молитву «Ангел Господень». К нему присоединились все остальные:

«Ангел Господень возвестил Марии,

и она зачала от Духа Святого.

Радуйся, Мария, благодати полная…»[841]

Вскоре приговоренных посадили в полицейский фургон и отвезли в одну из близлежащих крепостей. Маршал Де-Боно, в 1935 г. руководивший начальным этапом вторжения в Эфиопию, вышел из фургона первым. Его легко было узнать по характерной белой бородке клинышком. Он был облачен в темный костюм и черную шляпу. Вслед за ним наружу шагнул Чиано, надевший серое пальто, так как утро выдалось холодным. Приговоренных вывели в поле. Им завязали глаза и связали руки за спиной, после чего велели задом наперед сесть на хлипкие деревянные стулья. Наспех собранная расстрельная команда выстроилась в две шеренги. Пять пуль попали Чиано в спину, но он не умер сразу. Другие тоже корчились на земле, свалившись вместе со стульями, поэтому расстрельной команде приказали дать еще один залп по телам, истекавшим кровью. Чиано даже сумел пробормотать: «О, помогите, помогите!» Командир расстрельной команды подошел к нему с револьвером в руке и выстрелил в голову. «Это смахивало на забой свиней», – вспоминал немецкий дипломат, присутствовавший при казни[842].

Казнь Галеаццо Чиано, Верона, 11 января 1944 г.

В первый день 1944 г. папа узнал, что правительство Муссолини хочет найти замену для Франческо Бабушио, руководившего работой итальянского посольства при Святом престоле. Уже несколько месяцев Бабушио оставался в неловко-двусмысленном положении, поскольку было непонятно, какое из двух правительств Италии он представляет. В декабре 1943 г., успешно осуществив свой первый тайный контакт с королевским правительством, обосновавшимся на юге, он покинул здание посольства, расположенное на территории Рима, и поселился в Ватикане. Этот шаг не одобрило фашистское правительство, не замедлившее сообщить Бабушио, что отзывает его. Но оно не хотело прямой конфронтации с Ватиканом, поэтому дипломату велели уйти в отпуск «по состоянию здоровья»[843].

Папе и самому не хотелось педалировать вопрос о том, какое именно правительство представляет посольство, аккредитованное в Ватикане. Понтифик попросил монсеньора Тесту, одного из сотрудников Государственного секретариата Ватикана, переговорить об этом с представителем МИДа, сохранившим свой пост в Риме. «Я только что снова встретился с нашим другом монсеньором [Тестой], – докладывал этот чиновник начальству. – По его словам, Святой Отец хотел бы, "чтобы их не заставляли занять официальную позицию"»[844].

Через несколько дней фашистское правительство направило папе ответ: «В соответствии с особыми распоряжениями, данными главой правительства, Министерство иностранных дел после 8 сентября старается избегать любых действий и заявлений, способных привлечь внимание к вопросу отношений между республиканским правительством и Ватиканом». Далее подчеркивалось: именно Бабушио нарушил это шаткое равновесие, покинув посольство и перебравшись в Ватикан.

Монсеньор Теста предложил попросить Бабушио оставить занимаемую должность «ради благополучия Святого престола, которому, по его собственным уверениям, он всегда хотел служить. Он мог бы… найти удобный предлог для того, чтобы приостановить выполнение своих должностных обязанностей». Если Бабушио представит это решение как свое собственное, то «Святой престол избежит шумного разрыва с республиканским правительством, как и опасности [официального] признания того же правительства». Однако Бабушио отказался покидать свою должность. В конце концов на попятную пошло правительство Муссолини, сочтя, что лучше оставить нынешнюю неоднозначную ситуацию без изменений. Бабушио еще несколько месяцев провел в своих новых апартаментах на территории Ватикана[845].

После казни Чиано дуче чувствовал себя еще более жалким. Если бы он попытался спасти отца своих внуков, то проявил бы слабость в глазах своих сторонников-фашистов и немецких партнеров. Но то, что он позволил казнить мужа своей дочери как изменника родины, тоже было унизительно. Теперь Эдда, его любимое дитя (во многих отношениях походившая на своего отца), отказывалась разговаривать с ним и даже – вот ведь стыд – сбежала в Швейцарию.

Клара, с давних пор считавшая Эдду врагом, всеми силами старалась подбодрить любовника. Она уверяла, что ему надо вновь начать вести себя как «настоящий диктатор»[846]. Она обрушивала на своего Бена потоки подробнейших политических рекомендаций, то и дело перемежавшихся упреками в том, что он так и не сумел в полной мере оценить ее. В числе главных объектов ее тирад фигурировали евреи и «плутократы». Два историка, пристально изучавших ее жизнь, отмечали: «Не будь она женщиной, Клара олицетворяла бы тот идеал "нового человека", который, по замыслу фашизма, должен был воскресить Италию». И в самом деле, Клара постоянно призывала Муссолини действовать жестче, кнутом принуждать итальянцев к фашистскому образу мышления, а кроме того, увереннее и напористее держать себя с Гитлером, который, как она заверяла любовника, является его большим сторонником и другом[847].

О том, какие мысли владели Муссолини в то время (или по крайней мере о том, как это виделось его дочери), дает представление служебная записка, составленная американской разведслужбой вскоре после того, как Эдда прибыла в Швейцарию. Как сообщается в этом документе, по ее словам, отец «был уверен, что все кончено и больше ничего нельзя сделать. Он – пленник немцев и неофашистов, причем последние не испытывают к нему никакой симпатии. У него совершенно нет власти и авторитета. Он обессилел, он удручен и болен, ему горько сознавать, что его бросили даже близкие друзья»[848].

Подтверждение этого мнения можно найти в письме, которое Муссолини написал Кларе 4 февраля: «Я – нечто вроде podestà [мэра] большого города с крайне ограниченными полномочиями. Государство, лишенное вооруженных сил, – просто пародия. Даже папа вооружен неизмеримо лучше меня. Судя по газетам, Палатинская гвардия хоть и служит убежищем для аристократов, уклоняющихся от призыва, зато имеет собственное оружие и легкую артиллерию. А у меня нет ничего… Да, я – живой труп… Я смехотворный живой труп. В первую очередь – смехотворный»[849].

Позднее в том же феврале Муссолини снова дал волю жалости к себе: это чувство проявляется во многих его письмах Кларе, написанных в течение тех месяцев, когда еще держалось его марионеточное правительство. Он писал: с того рокового заседания Большого фашистского совета в июле прошлого года «я мертв… Моя власть тает с каждым днем. Как и мой престиж. Некогда я был кем-то. Даже если бы меня повесили на лондонском Тауэре, я все равно был бы кем-то. Теперь же я – ничто… Я сохранил контроль лишь над похоронной полицией». Забрасывая Клару подобными жалобами, свергнутый диктатор сознавал, что тем самым он подталкивает ее к новым попыткам поднять его дух. В тот же день она написала очередное послание, призванное вывести его из ступора: «Сбрось с себя тот мрак, что окутывает тебя, вновь обрети энергию, живость, волю. События не должны править тобой – это ты должен управлять ими»[850].

Дуче пребывал в таком отчаянии, что даже обратился к священнику, отцу Джусто Панчино, чтобы тот передал его дочери послание. Панчино познакомился с Эддой, когда она несколько недель работала медсестрой в итальянских частях в Албании, где сам он тогда служил капелланом. Муссолини хотелось вернуть ее расположение: он беспокоился, что после казни мужа она стала презирать отца. Чтобы успешно выполнить возложенную на него миссию, священнику требовалось вначале выяснить местонахождение Эдды, а в этом мог помочь Ватикан, поэтому сначала он отправился не на север, а на юг – в Рим[851].

Отец Панчино сумел добиться встречи с монсеньором Тардини. Визитер принес весьма драматичную историю. Муссолини хотелось убедить Эдду, что он не несет ответственности за смерть ее мужа, что это вина немцев. Он уверял, что пытался выхлопотать помилование для зятя, но немцы не спешили передавать его решение, а когда, в конце концов, передали, было уже поздно. По словам отца Панчино, дуче заплакал, вспоминая эти события. Священник также хотел передать Эдде одну вещь – богословский трактат «О подражании Христу». По словам Панчино, муж Эдды не расставался с этим томиком. И в самом деле, Чиано держал его при себе даже в момент смерти. Священнослужитель попросил у Тардини рекомендательное письмо к нунцию в Берне, чьи контакты позволили бы отыскать Эдду.

Тардини согласился сделать все возможное и протянул Панчино тисненую карточку Государственного секретариата Ватикана с нехитрым, хотя и туманным посланием, адресованным нунцию: «Священник Джусто Панчино прибывает в Швейцарию для благотворительной деятельности, подробности которой он разъяснит вам устно. Постарайтесь помочь ему».

Кроме того, Тардини воспользовался этим визитом, чтобы попросить священника передать Муссолини устное послание. Он хотел, чтобы дуче понял: Святой престол также обеспокоен благополучием Эдды. В Ватикане знали, что ей удалось уехать в Швейцарию, однако не знали ее точного адреса. Тардини также хотел передать Муссолини, что Ватикан беспокоился о благополучии и других членов его семьи уже в первые недели после ареста диктатора прошедшим летом. Похоже, он пытался заручиться расположением Муссолини, однако не удержался от колкости. Передайте ему, попросил ватиканский чиновник, что если бы он внял предостережению Пия XI, призывавшего не связывать судьбу Италии с нацистами, то страна теперь не оказалась бы в столь плачевном положении. Тардини не преминул добавить, что Муссолини, возможно, и сумеет убедить дочь, что он не повинен в казни ее мужа, но никто в Италии в это не поверит[852].

Благодаря помощи монсеньора Тардини и нунция Бернардини в Швейцарии отец Панчино сумел выполнить поручение дуче. Посылая его в Швейцарию, сообщил Панчино нунцию, Муссолини стремился «восстановить отношения» с дочерью, которая «после смерти мужа испытывает ненависть ко всем родным». В конечном итоге свергнутый дуче не получил особого облегчения. Эдда, в свою очередь, воспользовалась визитом Панчино, чтобы передать ему письмо для своей свекрови. Она просила ее организовать погребение сына возле склепа его отца и проследить, чтобы туда регулярно приносили свежие цветы. А собственному отцу она просила передать лишь краткое устное послание: «Скажите, что мне его жаль и что ему надо бы оставить свой пост, поскольку он не дает ему ни власти, ни престижа»[853].

Союзники начали 21 января 1944 г. новое наступление. Из гавани Неаполя вышли 28 эсминцев, 103 других военных корабля и 241 десантное судно, направились на север и вскоре после полуночи достигли побережья в районе города Анцио примерно в 60 км к югу от Рима. Самолеты союзников совершили около 1200 вылетов, обеспечивая прикрытие для более чем 36 000 бойцов и 3000 боевых машин, высадившихся на берег в первый день операции. Немцев она застала врасплох, так как в этом районе у них были не слишком мощные укрепления. Как утверждают некоторые, если бы союзники действовали агрессивнее, они могли бы сравнительно быстро захватить Альбанские горы к северу от места высадки, перерезать немецкие коммуникации и выбить немцев из Рима. Но командующий операцией был осторожен, поскольку не верил, что эта территория и в самом деле защищена слабо. Два дня союзнические части окапывались на приморском плацдарме, а немцы в это время спешно перебрасывали подкрепления, занимали позиции на высотах, откуда открывался вид на Анцио, и расстреливали из артиллерии войска союзников, сосредоточенные внизу. Вскоре 7000 солдат союзников нашли последнее пристанище на обширном кладбище близ берега. Это безбрежное море белых крестов, среди которых мелькают и звезды Давида, до сих пор привлекает туристов[854].

Хотя высадка в Анцио дала Ватикану надежду на то, что Рим скоро освободят, она принесла и опасения. Больше всего там не понравилось обращение союзников, призывавших жителей итальянской столицы делать все возможное, чтобы ослабить оккупационную армию немцев: «Настал час, когда Рим и итальянцы должны отдать все силы борьбе с врагом… Организуйте диверсии. Перекрывайте пути отхода. Разрушайте коммуникации… Сражайтесь неустанно, повсюду наносите удары». Ватиканские власти продолжали заверять немецких оккупантов, что Святой престол убеждает итальянцев не поддаваться призывам союзников, подчеркивая, что сопротивление приведет лишь к росту насилия. В итоге число отважившихся на участие в сопротивлении было скромным. Трудно сказать, было ли это результатом советов церкви или просто естественной пассивности жителей Рима. Не началось и народное восстание, которое надеялись инициировать союзники[855].

Продвижение союзников породило у папы еще одно опасение. Через четыре дня после высадки в Анцио он поручил кардиналу Мальоне передать Осборну срочное сообщение. Британский посланник в тот же день переправил его в Лондон: «Господин государственный секретарь вызвал меня сегодня, чтобы заявить следующее: папа надеется, что в небольшом союзническом контингенте, который может быть расквартирован в Риме после его взятия, не будет цветных военнослужащих. Кардинал поспешил добавить, что Святой престол не проводит расовых разграничений, но надеется на удовлетворение этой просьбы». Обращение понтифика привлекло внимание на весьма высоком уровне. Как следует из архивов британского Министерства иностранных дел, оно дошло до министра Энтони Идена, который направил его копию лорду Галифаксу, британскому послу в Вашингтоне, с просьбой уведомить американцев[856].

Между тем положение итальянских евреев, и без того прискорбное, продолжало ухудшаться. Увеличивалась частота облав, проводимых в значительной мере итальянскими полицейскими силами. Схваченных отправляли на север, в нацистские лагеря смерти. В феврале Пьетро Карузо, недавно назначенный начальником римской полиции, инициировал новую охоту на евреев, жертвами которой стали несколько сот человек. Их мало утешал тот факт, что в январе правительство Бадольо, обосновавшееся на юге, сподобилось отменить расовые законы[857].

Та зима выдалась холодной. Угля не хватало, и ватиканские коридоры с их мраморными полами казались просто ледяными. В дождливые дни жизнь здесь была совершенно безрадостной. «Мы буквально умираем от холода», – жаловался бразильский посол. Папа счел, что ему следует страдать наравне со всеми обитателями Рима, и поэтому запретил пользоваться обогревателями. Когда он покидал свои покои, сестра Паскалина, видевшая, что руки папы костенеют от холода, иногда тайком приносила электрическую печку и убирала ее, прежде чем понтифик вернется. За стенами Ватикана людям тоже приходилось несладко. Усилился дефицит продуктов; фашистская полиция прочесывала улицы, разыскивая подозреваемых в «заговоре с целью свержения режима»; немецкие солдаты сгоняли местных мужчин, чтобы отправить их на север на принудительные работы. «Эти насущные проблемы, – писал Осборн в Лондон в начале февраля, – усугубляются тем, что надежды на быстрое облегчение благодаря высадке союзнических сил тают»[858].

Линия фронта приближалась к Риму, и самолеты союзников начали атаковать немецкие автоколонны в Альбанских горах на юге от столицы. Одна из бомб попала 1 февраля в женский монастырь, находившийся рядом с папской виллой Кастель-Гандольфо. Погибли 17 монахинь. На другой день бомбы упали уже на территории папского поместья, в результате чего погиб еще один человек. Казалось чудом, что жертв не было больше: в этом поместье и вокруг него укрывались тысячи итальянцев, считавших, что там они в безопасности, так как этот район не станут атаковать ни союзники, ни немцы. Печальное везение кончилось 11 февраля, когда папские угодья попали под третью бомбардировку. Были убиты сотни беженцев. Осборн предостерег Лондон уже после первой бомбежки, призывая военных избегать подобных инцидентов. Айра Икер, генерал, руководивший этой воздушной операцией, ответил британскому Министерству иностранных дел, оправдывая свои действия. «Данный район, – писал он на следующий день после первого авианалета, – сейчас находится в центре зоны боев, там проходят важнейшие коммуникации. Я обсудил вопрос с Александером[859]; он считает, что мы не можем подвергать риску успех нашей римской операции, в разгар сражения предоставляя врагу безопасный район, где есть возможность укрыться»[860].

В ночь на 4 февраля 1944 г. полицейские фашистской республики в штатском окружили территорию собора Святого Павла, находящегося близ реки Тибр в южной части Рима. Прообраз храма был возведен еще в IV в. над могилой святого Павла, теперь же это был один из четырех главных соборов Рима, уступавший по размеру лишь собору Святого Петра. В 23:30, когда большинство находившихся внутри спали, полицейский авангард успешно взобрался на стену в задней части храмового комплекса и проник в сад. Латеранские соглашения предоставляли собору статус экстерриториальности, и его охраняла Палатинская гвардия. Увидев, как первый чернорубашечник перебирается через стену, один из гвардейцев выстрелил из винтовки в воздух и побежал известить сержанта. Когда сержант попытался воспрепятствовать вторгшимся, они разоружили его.

В это же время в дверь главного входа в собор позвонили, и на звонок вышел служитель. Не открывая, он спросил, кто там. Ему ответили, что это два монаха из Флоренции, которые ищут убежище на ночь. После недолгих колебаний служитель открыл дверь, и внутрь ворвалась толпа мужчин с пистолетами. Один из них загадочно воскликнул: «Нам известно всё!» Ворвавшиеся, которых было уже около сотни, повалили наземь еще одного палатинского гвардейца, отобрали у него винтовку и принялись колотить в двери помещений, где спали люди. Одних беженцев они били прикладами винтовок, других устрашали выстрелами в воздух, третьих охаживали кулаками. Испуганных людей сгоняли в два больших помещения для допроса, а монахов, которые пытались преградить путь захватчикам, осыпали оскорблениями. Полицейские рылись в пожитках беженцев и делили добычу – от наручных часов и пальто до сахара и кофе.

«Вы позорите звание священника, – заявил один из полицейских бенедиктинскому аббату, настоятелю собора. – Прячете у себя евреев, уклонистов, офицеров, позволяете распространять подрывные газетенки». Захватчики увели с собой десятки людей, укрывавшихся в храмовом комплексе. Среди них были евреи, те, кто скрывался от службы в фашистской армии, и даже (самая ценная добыча) один генерал итальянских ВВС, пытавшийся выдать себя за монаха.

За операцией наблюдал, хотя и старался держаться на расстоянии от происходящего, Пьетро Карузо, начальник римской полиции. Печально известный Пьетро Кох, заправлявший операцией, распоряжался внутри храмового комплекса. Это был рьяный фашист, командир отряда, специализировавшегося на запугивании, пытках и убийствах. Кох славился тем, что получал особое наслаждение, помогая немцам в облавах на итальянских евреев[861].

Узнав ранним утром 4 февраля о налете на храмовый комплекс, папа возмутился. Сотрудники Государственного секретариата Ватикана весь день составляли ноту протеста для вручения немецкому послу. В 20:30 отец Пфайффер, посредник во взаимодействии Ватикана с немецкими военными властями, всегда готовый сгладить напряженность, позвонил в канцелярию Государственного секретариата. Он сообщил, что немецкое военное командование не имеет отношения к проведенному рейду. Более того, там возмущены самим предположением, будто это их рук дело, и считают, что осквернение собора могло быть провокацией, направленной на дискредитацию немецкой военной администрации[862].

На следующее утро кардинал Мальоне встретился с папой, чтобы обсудить финальный проект письма протеста, адресованного немецкому послу. Они также просмотрели текст заявлений о нападении на собор, которые предполагалось опубликовать в L'Osservatore Romano, передать по ватиканскому радио и направить членам иностранного дипломатического корпуса в Ватикане. Вскоре после полудня прибыл посол Вайцзеккер. Он настаивал, что немцы ничего не знали о нападении на храмовый комплекс и что все это – работа итальянской республиканской полиции. Он предостерег кардинала от обнародования какого-либо заявления о случившемся. Посол опасался, что это создаст впечатление, будто немцы несут ответственность за прошедший рейд[863].

Мальоне поймал себя на том, что оправдывается. Он заверял посла, что в случае ошибочной интерпретации планируемого заявления о вторжении в собор как упрек в адрес немцев «будет готов принести извинения… Там нет неясностей в формулировках и указаний, что ответственность за случившееся несут немцы. Однако есть информация, что, по словам Коха, сопровождавшего начальника полиции Карузо во время этих весьма прискорбных мероприятий, немецким властям было известно об этой операции».

Затем кардинал показал Вайцзеккеру адресованную ему ноту, текст которой одобрил папа. В ней отмечалось, что операцией руководил шеф римской полиции, а о каком-либо участии немцев вообще не упоминалось. Дипломат одобрительно кивнул, но все-таки заметил, что лучше, если кардинал не будет настаивать на вручении ноты. Какой в этом смысл, ведь он с ней уже и так ознакомился? Иначе ее придется передать в Берлин, а сейчас не лучшее время для действий, которые могут нарушить гармоничные отношения между Ватиканом и рейхом.

Мальоне согласился не давать хода этой дипломатической ноте, однако попросил Вайцзеккера принять к сведению высказанную в ней просьбу о том, чтобы немецкие власти компенсировали Ватикану ущерб от этого нападения и приняли меры, исключающие повторение подобного. Кардинал признавал, что за нападением стоят итальянцы, а не немцы, однако подчеркивал, что именно Германия – как оккупационная власть – отвечает за поддержание общественного порядка на оккупированной территории и за соблюдение прав Святого престола.

Перед уходом Вайцзеккер высказал собственную просьбу. Он предлагал Мальоне сообщить послам нейтральных государств, что, по мнению Ватикана, немцы не имеют отношения к прошедшему рейду. «Мне будет совсем нетрудно это сделать, – ответил кардинал, – если Ваше превосходительство позволит мне уведомить их о тех заверениях, которые вы мне дали». Вайцзеккер согласился[864].

Через несколько дней кардинал получил доклад, подтвердивший его подозрения. Его составил Джованни Ганьеми, один из генералов фашистской милиции. В ватиканских служебных записях он характеризовался как набожный католик и племянник монахини, занимающей видное положение в церковной системе. Ганьеми пересказывал разговор, который состоялся у него с Пьетро Карузо на следующий день после налета на храмовый комплекс. Генерал был хорошо знаком с начальником римской полиции, поскольку тот состоял у него под началом всего несколько месяцев назад. Когда генерал сообщил начальнику полиции, к каким неприятным последствиям привело нападение на собор, Карузо ответил так:

Меня заставили. Я только стал шефом полиции, как меня вызвал [Ойген] Доллман [начальник римских частей СС]. Он мне объяснил: «Вы пользуетесь нашим доверием, но сохраните этот пост, только если будете беспощадным к евреям, коммунистам и дезертирам!» А несколько дней назад меня снова вызвал Доллман, который заставил меня провести уже спланированный в деталях рейд в соборе Святого Павла, а для надежности приставил ко мне одного из своих подручных – Коха[865].

Хотя у папы имелись все основания считать этот доклад заслуживающим доверия, он решил, что сейчас неразумно привлекать внимание к участию немцев в этом нападении на храмовый комплекс[866].

Вторжение в собор Святого Павла заставило Пия XII задуматься о том, что в церковных учреждениях продолжают укрываться евреи, итальянские офицеры и лица, спасающиеся от преследования нацистских и фашистских властей[867]. Il Messagero, одна из крупнейших римских газет, сообщала, что в числе схваченных в ходе рейда были не только генерал ВВС и четыре офицера итальянских вооруженных сил, но и девять евреев, два полицейских чиновника и 48 молодых мужчин, уклонявшихся от призыва[868]. Папу особенно взволновало присутствие таких беженцев на территории самого Ватикана. Вскоре после вторжения три кардинала, входившие в Папскую комиссию по делам государства-града Ватикан, вызвали каноников собора Святого Петра. По некоторым сведениям, эти священнослужители укрывали беженцев в доме каноников – здании, прилегающем к собору (там проживали сами каноники). Председателем комиссии был кардинал Росси, известный своими симпатиями к фашистским властям. Он приказал каноникам изгнать беженцев.

Через несколько дней папский капеллан подготовил для Пия XII доклад, где перечислялись все лица, укрывавшиеся в резиденции каноников. Капеллан начал с тех, кого он приютил в собственных комнатах: «Синьор А. и его семейство… которые, хотя и исповедуют католическую веру, не могут считаться арийцами [проще говоря, это были крещеные евреи], а потому активно разыскиваются для отправки в Польшу». Далее он называл восемь других священников, проживавших в доме каноников и прятавших у себя беженцев, некоторые из которых находились там «из-за несоответствия требованиям к арийскости», а многие другие – по политическим причинам или же спасаясь от воинской службы. Приведя этот список, он отметил: «На нижнем этаже, где проживают сторожа и ризничие, поселены разнообразные люди, главным образом евреи, принявшие крещение несколько лет назад». Автор доклада заключал, что священники дали приют «примерно 50 лицам, находящимся в великой опасности, ибо их могут арестовать, а затем расстрелять либо депортировать. Те, кому грозит не такая серьезная опасность, уже покинули здание; те же, кто остался, предпочитают находиться в доме каноников, под сенью обители [Святого] Отца, к которому они обращают свои призывы: «Salva nos, perimus![869]»[870].

В кратком описании этих событий монсеньор Тардини отмечал, что приказ кардинала выдворить беженцев породил заметное недовольство среди ватиканского духовенства и что 10 февраля, на собрании кардиналов, проходившем в соборе Святого Петра в ознаменование пятой годовщины смерти Пия XI, несколько кардиналов призвали кардинала Росси и двух его коллег по Папской комиссии смилостивиться. Поначалу Росси отказывался, заявляя, что он лишь выполняет распоряжение «более высокой» инстанции, то есть самого папы. Но затем (опять же, по словам Тардини) другие кардиналы убедили кардинала Мальоне побеседовать с Пием XII и попытаться уговорить его отменить распоряжение, которое он отдал после нападения на собор Святого Павла. В конце концов папа отменил этот свой приказ[871].

На Рим 12 февраля 1944 г. снова упали бомбы. Первая серия авианалетов союзников продолжалась три дня. Местные официальные лица (самую заметную роль среди них играл генерал Доменико Кириэлейсон, итальянский комиссар римской городской администрации) обратились в Ватикан, чтобы тот использовал свое влияние и помог остановить удары. Папа снова попросил кардинала Мальоне призвать Вашингтон и Лондон положить конец нападениям на мировой центр католицизма. В этих просьбах Рим неоднократно назывался открытым городом, хотя папа отлично знал, что итальянскую столицу используют как важный перевалочный пункт для немецких войск. Массированные немецкие бомбардировки Лондона в это время явно не помогали понтифику вызвать у британцев сочувствие[872].

Но самый большой ущерб церкви нанесли бомбы, падавшие южнее. Это стало неожиданным подарком для пропаганды немцев и фашистов в Италии. Союзники, пытавшиеся продвинуться на север полуострова, наткнулись на так называемую линию Густава – немецкий оборонительный рубеж, проходящий по склонам Апеннин между Неаполем и Римом. Немецкие части, находившиеся на высотах, отражали новые и новые атаки союзников, которые несли огромные потери. В центре линии Густава находился горный монастырь Монтекассино, построенный в VI в. Подозревая, что немцы используют древний монастырь как военную базу, американские бомбардировщики сбросили на него 15 февраля около 1000 тонн бомб. Монастырь был почти полностью разрушен. Как выяснилось, там находились лишь монахи и беженцы. Немецких войск в монастыре не было[873].

Кардинал Мальоне вызвал к себе американского посланника Гарольда Титтмана и дал волю своему гневу. Иерарх заявил, что немцы сдержали слово и с уважением отнеслись к сакральному статусу бесценного аббатства, к тому же церковь неоднократно заверяла союзников в отсутствии там немецких частей. Эта бомбежка стала «проявлением ужасной глупости».

Аббатство Монтекассино после бомбардировки союзниками, 1944 г.

«Немецкая пропаганда, разумеется, использует этот подарочек на полную, – отмечалось в рапорте американской разведки через шесть дней после бомбардировки. – Развернута прямо-таки бешеная кампания». Осборн, расстроенный этим катастрофическим воздушным ударом, тоже описывал, как им воспользовалась немецкая пропаганда. Цель «нынешней германско-католической кампании», докладывал он британскому Министерству иностранных дел, заключается в том, чтобы выставить союзников врагами католической церкви, а немцев – ее защитниками. «Основная задача – надавить на Ватикан через духовенство и верующих в надежде побудить папу публично объявить себя врагом англосаксонских сил. Это, по мнению немцев, заставит американских католиков голосовать против [нынешнего] президента на предстоящих выборах, а кроме того, повлияет на общественное мнение в католической Испании и Южной Америке»[874].

Деятели Итальянской социальной республики также поспешили воспользоваться бомбардировкой Монтекассино, чтобы представить себя защитниками римско-католической веры от англиканской Великобритании и ее американского союзника, которым якобы управляют евреи. К своему «благому делу» они уже привлекли небольшую группу прелатов-фашистов, обретавшихся на севере Италии. Те быстро наладили издание нового журнала – Crociata Italica («Итальянский крестовый поход»). Его главным редактором стал священник. Произошедшая бомбардировка отлично укладывалась в повестку нового издания.

Но основная часть католического духовенства продолжала дистанцироваться от чернорубашечников Муссолини. Многие священнослужители даже помогали сопротивлению. Теперь почти все сознавали, что огрызок былого фашистского правительства окажется в этой войне на проигравшей стороне, к тому же зверства его подручных повсюду порождали гнев[875].

Среди высшей церковной иерархии Северной Италии наибольшим влиянием пользовался кардинал Шустер, архиепископ Миланский. По мере разворачивания этих драматических событий его роль становилась все заметнее, и в конце концов он стал привлекать огромное внимание. Доклад американской разведки, составленный в конце февраля, дает «моментальный снимок» ситуации: «В Милане неофашисты отчаянно пытаются перетянуть духовенство на свою сторону или запугиваниями склонить его к сотрудничеству, но успеха практически не имеют. Кардинал Шустер, архиепископ Милана, одно время заигрывавший с фашизмом, теперь обижен на неофашизм, и католическое духовенство, где фашисты всегда пользовались влиянием, совершило резкий разворот»[876].

Вообще-то слова о том, что Шустер «заигрывал с фашизмом», были слишком мягкими. Шустер долгое время играл центральную роль в попытках фашистского режима отождествить себя с церковью в Северной Италии, и отказ кардинала благословить новый республиканский режим породил среди его вождей обвинения в предательстве. На первой полосе своей газеты Фариначчи поместил «Открытое письмо Его высокопреосвященству кардиналу И. Шустеру», где проливал крокодиловы слезы. Еще до того, как в 1929 г. Шустера назначили архиепископом Миланским, писал Фариначчи, он считал его «человеком, близким по духу – как итальянцу и как католику-фашисту». Фариначчи радовало демонстрируемое кардиналом «восхищение нашим Дуче и тем, что делает фашизм». Как вспоминал Фариначчи, кардинал долгое время оправдывал надежды благодаря «своей деятельности на ниве фашизма, своему участию в важнейших [фашистских] церемониях, своим визитам в колонии, да и просто присутствию в наших рядах». Какие же события могли побудить архиепископа отвернуться от фашизма? Как его доверие и поддержку смог завоевать Рузвельт, еврей по своему духу, «предавший понтифика, несмотря на клятвенные обещания, предавший католиков всего мира? Сегодня Рузвельт уничтожает церкви, семинарии, женские монастыри, религиозные учреждения, массово истребляет духовенство, убивает тысячи женщин и детей». И как могло случиться, вопрошал Фариначчи архиепископа в своем открытом письме, что «ваши заботы свелись лишь к угрозам предать анафеме тех священников из Crociata Italica, которые хотят спасти отечество и церковь от иудейских и коммунистических орд?»[877]

Глава 37

Отрадное зрелище

В первый день марта 1944 г. один самолет пролетел над Ватиканом и сбросил шесть небольших бомб. Тремя месяцами раньше на территорию Ватикана упали четыре бомбы. На этот раз ни одна из бомб не попала на его территорию, однако некоторые разорвались прямо за ватиканскими стенами. «Англосаксонские бомбы падают на Ватикан» – гласил заголовок на первой полосе газеты Il Regime Fascista, которую издавал Фариначчи[878].

Хотя союзники обвинили в авианалете итальянских фашистов, на самом деле это был именно их самолет. Позднее в том же марте американские и британские начальники штабов получили неприятный доклад из штаб-квартиры британских Королевских ВВС. Сообщалось, что видимость в ту ночь была плохая, а «самолетом командовал [офицер ВВС] Маканени римско-католического вероисповедания».

Ну что тут поделаешь? Доклад поступил в конце марта 1944 г., а к тому времени союзники уже не одну неделю отрицали свою причастность к инциденту. Между Лондоном и Вашингтоном начался оживленный обмен депешами. В результате было решено, что в будущем союзники должны немедленно признавать подобные ошибки. «Тем не менее, – рекомендовал начальник штаба британских сил, – было бы неразумно признавать эту конкретную ошибку… спустя столько времени после события. Поступив так… мы позволим противнику встречать наши будущие отрицания насмешкой: "Погодите месяц-другой, и они сознаются, что это была их вина"». Союзники так и не признали, что в тот день именно их бомбы чуть не попали в собор Святого Петра и Апостольский дворец»[879].

Через два дня после инцидента союзники возобновили массированные авианалеты на Рим. Американские самолеты прошли 3 марта над городом на бреющем полете и, встретив лишь слабый огонь противника, разбомбили намеченные цели, в том числе железнодорожный состав с боеприпасами, детонация которых продолжалась целый час. В докладе американской разведки, посвященном этой операции, хвастливо отмечалась ее «идеальная точность» и выражалось недовольство тем, как эту атаку преподнесла ватиканская газета, которая «умолчала о том, что немцы беззастенчиво используют город как центр своих транспортных коммуникаций». Хотя с точки зрения американских военных бомбардировка и была точной, она привела к гибели сотен мирных римлян и к разрушению множества жилых домов. Выводы американского разведаналитика кажутся в ретроспективе чрезмерно радужными: «Римская пресса пыталась использовать этот удар в пропагандистских целях, но успеха не добилась», поскольку «римляне, как обычно, остаются совершенно равнодушными [к таким событиям] – их заботит прежде всего вопрос о том, как раздобыть еду и избежать призыва на военную службу»[880].

В честь пятой годовщины своей коронации Пий XII решил 12 марта 1944 г. пригласить верующих на площадь Святого Петра и обратиться к ним с балкона. Узнав об этом, ни союзники, ни местные фашистские чиновники не испытали особой радости. Накануне мероприятия начальник римской полиции предупредил, что подрывные элементы планируют воспользоваться скоплением народа и спровоцировать антифашистскую и антигерманскую демонстрацию. Примерно тогда же британский посланник д'Арси Осборн отверг просьбу папы о том, чтобы союзники пообещали не бомбить Рим в день годовщины. Дипломат направил в канцелярию Мальоне ответ:

Вам следует уведомить государственного секретаря-кардинала, что мы, к огромному сожалению, не можем гарантировать прекращение полетов самолетов союзников над Римом в дневные часы 12 марта. Вам следует донести до Его Высокопреосвященства, что мы не несем ответственность за возможные последствия скопления большого числа людей в зоне активных боевых действий. Если папа все же осуществит свое намерение, то он сделает это исключительно на свой страх и риск[881].

Но папу это не остановило. Римляне массово устремились к собору Святого Петра: распространились слухи, что понтифик намерен воспользоваться случаем и сделать какое-то важное объявление. Возможно, он сумел уговорить союзников прекратить бомбардировки города, или договорился о дополнительных поставках продовольствия, или даже убедил немцев прекратить облавы на мужчин и их отправку на принудительные работы. На фоне разрушительных союзнических бомбежек и бесчинств немецких оккупантов и итальянских фашистов многие видели в понтифике единственного спасителя.

Десятки тысяч людей заполнили площадь перед собором Святого Петра, окруженную колоннадой Бернини. Взгляды собравшихся были прикованы к балкону над центральным входом в собор. Перед входом выстроилась цепочка палатинских гвардейцев. Рядом с ними собралось значительное количество священников и семинаристов. На одной из лоджий, с которых открывался вид на площадь, сидели члены ватиканского дипломатического корпуса, а также видные фигуры папского двора. В ожидании появления папы толпа распевала священные гимны, и голоса смешивались со звоном городских церковных колоколов, которые без остановки били целых пять минут.

Ровно в 15:30 понтифик, облаченный в белую мантию, вместе со свитой вышел на центральный балкон собора Святого Петра. Сделав паузу, чтобы дать утихнуть аплодисментам и приветственным крикам, папа начал говорить. Его первая фраза, как обычно витиеватая, состояла из более чем сотни слов:

Посреди опустошения, лишившего вас домашнего счастья, вы, возлюбленные сыны и дочери, коих нынешние невзгоды вынудили рассеяться, потерявшие дом, а возможно, разлученные с родными и близкими, часто пребывающие в неведении в отсутствие известий о них, притом что из-за этого ваши кровные узы и ваша любовь еще сильнее привязывают вас к ним, обеспокоенные их участью точно так же, как они обеспокоены вашей; вы, которым, невзирая на все это, вера указывает на Отца Небесного, обещавшего тем, кто любит Его, обратить все во благо, даже самые гнетущие и горькие вещи (как сказано в Послании к Римлянам, глава 8, стих 28); вы явились сегодня, привлекаемые и подталкиваемые этим сыновним порывом, чтобы услышать от Викария Христова слова благословения и утешения.

Папа некоторое время продолжал в том же духе, сокрушаясь о людских страданиях и при этом выражая веру в то, что Господь однажды вернет страждущим счастье. Собравшихся глубоко разочаровало, что папа не сказал ничего нового, не дал новых оснований для надежды. Но когда он завершил свое выступление и хор запел гимн Christus vincit («Христос побеждает»), в толпе зазвучали крики «Viva il Papa!»[882]. Опасения полиции, что на этом мероприятии могут вспыхнуть народные волнения, оказались не совсем беспочвенными. По окончании речи на площади Святого Петра возникли потасовки, когда раздосадованные слушатели двинулись к мосту через Тибр, чтобы перебраться в другую часть города. По пути люди поливали бранью проезжавшие мимо немецкие автомобили, а некоторые смельчаки даже раздавали антигерманские листовки. Полицейские принялись стрелять в воздух, чтобы рассеять толпу, и даже арестовали нескольких подозрительных типов, прежде чем те успели убраться с улицы[883].

Немецкий посол в восторженных тонах доложил берлинскому руководству о папской речи, написав, что «папа публично, притом с необычной для себя жесткостью, осудил авианалеты союзников на Рим. Толпа, собравшаяся на площади Святого Петра, неистово рукоплескала ему». Вайцзеккер также с удовлетворением сообщил о том, что понтифик «с благодарностью отметил ту помощь, которую оказывает немецкое командование в снабжении Рима продовольствием».

И в самом деле можно было заметить признаки охлаждения римлян к союзникам, о чем Осборн не замедлил сообщить в Лондон. Он писал, что продолжающиеся авианалеты союзников «медленно, но верно обращают итальянское общественное мнение против нас… Разрушение уклада жизни и имущества гражданского населения в целом несоразмерно достигаемым военным результатам». Все это «наводит итальянцев на мысль, что немецкая оккупация (при всей неприязни к немцам) чуть ли не меньшее зло по сравнению с освобождением, которое несут англосаксы… Немцы с успехом эксплуатируют ущерб, наносимый бомбардировками, особенно в Риме». На взгляд британского посланника, положение еще больше осложняется из-за повышения эффективности коммунистической пропаганды с ее доводом о том, что лишь русская «народная армия» достаточно сильна для разгрома немецких частей без нанесения огромного вреда мирному населению. Осборн предостерегал: сейчас, когда союзнические силы завязли южнее Рима, «у меня есть опасения, что все это вскоре кристаллизуется в антианглосаксонские чувства, почти сравнимые с существующими антигерманскими настроениями, а симпатии к России будут лишь нарастать, чем не преминет воспользоваться Итальянская коммунистическая партия»[884].

Линия фронта неуклонно приближалась к итальянской столице, и интенсивность союзнических бомбардировок усиливалась. Прежде чем союзники дошли до Рима, было осуществлено в общей сложности 25 налетов, результатом которых стали более 4000 убитых, свыше 10 000 раненых и около 2500 уничтоженных и серьезно поврежденных зданий. Условия жизни тех римлян, чьи дома уцелели, стремительно ухудшались: на долгое время отключались вода, газ, электричество, а дефицит продуктов становился все ощутимее.

В стремлении показать свою заботу о Ватикане, а также приукрасить свой образ высококультурных меценатов немецкие власти заручились ватиканской поддержкой в поспешных попытках спасти шедевры итальянского искусства от уничтожения. В предыдущем месяце не кто иной, как Буффарини, предложил Муссолини совместно с немцами переместить ценные произведения искусства на территорию Ватикана. В опасности было не только наследие, давно хранившееся в Риме. Теперь в городе находилось гораздо больше предметов искусства, в том числе бесценные произведения, переправленные из аббатства Монтекассино еще до его разрушения, и сокровища музеев Неаполя, Милана и других крупных городов, которые уже долгое время подвергались союзническим бомбардировкам. Немецкие автоколонны свозили произведения искусства в Ватикан[885].

Между тем папа делал все возможное, чтобы убедить союзников прекратить бомбардировки Рима. Он обращался к представителям Ватикана за границей с просьбами призвать местный епископат и верных католиков выступить в знак протеста. В ответ на очередное обращение Имон де Валера, премьер-министр Ирландии (не самый большой друг британцев), публично осудил союзнические воздушные атаки. Поверенный в делах ирландского посольства при Святом престоле направил Мальоне копию этого протеста, осведомившись, не хотел бы папа увидеть его опубликованным. По словам дипломата, ирландский лидер готов выполнить любые пожелания понтифика. В записях Тардини зафиксированы инструкции папы: «Ответить: "Спасибо". Если они хотят его опубликовать – пусть публикуют… Ирландцы играют важную роль в жизни Соединенных Штатов и к тому же в массе своей симпатизируют де Валере, поэтому полагаю, ирландское правительство могло бы уделить особое внимание своей ноте именно в Соединенных Штатах. Можете это передать, однако не в письменном виде»[886].

Ватикан негодовал из-за активизации бомбардировок Рима, и поступивший в середине марта отклик президента Рузвельта на недавние протесты определенно не способствовал обретению друзей в ватиканских кругах. На полях печатного текста с тезисами президента рядом с его заверениями («Мы со всей тщательностью, часто даже многим жертвуя, стараемся щадить памятники религии и культуры и будем делать это и впредь») монсеньор Тардини написал собственный комментарий: «Это все декларации, в значительной мере фальшивые, сами по себе не вызывающие доверия, опасность сохраняется». Он отметил, что Рузвельт «склонен снимать с себя всякую ответственность, а чтобы открыть путь для дальнейших бомбардировок Рима, следует системе, которая нам уже хорошо известна… 1) преувеличивать военное значение Рима для немцев… 2) уделять приоритетное внимание так называемой военной необходимости и 3) перекладывать всю вину на Гитлера и вообще на немцев»[887].

Если и существовала вероятность того, что римляне сочтут немецкую оккупацию более предпочтительной, чем действия союзников, то события 23 марта свели ее к нулю. Батальон СС, сформированный из представителей итальянской немецкоговорящей провинции Больцано у границы с Австрией, маршировал по узкой римской улочке, когда партизаны привели в действие взрывное устройство, подложенное ими в мусорный бак. Погибли 33 эсэсовца. Немцы не сумели найти партизан, причастных к акции, но поклялись казнить по 10 итальянцев за каждого убитого взрывом эсэсовца. Гитлер лично распорядился, чтобы казни прошли в ближайшие 24 часа. Немцы поспешно отобрали будущих жертв по большей части из тех, кто уже находился за решеткой. В числе отобранных оказались 77 евреев. Большинство жертв-неевреев попали в тюрьму за антифашистскую деятельность, евреев же арестовывали по национальному признаку, причем целыми семьями. Самый молодой из отобранных, Микеле Ди-Вероли, всего месяц назад отпраздновал свое 15-летие. Его отобрали вместе с отцом. Самой пожилой жертвой стал 74-летний Мозе Ди-Консильо. Вместе с Мозе отобрали и его 17-летнего внука Франко. Эсэсовцы загнали всех в грузовики и отвезли к каменоломням на окраинах Рима – Ардеатинским пещерам. Несчастных стали по пять человек заводить в пещеры, где немцы стреляли каждому в затылок. Оккупанты запоздало сообразили, что привезли на место казни 335 человек вместо требуемых 330, но вместо того, чтобы вернуть пять «лишних» в Рим, они убили и их. Закончив свою работу, немцы заложили в пещеры взрывчатку, чтобы завалить трупы обломками и таким образом скрыть место преступления[888].

Папу известили об этом немецком плане возмездия утром в тот же день. Судя по всему, он сумел добиться, чтобы из расстрельного списка вычеркнули нескольких человек, пользовавшихся благосклонностью церкви, их заменили теми, у кого не было связей в Ватикане. Ни папа, ни кто-либо еще в Ватикане не заявил протест по поводу намеченной казни. Более того, вечером ватиканская газета осудила нападение партизан на эсэсовское подразделение и призвала римлян отказаться от актов насилия, направленных против оккупантов. Это послание Ватикан повторял до самого конца немецкой оккупации Рима[889].

В последующие недели родственники тех, кого убили в пещерах, толком не зная, что произошло с их близкими, обращались за помощью к Ватикану. Через месяц после массового убийства папа поручил государственному секретарю направить обращение немецкому послу. Начиналось оно с заверений: Святой престол понимает, что Вайцзеккер не несет ответственности за произошедшее, однако просит дипломата помочь ответить на мольбы тех, кто беспокоится о судьбе близких. Вайцзеккер переслал ватиканский запрос в Берлин, однако так и не открыл, что же случилось. Правда о массовой казни в Ардеатинских пещерах выплыла на свет лишь после того, как союзники выбили из Рима немецких оккупантов[890].

Вайцзеккер продолжал отправлять в Берлин успокоительные отчеты о сотрудничестве папы с оккупантами. Он утверждал, что Пий XII опасается распространения коммунизма в Европе и сочувствует делу нацизма. В своем рапорте от 29 марта 1944 г. посол выразил это так: «Шесть дней в неделю папа работает на благо Германии, а в седьмой молится за союзников»[891].

Папа неустанно осуждал союзнические бомбардировки Рима, хотя и знал, что немцы используют город как важный перевалочный пункт при осуществлении военных операций. Хуже того, они стали пользоваться железнодорожными линиями, которые проходили совсем рядом с Ватиканом. В начале апреля это побудило кардинала Мальоне направить ноту немецкому послу. Чиновник жаловался, что в последние дни 39 товарных вагонов со взрывчаткой стояли на железнодорожной станции по соседству с собором Святого Петра. Кроме того, четыре товарных вагона с зенитными орудиями, охраняемые немецкими солдатами, стояли на путях, которые соединяют эту станцию с другой, за пределами Ватикана.

В необычно откровенной записи монсеньор Тардини признавался, какой дискомфорт у него вызывает текущее положение Ватикана. Незадолго до этого бомбы союзников разрушили римский вокзал Остиенсе, где сдетонировал состав, перевозивший вооружения, однако папа жаловался лишь на разрушение храмов и жилых домов и ни разу не обмолвился, что вообще-то союзники целятся в военные объекты. «Мы в "новостях" по "Радио Ватикана", – писал Тардини, – говорим лишь о гибели мирных жителей и умалчиваем о военных целях. Как после этого можно говорить, что "Радио Ватикана" остается "беспристрастным"?»[892]

Муссолини в пяти сотнях километров севернее терзался проблемами более домашнего свойства. Его верная любовница Клара теперь проживала вместе со своей семьей в одном из поместий на озере Гарда, примерно в 20 км к югу от виллы самого дуче. Ракеле с помощью своего сына Витторио делала все возможное, чтобы помешать мужу встречаться с молодой любовницей. В этом ей помогали и рьяные фашисты, которых теперь было много в марионеточном правительстве: они считали эту связь постыдной. Клара, раздосадованная, но не сломленная, неослабевающим потоком слала дуче страстные письма, где перемешивались возражения против дурного обращения с ней, попытки подбодрить Муссолини и порции непрошеных политических советов. В середине апреля она отправила Бену образок своей покровительницы святой Риты. «В тюрьме я хранила его при себе, – писала она, – вот почему он такой потрепанный, ведь я постоянно, неустанно молилась святой Рите, орошала ее образ слезами во время долгих мучительных ночей… Не потеряй его, любимый… Всегда храни его, пусть он будет дорог тебе так же, как был дорог мне, верь в Ее чудесную помощь, ибо Она воистину Святая, исполняющая невозможное». Заодно Клара писала об одном дне рождения, который они могли бы отметить в нынешнем месяце, намекая на свою единственную (и неудачную) беременность: «Моему – нашему – теперь было бы больше двух, даже три, если бы он родился в апреле! Что за скверная, злая судьба! Меня лишили и этой радости – твоего ребенка, зачатого тобой и мной»[893].

Когда Муссолини стал готовиться к встрече с Гитлером, первой с момента основания Итальянской социальной республики, учрежденной несколькими месяцами раньше, Клара отправила ему целый пакет материалов, приложив к подробным политическим рекомендациям свою фотографию. Она убеждала его установить «абсолютный паритет» в отношениях с фюрером. Со времени последней встречи двух диктаторов война обернулась против них: Красная армия успела вытеснить вермахт почти со всей советской территории, которую тот прежде оккупировал, и приступила к изгнанию немцев из Крыма. Росла вероятность того, что союзники скоро попытаются осуществить масштабную высадку во Франции.

Встреча дуче и фюрера состоялась 22 апреля 1944 г. в главном бальном зале замка Клесхайм близ Зальцбурга, неподалеку от Бергхофа, известной гитлеровской резиденции. Муссолини хорошо знал это строение, его декор XVIII в., его высокие зеркала и грандиозные лестницы, поскольку уже встречался там со своим немецким соратником. Читая по подготовленной заранее бумажке на немецком, Муссолини начал с жалоб на плохие условия, в которых 600 000 итальянских солдат содержатся в тех лагерях, куда они попали после заключения перемирия с союзниками. Затем он выразил протест против требования Германии поставить ей еще больше работников, отметив, что это неразумно. Наконец он подчеркнул, как важно избегать создания у итальянцев впечатления, будто его правительство находится под немецким контролем.

Гитлер нетерпеливо выслушал доводы дуче. «Но чем таким был этот ваш фашизм, если теперь он просто растаял, как снег?» – спросил фюрер. Он отверг просьбы Муссолини, однако старался излучать оптимизм и предрек, что альянс между западными союзниками и Советским Союзом скоро рассыплется. В конце Гитлер, по-видимому, решил, что мудрее будет закончить встречу чем-то более вдохновляющим. Фашистская Италия – его ближайший соратник, заявил он своему итальянскому партнеру. Это режим, который по своей идеологии ближе всего к его собственному. Им двоим необходимо держаться вместе, ибо они с дуче – два самых ненавидимых человека на свете. Германия и Италия обязаны победить в войне. Иначе обе страны и оба народа сгинут.

После официальных встреч эти двое позировали перед фотографами. «Сейчас не время для публичных взаимных обвинений, – объяснял Муссолини своему сыну Витторио на следующее утро. – Похоже, уже готово к применению секретное оружие. Оно должно изменить ситуацию в нашу пользу. Я почувствовал напряжение между нацистскими лидерами и генералами. Так бывает во всем мире, когда дела идут плохо»[894].

Когда дуче вернулся в Италию, так и не достигнув на встрече с фюрером тех целей, которые Клара наметила для него, она написала ему снова, заранее скорбя о той гибели, которая, как ей виделось, ожидает их «от рук пьяных негров, евреев, плутократов». Между тем ее мать, с огорчением видевшая, что жена Муссолини настраивает его против Клары, написала дуче собственное письмо, обвиняя Ракеле в «умопомешательстве с навязчивыми мыслями об убийстве из-за старческой постменструальной фобии». Младшая сестра Клары отправляла загнанному в угол диктатору осуждающие письма того же рода. Нельзя сказать, что эта переписка была односторонней. За 19 месяцев существования Итальянской социальной республики Муссолини написал Кларе более 300 посланий[895].

По мере приближения лета 1944 г. жизнь в Риме становилась все мрачнее. Немецкая оккупационная и итальянская полиция продолжала прочесывать жилые дома в поисках partigiani – бойцов отрядов подпольного сопротивления, время от времени устраивавших атаки на немецкие части и фашистские формирования. Полиция также выискивала мужчин, которых можно отправить на принудительные работы, и стреляла в тех, кто пытался бежать. Процветал черный рынок, где по заоблачным ценам предлагались товары первой необходимости, включая дефицитную питьевую воду. Электричество и газ то и дело отключались, угля не хватало, поэтому женщины и дети пешком тащились в сельские районы под Римом, чтобы собрать вязанку хвороста. Велосипедами пользоваться запрещалось после одного декабрьского инцидента, когда партизан, передвигавшийся на этом транспортном средстве, бросил бомбу и укатил восвояси. В январе немецкие оккупационные власти ввели комендантский час, начинавшийся в 17:00, в наказание за еще одну партизанскую акцию, осуществленную в городе[896].

Выстаивавшие в нескончаемых очередях, чтобы получить свои скудные 100 г хлеба, ежедневно причитающиеся по карточкам, женщины Рима отчаянно пытались найти еду, чтобы прокормить голодающих детей. Стены в городе были покрыты одним и тем же посланием, повторенным много раз, написанным прописными буквами: «VOGLIAMO PANE! PANE! PANE!» – «Мы хотим хлеба! Хлеба! Хлеба!»[897] Хуже всего приходилось тем 200 000–300 000 человек, которые недавно перебрались в Рим из прилегающих районов, спасаясь от бомбежек. Карточек им не полагалось, и они практически не могли добыть себе еду[898]. Но и коренным римлянам было не намного лучше. В апреле ряд внезапных нападений на булочные и пекарни, а также на грузовики, доставлявшие продовольствие немецким войскам, привел к ожесточенным столкновениям населения с военными. Архивы римской полиции за апрель 1944 г. полны сообщений об отчаявшихся женщинах и детях, штурмовавших пекарни и продовольственные склады (иногда при молчаливом согласии владельцев). «В 6:30, – говорится в одном из отчетов от 25 апреля, – на территории района Тибуртина-Терцо около 50 женщин и детей попытались атаковать местные пекарни, и, хотя их натиск удалось сдержать полиции, они все же сумели захватить… около 400 кг хлеба». Аналогичный полицейский рапорт, составленный несколькими днями позже, сообщает о ситуации в районе Порта Пиа, где «по адресу виа Номентана 433 несколько сотен лиц, явившихся из периферийных районов [города], напали на пекарню Луиджи Францони и растащили хлеб, муку и макароны общим весом около 800 кг. Прибыв на место происшествия, полицейские арестовали трех человек»[899].

В разгар этого кризиса Ватикан организовал в Риме службу помощи голодающим, развозившую продукты, в которых так отчаянно нуждались горожане. «Шестнадцать небольших ватиканских фургонов с продуктами питания курсируют по Риму», – сообщалось в еще одном полицейском рапорте. На боках каждого красовался герб Ватикана. Составитель доклада, офицер полицейских сил фашистского правительства в Риме, добавил от себя предложение: «Почему бы нам, по согласованию с немецкими властями, не выделить хотя бы 200 таких фургонов для обеспечения города едой и не написать на их бортах "Итальянская социальная республика", чтобы отличаться от тех, на которых написано "Ватикан"?»[900]

Попытки Ватикана доставлять продукты в Рим на судах и грузовиках быстро стали источником конфликта с союзниками, которые во время авианалетов не особенно разбирались, чьи это автоколонны. В ответ на просьбу ватиканских властей не трогать их продуктовые караваны британское Министерство авиации выпустило 21 апреля меморандум, в котором говорилось: «Британское и американское правительства считают, что за снабжение населения Рима продовольствием отвечают так называемая фашистская республиканская администрация и ее немецкие хозяева… Правительство Его Величества и правительство США… к сожалению, не могут принять это предложение»[901].

Узнав об этом решении, Осборн отправил в Лондон резкое послание: «Если я сообщу папе, что правительство Его Величества высоко оценивает его желание спасти население Рима от голодной смерти, но, к сожалению, "по соображениям военного характера" не может его выполнить, то это произведет тягостное впечатление». Римское население, отмечал Осборн, и в самом деле находится на грани голодной смерти и уже сейчас сильно зависит от тех продуктов, которые Ватикану удается ввезти в столицу. «Без поставок муки по морю на ватиканских или каких-либо еще судах голод представляется неизбежным… Если в ближайшее время нам не удастся самим обеспечить Рим мукой или же позволить Ватикану сделать это, мы навлечем на город катастрофу, от которой выиграют лишь немцы»[902].

Дальнейшие просьбы о том, чтобы союзники пропускали ватиканские продовольственные автоколонны и морские конвои, в конце концов вынудили командующего объединенными военно-воздушными силами союзников написать служебную записку под грифом «Совершенно секретно». В ней говорилось: если отдать приказ не трогать колонны грузовиков с ватиканской маркировкой, «это неизбежно приведет к снижению эффективности наших действий против вражеских коммуникаций и к ненужным потерям экипажей самолетов, занимающихся выявлением папских транспортных средств». Командующий отмечал, что союзники близки к полному окружению Рима с суши (на юге), с моря (на западе), с воздуха (на севере и на востоке). Направляя регулярные продовольственные караваны в Рим, «Ватикан… нарушает свой нейтралитет, поскольку он, по сути, подрывает действенность одного из признанных средств осады – взятия измором». Автор записки утверждал, что один из общепризнанных принципов войны гласит: за то, чтобы кормить местное население, отвечает оккупационная военная администрация. Если же окажется, что немцы не могут обеспечить римлян едой, «то уж точно не мы должны помогать им, поскольку это наносит нам двойной вред – устраняет трудности, возникшие у немцев в Риме, и препятствует нашим военным операциям, нацеленным на освобождение Рима»[903].

Между тем немцы продолжали облавы на римских евреев. После первой эсэсовской операции 16 октября 1943 г., когда было схвачено более 1000 человек, в руки оккупантов попали еще многие сотни евреев. По рассказам уцелевших, они жили в постоянном страхе, что их выдадут соседи. И это не случайно – по большей части евреев выдавали осведомители-римляне, которые получали за доносы неплохое вознаграждение[904].

То же самое происходило и в других занятых немцами частях Италии, откуда в нацистские лагеря смерти вывезли еще тысячи евреев. Самыми заметными и уязвимыми фигурами были духовные лидеры еврейских общин Италии. К началу оккупации в стране проживал 21 главный раввин. Девять из них отправили в Освенцим. Во время оккупации основным первичным концентрационным лагерем, куда попадали схваченные евреи, был лагерь Фоссоли в городе Карпи, неподалеку от Модены. Формально этим учреждением руководил итальянский комендант, на самом же деле им заправлял офицер СС. Из Фоссоли евреев периодически отправляли на поездах в лагеря смерти, расположенные в Польше.

Некоторые из пленников так и не доезжали туда. Пасифико Ди-Кастро не было дома 16 октября 1943 г., когда эсэсовцы схватили его жену и семерых детей и отправили их в Освенцим. Позже нашли и Ди-Кастро и отправили в Фоссоли. Там он заболел, не смог выполнить обязательную норму работ и был застрелен охранником. Та же участь постигла престарелого глухого еврея, который на перекличке не ответил «здесь», когда прозвучала его фамилия.

Многие итальянские евреи, которых отправляли в Фоссоли, не подозревали, какая судьба ждет их в конце поездки по железной дороге на север. Пример – Транквильо Сабателли, его жена Энрика и двое из их четырех детей. Семье удалось избежать массовой облавы в Риме 16 октября. Чтобы их не выявили оккупанты, члены семьи решили разделиться. Транквильо скрывался вместе с одним из сыновей, но его нашли и отправили в Фоссоли. Там он узнал, что его жену и другого сына тоже отыскали и отправили в концентрационный лагерь. Двум дочерям все-таки удалось скрыться. Транквильо сумел 16 мая 1944 г. послать из Фоссоли письмо старшей из дочерей незадолго до того, как его вместе с женой и двумя сыновьями увезли в Освенцим:

Дорогая дочь!

Это папа, пишу тебе из Модены, потому что меня сюда перевели из Вероны вместе с Карло, нас доставили в лагерь в Карпи, где я с удивлением и печалью обнаружил маму и Миммо… Теперь всех нас везут в неизвестном направлении, бог весть куда, я думаю, куда-то далеко от Италии. Мы собираемся найти дядю Анджелино. [Брат автора письма, Анджело Сабателли, оказался среди тех, кого схватили в Риме 16 октября и отправили в Освенцим. Оттуда он уже не вернулся.] Умоляю тебя, дорогая дочь, не плачь и будь сильной, заботься о Маре [так звали ее младшую сестру]… Клянусь тебе, мы еще вернемся, и я всегда буду рядом с мамой, как сейчас. Будь сильной… После наших несчастий Господь Бог наконец пожелал, чтобы хотя бы четверо из нас были вместе[905].

В апреле понтифик узнал о беде, постигшей одного из более известных евреев Италии. Марио Сегре, профессор латинской эпиграфики, был ученым с мировым именем. После облавы 16 октября его мать и сестру отправили в Освенцим, где они вскоре погибли. Сам профессор, его жена и их годовалый ребенок нашли убежище в римском Шведском институте. Вскоре на них донес один итальянец, и 5 апреля их арестовали итальянские полицейские и отправили в римскую тюрьму Реджина Чели в ожидании депортации.

Бразильское посольство при Святом престоле направило в Государственный секретариат Ватикана письмо, уведомлявшее об этом аресте. Когда в ведомстве получили его, монсеньор Монтини вывел на полях собственный сокрушенный комментарий: «Профессора Марио Сегре уже передали в руки немцев! С женой и мальчиком!» Единственная надежда (размышлял будущий папа) на то, что удастся убедить Вайцзеккера вмешаться. Вскоре он затронул этот вопрос в беседе с немецким послом. У нас нет записи ответа дипломата, но надо думать, что он отказался брать на себя ответственность за действия своих соотечественников, отправлявших на смерть тысячи итальянских евреев. Профессора Сегре, его жену Ноэми и годовалого сына Марко – всех троих – отправили в итальянский концлагерь Фоссоли, а оттуда – в Освенцим, а там в день прибытия 24 мая – в газовую камеру[906].

В это время Ватикан укрывал у себя 160 беженцев: одних приютили в своих комнатах каноники собора Святого Петра, другие приткнулись в разных уголках того же дома каноников. После февральской попытки выселить этих беженцев (в конце концов понтифика убедили отозвать свое распоряжение) их число не очень выросло. Складывается впечатление, что практически все желающие сумели пробраться на территорию Ватикана, несмотря на попытки ватиканских властей не пускать их. Среди беглецов были аристократы всех мастей, высшие чины итальянских вооруженных сил, судьи, богатые предприниматели. Все они либо разыскивались как иноверцы, либо уклонялись от службы в фашистских военных или государственных структурах.

Своего рода перепись ватиканских беженцев, проведенная 2 июня 1944 г. Государственным секретариатом, выявила «около 40… лиц еврейской национальности, из которых около 15 приняли крещение». Более того, некоторые из них крестились уже после прибытия в Ватикан. Строго говоря, никому из них не полагалось там находиться. Кто-то приехал туда на автомобиле с дипломатическими или ватиканскими номерами, кто-то пробрался из собора Святого Петра в дом каноников через ризницу – помещение, где хранится облачение священнослужителей. Остальные, как разъяснялось в докладе Государственного секретариата, с помощью «уловок, усыпляющих бдительность гвардейцев у ворот Ватикана». По заключению доклада этих людей можно было выдворить с территории Ватикана лишь силой, так как все они знали, что их ждет за его стенами[907].

Союзники наконец подошли к Риму. Много месяцев немцы сдерживали их продвижение в горах к югу от Рима, но в конце мая ценой больших потерь союзническим войскам все же удалось прорваться. Генерал Марк Кларк, командующий 5-й армией США, на открытом джипе, за которым следовали два десятка военных корреспондентов, подъехал 25 мая к тому месту на шоссе Анцио – Террачина, где его войска незадолго до этого соединились с союзническими частями, долгое время зажатыми на прибрежном плацдарме Анцио. Позируя перед камерами, солдаты без касок жевали жвачку, улыбались и хлопали друг друга по спинам. Близился финальный этап наступления на Рим[908].

С одобрения папы монсеньор Тардини вызвал немецкого посла и сообщил ему, что Ватикан направил новые распоряжения приходским священникам Рима. Им следовало призывать прихожан сохранять спокойствие в случае отступления немецких войск и появления союзнических частей. Ватиканские власти, заявил монсеньор, хотели бы избежать насилия в городе. В связи с этим важно, чтобы немцы не предпринимали ничего, что могло бы спровоцировать выступления населения. Особенно важно, чтобы немцы сдерживали итальянских фашистов, «которые наиболее отчаянны и жестоки».

Немцы и дальше будут защищать Рим, ответил посол Вайцзеккер, каждые две недели встречавшийся с генерал-фельдмаршалом Кессельрингом, командовавшим немецким контингентом в Италии. Тардини с облегчением признался, что сам он уверен в «благих намерениях» немецкого правительства и «не сомневается в том, что тактика Кессельринга позволит спасти Рим»[909].

«Благие намерения» немецких оккупантов были не столь очевидны тем римлянам, которые в первые два дня июня видели, как лихорадочно оккупанты сгоняют молодых мужчин и женщин для отправки на север – на принудительные работы. В Ватикан хлынули сообщения о немецких рейдах по католическим приютам для людей, чьи дома были разрушены. В послании, полученном 1 июня из школы, примыкающей к одному из таких приютов, говорилось, что в 1:00 здание окружили немецкие солдаты и итальянская полиция. К счастью, «мальчики смогли убежать благодаря помощи итальянской полиции. Девочки, собранные в большом помещении на первом этаже, выбрались оттуда через окно». Священник из еще одной школы сообщал, что в 2:00 (той же ночью) его учебное заведение оцепили солдаты, которые схватили пять молодых женщин и четырех мужчин и загнали их в грузовик. Священнослужитель писал: «Я опускаю описание душераздирающих сцен с родственниками увозимых, особенно с матерями, на глазах у которых забирали юных дочерей». В попытке сделать что-то Государственный секретариат Ватикана связался с отцом Панкрацио Пфайффером. Результаты этого обращения отражены в служебной записке, датированной 4 июня: «Отец Панкрацио передает, что мальчиков и девочек, захваченных немцами в последние дни, направляют в Германию на работы. С ними будут хорошо обращаться, и им будут хорошо платить»[910].

Ватикан долго волновали опасности, с которыми Рим мог столкнуться в период между уходом немцев и приходом союзников, но перерыва между уходом одних и приходом других так не случилось. Последние дни мая ознаменовались ожесточенными боями на южных подступах к столице, где густые оливковые рощи служили хорошим укрытием для снайперов вермахта, в окопах полного профиля стояли пулеметы, а ряды колючей проволоки преграждали путь войскам союзников. Но теперь союзники быстро преодолевали этот последний рубеж немецкой обороны. Отряды гранатометчиков уничтожали немецкие танки, а пехотинцы палили из автоматов по немецким солдатам на лесистых холмах. Инженерные войска расширяли дороги, которые вскоре заполнялись союзническими танками, артиллерийскими орудиями, грузовиками и джипами. Гитлер 3 июня, когда союзники уже подходили к Вечному городу, лично приказал генерал-фельдмаршалу Кессельрингу не допускать превращения Рима в зону боев. Немцам предписывалось не предпринимать при отступлении ничего, что могло бы нанести ущерб городу[911].

Вечером того же дня, в 23:00, немецкие оккупационные власти приказали Вайцзеккеру передать союзникам через Государственный секретариат Ватикана предложения Германии, касающиеся эвакуации из Рима. Немцы призывали союзников признать Рим открытым городом, где не должно быть каких-либо воинских частей. В обмен они обещали не участвовать ни в каких актах разрушения и не повреждать системы городского водо- и электроснабжения. На следующее утро кардинал Мальоне вызвал Осборна, чтобы передать ему предложение немецкой стороны. Британский посланник сразу же дал ответ от имени своего правительства: предложение объявить Рим открытым городом несерьезно[912].

В ночь на 3 июня бесконечная череда немецких танков, грузовиков и других транспортных средств потянулась на север по улицам города. Немцы реквизировали весь транспорт, который мог сгодиться для эвакуации, – от личных авто до телег, запряженных быками. Для многих римлян это зрелище было чрезвычайно отрадным. Они девять месяцев провели в страхе перед немецкими оккупантами и их соратниками – итальянскими фашистами. Теперь же они смотрели, как измотанные, павшие духом немецкие солдаты тащатся на север, уходя от наступающей армии союзников. Монсеньор Тардини отмечал: «Картина удручающая, ибо перед нами подавленные, деморализованные, изможденные солдаты… но она и утешительная, так как мы видим униженными тех, кто издевался над людьми, мы видим раздавленными тех, кто чинил насилие». Римляне глядели на все это молча, опасаясь, что признаки торжества с их стороны заставят немцев открыть огонь[913].

Не успели последние немецкие солдаты покинуть Рим 4 июня 1944 г., как в него начали входить союзнические части. Город ликовал, радуясь освобождению. Рим так и не стал местом сражения между оккупантами и союзническими войсками, и стреляли тут и там лишь в воздух – от радости. На следующий день, в 7:00, папа появился в окне своих покоев, расположенных на четвертом этаже Апостольского дворца, чтобы благословить собравшуюся толпу. Выглянув наружу, он с раздражением заметил американский танк, стоящий внизу на площади Святого Петра. На протяжении утра он три раза звонил Тардини, требуя, чтобы тот убедил военных убрать его[914].

Кардинал Мальоне вызвал к себе поверенного в делах итальянского посольства в Ватикане. Уже много месяцев кардинал чувствовал себя неважно, а в последние недели вообще частенько не мог встать с постели. Войдя в кабинет иерарха, Бабушио сразу заметил, что тот нездоров, но связал это с тем, что кардинал провел зиму в ватиканских дворцах, которые совершенно не отапливались. Кардинал считал, что теперь, когда немцы покинули Рим, даже плохое самочувствие не должно помешать ему поднять важный вопрос, решение которого нельзя откладывать. Папу беспокоило то, что после событий последних месяцев победители не проявят должного «милосердия» в отношении итальянских коллаборационистов. Мальоне попросил Бабушио передать королевскому правительству просьбу понтифика о снисхождении к ним[915].

К 18:00 6 июня большая толпа снова собралась на площади Святого Петра. Газета L'Osservatore Romano, превознося папу и называя его Defensor Civitatis[916], писала, что римляне пришли сюда в стремлении выразить понтифику благодарность за спасение их города. Для союзников это тоже был большой день – так называемый день «Д»: утром 6 июня произошла массированная высадка союзных войск на побережье Нормандии. В последующие дни этот десант с большими потерями расширил захваченный плацдарм и начал вытеснять немецких оккупантов из Франции.

В тот день понтифик под приветственные крики толпы вышел на балкон над массивным входом в собор и возблагодарил Господа за то, что он сподвигнул «обе воюющие стороны» пощадить Вечный город. «В народе уверены, что это папа спас Рим, – объяснял Осборн, описывая событие в отчете для Лондона, – хотя на самом деле он не имеет к этому ни малейшего отношения». Если бы Гитлер приказал своим солдатам не отступать, а сражаться, римляне сейчас не праздновали бы на улицах освобождение. Однако дипломат, противореча самому себе, тут же добавлял, что, возможно, Гитлер пощадил город в стремлении сохранить расположение Пия XII, «в надежде впоследствии сделать папу своим заступником и выторговать менее жесткие условия перемирия или мира». Более правдоподобно звучит иное объяснение роли папы: и немцы, и союзники очень хотели выставить себя защитниками христианства. В этом смысле можно утверждать, что Рим и в самом деле спас папа – точнее, институт папства[917].

Глава 38

Недобросовестные отчеты

Ранним солнечным июньским утром накануне освобождения Рима генерал Марк Кларк выехал из Анцио. Его автоколонна состояла из двух броневиков и шести набитых журналистами джипов. Прошло почти 11 месяцев с тех пор, как первые союзнические части высадились на Сицилии и начали кровопролитный марш на север. В эти месяцы надежда на скорое освобождение Рима то вспыхивала, то гасла. И вот настало утро 3 июня. По пути через холмы автоколонна остановилась, чтобы генерал попозировал фотографам рядом с большим бело-голубым указателем с надписью «Roma». Но праздничная атмосфера испарилась, когда к щелканью затворов фотоаппаратов добавился свист пуль. Генерал и его свита бросились на землю и поползли вниз по склону холма. Вскоре они укрылись в первом попавшемся доме с толстыми стенами. Лишь на следующий день удалось очистить местность от последних гитлеровских снайперов и окончательно открыть дорогу на Рим[918].

В последующие дни, когда улыбающиеся бойцы союзнических войск раздавали сладости приветствовавшим их римским детям и когда весь город праздновал освобождение, высокие чины союзников соперничали друг с другом за право удостоиться папской аудиенции. Первым в Апостольский дворец попал генерал Кларк. Он прикатил на площадь Святого Петра 8 июня 1944 г., все еще одетый в полевую форму. Готовясь к встрече с Кларком, понтифик поручил своему аппарату составить примерный план беседы. Скорее всего, первые три пункта набросал Тардини (выражение благодарности союзникам за то, что они уберегли Рим от причинения ущерба), а четвертый пункт вписал от руки сам папа: «Нам сообщают, что коммунисты проникают во многие органы власти. Это вызывает серьезное беспокойство и, на наш взгляд, не приведет ни к чему хорошему. Мы надеемся, что их удастся как-то приструнить»[919].

На другой день к понтифику явился премьер-министр Новой Зеландии, чьи войска принимали участие в наступлении на Рим. Осборн, сопровождавший его, отметил, что никогда не видел папу в столь приподнятом расположении духа. Тот факт, что переход Рима из-под контроля немцев под управление союзников прошел без нанесения ущерба городу и без нападений на церковь, явно принес понтифику огромное облегчение. Ватикан пережил немецкую оккупацию Рима без особых потерь. Хотя в предшествующие месяцы союзники подняли шум, обрушив на немцев обвинения в преследовании Ватикана, выяснилось, что по большей части это не более чем пропаганда. В середине июня Роберт Мерфи, главный дипломатический представитель США в союзнических частях в Италии, докладывал вашингтонскому руководству, что «пока в Риме не получено никаких доказательств притеснений и преследований Римско-католической церкви [со стороны немецких оккупантов]». Тот ущерб, который все-таки понесла церковь, стал следствием бомбардировок города союзниками[920].

Среди видных представителей союзников, стремившихся попасть на аудиенцию к Пию XII, был и Шарль де Голль, глава Свободных французских сил. Он встретился с папой в конце июня. «Святого Отца больше всего тревожат действия Советов», – отмечал лидер французского Сопротивления после этой беседы. Папа «считает, что христианству уготованы весьма суровые испытания и что опасность можно ослабить лишь путем сплочения европейских стран, вдохновляемых католицизмом: Германии, Франции, Испании, Бельгии, Португалии. На мой взгляд, в этом и состоит главная цель папы Пия XII». Несколько дней спустя, уже вернувшись в алжирскую штаб-квартиру союзников, де Голль поделился своими впечатлениями о понтифике с Даффом Купером, британским эмиссаром при Французском комитете национального освобождения. «Вчера вечером генерал де Голль рассказал мне, – сообщал Дафф Купер в Лондон, – что беседа с папой произвела на него не очень благоприятное впечатление. Похоже, в настоящий момент Его Святейшество больше всего озабочен страданиями, которые, как он опасается, могут постичь народ Германии»[921].

Хотя папа почувствовал облегчение, увидев, как спокойно Рим перешел под контроль союзников, он был недоволен отказом союзников провозгласить итальянскую столицу открытым городом. Поскольку союзники отклонили и предложение немцев о демилитаризации города, не означает ли это, что теперь пришла очередь Германии наносить воздушные удары по городу? Госсекретарь США указывает на эти опасения в письме, написанном в начале июля: «Папские власти, судя по всему, тревожит опасность, грозящая Риму. Эта тревога выглядит необоснованной на фоне общей военной ситуации, особенно сейчас, при достижении союзниками превосходства в воздушном пространстве Италии и в других военных сферах. В Объединенном комитете начальников штабов полагают, что сейчас и в обозримом будущем вероятность серьезных воздушных или иных атак немцев на город Рим незначительна»[922].

Вскоре после того, как союзники заняли Рим, президент Рузвельт попросил Майрона Тейлора, своего эмиссара при Святом престоле, вернуться туда. Первые отчеты Тейлора из итальянской столицы (на сей раз в виде писем) показывают, в каком восторге пребывал папа, который теперь принимал тысячи офицеров и рядовых союзнических войск во время ежедневных массовых аудиенций. Понтифик провел специальную аудиенцию в папском тронном зале даже для журналистов, пожал каждому руку и удостоил личного разговора.

Во время пространных бесед с Тейлором папа ясно дал понять, что считает разгром Германии в конечном счете неизбежным. Однако понтифик выражал озабоченность по поводу жертв, которые придется понести ради этого. Его беспокоило и то, что поражение немцев в войне может привести к появлению коммунистической Германии. Папа спрашивал Тейлора, не стоит ли ему вновь призвать к заключению мира? На это посланник Рузвельта отвечал твердым «нет». Как он заметил, последнее заявление папы по данному вопросу, которое Пий XII сделал за несколько дней до освобождения Рима союзниками, «в Америке истолковали… как прогерманское… Не следует предпринимать ничего такого, что может дать Германии ложные надежды, поскольку это лишь затянет конфликт». Кроме того, предупредил Тейлор, такие действия «будут неверно поняты и восприняты с неодобрением»[923].

В начале июля 1944 г. папа дал персональную аудиенцию Уильяму Доновану по прозвищу Дикий Билл, легендарному директору Управления стратегических служб, разведывательного ведомства США[924]. Интересно отметить, что папа, принимая американского шефа разведки и выражая обеспокоенность насчет коммунизма и будущего Европы, странным образом полагал, что в Рим вот-вот прибудет сам президент США[925]. Он даже велел монсеньору Уолтеру Кэрроллу, единственному прелату-американцу в Государственном секретариате Ватикана, подготовить на английском языке проект служебной записки с соображениями относительно будущей встречи с Рузвельтом. Хотя у президента не было таких планов, этот документ дает представление о том, что творилось в головах папы и чиновников Государственного секретариата в первые моменты после того, как союзники заняли Рим.

Понтифик считал важным, чтобы главную роль в Италии играли американцы, а не британцы. «Американцы, – писал Кэрролл, – похоже, склоняются к тому, чтобы вернуться в Америку и предоставить Европу англичанам. Такой возврат к американскому изоляционизму чрезвычайно опасен и вполне может обернуться катастрофой для Европы». На его взгляд, за представлениями американцев о том, что скоро они смогут умыть руки и снять с себя ответственность за ситуацию в Италии, кроется намерение оставить Италию самим итальянцам. В основе такого подхода «лежит фундаментальное заблуждение – мысль о том, что Италия готова к демократической форме правления и что американскую демократию можно пересадить на итальянскую почву». Подобные взгляды, полагал монсеньор, объясняются незнанием итальянской истории и итальянского характера. Крайне важно, чтобы американские власти «в течение некоторого времени осуществляли негласный, но эффективный контроль за судьбой страны».

Финальный пункт, который папе рекомендовалось обсудить с американским президентом, касался опасности доминирования русских в Европе после поражения Германии. Следует заранее принять меры, чтобы этого не произошло. Необходимо надавить на Рузвельта, который «несомненно, будет выдвигаться на четвертый срок» и который «чрезвычайно чувствителен к реакции и мнению католических кругов Америки… В силу этих причин он будет стремиться выяснить пожелания Святого престола и наверняка сделает все для их удовлетворения. Таким образом, именно сейчас логично нанести мощный удар»[926].

Многим солдатам союзнических войск перспектива принять участие в папской аудиенции в украшенных фресками залах Ватикана казалась очень заманчивой. Понтифик с удовольствием общался с ними. Теперь он проводил массовые публичные аудиенции каждый день по большей части в парадном зале Sala Regia, примыкавшем к Сикстинской капелле. Там воздвигли специальную платформу, с которой папа обращался к визитерам по-английски, а затем благословлял их. Прежде чем покинуть зал, он часто останавливался поговорить с ближайшими посетителями и протянуть им руку, чтобы они приложились к его кольцу. «На всех неизменно производят самое благоприятное впечатление его любезное и обходительное поведение, его улыбка, то пристальное внимание, которое он уделяет каждому, с кем говорит», – докладывал Осборн.

Однако, как ни странно, папу обеспокоило отношение американских солдат к нему. Понтифик даже признался генералу Кларку на одной из последующих аудиенций: «Знаете, мне кажется, американские солдаты меня недолюбливают». Кларку было известно, как много бойцов вооруженных сил США хотят попасть на папскую аудиенцию, поэтому вначале он подумал, что собеседник шутит. Но папа не шутил. Он объяснил: когда к нему на аудиенцию приходят итальянцы или немцы, они шумно приветствуют его, как только он входит в зал, «а когда я появляюсь перед американскими солдатами, они не издают ни звука». К облегчению папы, Кларк разъяснил, что в Соединенных Штатах в подобных случаях принято вести себя более почтительно. Рукоплескания и радостные крики воспринимаются как неуважение[927].

Наряду с восторгами в отношении наплыва людей на ежедневные аудиенции папу не оставляли опасения насчет возможности захвата власти в Италии коммунистами. Во время его еженедельных встреч с Тейлором чаще всего затрагивались две темы – эти опасения и связанное с ними желание подольше удержать армии союзников в Италии. Встретившись с папой в конце июля, Осборн тоже отметил эту озабоченность: «Во время сегодняшнего обсуждения ситуации в Италии папа выразил надежду на то, что мы еще на некоторое время сохраним ненавязчивый контроль над страной, если не полноценную ее оккупацию. Он опасается, что иначе здесь воцарится хаос». Осборн и сам не был большим поклонником левых сил, однако объявил Пию XII, что «бескомпромиссные, но неинформированные поборники демократии в Лондоне и Вашингтоне никогда не согласятся на что-либо в этом роде». Он подчеркнул, что, по мнению и американского, и британского лидера, итальянцы должны сами определить свое будущее, проведя свободные выборы. «По словам папы, – сообщал Осборн, – это достойно всяческого восхищения в теории, однако на практике и при нынешних условиях в Италии преимущества подобного подхода сомнительны»[928].

Вскоре Осборн получил необычную возможность проинформировать обо всем этом лично премьер-министра Великобритании, когда Черчилль решил посетить Рим. Услышав о его планах, Франческо Бабушио, вновь занявший место официального дипломатического представителя Италии в Ватикане, встретился с Пием XII 17 августа. Королевское правительство Италии уже давно добивалось от союзников обращения с Италией как с партнером по борьбе с общим противником, а не как с побежденным врагом. Теперь, когда итальянскую столицу освободили от немецких оккупантов, это различие становилось еще более важным для итальянской стороны. Признание Италии союзницей, а не поверженной державой гитлеровской коалиции означало бы для правительства страны возможность восстановить свою власть и не полагаться на администрацию союзников. Бабушио просил папу убедить Черчилля в важности такого шага. Он также призвал понтифика объяснить британскому премьеру, как важно срочно обеспечить Италию продовольствием, чтобы ближайшей зимой жителям страны не грозила голодная смерть. Италии, продолжал Бабушио, не хватает всего – угля, горючего, медикаментов. Из-за коллапса транспортной системы даже тот урожай, который удалось собрать, зачастую не удается довезти туда, где в нем отчаянно нуждаются.

Понтифик согласился поговорить обо всем этом с британским премьер-министром, однако у него имелось и собственное послание, которое он хотел передать через Бабушио. Папа намеревался уведомить итальянское правительство о своей надежде на то, что, какие бы меры ни принимались против «ответственных за итальянскую трагедию» (то есть против Муссолини и других представителей фашистского руководства), это «не будет отступлением от того духа милосердия, который присущ нашему народу»[929].

По стечению обстоятельств визит британского премьера пришелся на особенно неудачный для папы момент. В тот самый день, 22 августа 1944 г., когда Черчилль прибыл в Рим, кардинал Мальоне, у которого давно болело сердце, скончался. Ему было 67 лет. За несколько недель до этого кардинала положили в американское отделение одной из неаполитанских больниц, но врачи не смогли его спасти. Похороны Мальоне прошли в Риме через неделю после его смерти – и через несколько дней после отъезда британского премьера из Рима. Хотя отношения между Мальоне и Пием XII никогда не отличались теплотой и в последнее время папа чаще предпочитал иметь дело с двумя заместителями Мальоне – монсеньорами Монтини и Тардини, неаполитанский кардинал пользовался авторитетом в иностранном дипломатическом корпусе и пристально следил за событиями на международной арене. После его кончины осталась пустота, которую удалось заполнить не скоро[930].

Черчилль в сопровождении Осборна встретился с Пием XII на следующий день после кончины Мальоне. Перед этим монсеньор Тардини, обсудив с папой предстоящий визит, набросал список вопросов, которые понтифик хотел бы затронуть в беседе с британским премьером, затем его перевели на английский. Основная часть вопросов касалась политической ситуации в Италии, и первой значилась проблема монархии. Виктор Эммануил два десятка лет поддерживал Муссолини и фашистский режим, и теперь существовал риск отстранения династии, некогда основавшей Итальянское королевство. Папа намеревался заявить британскому премьеру, что монархию нужно сохранить, так как «переход от монархической системы к республиканской лишь усугубит нынешние несчастья страны, обострит существующие разногласия и подготовит почву для народных волнений». Кроме того, папе очень хотелось обсудить свои главные страхи: «Коммунизм – весьма серьезная опасность, нависшая над итальянским народом. Она особенно сильна именно сейчас, когда народ пребывает в нищете, голодает и сильно недоволен происходящим». Папа намеревался предупредить собеседника, что остроту коммунистической угрозы удастся приглушить только в том случае, если союзники предоставят Италии масштабную экономическую помощь.

Понтифик хотел также поговорить о тревожных сообщениях из Южной Италии, где союзники разрешили государственным школам отказаться от преподавания католицизма. Папа жаловался, что подавляющее большинство членов Комиссии по образованию, созданной союзниками, не являются католиками. Под предлогом привлечения к работе антифашистов комиссия обращалась за рекомендациями к «итальянским интеллектуалам, известным своими антикатолическими настроениями, хотя на самом деле они составляют ничтожное меньшинство по сравнению с огромной массой образованных итальянцев-католиков». Папа считал, что вместо этого союзникам нужно консультироваться с церковными властями, особенно в вопросах подбора подходящих учебников для государственных школ.

Далее папа намеревался обсудить с Черчиллем свою озабоченность будущим Латеранских соглашений, которые Ватикан подписал с Муссолини 15 лет назад: «Некоторые утверждают, что Латеранские соглашения заключались с фашистским режимом, а следовательно, подлежат ликвидации вместе с ним». Переделывая историю (эта практика быстро стала стандартной в Ватикане), папа должен был показать, что фашистское правительство Италии никогда не отличалось благожелательностью в отношении церкви. Он собирался настаивать на том, что соглашения заключались не между церковью и Муссолини, который вел переговоры и подписывал документ, а между церковью и королем Италии.

Наконец, папа очень хотел, чтобы союзнические власти что-то предприняли в отношении тревожной новой тенденции. По настоянию Ватикана фашистский режим подавлял попытки протестантов заниматься обращением в свою веру на территории Италии, однако теперь, когда фронт сместился на север, протестанты-миссионеры стали появляться в стране. Если допустить в Италии «протестантскую пропаганду», это приведет к «а) прискорбному расколу и серьезным волнениям в народе; б) резкой реакции со стороны епископов, духовенства в целом и "Католического действия"; в) неизбежному противодействию со стороны Святого престола»[931].

Не ясно, сколько пунктов этой служебной записки Пий XII обсудил с Черчиллем в течение 45-минутной встречи, хотя папа явно не стеснялся высказывать свои соображения. После встречи Черчилль сказал Майрону Тейлору, что папа – «личность очень откровенная и могучая». Это замечание говорит о многом, ведь Черчилль неплохо разбирался в вопросе «могучих личностей». Война изменила папу: раньше многие кардиналы опасались, что он окажется недостаточно жестким для человека, занимающего этот пост. Пий XII по-прежнему поддерживал образ аскета и по-прежнему с удовольствием кормил канареек в приватной обстановке, однако теперь он без малейшей робости высказывал свои взгляды. Он мог начать по-настоящему самоутверждаться теперь, когда исчезла необходимость делить Рим с диктатором Италии, отлично умевшим запугивать понтифика, а Гитлер под натиском союзников отступал все дальше[932].

Властные инстинкты папы с особой ясностью проявились в вопросе о назначении нового государственного секретаря Ватикана. Как всегда в такие моменты, быстро поползли слухи о потенциальном преемнике Мальоне. Но Пий XII не торопился подыскивать ему замену. Более того, ему было даже комфортнее жить без государственного секретаря. С прежним папа никогда не чувствовал себя свободно, ибо ему казалось, что кардинал Мальоне считает себя едва ли не равной фигурой. Между тем монсеньоры Тардини и Монтини виделись папе просто способными работниками, в чьем подобострастии не приходилось сомневаться[933].

В пятую годовщину начала войны, 1 сентября 1944 г., на фоне ожесточенных сражений, которые продолжались в северных районах Италии, папа выступил с первым после освобождения Рима общемировым радиообращением. В это время в Северной Италии формировался новый фронт. За лето войска союзников заметно продвинулись на север. Они прошли от Рима до Флоренции и освободили ее, но в конце августа застряли на новом оборонительном рубеже немцев – Готской линии. Она протянулась от южных предместий Специи на северо-западном побережье страны, пересекала Апеннины и оканчивалась у адриатического города Пезаро. Успеху союзников здесь препятствовало решение командования перебросить значительные силы с итальянского фронта на новый фронт во Франции. В последующие несколько месяцев сражения в Северных Апеннинах были весьма ожесточенными, несмотря на наступление зимы. Немцы и их партнеры, итальянские фашисты, по-прежнему контролировали северную треть полуострова.

Союзнические власти испытали облегчение, когда удостоверились, что радиообращение папы от 1 сентября не содержит прямых призывов к заключению компромиссного мира. Однако оно все-таки вызвало кое у кого раздражение. Особенно недовольны были поляки, которых огорчило то, что в годовщину вторжения немцев в их страну папа совершенно не упомянул об этом, а сосредоточился на страданиях Рима и Италии. Речь Святого Отца не лучшим образом восприняли и в Великобритании, где ее истолковали как попытку папы убедить жителей Лондона простить немцев за удары по ним. Письмо читателя, опубликованное в The Times 4 сентября, показывает широко распространенную тогда точку зрения на это выступление, выраженную с типичной для англичан иронией:

Возможно, я что-то упустил и не увидел папского осуждения преступлений Германии; однако мои друзья тоже ничего не заметили. Чтобы мы смогли воздать должное Его Святейшеству, а кроме того, для информирования читателей, вам стоило бы позволить своему корреспонденту поделиться с нами теми высказываниями, где папа порицает немецкое вторжение в Польшу, Францию, Голландию, Бельгию, Норвегию, Грецию, Россию и т. д., систематические зверские убийства и истязания поляков и евреев, массовые депортации и масштабные грабежи, бомбардировки Варшавы, Роттердама, Белграда, Лондона и т. д. Я пытался отыскать такие фразы в вашем репортаже… о радиообращении папы по случаю пятой годовщины начала войны. Но я ничего такого не обнаружил. Будущий историк не найдет в тексте этого обращения ни единого слова, которое указывало бы на то, что эту войну начала не Америка или, скажем, Греция.

Понтифика особенно расстроило то, что некоторые недоброжелательные комментарии в адрес его речи прозвучали по военному радио союзников, вещавшему на территории Италии. В результате Монтини вручил Осборну письмо протеста, где говорилось: «Нас не может не удивлять то, что средства массовой информации союзников собирают подобные недобросовестные и несправедливые сообщения и способствуют их распространению»[934].

Битва за Вечный город завершилась, но битва за переписывание его истории только-только начиналась. В Риме было много тех, кто играл важную роль при фашистском режиме и теперь всеми силами пытался сохранить привилегированное положение и избежать ответственности за ту катастрофу, которая постигла их родину. Характерный пример – уже известный нам Франческо Бабушио, итальянский эмиссар при Святом престоле. Как и другим подобным деятелям, ему грозило расследование, которое вела Верховная комиссия по чистке рядов государственной администрации. Несколькими месяцами раньше ее учредило итальянское правительство с тем, чтобы (с одобрения союзников) изгнать фашистов с госслужбы. Комиссия развернула бурную деятельность после освобождения Рима. В конце августа Бабушио узнал, что этот орган занимается расследованием его деятельности, а сам он временно отстранен от занимаемой должности. Правда, это отстранение так и не вступило в силу благодаря заступничеству аристократа по имени Джованни Висконти Веноста, занимавшего в правительстве пост заместителя министра иностранных дел. Замминистра настоял на том, что в столь деликатный момент лучше не предпринимать действий, способных повредить отношениям правительства со Святым престолом[935].

Хотя Бабушио остался на своей ватиканской должности, расследование его деяний продолжалось. Обвинений набралось множество: от продвижения по службе благодаря тесным связям с фашистскими кругами до помощи в управлении завоеванной Албанией (что привело к очередному его повышению) и назначения в феврале 1943 г. руководителем аппарата в Министерстве иностранных дел[936].

Не только те, кто еще несколько месяцев назад был верным слугой фашистского правительства, теперь оказывались в сложном положении, то же самое (во всяком случае теоретически) можно сказать и о множестве высших прелатов, которые публично поддерживали фашистский режим и войну на стороне гитлеровской коалиции. Но если бы понтифик допустил преследование таких фигур, это означало бы признание роли церкви в поддержке фашизма и войны, а этот факт недавней истории теперь упорно отрицался как ватиканскими официальными лицами, так и главами церковных организаций.

Но один церковный деятель оказался настолько скомпрометированным, что даже Пий XII не сумел защитить его, как ни пытался. Почти два десятка лет архиепископ Анджело Бартоломази возглавлял капелланское управление итальянских вооруженных сил, а назначение на этот пост требовало личной санкции папы. Как горячий приверженец фашизма, Бартоломази долгое время играл заметную роль во всевозможных кампаниях по сплочению католиков вокруг Муссолини и до самого свержения диктатора убеждал поддерживать войну гитлеровской коалиции. Когда фашистский режим пал, понтифик не предпринял никаких усилий, чтобы заменить Бартоломази, и тот продолжал занимать свой пост даже после освобождения Рима союзниками.

В середине августа 1944 г. Бабушио по настоянию итальянского военного министра порекомендовал папе устранить этот источник немалого смущения и стыда. Когда месяц спустя папа так ничего и не предпринял, Висконти Веноста, заместитель министра иностранных дел, передал понтифику, что больше откладывать нельзя[937].

Но папа по-прежнему ничего не предпринимал. В начале осени Висконти Веноста отправился к монсеньору Монтини, чтобы выразить свою досаду. Пытаясь успокоить заместителя министра, Монтини заверил его, что, даже если Бартоломази и остается главой капелланской службы итальянских вооруженных сил, он больше не выполняет никаких публичных функций в этом качестве. Однако, несмотря на эти заверения, в начале октября архиепископ именно в своем официальном качестве принял участие в запоздалом воздании последних почестей полковнику Джузеппе Кордеро ди-Монтедземоло, мученику из числа бойцов подпольного сопротивления. Полковника схватили немцы, и несколько месяцев назад он стал самой высокопоставленной жертвой массовой казни в Ардеатинских пещерах. Родные и друзья Монтедземоло страшно возмутились, увидев одиозного прелата на похоронах героя-антифашиста.

Раздосадованный Висконти Веноста велел Бабушио передать ватиканским властям ультиматум. До сих пор замминистра делал все возможное для предотвращения нападок прессы на Ватикан за то, что Святой престол упорно держит архиепископа-фашиста на его должности. Но теперь всё, хватит. Более того, замминистра не станет советовать другим правительственным чиновникам хранить молчание. «Для избежания болезненной полемики, – заявил Веноста, – требуется лишь одно. Правительство должно получить возможность объявить, что монсеньор Бартоломази больше не является епископом вооруженных сил»[938].

Бабушио отправился к монсеньору Монтини. Действительно, признал Монтини, он сам давал заверения, что Бартоломази больше никогда не будет принимать участие в публичных церемониях как глава капелланской службы. Его появление на похоронах героя Сопротивления, по словам монсеньора, «не планировалось». Он обещал, что скоро с этим вопросом окончательно разберутся и Бартоломази заменят. В конце концов уступив давлению, Пий XII согласился снять архиепископа с поста[939].

Войска союзников вступили в Париж в конце августа и теперь двигались на восток. На протяжении следующего месяца по мере приближения союзников к границе Германии немцы эвакуировали свои части из Греции и Албании. Но в Италии союзническая армия увязла в боях к югу от Болоньи, на склонах Апеннин. Еще весной немецкие инженерные войска, используя согнанных на принудительные работы итальянцев, начали строить 300-километровую линию укреплений, перерезавших полуостров. Теперь здесь было свыше 2000 пулеметных гнезд, бесчисленные бетонные бункеры, зенитные и артиллерийские позиции и противотанковые рвы. Все это создавало серьезное препятствие для продвижения союзников. На протяжении нескольких месяцев там шли ожесточенные бои. На кладбище на перевале Фута в конечном счете нашли последнее пристанище более чем 30 000 гитлеровцев, а союзники в ходе этих сражений потеряли убитыми и ранеными около 40 000 человек. Среди раненых был и 21-летний американец, командир взвода. Немецкие пули попали ему в плечо и спину, так что надежды на его выживание было мало. Он находился между жизнью и смертью еще три года, потерял почку, но все-таки выкарабкался. Этого бойца звали Боб Доул. Впоследствии он больше четверти века был сенатором США, а в 1996 г. стал кандидатом в президенты от Республиканской партии[940].

Римские евреи могли больше не скрываться, но их соплеменников на севере Италии по-прежнему загоняли в поезда, идущие в нацистские лагеря смерти. Через месяц после освобождения Рима два верховных раввина Палестины, ашкеназский и сефардский, направили кардиналу Мальоне телеграмму с просьбой предоставить им аудиенцию папы:

Насколько мы понимаем, апостольский делегат [отвечающий за Иерусалим] отец Хьюз в эти дни передаст нашу просьбу об аудиенции у Его Святейшества в связи с положением европейского еврейства. После нашего контакта [с отцом Хьюзом] появились новости о быстром ухудшении этого положения. Глас Божий и наши истязаемые братья не дадут нашей душе покоя, пока мы не сумеем напрямую пообщаться с Его Святейшеством, всегда протягивавшим руку помощи угнетаемому еврейскому народу. Ввиду крайней срочности вопроса молим, чтобы вы упросили Его Святейшество как можно скорее удостоить нас аудиенции. Заранее признательны.

Прекрасно понимая, какого рода помощь попросят у него эти раввины, папа счел, что лучше отклонить их обращение. Впрочем, из осторожности он постарался не отражать свое мнение в письменном виде. В недавно рассекреченном ватиканском архиве нашлась лишь одна служебная записка на сей счет. Она гласит: «По поводу аудиенции, запрошенной главным раввином Иерусалима Херцогом, решение Святого Отца таково: "Он полагает, что предпочтительнее всего не реагировать"»[941].

Глава 39

Бесславный конец

В начале 1945 г. север Италии по-прежнему был зоной боевых действий. Немецкие войска, окопавшиеся в Апеннинах, к югу от Болоньи, сдерживали наступление союзников. При этом и немцам, и силам Итальянской социальной республики Муссолини приходилось сражаться еще и с итальянскими партизанами, число которых неуклонно увеличивалось. Партизан, захваченных «Черными бригадами» фашистской республики, нередко пытали, прежде чем расстрелять. Итальянская коммунистическая партия росла столь же стремительно и не только поставляла бойцов-партизан, но и занималась организацией забастовок на предприятиях. На севере Европы немцы после кратковременного успеха в Арденнах снова отступали. Кроме того, в январе 1945 г. советские войска освободили Варшаву, а в феврале Красная армия вошла в Будапешт.

Обстановка в Северной Италии была невеселой. Бомбы союзников по-прежнему падали на здешние города: целью ночных британских бомбардировок и американских дневных (союзники называли дневные бомбежки «высокоточными») были немецкие позиции и линии снабжения. Больше всего от авианалетов страдала Болонья, находившаяся на краю удерживаемой немцами территории, у самой Готской линии. В декабре 1944 г. и в январе 1945 г. на Болонью почти каждый день обрушивались бомбы, превращая в руины город, славившийся своими античными портиками[942].

На севере полуострова итальянцы жили в постоянном страхе перед немцами и их соратниками – итальянскими фашистами: те и другие охотились на местных жителей, которых подозревали в содействии партизанам. В начале октября кардинал Шустер, архиепископ Миланский, так описывал сложившуюся ситуацию в отчете, направленном папе: «Режим террора здесь усиливается по мере того, как конец вырисовывается все яснее». Многие приходские священники скрывались – их разыскивали немцы и подручные оккупантов из числа итальянских фашистов, опять же по подозрению в помощи партизанам. Немало священнослужителей уже находилось за решеткой. Муссолини, похоже, больше не контролировал собственные подразделения. «На прошлой неделе Муссолини в ответ на мою жалобу велел арестовать [Пьетро] Коха, начальника формирований, которые пытают жертв самыми изощренными способами. Начальник полиции Милана, следуя личному распоряжению Дуче, приказал арестовать главу этой шайки вместе с сообщниками, а затем пригласил группу врачей, чтобы они осмотрели применявшиеся орудия пыток». Но уже через несколько дней Гвидо Буффарини, министр внутренних дел правительства Муссолини, приказал освободить Коха и его головорезов и даже пригрозил арестом самому начальнику полиции и префекту. «Так это и продолжается», – заключал архиепископ. Через две недели Шустер отправил папе новое сообщение о происходящем. Союзники подвергли Милан бомбардировке. Погибли около 600 человек, в том числе священник и почти 200 детей (бомба попала в школу)[943].

Досадуя об утрате власти, а может быть, надеясь все-таки сохранить жизнь и спастись от разворачивающейся военной катастрофы, Муссолини теперь пытался дистанцироваться от немцев. Он все активнее протестовал, обращаясь к Рудольфу Рану, послу Германии при его правительстве, и к немецким военным властям, против наиболее вопиющих расправ над итальянским мирным населением. А ведь всего за несколько месяцев до этого он ни слова не произнес, когда немецкие оккупанты казнили 335 мирных итальянцев в пещерах близ Рима.

В середине декабря 1944 г. Муссолини заставил себя встряхнуться, на время забыть о жалости к себе и выйти из депрессии. Он покинул свою уединенную виллу (она же – штаб-квартира) на берегу озера Гарда и отправился в Милан, где в последний раз выступил перед толпой. В миланском театре Lirico Муссолини произнес зажигательную речь совсем как в былые времена. Рьяные сторонники дуче, явившиеся его послушать, то и дело прерывали выступление жаркими аплодисментами и одобрительными криками. Повествуя о продолжающейся битве фашистского республиканского правительства с «реакционными плутократиями» и клеймя «предателей, ударивших 25 июля», он ностальгически призывал вернуть товарищеский дух, характерный для итальянского фашизма на заре его существования. В следующие два дня дуче разъезжал по Милану в открытом автомобиле с остановкой на площади Сан-Сеполькро, где четверть века назад он, 35-летний ветеран Великой войны, дал начало фашистскому движению. Но его эйфория была недолгой. Одному из товарищей, позже поздравившим дуче с восторженным приемом в Милане, он сказал: «Да что такое жизнь? Прах и алтари, алтари и прах»[944].

Жизнь в Риме и в других освобожденных районах страны была не такой драматичной, как на севере, однако и там ее не приходилось считать простой. Дефицит продовольствия не исчез, жилье было разрушено, в экономике жизнь едва теплилась. Доклад американской разведки, составленный в тот период, дает некоторое представление о тяготах повседневного существования этих областей тогдашней Италии. Хотя в его основу лег отчет, полученный из Неаполя, авторы указывали, что доклад отражает более широкую картину жизни в регионах страны, занятых союзниками: «Во многих случаях местные жители практически не могут добыть еду, а в домах так холодно и сыро, что в кровать приходится забираться очень рано». Телефонные линии и общественный транспорт действовали с перебоями. Существовал только черный рынок, но цены на продукты там были астрономическими. «Люди пытаются воровать: где-то украдут пару носков, где-то – немного сливочного масла, не гнушаются даже горстью каштанов». Попав в столь отчаянное положение, многие женщины торгуют собой, выискивая клиентов среди солдат союзнических войск: «Местные мужчины с горечью смотрят на такую, как они выражаются, проституцию, однако многие родители отправляют дочерей "поработать" на улицу, чтобы семья получила хоть какие-то средства, позволяющие продержаться».

Как говорится в том же американском докладе, настроения в обществе мрачные, итальянцы склонны к самоуничижению: «Они то и дело говорят о себе с презрением, отмечая, что сами ни на что не способны, что их вожди – либо идиоты, либо жулики, а армия – сущая бутафория… В целом они растеряны, а порой демонстрируют детскую зависимость от союзников»[945].

Президент Рузвельт получал не только доклады разведки, но и бесконечный поток просьб от Майрона Тейлора, президентского эмиссара при Святом престоле. Тейлор призывал Соединенные Штаты направлять в Италию товары, в которых она отчаянно нуждается. Прибыв в страну, американский представитель поселился в изящном особнячке близ Испанской лестницы[946]. Теперь он занимался в основном не контактами с Ватиканом, а координацией американских программ помощи. В очередной депеше президенту 15 января 1945 г. Тейлор подчеркивал, как важно поставить в страну «очень большое количество обуви», причем лучше сосредоточиться на прочных и практичных мужских рабочих ботинках без украшений. Он добавлял, что у итальянских женщин потребность в обуви менее острая, так как они привыкли носить самодельные деревянные башмаки. На другой день он отправил телеграмму, где подробно описывал нехватку в Италии карет скорой помощи и просил отправить в страну большое количество таких машин: «В последнее время больных во Флоренции доставляют в больницу на носилках, а одного недавно привезли на садовой тачке». Он отметил, что на борту каждой машины должна стоять хорошо заметная надпись «Американская помощь Италии»[947].

Отмеченная в докладе американской разведки проблема проституции среди итальянских женщин очень волновала и папу с тех пор, как в июне прошлого года союзники взяли Рим. Государственный секретариат Ватикана направил 17 января 1945 г. президентскому посланнику очередную жалобу: «На виа Бабуино в доме 186… с июня 1944 г. действует подпольный дом терпимости… Его постоянно посещают солдаты союзников, почти исключительно цветные… Государственный секретариат был бы весьма признателен, если бы личный представитель президента Соединенных Штатов помог прекратить подобное безобразие, подрывающее общественную нравственность». Получив эту просьбу, Майрон Тейлор передал ее военной администрации Рима. Через две недели начальник штаба американских войск в Италии написал Тейлору: «Сообщаю, что военнослужащим союзнических войск запрещено находиться в данном здании»[948].

Понтифик продолжал сокрушаться о падении общественной нравственности, вызванном пребыванием в Риме союзнических частей. «Я не хочу допустить, чтобы Рим стал центром развлечений для союзнических офицеров, – заявил папа в начале апреля. – Я не позволял этого при фашизме; я не позволял этого при немцах; и я не позволю этого при союзниках. Каждый день до меня доходят жалобы на прискорбные скандальные происшествия». Далее папа объяснял, что имеет в виду не только «публичные и приватные развлечения, которые слишком часто приобретают оттенок оргий», но и всепроникающую коррупцию (вероятно, это относилось к процветающему черному рынку)[949].

В эти последние месяцы войны никто за пределами непосредственного окружения папы не мог похвастаться таким же легким доступом к понтифику, как эмиссар американского президента. Хотя папа болел гриппом значительную часть февраля и марта, он и в этот период всегда был рад видеть Тейлора. В середине марта посланник французского временного правительства, аккредитованный при Святом престоле, отмечал, что Тейлор «наносит папе визиты с частотой, невиданной для остальных иностранных дипломатов. Со своей бесцеремонно-добродушной прямотой, которая обеспечила ему единодушную симпатию окружающих, он, похоже, утвердился в роли своего рода советника Святого престола». И в самом деле, у папы и Тейлора явно возникла особая взаимная симпатия, которой способствовала, по выражению французского представителя, личная дружба Тейлора с президентом Рузвельтом и «немалое личное состояние» американского дипломата. Многие воспринимали Тейлора как лицо американской экономической помощи Италии, и он стал одним из самых популярных иностранцев на Апеннинском полуострове[950].

Но для Пия XII важность этой фигуры объяснялась еще и его опасениями в отношении последствий неминуемого поражения Германии. С момента свержения Муссолини понтифик надеялся на «сдержанную победу союзников» (по выражению того же французского посланника) – такую, которая положит конец гитлеризму и гитлеровскому марионеточному правительству на севере Италии, однако не принесет в Германию «тяготы полного разгрома». В таком случае зараза коммунизма останется запертой на территории Советского Союза и не затронет остальную Европу. Теперь же Красная армия стремительно продвигалась к Берлину, и положение становилось совсем другим. Папа считал, что Италии жизненно необходима американская поддержка, если она, как и все католические государства Европы, хочет спастись от распространения коммунизма[951].

В докладе Рузвельту о продолжительной аудиенции у папы в середине декабря Майрон Тейлор выразился предельно ясно: «Основная забота папы – опасность распространения коммунизма в Европе и в Италии». Позднее в декабре Тейлор, прождав в папской приемной необычно долго перед назначенной встречей, опешил при виде немецкого посла, выходящего из кабинета. Войдя к понтифику, американский эмиссар после первых приветствий отметил длительность беседы папы с немецким представителем. Папа, словно оправдываясь, ответил, что посол Вайцзеккер никогда не был нацистом. По словам папы, дипломат казался таким расстроенным, что ему пришлось утешать его[952].

Сейчас, когда армии союзников двигались через Францию и Бельгию на восток, к границе Германии, а Красная армия упорно шла на запад, Вайцзеккер был не единственным государственным чиновником Третьего рейха, пытавшимся отыскать выход. Союзники настаивали на безоговорочной капитуляции Германии, и некоторым казалось, что Пий XII – единственная заметная фигура в Европе, способная убедить союзников передумать. Давнее стремление папы сохранить нейтралитет в этой войне и в конечном счете стать посредником в заключении мирного договора между двумя воюющими сторонами, было известно многим. И вот теперь как в Италии, так и в Германии нашлось множество тех, кто готов был прибегнуть к его услугам.

Для немцев, оккупировавших Северную Италию, и для их подручных из числа итальянских фашистов фигурой, которая ближе всего стояла к папе, стал кардинал Шустер. Прежде он был известен своей активной поддержкой фашистского режима. Занимая пост архиепископа Миланского, он с момента потери Рима оккупантами стал наиболее высокопоставленным итальянским прелатом в землях, находящихся под немецким контролем. Одним из первых, кто попробовал действовать через него, был Рудольф Ран, немецкий посол при правительстве Муссолини, который 22 января 1945 г. тайком прошмыгнул в архиепископские покои. «Он наводил мосты, – вспоминал архиепископ, – и надеялся на помощь римского понтифика». Поскольку у Милана не было прямой связи с Римом, Шустер общался с Ватиканом через монсеньора Бернардини, папского нунция в Швейцарии[953].

Сидя в своей штаб-квартире на озере Гарда, Муссолини (пожалуй, для него это было особенно унизительно) тоже воспользовался швейцарским каналом в попытке заручиться содействием папы. Дуче собирался выдвинуть предложение, и в связи с этим ему требовалась помощь понтифика. Стараясь увеличить шансы на успех, он задействовал не один, а два канала, чтобы достучаться до папы.

В начале февраля Муссолини предпринял первую попытку, обратившись к отцу Джусто Панчино, тому самому священнику, который ранее помог ему выйти на связь с дочерью, перебравшейся в Швейцарию. Бывший диктатор надеялся, что священник сумеет передать послание папе благодаря своим контактам с нунцием в Берне. После встречи с Муссолини отец Панчино написал нунцию с просьбой оказать содействие в получении визы, которая была необходима для встречи с ним. Панчино объяснил, что ему нужно передать «послания величайшей срочности и важности». Он уточнил, что они исходят от Муссолини и его «друга» (нунций решил, что имеется в виду Гитлер). Не зная, как реагировать, Бернардини запросил инструкции в Ватикане.

Папа отозвался быстро: нунцию следует организовать визу для отца Панчино, однако необходимо проследить, чтобы об этом не узнали союзники[954].

В начале марта все с той же целью Муссолини отправил в Милан своего сына Витторио, чтобы тот попросил кардинала Шустера связаться с понтификом через нунция в Швейцарии[955]. Хотя и кардинал, и нунций были итальянцами, Шустер, получив эту просьбу, написал письмо на латыни, что служило дополнительной мерой защиты от посторонних глаз. В нем кардинал рассказывал о визите Витторио Муссолини и о послании из трех частей, которое отец визитера хотел передать папе. Первые две части состояли из угроз, третья же содержала предложение. Прежде всего дуче извещал архиепископа Миланского, что осознает свою неспособность остановить наступление врага, но тем не менее намерен сражаться до конца «не жалея сил, до последней капли крови». Он клялся утянуть за собой Италию, как, по его словам, Гитлер сейчас поступает с Германией. «Короче говоря, – отмечал Шустер, предлагая свое толкование муссолиниевской угрозы, – он ведет себя как Самсон с филистимлянами[956]».

Далее Муссолини сообщал, что для его войск остается лишь один вариант действий, если война продолжится. Они будут сопротивляться как можно дольше, «принося в жертву Милан и всю Ломбардию». Тут Шустер добавил еще один комментарий: «Действительно ли таков их план – или же это лишь пустые угрозы, призванные испугать нас?»

В конце следовало предложение. Дуче, как передал его сын архиепископу, «был бы рад заключить мир с неприятелем». Он требовал лишь, чтобы никто не подвергся наказанию за одну только верность фашистскому делу: наказывать следовало только признанных виновными в реальном преступлении.

Кардинал Шустер ответил Витторио, что он готов сделать все, что в его силах, для избежания дальнейшего кровопролития и дальнейших разрушений. Он лишь попросил, чтобы Муссолини изложил свои тезисы в письменном виде, «которые можно передать Святому престолу и советникам понтифика». Как и папу, кардинала Шустера тревожила не только немецкая оккупация, но и Итальянская коммунистическая партия, которая теперь, когда итальянский фашистский режим находился на последнем издыхании, стремительно росла. В политической жизни Италии зарождалась пустота, которую могли заполнить коммунисты, и папа с кардиналом видели в этом огромную опасность. Еще в феврале Шустер направил пастырское послание приходским священникам своей епархии, призывая разъяснять прихожанам, перед каким судьбоносным выбором те стоят: «С кем вы – с Христом или с сатаной? С Христом или с коммунизмом, погрязшим в материализме?»[957]

Через три дня после того, как сын Муссолини посетил архиепископа, отец Панчино добрался до Берна и доставил нунцию предложение дуче. Панчино описал печальное положение Северной Италии, где, с одной стороны, чинят «зверства партизаны-коммунисты, подстрекаемые» (довольно неожиданно добавлял священник) «славянскими женщинами», а с другой стороны – немецкие оккупанты. «В конце, – докладывал Бернардини, – Панчино сообщил мне о намерении синьора Муссолини и Германии (не синьора Гитлера, который не любит компрометировать себя подобным образом, а синьора Гиммлера) начать переговоры с союзниками».

Вот что Муссолини желал передать Святому престолу: «Германия и неофашистское правительство Италии намерены перейти, при определенных условиях, в англо-американский лагерь, чтобы воспрепятствовать распространению коммунизма и предотвратить большевизацию Европы». Германия откажется от всех своих имперских притязаний. Теперь, по словам отца Панчино, она «обращается к Святому престолу в поисках возможного компромисса с союзниками». Когда нунций осведомился, каковы же те «определенные условия», о которых упоминается в послании дуче, Панчино ответил, что ему их не назвали. И добавил, что «с аналогичной просьбой о переговорах с союзниками в сочетании с угрозой уничтожить Ломбардию Витторио Муссолини от имени отца обратился к кардиналу, занимающему пост архиепископа Миланского»[958].

Нунций ответил, что, на его взгляд, это предложение Муссолини, сделанное в последний момент, имеет мало шансов на успех, поскольку союзники постоянно заявляют, что не пойдут ни на какие переговоры ни с дуче, ни с нацистским правительством. Панчино видел в этом препятствие, однако все равно настаивал, чтобы предложение Муссолини переслали папе[959].

Пия XII по-прежнему привлекала перспектива сыграть роль миротворца, о которой он с давних пор мечтал, но монсеньор Тардини делал все возможное, чтобы отговорить его от этой затеи. Вскоре после того, как в Ватикане получили тезисы Муссолини, Тардини подготовил для папы служебную записку с критическими замечаниями: «То, что Германия и неофашистское правительство Италии… намерены перейти в англо-американский лагерь из желания остановить нашествие коммунизма, поистине изумляет. Англо-американцы заявляют об отказе от рассмотрения возможности каких-либо переговоров с нацистами… а нацисты предлагают альянс с ними». Тардини не видел причин, по которым Святому престолу стоило бы ввязываться в происходящее в качестве посредника, передающего это предложение союзникам. Англо-американцы наверняка отвергнут его, и это лишь заставит русских усилить нападки на Ватикан. «И тем и другим может показаться, что сам Святой престол благосклонно смотрит на спасение нацизма и итальянского фашизма in extremis[960]».

Тардини рекомендовал папе ответить нунцию в таком ключе: Святой престол недавно получил информацию о том, что союзники намерены и дальше настаивать на «безоговорочной капитуляции» (последние два слова были написаны по-английски). «Поэтому, хотя Святой престол стремится к заключению подлинного и справедливого мира, он не может идти вразрез с этим». После внесения небольших исправлений Пий XII велел 14 марта отправить этот ответ в Берн[961].

Примерно в то же время сын Муссолини вернулся в Милан, чтобы доставить Шустеру уже знакомое ему предложение, только теперь в письменной форме. Шустер отправил его Бернардини в Швейцарию для пересылки папе. Направляя текст в Рим, нунций добавил собственное замечание: «Эти люди словно не видят, что конец стремительно близится. Угрожая разрушениями и возмездием, они разговаривают на языке прошлого и выдвигают предложения, которые вряд ли кто-то будет рассматривать»[962].

В письменном варианте послания бывший диктатор повторял угрозы: если немецкая армия уйдет из Италии, антифашистская ненависть, широко распространившаяся в стране, не оставит правительству Муссолини иного выбора, кроме сражения до последнего патрона. Желая избежать дальнейшей гибели людей и разрушений, а также показать, что любовь к Италии для него выше политических интересов, «правительство Итальянской социальной республики предлагает заключить с верховным командованием союзников предварительные соглашения, на основе которых договаривающиеся стороны обязуются соблюдать следующие условия». Среди перечисленных условий было обязательство союзников сотрудничать с фашистскими вооруженными силами в подавлении активности «партизанских банд» и коммунистов, в то время как духовенство будет заниматься общими вопросами умиротворения. В конце Муссолини называл «абсолютно необходимое условие»: прекращение арестов тех, кто оставался верен делу фашизма, а также преследование фашистов по указаниям комиссии, учрежденной в Риме. Союзники должны судить лишь тех, кто виновен в «позорных преступлениях, не связанных с войной». Муссолини обещал, что после этого переходного этапа Республиканская фашистская партия будет распущена и начнется формирование правительства национального единства[963].

Все еще питая надежду каким-то образом способствовать достижению мира, Пий XII отверг совет Тардини и решил, что он не может игнорировать обращение Муссолини. По его указанию 2 апреля 1945 г. Тардини, не фиксируя ничего в письменном виде, должен был переговорить с британским посланником Осборном и через него передать союзническому руководству предложение Муссолини при условии, что тот согласится хранить «в абсолютной тайне» роль Ватикана. Сам папа, который после долгого сражения с гриппом выглядел больным и уставшим, встречался с Осборном всего за несколько дней до этого. Во время встречи понтифик поделился с британским дипломатом озабоченностью по поводу попыток русской пропаганды напомнить миру о том, что Ватикан два десятка лет поддерживал итальянский фашизм. По словам папы, все это было частью кампании по дискредитации церкви и захвату власти в Италии коммунистами[964].

Эти опасения, скорее всего, по-прежнему одолевали папу, но всего через несколько часов после того, как он велел Тардини связаться с британским посланником, понтифик передумал. За эти часы Пий XII узнал, что «Московское радио» обрушилось с нападками на Швейцарию за то, что страна стала транзитным пунктом для передачи немецких мирных предложений. «По данной причине, – отмечал Тардини в служебной записке, – Его Святейшество предпочел ничего не говорить синьору Осборну»[965].

Между тем в самом Ватикане назревала еще одна отчаянная попытка заручиться поддержкой папы и помочь фашистским и нацистским лидерам избежать грозящей им незавидной участи. Несколько недель назад, когда папа лежал в постели с гриппом, немецкий посол посетил монсеньора Тардини. Дипломат принес с собой целую стопку шифровок из Берлина. По его словам, Берлин предлагал папе с учетом его влияния на американцев и британцев стать посредником в заключении перемирия. У немцев оставалась в рукаве последняя карта. Как заявил Вайцзеккер, цель России – сделать всю континентальную Европу коммунистической. Эту катастрофу можно предотвратить лишь одним способом – три великие державы (Соединенные Штаты, Великобритания и Германия) должны объединиться против России и разгромить ее. Посол добавил, что нацизм остался непонятым: на самом деле это, по сути, лишь форма капитализма. Понимая, что данный тезис выглядит не очень убедительно с учетом продолжающегося истребления нацистами евреев, дипломат стал говорить о возможности переселения евреев куда-нибудь за пределы Европы. Вайцзеккер не стал упоминать, что его государство уже уничтожило более половины еврейского населения Европы. Тардини с нескрываемым скептицизмом встретил это предложение посла, и тогда тот осведомился, могут ли союзники изменить позицию, если Гитлера больше не нужно будет принимать в расчет.

Хотя Тардини не проявил энтузиазма в отношении услышанных предложений и с явным недоверием воспринял характеристику нацизма, которую дал посол, Вайцзеккер вернулся через пять дней, чтобы повторить свои доводы. По его словам, демократическим странам собственными силами не остановить волну коммунизма, которая грозит прокатиться по Европе, и если Германия потерпит поражение в войне, то вся Европа, несомненно, вскоре станет красной. Не конкретизируя, кого он имеет в виду, дипломат сообщил, что «люди в Берлине» призывают союзников приостановить военные действия против Германии на суше и в воздухе. Это позволило бы Германии сосредоточить свои силы на Восточном фронте и разгромить русских. Ну а после можно будет говорить о «примирении» с союзниками.

Но Тардини это не тронуло. Как он выразился, если Ватикан уступит просьбам дипломата и станет посредником в передаче такого предложения западным союзникам, это сразу же позволит обвинить Святой престол в попытках спасти нацизм, как раз когда его громят на поле боя. На папу обрушится критика за то, что он продвигает идею компромиссного мира, хотя союзники неоднократно заявляли, что отвергают такую возможность. Кроме того, подобное предложение может заставить союзников заподозрить, что Ватикан помогает немцам сконцентрировать силы для победы над русскими, а потом ударить по западным врагам. На эти возражения Вайцзеккер ответил довольно неубедительно, что британцы и американцы могут договориться с «другими германскими лидерами, а не с нацистами». Однако, по мнению Тардини, посол говорил чрезвычайно туманно, не уточняя, что же он, собственно, имеет в виду.

Адольф Гитлер, Берлин, 20 марта 1945 г.

Тардини принес понтифику свои заметки по состоявшейся беседе. Через несколько дней, оправившись от недуга, папа решил встретиться с Вайцзеккером, чтобы обсудить его предложение. Как всегда, Пий XII действовал очень осторожно. Он счел, что вначале лучше переговорить с Майроном Тейлором. Понтифик осведомился у президентского посланника, могут ли союзники попытаться завершить войну без дальнейшего кровопролития и захотят ли начать консультации с немцами напрямую либо через третью сторону, например Ватикан (хотя он не сказал этого, а лишь намекнул)? Тейлор твердо заявил, что таких переговоров быть не может. Войну закончит лишь безоговорочная капитуляция Германии[966].

А в Берлине близился конец Гитлера и его окружения. Но Йозеф Геббельс, гитлеровский министр пропаганды, все еще цеплялся за шаткую надежду на то, что Ватикан может сыграть роль в их спасении. «Католическая пресса Англии во главе с журналом Catholic Herald, – писал Геббельс в дневнике 30 марта 1945 г., – продолжает жестко атаковать большевизм. Даже немецкая печать не могла бы клеймить его красноречивее. Полагаю, эти нападки идут по распоряжению Ватикана». Однако его надежды вскоре развеялись. Уже 13 апреля советские войска, приближавшиеся к сердцу Третьего рейха, вошли в Вену. Через месяц после того, как Геббельс написал о своих упованиях на Ватикан, он вместе с семьей укрылся в берлинском бункере Гитлера и приготовился встретить конец. Супруги Геббельсы приказали одному из штатных медиков вколоть морфин всем их шести детям, которым было от 4 до 12 лет, и влить им в рот яд. После этого Геббельс и его жена Магда сами приняли тот же яд[967].

Гитлер и его подручные еще прятались в берлинском бункере, когда папа узнал о судьбе, постигшей принцессу Мафальду, дочь короля Виктора Эммануила. В сентябре 1943 г. она вернулась в Рим из поездки на похороны мужа своей младшей сестры – болгарского царя Бориса. Ее родители к тому времени уже уехали – они спешно покинули город две недели назад, всего через несколько часов после объявления перемирия. Повидав трех своих младших детей, которых монсеньор Монтини укрывал у себя в ватиканской квартире, она узнала, что муж хочет связаться с ней по телефону в немецком посольстве. Это был обман: едва Мафальда прибыла в посольство, ее по приказу Гитлера схватили, силой затащили в самолет и отправили в Берлин.

Вскоре после освобождения Рима (с момента исчезновения принцессы прошло уже несколько месяцев) Ватикан предпринял первую попытку выяснить судьбу Мафальды, скорее всего, по просьбе королевского семейства, вернувшегося в столицу. В середине августа 1944 г. к папскому нунцию в Берлине полетела шифротелеграмма за подписью кардинала Мальоне: «Буду очень признателен, если Ваше Высокопреосвященство уведомит меня, где находится Ее Королевское Высочество принцесса Мафальда и как у нее обстоят дела. По последним сведениям, она в Касселе». На самом деле Мафальде так и не позволили вернуться в кассельский дом мужа. Вскоре после того, как принцессу в сентябре 1943 г. доставили в Берлин, ее отправили в концлагерь Бухенвальд. У монсеньора Орсениго, нунция в Берлине, не было никаких известий о ней[968].

В марте 1945 г. монсеньор Монтини, за полтора года до этого недолгое время укрывавший детей Мафальды, направил нунцию Орсениго в Берлин новую шифрованную телеграмму: «К Святому Отцу обращаются с горячими мольбами, призывая его проявить интерес к судьбе принцессы Мафальды Савойской, супруги принца Филиппа фон Гессена». Монтини просил нунция узнать, какие шаги можно предпринять, чтобы гарантировать ее безопасность. Однако было уже слишком поздно. К тому же телеграмма так и не дошла до нунция, что неудивительно, если учесть, какая ситуация была в Берлине в последние недели войны[969].

Еще через месяц Умберто, брат Мафальды, связался с монсеньором Монтини, заявив, что у него срочное дело. Умберто сделали регентом королевства вскоре после освобождения Рима, когда отец неохотно передал ему основную часть своих монарших полномочий. Теперь Умберто обратился в Ватикан, так как одна из парижских газет написала, что Мафальды нет в живых – она еще в прошлом году погибла в Бухенвальде. Монсеньор Монтини быстро отправил телеграмму Анджело Ронкалли, нунцию в Париже, с просьбой проверить это сообщение. Ронкалли сумел разыскать двух священников, которые как раз незадолго до этого прибыли в Париж из Бухенвальда. Побеседовав с ними, будущий папа Иоанн XXIII отправил в Ватикан телеграмму с сообщением о том, что летом прошлого года принцесса получила травмы во время союзнической бомбардировки лагеря Бухенвальд – и через несколько дней скончалась. «Труп сохранился и опознаваем», – добавлял Ронкалли. Позже стали известны ужасные подробности ее смерти, которая наступила после неудачной ампутации сильно обожженной левой руки[970].

Война в Италии завершилась в конце апреля. Президент Рузвельт не дожил до этого события. Он умер 12 апреля 1945 г., а через несколько дней союзнические войска прорвали последнюю линию обороны немцев на территории Италии в горах между Флоренцией и Болоньей и устремились на север. Армия союзников быстро продвигалась вперед, немцы отступали, и в городах по всему северу вспыхивали народные восстания. В 8:00 25 апреля одна из подпольных радиостанций передала призыв руководителей североитальянского отделения Комитета национального освобождения к вооруженному восстанию во всех землях, еще оккупированных «нацистами и фашистами». В Милане в разгар общегородской забастовки партизаны начали захватывать стратегические опорные пункты по мере отступления немецких войск. Отчаявшиеся итальянские фашисты удирали в автомобилях по улицам, беспорядочно паля по своим врагам. В тот же день, пытаясь избежать бессмысленного кровопролития, кардинал Шустер устроил у себя в кабинете встречу Муссолини и его военного министра Родольфо Грациани с руководителями итальянского Сопротивления. Мертвенно-бледный, физически съежившийся дуче требовал гарантий безопасности для себя и для своих соотечественников-фашистов, но было уже поздно, слишком поздно[971].

Дуче бежал на север. Он сумел добраться до Комо, городка на южном берегу одноименного озера. Там его ждала Клара. Еще в Милане дуче договорился об отправке ее родителей и сестры на самолете в Испанию, но самого Муссолини, опасаясь реакции союзников, Франко укрывать не захотел. Человек, так долго наслаждавшийся приветственными криками толпы и обожанием миллионов, теперь чувствовал себя покинутым. Последнее унижение он испытал у миланского архиепископа, где узнал, что немецкое командование в Италии уже ведет переговоры с лидерами Сопротивления об условиях своей эвакуации из Милана. Немцы не удосужились сообщить об этом дуче.

Бенито Муссолини, 1945 г.

Одна из автоколонн отступавших немцев, которая шла по берегу Комо на север, к границе, подобрала дуче и Клару. Но она не успела уехать далеко – вскоре путь ей преградила небольшая группа легковооруженных партизан[972]. Немецкий офицер, командовавший колонной, очень хотел поскорее двинуться дальше и поэтому разрешил партизанам провести осмотр в поисках итальянских беглецов. Бывший диктатор облачился в немецкую военную форму и нацепил темные очки, но его все-таки опознали и схватили. Клара настояла, чтобы ее взяли вместе с ним.

Командир местного партизанского отряда не ожидал, что ему попадет в плен столь видная фигура. Он связался с Миланом и спросил у лидеров Сопротивления, что ему делать. Те посовещались и решили, что свергнутого диктатора лучше казнить на месте. Исполнять это решение отправили партизанского командира довольно низкого ранга – «полковника Валерио» (в мирной жизни Вальтера Аудизио, бухгалтера). Аудизио прибыл 28 апреля к сельскому дому, где содержали Муссолини и Клару. По-видимому, «полковник Валерио» сообщил узникам, что привез приказ отпустить их восвояси. Подробностям того, что происходило на протяжении следующего часа, посвящена масса публикаций, основанных в том числе и на нескольких противоречащих друг другу рассказах самого Аудизио. Муссолини и Клару посадили в машину вместе с «полковником Валерио» и несколькими другими партизанами. Их привезли к невысокой каменной стене, окружавшей небольшой особняк. Было 16:00. Паре велели вылезать. Шел дождь. Клара плакала. На ней была шуба. Муссолини явно чувствовал, что конец близок, и на его лице застыло отсутствующее выражение. «Ты рад, что я шла за тобой до последнего?» – шепотом спросила его Клара. Похоже, Муссолини не расслышал. Его мысли, казалось, витали где-то далеко.

«По приказу главного командования Комитета национального спасения, – провозгласил партизанский полковник (по крайней мере так он сам потом описывал произошедшее), – мне поручено осуществить акт правосудия от имени итальянского народа». Он направил на них оружие, но тут к нему метнулась Клара в попытке отвести ствол. В конце концов полковник выполнил свою задачу. Смертельно раненные Муссолини и Клара рухнули на мокрую землю.

Затем партизаны бросили тела в кузов грузовика и привезли их в Милан, где на пьяццале Лорето выставили напоказ наряду с трупами других видных деятелей фашизма, казненных незадолго до этого. Выбор пьяццале Лорето был не случаен: летом прошлого года в отместку за нападение партизан на немецкую автоколонну шеф миланского гестапо приказал расстрелять 15 мирных жителей как раз на этом месте. Их тела еще несколько дней лежали там для всеобщего обозрения. Теперь после долгих лет войны и лишений толпа вымещала перенесенные страдания на трупах фашистских вождей, плюя на них, осыпая их проклятиями, пиная ногами, всаживая в них пули. Потом Муссолини с Кларой вместе с их товарищами подвесили за ноги на бензоколонке, примыкавшей к площади. Прежде чем их вздернули, какой-то священник, пытаясь не допустить непристойности, притянул веревкой юбку Клары к ее бедрам. Из раздробленной головы дуче вытекал мозг. На другой день читатели ватиканской газеты узнали о смерти диктатора лишь из маленькой заметки на второй полосе внизу четвертой колонки. Заметка имела простенький заголовок: «Расстрел фашистских главарей»[973].

Последующие дни стали временем торжества и мести. Через несколько дней после того, как дуче повесили за ноги на пьяццале Лорето, архиепископ Шустер послал папе письмо, где описывал разгул насилия, захлестнувшего Ломбардию. По его словам, это была «волна коммунизма, внушающая ужас». Шустер сообщал, что народные трибуналы приговаривают к расстрелу практически без суда: «Достаточно лишь установить личность обвиняемого: "Ты такой-то? Ты мертв"». Среди казненных был и отец Туллио Кальканьо, руководивший профашистским католическим журналом Crociata Italica. «Его захватили врасплох в немецких казармах, – уведомлял папу кардинал. – Ему не предоставили священника, не дали причаститься [то есть совершить последние таинства перед смертью]. Однако он дважды успел осенить себя крестным знамением, прежде чем его расстреляли. Вот она, Господня справедливость!» Потом толпа набросилась на упавшего священнослужителя, принялась пинать ногами безжизненное тело, плевать на него. По счастью, отметил архиепископ, вмешалась группа молодых католиков. Они поспешно сняли с расстрелянного черную сутану, чтобы ее не осквернили[974].

Бывший ученик, а впоследствии партнер и защитник Муссолини пережил его всего на два дня. Когда дуче выводили из машины на расстрел, фюрер, прятавшийся в глубоком бункере под зданием берлинской рейхсканцелярии, занимался, как ни странно, приготовлениями к своему бракосочетанию. Вскоре после полуночи, уступив давнему желанию своей любовницы Евы Браун, Гитлер официально зарегистрировал брак с ней. Бракосочетание провел один из муниципальных советников-нацистов. После скромной церемонии подали шампанское и бутерброды. Затем фюрер продиктовал свое последнее заявление, где обвинил в войне «международное еврейство». На другой день, прослышав об участи Муссолини, под натиском известий о приближении советских войск Гитлер совершил финальные приготовления. Закрывшись в своем кабинете, он сел на маленький диван рядом с женой. Ева проглотила таблетку цианида и безжизненно обмякла. Гитлер взял в правую руку вальтер, поднес пистолет к виску и спустил курок.

Уже через несколько минут лакей Гитлера обнаружил их тела. Он сходил за одеялами и с помощью трех охранников-эсэсовцев завернул в них оба трупа. Затем они перенесли новобрачных вверх по лестнице в сад при рейхсканцелярии. Там, невзирая на сильный артиллерийский обстрел, который вела Красная армия, они положили трупы рядом друг с другом, обильно полили их бензином и подожгли. Когда сюда прибыли первые советские солдаты, от Гитлера и Евы остались лишь зола и зубы[975].

Папа Пий XII

День тезоименитства понтифика, 2 июня, наступил меньше чем через месяц после капитуляции Германии. Папе очень хотелось воспользоваться традиционным собранием кардиналов по этому поводу для того, чтобы сказать кое-что важное. Пий XII сделал нечто такое, чего никогда не делал прежде, – обратился к проблеме национал-социализма. Начал он, как бы защищаясь, с оправдания своего участия в качестве государственного секретаря Ватикана в подписании конкордата с Германией через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти. Папа подчеркивал, что это делалось с согласия немецкого епископата без каких-либо намеков на одобрение нацистской доктрины Ватиканом. «В любом случае, – заявил он, – мы должны признать, что на протяжении последующих лет конкордат был полезен и как минимум помогал предотвратить нанесение более серьезного вреда». Но основную часть своей речи папа посвятил тому, что он назвал кампанией нацистского режима против католической церкви. Понтифик отметил, что многие католические священники, особенно в Польше, были отправлены нацистами в концентрационные лагеря. Он не забыл упомянуть и о своем рождественском обращении 1942 г., изображая себя истинным последователем своего предшественника Пия XI и его энциклики 1937 г., осуждавшей нацистскую доктрину.

В выступлении папа особо подчеркивал страдания католиков и католической церкви во время войны, а католиков Германии выставлял жертвами нацистов. Он ни словом не обмолвился об истреблении евреев нацистами. Если в концлагерях наряду с доблестными католическими священниками и были евреи, то об этом ничего не говорилось в выступлении понтифика. Он ничего не сказал и об участии Италии в войне на стороне гитлеровской коалиции, а уж тем более об ее ответственности за те несчастья, которые постигли Европу[976].

Через два дня после этой речи папы наступила первая годовщина освобождения Рима. В ознаменование этой даты молодежное крыло «Итальянского католического действия» организовало торжества, на которых возносились благодарности Пию XII. Его провозглашали спасителем Рима и великим защитником христианства. Начинать кампанию за официальное объявление Пия XII святым было пока что рановато, по церковным правилам следовало дождаться его кончины[977].

Эпилог

Послевоенные годы стали временем забывания прошлого. Италии требовалась новая история, в которой итальянцы не были фашистами, Муссолини не был народным героем, страна не была партнером нацистской Германии, а папа не стремился прийти к согласию с кровавыми европейскими диктаторами. По всей стране, в больших и малых городах, как грибы вырастали центры изучения Сопротивления, словно храмы для поклонения прошлому, где в равной мере присутствовали ложь и героизм. Что касается центров по освещению событий, происходивших на протяжении двух десятилетий фашистского владычества, то их просто не было[978].

Итальянские евреи тоже сыграли определенную роль в пересмотре истории своей страны, поскольку альтернатива казалась слишком, слишком горькой. Они не горели желанием признавать, что многие из них в ответ на преследования отказались от своей религии и приняли крещение. Не стремились они афишировать и то, что расовые законы почти не вызвали протеста у их сограждан-католиков, многие из которых с радостью присваивали себе должности еврейских коллег и собственность соседей-евреев. Тяжелее всего было признавать, что многие соседи-католики во время немецкой оккупации доносили полиции о том, где прячутся евреи. Намного проще оказалось свалить вину за всё на немцев[979].

Историю антисемитских законов, действовавших в Италии на протяжении пяти лет, до самого свержения Муссолини, начали переписывать еще до того, как с улиц итальянских городов убрали обломки, оставшиеся после бомбежек. В июне 1945 г. итальянский посол в Бельгии сообщал о запросе местной еврейской газеты, интересовавшейся репрессиями против итальянских евреев. «Разумеется, – докладывал посол в Рим, – я подчеркнул, что наше расовое законодательство применялось лишь изредка, в отдельных случаях, а кроме того, служащие и практически все административные органы, которые должны были применять их, по сути, соревновались в саботировании этого законодательства». Дипломат поведал журналисту, что лишь с прибытием в Италию немецких оккупантов в сентябре 1943 г. там начались преследования евреев и это было «исключительно дело рук немцев», а «итальянцы из всех слоев общества и итальянское духовенство делали все возможное для спасения евреев с огромным риском для себя и своих родных»[980].

Пия XII и его ближайших советников после освобождения Рима больше всего волновала судьба конкордата, о котором Муссолини в свое время вел переговоры с братом будущего понтифика и который в итоге был подписан. Это соглашение положило конец официальному отделению церкви от государства, существовавшему в либеральной Италии, и предоставляло церкви множество привилегий. Уже 20 июля 1944 г. в недрах канцелярии Государственного секретариата Ватикана родилась служебная записка, отражавшая характер пересмотра истории в последующий период: «В 1929 г. притязания церкви и католиков были признаны итальянским правительством, а не фашистской партией, всегда недоброжелательно относившейся к католической церкви»[981].

Лишь через 10 лет после окончания войны церковь столкнулась с первым серьезным вызовом такой трактовке событий, когда ученый Артуро Емоло опубликовал книгу об истории отношений церкви и государства в Италии. Он писал: «Всякий, кто беспристрастно взглянет на отношения церкви (не только Святого престола, но и епископата, в также светского и несветского духовенства) и фашистского правительства в период, включающий в себя 11 лет между подписанием конкордата и началом 1940-х гг., не может не заметить, что они были сердечными, проникнутыми духом сотрудничества и взаимных уступок»[982]. Когда три года спустя в Италии вышла книга, рассчитанная на более широкую аудиторию и излагавшая примерно ту же идею, Ватикан поспешил отреагировать, отрицая, что итальянская церковь когда-либо поддерживала фашистский режим. Газета L'Osservatore Romano накинулась с нападками на эту книгу еще до того, как она появилась в магазинах. Газета провозглашала: «На протяжении всего своего многовекового существования церковь придерживается корректной, ясной и последовательной позиции… бдительно и заботливо оберегая великое множество всех, кто от нее зависит, от гнева деспотов и от пагубных манипуляций иных злокозненных личностей; она всегда тверда и непоколебима в соблюдении извечных принципов, на которые опирается ее высокая миссия»[983].

В 1963 г. новой угрозой для этого ватиканского нарратива стало появление пьесы «Наместник», написанной немецким драматургом Рольфом Хоххутом. Ее главный герой, в котором угадывается Пий XII, сознательно закрывает глаза на холокост. Несмотря на протесты церкви, пьесу поставили в Европе и в Северной Америке. На февраль 1964 г. был намечен ее показ и в Италии. Однако Ватикан оказал давление на правительство, и в результате государственные власти запретили показ пьесы на территории страны[984].

Когда в одном из британских изданий появилась положительная рецензия на пьесу «Наместник», это вызвало неодобрительный отклик в самых высоких церковных кругах. Джованни Монтини выступил с яростной защитой своего бывшего наставника, отправив письмо в The Tablet. По удивительному совпадению этот британский католический журнал опубликовал письмо 21 июня 1963 г., в тот самый день, когда Монтини избрали папой. Отвергая сценический образ Пия XII, Монтини писал, что этот папа военного времени на самом деле не «жалел усилий» и предпринимал «все возможное для предотвращения ужасов массовой депортации и изгнания». «История, – уверял Монтини, – оправдывает поведение Пия XII, столкнувшегося с преступлениями нацистского режима: она ясно показывает, что его следует воспринимать как осмотрительное, настойчивое, беспристрастное и отважное». Более того, по его словам, Пий XII был «доблестной и мужественной личностью, способной принимать очень жесткие решения и бесстрашно занимать позицию, сопряженную с существенным риском». Правда, Монтини почему-то не уточнял, какие именно отважные поступки папа совершил во время войны[985].

Довольно постыдным примером этой «переупаковки истории» является официальное заявление Ватикана 1998 г. по поводу церкви и холокоста под заголовком «Мы помним». Его выпустила ватиканская Комиссия по религиозным отношениям с евреями, которую возглавлял кардинал Эдвард Кассиди. В заявлении без особых экивоков говорится: «Тот факт, что Shoah[986] произошла в Европе, то есть в странах с давней христианской культурой, поднимает вопрос о связи между нацистскими преследованиями и тем отношением христиан к евреям, которое существовало на протяжении многих столетий». Хотя заявление и признаёт долгую историю «антииудаизма, в котором, к сожалению, повинны и христиане», оно подчеркивает, что эта демонизация евреев не имела никакого отношения к причинам холокоста. Авторы объясняют его «антисемитизмом, основанным на теориях, которые противоречат тому, чему постоянно учит церковь». Ватиканское заявление совершенно игнорирует тот факт, что фашисты и нацисты широко использовали долгую историю папских высказываний о порочном влиянии евреев и не менее долгую историю репрессивных мер, принимавшихся понтификами против этого народа. Игнорирует оно и активную защиту церковью антисемитских законов, которые действовали на огромной части Европы на протяжении десятилетия, предшествовавшего идее «окончательного решения еврейского вопроса». В ней участвовали и издания, курируемые Ватиканом. Заявление «Мы помним» опирается в своих утверждениях на мнимое различие между антииудаизмом и антисемитизмом, которое не подтверждается реальной историей той волны антисемитизма, которая захлестнула значительную часть Европы в предвоенные годы и во время войны. Правильнее этот документ с приложенным к нему сопроводительным письмом папы Иоанна Павла II было бы назвать «Мы предпочитаем не помнить»[987].

В центре этого нового, вычищенного исторического нарратива стоит Пий XII в образе героического заступника угнетенных. Двусмысленные фразы, погребенные в многословии витиеватого красноречия, стали превозноситься как явное осуждение истребления европейских евреев нацистами[988]. Все попытки папы избежать конфронтации с Гитлером и Муссолини старательно удаляются из поля зрения. Замалчивается и его роль как примаса итальянской церкви, руководившего духовенством, которое активно поддерживало войну гитлеровской коалиции. По мнению Ватикана, допустимо приводить лишь примеры тех отважных священников, которые старались противостоять фашизму. Из памяти старательно стираются регулярные заверения папы, обращенные к дуче по поводу того, что достаточно лишь сообщить понтифику о священниках с антифашистскими взглядами и им тут же заткнут рот.

Влиятельные церковники после войны перекрашивались с такой же стремительностью, как и светские фигуры, некогда приверженные фашистскому режиму. Совсем недавно они использовали амвон для призывов к поддержке «дела гитлеровской коалиции», но теперь среди них оказалось очень мало несчастных вроде архиепископа Бартоломази, который серьезно поплатился за это. Впрочем, даже в случае Бартоломази, столько лет с энтузиазмом агитировавшего за фашизм, потребовалось немало времени, чтобы Пий XII наконец снял его с поста главы итальянской службы военных капелланов. Чезаре Орсениго, гитлеролюбивый нунций в Германии, остался на посту и после окончания войны и занимал его вплоть до своей кончины в 1946 г. Папа не стал назначать и нового ватиканского посла в Италии: Франческо Боргоньини занимал этот пост до 1953 г., когда понтифик произвел его в кардиналы.

Церковь воздает почести и некоторым наиболее влиятельным пропагандистам идей Муссолини. У отца Агостино Джемелли, правда, были кое-какие неприятности с послевоенной итальянской комиссией, созданной для изгнания основных деятелей фашистского режима, но вскоре он вернулся на свою должность ректора Миланского католического университета. В его честь сегодня названа одна из крупных католических больниц Рима. Кампания за канонизацию кардинала Шустера, архиепископа Миланского, которого фашисты долго считали одним из своих главных сторонников среди духовенства, началась всего через три года после того, как в 1954 г. он умер. Статуса святого он пока не удостоился, но в 1996 г. его причислили к лику блаженных.

Летом 1945 г., когда война в Европе завершилась, иностранные дипломаты, аккредитованные в Ватикане, полагали, что папа наконец отправится на отдых в традиционное папское убежище – резиденцию Кастель-Гандольфо, овеваемую чистым горным воздухом. Пий XII жил там лишь в 1939 г. и говорил, что, пока римляне страдают, он, их пастырь, должен оставаться рядом с ними. Но даже после окончания войны в Европе понтифик, похоже, не особенно рвался покинуть Ватикан хотя бы на время. В середине июля д'Арси Осборн направил Черчиллю доклад, в котором объяснял решение папы:

На самом деле villeggiatura[989] в сельской местности вызывает у него скуку, поэтому он пассивно сопротивляется попыткам окружения и доброжелателей убедить его сдвинуться с места и для разнообразия глотнуть свежего воздуха. Похоже, он принадлежит к числу тех несчастных, которые не в состоянии расслабиться, насладиться праздностью или картиной окружающей природы. Во время ежедневных прогулок по Ватиканским садам он обычно штудирует текст своей очередной речи и редко отрывает от нее глаза, чтобы полюбоваться цветами и деревьями вокруг или же открывающимся отсюда видом на Рим[990].

В том году традиционное рождественское обращение папы включало нечто такое, чего не было в речах военного времени. Понтифик ясно и недвусмысленно заклеймил тоталитарные страны: «О, эта сила тоталитарного государства! Жестокий, душераздирающий парадокс! Вся поверхность земного шара, покрасневшая от кровопролития в эти ужасные годы, вопиет о тирании такого государства». Как подметил Осборн, папа словно специально ждал со своим осуждением тоталитарных государств, пока на планете не осталось всего одно – Советский Союз[991].

Папа не только помогал перекраивать историю сотрудничества итальянской церкви с режимом Муссолини и церковной поддержки войны, он еще и содействовал переписыванию истории взаимоотношений Италии и Германии. Нет-нет, итальянцы совершенно не повинны в войне – теперь их выставляли ее жертвами. Принимая в феврале 1946 г. Паскуале Диану, нового посла Италии при Святом престоле, папа назвал итальянский народ «жертвой войны, в которую его втянули вопреки чувствам и чаяниям подавляющего большинства [итальянцев]». Затем он, как сообщал Диана, принялся нахваливать «поведение немецкого духовенства, противостоявшего нацистскому режиму». Лишь в 2020 г. епископы Римско-католической церкви в Германии наконец признали, как обманчиво такое представление Пием XII этого сегмента истории. В ознаменование 75-й годовщины окончания войны они выпустили официальное заявление с признанием, что епископы Германии не сумели противостоять нацистской войне и гитлеровским попыткам истребить всех евреев Европы. Однако ни итальянская церковь, ни сам Ватикан пока так и не взяли на себя ответственность за что-либо подобное[992].

Начало послевоенного времени стало драматичным периодом как для Италии, так и для понтифика. Впервые после того, как женщины страны получили право голоса, итальянцы отправились 2 июня 1946 г. на избирательные участки, чтобы сделать выбор между сохранением савойской монархии или переходом на новую – республиканскую – форму правления. За несколько недель до этого король Виктор Эммануил, скомпрометированный своей многолетней поддержкой Муссолини и фашизма, уступил трон сыну в надежде, что это побудит народ более благосклонно отнестись к идее монархии. Но этот запоздалый шаг ничего не дал. Большинство проголосовало за республику. Умберто, король на месяц, сел на самолет и отправился в Португалию, где его ждала жизнь изгнанника. В Италии больше не было королевского семейства.

Результаты референдума по сохранению монархии заставили папу заволноваться: он опасался, что эта перемена сыграет на руку Итальянской коммунистической партии, ряды которой быстро росли. Его беспокоило и то, что новое – демократическое – правительство может отказаться от Латеранских соглашений, которые с точки зрения Ватикана были высшим достижением Муссолини. В конечном счете эти страхи оказались необоснованными. Итальянская коммунистическая партия, стремясь заручиться голосами в стране с огромной долей католического населения, старалась показать, что коммунизм и католицизм не являются чем-то несовместимым. Пальмиро Тольятти, лидер партии, удивил многих, объявив, что коммунисты намерены голосовать за включение Латеранских соглашений в новую конституцию Италии. Они остаются в ней и поныне. В 1948 г. на первых выборах в парламент, проходивших по новой – республиканской – конституции, недавно созданная Христианско-демократическая партия, воспользовавшись мощной поддержкой католического духовенства и активистов по всей стране, одержала победу над блоком коммунистов и социалистов[993].

Папа наконец вернулся в Кастель-Гандольфо в августе 1946 г., через семь лет после предыдущего посещения резиденции. Ему было уже 70, он никогда не отличался крепким здоровьем, страдал от холодных военных зим и потому выглядел ослабевшим. «Врачи, уже давно озабоченные его состоянием, – докладывал французский поверенный в делах в Ватикане, – заявили, что снимают с себя ответственность, если великий понтифик останется в Риме на все лето». Но даже перебравшись на эту папскую виллу в Альбанских горах, он каждый день засиживался допоздна и отказывался лечь в постель, не послушав по Би-би-си полуночный выпуск новостей[994].

Завершение войны никак не сказалось на стремлении папы ежегодно устраивать новогодний прием для римской аристократии. Он даже воспользовался этим поводом, чтобы выразить беспокойство насчет нового – демократического – режима, установившегося в Италии. Ушла в прошлое фашистская цензура книг, театральных постановок и фильмов, которую и Пий XII, и его предшественник вовсю использовали в своих интересах. Но христианская концепция свободы, заявил папа собравшейся знати, не допускает, чтобы печать и кинематограф оставались без надзора, ибо иначе нравственность общества окажется незащищенной. Понтифик пообещал предпринять все возможное, чтобы сомнительные материалы не попадались на глаза впечатлительной итальянской публике. В следующем месяце он вновь затронул эту тему во время беседы с итальянским послом при Святом престоле. «Как и следовало ожидать, – докладывал потом дипломат, – понтифик в ходе аудиенции говорил также об антирелигиозной и антиклерикальной прессе и сожалел, что не были приняты меры для прекращения деятельности таких изданий»[995].

С окончанием войны вновь появились сплетни, связанные с упорным нежеланием папы назначать нового государственного секретаря Ватикана взамен умершего кардинала Мальоне. Американский посланник Гарольд Титтман в Ватикане направил в Вашингтон пространный доклад по этому вопросу, где говорилось: «Нет никаких сомнений, что папа не прочь взять на себя обязанности государственного секретаря и что он даже рад такой возможности контролировать малейшие детали административной деятельности». Затем Титтман изложил слух, который впоследствии распространился по обе стороны Атлантики: папа хотел бы назначить на этот пост своего друга, архиепископа Фрэнсиса Спеллмана, но решил подождать, пока международное положение станет спокойнее, а уж потом ставить на эту должность американца. На следующий год Пий XII проводил первое за время своего понтификата назначение новых кардиналов и воспользовался случаем, чтобы возвести Спеллмана в этот сан, однако пост государственного секретаря так и остался вакантным[996].

В преддверии 1948 г., когда после кончины Мальоне прошло уже около четырех лет, отсутствие преемника на посту государственного секретаря начинало вызывать в Ватикане нешуточное недовольство. Это хорошо видно из признания монсеньора Карбоне, одного из сотрудников Государственного секретариата, в разговоре с информатором итальянской военной разведки:

Папа – благословенная личность, он хочет все делать сам, но переоценивает свои возможности. Ему следовало бы помнить, какой бесценной была его собственная работа в качестве государственного секретаря, когда требовалось поумерить субъективизм Пия XI. Ему было бы очень полезно иметь рядом кардинала с собственными взглядами… с которым можно обсуждать и рассматривать вопросы с разных точек зрения. Вместо этого он все делает и решает сам, поскольку монсеньор Монтини, опасаясь утратить доверие, твердит ему, что он прав во всем[997].

Монсеньор Карбоне не осмелился бы довести это мнение до сведения самого папы – Пий XII не принадлежал к числу тех, кто благосклонно принимает критику. Жак Маритен, видный католический философ, в конце войны назначенный французским послом при Святом престоле, выражал обеспокоенность по поводу «чувствительности натуры папы»: «Критика высказываний папы или, хуже того, их игнорирование… ранило его сильнее, чем следовало бы. И хотя окружение постоянно поддакивало ему, на самом деле он был одинок и нуждался в поддержке со стороны». Всякий раз, когда Маритен натыкался на газетную публикацию, представлявшую папу в благоприятном свете, он вырезал ее и отправлял папе, чтобы подбодрить его[998].

После службы на вилле Кастель-Гандольфо 3 сентября 1948 г. Пий XII потерял сознание. Его перенесли на диван. Папа очнулся лишь через полчаса. В характерной для себя манере он отмахнулся от советов врачей, говоривших, что ему не следует работать так напряженно. Сообщая о случившемся, американский посланник при Святом престоле отмечал: «Ближайшие советники постоянно пытаются облегчить его бремя, настаивая, чтобы он назначил кого-то на должность государственного секретаря, которая остается вакантной с 1944 г. … но эти попытки по-прежнему тщетны»[999].

Жак Маритен в 1948 г., когда подходил к концу трехлетний срок его пребывания на посту французского посла в Ватикане, изложил министру иностранных дел Франции свои впечатления. Он объяснил, что Святой престол – монархия, где заправляют старики. Пий XII стремится делать добро и старается, чтобы все это видели, считая своим долгом играть роль защитника западной цивилизации. В результате он все больше обращает внимание на политическую сферу. Эта тенденция лишь усилилась, когда ему удалось внести вклад в недопущение коммунистов в итальянское правительство. Более того, по мнению Маритена, мистическая вера папы в некие узы, соединяющие понтифика с городом Римом, укрепила склонность Ватикана смотреть на мир через призму интересов Италии, невзирая на декларируемый вселенский характер миссии Святого престола.

Французский дипломат описывал папу как человека «предельной деликатности и чувствительности, не желающего никого задевать, долго колеблющегося перед принятием решений». Однако, по его словам, папа мог проявить несгибаемость после того, как решение было принято. Как заключал Маритен, «не следует ожидать от него живости реакции и стремительных интуитивных догадок, спонтанности и силы характера – всего того, что отличало его предшественника»[1000].

Несмотря на хрупкое здоровье Пия XII, его понтификат продлился еще десяток лет. И папа до самого конца трудился изо всех сил.

Встречаясь 3 октября 1958 г. в Кастель-Гандольфо с группой американских паломников, которую возглавлял его давний друг кардинал Спеллман, папа обратился к визитерам по-английски. На следующий день до британского посланника в Ватикане дошли слухи, что понтифик занемог. Дипломат осведомился у монсеньора Делл'Аквы, сменившего Монтини на посту одного из заместителей государственного секретаря, насколько серьезен этот недуг. У папы просто заболело горло, ответил чиновник. Два дня спустя Ватикан выпустил официальный бюллетень, где говорилось, что папа перенес инсульт.

Пий XII умер утром 9 октября 1958 г. в возрасте 82 лет. Его понтификат продлился 19 лет. «Не приходится сомневаться, – докладывал британский посланник в Лондон, – что он попросту уморил себя чрезмерными трудами»[1001].

На момент кончины понтифика пост ватиканского государственного секретаря по-прежнему был вакантным, а Доменико Тардини оставался на своей должности заместителя государственного секретаря по чрезвычайным церковным делам. Его давний коллега Джованни Монтини уже не работал рядом с ним. Четырьмя годами раньше, вскоре после кончины кардинала Шустера, папа назначил Монтини новым архиепископом Миланским.

Жизнь в Ватикане была на пороге изменений: кардиналы избрали мягкого и обходительного Анджело Ронкалли в качестве преемника папы Пачелли. Еще в 1953 г. Пий XII вызвал Ронкалли, в то время нунция во Франции, в Италию, присвоил ему сан кардинала и назначил патриархом Венеции. Ронкалли принял имя Иоанна XXIII и вскоре созвал Второй ватиканский собор в стремлении добиться большего соответствия Римско-католической церкви нынешним временам. Он умер, не дождавшись окончания заседаний собора, но его преемник Джованни Монтини – папа Павел VI – довел дело до конца. Собор принял множество нововведений. Не самое последнее место среди них занимало официальное прекращение многовековой демонизации евреев церковью.

Размышления напоследок

Молчание папы

Дискуссия в отношении фигуры «папы военного времени» в основном сводится к его молчанию в период холокоста, к тому, что он ни разу явно не осудил нацистов за развернутую ими кампанию по истреблению европейских евреев и даже ни разу не произнес слово «еврей» в то время, когда их систематически уничтожали. Ученый-иезуит Пьер Бле, один из наиболее осведомленных и при этом наиболее последовательных защитников Пия XII, в 1997 г. предложил объяснение этому молчанию, которое с готовностью подхватили многие. Папа, утверждал он, «не раз задумывался о публичном заявлении», однако в конечном итоге принимал решение не высказываться. При этом он исходил из двух соображений. Во-первых, полагал, что «протесты ничего не дают и могут даже повредить тем, кому хочешь помочь». Во-вторых, «Пий XII опасался, что его публичное выступление по этому вопросу станет оружием в руках немецкой пропаганды, которая не замедлит выставить папу врагом Германии… А это вызовет смятение в рядах верующих, некоторые из которых находились под впечатлением от успехов режима, и подорвет их веру в церковь и ее главу». Отец Бле выразился деликатно, но если говорить откровенно, то папа признавал, что почти половина граждан расширившегося Германского рейха была католиками, миллионы которых рьяно поддерживали Гитлера. Осуждение Гитлера и нацистов в то время, когда немецкая армия маршировала по Европе и сгоняла евреев в лагеря уничтожения, могло заставить католиков отвернуться от Римско-католической церкви[1002].

Какой вывод можно сделать из первого предположения отца Бле, которое сегодня встречается чаще всего в числе аргументов поборников героического образа папы? Как нас уверяют, молчание Пия XII объясняется его опасением, что осуждение нацистской кампании уничтожения подтолкнет Гитлера к более жестким действиям против евреев. Это, по сути, меняет мнение о Гитлере и об окончательном решении еврейского вопроса. Кроме того, это выводит из поля зрения тот факт, что многие творившие расправу над евреями, загоняя их в газовые камеры или расстреливая, искренне считали себя добропорядочными католиками. Они, возможно, даже оправдывали свои деяния, вспоминая наставления приходских священников об опасности евреев для христиан, опиравшиеся на многовековую традицию очернения и поношения евреев среди низшего духовенства.

Взгляд на поведение папы в Италии, где он пользовался колоссальным влиянием, особенно полезен для понимания этих непростых вопросов. Можно ли утверждать, что молчание Пия XII в отношении итальянских расовых законов и отсутствие заявлений о недопустимости участия добропорядочных католиков в преследованиях евреев объясняется опасением ухудшить положение евреев в стране? Действительно ли он отказывался публично осуждать Муссолини за вовлечение Италии в войну на стороне Гитлера именно из-за боязни отвратить итальянцев от Римско-католической церкви?

Во многих спорах об отношении Пия XII к войне и о тех решениях, которые он принимал в военное время, отсутствует простой вопрос: когда? Иными словами, в какой именно период он придерживался той или иной позиции? Как я показываю в этой книге, со временем взгляды папы на войну менялись. По сути, можно выделить два этапа. На первом у папы были веские основания считать, что в войне победят державы гитлеровской коалиции. В сентябре 1939 г. немецкая армия вторглась в Польшу и уже через какие-то недели захватила Варшаву, а на следующий год всего за несколько недель взяла Париж, вынудив британскую армию убраться с континента. Контраст с окопной войной, которую Германия вела против Франции и Великобритании всего за четверть века до этого, казался тогда разительным. В начале 1941 г. немецкая армия быстро оккупировала Балканы, а в июне начала стремительный марш по территории Советского Союза. Пока Англия приходила в себя от многомесячных опустошительных бомбардировок, войска гитлеровской коалиции теснили британские части в Северной Африке, а германские подводные лодки в Атлантике грозили сделать невозможной доставку североамериканской помощи на Британские острова. На востоке Япония одерживала одну победу за другой.

В эти годы Пий XII стремился сохранять хорошие отношения с итальянским фашистским режимом и старался не обижать Гитлера. Он считал, что нужно готовиться к жизни, в которой Германия будет властвовать на всей континентальной Европе, и видел свою главную и первоочередную обязанность в том, чтобы защищать церковь как институт. Папа не доверял Гитлеру, его возмущала целенаправленная нацистская кампания по ослаблению церкви, однако он связывал свои надежды с Муссолини, рассчитывая, что дуче сумеет сдержать человека, от которого, казалось, вскоре будет зависеть судьба Европы и церкви. По мнению папы, в Европе под гитлеровской властью сотрудничество церкви с итальянским фашистским режимом гарантирует сохранение ее влияния в Италии, которое в противном случае окажется под угрозой из-за распространения нацистской идеологии по Апеннинскому полуострову.

В конце 1942 г., более чем через три года после начала войны, однако, появились реальные признаки поражения гитлеровской коалиции в России, а также влияния вступления в войну Америки. Лишь тогда стало понятно, что в конечном счете гитлеровская коалиция скорее проиграет, а не выиграет. С этого момента папа стал смотреть на войну иначе. Однако и на этом этапе, как ни странно, мало что изменилось в подходе понтифика к происходившим событиям. Ну, разве что в его выступлениях стали проскакивать намеки на страдания меньшинств и малых народов. В определенной мере это объясняется тем, что главный страх первого этапа (страх последствий всевластия нацистского режима для судьбы церкви в Европе) сменился страхом за судьбу церкви в случае победы Советского Союза.

В сентябре 1943 г. немецкие войска оккупировали Рим, а вместе с этим у папы появился дополнительный мотив избегать конфронтации с Гитлером. Пию XII хотелось защитить Ватикан и другие церковные институты, расположенные в мировой столице католицизма, поэтому он решил поддерживать теплые отношения с нацистскими властями. Лишь в этом контексте можно понять решение папы не протестовать, когда в октябре 1943 г. нацисты провели массовую облаву на римских евреев и отправили тысячи людей в Освенцим. Да, нередко говорят, что понтифик не протестовал, так как опасался, что протест приведет к неприятным последствиям для итальянских евреев. Но с таким предположением, пожалуй, могут согласиться лишь самые доверчивые читатели.

Оправдывая молчание папы в тот период, когда нацисты систематически уничтожали евреев в Европе, защитники «понтифика военного времени» порой указывают на ту опасность, которая грозила Ватикану в случае критических высказываний с его стороны. Возможно, пострадала бы даже безопасность самого папы. Поскольку мы все ближе подбираемся к реальным мотивам папы, и этот довод следует рассматривать в соответствующем контексте. Из фактов, представленных в книге, должно быть ясно, что и нацистская Германия, и фашистская Италия прилагали немало сил, чтобы выставить себя защитниками христианства. Итальянская фашистская пресса без устали твердила, что у гитлеровской коалиции те же самые враги, что и у Римско-католической церкви: евреи, коммунисты и протестанты. Немцы, например, никогда не бомбили Рим, а уж тем более Ватикан. Бомбили именно союзники.

Попробуем ненадолго погрузиться в царство альтернативной истории. Что было бы, если бы? Что, если бы папа громко осудил Гитлера и Муссолини, отлучил обоих от церкви и предостерег, что всякий католик, который решится участвовать в истреблении евреев, будет обречен на вечные муки в геенне огненной? Нетрудно представить, что в таком случае немцы, оккупировавшие Рим, постарались бы заткнуть папе рот. Но такой шаг сильно повредил бы их делу, подорвав один из главных пропагандистских догматов нацистов.

И тут мы подходим к другой части этого исторического сюжета. Среди причин молчания папы есть такая, о которой упоминают редко. Папа сознавал, что многие лояльные граждане рейха, придерживавшиеся нацистских убеждений, воспитывались в церковной традиции и продолжают считать себя католиками. Перепись 1939 г. показала, что лишь 1 % немцев относил себя к числу «неверующих», тогда как остальные, если не считать 1 % иудеев, называли себя христианами. Вожди Третьего рейха постоянно твердили, что государство финансирует и протестантскую, и католическую церковь и будет делать это до самого своего конца[1003]. При объяснении молчания Пия XII, помимо его опасений в отношении возможных ответных действий держав гитлеровской коалиции против церкви, нужно учитывать и опасения в отношении того, что публичное осуждение нацизма оттолкнет от Святого престола миллионы католиков и создаст риск церковного раскола.

Именно в этом контексте лучше всего объяснять двусмысленность речей папы во время войны. Его проповеди, где туманная теологическая фразеология сочеталась с моралистическими банальностями, примечательны не только своей пространностью, но и способностью папы вносить в эти потоки красноречия обороты, которые каждая из сторон могла трактовать как поддержку именно ее делу[1004]. Если за закрытыми дверями правящие элиты в Лондоне, Риме и Берлине и жаловались на папские фразы, сказанные вроде бы в поддержку врага, то в общественном пространстве пропагандистские машины гитлеровской коалиции и союзников трактовали их в свою пользу.

Исследуя процесс формирования героического образа Пия XII во время войны, историк Оливер Логан обратил внимание на то, что хрупкая, очкастая, аскетичная фигура «человека в белом» служила идеальным контрастом для сурового, воинственного дуче с его черной рубашкой и грудью колесом. По мере того как удача все больше отворачивалась от Муссолини, «человек в белом», которого изображали спасителем Рима, занимал место эпицентра сильного культа личности. После войны у многих возникла эмоциональная привязанность к этому образу, который лишь укреплялся благодаря негласному представлению о папе как о духовной силе, вдохновлявшей церковь, которая твердо противостояла фашистскому режиму и его идеологии[1005].

Как явствует из исторических фактов, представленных в книге, дискуссия о «молчании» папы разгорелась практически после первого выстрела новой войны. Папу еще до этого начали порицать за его поддержку итальянского фашизма и стремление достичь взаимопонимания с Гитлером. В феврале 1940 г. министр финансов США получил сообщение от Курта Рицлера, представителя влиятельного семейства немецких католиков, который занимал видный пост в Веймарской республике, пока его не заставили уйти после прихода Гитлера к власти в 1933 г. «Католическая церковь заключила очень выгодную сделку с итальянским фашизмом, существенно укрепив его позиции в Италии, – отмечал Рицлер. – Папа предпочитает иметь дело с правительствами, а не с людьми, выборами, общественным мнением. Поэтому сделка с умеренным нацистским правительством ради заключения мира и получения уступок в пользу Католической церкви вполне в его духе»[1006].

Первые критические замечания в адрес Пия XII, связанные с его молчанием в годы войны, раздались, когда немецкие войска вторглись в Польшу и принялись жестоко расправляться с поляками, в том числе со священниками Римско-католической церкви. «Папа словно не сознает того колоссального авторитета, которым он до сих пор пользуется в мире, – писал в октябре 1940 г. французский посол в Ватикане. – Похоже, он не видит, как весомо любое слово, подтверждение, осуждение, исходящее от него. У него есть оружие, однако он либо не знает о нем, либо не желает его применять». Далее дипломат объяснял боязливость папы его неуверенностью в себе и «атмосферой фашистской диктатуры», окутывавшей Ватикан. Как он выразился, хотя ватиканские деятели утверждают, что папа делает все возможное за кулисами, «его инициативы робки, а их результаты незначительны»[1007].

Послевоенная полемика вокруг отказа папы осудить нацистов развернулась почти сразу после разгрома Германии. Уже в середине октября 1945 г. популярная франкоязычная газета, выходящая в Швейцарии, опубликовала статью под названием «Преступление и наказание», где порицала монсеньора Орсениго, папского нунция в Берлине, и сам Ватикан: «Неужели нунций не имел ни малейшего понятия о массовых убийствах представителей немецкого, австрийского и польского духовенства? Неужели Ватикан закрыл глаза на методы, использовавшиеся теми, с кем он некогда подписал конкордат?» Намекая на известный библейский стих, автор статьи заключал: «Горе тому, кто имеет глаза, но не видит, имеет уши, но не слышит». Встревоженный нунций в Швейцарии написал монсеньору Тардини о необходимости «незамедлительного» отклика Ватикана на эту публикацию и обнародования доказательств в защиту Орсениго. В мае следующего года известия о том, что, по мнению поляков, во время войны Ватикан ничем не помог польским священникам, отправленным в немецкие концлагеря, породили аналогичную просьбу предоставить для защиты Ватикана документы, в том числе переписку с нунцием, в Берлине. На полях этого запроса, датированного 30 мая 1946 г., монсеньор Тардини написал, что сомневается в пользе такой документации: «У меня совершенно нет такой уверенности, поскольку: 1) тон докладов монсеньора Орсениго излишне… оптимистичен: он кажется чересчур доверчивым и довольно… робким в высказываниях в отношении немцев; 2) наши депеши выдержаны в бюрократическом тоне – иначе и быть не могло. Учитывая вышеизложенное, полагаю, что это – сегодня – едва ли удовлетворит поляков»[1008].

Свидетельства, полученные из недавно рассекреченных ватиканских архивов, подтверждают оценку роли Пия XII во время войны, данную выдающимся специалистом по европейской истории Иштваном Деаком:

Опасаясь гнева Гитлера, папа практически не возвышал голос против нацистского расизма и антиклерикализма и еще меньше высказывался против антисемитской политики нацистов. Он не встал на защиту страдающего польского католического населения и христиан, ставших жертвами нацистской программы «эвтаназии», а также евреев в Риме, епископом которого являлся…

Пий XII поставил во главу угла обеспечение выживания католической церкви в смутные времена. Это ему удалось, хотя до сих пор не вполне ясно, кто, когда и каким образом угрожал этому выживанию. Предоставляя определенную помощь жертвам нацистского преследования, папа предпринимал гораздо меньше, чем следовало ожидать от лица, занимавшего высокий пост понтифика[1009].

Как подчеркивает Деак, Пий XII полагал, что его главная обязанность – защита церкви как института, ее собственности, привилегий, способности выполнять свою миссию. Однако, как явствует из многочисленных источников военных лет, он с болью осознавал справедливость критики за то, что не сумел исполнить роль отважного духовного вождя. Именно поэтому папа занимал оборонительную позицию и постоянно оправдывался по бесчисленным отзывам тех, кто встречался с ним в те годы.

С точки зрения папы, были плохие фашисты и хорошие фашисты, плохие деятели нацистского режима и хорошие деятели. На каждого Фариначчи находился свой Чиано, на каждого Риббентропа – свой Вайцзеккер. Хороших от плохих отличало отношение к церкви. Хорошие уважали прерогативы церкви, почитали католическое духовенство, предоставляли государственные ресурсы в распоряжение церкви. Плохие же подрывали влияние церкви, препятствовали ее институциональной деятельности, ставили под угрозу ее собственность и репутацию.

Пий XII никогда открыто не противостоял Муссолини или Гитлеру. И тот и другой явно страшили его. Оба диктатора прекрасно знали это и пользовались этим. Некоторые защитники молчания Пия XII утверждают, что у папы не было возможности влиять на политический курс Германии. К этому доводу стоит прислушаться, но он малоприменим в случае Италии. Все-таки папа был итальянцем, как и практически все члены Курии. Ватикан находился в Риме, всего в паре километров от резиденции Муссолини в палаццо Венеция и от королевского Квиринальского дворца, да и сам папа был римлянином. Подавляющую часть населения Италии составляли католики. В стране существовала разветвленная церковная сеть, охватывавшая самые отдаленные деревни. Папа и католическое духовенство, без сомнения, пользовались гигантским влиянием в Италии.

Та стремительность, с которой рухнул аппарат итальянского фашизма, когда 25 июля 1943 г. король низложил Муссолини, и отсутствие заметных народных протестов при этом показывают, сколь непрочной была власть дуче над итальянским народом в самом конце. Что случилось бы, если бы папа осудил в 1940 г. неминуемое вступление Италии в войну, возразил против использования итальянскими фашистами авторитета церкви для оправдания демонизации евреев? Много ли нашлось тех, кто убивал бы евреев или помогал отправлять их на смерть и при этом считал себя добропорядочным католиком?

Пий XII определенно не был «гитлеровским папой римским», как назвал его в своей провокационной книге Джон Корнуэлл. Во многих смыслах нацистский режим вызывал резкое неприятие у папы и практически у всего его ватиканского окружения. Их тревожили действия рейха, направленные на ослабление влияния церкви, уменьшение ее воздействия на молодежь, дискредитацию ключевых аспектов ее учения. Отношение папы к итальянскому фашистскому режиму было совершенно иным. Более того, есть веские основания считать тогдашнее итальянское государство «клерикально-фашистским»[1010]. Стремление папы к поддержанию дружественных отношений с Муссолини объяснялось и тем, что понтифик видел в дуче фигуру, способную заступиться за Ватикан перед германским фюрером. Муссолини и его окружение и в самом деле иногда выполняли такую роль. Разговаривая с Гитлером и нацистской верхушкой, дуче любил в числе прочего гордо заявить о выгодах поддержания хороших отношений с папой.

Если многие итальянцы видят Пия XII именно в героическом образе, то это не просто результат их принадлежности к Римско-католической церкви и естественного желания представлять ее главу в позитивном свете. Это последствия гораздо более масштабных усилий по пересмотру неудобного фашистского прошлого Италии, которые выходят далеко за пределы церковных вопросов. Евреи, живущие в Италии, особенно в Риме, имеют все основания воспринимать это прошлое иначе. Как недавно отметили два видных специалиста по истории римского еврейского сообщества, папа молчал, когда 16 октября 1943 г. во время облавы на столичных евреев схватили более 1000 человек; папа молчал, когда эти люди два дня томились совсем рядом с Апостольским дворцом перед отправкой на смерть в Освенцим. Папа никогда не высказывался против зверств нацистов: ни против массовой казни в Ардеатинских пещерах, ни против других расправ, чинимых нацистами в Риме и его окрестностях. Папа публично заявил протест против происходящего в Риме лишь единственный раз (который фашистские и нацистские пропагандисты использовали на полную катушку), когда осудил бомбардировку города союзниками, ни словом не обмолвившись о выбранных ими целях. Как отметил один из выдающихся историков немецкой оккупации Италии, хотя защитники папы и утверждают, что его закулисный протест позволил покончить с облавами на римских евреев после 16 октября, «аресты евреев вовсе не прекратились. Немцы невозмутимо продолжали их»[1011].

Что ж, если судить о Пие XII по его действиям, направленным на защиту институциональных интересов Римско-католической церкви во время войны, то вполне можно говорить об успешности его понтификата. Ватикан ни разу не подвергся поруганию, а после войны, на обломках итальянского фашистского режима, церковь сохранила все свои привилегии, полученные в годы фашистского правления. Однако следует признать, что как духовный лидер Пий XII оказался несостоятельным. Он не испытывал симпатии к Гитлеру, но боялся его, как и итальянского диктатора. Во времена неопределенности Пий XII стремился не делать ничего такого, что могло настроить против него одного или другого диктатора. И папа добился впечатляющего успеха в достижении этой цели.

Благодарности

Эта книга в значительной мере построена на документах из архивов, рассеянных по пяти странам (шести, если считать Ватикан). Я благодарен множеству людей за помощь в работе с этими архивными материалами. Среди них – Роберто Бенедетти, о котором нужно сказать особо. Он специализируется на истории церкви и современной итальянской истории и сотрудничает со мной в рамках масштабного исследовательского проекта (данная книга лишь один его плод). Совместно мы написали целый ряд статей, опубликованных в научных журналах. Его знания сыграли колоссальную роль в этих исследованиях, особенно когда разразилась пандемия COVID-19, сильно ограничившая время, которое я мог провести в Риме на критической стадии подготовительных изысканий. Я глубоко признателен Роберто. Эта книга невероятно выиграла от его опыта, знания архивов и энтузиазма.

Когда мне понадобилось порыться в архивах немецких дипломатических служб, огромную помощь я получил от своего коллеги Лутца Клинкхаммера, ведущего специалиста по изучению немецкой оккупации Италии в годы Второй мировой войны. Выражаю ему огромную благодарность. Кроме того, я благодарен историку Пьерлуиджи Пиронти, также работавшему в архивах. Также я крайне признателен Меераал Шафаат-Бохари, которая во время подготовки этой книги писала в Кембриджском университете докторскую диссертацию по истории. Она выполнила очень ценную работу для этого проекта в британском Национальном архиве в Кью.

Что касается помощи в работе с Национальным архивом США в Колледж-Парке (штат Мэриленд), то я благодарен Ричарду Пьюзеру (в то время директору тамошнего читального зала) за его профессиональные советы и дружбу, а также Симу Смайли, чье знание архива так помогло мне.

Кроме того, при работе с немецкими архивными материалами мне помогали с переводом несколько студентов Университета Брауна, в том числе тогдашние бакалавры Талия Рюшемайер-Бейли и Фабьенн Тарран. Особого упоминания заслуживает Гуннар Мокош, который начал работу над этим проектом, еще будучи брауновским дипломником. Он чрезвычайно помог мне в переводе немецкоязычных документов и в других аспектах моей работы с немецкими источниками. Я с большим удовольствием написал вместе с ним две статьи для научных журналов. В них мы сопоставляем антисемитские кампании в Италии и в Германии. Я не смог бы подготовить их в одиночку. Я также признателен Джонатану Петропулосу, автору превосходной книги о братьях фон Гессенах, за помощь в дополнении яркими деталями истории о роли принца Филиппа фон Гессена как посредника между Гитлером и Пием XII.

Множество благодарностей заслужили руководители многочисленных ватиканских архивов. Спасибо за то, что они уделили мне время накануне открытия архивов понтификата Пия XII. Я глубоко признателен монсеньору Серджио Пагано, префекту Ватиканского апостольского архива; монсеньору Алехандро Сифресу, директору архива Конгрегации доктрины веры; Йохану Иксу, директору Исторического архива Секции связей с иностранными государствами Государственного секретариата Ватикана. Спасибо Даниэлю Понциани, сотруднику Конгрегации доктрины веры, и иезуиту Брайану Мак-Куарте, научному руководителю центрального иезуитского архива в Риме.

Много кто в Риме тоже достоин благодарности. Среди них мой коллега Мауро Канали, один из ведущих итальянских специалистов по фашистскому ventennio[1012], великолепно ориентирующийся в итальянских госархивах этого периода, а также Томмазо Делл'Эра, который разделяет мой интерес к непростой истории деяний Святого престола на фоне преследований и массовых убийств евреев в Европе. Спасибо Сильвии Гайе Антонуччи, директору исторического архива еврейского сообщества Рима, а также Гади Луццатто Вогере, директору миланского Центрального фонда современной еврейской истории, за их советы. Спасибо за помощь сотрудникам римского Центрального государственного архива.

Я бы хотел также поблагодарить моих многочисленных коллег по Университету Брауна, которые помогали мне, когда я работал над этой книгой. Среди них – Массимо Рива, Майкл Патнем и Джон Бодель. Майкл и Джон помогали мне с латынью (я не слишком хорошо освоил ее на старших курсах), как и Эрика Вальдивиесо, брауновская докторантка, филолог-классик. Спасибо за поддержку Кевину Маклафлину, проректору по научной работе Университета Брауна, и Эду Штейнфельду, директору брауновского Института международной и государственной политики имени Уотсона, а также Матильде Андрейд, сотруднице антропологического факультета. Еще одна благодарность – Полу Дюпе–мл., создателю одноименной Профессорской программы Университета Брауна, обеспечившему бесценное финансирование моих изысканий.

Хочу выразить глубочайшую признательность моему литературному агенту Уэнди Стротман за профессиональную поддержку и ее помощнице Лорен Маклеод. Я также благодарен Лоре Хартман Маэстро за великолепные карты, которые она нарисовала для этой книги.

Мне очень повезло, что в издательстве Random House эту книгу редактировал Дэвид Эберсхофф. Он уже был моим редактором во время работы над книгой «Папа римский и Муссолини» (The Pope and Mussolini). Я не знаю более талантливого редактора в Соединенных Штатах, да и где-либо еще. Чтобы не уходить далеко от Random House, я хочу поблагодарить Энди Уорда и Тома Перри, директора и заместителя директора, а кроме того, Дэррила Оливера, Барбару Филлон и Мишель Джасмин. Особая благодарность – Кристоферу Бренду за сногсшибательный дизайн обложки.

Нельзя не высказать благодарность моим коллегам – историкам Джонатану Петропулосу и Кевину Спайсеру, члену Конгрегации Святого Креста, а также моим друзьям Бобу Бару, Кэтрин Дэрроу и Питеру Дэрроу, которые не пожалели времени на то, чтобы прочесть одну из первых рукописей этой книги и сделать ценные замечания и предложения (в случае Джонатана и Кевина еще и поправки). Кроме того, моя жена Сьюзан Керцер прочла черновой вариант книги и внесла свои предложения. Несмотря на все опасения, наш брак выдержал это испытание. Я весьма признателен ей и за ценные замечания, и за терпение (и за многое, многое другое!).

Не могу завершить этот раздел, не вспомнив о моем отце, чьим незримым присутствием осенены страницы этой книги. Будучи иудейским капелланом при союзнических частях, высадившихся на плацдарм Анцио в начале 1944 г., лейтенант Моррис Керцер, которому было тогда 33, проводил службы в винном погребе под артобстрелами, утешал раненых солдат в полевом лазарете, устраивал погребальные церемонии для бойцов-евреев. Он шел вместе с союзническими войсками, когда после месяцев кровавой пробуксовки они прорвали линию немецкой обороны и в начале июня 1944 г. освободили Рим. Через несколько дней он вместе с главным раввином Рима уже проводил службу в римской Большой синагоге – Темпио Маджоре. Это была первая служба, устроенная в величественной столичной синагоге с тех самых пор, как в сентябре 1943 г. немецкие войска захватили город и начали устраивать облавы на римских евреев.

Удивительно, какими путями порой идет наша жизнь. Через почти восемь десятилетий после тех дней я оказался в Риме и вернулся к событиям, в которых участвовал мой отец.

Архивные источники и сокращения

В примечаниях используются следующие сокращения.

АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Британские архивы

NAK (National Archives, Kew, London) – Национальный архив в Кью, Лондон.

CAB (War Cabinet) – Военный кабинет.

FO (Foreign Office) – Министерство иностранных дел.

WO (War Office) – Военное министерство.

Французские архивы

MAEC (Ministère des Afffaires Étrangères, La Courneuve) – Архив Министерства иностранных дел, Ла-Курнёв.

MAEN (Ministère des Afffaires Étrangères, Nantes) – Архив Министерства иностранных дел, Нант.

RSS (Rome Saint Siège) – Святой престол.

Немецкие архивы

PAAA (Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin) – Политический архив Федерального министерства иностранных дел, Берлин.

GARV (Auslandsvertretung Rom-Vatikan) – дипломатические представительства за рубежом, Рим – Ватикан.

GBS (Büro des Staatsekretärs) – канцелярия статс-секретаря.

GPA (Politische Abteilung) – политический отдел.

GRK (Reichskonkordat) – рейхсконкордат.

Итальянские архивы

ACS (Archivio Centrale dello Stato, Rome) – Центральный государственный архив, Рим.

CR (Segreteria Particolare Duce, Carteggio Riservato) – секретариат дуче, конфиденциальная переписка.

DAGR (Direzione Generale Pubblica Sicurezza, Divisione Affari Generali e Riservati) – Главное управление общественной безопасности, отдел общих и личных дел.

DAGRA (Direzione Generale Pubblica Sicurezza, Divisione Affari Generali e Riservati, Annuali) – Главное управление общественной безопасности, отдел общих и личных дел, материалы по годам.

DGPS (Direzione Generale Pubblica Sicurezza) – Главное управление общественной безопасности.

MAT (Fascicoli per Materia 1926–1944) – папки по темам 1926–1944 гг.

MCPG (Ministero della Cultura Popolare, Gabinetto) – Министерство народной культуры, секретариат.

MI (Ministero dell'Interno) – Министерство внутренних дел.

MIFP (Ministero dell'Interno, Fascicoli Personali) – Министерство внутренних дел, личные досье.

PCM (Presidenza del Consiglio dei Ministri) – председатель совета министров.

SPD (Segreteria Particolare del Duce) – секретариат дуче.

ASDMAE (Archivio Storico Diplomatico, Ministero degli Affari Esteri, Rome) – Историко-дипломатический архив Министерства иностранных дел, Рим.

AISS (Ambasciata Italiana presso la Santa Sede) – посольство Италии при Святом престоле.

APSS (Affari Politici, 1931–1945, Santa Sede) – политические вопросы, 1931–1945 гг., Святой престол.

GAB (Gabinetto) – канцелярия.

SG (Segreteria Generale) – генеральный секретариат.

ASR (Archivio di Stato, Roma, Galla Placidia, Rome) – Государственный архив, Рим, Галла Плацидия, Рим.

CAP (Corte d'Assise Speciale) – особый суд присяжных.

ATMR (Archivio Tribunale Militare, Roma, Rome) – Римский архив военного трибунала.

AUSSME (Archivio Ufficio Storico Stato Maggiore dell'Esercito, Rome) – Архив исторической канцелярии генерального штаба армии, Рим.

SIM (Servizio Informazioni Militare) – служба военной информации.

ISACEM (Istituto per la Storia dell'Azione Cattolica e del Movimento Cattolico in Italia, Rome) – Институт истории «Католического действия» и католического движения в Италии, Рим.

PG (Presidenza Generale, 1922–1969) – главный секретариат, 1922–1969 гг.

Архивы США

NARA (U.S. National Archive and Records Administration, College Park, Maryland) – Национальное управление архивов и документации США, Колледж-Парк, штат Мэриленд.

CDF (Central decimal file) – документы в десятичной классификации.

RG (Record Group) – собрание документов.

FDR Library (Franklin Delano Roosevelt Presidential Library, Hyde Park, New York) – Президентская библиотека Франклина Делано Рузвельта, Гайд-парк, штат Нью-Йорк.

md, mr, psfa, psfb, psfc – pdf-файлы, доступные в интернете.

Ватиканские и церковные архивы

AAV (Archivio Apostolico Vaticano, Vatican City) – Апостольский архив Ватикана.

AESI (Segreteria di Stato, Affari Ecclesiastici Straordinari, Italia) – Государственный секретариат, Конгрегация по чрезвычайным церковным делам, Италия.

Segr. Stato (Segreteria di Stato) – Государственный секретариат.

ACDF (Archivio della Congregazione per la Dottrina della Fede, Vatican City) – Архив Конгрегации доктрины веры, Ватикан.

ARSI (Archivium Romanum Societatis Iesu, Rome) – Архивы Общества Иисуса, Рим.

ASRS (Archivio Storico della Segreteria di Stato – Sezione per i Rapporti con gli Stati, Vatican City) – Исторический архив Государственного секретариата, секция международных отношений, Ватикан.

AA.EE.SS. (Fondo Congregazione degli Affari Ecclesiastici Straordinari) – Фонд Конгрегации по чрезвычайным церковным делам.

Другие сокращения

ADSS (Actes et Documents du Saint Siège Relatifs à la Seconde Guerre Mondiale) – Акты и документы Святого престола, касающиеся Второй мировой войны.

AI (L'Avvenire d'Italia) – газета L'Avvenire d'Italia.

AR (L'Avvenire) – газета L'Avvenire, Рим.

CC (La Civiltà Cattolica) – журнал La Civiltà Cattolica.

CS (Corriere della Sera) – газета Corriere della Sera.

DDF (Documents Diplomatiques Français) – Французские дипломатические документы.

DDI (Documenti Diplomatici Italiani) – Итальянские дипломатические документы.

DGFP (Documents of German Foreign Policy) – Документы, касающиеся международной политики Германии.

FDR (Franklin Delano Roosevelt) – Франклин Делано Рузвельт.

FRUS (Foreign Relations of the United States) – Международные отношения Соединенных Штатов Америки.

OR (L'Osservatore Romano) – газета L'Osservatore Romano.

OSS (Office of Strategic Services) – Управление стратегических служб.

PNF (Partito Nazionale Fascista) – Национальная фашистская партия.

PI (Il Popolo d'Italia) – газета Il Popolo d'Italia.

RF (Il Regime Fascista) – газета Il Regime Fascista.

RSI (Repubblica Sociale Italiano) – Итальянская социальная республика.

b. (busta) – конверт.

fasc. (fascicolo) – папка.

f. (foglio) – лист (страница).

ff. (fogli) – листы (страницы).

posiz. (posizione) – позиция.

prot. (protocollo) – протокол.

Библиография

(Все ссылки на архивные источники, а также на современные газеты и журналы даны в примечаниях в полном виде.)

Actes et documents du Saint Siège relatifs à la seconde guerre mondiale, 11 vols. Edited by Pierre Blet, Robert Graham, Angelo Martini, and Burkhart Schneider. Vatican City: Libreria Editrice Vaticana.

Aga-Rossi, Elena. 2011. "L'amore per Clara Petacci." In Benito Mussolini a Clara. Tutte le lettere a Clara Petacci 1943–1945. Edited by Luisa Montevecchi, pp. 13–23. Milan: Mondadori.

Alessandrini, Alessandro. 1982. "Giuseppe Dalla Torre." In Dizionario storico del movimento cattolico in Italia, vol. 2. Edited by Francesco Tranello and Giorgio Campanini, pp. 150–153. Milan: Marietti.

Alfieri, Dino. 1955. Dictators Face to Face. Translated by David Moore. London: Elek.

Allegra, Luciano. 2013. "Italiani, brava gente? Ebrei, fonti inquisitoriali e senso comune." Quaderni storici 48 (1): 273–292.

Allotti, Pierluigi, and Rafaele Liucci. 2021. Il "Corriere della Sera." Biografia di un quotidiano. Bologna: Il Mulino.

Alvarez, David. 2002. Spies in the Vatican: Espionage and Intrigue from Napoleon to the Holocaust. Lawrence: University of Kansas Press.

Antonucci, Silvia Haia, and Claudio Procaccia. 2017. "Introduzione." In Dopo il 16 ottobre. Gli ebrei a Roma tra occupazione, resistenza, accoglienza e delazioni (1943–44). Edited by Antonucci and Procaccia, pp. 1–35. Rome: Viella.

Atkinson, Rick. 2007. The Day of Battle: The War in Sicily and Italy, 1943–1944. New York: Henry Holt.

Avagliano, Mario, and Marco Palmieri. 2011. Gli ebrei sotto la persecuzione in Italia. Diari e lettere 1938–1945. Turin: Einaudi.

–. 2020. I militari italiani nei lager nazisti. Una resistenza senz'armi (1943–1945). Bologna: Il Mulino.

Barneschi, Renato. 1982. Frau von Weber: Vita e morte di Mafalda di Savoia a Buchenwald. Milan: Rusconi.

Bastianini, Giuseppe. 2005. Volevo fermare Mussolini. Memorie di un diplomatico fascista. Milan: Rizzoli.

Baudrillart, Alfred. 1996. Les Carnets du cardinal Baudrillart. Vol. 2: 20 novembre 1935 – 11 avril 1939. Paris: Éditions Cerf.

–. 1998. Les Carnets du cardinal Baudrillart. Vol. 3: 11 avril 1939 – 19 mai 1941. Paris: Éditions Cerf.

Bernay, Sylvie. 2012. L'Église de France face à la persécution des Juifs 1940–1944. Paris: CNRS Éditions.

Biffi, Monica. 1997. Mons. Cesare Orsenigo nunzio apostolico in Germania (1930–1946). Milan: NED.

Blet, Pierre, S. J. 1996. "Le Cardinal Pacelli, secrétaire d'état de Pie XI." In Achille Ratti Pape Pie XI, pp. 197–213. Rome: Collection de l'École Française de Rome.

–. 1999. Pius XII and the Second World War According to the Archives of the Vatican. Translated by Lawrence J. Johnson. New York: Paulist Press.

Boiardi, Franco, et al., eds. 1990. Il Parlamento italiano. Storia parlamentare e politica dell'Italia 1861–1988. Vol. 12, tomo 2, Dal "Consenso" al crollo (1939–1945). Milan: Nuova CEI.

Bollone, Pierluigi Baima. 2007. La psicologia di Mussolini. Milan: Mondadori.

Bosworth, R. J. B. 2002. Mussolini. London: Arnold.

–. 2017. Claretta: Mussolini's Last Lover. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Bottai, Giuseppe. 1989. Diario, 1935–1944. Edited by Giordano Bruno Guerri. Milan: Rizzoli.

Brandt, Hans-Jürgen. 1983. "Rarkowski, Franz Justus." In Die Bischöfe der deutschsprachigen Länder 1785/1803 bis 1945. Ein biographisches Lexikon. Edited by Erwin Gatz, pp. 594–595. Berlin: Duncker & Humblot.

Breitman, Richard, and Robert Wolfe. 2005. "Case Studies of Genocide." In U.S. Intelligence and the Nazis. Edited by Richard Breitman et al., pp. 73–92. New York: Cambridge University Press.

Burkhard, Dominick, and Wolfgang Weiss, eds. 2007. Katholische Theologie im Nationalsozialismus. Band I/1, Institutionen und Strukturen. Würzburg: Echter.

Caffieero, Marina. 2009. "Introduzione." In Le radici storiche dell'antisemitismo. Nuove fonti e ricerche. Edited by Marina Caffiero, pp. 9–18. Rome: Viella.

Calimani, Riccardo. 2015. Storia degli ebrei italiani. Vol. 3: Nel XIX e nel XX secolo. Milan: Mondadori.

Canali, Mauro. 2004. Le spie del regime. Bologna: Il Mulino.

–. 2021. Rodolfo Graziani. Diari 1940–1941. Rome: Nuova Argos.

Canali, Mauro, and Clemente Volpini. 2019. Mussolini e i ladri di regime. Milan: Mondadori.

Cannistraro, Philip V., ed. 1982. Historical Dictionary of Fascist Italy. Westport, Conn.: Greenwood.

Capogreco, Carlo S. 2004. I campi del Duce. L'internamento civile nell'Italia fascista, 1940–1943. Turin: Einaudi.

Carace, Paolo. 2021. Come muore un regime: Il fascismo verso il 25 luglio. Bologna: Il Mulino.

Carnahan, Ann. 1949. The Vatican: Behind the Scenes in the Holy City. New York: Farrar, Straus.

Casula, Carlo Felice. 1989. "Il cardinale Domenico Tardini." Publications de l'École française de Rome 113 (1): 207–227.

Caviglia, Enrico. 2009. I dittatori, le guerre e il piccolo re. Diario 1925–1945. Edited by Pier Paolo Cervone. Milan: Mursia.

Chadwick, Owen. 1977. "Weizsaecker, the Vatican, and the Jews of Rome." Journal of Ecclesiastical History 28 (2): 179–199.

–. 1984. "The Pope and the Jews 1942." In Persecution and Toleration. Edited by W. J. Sheils, pp. 435–472. Cambridge, U.K.: Blackwell.

–. 1986. Britain and the Vatican During the Second World War. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press.

Charles-Roux, François. 1947. Huit ans au Vatican, 1932–1940. Paris: Flammarion.

Chassard, Dominique. 2015. Vichy et le Saint-Siège. Quatre ans de relations diplomatiques: juillet 1940 – août 1944. Paris: Harmattan.

Chenaux, Philippe. 2003. Pie XII: Diplomate et Pasteur. Paris: Cerf.

Chessa, Pasquale, and Barbara Raggi. 2010. L'ultima lettera di Benito. Mussolini e Petacci: amore e politica a Salò, 1943–45. Milan: Mondadori.

Cianfarra, Camille. 1944. The Vatican and the War. New York: Literary Classics.

Ciano, Galeazzo. 1980. Diario 1937–1943. Edited by Renzo De Felice. Milan: Rizzoli.

–. 2002. Diary 1937–1943. Translated by R. L. Miller and U. Coletti-Perucca. New York: Enigma Books.

Ciccozzi, Erminia, ed. 2019. "Nota biografica." In Luigi Federzoni. Diario inedito, 1943–1944, pp. lxix–lxxv. Florence: Pontecorboli.

Clark, Mark. 1950. Calculated Risk. New York: Harper.

Coco, Giovanni. 2019. Il labirinto romano. Il filo delle relazioni Chiesa-Stato tra Pio XI, Pacelli e Mussolini, 1929–1939, 2 vols. Vatican City: Archivio Segreto Vaticano.

–. 2020. "Gli scritti di Pio XII e il radiomessaggio del Natale 1942." Rivista di Storia della Chiesa in Italia 1: 217–241.

Coen, Fausto. 1993. 16 ottobre 1943. Florence: Giuntina.

Cointet, Michèle. 1998. L'Église sous Vichy, 1940–1945. Paris: Perrin.

Conway, John S. 1968. The Nazi Persecution of the Churches 1933–1945. New York: Basic Books.

–. 1973. "The Vatican, Great Britain, and Relations with Germany, 1938–1940." Historical Journal 16 (1): 147–167.

–. 1975. "Myron C. Taylor's Mission to the Vatican, 1940–1950." Church History 44 (1): 85–99.

Coppa, Frank J. 2013. The Life and Pontificate of Pope Pius XII. Washington, D.C.: Catholic University of America Press.

Cornwell, John. 1999. Hitler's Pope. New York: Viking.

Corvaja, Santi. 2008. Hitler and Mussolini: The Secret Meetings. Translated by Robert Miller. New York: Enigma Books.

D'Amico, Giovanna, Irene Guerrini, and Brunello Mantelli, eds. 2020. Lavorare per il Reich. Fonti archivistiche per lo studio del prelievo di manodopera per la Germania durante la Repubblica Sociale Italiana. Rome: Novalogos.

D'Aroma, Nino. 1957. Vent'anni assieme. Vittorio Emanuele e Mussolini. Rocca San Casciano: Cappelli.

–. 1958. Mussolini segreto. Rocca San Casciano: Cappelli.

D'Assia, Enrico. 1992. Il Lampadario di cristallo. Milan: Longanesi.

Davis, Richard G. 2006. Bombing the Axis Powers. Maxwell Air Force Base, Ala.: Air University Press.

Deák, István. 2008. "Did Hitler Plan to Kidnap the Pope?" New York Review of Books 55, no. 10 (June 12, 2008).

Deakin, Frederick W. 1962. The Brutal Friendship. New York: Harper & Row.

Debenedetti, Giacomo. 2001. October 16, 1943: Eight Jews. Notre Dame, Ind.: Notre Dame University Press.

De Felice, Renzo. 1970. "Bastianini, Giuseppe." Dizionario biografico degli italiani, vol. 7, http://www.treccani.it/enciclopedia/giuseppe-bastianini.

–. 1974. Mussolini il duce. Gli anni del consenso 1929–1936. Turin: Einaudi.

–. 1981. Mussolini il duce. Lo Stato totalitario 1936–1940. Turin: Einaudi.

–. 1996a. Mussolini l'alleato 1940–1945. Vol. 1, tomo 1: L'Italia in guerra 1940–1943. Dalla guerra "breve" alla guerra lunga. Turin: Einaudi.

–. 1996b. Mussolini l'alleato 1940–1945. Vol. 1, tomo 2: L'Italia in guerra 1940–1943. Crisi e agonia del regime. Turin: Einaudi.

–. 1997. Mussolini l'alleato 1940–1945. Vol. 2: La guerra civile 1943–1945. Turin: Einaudi.

Del Boca, Angelo. 1996. Gli italiani in Africa Orientale. Vol. 3: La Caduta dell'Impero. Milan: Mondadori.

–. 2011. Italiani, brava gente? Milan: Neri Pozza Editore.

Dell'Era, Tommaso. 2018. "Leggi razziste, conversione degli ebrei e matrimoni misti a Torino nel 1938: il cardinal Fossati, la S. Sede e il S. Ufficio." Giornale di Storia Contemporanea 20 (1): 17–42.

Del Re, Niccolò. 1970. La Curia romana: lineamenti storico-giuridici, 3rd edition. Rome: Edizioni di Storia e Letteratura.

De Marchis, Daniele, ed. 2013. L'archivio della Commissione Centrale per l'Arte Sacra in Italia. Inventario. Vatican City: Archivio Segreto Vaticano.

De Wyss, Margarita. 1945. Rome Under the Terror. London: Hale.

Di Capua, Giovanni. 2005. Il biennio cruciale (luglio 1943 – giugno 1945). Soveria Mannelli: Rubbettino.

Di Nolfo, Ennio, and Maurizio Serra. 2010. La gabbia infranta: Gli alleati e l'Italia dal 1943 al 1946. Rome: Laterza.

Di Rienzo, Eugenio. 2018. Ciano. Rome: Salerno Editrice.

Di Segni, Riccardo. 2015. "Battesimi e conversioni all'ebraismo a Roma nella prima metà del Novecento. Indagine preliminare su due registri." La Rassegna mensile di Israel 81 (1): 21–49.

Documenti diplomatici italiani 1952–2006. Series 8 (1935–39), vols. 11–13; series 9 (1939–43), vols. 1, 3, 4, 6, 8–10. Rome: Libreria dello Stato.

Documents diplomatiques français. Series 2 (1936–39). 1970. Vol. 6. Paris: Imprimerie Nationale.

Documents of German Foreign Policy 1918–1945. 1953–62. Series D (1937–45), vols. 5–9, 11–13. Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office.

Dole, Bob. 2005. One Soldier's Story. New York: HarperCollins.

Doyle, Charles H. 1950. A Day with the Pope. Garden City, N.Y.: Doubleday.

Duquesne, Jacques. 1966. Les Catholiques français sous l'occupation. Paris: Éditions Grasset.

Fattorini, Emma. 2007. Pio XI, Hitler e Mussolini, la solitudine di un papa. Turin: Einaudi.

–. 2011. Hitler, Mussolini and the Vatican: Pope Pius XI and the Speech That Was Never Made. Translated by Carl Ipsen. Boston: Polity.

Fenoglio, Luca. 2020. "Fascist Policy Toward Jews in South-Eastern France, 1942–1943." In The "Jewish Question" in the Territories Occupied by Italians 1939–1943. Edited by Giovanni Orsina and Andrea Ungari, pp. 117–133. Rome: Viella.

Ferrari, Ada. 1982. "Ildefonso Schuster." In Dizionario storico del movimento cattolico in Italia. Edtied by Francesco Traniello and Giorgio Campanini, pp. 2:586–591. Milan: Marietti.

Festorazzi, Roberto. 2012. Claretta Petacci. Argelato: Minerva Edizioni.

Flynn, George. 1972. "Franklin Roosevelt and the Vatican: The Myron Taylor Appointment." Catholic Historical Review 58 (2): 171–194.

Foa, Anna, and Lucetta Scaraffia. 2021. Anime nere. Due donne e due destini nella Roma nazista. Milan: Marsilio.

Focardi, Filippo. 2013. Il cattivo tedesco e il bravo italiano. Rome: Laterza.

Fogarty, Gerald P. 1996. "Pius XI and the Episcopate in the United States." Publications de l'École Française de Rome 223 (1): 549–564.

–. 2003. "Roosevelt and the American Catholic Hierarchy." In Franklin D. Roosevelt, the Vatican, and the Roman Catholic Church in America, 1933–1945. Edited by David B. Woolner and Richard G. Kurial, pp. 21–43. New York: Palgrave Macmillan.

Foreign Relations of the United States. 1956–65. 1939, vol. 2; 1940, vol. 2; 1942, vol. 3; 1943, vols. 2–3; 1944, vol. 4. Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office.

Fouilloux, Etienne. 2011. Eugène, cardinal Tisserant (1884–1972). Une biographie. Paris: Desclée de Brouwer.

François-Poncet, André. 1961. Au palais Farnèse. Souvenir d'une ambassade à Rome, 1939–1940. Paris: Fayard.

Franzinelli, Mimmo. 2000. "Postfazione." In Il manganello e l'aspersorio, by Ernesto Rossi, pp. 333–354. Milan: Kaos.

–. 2012. Il prigioniero di Salò. Mussolini e la tragedia del 1943–1945. Milan: Mondadori.

Friedländer, Saul. 1966. Pius XII and the Third Reich: A Documentation. New York: Knopf.

Gagliani, Dianella. 2015. "Petacci, Clara." Dizionario biografico degli italiani, vol. 82, https://www.treccani.it/enciclopedia/ricerca/clara-petacci/.

Gallagher, Charles R. 2008. Vatican Secret Diplomacy: Joseph P. Hurley and Pope Pius XII. New Haven, Conn.: Yale University Press.

–. 2021. Nazis of Copley Square. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Gannon, Robert I. 1962. The Cardinal Spellman Story. Garden City, N.Y.: Doubleday.

Gedeon, Dimitrios. 1997. An Abridged History of the Greek-Italian and Greek-German War, 1940–1941. Athens: Hellenic Army General Staff, Army History Directorate.

Gentile, Emilio. 2018. 25 luglio 1943. Rome: Laterza.

Gioannini, Marco. 2012. "Bombardare l'Italia. Le strategie alleate e le vittime civili." In I bombardamenti aerei sull'Italia. Edited by Nicola Labanca, pp. 79–98. Bologna: Il Mulino.

Giovanni, Paolo, and Marco Palla. 2019. Il fascismo dalle mani sporche. Dittatura, corruzione, affarismo. Rome: Laterza.

Godman, Peter. 2007. Hitler and the Vatican. New York: Free Press.

Goebbels, Joseph. 1948. The Goebbels Diaries 1942–1943. Edited and translated by Louis P. Lochner. Garden City, N.Y.: Doubleday.

Goeschel, Christian. 2018. Mussolini and Hitler. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Gooch, John. 2020. Mussolini's War. New York: Pegasus Books.

Graham, Robert A. 1984. "G. B. Montini Substitut Secretary of State (in tandem with Domenico Tardini)." In Paul VI et la modernité dans l'Église. Actes du colloque de Rome (2–4 juin 1983), pp. 67–84. Rome: École Française de Rome.

Grandi, Dino. 1985. Il mio paese. Ricordi autobiografici. Edited by Renzo De Felice. Bologna: Il Mulino.

Guariglia, Raffaele. 1950. Ricordi, 1922–1946. Naples: Edizioni Scientifiche Italiane.

Guspini, Ugo. 1973. L'Orecchio del Regime. Milan: Mursia.

Halls, W. D. 1995. Politics, Society, and Christianity in Vichy France. Oxford: Berg Publishers.

Hartmann, Christian. 2013. Operation Barbarossa. Translated by Alexander Starritt. Oxford: Oxford University Press.

Harvey, Stephen. 1985. "The Italian War Efort and the Strategic Bombing of Italy." History 20 (228): 32–45.

Hassell, Ulrich von. 2011 (1947). The von Hassell Diaries, 1938–1944. London: Frontline.

Hausmann, Frank-Rutger. 2002. "Auch im Krieg schweigen die Musen nicht." Die Deutschen Wissenschaftlichen Institute im Zweiten Weltkrieg. 2nd ed. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht.

Hennesey, James. 1974. "American Jesuit in Wartime Rome: The Diary of Vincent A. McCormick, S.J. (1942–1945)." Mid-America: An Historical Review 56: 35–38.

Herbert, Ulrich. 2019. A History of 20th-Century Germany. Translated by Ben Fowkes. New York: Oxford University Press.

Hilberg, Raul. 1961. The Destruction of the European Jews. Chicago: Quadrangle Books.

Hill, Leonidas E., III. 1967. "The Vatican Embassy of Ernst von Weizsäcker." Journal of Modern History 39 (2): 138–159.

–. 1987. "The Genesis and Interpretation of the Memoirs of Ernst von Weizsäcker." German Studies Review 10 (3): 443–480.

Huener, Jonathan. 2021. The Polish Catholic Church Under German Occupation. Bloomington: Indiana University Press.

Hull, Cordell. 1948. The Memoirs of Cordell Hull, 2 vols. New York: Macmillan.

Impagliazzo, Marco. 1997. La Resistenza silenziosa. Milan: Guerini.

Innocenti, Marco. 1992. I gerarchi del fascismo. Storia del ventennio attraverso gli uomini del Duce. Milan: Mursia.

Ivone, Diomede. 2002. Raffaele Guariglia e la diplomazia epurata, 1944–1946. Naples: Editoriale Scientifica.

Jemolo, Arturo C. 1955. Chiesa e Stato in Italia. Dalla Unificazione ai giorni nostri. Turin: Einaudi.

Katz, Robert. 2003. The Battle for Rome. New York: Simon & Schuster.

Kershaw, Ian. 1999. Hitler: 1889–1936 Hubris. New York: Norton.

–. 2000. Hitler: 1936–1945 Nemesis. New York: Norton.

Kertzer, David I. 2001. The Popes Against the Jews. New York: Knopf.

–. 2014. The Pope and Mussolini. New York: Random House.

–. 2020. "The Pope, the Jews, and the Secrets in the Archives." The Atlantic, August 24, 2020, https://www.theatlantic.com/ideas/archive/2020/08/the-popes-jews/615736/.

Kertzer, David I., and Roberto Benedetti. 2020. "Italian Catholic Support for the Axis War." Journal of Modern Italian Studies 25 (3): 1–39.

–. 2021. "The Italian Catholic Press and the Racial Laws (1938–1943)." Holocaust and Genocide Studies 35 (2): 165–184.

Kertzer, David I., and Gunnar Mokosch. 2019. "The Medieval in the Modern: Nazi and Italian Fascist Use of the Ritual Murder Charge." Holocaust and Genocide Studies 33 (2): 177–196.

–. 2020. "In the Name of the Cross: Christianity and Anti-Semitic Propaganda in Nazi Germany and Fascist Italy." Comparative Studies in Society and History 62 (3): 456–486.

Klinkhammer, Lutz. 1993. L'occupazione tedesca in Italia, 1943–1945. Turin: Bollati Borighieri.

–. 2016. "Diplomatici e militari tedeschi a Roma di fronte alla politica di sterminio nazionalsocialista." In 16 ottobre 1943. La deportazione degli ebrei romani tra storia e memoria. Edited by Martin Baumeister, Amedeo Osti Guerrazzi, and Claudio Procaccia, pp. 41–62. Rome: Viella.

Kühlwein, Klaus. 2019. Pius XII. und die Deportation der Juden Roms. Berlin: Peter Lang.

Kurzman, Dan. 2007. A Special Mission: Hitler's Secret Plot to Seize the Vatican and Kidnap Pope Pius XII. Cambridge, Mass.: Da Capo Press.

Lammers, Donald. 1971. "Fascism, Communism, and the Foreign Office, 1937–39." Journal of Contemporary History 6 (3): 66–86.

Lehnert, Pascalina. 1984. Pio XII. Il privilegio di servirlo. Milan: Rusconi.

–. 2014. His Humble Servant: Sister M. Pascalina Lehnert's Memoirs of Her Years of Service to Eugenio Pacelli, Pope Pius XII. Translated by Susan Johnson. South Bend, Ind.: St. Augustine's Press.

Levis Sullam, Simon. 2018. The Italian Executioners: The Genocide of the Jews in Italy. Translated by Oona Smyth and Claudia Patane. Princeton: Princeton University Press.

Lewy, Guenter. 1964. The Catholic Church and Nazi Germany. New York: McGraw-Hill.

Libionka, Dariusz. 2008. "Against a Brick Wall: Interventions of Kazimierz Papée, the Polish Ambassador at the Holy See, with Regard to German Crimes in Poland, November 1942 – January 1943." Holocaust Studies and Materials 1: 270–293.

Lippman, Matthew. 1997. "The Good Motive Defense: Ernst von Weizsaecker and the Nazi Ministries Case." Touro International Law Review 7: 57–175.

Logan, Oliver. 1998. "Pius XII: Romanità, Prophesy and Charisma." Modern Italy 3 (2): 237–247.

Losito, Leonardo, ed. 1994. Bernardo Attolico. Atti e documenti dal convegno internazionale di studi nel primo cinquantenario di morte. Fasano, Brindisi: Schena Editore.

Luconi, Stefano. 2000. La "diplomazia parallela." Il regime fascista e la mobilitazione politica degli italo-americani. Milan: Angeli.

Luza, Radomir. 1977. "Nazi Control of the Austrian Catholic Church, 1939–1941." Catholic Historical Review 63 (4): 537–572.

Madigan, Kevin. 2021. The Popes Against the Protestants. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Maida, Bruno. 2013. La Shoah dei bambini. La persecuzione dell'infanzia ebraica in Italia 1938–1945. Turin: Einaudi.

Malgeri, Francesco. 1986. "La Chiesa di fronte alla RSI." In La Repubblica sociale italiana, 1943–1945. Edited by Pier Paolo Poggio, pp. 313–333. Brescia: Fondazione Luigi Micheletti.

–. 2006. "Maglione, Luigi." Dizionario biografico degli Italiani 67: 433–446.

Malinowski, Stephan. 2020. Nazis and Nobles. Translated by Jon Andrews. Oxford: Oxford University Press.

Manzo, Michele. 1997. Don Pirro Scavizzi. Prete romano. Casale Monferrato: Piemme.

Maritain, Jacques. 1982. "Impressions d'ensemble, Note écrite par Jacques Maritain à 'intention de M. Georges Bidault [1948]." Cahiers Jacques Maritain 4 bis, pp. 91–96.

Marrus, Michael R., and Robert O. Paxton. 2019. Vichy France and the Jews, 2nd ed. Stanford, Calif.: Stanford University Press.

Mattesini, Francesco. 2015. Otto settembre: Il dramma della Flotta Italiana. Rome: Collana Sism.

Matthäus, Jürgen, Jochen Böhler, and Klaus-Michael Mallmann. 2014. War, Pacification, and Mass Murder, 1939: The Einsatzgruppen in Poland. Lanham, Md.: Rowman & Littlefield.

Mazzei, Federico. 2021. Cattolici di opposizione negli anni del fascismo. Rome: Studium.

McGoldrick, Patricia M. 2016. "Who Bombed the Vatican? The Argentinean Connection." Catholic Historical Review 102, no.:4: 771–798.

Melloni, Alberto, ed. 2004. Angelo dell'Acqua. Prete, diplomatico e cardinale al cuore della politica vaticana (1903–1972). Bologna: Il Mulino.

Miccoli, Giovanni. 2000. I dilemmi e i silenzi di Pio XII. Milan: Rizzoli.

–. 2003. "L'Italia cattolica e il fascismo." Rassegna Mensile di Israel 69 (1): 163–186.

Michaelis, Meir. 1978. Mussolini and the Jews: German-Italian Relations and the Jewish Question in Italy, 1922–1945. Oxford: Clarendon.

Milza, Pierre. 2000. Mussolini. Translated from French to Italian by Gian Carlo Brioschi and Filippo Scarpelli. Rome: Carocci.

Minerbi, Alessandra. 2010. "Le discriminazioni e il problema dei 'misti.' " In Storia della Shoah in Italia. Edited by Marcello Flores, Simon Levis Sullam, Marie-Anne Matard-Bonucci, and Enzo Traverso, pp. 1:403–429. Turin: UTET.

Modigliani, Piero. 1984. I Nazisti a Roma dal diario di un ebreo. Rome: Città Nuova.

Moellhausen, Eitel Friedrich. 1948. La carta perdente. Memorie diplomatiche, 25 luglio 1943 – 2 maggio 1945. Edited by Virginio Rusca. Rome: Sestante.

Mola, Aldo A. 2019. "Federzoni, uomo del Re?" In Luigi Federzoni. Diario inedito (1943–1944). Edited by Erminia Ciccozzi, pp. xi–xxvii. Florence: Pontecorboli.

Monelli, Paolo. 1953. Mussolini: An Intimate Life. Translated by Brigid Maxwell. London: Thames & Hudson.

Montevecchi, Luisa, ed. 2011. Benito Mussolini a Clara. Tutte le lettere a Clara Petacci 1943–1945. Milan: Mondadori.

Moorhouse, Roger. 2020. First to Fight: The Polish War 1939. New York: Vintage.

Moro, Renato. 1988. "I cattolici italiani di fronte alla guerra fascista." In La cultura della pace dalla Resistenza al Patto Atlantico. Edited by Massimo Pacetti, Massimo Papini, and Marisa Saracinelli, pp. 75–126. Bologna: Il Mulino.

Morris, Roy, Jr. 2015. "Benito Mussolini's Failed Greco-Italian War." Warfare History Network, https://warfarehistorynetwork.com/2017/07/20/benito-mussolinis-failed-greco-italian-war/.

Moseley, Ray. 1999. Mussolini's Shadow: The Double Life of Count Galeazzo Ciano. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Munson, Henry. 2018. "Christianity, Antisemitism, and the Holocaust." Religions 9, no. 26, https://www.mdpi.com/2077-1444/9/1/26.

Mussolini, Edda. 1975. La mia testimonianza. Milan: Rusconi.

Namier, Lewis B. 1952. In the Nazi Era. New York: Macmillan.

Navarra, Quinto. 2004 (1946). Memorie del cameriere di Mussolini. Naples: L'Ancora del Mediterraneo.

Noonan, James-Charles, Jr. 1986. The Church Visible: The Ceremonial Life and Protocol of the Roman Catholic Church. New York: Viking.

O'Connell, D.J.K. 1958. "Pius XII: Recollections and Impressions." Irish Quarterly Review 47 (188): 361–368.

O'Shea, Paul. 2011. A Cross Too Heavy: Pope Pius XII and the Jews of Europe. New York: Palgrave Macmillan.

Osti Guerrazzi, Amedeo. 2004. "La Repubblica necessaria." Il fascismo repubblicano a Roma, 1943–1944. Milan: Franco Angeli.

–. 2005. Caino a Roma: I complici romani della Shoah. Rome: Cooper.

–. 2017. "La persecuzione degli ebrei a Roma. Carnefici e vittime." In Dopo il 16 ottobre. Gli ebrei a Roma tra occupazione, resistenza, accoglienza e delazioni, 1943–1944. Edited by Silvia Haia Antonucci and Claudio Procaccia, pp. 81–271. Rome: Viella.

–. 2020. Gli specialisti dell'odio. Delazioni, arresti, deportazioni di ebrei italiani. Florence: Giuntina.

Paehler, Katrin. 2017. The Third Reich's Intelligence Services. New York: Cambridge University Press.

Pagano, Sergio, ed. 2020. Diario di un cardinale (1936–1944). Milan: San Paolo.

Papin, Chanoine. 1977. Le dernier étage du Vatican. Témoignage de Pie XI à Paul VI. Paris: Albatross.

Passelecq, Georges, and Bernard Suchecky. 1997. The Hidden Encyclical of Pius XI. Translated by Steven Rendall. New York: Harcourt Brace.

Paxton, Robert. 1972. Vichy France. New York: Knopf.

Perin, Raffaella. 2017. La radio del papa. Bologna: Il Mulino.

Petacci, Clara. 2011. Verso il disastro. Mussolini in guerra: diari 1939–1940. Edited by Mimmo Franzinelli. Milan: Rizzoli.

Petersen, Jens. 1994. "Bernardo Attolico a Berlino (1935–1940)." In Bernardo Attolico. Edited by Leonardo A. Losito, pp. 105–115. Fasano, Brindisi: Schena Editore.

Petropoulos, Jonathan. 2006. Royals and the Reich: The Princes von Hessen in Nazi Germany. New York: Oxford University Press.

Phayer, Michael. 2008. Pius XII, the Holocaust, and the Cold War. Bloomington: Indiana University Press.

Phillips, William. 1952. Ventures in Diplomacy. Boston: Beacon.

Picciotto Fargion, Liliana. 1994. Per ignota destinazione: Gli ebrei sotto il nazismo. Milan: Mondadori.

–. 2002. Il libro della memoria. Gli ebrei deportati dalL'Italia, 1943–1945, 3rd ed. Milan: Mursia.

–. 2016. "Italian Jews Who Survived the Shoah: Jewish Self-help and Italian Rescuers, 1943–1945." Holocaust and Genocide Studies 30 (1): 20–52.

–. 2017. Salvarsi. Gli ebrei d'Italia sfuggiti alla Shoah, 1943–1945. Turin: Einaudi.

Pietromarchi, Luca. 2009. I diari e le agende di Luca Pietromarchi (1938–1940). Edited and with introduction by Ruth Nattermann. Rome: Viella.

Pighin, Bruno F. 2010. Ai margini della guerra 1938–1947: Diario inedito del Cardinale Celso Costantini. Venice: Marcianum. [English ed.: The Secrets of a Vatican Cardinal: Celso Costantini's Wartime Diaries, 1938–1947. Translated by Laurence Mussio. Montreal: McGill-Queen's University Press, 2014.]

Pirelli, Alberto. 1984. Taccuini 1922–1943. Edited by Donato Barbone. Bologna: Il Mulino.

Pollard, John F. 2005. Money and the Rise of the Modern Papacy. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press.

–. 2007. Clerical Fascism': Context, Overview and Conclusion." Totalitarian Movements and Political Religions 8 (2): 433–446.

Rauscher, Walter. 2004. Hitler e Mussolini. Translated by Loredana Battaglia and Maria Elena Benemerito. Rome: Newton & Compton.

Regolo, Luciano. 2002. La Regina incompresa. Milan: Simonelli.

–. 2013. Così combattevamo il Duce: L'impegno antifascista di Maria José di Savoia. Rome: Kogoi.

Rhodes, Anthony. 1974. The Vatican in the Age of the Dictators, 1922–1945. New York: Holt, Rinehart & Winston.

Riccardi, Andrea. 1982. "Tardini, Domenico." In Dizionario storico del movimento cattolico in Italia, 1860–1980. Edited by Francesco Traniello and Giorgio Campanini, pp. 3:832– 34. Casale Monferrato: Marietti.

Rigano, Gabriele. 2006. Il 'Caso Zolli.' Milan: Guerini.

–. 2016. "Il Vaticano e la razzia del 16 ottobre 1943." In 16 ottobre 1943. La deportazione degli ebrei romani tra storia e memoria. Edited by Martin Baumeister, Amedeo Osti Guerrazzi, and Claudio Procaccia, pp. 63–85. Rome: Viella.

Roberts, Andrew. 2018. Churchill: Walking with Destiny. New York: Viking.

Rossi, Ernesto. 1958. Il manganello e l'aspersorio: La collusione fra il Vaticano e il regime fascista nel Ventennio. Firenze: Parenti.

–. 2000. Il manganello e l'aspersorio. La collusione fra il Vaticano e il regime fascista nel Ventennio, 2nd ed. Edited by Mimmo Franzinelli. Milan: Kaos.

Rossi, Gianni. 2005. Mussolini e il diplomatico. La vita e i diari di Serafino Mazzolini, un monarchico a Salò. Soveria Manneli: Rubbettino.

Rossino, Alexander B. 2003. Hitler Strikes Poland. Lawrence: University of Kansas Press.

Ruozzi, Federico. 2015. "Pius XII as Actor and Subject. On the Representation of the Pope in Cinema During the 1940s and 1950s." In Moralizing Cinema: Film, Catholicism and Power. Edited by Daniel Biltereyst and Daniela Gennari, pp. 158–172. New York: Routledge.

Samerski, Stefan. 2013. Pancratius Pfeiffer, der verlängerte Arm von Pius XII. Der Salvatoriangeneral und die deutsche Besetzung Roms 1943/44. Paderborn: Ferdinand Schöningh.

Sarfatti, Michele. 2000. Gli ebrei nell'Italia fascista. Turin: Einaudi.

–. 2006. The Jews in Mussolini's Italy. Translated by John and Anne Tedeschi. Madison: University of Wisconsin Press.

Schad, Martha. 2008. La signora del Sacro Palazzo: Suor Pascalina e Pio XII. Cinisello Balsamo: San Paolo Edizioni.

Schlemmer, Thomas. 2009. Invasori non vittime. La campagna italiana di Russia 1941–1943. Rome: Laterza.

Scianna, Bastian M. 2019. The Italian War on the Eastern Front, 1941–1943. New York: Palgrave Macmillan.

Semelin, Jacques. 2018. The Survival of the Jews in France, 1940–44. Translated by Cynthia Schoch and Natasha Lehrer. Oxford: Oxford University Press.

Serri, Mirella. 2015. Gli invisibili. La storia segreta dei prigionieri illustri di Hitler in Italia. Milan: Longanesi.

Steigmann-Gall, Richard. 2003. The Holy Reich: Nazi Conceptions of Christianity, 1919–1945. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press.

Tardini, Domenico, ed. 1961. Memories of Pius XII. Translated by Rosemary Goldie. Westminster, Md.: Newman Press.

Tittmann, Harold H., Jr. 2004. Inside the Vatican of Pius XII. New York: Image Books.

Tortoreto, Emanuele. 1956. "Notizie sul movimento operaio in Milano dal 25 luglio 1943 al marzo 1944." Movimento di liberazione in Italia 8 (40): 16–41.

Tramontin, Silvio. 1982. "Pietro Tacchi Venturi." In Dizionario storico del movimento cattolico in Italia, vol. 2. Edited by Francesco Tranello and Giorgio Campanini, pp. 631–633. Milan: Marietti.

Tranfaglia, Nicola. 2005. La stampa del regime 1932–1943. Le veline del Minculpop per orientare l'informazione. Milan: Bompiani.

Trionfni, Paolo. 2015. "Pizzardo, Giuseppe." Dizionario biografico degli italiani, vol. 84. https://www.treccani.it/enciclopedia/giuseppe-pizzardo.

Trisco, Robert. 2003. "The Department of State and the Apostolic Delegation in Washington During World War II." In Franklin D. Roosevelt, the Vatican, and the Roman Catholic Church in America, 1933–1945. Edited by David B. Woolner and Richard G. Kurial, pp. 209–251. New York: Palgrave Macmillan.

Urbach, Karina. 2015. Go-Betweens for Hitler. Oxford: Oxford University Press.

Valbousquet, Nina. 2018. "Race and Faith: The Catholic Church, Clerical Fascism, and the Shaping of Italian Anti-Semitism and Racism." Modern Italy 23 (4): 355–371.

Ventresca, Robert. 2013. Soldier of Christ: The Life of Pope Pius XII. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Visani, Alessandro. 2007. Verso la guerra. Gli italiani nei mesi della "non belligeranza." Rome: Edizioni Nuova Cultura.

Ward, James M. 2013. Priest, Politician, Collaborator: Jozef Tiso and the Making of Fascist Slovakia. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press.

Weisbord, Robert G., and Wallace P. Sillanpoa. 1992. The Chief Rabbi, the Pope, and the Holocaust. New Brunswick, N.J.: Transaction.

Wheeler-Bennett, John. 1954. The Nemesis of Power. London: Macmillan.

Wolf, Hubert. 2008. Il Papa e il diavolo. Il Vaticano e il Terzo Reich. Translated by Paolo Scortini. Rome: Donzelli. [English ed.: The Pope and the Devil. Translated by Kenneth Kronenberg. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2010.]

Zuccotti, Susan. 1987. The Italians and the Holocaust. New York: Basic Books.

–. 2000. Under His Very Windows. New Haven, Conn.: Yale University Press.

Об авторе

Дэвид Керцер – профессор социологии, антропологии и италоведения в Университете Брауна, где он ранее занимал должность проректора. В числе 12 его предыдущих книг – «Папа римский и Муссолини» (The Pope and Mussolini) (за которую он получил Пулитцеровскую премию) и «Похищение Эдгардо Мортары» (The Kidnapping of Edgardo Mortara) (вошедшая в шорт-лист «Национальной книжной премии»). В 2005 г. Керцер избран членом Американской академии гуманитарных и точных наук. Вместе со своей женой Сьюзен он живет в штатах Род-Айленд и Мэн.

davidkertzer.com

Рекомендуем книги по теме

Уинстон Черчилль. Его эпоха, его преступления

Тарик Али

Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман

Мой дед расстрелял бы меня. История внучки Амона Гёта, коменданта концлагеря Плашов

Дженнифер Тиге, Никола Зелльмаир

Прививка для императрицы. Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы

Люси Уорд

Сноски

1

Государственный секретариат Ватикана – ведомство Римской курии, осуществляющее политические и дипломатические функции Святого престола и государства Ватикан. – Здесь и далее прим. пер., за исключением оговоренных случаев.

2

Латеранские соглашения – система договоров между Итальянским королевством и Святым престолом, урегулировавшая отношения между итальянским государством и Римско-католической церковью. Одним из результатов их подписания стало создание независимого города-государства Ватикан. Подробнее о них см. в справке о Муссолини.

3

Римская курия (Папская курия) – главный административный орган Святого престола и Ватикана, один из основных руководящих органов Римско-католической церкви.

4

Ганс Франк (1900–1946) – немецкий государственный и политический деятель, адвокат. В описываемое время имел ранг рейхсляйтера, присваиваемый высшим руководителям нацистской партии (как правило, начальникам ее главных управлений).

5

Фасции – пучки прутьев, перетянутые красным шнуром или ремнями, с воткнутым в них топориком. Атрибут власти римских царей, в эпоху Республики – высших магистратов. Муссолини, одержимый идеей восстановления Римской империи, после Первой мировой войны избрал фасции символом своей партии (откуда и ее название – Национальная фашистская партия). В современном мире изображение фасций (как нацистской символики) иногда запрещается законом. Однако оно может служить и элементом символики государственных служб и организаций, никак не связанных с нацизмом.

6

«Германия превыше всего» («Песнь немцев») – песня Гофмана фон Фаллерслебена на музыку Йозефа Гайдна (1841). В 1922 г. объявлена государственным гимном Веймарской республики. Во времена нацистской Германии официально предписывалось исполнять только первую строфу песни («На земле всего превыше / Лишь Германия одна…»), а затем следовал гимн нацистской партии – «Песня Хорста Весселя».

7

Джон Патнем, генеральный консул (Флоренция), – Уильяму Филлипсу, американскому послу (Рим), 21 мая 1938 г.; Putnam, "Memorandum of Visit of Their Excellencies Adolph Hitler and Benito Mussolini, May 9, 1938," NARA, LM 192, reel 7; Milza 2000, pp. 759–761; Kershaw 2000, pp. 98–99; Corvaja 2008, pp. 60–68; Ciano 1980, p. 134, diary entry for May 9, 1938.

8

Pignatti to Chiano, May 5, 1938, DDI, series 8, vol. 9, n. 53.

9

Конкордат – договор между папой римским как главой Римско-католической церкви и каким-либо государством. Регулирует правовое положение Римско-католической церкви в данном государстве и его отношения со Святым престолом.

10

О взаимоотношениях Гитлера и Пия XI см.: Wolf 2008; Godman 2007.

11

Эта сцена описана в дневнике монсеньора Тардини, см.: Pagano 2020, pp. 101–104.

12

Камерленго (камерарий) – одна из высших придворных должностей при Святом престоле. Камерленго выполняет светские административные функции, в том числе управление финансами и имуществом Папского престола. Он играет важнейшую роль в период «междуцарствия»: в частности, именно камерленго официально объявляет о смерти папы и временно исполняет некоторые его обязанности вплоть до избрания нового.

13

https://it.cathopedia.org/wiki/Camerlengo (в русскоязычной «Википедии» тоже есть статья «Камерленго»). О роли камерленго см. также: Del Re 1970, pp. 297–299.

14

Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 5, 1938, MAEC, Europe–Italie 267, ff. 131–132.

15

Международные Евхаристические конгрессы – представительные церковные собрания, целью которых является совершенствование духовной жизни верующих благодаря более глубокому осознанию сущности Евхаристии и роли этого таинства в жизни человека. Включают в свою программу собственно таинство Евхаристии и поклонение Святым Дарам, а также лекции, семинары и дискуссии. Первый Евхаристический конгресс прошел в Лилле в 1881 г.

16

Gannon 1962, pp. 111–115; Gallagher 2008, pp. 87–88, 146n41; Baudrillart 1996, p. 536, diary entry for June 22, 1937; O'Shea 2011, pp. 130–132; Rivière, Rome, to French Foreign Ministry, July 21 1937, MAEN, RSS 576, PO/1, 1040.

17

В русскоязычной литературе фигурирует под множеством названий: Немецкая центристская партия (это буквальный перевод ее названия Deutsche Zentrumspartei), Католическая партия центра, Партия католического центра. Стоит отметить, что в официальном названии партии на немецком вообще нет слова «католическая».

18

Orsenigo, Berlin, to Cardinal Pacelli, May 14, 1937, AAV, Arch. Nunz. Svizzera (1935–1953), b. 82, fasc. 21, f. 49r. Монсеньор Орсениго имел в виду свой разговор с Эрнстом фон Вайцзеккером, статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии. Pacelli notes, "L'Ambasciatore di Francia," February 1, 1933, ASRS, AA.EE.SS., posiz. 430b, fasc. 359, f. 35; Charles-Roux to foreign minister, Paris, February10 1932, and May 20, 1933, MAEC, Europe-Saint Siège 37, f. 62, 71–77; Blet 1996, p. 199; Wolf 2008, pp. 158–165; Chiron 2006, pp. 351–352; Kent 1982, pp. 154–155.

19

Kershaw 1999, p. 180; Report of Maggiore Renzetti, Berlin, June 19–20, 1934, DDI, series 7, vol. 15, n. 419; Mussolini to De Vecchi, June 22, 1934, DDI, series 7, vol. 15, n. 430.

20

"Colloquio fra il Capo del Governo…," July 2, 1934, DDI, series 7, vol. 15, n. 469.

21

"Da fonte vaticana," December 24, 1934, ACS, MCPG, b. 158.

22

"Chronologie des relations Franco-Italiennes," MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, f. 24; Luza 1977, p. 542; Pacelli to Mussolini, March 16, 1938, DDI, series 8, vol. 8, n. 339. Когда через две недели австрийские епископы воспользовались случаем и на воскресной службе прочли заявление, расхваливавшее добрые дела Гитлера и призывавшее католиков голосовать на предстоящем плебисците за включение Австрии в состав Третьего рейха, Пий XI пришел в ярость. Его особенно возмутило поведение кардинала Теодора Иннитцера, примаса Австрии, архиепископа Венского. «Он подписал все бумаги, которые перед ним положили, – жаловался папа одному из французских кардиналов, – а потом, хотя его никто об этом не просил, еще и воскликнул: "Хайль Гитлер!"» (Charles-Roux to Georges Bonnet, April 20, 1938, DDF, series 2, vol. 9, n. 209).

23

Гитлер сообщил об этом пронацистски настроенному Роберто Фариначчи, который посетил Германию в конце января 1939 г. (Attolico, Berlin, to Ciano, January 25, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 108).

24

В конце итальянский посол отмечал, что, поскольку в предыдущем году Гитлер добавил к рейху миллионы новых жителей, ему необходим мирный период, чтобы полностью ассимилировать их. «Поэтому те, кто наблюдал за происходящим в Германии со стороны и ожидал увидеть в речи Гитлера от 30 января 1939 г. зародыши и признаки грядущих "приключений", признали это выступление Гитлера сравнительно миролюбивым с учетом личности оратора» (Attolico, Berlin, to Chiano, January 31, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 130).

25

Эту историю я рассказываю в книге «Папа римский и Муссолини» (The Pope and Mussolini) (Kertzer 2014).

26

Bergen to Secretary of State Ernst von Weizsäcker, Berlin, July 23, 1937, telegram, PAAA, GRk, R103252, 16–18.

27

Pignatti to Ciano, December 12, 1938, n. 152, ASDMAE, AISS, b. 95.

28

Pignatti to Ciano, January 3, 1939, n. 41, ASDMAE, AISS, b. 95. В своем фундаментальном двухтомном труде Коко (Coco, 2019) дает подробный анализ взаимоотношений Муссолини с Пием XI и Пачелли на протяжении тех лет, когда кардинал Пачелли занимал пост государственного секретаря Ватикана.

29

Phillips to FDR, January 5, 1939, FDR Library, psfa 400, p. 102.

30

Phillips 1952, p. 188. Невероятно стремительный карьерный взлет Чиано, разумеется, вызывал зависть у его коллег по дипломатическому ведомству. Один из них заметил: «Появление на этом посту незрелого и заносчивого мальчишки, с его непристойной жаждой власти, испорченного незаслуженными почестями, полнейшей безнаказанностью, чудовищной властью, раба нездоровой впечатлительности и нездорового бахвальства, было очевидным попранием более чем полувековой традиции итальянской дипломатии с ее чувством ответственности и престижем» (Di Rienzo 2018, pp. 161–162).

31

Phillips to FDR, January 5, 1939, FDR Library, psfa 400, pp. 101–103. Текст служебной записки, которую Филлипс направил президенту, можно также найти в: FRUS vol. 2, pp. 57–60. Президент Рузвельт написал 26 января Филлипсу ответ: «Я с огромным интересом прочел ваше письмо от 5 января и приложенную к нему записку о беседе с Муссолини по поводу ситуации с еврейскими беженцами. Хотя меня, конечно же, разочаровало, что дуче без особой благожелательности отнесся к моему предложению по переселению беженцев на Восточно-Африканское плоскогорье, отрадно, что он по крайней мере сознает желательность отыскания реального решения проблемы беженцев и выражает готовность оказать помощь в этой связи. Я принял к сведению его слова о том, что он готов с пониманием рассмотреть конкретный план, если таковой появится» (FDR Library, psfa 400, p. 100).

32

Вилла Торлония – исторический комплекс зданий в северной части Рима, принадлежавший семейству Торлония. В 1920-х гг. Джованни Торлония предоставил свою виллу Муссолини в качестве официальной резиденции.

33

Edda Mussolini 1975, pp. 40–50, 103.

34

Bottai 1989, p. 141, diary entry for February 4, 1939; Navarra 2004, p. 46; Bosworth 2017, pp. 96–97; Gagliani 2015.

35

Так тогда называли Первую мировую (разумеется, никто не знал, что скоро начнется Вторая).

36

"La situazione religiosa nel Reich," OR, January 22, 1939, p. 2; "Dopo il discorso del Cancelliere del Reich," OR, February 3, 1939, p. 1.

37

Sottosegretario di stato per gli affari esteri to Pignatti, January 22, 1939, ASDMAE, AISS, b. 102; Pignatti to Ciano, January 24, 1939, ASDMAE, AISS, b. 102.

Собственно говоря, всего за неделю до этого Пиньятти направил Чиано пространный отчет, где указывал, как важно поскорее провести конклав для избрания нового папы. В любом случае представлялось, что такое собрание не за горами, ибо состояние здоровья нынешнего понтифика внушало большие опасения. Посол признавался: «Боюсь, пока длится теперешний понтификат, особых надежд питать не приходится». Он вспоминал, что говорил самому дуче: «Святой Отец упорно цепляется за свои идеи, и это упрямство лишь усугубляется из-за почтенного возраста и того недуга, который его терзает». Но Пиньятти все-таки сохранял некоторую надежду: «Я убежден, что следующий понтификат будет существенно отличаться от нынешнего». Pignatti to Ciano, January 14, 1939, ASDMAE, AISS, b. 95. Подробности этой истории см. в: Kertzer 2014. Записка Тардини цит. по: Coco 2019, p. 1155 (многоточие оригинала).

38

Наиболее полное исследование проекта этой энциклики, Humani Generis Unitas («О единстве рода человеческого»), см. в: Passelecq and Suchecky 1997. Уже после выхода этой книги были рассекречены ватиканские архивы, так что теперь у нас есть новые сведения о данном проекте. См. документы в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Stati Ecclesiastici, posiz. 664 A, B, C. Впрочем, остальные два комплекта документов, касающихся этой «спрятанной энциклики» (posiz. 664 D и E), до сих пор не открыты для исследователей.

39

Baudrillart 1996, p. 947, diary entry for February 5, 1939; Charles-Roux 1947, p. 242. Слухи об ухудшении здоровья папы поползли по Риму, так что Ватикан даже стал выпускать заявления о том, что понтифик якобы страдает от незначительного недомогания. «У понтифика небольшая простуда» – гласил один из заголовков в номере газеты Il Regime Fascista от 8 февраля. На следующий день миланская ежедневная католическая газета вышла с успокаивающим заголовком на первой полосе: «Здоровье папы удовлетворительно». "Il Pontefice leggermente raffreddato," RF, February 8, 1939, p. 2; "Le condizioni di salute del Papa sono pienamente soddisfacenti," L'Italia, February 9, 1939, p. 1.

40

Ciano 1980, p. 250, diary entry for February 10, 1939; Cianfarra 1944, p. 20; Bottai 1989, p. 142, diary entry for February 9, 1939.

41

Римский вопрос – политическое противостояние между итальянским правительством и папством, длившееся с 1861 по 1929 г. В центре конфликта был официальный статус Святого престола в рамках Италии и проблема ликвидации светской власти пап.

42

"In morte del Sommo Pontefice Pio XI," OR, February 12, 1939, p. 1; "Il Gran Consiglio saluta la memoria del Pontefice," PI, February 11, 1939, p. 1.

43

G. Sommi Picenardi, "Il Papa della pace," RF, February 11, 1939, p. 1.

44

Муссолини явно не хотел видеть такую фотографию в печати. На обороте оригинала фото, хранящегося в ватиканском архиве, есть надпись: «Эта фотография его сиятельства графа Галеаццо Чиано… перед телом его святейшества Пия XI в Сикстинской капелле была изъята по требованию Его превосходительства посла Италии, графа Пиньятти, действующего по распоряжению своего правительства, и ее публичное распространение запрещается» (AAV, Segr. Stato, 1939, Stati, posiz. 60, ff. 5rv). Телеграмму Чиано (n. 1963) см. в: ASDMAE, APSS, b. 45; Ciano 2002, pp. 250–251. Сообщая о смерти папы, Il Popolo d'Italia, газета Муссолини, поместила на первой полосе большую фотографию Чиано, стоящего рядом с кардиналом Пачелли в Сикстинской капелле, где выставили тело папы для церемонии прощания. Заголовок гласит: «Представляя фашистское правительство, Чиано воздает последние почести покойному» ("Ciano rende omaggio alla Salma in rappresentanza del governo fascista," PI, February 11, 1939, p. 1).

45

Ciano 1980, pp. 251–252, дневниковые записи от 11 и 12 февраля 1939 г.

46

Appunto Tardini, February 15, 1939, AAV, Segr. St., 1939, Stati Ecclesiastici, posiz. 576 PO, fasc. 607, f. 164rv; Ciano 1980, p. 252; Pacelli to Ciano, February 13, 1939, ASDMAE, AISS, b. 95; ASV, AESS, posiz. 576, fasc. 606, ff. 147r–153r. Тардини (AAV, Segr. St., 1939, Stati Ecclesiastici, posiz. 576 PO, fasc. 607, ff. 147r–153r) записал текст речи, с которой Пий XI намеревался выступить перед епископами 11 февраля. Фатторини (Fattorini 2011, pp. 210–215) дает английский перевод этого текста. «Текст речи, с которой ныне покойный папа намеревался обратиться к итальянским кардиналам, съехавшимся в Рим на празднование десятой годовщины Примирения, – сообщал Пиньятти все тому же Чиано 22 февраля, – читался и обсуждался на одном из первых собраний кардиналов. Они единодушно решили не публиковать его… Кардиналы сочли, что содержание речи Пия XI слишком полемично и резко, а кроме того, ее публикация свяжет руки будущему папе» (Pignatti to Ciano, February 22, 1939, n. 23, ASDMAE, AISS, b. 95). Дневниковая запись, которую сделал кардинал Бодрийяр через два дня, вскоре после прибытия в Рим на конклав, служит дополнительным подтверждением того, что Пачелли обсуждал этот вопрос с кардиналами. Французский кардинал, известный своими симпатиями к итальянскому фашизму, явно испытал облегчение, когда было принято решение оставить под спудом текст этой папской речи: «Здесь повсюду повторяют: то, что Пий XI так и не смог выступить с этой речью перед итальянскими епископами, – это просто дар небес. Иначе его преемник попал бы в неловкое положение. Речь отпечатали, однако сохранили в секрете» (Baudrillart 1996, pp. 968–969, diary entry for February 24, 1939).

47

О том, как в Ватикане относились к Пиньятти, см. в: Maglione, Paris, to Segreteria di Stato di Sua Santitа, May 9, 1935, ufficio ciffra n. 509, AAV, AESI, Segr. Stato, b. 985/658, f. 23r.

48

Итальянского посла обрадовали эти слова, и он сказал, что их дело лишь выиграет, если в ближайшие дни немецкое правительство постарается сделать все возможное для создания атмосферы, подходящей для избрания «умеренного» папы. Дипломат порекомендовал немецкой прессе проявлять больше уважения к Ватикану. Кроме того, Пиньятти дал Бергену еще один совет, касающийся группы немецких кардиналов, которая будет играть заметную роль на конклаве. Если они заявят своим коллегам-кардиналам, что достижение соглашения с немецким правительством невозможно, «все будет потеряно». Берген ответил, что он тоже в последние дни слышит в ватиканских коридорах много слов симпатии в отношении Германии, чего не наблюдалось в последние годы понтификата Пия XI (Pignatti to Ciano, February 18, 1939, n. 21, ASDMAE, AISS, b. 95).

После этой встречи Берген направил в Берлин просьбу срочно прекратить нападки немецкой прессы на «покойного папу и на других представителей Курии». Он добавлял: «Следует избегать навешивания на Пия XI ярлыков вроде "политического авантюриста", как это сделала Angriff [одна из нацистских газет] 10-го числа текущего месяца» (Bergen to Weizsäcker, February 18, 1039, tel. 19, PAAA, GRk, R29814, 90).

Между тем Пиньятти обратился за помощью к влиятельному церковному деятелю – Влодзимежу Ледуховскому, главе ордена иезуитов. В прошлом они нередко делились друг с другом горестями и печалями, в частности тревогой о том, что Пий XI все более враждебно относится к итальянскому фашистскому режиму. Цель Пиньятти состояла в том, чтобы побудить главу ордена замолвить слово перед немецкими кардиналами. Позже Пиньятти признавался Чиано, что был уверен в исполнении его просьбы Ледуховским (Pignatti to Ciano, February 21, 1939, nn. 21, 22, ASDMAE, AISS, b. 95).

49

Pignatti to Ciano, February 26, 1939, ASDMAE, AISS, b. 95. Копию ответного письма итальянскому послу в Берлине см. в: ASDMAE, APSS, b. 63. Среди разрозненных свидетельств, поступавших Муссолини и его окружению и наполнявших их уверенностью, что Пачелли в роли папы станет относиться к фашизму дружелюбно, есть и донесение полицейского осведомителя от 1 марта. В нем излагаются подробности беседы с кардиналом Анджело Дольчи, активным сторонником избрания Пачелли. По мнению кардинала, если Пачелли не выберут, это станет «серьезной ошибкой, ведь Пачелли – такой хороший человек, такой хороший итальянец, так сочувствует режиму» (ACS, MCPG, b. 170).

50

Pignatti to Ciano, February 27, 1939, ASDMAE, AISS, b. 95.

51

Enfant terrible (фр.) – букв.: ужасное дитя, по-детски бестактный человек, позволяющий себе в обществе неуместные замечания и т. п.

52

Baudrillart 1996, p. 965, diary entry for February 22, 1939; Charles-Roux to Paris, March 1, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1031; Charles-Roux 1947, pp. 266, 272.

53

Отчет, который итальянский посол в Лиссабоне направил Чиано 27 февраля 1939 г., был затем переслан Пиньятти (tel. 207233, ASDMAE, AISS, b. 105).

54

Капелла Паолина названа в честь папы Павла III. Другое название – Паолинская капелла, капелла Святых Петра и Павла. Является молельней понтифика, поэтому закрыта для туристов.

55

Baudrillart 1996, pp. 973–974, diary entry for March 1, 1939; Papin 1977, pp. 60–61.

56

Baudrillart 1996, pp. 975–976, diary entry for March 2, 1939; Charles-Roux to Paris, March 2, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1031.

57

Rhodes 1974, pp. 222–223; Baudrillart 1996, p. 732, diary entry for January 17, 1938.

58

Ventresca 2013, pp. 50–51; Schad 2008, pp. 9, 24–29.

59

24 марта 2010 г. решением Кировского районного суда города Уфы книга была признана экстремистским материалом в РФ. – Прим. ред.

60

Цитата взята из дневника Беллы Фромм, немецкой журналистки еврейского происхождения: Schad 2008, pp. 42–43. См. также: Tittmann 2004, pp. 92–93.

61

Lehnert 2014, pp. 25–26; Cornwell 1999, p. 101.

62

Сестра Паскалина быстро нажила себе врага в лице Элизабетты – младшей сестры Пачелли. В молодости Элизабетта поддерживала довольно тесные отношения с братом и иногда аккомпанировала скрипке Эудженио на своей мандолине. Но в последние годы Элизабетте почти не удавалось с ним видеться, а сестра Паскалина видела Пачелли каждый день. Элизабетта была замужем за одним из ватиканских чиновников и никогда не выезжала за пределы Рима. Теперь же, когда Пачелли наконец вернулся в Рим, ей не понравилось, что другая женщина находится ближе к нему, чем она. Всем, кто готов был ее выслушать, Элизабетта заявляла, что монашка, к которой ее брат так привязан, – «властная и очень хитрая» (Schad 2008, pp. 53, 62–63; Coppa 2013, pp. 21, 40–41).

63

Charles-Roux 1947, pp. 74–75; Tardini 1961, pp. 51, 60, 66; Carnahan 1949, pp. 19, 30. Подробное описание того, с каким великим тщанием Пачелли готовил свои речи, см. в: Coco 2020. Как отмечает выдающийся историк церкви Эмма Фатторини (Fattorini, 2007, p. 54), папа видел в Эудженио Пачелли все, чем не являлся сам: «высокого, серьезного, аристократичного человека, блестяще владеющего языками, способного проповедника, настоящего деятеля Курии, обладающего к тому же изысканными манерами». Она дает лаконичное, но превосходное описание Пачелли и его взаимоотношений с Пием XI, подчеркивая, что эти две фигуры отлично дополняли друг друга.

64

Pignatti to Ciano, March 2, 1939, n. 32, ASDMAE, AISS, b. 95.

65

Ciano 2002, p. 195, diary entry for March 2, 1939.

66

"Pace unita alla giustizia," CS, March 3, 1939, p. 1. Фариначчи писал: «Избрание кардинала Эудженио Пачелли верховным понтификом было встречено с единодушным удовлетворением». Он утверждал, что немецкие газеты тоже поют дифирамбы новому понтифику ("Il Pontefice Pio dodicesimo," RF, March 4, 1939, p. 1). Посол Муссолини в Третьем рейхе оказался в берлинском кабинете Эрнста фон Вайцзеккера, статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии, как раз когда поступили новости об избрании нового папы. Вайцзеккер, уже читавший отчеты, которые его собственный посол присылал из Рима, не выразил особого удивления. «Здесь отмечают, – писал дипломатический представитель Муссолини, – что кардинал Пачелли не только тонкий дипломат, но и, вопреки распространенному мнению, человек не особенно сильной воли. Таким образом, он по своей природе не склонен предпринимать действия, которые можно назвать радикальными с политической точки зрения». Осторожный оптимизм, высказанный Вайцзеккером по данному поводу, вскоре получил еще одно подтверждение со стороны руководителя Управления по отношениям с Ватиканом. Он сообщал, что до своего избрания новый папа много лет провел в Германии, его вполне можно назвать германофилом и есть веские основания полагать, что он будет стремиться к дружественным отношениям с рейхом. И вообще «Пачелли всегда был настроен в пользу поддержания хороших отношений с Муссолини и с фашистской Италией» (Attolico to Ciano, March 3, 1939, tel. 207459, ASDMAE, AISS, b. 95; Friedländer 1966, pp. 3–5).

67

Кольцо рыбака (папское кольцо, папский перстень, кольцо святого Петра) – один из символов папской власти, атрибут облачения понтифика (наряду с тиарой). Призвано напоминать, что папа – наследник апостола Петра, первого папы римского, рыбака по роду занятий. На кольце Петр изображен забрасывающим сеть с лодки.

68

Lehnert 1984, p. 87; Schad 2008, pp. 24–29, 63–65.

69

Это «личное послание» Гитлера, адресованное понтифику, содержало, по мнению одной католической ежедневной газеты, выходящей в Милане, «ряд особенно почтительных и сердечных выражений» ("Il nuovo Pontefice e la situazione religiosa in Germania," L'Italia, March 12, 1939, p. 1).

70

Bergen to Foreign Ministry, Berlin, March 5, 1939, PAAA, GPA, Beschränkung der diplomatischen Beziehungen zwischen dem Reich und dem Vatikan auf das Altreich, R261178, 02–20. Также опубликовано в DGFP, series D, vol. 4, n. 472.

71

Послание папы, обращенное к Гитлеру, гласило:

Блистательному герру Адольфу Гитлеру, фюреру и канцлеру Германского рейха!

С самого начала нашего понтификата мы хотим заверить вас, что по-прежнему горячо заботимся о духовном благополучии германского народа, находящегося под вашим руководством. Мы молим Господа Всемогущего даровать народу рейха истинное блаженство, какое проистекает из религии.

Мы с великим удовольствием вспоминаем годы, проведенные нами в Германии на посту апостольского нунция, когда мы делали все, что в наших силах, ради достижения гармоничных отношений между церковью и государством. Теперь, когда наши пастырские обязанности расширились, мы еще более ревностно молимся за то, чтобы эта цель была достигнута.

Пусть немецкий народ с Божьей помощью придет к процветанию и добьется прогресса во всех областях!

Позже папа в разговоре с Бергеном, подчеркивая значение, придаваемое этому посланию, отметил, что даже нарушил принятый протокол и подписал не только официальное обращение на латыни, но и подготовленную собственноручно немецкую версию (Bergen to State Secretary Weizsäcker personally, March 18, 1939, n. 35, PAAA, GBS, R261178, 04).

72

Malgeri 2006; Tittmann 2004, p. 87. "Il Cardinal Maglione nuovo Segretario di Stato di S. Santità," L'Italia, March 12, 1939, p. 3; Ciano 1980, p. 268, diary entry for March 18, 1939. Неподписанная и недатированная биографическая справка о Мальоне: ASDMAE, AISS, b. 143. Газета Муссолини, с энтузиазмом сообщая на первой полосе о назначении, объявляла, что это событие повсюду «встретят с искренним удовлетворением и величайшей симпатией» ("Il Card. Maglione nominato Segretario di Stato," PI, March 12, 1939, p. 1).

73

Палатинская гвардия, часть вооруженных сил Ватикана, была расформирована папой Павлом VI в 1970 г. (как и большинство вооруженных формирований Святого престола за исключением Швейцарской гвардии).

74

Urbi et Orbi (лат.) – букв.: «К городу [Риму] и миру».

75

"Il popolo verso la Basilica" и "Il rito al cospetto della moltitudine," PI, March 13, 1939, p. 1.

76

Phillips to FDR, March 12, 1939, FDR Library, psfa 400, p. 128; Phillips 1952, pp. 252–54; Ciano 1980, p. 263; Charles-Roux to Paris, March 12, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1031–1033; "Promemoria," March 12, 1939, ACS, DAGRA, b. 39a; Baudrillart 1996, pp. 988–989, diary entry for March 12, 1939; Lehnert 1984, pp. 85, 96.

77

Дворянская гвардия – часть вооруженных сил Ватикана, в XX в. исполнявшая в основном функции охраны папы. Упразднена папой Павлом VI в 1970 г.

78

Doyle 1950; Chadwick 1986, p. 130; Papin 1977, pp. 66–67; Chenaux 2003, pp. 231–232; Lehnert 1984, pp. 86–87, 104, 119; Cianfarra 1944, pp. 87–93; Tardini 1961, pp. 142–143; Baudrillart 1996, p. 986, diary entry for March 10, 1939.

79

«Из всех "фактов", которые наблюдались в те роковые годы, – вспоминал после войны Дино Гранди, один из самых заметных лидеров итальянского фашизма, – этот стал определяющим» (Grandi 1985, p. 459).

80

Bergen to Foreign Ministry, Berlin, March 22, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 65.

81

Поллард (Pollard 2005, p. 125) приводит документальные подтверждения сильной зависимости Ватикана от американских католиков, которые «поддерживали его на плаву» с тех самых пор, как в 1922 г. понтификом стал Пий XI.

82

Charles-Roux to foreign minister, Paris, March 4, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1031; "La prima giornata del nuovo Papa," PI, March 4, 1939, p. 1; "Pio XII invoca la pace nella carità, nella giustizia, nell'ordine," RF, March 4, 1939, p. 1; "Un grande evento degradato a speculazione politica," CS, March 4, 1939, p. 2. Ежедневные католические газеты Италии последовали этому примеру. Так, римская L'Avvenire поместила на первой полосе редакционную статью, автором которой был директор издания. Он активно использовал папский лозунг «мир в сочетании со справедливостью», а заодно жаловался на британцев (Novus, "Auspicio e promessa di una pace con giustizia," AR, March 7, 1939, p. 1).

83

Магистр Папской палаты (ныне эта должность именуется «префект»). Отвечает за внутреннюю организацию Папского дома, в частности ведает вопросами аудиенций.

84

François-Poncet 1961, pp. 14, 113–116; Moseley 1999, pp. 4–32; Bastianini 2005, pp. 253–272; Di Rienzo 2018, pp. 64, 161– 62; Innocenti 1992, p. 16.

85

Ciano 1980, p. 268, diary entry for March 18, 1939; "Pio XII riceve S. E. Ciano," L'Italia, March 19, 1939, p. 1; "Il Ministro Ciano ricevuto da Pio XII," PI, March 19, 1939, p. 1; Kertzer 2014, pp. 55–56. «Пий XII без колебаний повел эту организацию в противоположном направлении», – отметил посол (Pignatti to Ciano, April 5, 1939, ASDMAE, AISS, b. 116). Официальное название должности Пиццардо звучало так: председатель центрального секретариата «Итальянского католического действия» (Trionfini 2015).

86

Farinacci, "Uomo singolare," RF, December 15, 1939, p. 1.

87

Тот факт, что отец Такки Вентури по меньшей мере семь раз встречался с папой только в 1939 г., убедительно свидетельствует о том значении, которое Пий XII придавал использованию высоких контактов этого иезуита с вождями итальянского фашистского режима (AAV, Prefettura Casa Pontif., Udienze, b. 38–41).

88

Официальный график встреч Пия XII показывает, что эта встреча с Такки Вентури состоялась 22 марта 1939 г. (AAV, Prefettura Casa Pontif., Udienze, b. 38).

89

Tacchi Venturi to Maglione, March 28, 1939, ADSS, vol. 6, n. 5. Там же см. текст документа, который эмиссар-иезуит оставил итальянскому диктатору. Собственные заметки Такки Вентури об этой встрече, датированные 27 марта 1939 г., см. в: ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate.

90

"Pio XII benedice la Spagna," L'Italia, April 2, 1939, p. 1; Fattorini 2007, p. 104; Halls 1995, p. 33. Подробности обмена посланиями между Пием XII и Франко, а также специальной мессы, проведенной 13 апреля 1939 г. в иезуитской церкви Святейшего Имени Иисуса, см. в: AAV, Segr. Stato, 1939, Stati, posiz. 27, ff. 1r–28r. Пиньятти направил Чиано текст радиообращения папы от 18 апреля, назвав это обращение «вселяющим глубокое удовлетворение» (Pignatti to Ciano, April 18, 1939, n. 1312/378, ASDMAE, AISS, b. 125). Большая папка с ватиканскими документами, сшитыми с поздравительной телеграммой, которую папа направил Франко в честь его победы, и организации специальной мессы в честь этой победы (месса, напомню, прошла в римской церкви Святейшего Имени Иисуса), см. в: AAV, Segr. Stato, 1939, Stati, posiz. 27.

91

Рауль Хильберг (Raul Hilberg 1961, p. 5) опубликовал полезную таблицу, позволяющую сравнить нацистские и папские антисемитские меры. См. также: Kertzer 2001.

92

D. Mondrone, S.I., "Passio Christi: Passio Ecclesiae," CC 90, no. 2, Quaderno 2131 (April 1939), pp. 3–15. Примеры тех усилий, которые предпринимали папские эмиссары в попытке облегчить положение крещеных евреев, см.: ADSS, vol. 6. Подробнее об использовании фашистским режимом авторитета церкви для обеспечения народной поддержки антисемитской кампании см. в: Kertzer and Benedetti 2021; Kertzer and Mokosch 2019, 2020.

93

Риккардо Ди-Сеньи, главный раввин Рима, приводит свидетельства резкого увеличения числа случаев перехода римских евреев в христианство с введением новой «расовой» политики (Riccardo Di Segni, 2015, pp. 27–28). За два года до введения этой политики в год принимали крещение в среднем 32 римских еврея, а в 1938 г. крестились 412 римских евреев. Кроме того, Ди-Сеньи выяснил, что для евреев, сумевших пройти крещение, вероятность выжить при холокосте была значительно выше (pp. 45–46).

94

"Shoah, lettera ai figli di papà Emilio," Report 6, no. 22 (January 27, 2017), https://www.reportpistoia.com/archivio/agora/item/44653-shoah-lettera-ai-figli-di-papa-emilio.html. Стремление окунуться в крещенскую купель после введения расовых законов – один из постыдных (хотя и понятных) фактов истории итальянского еврейства. С того момента, как в середине 1938 г. Муссолини объявил о расовой кампании, и до окончания первых четырех месяцев понтификата Пия XII (то есть примерно до середины 1939 г.) около 4000 евреев – примерно одна десятая часть еврейского населения страны – приняли крещение. Новообращенными становились не только маргиналы, не принимавшие особого участия в деятельности еврейских общин, но и некоторые из наиболее видных представителей, как показывает, например, случай доктора Пио Тальякоццо, бывшего председателя объединенной еврейской общины Рима, и его семьи (Michaelis 1978, pp. 238–239).

Даже если власти считали, что крещение прошло слишком поздно и усилия еврея по очистке себя от «неарийскости» не могут быть засчитаны, эта процедура все же давала новообращенному поддержку, которой он иначе был лишен. Выкресты могли обращаться за помощью к самому могущественному институту страны (если не считать государственной власти) – Римско-католической церкви. Недавно рассекреченные архивы Ватикана пестрят такими прошениями. Там же можно найти тысячи страниц документов, в деталях показывающих, какие усилия предпринимал Ватикан, пытаясь убедить фашистские власти не относиться к новообращенным как к евреям (Minerbi 2010, p. 409).

95

Report of March 31, 1939, MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121; Phillips to FDR, March 17, 1939, FDR Library, psfa 400, p. 129.

96

François-Poncet 1961, pp. 101–102; MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, 875; Cannistraro 1982, pp. 9–10; Ciano 1980, pp. 284–285, diary entry for April 16, 1939. Согласно более позднему рассказу Гранди (Grandi, 1985, pp. 463–464), на вторжении в Албанию настаивал Чиано, а итальянского диктатора пришлось убеждать в необходимости операции. Впрочем, к этому рассказу следует относиться критически.

97

"Tutti i principali centri dell'Albania, occupati dalle magnifiche truppe italiane", "L'Albania liberata da una indegna schiavitù," L'Italia, April 11, 1939, p. 2; "Omaggio al Duce del Vescovo di Coriza," AR, April 21, 1939, p. 1; Phillips to FDR, April 14, 1939, FDR Library, psfa 400, pp. 134–135.

98

Pignatti to Ciano, April 14, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 543; Pignatti to Ciano, May 2, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 623; Phillips to FDR, April 14, 1939, FDR Library, psfa 400, pp. 132–136.

99

Заметки Такки Вентури о его встречах с Муссолини, состоявшихся 1 и 2 мая 1939 г., см. в: ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate. Мальоне попросил ватиканских представителей донести папское предложение до министров и сообщить по телеграфу их ответы (Maglione to the nuncios in Paris, Berlin, and Warsaw, and to the apostolic delegate in London, May 3, 1939, ADSS, vol. 1, n. 19).

100

Orsenigo, Berlin, to Maglione, May 6, 1939, ADSS, vol. 1, n. 29; Memorandum Foreign Minister's Personal Staff, Munich, May 10, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 331; Kershaw 2000, p. 25.

101

Датированные 7 мая 1939 г. записи дискуссий, проходивших в Министерстве иностранных дел Франции, см. в: MAEN, RSS 576, PO/1, 1108.

102

Говоря о будущем, Чиано процитировал по-французски то, что сказал ему Муссолини: лозунгом гитлеровской коалиции должна стать фраза toujours parler de la paix et préparer la guerre – «всегда говори о мире и готовься к войне» (Discussions of Ribbentrop and Ciano in Milan, May 6–7, memorandum dated May 18, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 341; Hassell 2011, p. xix). Миланская католическая газета нахваливала результаты встречи двух министров иностранных дел, разместив на первой полосе такой заголовок: «Миланские переговоры лишний раз показали, что гитлеровская коалиция – орудие мира, а не сторонница войны» ("L'Asse, strumento di pace e non fautore di guerra, esce ulteriormente rafforzato dai colloqui di Milano," L'Italia, May 7, 1939, p. 1).

Пиньятти, которому поручили уведомить папу о том, что Муссолини отверг мирные предложения понтифика, едва заикнулся об этом, как Мальоне сообщил ему об удовлетворении папы, когда тот узнал от нунция в Берлине о реакции Гитлера на его мирные инициативы. Посол докладывал: «Кардинал не скрыл от меня, что на Его Святейшество произвела весьма благоприятное впечатление прошедшая встреча синьора Гитлера и монс. Орсениго» (Pignatti to Ciano, May 9, 1939, tel. 85, ASDMAE, Gab., b. 1125).

Но когда папа узнал, что Муссолини не поддерживает его план, он приказал Мальоне сообщить нунциям в Берлине, Варшаве и Париже, а также папскому делегату в Лондоне о невозможности в данный момент провести мирную конференцию под его эгидой. Однако, как объяснял Мальоне в своем послании, эта инициатива все-таки принесла плоды, так как «Святой престол получил заверения в добрых намерениях и в том, что некоторые правительства собираются и впредь поддерживать мирное сосуществование» (Maglione notes, May 9, 1939, ADSS, vol. 1, n. 36; Maglione to the nuncios, ADSS, vol. 1, n. 38).

103

Weizsäcker to Ribbentrop, May 12, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 372. Оригинал см. в: PAAA, GRk, R29814, 94–96. О реакции Польши на папское предложение известно от посла Франции в Варшаве, который обсуждал его с польским министром иностранных дел. Министр отверг идею участия итальянцев в дискуссии о разногласиях между Польшей и Германией. Более того, он подозревал, что папа руководствуется корыстными мотивами. Зная, что общественное мнение в Италии решительно настроено против войны, понтифик, по его мнению, хотел выставить себя в роли миротворца и завоевать огромную популярность уже в самом начале своего понтификата, а заодно заставить фашистское правительство проводить более благосклонную политику в отношении итальянской церкви (Leon Nobel, French ambassador to Poland, Warsaw, to French Foreign Ministry, May 13, 1939, MAEC, Papiers Duparc, 30–31).

104

Protagonismo (ит.) – желание быть в центре внимания.

105

Как сообщал посол, дело могло обернуться хуже, но им удалось отговорить папу, пожелавшего по пути остановиться на площади Кампидольо, на том самом холме, который в античные времена служил средоточием римской власти. Пиньятти отмечал: «Ему хотелось воссоздать сцену из былых времен, когда Рим находился под папской пятой». К счастью, день прошел без неприятных инцидентов, и, по словам дипломата, «он надеялся, что папа больше не станет ездить по городу в открытом автомобиле со скоростью пешехода в сопровождении кучки полицейских на мотоциклах». Как выяснил Пиньятти, это сам папа в последний момент решил отправиться в открытой машине и именно он распорядился, чтобы автомобиль двигался так медленно. Посла беспокоили не только соображения безопасности: «На мой взгляд, не следует допускать, чтобы папа разъезжал по городу, если такие поездки не находятся строго в рамках соглашений, заключенных с королевскими властями. Здесь же считаю нужным отметить: фашистское правительство едва ли намерено терпеть на итальянской земле массовые акции такого рода» (Pignatti to Ciano and to Direzione Generale Culti, Ministero Interno, May 20, 1939, tel. 1650/493, ASDMAE, APSS, b. 49). Саму первоначальную просьбу нунция см. в: Borgongini Duca to Ufficio Cerimoniale Ministero degli Affari Esteri, May 13 1939, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 20, fasc. 47, ff. 2r–3r).

106

Генрих Брюнинг, бывший рейхсканцлер, а ныне видный диссидент католического толка, отмечал, что Орсениго «не покладая рук работает на м-ра Гитлера» (Biffi 1997, pp. 74–96). См. также: Corbin, ambassadeur de France, to Delbos, ministre des affaires étrangères, Paris, July 21, 1937, DDF, series 2, vol. 6, n. 257. До Муссолини вскоре дошли вести, что нацисты могли бы позитивно отреагировать на усилия папы. Незадолго до этого две немецкие газеты опубликовали статьи, превозносившие Пия XII за поздравительное послание в адрес Франко. Как полагал посол дуче в Берлине, «сейчас, когда международная напряженность столь высока, не исключено, что нацистам потребовалась поддержка Ватикана» (Attolico to Ciano, April 18, 1939, tel. 2972/911, DDI, series 8, vol. 11, n. 572; Conway 1968, p. 229).

107

Неподписанная служебная записка Бергена (Bergen, May 16, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 395). Между тем Муссолини и его зять делали все возможное, чтобы подтолкнуть своих партнеров-нацистов к поиску пути примирения с папой, и Чиано видел некоторые признаки прогресса. В конце мая Чиано посетил Берлин, где имел долгую беседу с Генрихом Гиммлером, главой СС. Они говорили об отношениях немецкого правительства и церкви. Гиммлер отметил, что он с коллегами видят сочувствие их делу со стороны нового папы и надеются выработать временное соглашение с понтификом. «Я призвал его следовать по этому пути, – в тот же день записал Чиано в дневнике, – заметив, что соглашение между рейхом и Ватиканом было бы также полезно как средство наращивания популярности гитлеровской коалиции» (Ciano 1980, pp. 299–300, diary entry for May 21, 1939).

108

Фриц Менсхаузен, второе лицо в посольстве Германии при Святом престоле, направил 25 мая 1939 г. в берлинскую канцелярию Министерства иностранных дел пространное послание с критическими замечаниями по поводу пасхальной речи Боттаи и последовавшей затем встречи Боттаи с папой на очередной аудиенции (May 25, 1939, PAAA, GARV, R711).

109

Bottai 1989, p. 148, diary entry for May 19, 1939.

110

Сошлюсь на несколько ценных источников, позволяющих лучше понять характер папы: Tardini 1961; Baudrillart 1998, pp. 94–96; Cianfarra 1944, pp. 81–85; Charles-Roux 1947, pp. 74–75; Rhodes 1974, p. 222; O'Connell 1958, p. 366; Katz 2003, p. 54. По завершении совместного ужина 24 января 1940 г., вскоре после полуночи выйдя из Апостольского дворца вместе со своими двумя спутниками, монсеньор Монтини показал им, что окно кабинета папы на четвертом этаже до сих пор светится. Оно никогда не гаснет до 2:00, отметил Монтини (Mazzei 2021, p. 221).

111

Сам Филлипс все более неприязненно относился к Муссолини. Последней каплей было мимолетное замечание дуче на очередном обеде о том, что в Соединенных Штатах всем заправляют евреи. Однако Филлипс по-прежнему рассматривал итальянского диктатора как одного из немногих людей на планете, способных отговорить Гитлера от чудовищной войны. Чтобы побудить дуче следовать такому курсу, Филлипс во время своих частых встреч с Чиано твердил одно и то же: немецкий диктатор вселяет в него мало уверенности, однако он «уверен в Муссолини» и верит, что тот в нужный момент «заставит Гитлера притормозить». «Лично я, – сообщал дипломат президенту, – считаю, что Муссолини очень опасается войны, так что мы можем надеяться на его сдерживающее влияние на Гитлера» (Phillips to FDR, May 26, 1939, FDR Library, psfa 401, pp. 4–8). О коммуникативном потенциале Муссолини см. в: Bollone 2007, pp. 43–44.

112

Cardinal Maglione notes, May 29, 1939, ADSS, vol. 1, n. 160.

113

По мнению Муссолини, это не означало, что им с Гитлером необходимо ждать, пока начнется такая война, а уж потом наносить удар по врагу. Он предлагал Гитлеру разнообразные идеи насчет того, как можно было бы заблаговременно ослабить врага, скажем, спровоцировать антисемитские кампании по всему миру, подстегнуть сепаратистские движения в Эльзасе, Бретани, на Корсике, в Ирландии, разжечь революцию в британских и французских колониях (Ciano to Ribbentrop, May 11, 1939, с вложением: Mussolini to Hitler, May 30, DGFP, series D, vol. 6, n. 459).

114

Tacchi Venturi to Tardini, June 7, 1939, ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate.

115

Посланник – глава дипломатической миссии второго уровня рангом ниже посла.

116

Grand gentilhomme (фр.) – гранд-джентльмен.

117

«Высокая церковь» – одно из направлений протестантизма, стремящееся к сохранению дореформационного традиционного богослужения.

118

Chadwick 1986, pp. 13–15, 125, 128; Tittmann 2004, p. 98; Lammers 1971, pp. 69, 77–78; French embassy to the Holy See to French Foreign Ministry, October 1943, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183.

119

Tardini notes, July 4, 1939, ADSS, vol. 1, n. 197; Pignatti to Ciano, July 3, 1939, DDI, series 8, vol. 12, n. 442. Через несколько дней Мальоне, следуя указанию папы, вызвал Пиньятти, чтобы повторить предупреждение: и Англия, и Франция «совершенно определенно решили объявить войну Германии», если та нападет на Данциг (Maglione notes, July 7, 1939, ADSS, vol. 1, n. 200; Pignatti to Ciano, July 7, 1939, DDI, series 8, vol. 12, n. 500).

120

Biddle, Warsaw, to FDR, June 20, 1939, FDR Library, psfa 449, pp. 88–94; Mons. Valeri, Paris, to Maglione, June 20 and 21, 1939, ADSS, vol. 1, nn. 66, 68.

На фоне этих признаков угасающей популярности папу особенно расстраивало то, что он мало чего добивается, пытаясь достичь взаимопонимания с нацистскими властями. Он воздерживался от публичных высказываний, когда Германия аннексировала Австрию, а потом вторглась в Чехословакию, однако немецкое правительство не оставляло своего стремления ослабить церковь. Ситуация лишь ухудшалась – закрывались католические школы, конфисковывалось церковное имущество, священники подвергались гонениям, если недостаточно активно поддерживали нацистский режим. Папа отправил кардинала Мальоне передать предупреждение послу Италии при Святом престоле. По заявлению понтифика, если в скором времени ситуация в Германии не улучшится, ему придется высказаться. Это предупреждение стало первым в длинной череде беззубых угроз. Посол Муссолини с сочувствием относился к этим мыслям понтифика и разделял беспокойство папы по поводу того, что Германия не идет по тому же пути, что и итальянские фашистские власти, – по пути примирения с церковью. «Святой престол, – отмечал Пиньятти, – знал, что [Чиано] неоднократно пытался оказать воздействие на Берлин, рекомендовал соблюдать умеренность в принимаемых мерах и достичь соглашения со Святым престолом» (Pignatti to Ciano, July 5, 1939, DDI, series 8, vol. 12, n. 478).

121

Фон Папен, в ту пору вице-канцлер Германского рейха, подписавший конкордат с Пачелли, направил 3 июля 1933 г. из Рима телеграмму Гитлеру: «Сегодня Муссолини принял меня и подробно расспросил о состоянии переговоров по поводу конкордата. Он поручил мне передать канцлеру, что, на его взгляд, если Ватикан подпишет конкордат, это будет невероятно выгодно для Германии в ее нынешней изоляции. Она значительно улучшит международное общественное мнение. В заключение Муссолини сказал, что "заклинает вас не уезжать до тех пор, пока конкордат не будет успешно заключен"» (PAAA, GRk, R72095, 07).

122

Отчет, который Шарль-Ру 6 июля 1939 г. направил в Париж по итогам своей аудиенции у папы, состоявшейся накануне (MAEC, Papiers Duparc, ff. 68–72).

123

"Il Sant'Uffizio revoca la proibizione della lettura dell'Action Française," AI, July 16, 1939, p. 2; Pignatti to Ciano, July 17, 1939, tel. 2341/733, ASDMAE, APSS, b. 47. Муссолини получал и другие обнадеживающие известия о новом папе; в частности, он узнал о тех заметках, которые папский нунций в Швейцарии сделал по итогам своего недавнего посещения Ватикана. Нунций отмечал, что после восшествия Пия XII на папский престол атмосфера в Ватикане совершенно переменилась. Он лично пообщался с папой, который «с величайшей симпатией говорил о фашизме и о своем искреннем восхищении Дуче». В ходе этой беседы папа объяснил, что полностью реорганизовал «Итальянское католическое действие» во избежание дальнейших конфликтов с правительством. Понтифик также заявил, что очень хочет достичь соглашения с фюрером. Говоря о визите Гитлера в Италию, который состоялся в мае 1938 г., папа сообщил, что «тщетно пытался не допустить протестов своего предшественника против демонстрации свастики в Риме» (Attilio Tamaro, Bern, to Ciano, July 21, 1939, tel. 3461/1236, ASDMAE, APSS, b. 43).

124

"Colloquio con Rev.mo Padre Tacchi Venturi, May 11, 1939," ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Asterisco Italia, posiz. 1054*, ff. 248–249. В августе отец Такки Вентури убедил Пия XII дважды замолвить слово за крещеных евреев, хотя и не публично. Первая просьба касалась решения правительства изгнать из государственных школ страны детей, родившихся у еврейских родителей и принявших крещение после октября 1938 г. Вторая просьба касалась закона, запрещавшего тем католикам, которые считались принадлежащими к «еврейской расе» (то есть выкрестам и детям выкрестов), вступать в брак с представителями «арийской расы» (то есть с католиками нееврейского происхождения). (Montini notes, August 12, 1939, ADSS, vol. 6, n. 49; Maglione to Borgongini Duca, August 23, 1939, n. 51.)

125

В Италии префект – высокопоставленный государственный служащий, член Корпуса префектов, официальный представитель государства в провинции, где он координирует деятельность руководства полиции и выполняет ряд политических функций.

126

De Felice 1974, p. 299, 1981, p. 280; D'Aroma 1958, p. 218; Moellhausen 1948, pp. 203–205; Innocenti 1992, p. 169. Попытки Ватикана убедить Чиано вмешаться в происходящее и добиться, чтобы к тем, кто перешел в католичество из иудаизма, относились как к «арийцам», отметались с порога. «Умоляю, не втягивайте меня в эти дела с евреями», – отозвался Чиано в апреле на просьбу нунция (Borgongini to Maglione, April 19, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte Asterisco, Italia, posiz. 1054*, ff. 231r–232r).

127

Документальное подтверждение того, что Буффарини получал финансовую выгоду из расовых законов на пару с Антонио Ле-Пера, директором управления, которое отвечало за их применение, можно найти в материалах расследования 1944 г.: ACS, Ministero delle Finanze, Profitti di regime, b. 7. См. также: Canali and Volpini 2019; Giovanni and Palla 2019.

128

Borgongini Duca to Maglione, August 30, 1939, ADSS, vol. 6, nn. 126, 127. При этом немецкие епископы проявляли немалую озабоченность по поводу тех бед, которые обрушились на «неарийских католиков», как они их именовали. Это отражено в служебной записке, которая так и называется: «Тяжелое положение католиков еврейской расы в Германии» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Asterisco, Stati Ecclesiastici, posiz. 575*, ff. 184r–196r).

129

Сохранилось множество сообщений и рассказов как итальянской, так и немецкой стороны об этих зальцбургских встречах, которые продолжались два дня, но эти свидетельства очень неплохо сходятся (Ciano 1980, pp. 326–327, diary entries for August 10, 11 and 12, 1939; Grandi 1985, pp. 505–508; Foreign Ministry Secretariat, Berlin, Record of conversation at Obersalzberg, memorandum, August 12 and 13, 1939, DGFP, series D, vol. 7, nn. 43, 47. См. также: Kershaw 1999, pp. 282–283; Kershaw 2000, pp. 203–204.

130

Впрочем, есть данные, что такие беседы все-таки происходили. Прежде всего это дневниковая запись Чиано от 8 января 1940 г., в которой тот упоминает замечание принца фон Гессена по поводу немалой вероятности заключения сделки между Ватиканом и Германский рейхом (Ciano 1980, p. 384). Джонатан Петропулос в своей книге о братьях фон Гессен (Petropoulos 2006, pp. 275–276) обращает внимание на это упоминание, а также на две загадочные фразы, которые Филипп фон Гессен проронил насчет этих встреч уже после войны, во время Нюрнбергского процесса, когда его судили за военные преступления: «Папа Пий XII удостоил меня особого доверия и лично поручил мне важную миссию. Не думаю, что мне следует разглашать сведения о цели или характере этой миссии, не получив на то отдельное разрешение». Петропулос добавляет, что «к сожалению, отказ Ватикана открыть свои архивы за данный период и послевоенные запирательства Филиппа насчет его дел с Пием XII пока делают эту историю весьма обрывочной».

131

Петропулос (Petropoulos 2006, pp. 67–72) добыл немало документальных подтверждений связи Филиппа и Сассуна. К 1934 г. политической полиции Муссолини – и, надо думать, самому дуче – было известно о гомосексуальных наклонностях Филиппа (informatore n. 571, July 12, 1934, ACS, MI, Polizia Politica, Materia, b. 40, carte non numerate).

132

Serri 2015.

133

Замечание историка Махтана цит. по: Petropoulos 2006, p. 4. О поддержке Гитлера немецкими аристократами см., напр.: Malinowski 2020. Пий XII кое-что знал о фон Гессене еще до того, как начались их тайные переговоры: женитьба принца на принцессе Мафальде, дочери короля Виктора Эммануила, в 1936–1937 гг. породила целую серию пространных докладов, направляемых в Государственный секретариат Ватикана. Их главным предметом было то, что фон Гессен отказывался соблюдать договоренность, достигнутую при женитьбе, согласно которой он должен был воспитывать своих детей католиками. Монсеньор Пиццардо, предшественник Тардини на посту заместителя государственного секретаря по чрезвычайным церковным делам, отмечал в конце 1936 г.: «Похоже, эти двое детей, хотя и приняли крещение, воспитываются как протестанты» (Pizzardo to Borgongini, December 11, 1936, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 18, fasc. 1, f. 304r). О том, как Гитлер использовал аристократов в международных отношениях, см. в: Urbach 2015.

134

Составленное этим полицейским осведомителем досье на Травальини, на которое опирается приведенное описание, см. в: ACS, MIFP, b. 1371.

135

Травальини добавлял: «И, если национал-социализм позволит найти дорогу к взаимопониманию и согласию… для отыскания решения нет более подходящей фигуры, чем папа Пачелли, искренний друг Германии». Кардинал Лаури переправил понтифику это письмо (Travaglini to Lauri, March 9, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 3r–4r).

136

«Вчера, в воскресенье, – писал Травальини кардиналу, – Его Королевское Высочество принц Филипп фон Гессен, зять нашего короля-императора, вызвал меня на виллу Савойя [королевская резиденция в Риме] и сообщил… что он совместно с фюрером и Герингом изучает возможность напрямую обмениваться со Святым Отцом мнениями по вопросу примирения между Святым престолом и Германией… Принц Филипп фон Гессен, по всей видимости, должен устроить секретную встречу со Святым Отцом и затем передать посольствам основные положения намечающегося дипломатического соглашения… Возможно, мне придется взять на себя деликатную задачу содействия вышеупомянутому принцу в осуществлении его тайных шагов. Чтобы обратиться к Святому Отцу, мне понадобится благожелательное содействие Вашего Высокопреосвященства» (Travaglini to Lauri, April 17, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 5r).

Вскоре после того, как принцесса Мафальда вышла замуж за фон Гессена, король Виктор Эммануил предоставил молодым отдельный дом – виллу Полиссена, которая была частью архитектурного комплекса виллы Савойя (Petropoulos 2006, pp. 76–77.).

137

Фон Гессен говорил не только по-итальянски, но и по-английски, а также по-французски (Petropoulos 2006, p. 13).

138

В этой же папке хранится записка, которую епископ Алоиз Худал адресовал, по всей видимости, монсеньору Монтини. В записке указана та же дата – 14 марта 1938 г. В ней говорится: «Прошу направить указание (возможно, шифрованное) нунциатуре в Вене о том, чтобы в епископальных куриях и архивах конгрегаций и орденов Австрии все материалы, касающиеся безнравственного поведения священников, незамедлительно и без исключений были сожжены, а номера соответствующих протоколов стерты… Вопрос крайне деликатный, но весьма срочный». Такая рекомендация Государственному секретариату явно исходила из канцелярии Святого престола (ASRS, AA.EE.SS., Fondo Spogli, Scatole bianche, posiz. 1, ff. 25–30; слова подчеркнуты как в оригинале).

139

Доклад о первоначальном расследовании поведения немецкого духовенства, представленный министром юстиции Германии, нашел отражение в статье "'Shocking' sexual abuse of children by German clergy detailed in report," The Guardian, September 25, 2008, https://www.theguardian.com/world/2018/sep/25/report-details-sexual-abuse-german-catholic-church. Впоследствии появились и другие расследования на эту тему, в том числе и доклад о Кельнской епархии в период 1975–2018 гг., см.: "Report finds hundreds of child sex abuse cases in German diocese," Barron's, March 17, 2021, https://www.barrons.com/news/german-diocese-faces-moment-of-truth-in-abuse-crisis-01616039706.

140

"Konferenz Seiner Heiligkeit mit dem Prinz von Hessen, 11. Mai 1939," ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Stati Ecclesiastici, posiz. 802, ff. 555–559.

141

"Relazione sulla conversazione," Travaglini, June 1, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 8r–9r.

142

Travaglini to Lauri, July 3, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 10r–12r.

143

Travaglini to Lauri, August 21, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 14r–16r.

144

Travaglini to Lauri, August 24, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 17rv; Lauri to Pius XII, August 25, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 20r.

145

Secretum (лат.) – тайна. Папа намеренно использовал латинское слово. – Прим. авт.

146

"Geheim-Audienz S.K.H. des Prinzen Philipp von Hessen, Samstag 26 Aug. 1939; Abends 6 Uhr," ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 22r–24r. Спасибо Гуннару Мокошу за перевод на английский этого и других немецкоязычных документов.

147

Phillips to FDR, August 18, 1939, FDR Library, psfa 401, pp. 20–23.

148

Grandi 1985, p. 529, diary entry for August 21, 1939.

149

Petacci 2011, p. 423; Bosworth 2017, p. 106; Monelli 1953, pp. 155–156.

150

Petacci 2011, p. 173, diary entry for August 21, 1939.

151

Майфельд – огромный спортивный газон, устроенный у Олимпийского стадиона в преддверии берлинской Олимпиады 1936 г. Муссолини выступал на Майфельде вместе с Гитлером осенью 1937 г. – Прим. авт.

152

Bastianini 2005, pp. 69–73. Рассказывая об этой встрече, Бастианини отмечает, что он, как и Аттолико, тоже был шокирован. Он попытался убедить дуче не присоединяться к Гитлеру в этой войне. Однако это следует воспринимать с известным скептицизмом, как и высказывания представителей итальянской фашистской верхушки, сделанные постфактум. Другое дело Аттолико, профессиональный дипломат. Все существующие свидетельства говорят о том, что он без энтузиазма относился к идее вступления Италии в войну на стороне Гитлера. Подробнее об Аттолико см.: Losito 1994.

153

Tardini notes, August 24, 1939, ADSS, vol. 1, n. 116. Первые сведения о пакте появились в The New York Times 22 августа: «Германия и Россия договариваются о ненападении. Риббентроп отправляется в Москву готовить текст пакта; Берлин стремительно расправляется с Польшей» (p. 1).

154

См.: Coco 2019. После реорганизации по плану 1908 г. Государственный секретариат Ватикана разделили на две основные секции. Одна секция занималась «чрезвычайными церковными делами», и ее возглавлял, соответственно, секретарь Конгрегации по чрезвычайным церковным делам. Другая ведала «обычным делами», и ею руководил sostituto – заместитель государственного секретаря. Однако, как отмечает Грэм (Graham 1984, pp. 70–71), Пий XII никогда не относился к этому разграничению слишком серьезно, поэтому разделение обязанностей и полномочий между Тардини (руководившим первой секцией) и Монтини (руководившим второй секцией) никогда не было жестким.

155

Главный заместитель – должность руководителя одного из двух главных департаментов, на которые делится Государственный секретариат Ватикана. – Прим. авт.

156

D'Ormesson final report, October 28, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550. Дневниковая запись кардинала Бодрийяра, сделанная в тот день, когда он впервые встретился с обоими этими чиновниками, хорошо показывает контраст между ними (поражавший и многих других наблюдателей): «Монтини – утонченный, аристократичный; в манерах Тардини есть что-то плебейское» (Baudrillart 1996, p. 969, diary entry for February 25, 1939). Британский посланник в Ватикане описывал Тардини так: «Грубовато-добродушный, беззаботный римлянин, дружелюбный, жизнерадостный, говорливый» (Osborne report, June 6, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM, 1993, 1946). См. также: Casula 1989, pp. 207–212; Riccardi 1982. Хороший биографический очерк о Тардини представлен в предисловии Серджио Пагано к изданному дневнику Тардини (Pagano 2020, pp. vii–xxxii).

157

В собственном биографическом очерке о Монтини, составленном для лондонского руководства в 1946 г., Осборн сходным образом предсказывает, что «он вполне может стать папой – не следующим, а через одного». Это предсказание сбылось в точности (Osborne report, June 6, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM, 1993, 1946).

158

Pignatti to Ciano, August 25 1939, DDI, series 8, vol. 13, n. 270; Friedländer 1966, pp. 28–31; Tardini notes, August 26, 1939, ADSS, vol. 1, n. 127.

159

Grandi 1985, p. 532, diary entry for August 25, 1939.

160

Mackensen to Ribbentrop, August 25, 1939, DGFP, series D, vol. 7, n. 280.

161

Позднее в тот же день Гитлер направил итальянскому диктатору еще одно послание с просьбой вынудить французов стянуть значительную часть войск к итальянской границе. Фюрер добавлял, что в случае, если вторжение в Польшу приведет к более широкомасштабной войне, он, быстро разделавшись с Польшей, сильнее ударит по Западу. «Теперь я должен просить вас об услуге, Дуче. В этой трудной борьбе лучшей помощью, какую вы и ваш народ могли бы оказать мне, было бы направление в Германию итальянских работников для их использования в промышленности и сельском хозяйстве» (Mussolini to Hitler (relayed by telephone by Ciano to Attolico in Berlin), August 26, 1939; Hitler to Mussolini, August 26, 1939; Hitler to Mussolini (communicated via Mackensen), August 26, 1939, DGFP, series D, vol. 7, nn. 301, 307, 341).

162

Petacci 2011, pp. 174–175, diary entry for August 27, 1939. Каждое утро шеф полиции приносил диктатору новые свидетельства того, что соотечественники дуче без особого энтузиазма относятся к идее вступления Италии в войну. В одном из типичных донесений, отправленном в тот же день, когда дуче махал толпе под окнами палаццо Венеция, римский информатор отмечал: «Здесь народ по-прежнему не верит, что Италия вступит в войну, если она начнется. Большинство в глубине души против этого». Осведомитель объяснял, что причина не только в «традиционном безразличии римлян», но и во влиянии на людей призывов папы к миру. Кроме того, они видят, что страна не сделала почти никаких приготовлений к войне: в Риме, например, нет противовоздушной обороны и не построено ни одного бомбоубежища (Informativa da Roma (n. 535 – Mezzabotta), August 27, 1939, ACS, MI, MAT, b. 220). Идентификация полицейских информаторов в этих донесениях (то есть привязка номеров донесений конкретным фамилиям) основана на работе Мауро Канали (Canali 2004), где приведен список с цифровыми кодами и именами.

Муссолини по-прежнему надеялся, что он мог бы сыграть одну из ведущих ролей в разворачивающейся европейской драме, вновь выступив в качестве посредника. Немецкий посол, доставивший итальянскому диктатору письмо Гитлера, докладывал руководству: «Дуче решительно повторил мнение, которое он уже высказывал вчера: а именно, что он по-прежнему верит в возможность достижения всех наших целей без развязывания войны». Не желая показаться слабаком, Муссолини добавил, что, разумеется, через три-четыре года они вполне могут пойти войной на западные державы, но к тому времени их положение будет гораздо лучше (Mackensen to Ribbentrop, August 27, 1939, DGFP, series D, vol. 7, n. 349).

163

Montini and Tardini notes, August 28, 1939, ADSS, vol. 1, n. 144; Tardini notes, August 28, 1939, ADSS, vol. 1, n. 143. Примерно в это же время папа обратился к своему нунцию при итальянском правительстве, велев, чтобы тот встретился с Буффарини, заместителем Муссолини как министра, и попробовал разузнать подробности происходящего. Во время этой встречи Буффарини заявил, что Гитлер уверен в своей способности покорить Польшу за три недели и что ни Франция, ни Великобритания не станут воевать за польские интересы. Передавая подробности разговора, нунций добавлял: «Достопочтенный Буффарини пел дифирамбы Святому Отцу. Он говорил, что "это как раз такой папа, какой нужен"» (Borgongini Duca to Maglione, September 1, 1939, ADSS, vol. 1, n. 178).

Но этим не ограничились лихорадочные усилия Ватикана, предпринимаемые буквально в последнюю минуту. Кардинал Мальоне, примчавшийся из неаполитанского отпуска, вызвал к себе посла Италии. Кардинал, как посол затем сообщил Чиано, «поведал, что Святой престол с восхищением следит за попытками Дуче и Вашего Превосходительства предотвратить катастрофу. Кардинал Мальоне от лица папы выразил надежду, что Дуче и Ваше Превосходительство сделают все возможное для достижения мира между противодействующими сторонами» (Pignatti to Ciano, August 29, 1939, tel. 4065R, ASDMAE, Gab., b. 1125).

164

Польский коридор (Данцигский коридор) – полоса земли, переданная по условиям Версальского мирного договора 1919 г. Германией Польше для обеспечения ей доступа к Балтийскому морю.

165

Tardini notes, August 29, 1939, ADSS, vol. 1, n. 148. Датированная 29 августа 1939 г. заметка Такки Вентури об аудиенции, которую ему дал Муссолини, хранится здесь: ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate.

166

Maglione to Orsenigo, Berlin, August 29, 1939, ADSS, vol. 1, n. 147; Tacchi Venturi to Maglione, August 30, 1939, ADSS, vol. 1, n. 151.

167

Согласно Мюнхенскому соглашению, подписанному в сентябре 1938 г. между Германией, Великобританией, Францией и Италией, к Германии отходила Судетская область Чехословакии. Уже к 10 октября войска Германии заняли всю Судетскую область.

168

Многоточие оригинала (у Тардини многоточие было, по сути, одним из любимых риторических приемов). Переработанный текст послания, отправленный нунцию в Варшаву, отражал кое-что из того, что так беспокоило Тардини. Указывалось, что предложение исходит не от неназванного «дипломата», как в случае послания папы в Берлин, а от «ответственного источника», что выглядело еще более туманно. Телеграмма, направленная в Берлин, оказалась короче той, которую направили в Варшаву: послание, адресованное нунцию в Польше, содержало еще слова «об особом расположении к Польше», которое питает понтифик (Tardini to Maglione, August 20, 1939; Maglione to Cortesi, nuncio in Warsaw, August 20, 1939, ADSS, vol. 1, nn. 152, 153).

169

Bérard to Darlan, February 22, 1941, речь идет о разговоре, который состоялся в Кастель-Гандольфо 20 августа 1939 г. (MAEC, Guerre Vichy, 551). Опять-таки, именно британцы больше всего верили, что папа может сделать то, на что не способны лидеры великих держав Европы. В телеграмме с пометкой «чрезвычайно срочно» Аттолико сообщал Чиано, что, по мнению британского посла в Берлине, раз остальные попытки не увенчались успехом, следует призвать папу вмешаться в происходящее и выдвинуть конкретные мирные предложения, которые Британия и Италия могли бы затем совместно рекомендовать Варшаве и Берлину. Британский и итальянский послы в Берлине уже обсудили друг с другом возможность подготовки их правительствами такого обращения к папе и содержание предложений. Стараясь ускорить рассмотрение идеи вмешательства папы, Аттолико, всеми силами старавшийся не дать Муссолини втянуть Италию в войну на стороне Германии, добавил, что, если Италии позволят сыграть ключевую посредническую роль, это скажется на ситуации очень благотворно (Attolico to ministro degli esteri, August 20, 1939, tel. 4109R, ASDMAE, Gab., b. 1125).

170

Charles-Roux 1947, p. 332. Французский текст папского послания, датированный 31 августа 1939 г., см. в: MAEN, RSS 576, PO/1, 1108. Встречи, которые проводил Муссолини в тот день, также описаны в заметках Тардини (Tardini notes, ADSS, vol. 1, n. 159). Сопроводительное письмо Бергена от 31 августа 1939 г. в Берлин, а также текст послания папы см. в: DGFP, series D, vol. 7, n. 473.

Кардинал Мальоне предпринял 2 сентября необычный шаг и лично посетил Такки Вентури, чтобы попросить его передать Муссолини послание понтифика. Кардинал сообщил, что папа последовал совету дуче и направил нунцию в Варшаве требуемое послание для передачи его президенту Польши. Впрочем, не вполне ясно, дошла ли эта телеграмма до Варшавы. На следующий день Такки Вентури составил проект письма, адресованного Муссолини. Он писал: «События, произошедшие после вечера 31 августа, позволяют с уверенностью сказать, что из-за опоздания [телеграммы] или нежелания президента следовать совету папы результат оказался не тем, какого желал Его Святейшество, а вместе с ним и все мудрые фигуры мира» (ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate).

171

Petacci 2011, pp. 184–185, diary entry for August 20, 1939.

172

Lewy 1964. Рарковски был посвящен в сан епископа в предыдущем году папским нунцием Чезаре Орсениго. Одновременно сан архиепископа получили два весьма заметных церковных деятеля Германии – Конрад фон Прейзинг и Клеменс Август фон Гален. См.: "Bishop Franz Justus Rarkowski, S.M.," catholic-hierarchy.org/bishop/brark.html; Brandt 1983, pp. 594–595. Приведенная цитата взята из: Friedländer 1966, p. 34.

173

Подробности немецкого нападения взяты из: Moorhouse 2020; Rossino 2003.

174

Bérard to Pétain, February 22, 1941, MAEC, Guerre Vichy, 551; Roger Moorhouse, "The Brutal Blitzkrieg: The 1939 Invasion of Poland," BBC History Magazine (2019), https://www.historyextra.com/period/second-world-war/brutal-blitzkrieg-1939-invasion-poland-start-ww2-roger-moorhouse/.

175

Fonogramma della questura di Roma alla DGPS, September 1, 1939, n. 189826, ACS, MI, DAGRA 39, b. 38; Informativa da Roma, September 1, 1939, ACS, MI, MAT, b. 221.

176

Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108.

177

Ciano 1980, p. 340, diary entry for September 1, 1939; Mackensen to German Foreign Ministry, September 1, 1939, DGFP, series D, vol. 7, n. 507. Телеграмма Гитлера начиналась так: «Сердечно благодарю вас за ту дипломатическую и политическую поддержку, которую вы в последнее время оказываете Германии. В сложившихся обстоятельствах я не ожидаю, чтобы мне потребовалась военная помощь Италии» (DGFP, series D, vol. 7, n. 500).

178

Bottai 1989, pp. 156–157, дневниковая запись от 1 сентября 1939 г.; Grandi 1985, pp. 513–515; De Felice 1981, p. 674.

179

Bottai 1989, pp. 159–160, diary entry for September 5, 1939.

180

Pignatti to Ciano, September 2, 1939, n. 152, ASDMAE, AISS, b. 116.

181

Один из основателей фашистского движения (еще в 1919 г.), обладатель репутации самого рьяного фашиста из всех фашистов, которую он старательно поддерживал, Фариначчи с давних пор проявлял склонность к насилию. Во время эфиопской войны он лишился кисти – не в результате каких-то действий противника, а потому что глушил рыбу в озере ручными гранатами (довольно характерный для него случай). Кроме того, он принадлежал к числу тех немногих фашистских вождей, которые воспринимали себя как ровню дуче. На заре карьеры, еще будучи фашистским ras («боссом») северного города Кремона, он обнаружил, что собственная газета может сильно повысить его влияние. Идея в конечном итоге воплотилась в газете Il Regime Fascista, которую финансировали сочувствующие фашизму промышленники и крупные финансово-аграрные группы. Как и Муссолини, он пришел к фашизму из революционно-социалистического прошлого и никогда не отказывался от антиклерикализма этого раннего этапа своей биографии. Среди видных деятелей итальянского фашизма Фариначчи может считаться главным обожателем Гитлера. См.: Innocenti 1992, pp. 147–150; Bosworth 2002, pp. 204–205

182

ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella, September 3, 1939.

183

«Он сообщил мне, – докладывал Пиньятти, – что вчера, в воскресенье, L'Osservatore Romano получила распоряжение впредь публиковать лишь новости без комментариев; если же возникнут сомнения, следует обращаться в Государственный секретариат» (Pignatti to Ciano, September 4, 1939, tel. tel. 157, ASDMAE, AISS, b. 116).

184

Pignatti to Ciano, September 6, 1939, tel. 159, ASDMAE, AISS, b. 116; Appunto, September 7, 1939, Pro-Memoria, September 8, 1939, ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella; Pignatti to Ciano, September 14, 1939, n. 2998, ASDMAE, AISS, b. 116. Ни Мальоне, ни папа не знали, что один из журналистов газеты – полицейский осведомитель. Через три дня после ареста Гонеллы информатор сообщил, что это задержание «произвело громадное впечатление как в редакции L'Osservatore Romano, так и в Ватикане». Другие журналисты, опасаясь, как бы их не заподозрили в антифашистских настроениях, «все трясутся от страха, что их тоже арестуют» (Informativa da Roma (n. 726 – Scattolini), September 5, 1939, ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella).

185

Хюнер (Huener, 2021) подробно рассматривает эти разрушительные события. Они сопровождались превращением католических церквей Западной Польши из польских церковных учреждений в немецкие; в частности, оккупанты пытались запретить использование польского языка и меняли священников-поляков на священников-немцев. Как сообщает Россино (Rossino 2003, p. 134), уже в июле 1939 г. верховное командование немецкой армии отмечало, что «[польское] католическое духовенство несет основную ответственность за разжигание националистических волнений».

186

Просьба, с которой польский посол обратился к папе 2 сентября, описана в дневнике Тардини (Pagano 2020, pp. 145–146). См. Также: Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 2, 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108; Visita dell'Ambasciatore di Polonia, September 12, 1939, AAV, Segr. Stato, 1940, Stati e Corpo Diplomatico, b. 275, f. 3r.

187

Charles-Roux to Tardini, September 11, 1939, ADSS, vol. 1, n. 198; Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 13, 15, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108. Встретившись с монсеньором Тардини 18 сентября, французский посол не стал сдерживать гнев, который у него вызывало молчание папы. В тот же день Тардини описал этот эпизод в дневнике. Вот небольшая выдержка: «Затем посол бросился в атаку и стал бурно сожалеть о том, что Святой престол не сказал ни слова насчет Польши, на которую так несправедливо напали. Он отметил, что Франция и Англия сражаются за нравственность, справедливость, христианскую цивилизацию, а Святой престол ничего не делает… для христианской цивилизации!» (Многоточие оригинала.) Далее Тардини добавлял: «Я рассмеялся и похвалил Его превосходительство за ораторские способности» (Pagano 2020, p. 163).

188

Просьба Тиссерана была направлена монсеньору Монтини. Цит. по: Fouilloux 2011, p. 286.

189

На взгляд посла, папа считал, что бессилен что-либо сделать, однако ощущение собственного бессилия «для духовной власти ни при каких обстоятельствах не должно служить оправданием молчания» (Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 18, 19, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

190

Польский посол, как сообщал его французский коллега, «надеялся, что Святой Отец хотя бы выразит неодобрение по поводу печальной участи Польши». Но папа решил промолчать. В ответ на жалобы французского посла монсеньор Монтини попытался оправдать молчание папы в отношении германского вторжения и предположил, что понтифик не хочет рисковать и навлекать ответные меры на миллионы католиков, живущих не только в Польше, но и в Германии (Osborne, annual report for 1939, NAK, AR 1939, p. 2; Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 30 and October 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108). Характерным примером освещения папских высказываний итальянской католической прессой служит редакционная статья, написанная руководителем L'Avvenire d'Italia. Там, в частности, говорилось: «Его Святейшество Пий XII дал польскому народу духовное наставление в отношении той темной ночи скорби, в которую этот народ погрузился. Никакой ненависти. Никакого бунтарства… лишь сила веры». В редакционной статье не упоминался тот факт, что Германия вторглась в Польшу ("Pio XII al popolo polacco," AI, October 1, 1939, p. 1).

191

Цит. по: Friedländer 1966, p. 34.

192

Petacci 2011, p. 188, diary entry for September 10, 1939.

193

Ciano 1980, p. 343, diary entry for September 6, 1939; Petacci 2011, p. 188, diary entry for September 10, 1939; Visani 2007, p. 36; "Discorso del Duce ai Gerarchi Genovesi," September 30, 1939, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 24, fasc. 9, ff. 9r–11r. Среди итальянского офицерства тоже не наблюдалось особого энтузиазма по отношению к немцам. Однажды в церковь Святого Людовика Французского (великолепный барочный храм в Риме) без предварительной договоренности явился итальянский офицер в сопровождении инженера и заявил встретившему их священнику, что они пришли сделать замеры, так как идет подготовка к борьбе с пожарами на случай, если авианалеты приведут к возгораниям. «Но ведь такой необходимости нет, – удивился священник, – ни британские, ни французские самолеты не посмеют бомбить Вечный город». «Мы будем сражаться не с французами и не с англичанами, – ответил офицер, – а с этими грязными немцами!» (Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 23, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

194

Petacci 2011, pp. 199–200, diary entry for September 19, 1939.

195

Французский посол отмечал: «Все, что говорили и предпринимали папа и ватиканская дипломатия для отсрочки надвигающейся войны, делалось с оглядкой на итальянское правительство, а то и по согласованию с ним». Он добавлял, что недавно говорил с монсеньором Монтини и тот был уверен в отказе Италии от вступления в войну. По его словам, Ватикан сделает все возможное, чтобы удержать Италию от войны (Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 28, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

196

Pignatti to Ciano, September 16, 1939, ASDMAE, AISS, b. 116. У Муссолини были причины беспокоиться о ватиканской газете, тиражи которой продолжали расти. Один из полицейских информаторов доносил в середине сентября: «В наши дни публика как никогда жаждет новостей, а главное – правды, вот она и обращается за правдой в L'Osservatore Romano» (Notizia fiduciaria [n. 40 – Troiani], September 17, 1939, ACS, MI, MAT, b. 241).

197

«Как я намерен завтра сказать папе, – писал дипломат, сообщая Чиано о предстоящей аудиенции у понтифика, – престижу Апостольского престола вовсе не способствует тот факт, что евреи, масоны и вообще антифашисты всех мастей с таким рвением занимаются пропагандой в L'Osservatore Romano» (Pignatti to Ciano, September 28, 1939, n. 3147, ASDMAE, AISS, b. 116).

198

В предыдущем месяце Пиньятти докладывал: «Нет никаких сомнений, что граф Далла Торре, главный редактор L'Osservatore Romano и закоренелый франкофил, не пользуется особым расположением Государственного секретариата [Ватикана]. Я надеюсь и верю, что папа в конце концов вышвырнет его вон». Однако, предупреждал дипломат, понтифик предпримет такие действия, лишь если итальянская пресса прекратит критиковать главного редактора газеты, ибо он не может себе позволить показаться покорным исполнителем воли Муссолини. Как доносил один из правительственных шпионов в Ватикане (а у дуче было особенно много агентов среди сотрудников ватиканской ежедневной газеты), сам Далла Торре опасался, что скоро его снимут с должности (Pignatti to Ciano, March 29, 1939, n. 1079/311, ASDMAE, AISS, b. 113; Informativa da Roma (n. 675 – Di Legge), April 4, 1939, ACS, MIFP, b. 379; Informativa da Roma (n. 726 – Scattolini), April 27, May 22, 1939, ACS, MIFP, b. 379). По поводу Далла Торре осведомитель добавлял: «Он пользуется поддержкой кардинала Мальоне, который все подыскивает причины для встречи папы с Далла Торре, но понтифик не хочет этого».

В свою очередь, немецкий посол, рассуждая о нападках, которым Далла Торре еще в эпоху Пия XI подвергал Третий рейх в ватиканской газете, сообщал в Берлин, что «при новом понтификате деятельность [Далла Торре] в этой области почти полностью запрещена». В середине апреля Далла Торре направил рукописную записку ватиканскому государственному секретарю, вежливо возражая против режима «молчания», наложенного папой на ватиканскую газету и касавшегося сообщений о притеснениях церкви немецкими властями. Его просьба разрешить критику была отклонена (German embassy to the Holy See to Foreign Ministry, Berlin, n.d. (1939), PAAA, GARV, R549; Dalla Torre, April 18, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Ecclesiastici, posiz. 378*, ff. 4, 5, 6–8).

Британский посланник при Святом престоле за годы войны хорошо познакомился с Далла Торре и его семьей (они проживали в Ватикане) и был рад, что тот верит в победу союзников. Хотя Далла Торре, который пробыл на посту главного редактора L'Osservatore Romano два десятка лет, поддерживал тесные взаимоотношения с Пием XI, он так и не сблизился с его преемником, а его отношения с Монтини и Тардини были напряженными (OSS report, interview with Dalla Torre, February 21, 1945, NARA, RG 226, Microfilm M1642, roll 103, pp. 58–63; Osborne to Foreign Office, London, June 6, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM 1993, 1946; Alessandrini 1982, pp. 150–153).

Пий XII 22 сентября обсуждал с монсеньором Тардини свои сомнения по поводу Далла Торре, что отмечено в дневниковой записи Тардини за этот день (Pagano 2020, p. 170). Через четыре дня понтифик вновь затронул эту тему в разговоре с Тардини: «Его Святейшество снова выразил мне свое неудовольствие газетой L'Osservatore Romano. Он весьма жестко настроен по отношению к графу Далла Торре. Предпочитает, чтобы тот не писал» (там же, p. 176).

199

Pignatti to Ciano, September 29, 1939, n. 165, ASDMAE, AISS, b. 116.

200

Pignatti to Ciano, September 30, 1939, n. 166; Pignatti to Ciano, October 1, 1939, n. 168, ASDMAE, AISS, b. 113. Судя по всему, итальянский посол понимал: если итальянская сторона хочет, чтобы папа избавился от Далла Торре, ей необходимо пригасить кампанию, развернутую против этого журналиста в итальянской прессе. Подтверждением служит письмо, которое Пиньятти в середине октября направил Дино Альфиери, в то время министру народной культуры Италии, курировавшему итальянскую печать. «Чтобы добиться смещения Далла Торре с поста руководителя ватиканской газеты и замены его другой фигурой, – писал Пиньятти, – итальянской прессе нужно надолго перестать о нем писать. Впрочем, я понимаю, как это трудно» (Pignatti to Alfieri, October 18, 1939, ACS, MCPG, 2o vers, b. 10).

201

Osborne to Halifax, London, October 13, 1939, NAK, FO 380/188, n. 99/50/30. Варшава капитулировала 27 сентября. Уже на следующий день немецкие и советские руководители подписали договор о разделе Польши. Все военные операции на территории Польши завершились 6 октября (Herbert 2019, pp. 315–316).

В ответ на критику молчания папы ватиканская газета заявила, что папа явно и недвусмысленно продемонстрировал свое «отеческое сочувствие к несчастной Польше». Это была отсылка к тем словам, с которыми папа в конце сентября обратился к кардиналу-примасу Польши и к полякам, сопровождавшим его во время визита в папскую летнюю резиденцию в Альбанских горах. Папа сказал им по-французски: «Вы явились не с требованиями и шумными жалобами, а для того, чтобы услышать сердечное слово утешения из наших уст». Тут папа процитировал слова святого Павла, обращенные к коринфянам: «Скорбим для вашего утешения и спасения, которое совершается перенесением тех же страданий, какие и мы терпим» (2 Кор 1:6.).

Недовольные молчанием папы, правительства в Лондоне и Париже решили развернуть закулисную кампанию, чтобы усилить давление на него. Один из высокопоставленных чиновников Министерства иностранных дел Великобритании настаивал, чтобы британские и французские кардиналы написали папе о том, «какое неблагоприятное впечатление производит его молчание в вопросе о Польше на мнение католиков в двух странах». В свою очередь, посол Франции при Святом престоле заявил архиепископу Парижскому, что отказ папы осудить немецкую агрессию грозит породить волну антиклерикализма в стране. После этого архиепископ сам написал папе с просьбой прервать молчание (Sargent memo to secretary of state, October 18, 1939, NAK, FO 800/325, 19; Baudrillart 1998, pp. 233–234, 237, diary entries for October 8 and 11, 1939). Министерство иностранных дел Великобритании рассматривало альтернативную возможность обратиться к папе через его апостольского делегата в Лондоне, но такой подход казался Осборну менее перспективным. Как он писал Галифаксу, «лучше убедить некоторых наиболее влиятельных католиков нашей страны, таких как герцог Норфолкский или лорд Перт, заняться этим вопросом… Как мне представляется, на папу скорее произведет впечатление критика его бездействия со стороны верующих нашей страны, а не правительства Его Величества». Галифакс не замедлил последовать этому совету и направил письма самым видным католикам из числа британской аристократии. Его письмо, адресованное герцогу Норфолкскому, начинается характерно-сдержанно:

Мой дорогой Бернард!

Меня беспокоит то отношение, которое папа с недавних пор демонстрирует к нынешней войне и, в частности, к немецкому вторжению в Польшу… Возможно, если он открыто и бескомпромиссно осудит Гитлера и его действия, от него отвернется весьма значительная часть немецких католиков… Тем не менее даже с учетом сложности принятия такого решения для Его Святейшества невольно возникает неприятное ощущение, что он относится к неспровоцированному нападению Германии на Польшу менее бескомпромиссно, чем отнесся бы его предшественник на папском престоле (Halifax to Duke of Norfolk, October 25, 1939, NAK, FO 380/188, no. H/XXXVIII/57).

Перт, отвечая на просьбу Галифакса, усомнился в успехе подобной инициативы: «Мой дорогой Эдвард, ваше письмо затрагивает сложную проблему… Сомневаюсь… что папа дойдет до осуждения Гитлера и его действий. Не знаю, следует ли ожидать от него такого, ибо, как он часто заявляет, его основная забота – попечение о душах людских». Перт добавил, что обсудит этот вопрос с монсеньором Годфри, папским делегатом в Великобритании, однако предположил, что к Артуру Хинсли, единственному британскому кардиналу, обращаться бессмысленно: «Боюсь, кардинал не имеет особого веса в Риме» (Lord Perth to Halifax, October 26, 1939, NAK, FO 800/325, 23).

202

Папа заявил это новому литовскому послу при Святом престоле 18 октября (Pignatti to Ciano, October 19, 1939, DDI, series 9, vol. 1, n. 811).

203

Энциклика Summi Pontificatus в переводе на английский: http://www.vatican.va/content/pius-xii/en/encyclicals/documents/hf_p-xii_enc_20101939_summi-pontificatus.html.

204

Pignatti to Ciano, October 30, 1939, ASDMAE, AISS, b. 100; "La prima enciclica di Pio XII," PI, October 27, 1939, p. 2; Direzione Generale Stampa Estera, Appunto per il ministro, October 28, 1939, ASDMAE, Minculpop, b. 189; "Considerazioni tedesche sull'enciclica," OR, November 5, 1939, p. 2; "L'Enciclica di Pio XII," RF, October 28, 1939, p. 2.

205

Questura di Roma alla DGPS, fonogramma, October 23, 1939, n. 222710, ACS, MI, DAGRA 39, b. 38A; Lauri to Pius XII, October 22, 1939, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 18r.

206

Об отношении нацистов к христианству см.: Steigmann-Gall 2003.

207

Sonder-Audienz für Prinz Philipp v. Hessen, Castel Gandolfo, 24.Okt.1939, 16 Uhr., ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 26r–28r. Возможно, указание на то, что эта встреча проходила именно в Кастель-Гандольфо, является ошибочным, так как, по данным полицейских докладов, за два дня до этого папа покинул свою резиденцию.

208

Phillips to FDR, October 18, 1939, FDR Library, psfa 401, pp. 43–46.

209

Petacci 2011, pp. 221, 223–224, diary entries for October 20 and 22, 1939.

210

Grandi 1985, pp. 554–56; Charles-Roux reports to Foreign Ministry, Paris, November 2 and 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108.

211

Ватиканский доклад 1940 г. цит. по: Huener 2021, p. 98.

212

"Notiziario polacco," OR, November 19, 1939, p. 6; "La 'riserva ebraica di Lublino,' " OR, November 29, 1939, p. 1; Osborne to Ivone Kirkpatrick, Foreign Office, London, November 29, 1939, NAK, FO 380/188, no. C19637; Lewy 1964, p. 245. О закрытии семинарий в новой Германии, особенно тех, которые – как подозревали власти – укрывали противников режима) см. в: Burkhard and Weiss 2007.

213

Charles-Roux 1947, pp. 354–355.

214

"La presentazione delle credenziali del nuovo ambasciatore d'Italia", "Il nuovo Ambasciatore d'Italia," OR, December 8, 1939, pp. 1–2; Roberto Farinacci, "Un discorso ignorato," RF, December 10, 1939, p. 1.

215

"Il Papa impartisce la benedizione 'Urbi et Orbi' dalla Loggia di S. Maria Maggiore," PI, December 9, 1939, p. 1. Киножурнал Il Giornale LUCE запечатлел эту сцену: https://patrimonio.archivioluce.com/luce-web/detail/IL5000022947/2/il-papa-impartisce-benedizione-urbi-et-orbi-davanti-ad-immensa-olla-fedeli.html&jsonVal=.

216

Ciano 1980, pp. 375, 376, diary entries for December 18 and 21, 1939; Le pape Pie XII au roi et à la reine d'Italie, December 21, 1939; Tardini notes, December 21, 1939, ADSS, vol. 1, nn. 230, 231; Charles-Roux 1947, p. 357. Муссолиниевская газета, как и множество газет по всей Италии, посвятила этому мероприятию несметное количество страниц. На первой полосе одного из ее номеров красовался подзаголовок, хорошо отражавший суть послания, которое газета хотела донести до читателей: «Долгий разговор с Пием XII – Галеаццо Чиано сопровождает августейших гостей – папа благословляет бдительную, сильную Италию, королевское семейство, главу правительства и его соратников» ("L'odierna visita dei Sovrani d'Italia al Sommo Pontefice," PI, December 21, 1939, p. 1). Итальянские газеты особенно подчеркивали тот факт, что папа, обращаясь к Виктору Эммануилу, публично назвал его, в частности, «королем Албании» (этот титул монарх приобрел совсем недавно).

217

Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, December 22, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1090.

218

Получив известие о предстоящем визите папы, Серафино Маццолини, посол Муссолини в Каире, пришел в восторг. Он записал в дневнике: «Чрезвычайная важность этого события ясна всем. Пий XII – великий папа! И он к тому же римлянин! И наш король вписывает еще одну славную страницу в летопись своего царствования. Какой пример всему миру подает фашистский и католический Рим!» (Rossi 2005, p. 251, diary entry for December 23, 1939).

219

Кардинал Бодрийяр (Baudrillart 1996, pp. 193–194, diary entry for May 5, 1936) использовал выражение «убежденный фашист», описывая Шустера. Упомянутая газетная статья о Шустере: "S.E. il Cardinale restituisce la visita al Federale alla sede della Federazione," L'Italia, December 24, 1939, p. 4. Правительственные чиновники начали сообщать о симпатиях Шустера к фашизму сразу же после того, как в 1929 г. его назначили архиепископом Миланским (August 14, 1929, ACS, SPD, CR-RSI, b. 49; Ferrari 1982, p. 587). Рассказывая о предстоящем визите папы к итальянскому королю, миланская газета уверяла читателей, что «папа не случайно нанесет свой первый визит в качестве властителя Церкви именно властителю имперской фашистской Италии» ("Pio XII restituirà al Quirinale la visita ai Sovrani d'Italia," L'Italia, December 24, 1939, p. 1).

Чтобы еще больше упрочить в сознании общества связь между понтификом и фашистскими правителями Италии, накануне визита к королю папа уведомил Чиано, что наградит его рыцарским орденом Золотой шпоры в знак признания того, что он сделал ради достижения мира и для укрепления отношений между церковью и государством в Италии. Монарх в качестве ответного жеста произвел кардинала Мальоне в королевские рыцари, отправив ему узорчатую цепь, означающую принадлежность к числу кавалеров Высшего ордена Святого Благовещения ("Lo Speron d'Oro al conte Ciano," AI, December 27, 1939, p. 2; Ciano 1980, p. 378, diary entry for December 27, 1939). Этот обмен наградами обсуждался в одной из внутренних служебных записок британского Министерства иностранных дел. В ней высказывалось предположение, что обмен визитами папы и короля был идеей Чиано «и что синьор Муссолини, возможно, отнесся к этому с меньшим энтузиазмом» (Foreign Office note, December 27, 1939, NAK, FO 371, 24935, 33)

220

"Lo Storico evento al Quirinale: Il popolo dell'Urbe assisterà oggi in festa alla visita del Pontefice ai Sovrani d'Italia," PI, December 28, 1939, p. 1; брошюра о папском визите, Casa di Sua Maestà, December 28, 1939, ASDMAE, AISS, b. 116; "La visita di Pio XII ai Sovrani in una cornice di fasto imperiale," PI, December 29, 1939, pp. 1–2; Charles-Roux 1947, pp. 359–360; Loraine to Halifax, December 29, 1939, NAK, FO 371, 24935, 42–43. Филлипс, американский посол, описывал итальянского короля как «тщедушного человечка со слишком коротенькими ножками, вечно сморщенным личиком и щеточкой усов, однако, несмотря на столь невзрачную внешность, обладающего достоинством» (Phillips 1952, p. 192).

221

Король, похоже, был доволен этим обменом визитами, о чем он сообщил Боргоньини на новогодней аудиенции. Заодно с похвалой отозвался о тех замечаниях, которые сделал папа в ходе визитов (Borgongini to Maglione, December 30, 1939, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 18, fasc. 4, ff. 71r–73r)

222

Вот некоторые примеры таких донесений: "Relazione sulla situazione politica ed economica della Provincia relativa al periodo 1 ottobre – 31 dicembre 1939," tel. 67161/441/042846, Questura di Roma, ACS, MI, DAGRA 41, b. 56; Informativa dalla Città del Vaticano (n. 40 – Troiani), January 1, 1940, ACS, MI, MAT, b. 221; Informativa da Roma (n. 561 – Alicino), January 5, 1940, ACS, MI, MAT, b. 221. Гранди (Grandi 1985, p. 559) придерживался того же мнения.

223

Menshausen to Foreign Ministry, Berlin, dated December 31, 1939, sent January 1, 1940, tel. 158, PAAA, GBS, 261178, 32.

224

Questura di Roma alla DGPS, fonogramma, February 10, 1940, n. 25720, ACS, MI, DAGRA 40, b. 35B; "La Conciliazione," PI, February 10, 1940, p. 1; "All'Ambasciata d'Italia," OR, February 12, 1940, p. 2; "L'anniversario della Conciliazione," PI, February 12, 1940, p. 2; "L'anniversario della Conciliazione fra Stato e Chiesa," RF, February 11, 1940, p. 1; Alfieri 1955, p. 9.

225

Maglione notes, February 17, 1940, ADSS, vol. 1, n. 247. Чиано не уставал демонстрировать, что он сторонник мирных сил и пытается отговорить Муссолини от участия Италии в войне. Однако эти попытки были не слишком успешны, как явствует из дневниковой записи, которую Тардини сделал несколькими месяцами позже. Беседуя 1 мая с поверенным в делах итальянского посольства, Тардини заметил, что никогда не верил в мнимые разногласия между Чиано и Муссолини (дуче был англофоб, обожающий войну, а Чиано якобы противился войне и был настроен пробритански). «Все это – сплошное лицедейство», – полагал Тардини, стремившийся, чтобы Ватикан не отказывался ни от каких дипломатических возможностей (Pagano 2020, p. 183).

226

Caviglia 2009, pp. 266–267, diary entry for February 19, 1940.

227

Sumner Welles reports, February 26 and March 1, 1940, FDR Library, psfa 71, pp. 3–14, 27–39.

228

Phillips to FDR, February 26, 1940, FDR Library, psfa 401, pp. 57–61; Sumner Welles report, February 26, 1940, FDR Library, psfa 71, pp. 16–25; Welles to FDR, February 26, 1940, FDR Library, psfa 36, pp. 2–14; Phillips to secretary of state, Washington, D.C., February 28, 1940, FDR Library, psfa 36, pp. 19–21; Ciano 1980, p. 399, diary entry for February 26, 1940.

229

Письмо Рузвельта, адресованное понтифику и датированное 23 декабря 1939 г., воспроизводится в: FRUS 1939, vol. 2, pp. 871–872. Письмо президента, сообщающее Тейлору о его назначении (и датированное тем же числом), см. в: FRUS 1939, vol. 2, pp. 873–874. Hull to Phillips, Rome, December 23, 1939, FRUS 1939, vol. 2, p. 873; Flynn 1972, pp. 183–185; Chadwick 1986, p. 101. На следующий день после этого назначения британский посол во Франции отправил короткое послание в свое Министерство иностранных дел, отмечая: «През. Рузвельту потребовались голоса американских приверженцев Римско-католической церкви, вот почему он недавно назначил м-ра Тейлора своим представителем в Ватикане» (NAK, FO 800/325, 404). Об отношениях Рузвельта с иерархами американской церкви см.: Fogarty 2003.

230

Myron Taylor to FDR, February 28, 1940, FDR Library, psfa 36, pp. 15–18; Tittmann 2004, p. 8; "Il Sommo Pontefice riceve in solenne udienza il rappresentante del Presidente degli Stati Uniti," OR, February 28, 1940, p. 1. Тейлора просили затронуть еще один вопрос во время бесед с папой, хотя не сохранилось письменных свидетельство того, что эту тему поднимали в ходе их первой встречи. Президент писал в своих инструкциях для Тейлора: «По некоторым утверждениям, церковь разжигает антиеврейские настроения в Бруклине, Балтиморе и Детройте. Вам следует указать, что в ответ это лишь порождает антикатолические настроения» (Conway 1975, p. 89n).

231

Appunto, Alfieri, February 29, 1940, ASDMAE, AISS, 1947–1954, b. 227; также опубликовано в: DDI, series 9, vol. 3, n. 409.

232

Travaglini to Cardinal Lauri, January 1, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 29r–30r.

233

Lauri to Pius XII, January 2, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 31r. Сопроводительную записку см. также на f. 32r.

234

«Германский трудовой фронт» – объединенный профсоюз работников и работодателей, действовавший с 1933 по 1945 г. под эгидой нацистской партии. Гитлерюгенд и Союз немецких девушек – молодежные организации нацистской Германии для юношей и девушек соответственно.

235

Немецкоязычный документ, содержащий эти пять папских пунктов, изложенных 3 января 1940 г., см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 63r–71r. В верхней части этого документа имеется рукописное пояснение, сделанное по-итальянски: «Записка частным образом передана принцу фон Гессену 3 января 1940 г. в 18:00–18:15. Прочитана и принята им без каких-либо возражений» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 34r).

236

Travaglini to Lauri, January 4, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 35r; Montini note, January 4, 1940, part 1 is at f. 36r.

237

Ответ папы фон Гессену, датированный 5 января 1940 г., см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 37rv. Запись телефонного разговора кардинала (видимо, подготовленная Монтини), датирована 8 января (см. там же, на f. 38r).

238

Travaglini to Lauri, February 5, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 39r–40r.

239

Отпечатанная на машинке записка имеет простой заголовок Aufzeichnung. В нее внесена рукописная правка (очевидно, самим папой): ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 45r.

240

Travaglini to Lauri, February 18, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 48r–50r.

241

В многотомнике опубликована лишь одна служебная записка, содержащая намек на эти переговоры. Она принадлежит перу монсеньора Тардини. Отмечу, что в ADSS из нее изъято следующее предложение (даже без указаний, что такое изъятие сделано): «На самом деле Травальини всегда говорил, что, как только договорятся о папской аудиенции, фон Риббентроп найдет предлог прибыть в Италию». Tardini notes, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 248v; текст, из которого уже изъято указанное предложение, можно найти в: ADSS, vol. 1, n. 257.

242

Cardinal Lauri to Pius XII, March 8, 1940; Travaglini to Lauri, March 8, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 55r, 56r.

243

Tardini notes, March 9, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 246r.

244

Цитата взята из: Kershaw 1999, pp. 556–557. Об отношении других нацистских лидеров к Риббентропу см.: Kershaw 1999, p. 774.

245

Беседа Риббентропа с Пием XII, 11 марта 1940 г., служебная записка, DGFP, series D, vol. 8, n. 668; Pirelli 1984, p. 256, diary entry for March 15, 1940; "La visita in Vaticano," PI, March 12, 1940, p. 1; Ribbentrop udienza Pio XII, March 11, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stati e Corpo Diplomatico, posiz. 45, ff. 4–13.

246

Für den Empfang des deutschen Reichsaußenministers JOACHIM VON RIBBENTROP beim Heiligen Vater am 11.März 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 63r–71r. За этой немецкоязычной запиской, подготовленной для папы перед его встречей с Риббентропом, последовала другая, италоязычная. Она касается тех же вопросов. Ее подготовили в Государственном секретариате Ватикана. Записку передали папе накануне встречи ("Appunto preparato dal Minutante per Sua Santità e l'Em. Cardinale Segretario di Stato in occasione della visita del Sig. von Ribbentrop, ministro degli esteri di Germania, dell'11 marzo 1940," ff. 74r–76r).

247

Bastianini 2005, p. 292.

248

Tardini notes, March 11, 1940, ADSS, vol. 1, n. 257.

249

Weltanschauung (нем.) – мировоззрение.

250

Maglione notes, March 11, 1940, ADSS, vol. 1, nn. 258, 259; Bastianini 2005, p. 292. Бастианини занимал пост заместителя министра иностранных дел до октября предыдущего года и снова занял его в последние месяцы пребывания Муссолини в кресле главы правительства.

Любопытно отметить, что накануне вечером папа направил инструкции кардиналу Мальоне, в соответствии с которыми, если во время встречи с кардиналом Риббентроп выскажет мысль о замене Бергена на Франца фон Папена в качестве немецкого посла при Святом престоле, «нужно ясно дать ему понять, что эта фигура не представляется нам самой подходящей» (AAV, Segr. Stato, 1940, Stati e Corpo Diplomatico, posiz. 45, f. 8r.). В 1932 г. Франц фон Папен был немецким канцлером, а на следующий год стал вице-канцлером при Гитлере, занявшем пост канцлера. Даже после визита Риббентропа папа беспокоился, что немцы могут заменить Бергена фон Папеном. Понтифик хотел знать, какого мнения на сей счет придерживается Конрад фон Прейзинг, епископ Берлина. Он написал ему по-немецки 22 апреля 1940 г., отметив, что это «вопрос чрезвычайно конфиденциальный». Папа писал: «Поскольку, как нам сообщают, к Святому престолу очень скоро обратятся в связи с данным вопросом, было бы полезно, если бы вы ответили нам, как только получите это письмо». Проблема носила столь деликатный характер, что папа даже велел епископу использовать в ответе кодовые фразы. «Слова "просьба о благословении по случаю бракосочетания" будут означать, что согласие можно дать, – инструктировал понтифик, – а слова "просьба дать благословение тяжелобольному" будут означать, что такое предложение надлежит отклонить».

Нунций в Берлине послал 30 апреля кардиналу Мальоне телеграмму из одной строчки: «Епископ Берлина просит дать благословение тяжелобольному». На другой день епископ Берлина написал уже папе, объясняя, что он против выбора фон Папена в качестве посла при Святом престоле, поскольку могут подумать, что «назначение такого видного национал-социалиста наверняка осуществлено с одобрения Церкви». Епископ опасался, что фон Папен сформирует вокруг себя в Риме окружение, которое будет создавать ложное впечатление о тесных, гармоничных взаимоотношениях правительства национал-социалистов и Ватикана. Соответствующие документы хранятся в: AAV, Segr. Stato, 1940, Diocesi, posiz. 306, ff. 114r–16r, 117r, 121r–123v.

251

Relazione del colloquio avvenuto fra il Signor Ribbentrop e Monsignor Tiso, fatta da quest'ultimo a Monsignor [Michal] Buzalka, Vescovo Ausiliare di Tirnava il 7 agosto 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, f. 156r.

252

Grandi 1985, p. 562; Attolico to Ciano, March 9, 1940, DDI, series 9, vol. 3, n. 502. В своих воспоминаниях французский посол в Италии тоже подчеркивает важность визита Риббентропа, указывая, что это своеобразная хронологическая отметка, позволяющая датировать последний шаг Муссолини к войне (François-Poncet 1961, pp. 161–177).

253

Rauscher 2004, pp. 337–338.

254

Официальный италоязычный протокол встречи, состоявшейся 10 марта, см. в: ASDMAE, Gab., b. 1130A, UC-14, fasc. 2.

255

Италоязычный протокол беседы, прошедшей 11 марта, см в: DDI, series 9, vol. 3, n. 524; немецкоязычную служебную записку о ней см. в: DGFP, series D, vol. 8, n. 669.

256

Orsenigo to Maglione, March 17, 1940, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 180r–182r.

257

Отчеты Уэллеса о его встрече с Риббентропом 1 марта и встрече с Гитлером 2 марта см. в: FDR Library, psfa 72, pp. 27–39, 45–55.

258

Уэллес встречался с дуче и Чиано 16 марта, и именно он узнал там самые важные новости. Муссолини сообщил, что Германия планирует захватить Францию за три-четыре месяца и немцы уверены в скором крушении Британии под их натиском. Дуче также поведал американскому дипломату, что Гитлер пригласил его через два дня на перевал Бреннер на срочную встречу. Дуче предсказывал, что немецкое наступление начнется очень скоро: «Минутная стрелка почти добралась до полуночи, осталась одна минута». Напоследок диктатор произнес фразу, которая дала Уэллесу основания надеяться на то, что Италия все-таки останется в стороне от боевых действий. Муссолини изрек: «Вам не помешает помнить, что, несмотря на существование германско-итальянского пакта, я сохраняю полную свободу действий». Отчет Уэллеса о встрече с Муссолини 16 марта см. в: FDR Library, psfa 72, pp. 97–103. Дальнейшую телеграфную переписку по поводу этого визита см. в: FDR Library, psfa 36, pp. 60–75.

Затем Уэллес встретился с итальянским королем. На вопрос о том, какого он мнения о дуче, с которым монарх много лет встречался дважды в неделю, король ответил, что это «очень хороший человек». Когда же Уэллес стал просить короля сделать все возможное, чтобы уберечь Италию от вступления в войну, Виктор Эммануил отказался это делать. В Италии, заявил он, монарх обладает невеликой властью. Он отверг и попытку американского дипломата польстить ему. Когда Уэллес сообщил, какое впечатление на него произвели преданность и обожание итальянцев по отношению к своему королю, Виктор Эммануил покачал головой и с лукавой улыбкой произнес: «Мой английский не так хорош, и я не знаю, как в точности выразить то, что имею в виду, но боюсь, ваши впечатления неверны». Уэллесу было ясно одно: от этого боязливого короля не дождешься помощи (FDR Library, psfa 72, pp. 80–87).

259

По словам Гарольда Титтмана, владеющего итальянским помощника Тейлора, когда он встречался с папой, тот всегда вначале говорил с ним по-английски (вероятно, гордясь знанием языка), но вскоре с явным облегчением переходил на родной итальянский (Tittmann 2004, p. 93).

260

Отчет Уэллеса о его встрече с папой 18 марта см. в: FDR Library, psfa 72, pp. 107–111. D'Ormesson final report, October 28, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550.

261

"L'incontro Mussolini – Hitler al Brennero," L'Italia, March 19, 1940, p. 1.

262

"La partenza di Hitler," L'Italia, March 19, 1940, p. 1. Официальную немецкую служебную записку об этой встрече см. в: DGFP, series D, vol. 9, n. 1. См. также: "L'incontro al Brennero del Capo del Governo italiano col Cancelliere Hitler," OR, March 18, 1940, p. 1; Ciano 1980, p. 408, diary entry for March 18, 1940; Grandi 1985, p. 565; Rauscher 2004, p. 340; Navarra 2004, p. 46.

263

Отчет Уэллеса о его встрече с Чиано 19 марта 1940 г. см. в: Library, psfa 72, pp. 118–123; Welles final report to FDR on European trip, March 1940, FDR Library, psfa 72, pp. 125–133.

264

Visani 2007, pp. 77–78; Ciano 1980, pp. 414–415, diary entry for April 2, 1940.

265

Hitler to Mussolini, April 9, 1940; Hitler phone message for Mussolini, April 10, 1940; Mackensen to German Foreign Ministry, April 11, 1940, DGFP, series D, vol. 9, nn. 68, 82, 86.

266

Petacci 2011, pp. 312–314, diary entry for April 11, 1940.

267

Ciano 1980, p. 418, diary entry for April 11, 1940.

268

Ribbentrop to Mackensen, May 7, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 205; Hitler's letter to Mussolini – там же, n. 212; Mussolini to Hitler, May 10, 1940, – там же, n. 232; Ciano 1980, p. 427, diary entry for May 10, 1940; Bottai 1989, p. 190, diary entry for May 12, 1940; Di Rienzo 2018, p. 315.

269

Письмо папы от 12 апреля, адресованное Муссолини, см. в: ASDMAE, Gab., b. 189, UC–73, fasc. 1. Кроме того, папа поручил L'Osservatore Romano опубликовать статью с уточнением относительно того, что, говоря о мире, папа имел в виду не такой мир, который заключают слабые, а мир, «основанный на справедливости», на котором настаивал Муссолини. Альфиери с энтузиазмом доложил Чиано об этой статье, вышедшей в OR (под заголовком «L'invito del papa» [ «Предложение папы»]), и прислал ему вырезку (Alfieri to Ciano, April 21, 1940, ASDMAE, AISS, b. 113).

270

Mussolini letter to Pius XII, April 30, 1940, ASDMAE, AISS, b. 176; см. также в: ADSS, vol. 1, n. 290; Ciano 1980, p. 422, diary entry for April 28, 1940.

271

Hull to Phillips (transmitting text of FDR messages to Phillips and to Mussolini), April 29, 1940, FRUS 1940, vol. 2, pp. 691–692; Phillips to Hull, May 1, 1940, FRUS 1940, vol. 2, pp. 693–695. Что касается координации действий с папой, докладывал Тейлор президенту, то «папа, взяв с нас обещание хранить тайну, сообщил мне в прошедшую пятницу [26 апреля], что исполнил свою обязанность по части параллельных действий и направил Муссолини рукописное послание, цель которого – добиться неучастия Италии в военных действиях» (Taylor to FDR, April 30, 1940, FRUS 1940, vol. 2, pp. 692–693). Служебную записку Филлипса о встрече с Чиано, составленную 2 мая 1940 г., см. в: FRUS 1940, vol. 2, p. 699. См. также: Phillips to FDR, May 2, 1940, FDR Library, psfa 401, p. 71; Mussolini to FDR, May 2, 1940, FRUS 1940, vol. 2, p. 698. Муссолини проинформировал немецкого посла об обращении Рузвельта и о своем ответе на него. В будущем, заверил дуче Макензена, он больше не будет встречаться с американским послом – и вообще ни с какими послами, кроме него. В тот же день, когда Муссолини получил послание Рузвельта, он послал Гитлеру копию этого послания, а также копию своего ответа. В итоге Гитлер получил этот ответ еще до того, как он попал к президенту США. В письме Гитлеру дуче писал, что просьба Рузвельта носит «угрожающий характер», и добавлял, что его ответ выдержан в «довольно резком тоне», но, на его взгляд, в данном случае это оправданно. Вместе с этим фрагментом своей переписки с президентом дуче также отправил Гитлеру копию недавнего призыва папы к миру и своего ответа понтифику. Гитлер быстро откликнулся, написав дуче: «Я считаю, что ваши ответы папе и Рузвельту – столь же замечательные» (Mackensen to German Foreign Ministry, May 1, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 185; Mussolini to Hitler, May 2, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 190; Hitler to Mussolini, May 3, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 192).

272

В Ватикан хлынули сообщения о насильственных действиях такого рода, и Пий XII велел Мальоне направить нунциям за границей шифротелеграмму с извещением о произошедшем (Memo, May 14, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, f. 27r; Mons. Micara, Brussels, to Maglione, May 10, 1940, ADSS, vol. 1, n. 297; Tardini 1961, p. 123; "Messaggi del Santo Padre ai Sovrani del Belgio, dell'Olanda e del Lussemburgo," OR, May 12, 1940, p. 1).

«После того как были сожжены все экземпляры L'Osservatore Romano, – сообщал 11 мая директор болонской католической газеты L'Avvenire d'Italia, – они спалили и все экземпляры нашей. Явились в здание редакции, захватили отпечатанный тираж… вынесли на людную улицу и сожгли» (AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, f. 329r). Мальоне вызвал 12 мая в Ватикан поверенного в делах итальянского посольства, чтобы пожаловаться на насилие, чинимое против ватиканской газеты, и пригрозил: если такое продолжится, Ватикан публично заявит протест (Memo, May 13, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 31r–32r). А 14 мая он еще направил специальную записку многим нунциям и апостольским делегатам, информируя их об актах насилия, которым подвергаются киоски, распространявшие номер L'Osservatore Romano от 12 мая (ADSS, vol. 1, n. 315). Франкоязычные тексты трех посланий папы см. в: ADSS, vol. 1, nn. 301–303. Рассказы об актах насилия, учиняемых против ватиканской газеты, поступали со всей страны. «С печалью в сердце вынужден сообщить, что здесь, в Л'Акуиле, – писал 13 мая архиепископ Акуилы, – в последние три дня захватывают, рвут и жгут номера L'Osservatore Romano, видимо, по приказу федерального секретаря [фашистской партии]». Монсеньор Монтини также полагал, что приказы поступают сверху. Он ответил архиепископу: «Очевидно, те затруднения, которые препятствуют распространению L'Osservatore Romano, являются результатом распоряжений, которые по необъяснимым причинам поступают из верхних эшелонов власти» (AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 36r, 35r).

273

D'Aroma 1957, p. 296; Ciano 1980, p. 429, diary entry for May 12, 1940.

274

Tardini notes, May 10, 1940, приложена телеграмма французского правительства, адресованная Шарлю-Ру, 10 мая 1940, ADSS, vol. 1, n. 298; Osborne to Secretariat of State, May 10, 1940, ADSS, vol. 1, nn. 298, 299, 300.

275

Tardini notes, May 13, 1940, ADSS, vol. 1, n. 312.

276

Ambassador Bullitt, Paris, to U.S. secretary of state, May 14, 1940, FRUS 1940, vol. 2, pp. 703–704.

277

Святой Отец, настаивал кардинал Мальоне, уже и так сделал все, что было «справедливо и своевременно» (Maglione notes, May 14, 1940, ADSS, vol. 1, n. 316). «Его Святейшество убежден, что Италия вступит в войну в течение ближайшего месяца или чуть позже, – записал Тардини в дневнике 15 мая. – Его Святейшество полагает, что немцы победят, поскольку обладают превосходством в воздухе и по части боевых машин» (Pagano 2020, p. 187).

278

Alfieri 1955, pp. 13–14.

279

Ciano 1980, pp. 421–422, diary entry for April 26, 1940; Goeschel 2018, p. 179.

280

Перед тем, как явиться к папе на последнюю аудиенцию в качестве посла при Святом престоле, Альфиери отправился к кардиналу Мальоне. Тот воспользовался случаем, чтобы пожаловаться на насилие, которому подверглись распространители и читатели ватиканской газеты. Кардинал хотел знать, не является ли это результатом решения итальянского правительства положить конец «атмосфере добросердечия и взаимного сотрудничества, которая столь замечательно возродилась» при новом папе. Альфиери заверил собеседника в непричастности правительства к этому и заявил, что в насилии повинна «горстка юнцов, слишком импульсивно отреагировавших на усиление напряженности в обществе». Кардинал явно стремился восстановить мир и, как посол докладывал Чиано, «вместе с монс. Монтини неоднократно просил меня уведомить Ваше Превосходительство, что Ватикан не намерен вредить национальному правительству… Он с большим чувством повторил, что глубоко сопереживает Италии и искренно желает самого лучшего нашему общему отечеству» (Alfieri to Ciano, May 12, 1940, n. 1375/575, ASDMAE, AISS, b. 113).

281

Montini notes, May 13, 1940, ADSS, vol. 1, n. 313. После встречи с понтификом Альфиери поспешил сообщить Макензену о том, что сказал папа. Он особенно торопился поведать немецкому послу, что, услышав жалобу на свои три телеграммы, Пий XII рассказал, как несколько часов обдумывал их содержание и старался избегать «слов, обремененных политическим подтекстом (вроде "вторжения"), которые могли указывать на позицию автора». Однако не вполне ясно, сообщил ли Альфиери немецкому послу в явной и недвусмысленной форме о стремлении папы передать послание Гитлеру (Mackensen to Berlin, telegram, May 13, 1940, цит. по: Friedländer 1966, pp. 49–50). Перед тем, как оставить итальянскую столицу, Альфиери написал послание папе с благодарностью за ту благосклонность, которую понтифик проявил к нему накануне, и гордостью за то, что «как посол и католик» помог достичь взаимопонимания между правительством и церковью. В заключение Альфиери написал: «Я отбываю в хорошем расположении духа и с чувством удовлетворения тем, что сумел завершить высокую миссию [посла Италии при Святом престоле] своим вмешательством в происходящие события сегодня утром. Это лишний раз показывает мою позицию по отношению к Церкви и глубокую, неизменную приверженность Вашему Святейшеству» (Alfieri to Pius XII, May 14, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 69r–70v).

282

Папе очень хотелось поддерживать хорошие отношения с Альфиери, который теперь стал итальянским послом в Германии. Понтифик даже отправил Монтини на вокзал проводить его. Однако тот, ошибочно полагая, что поезд отходит в полночь, явился на вокзал уже после отъезда Альфиери (Montini to Alfieri, May 15, 1940, ACS, Archivi di Personalità della Politica e della Pubblica Amministrazione, Alfieri, b. 10, Vaticano).

283

Di Rienzo 2018, p. 310; Alfieri to Ciano, May 23, 1940, DDI, series 9, vol. 4, n. 553. После церемонии вручения ему итальянского ордена Геринг встретился с Альфиери, желая вызнать у него новости о папе и обсудить отношения Германии с католической церковью. Геринг принижал немецкое духовенство по сравнению с итальянским. По его словам, в Италии подавляющее большинство клириков поддерживает правительство и фашизм, тогда как в Германии имеются высокопоставленные прелаты, решительно противостоящие нацизму.

284

Сообщая об этой встрече кардиналу Мальоне, нунций в Париже отмечал: «Должен добавить, что эта идея отлучения [Муссолини] от церкви не сама собой зародилась в сознании м-ра Буллита». И в самом деле, не далее как накануне вечером один французский сенатор встретился с нунцием и от лица членов сенатского комитета по международным делам осведомился, не настало ли время отлучить Гитлера от церкви, после чего задал тот же вопрос относительно Муссолини.

285

Mons. Valeri to Maglione, May 15, 1940; Maglione to Valeri, May 17, 1940, ADSS, vol. 1, nn. 317, 324. Призывы к папе высказаться более ясно звучали и от представителей церкви. В тот же день, когда нунций написал свое письмо, архиепископ Парижский направил папе страдальческое послание, умоляя сделать больше и не допустить, чтобы Муссолини присоединился к Гитлеру в атаке на Францию. В тот момент многие явно чувствовали необходимость срочно что-то предпринять. Так, 17 мая посол Франции в весьма поздний час (в 23:15) доставил в Апостольский дворец письмо французского кардинала Сюара (AAV, Segr. Stato, 1940, Diocesi, posiz. 123, f. 8r). Откликаясь на это послание, папа заявил, что уже сделал все возможное для предотвращения участия Италии в конфликте (Archbishop Suhard, Paris, to Pius XII, May 15, 1940; Maglione to Suhard, May 25, 1940, ADSS, vol. 1, nn. 319, 329). Дополнительные материалы, касающиеся просьбы кардинала Сюара и реакции папы, см. в: AAV, Segr. Stato, 1940, Diocesi, posiz. 123, ff. 1r–13r.

То, что дуче преуспел в своем стремлении запугать папу, устроив нападения на распространителей и читателей ватиканской газеты, было очевидно и французскому послу в Ватикане. Шарль-Ру написал 16 мая в Париж, что Монтини «явно страдает от кампании устрашения, предпринятой против Святого престола фашистской партией и, скорее всего, инспирированной многочисленными германскими агентами в Риме. Как мне представляется, в данный момент ватиканские деятели, весьма впечатлительные и легко запугиваемые физическим насилием, поддались преувеличенному страху» (Charles-Roux to French Foreign Ministry, May 16, 1940, MAEC, Papiers Duparc).

286

Stefano Vitti to Pius XII, May 14, 1940, AAV, Segr. Stato, anno 1940, Stato Città Vaticano, b. 63, f. 111r.

287

Una Italiana Civile e Cristiana to Pius XII, n.d., AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 139r–140r.

288

Le donne Cattoliche d'Italia to Pius XII, n.d., AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, f. 120r.

289

Alfieri to Ciano, May 23, 1940, DDI, series 9, vol. 4, n. 553.

290

Foreign Office, London, to Osborne, May 18, 1940, R5999/55/22, NAK, FO 371, 24935, 92; Dixon handwritten note, June 3, 1942, NAK, FO 371, 33411, 152; Informativa da Roma (n. 535 – Mezzabotta), May 20, 1940, ACS, MI, MAT, b. 217.

291

Cardinal Hlond to Montini, May 13, 1940; Montini to Hlond, May 20, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stati e Corpo Diplomatico, posiz. 275, ff. 29r, 26r.

292

Буффарини, заместитель министра внутренних дел Италии, во время встречи с нунцием неожиданно заметил, что Святой престол, опубликовав три папские телеграммы, пошел «против всей Европы». Нунций поинтересовался, что он имеет в виду под «всей Европой». «Разве вы не знаете, – отвечал Буффарини, – что мы и немцы поделили Европу?» Италия, добавил он, вступит в войну уже в ближайшие две недели, однако не будет воевать долго, так как все это скоро кончится (Borgongini to Maglione, May 23, 1940, отчет о встрече, прошедшей накануне, ADSS, vol. 1, n. 328).

293

Визани (Visani 2007, pp. 133, 144) приводит выдержки из отчета канцелярии Министерства народной культуры Италии от 22 мая и из донесения генуэзского информатора от 24 мая.

294

Hitler to Mussolini, May 25, 1940; Mackensen to Ribbentrop, May 26, 1940, DGFP, series D, vol. 9, nn. 317, 320; Goeschel 2018, p. 182.

295

О роли, которую играл Пирелли и другие крупные промышленники Италии, пока фашистский режим несся к своему краху, см. в: Carace 2021.

296

Borgongini to Maglione, May 28, 1940, ADSS, vol. 1, n. 332; Pirelli 1984, pp. 262–263, diary entry for May 28, 1940. В ответе Макензена, направленном в Берлин на следующий день, тоже говорится, что Чиано жаждет увидеть, как Италия вступит в войну, и что он жалуется на командование итальянских вооруженных сил, которое постоянно оттягивает момент. «Если следовать советам военных, – говорил Чиано немецкому послу, – мы никогда и не будем готовы» (Mackensen to Foreign Ministry, Berlin, May 29, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 343).

297

Petersen 1994, pp. 107, 112–113; Ciano 1980, pp. 421–422, diary entry for April 27, 1940. Элеонора, настолько же привлекательная и эффектная, насколько ее муж был невзрачным и сдержанным, отличалась наблюдательностью и немалыми талантами. Хотя Аттолико пять лет провел в Берлине, он так и не научился говорить по-немецки, и, когда Гитлер, владевший лишь этим языком, во время приемов подходил к послу поговорить, Элеонора стояла рядом с мужем и переводила. Это была высокая, стройная, уверенная в себе женщина, однако понтифик относился к ней без особой приязни. Следуя ватиканскому протоколу вручения верительных грамот, Аттолико привел с собой жену, чтобы представить ее папе. Позже Пий XII жаловался, что она болтала без умолку (Mackensen to Foreign Ministry, Berlin, April 30, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 181; Informativa da Roma (n. 352 – Montuschi), May 2, 1940, ACS, MI, MAT, b. 217; d'Ormesson to Vichy, July 21, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 559).

298

Attolico to Ciano, May 21, 1940, ASDMAE, AISS, b. 113. Бабушио Риццо сообщал о своем разговоре с Монтини по этому поводу. Эта беседа состоялась 21 мая (Appunto per l'Eccellenza l'Ambasciatore, ASDMAE, AISS, b. 113), а 18 мая Монтини побеседовал с Аттолико. Отчет о беседе представлен в служебной записке Монтини, датированной тем же числом (AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 56rv).

299

Как сообщал британский посол лондонскому руководству, результаты этого распоряжения вскоре стали очевидны всем. Раньше ватиканская газета была единственным в Италии печатным органом, объективно освещавшим международные события, «теперь же ее колонки состоят почти исключительно из информации на религиозную тему; она даже не пытается сообщать о событиях в мире или комментировать их. Газета тихо ушла из жизни, по крайней мере временно, как орган информации и интерпретации» (Osborne to Halifax, May 21, 1940, NAK, FO 371, 24935, 84–85; Attolico to Ciano, May 22, 1940, ASDMAE, AISS, b. 113). Статья в OR от 25 мая цит. по: Pighin 2010, pp. 43–44.

300

По словам посла, Пий XII заявил, что «был бы рад, если бы его уведомляли обо всех наших пожеланиях и позволяли ему по возможности удовлетворять их». Теперь, когда конфликт вокруг L'Osservatore Romano остался в прошлом, Аттолико на встрече с папой в конце мая поинтересовался, не хотел бы понтифик обсудить еще какие-то вопросы, которые он считает особенно важными. Да, отвечал папа, такие вопросы есть: его беспокоит, как итальянское правительство будет обращаться с иностранными дипломатами при Святом престоле, если Италия вступит в войну. Папа отметил, что представителям стран, которые Италия считает врагами, должно быть позволено оставаться в Риме, и итальянские власти не должны доставлять им какие-либо неприятности.

Ватикан уже поднимал данную проблему, и у Аттолико был наготове ответ: хотя Латеранские соглашения действительно гарантируют право Святого престола свободно участвовать в дипломатических отношениях с другими странами, международное законодательство не требует, чтобы воюющее государство позволяло дипломатам, представляющим вражеские страны, оставаться на его территории.

Возможно, это и так, отвечал папа, но правительству следует задуматься о последствиях, которые могут возникнуть, если оно займет такую позицию: «Если эти дипломаты найдут убежище в Ватикане – а я не способен этому помешать, – за ними будет не так легко наблюдать королевским властям». Впрочем, этот довод едва ли мог серьезно подействовать на дуче, у которого не было недостатка в шпионах в Ватикане (Attolico to Ciano, May 30, 1939 (отчет об аудиенции у папы, прошедшей 29 мая), n. 1565/692, ASDMAE, AISS, b. 152).

301

Mackensen to Foreign Ministry, May 30, 1940; Mussolini to Hitler, May 30, 1940, DGFP, series D, vol. 9, nn. 350, 356; Ciano 1980, p. 436, diary entry for May 30, 1940; Phillips to FDR, May 31, 1940, FDR Library, pfsa 401, pp. 73–75. В тот же день посол отмечал в письме Уэллесу: «Муссолини явно зачарован теми достижениями, которых Германия добилась при помощи грубой силы, и видит для себя перспективу легкой и дешевой победы, которая даст ему возможность самовосхваления» (Phillips to Welles, FDR Library, psfa 401, pp. 82–83).

302

Филлипс писал президенту Рузвельту, что Муссолини «несомненно, обладает комплексом Цезаря, так как стремится всеми правдами и неправдами к расширению империи». Как полагал дипломат, это стремление Муссолини вступить в войну особенно примечательно с учетом того, что сама Германия пока ничем не показала, что нуждается в содействии Италии (Phillips to FDR, May 31, 1940, FDR Library, psfa 401, pp. 73–77; Milza 2000, pp. 834–835).

303

Ciano to all foreign diplomats, June 10, 1940, DDI, series 9, vol. 4, n. 842; Grandi 1985, p. 586; François-Poncet 1961, pp. 178–179; Bottai 1989, p. 193, diary entry for June 10, 1940.

304

De Felice 1981, pp. 841–842.

305

Petacci 2011, p. 327, diary entry for June 10, 10, 1940; Grandi 1985, pp. 588–589.

306

Roberts 2018, p. 553. Министр иностранных дел Франции уведомил 10 июня папского нунция в Париже, что в этот день французское правительство покидает город. Немецкая армия вошла во французскую столицу четыре дня спустя. Через несколько дней после этого нунций направил в Ватикан письмо, где сообщал: «Слава Богу, в Париже теперь все завершилось, и у меня все благополучно. Оккупация города проходила весьма корректно, в обстановке величайшего спокойствия. Власти также дали мне все необходимые заверения. Кардинал, занимающий пост архиепископа [Парижа], остался здесь, как и все местные представители Курии и практически все духовенство» (French foreign minister to Valeri, Paris, June 19, 1940; Valeri to Maglione, June 20, 1940 (sent via the nuncio in Berlin), AAV, Nunz. Parigi, Nunziatura Valeri, b. 574, fasc. 368, ff. 1r, 12r).

307

За несколько часов до того, как Муссолини объявил о вступлении Италии в войну, военный атташе американского посольства в Риме отправил в Вашингтон депешу, где критиковал мотивы Муссолини: «Поскольку Италия сейчас не имеет того количества ресурсов, которое позволило бы ей вести боевые действия продолжительное время. Похоже, Дуче уверен, что война закончится в ближайшие месяцы… Если его оценка неверна и война затянется, то Италия, как полагают многие, не сможет поддерживать свое нормальное существование и потерпит крах» (Col. G. H. Paine, Rome, June 10, 1940, NARA, RG 165, 2062-716, 3, color 125).

308

Намек на Версальский мирный договор, который многие немцы считали унизительным для своей страны.

309

Friedländer 1966, p. 54; Paxton 1972, pp. 13–14. Хотя папа никогда не предпринимал никаких шагов, направленных на то, чтобы заменить Орсениго другой фигурой, свидетельства показывают его обеспокоенность тем, что нунций в Берлине слишком уж опасается предпринимать любые действия, которые могли бы задеть Гитлера. Телеграмма, отправленная кардиналом Мальоне в адрес Орсениго 13 апреля 1940 г., явно выдержана в успокаивающем тоне: «Святой Отец выразил желание, чтобы Ваше превосходительство переправляло ему все отчеты, какие захотят направить ему епископы. Вашему превосходительству не следует препятствовать таким епископам либо отговаривать их, если они считают своим пастырским долгом именно подобным образом представлять жалобы и протесты, касающиеся нарушений прав и свобод Церкви. Святой отец убежден, что нунциат в точности выполнит это его распоряжение» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 600, f. 5r). В той же папке содержится датированная 1956 г. записка монсеньора Тардини по поводу отношения Орсениго к нацизму, которое он считал чрезмерно «пассивным». Тардини утверждал, что Орсениго «всегда питал сомнения и подозрения в адрес Его Высокопреосвященства кардинала Пачелли» (ff. 89v–90r).

310

Встретившись утром 11 июня с новым французским послом, Мальоне пересказал эту историю, а уж потом попросил его убедить свое правительство уберечь Рим от союзнических бомбардировок, которые теперь, после вступления Италии в войну на стороне Гитлера, были вполне возможны (D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 11, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 461).

311

Евгений I – римский папа, правивший в VII в., позже канонизированный.

312

D'Ormesson to Foreign Ministry, Paris, June 2, 1940, MAEC, Papiers Duparc. Как отмечал британский посланник в Ватикане, тот факт, что речь папы «не содержала ни единого слова предостережения против вступления Италии в войну, явно указывает на то, что он считает это решение окончательным и бесповоротным» (Osborne to Halifax, June 4, 1940, NAK, FO 380/48, n. 86).

313

"Pio XII, Padre dei popoli, invoca da Dio 'una pace giusta, onorevole e duratura,'" AR, June 4, 1940, p. 1. Итальянский посол, направляя Чиано копию этой речи, отмечал, что папа старательно избегал любых «полемических» политических комментариев. Более того, добавлял посол, папа даже выразил симпатию в отношении позиции Италии. Дипломат обращал особое внимание на приведенную папой цитату блаженного Августина – bellum geritur, ut pax acquiratur («война ведется ради достижения мира»), поясняя, что эта фраза «в данном отношении кажется мне примечательной. Можно сказать, она служит мостом между христианским понятием мира, который проповедует папа, и реалистичной необходимостью вести войну в настоящее время» (Attolico to Ciano, June 2, 1940, tel. 1602/710, ASDMAE, APSS, b. 48).

314

Guariglia to Ciano, May 30, 1940, tel. 3480, ASDMAE, APSS, b. 49; Charles-Roux conversation with Guariglia, May 1940, MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121; "Il146n4nuovo Ambasciatore di Francia," OR, June 10, 1940, p. 2; Chassard 2015, p. 11; Osborne annual report for 1940, Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, pp. 7–8.

315

D'Ormesson report on his June 9 audience with the pope, June 11, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 544; Chassard 2015, pp. 36–37.

316

Montini, June 12, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 73r–74r.

317

Montini, June 12, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, posiz. 63, ff. 78r–79v.

318

Распоряжение папы зафиксировано кардиналом Монтини в рукописной служебной записке (Montini, June 12, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Stato Città Vaticano, b. 63, ff. 75r–76r).

319

Attolico to Ciano, June 13, 1940, n. 1752, ASDMAE, AISS, b. 113.

320

R. Manzini, "L'ora delL'Italia," "Dovere," AI, June 11, 1940, p. 1; "Il Card. Arcivescovo di Bologna invita il popolo alla preghiera," AI, June 12, 1940, p. 2.

321

"La dichiarazione di guerra dell'Italia alla Francia e alla Gran Bretagna," OR, June 12, 1940, p. 1; Visani 2007, p. 127; d'Ormesson to French Foreign Ministry, June 13, 1940, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183.

322

Ныне Дикастерия по делам Восточных церквей.

323

На более позднем этапе войны уже другой французский посол при Святом престоле сходным образом отметил, что у папы не хватало терпения на Тиссерана, и указал на глубокую несовместимость чувствительной и дипломатичной натуры папы и этим «неотесанным сыном Лотарингии». Более характерным представителем тогдашних кардиналов Ватикана был Никола Канали – главная фигура среди трех кардиналов, выполнявших административные функции в Ватикане. Британский посланник описывал его как «тирана, которого не любят и боятся» и добавлял, что «его называют благочестивым и справедливым, но при этом упрямым и жестким». Д'Ормессон отправился с визитом к тучному и сварливому Канали вскоре после того, как поселился на территории Ватикана по служебной необходимости. Когда посол стал жаловаться на Муссолини, кардинал воскликнул: «Бедная Италия!», однако его слова не сопровождались какими-либо признаками подлинного возмущения. «Более того, – присовокупил д'Ормессон, – симпатии кардинала Канали к фашистскому режиму хорошо известны» (D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 11, 1940, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183; Fouilloux 2011, pp. 292–293; D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 13, 1940, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183; Osborne to Foreign Office, London, June 6, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM 1993, 1946; Chadwick 1986, p. 125; Chassard 2015, pp. 62, 168; Attolico to Foreign Ministry, December 9, 1940, ASDMAE, AISS, b. 164; Baudrillart 1998, p. 786, diary entry for January 10, 1941). Описания попыток полиции проследить за передвижениями Тиссерана по Риму см. в: ACS, MIFP, serie B, b. 25.

324

Немецкая полиция перехватила письмо Тиссерана, и оно по инстанциям добралось до главы полиции рейха – Рейнхарда Гейдриха. Он, в свою очередь, отправил копию в Рим, где шеф итальянской полиции доставил ее Муссолини (Chenaux 2003, p. 250; Fouilloux 2011, pp. 293–294; Divisione Polizia Politica, October 6, 1940, n. 500.28246, ACS, MIFP, Serie-B, b. 25).

325

Farinacci to Mussolini, June 12, 1940, ACS, MI, MAT, b. 263. Тот же информатор предупреждал насчет еще одного французского прелата в Ватикане – монсеньора Рене Фонтенеля (он назвал его «французским шпионом»). По словам информатора, Фонтенель тоже регулярно покидал пределы Ватикана, причем совершенно беспрепятственно. Информатор заключал, что режиму совершенно необходимо разместить «чрезвычайно строгие службы надзора» у самых стен Ватикана (разумеется, снаружи). «Если такими мерами пренебречь, это может обойтись очень дорого!» – отмечал он.

326

D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 13, 1940, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183. Фариначчи написал письмо Муссолини (обращаясь к нему Caro Presidente [ «дорогой президент»]) на своем бланке председателя законодательной комиссии правосудия Палаты фасций и корпораций с указанием места и даты: Рим, 12 июня 1940 г. (ACS, MI, MAT, b. 263). Боккини не понравился намек Фариначчи на то, что он, шеф итальянской полиции, плохо делает свою работу. Это ясно из саркастической пометки, нацарапанной от руки в нижней части отпечатанного на машинке доклада осведомителя: «Да эти спасители мира, похоже, думают, что мы вечно дрыхнем!»

327

Presente! (ит.) – ответ «Здесь!» при перекличке.

328

Призыв епископа Колли фигурирует во многих тогдашних публикациях. См., напр.: "Il patriottico appello dell'ACI," AR, June 14, 1940, p. 1; "Un nobilissimo appello del Direttore Generale dell'ACI," L'Italia, June 14, 1940, p. 2; "Patriottico appello dell'ACI," AI, June 14, 1940, p. 2; "Il clero italiano per la vittoria delle nostre armi," PI, June 14, 1940. Письмо Пьеро Паниги, национального председателя организации «Католические мужчины», появилось под тем же заголовком «I doveri verso la Patria in armi» и в AR (June 23, p. 2), и в AI (June 25, p. 2). Итальянское посольство в Ватикане, возглавляемое Аттолико, переслало 23 июня это письмо в Министерство иностранных дел Италии (ASDMAE, AISS, b. 164). Отец Джузеппе Боргино, национальный вице-директор «Итальянского католического действия», написал Монтини, чтобы сообщить добрую весть: Альфиери (в ту пору итальянский посол в Германии) направил письмо лично монсеньору Колли с похвалой за этот публичный призыв поддержать войну (July 6, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Associazioni Cattoliche, posiz. 96, ff. 2r–4r).

329

«Как только это было объявлено, – писал Аттолико о вступлении Италии в войну, – итальянский епископат, как и прочее духовенство страны, поспешил оказаться в числе первых, кто напоминает верующим об обязанности, не жалея сил, служить отечеству и кто во всеуслышание желает Италии победы и еще большего процветания. Все епископы рассылали приходским и другим священникам наставления насчет того, как надлежит себя вести». Такие инструкции отправлял и епископ Специи. Адаптируя текст к особенностям своей приморской епархии, он писал: «Италия, ведомая нашим вечно победоносным королем-императором и нашим Дуче, творцом ее нынешнего величия, сражается за свободу своего моря». А епископ города Акви, обращаясь к своим клирикам и к прихожанам епархии, напоминал, что дуче завершил свое заявление о вступлении Италии в войну девизом «"Победа"… чтобы наконец даровать долгий мир и справедливость Италии, Европе, всему свету», тогда как король призвал снова «добиться победы наших славных армий». В заключение епископ провозглашал: «Пусть же Господь исполнит эти желания, ибо это – желания всех итальянцев». Датированный 15 июня 1940 г. доклад итальянского посольства с упоминанием о нескольких призывах итальянского епископата поддержать войну см. в: ASDMAE, AISS, b. 164.

330

Посол Аттолико прислал Чиано газетные вырезки с материалами о речи Джемелли (Attolico to Ciano, June 21, 1940, n. 1838/814, ASDMAE, AISS, b. 164). Многие католические и фашистские газеты уделили массу внимания этому выступлению Джемелли. См.: "Patriottico appello di Padre Gemelli," PI, June 19, 1940; "Un nobile appello di Padre Gemelli ai professori e studenti dell'Università Cattolica," AI, June 20, 1940, p. 2; "Un nobile appello di Padre Gemelli," L'Italia, June 19, 1940, p. 3.

331

Valeri, Bordeaux, to Maglione, June 15, 1940; Tardini notes, June 18, 1940; Maglione to Valeri, June 18, 1940, ADSS, vol. 1, nn. 344, 345, 346. Мой рассказ об этих военных операциях во многом основан на следующем источнике: Gooch 2020, pp. 96–104. Канали (Canali 2021) рассматривает смятение, охватившее высший генералитет Италии в первые дни после вступления страны в войну, сквозь призму дневников маршала Родольфо Грациани.

332

D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 23, 1940, n. 484, MAEC, Guerre Vichy, 461.

333

Record of Hitler-Mussolini conversation, Munich, June 18, 1940, DGFP, series D, vol. 9, n. 479; Goeschel 2018, p. 187.

334

Di Rienzo 2018, p. 330; Phillips 1952, pp. 283–284; "Elenco delle vittime dell'incursione aerea su Palermo," PI, June 27, 1940, p. 3.

335

D'Ormesson to French foreign minister, June 11, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 461. Передавая эту новость итальянскому послу, кардинал Мальоне известил его, что папа повторяет свою просьбу, однако важно, чтобы ее не воспринимали как следствие сотрудничества с итальянскими властями. Напротив, она должна «сохранить четкие признаки того, что это всецело ватиканская инициатива» (Attolico to Ciano, June 11 and 18, 1940, tel. 2837, ASDMAE, Gab., b. 1192, UC-76, fasc. 1, подчеркивание оригинала). См. также годовой отчет Осборна за 1940 г. (Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, pp. 4–5).

336

Сообщая о словах папы, посол заключил: «Благодаря достойному выступлению великого понтифика можно считать, что Ватикан теперь проявляет полную согласованность [с итальянским правительством] в патриотическом и национальном смысле» (Attolico to Ciano, June 21, 1940, n. 1838/814, ASDMAE, AISS, b. 164).

337

D'Ormesson to French Foreign Ministry, June 23, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 461; Chassard 2015, p. 45.

338

Годовой отчет Осборна за 1940 г. (Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, p. 1).

339

В архиве тогдашнего ватиканского государственного секретаря хранится целый ряд документов, имеющих отношение к этой просьбе папы: ADSS, vol. 1, nn. 366–378. См. также: Halifax to Osborne, July 3, 1940, NAK, FO 380/61, n. 62, 87/6/40; Conway 1973, p. 167; Mons. William Godfrey to Halifax, n.d., Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, pp. 3–4. Рассказ Осборна о том, как он 1 июля долго обсуждал с папой призыв понтифика провести мирную конференцию, см. в: NAK, FO 380/46; годовой отчет Осборна за 1940 г. (Osborne to Eden, November 13, 1941, NAK, R 10496/30/507, p. 4).

340

Gooch 2020, pp. 104–107.

341

На это указывает Чедвик (Chadwick 1986, p. 137).

342

Italian embassy to Holy See, memo, July 1, 1940, ASDMAE, AISS, b. 164. Итальянское посольство направило эту записку в Министерство иностранных дел Италии 1 июля, приложив к ней эту статью Джемелли (которую можно найти в той же архивной папке).

343

Аттолико сообщил Чиано об этой вышедшей в Civiltà Cattolica статье в поддержку войны (Attolico to Ciano, July 1, 1940, n. 1935/862, ASDMAE, AISS, b. 164). Этой же статье был посвящен ряд материалов на первых полосах ежедневных католических изданий. См.: "Una nazione in guerra," AR, July 3, 1940, p. 1; "La nazione in Guerra. Una nota della Civiltà Cattolica," AI, July 3, 1940, p. 1.

344

Nota del Commissario di Borgo al Questore di Roma, July 3, 1940, ACS, DAGRA, A5G, IIGM, b. 29.

345

Attolico to Ciano, July 2, 1940, n. 1943/877, ASDMAE, AISS, b. 194.

346

D'Ormesson to French Foreign Ministry, July 9, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 555.

347

D'Ormesson's final report, October 28, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550; Bérard to Pétain, February 2, 1942, MAEC, Guerre Vichy, 551.

348

Osborne to Halifax, July 17, 1940, NAK, FO 371, 24962, 42–44.

349

D'Ormesson to French Foreign Ministry, July 9, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 553.

350

Bastianini 2005, p. 286; Ciano 1980, pp. 450–451, diary entries for July 5–10, 1940.

351

Возвращаясь к этой теме в начале августа, д'Ормессон сообщал, что папа не может понять, почему французы так быстро сдались под натиском немцев, и считает, что французы просто бежали с поля боя. «По сути, – писал французский посол, – он считает нас более мерзким народцем, чем наши худшие враги» (D'Ormesson to Charles-Roux, August 1, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 551).

352

D'Ormesson to French Foreign Ministry, July 14, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 547; d'Ormesson to French Foreign Ministry, July 18,1940, MAEC, Guerre Vichy, 553.

353

Informativa da Roma, July 7, 1940, ACS, MCPG, b. 164.

354

Зная, с каким подозрением относятся к дипломатам из враждебных стран, теперь переселившимся на территорию Ватикана, ватиканские власти договорились, чтобы вход в резиденцию дипломатов охранял полицейский. Кроме того, французский посол был уверен, что ватиканские власти сразу же докладывали итальянской полиции о перемещениях этих дипломатов и о том, кто их посещает. Помимо прочего, Ватикан ввел собственную цензуру переписки. Как объяснял д'Ормессон, Ватикан стремится делать все возможное, чтобы не раздражать итальянские власти (D'Ormesson to French Foreign Ministry, July 21, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550; d'Ormesson to French Foreign Ministry, July 24, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 547).

355

Посол добавлял: примечательно также, что «орган печати Святого престола освещает призыв отца Джемелли и в каком-то смысле даже превозносит эти действия» (Attolico to Ciano, July 24, 1940, n. 2147/968, ASDMAE, AISS, b. 113.). Три дня спустя ватиканское издание, к удовлетворению итальянского посла, осветило событие, о котором накануне с большим энтузиазмом сообщала муссолиниевская газета. Речь шла о посещении архиепископом Миланским тех комнат отдыха, которые фашистская партия устроила на вокзале для солдат, следовавших через город проездом. Как сообщала L'Osservatore Romano, «кардинала приняли федеральный секретарь [фашистской партии]… представительница женской фашистской организации, а также группа женщин-фашисток и многочисленные армейские офицеры». Кардинал раздал солдатам молитвенники и католические медальоны ("Il Cardinale Schuster visita il posto di ristoro per i soldati," OR, July 27, 1940, p. 4; "Il Cardinale fra i militari del posto di ristoro alla Stazione Centrale," PI, July 26, 1940, p. 2).

356

Attolico to Bocchini, June 28, 1940; Bocchini to Attolico, July 3, 1940, ACS, DAGR, A5G, IIGM, b. 72; De Felice 1996a, pp. 464–466. Примерно в то же время Аттолико предлагал Чиано удостовериться, что полиция хорошенько приглядывает за всеми перемещениями директора L'Osservatore Romano Джузеппе Далла Торре, который, по сообщению Аттолико, неоднократно встречался с британским посланником д'Арси Осборном (Attolico to Ciano, July 30, 1940, tel. 2201/996, ASDMAE, AISS, b. 194).

357

Montini to Dalla Torre, August 19, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Pubblicazioni, posiz. 730, f. 5r. Записка Далла Торре, направленная сотрудникам его редакции: там же, f. 3r.

358

Д'Ормессон высказывает во многом такое же мнение о ходе мыслей папы в своем отчете, направленном в Министерство иностранных дел Франции 12 августа 1940 г. (MAEC, Guerre Vichy, 549). О бомбардировке Британии см.: Rauscher 2004, pp. 368–369; Roberts 2018, p. 588. В том же августе Британия стала отправлять свои самолеты бомбить Германию, начав с воздушной атаки на Берлин 25 августа (Herbert 2019, p. 340).

359

D'Ormesson to French Foreign Ministry, August 23, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 553; d'Ormesson to Baudouin, minister of foreign affairs, MAEC, Guerre Vichy, 545 (многоточия оригинала).

360

L.M., "Il Nuovo ordine europeo," L'Italia, August 28, 1940, p. 1.

361

Текст папской речи был опубликован на первой полосе римской газеты L'Avvenire ("L'Apostolica orazione di S.S. Pio XII," AR, September 5, 1940) и номера OR, вышедшего в тот же день ("Luminose e fondamentali direttive del Sommo Pontefice Pio XII ai collaboratori dell'Apostolato Gerarchico per il trionfo del Regno di Cristo"). В тот же день Аттолико с энтузиазмом сообщил Чиано о выступлении папы. Фашистские газеты добавили свои хвалы, публикуя выдержки из папских тезисов. Даже Фариначчи превозносил эту речь, хотя и винил понтифика за то, что тот не стал упоминать о «борьбе против евреев». Когда французский посол явился в Ватикан пожаловаться на то, как фашистская пресса подает слова папы, монсеньор Тардини раздраженно ответил, что папа всего лишь заново сформулировал некоторые положения церковной доктрины, существующей с давних пор. Неудивительно, что эта линия защиты не получила особого одобрения в Британии, которая тогда страдала от массированных бомбардировок. Британская пресса совершенно не скрывала враждебности, освещая выступление папы под заголовками вроде следующего: «Совет папы римского католикам: умрите за страну» (Attolico to Ciano, September 4, 1940, tel. 2206/1134, ASDMAE, APSS, b. 48; d'Ormesson to French Foreign Ministry, September 7, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 559; Roberto Farinacci, "Verrà giorno…," RF, September 6, 1940, p. 1; Roberts 2018, p. 592; d'Ormesson to French Foreign Ministry, September 7, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 461). Отчет о папской речи, составленный сотрудниками Министерства иностранных дел Великобритании, отпечатан на машинке, но на одной из страниц имеется рукописная заметка: «Ватикан – au fond (Au fond (фр.) – в основном.) итальянский, а не международный» (NAK, FO 371, 24962[A]).

Ренато Моро, один из наиболее выдающихся итальянских историков, специализирующихся на отношениях церкви и государства в XX в., подчеркивал важность этой папской речи как выступления, провозглашающего новое «временное соглашение» между фашистским режимом и католиками страны (Moro 1988, pp. 79–80).

362

Appunto, DGPS, per il gabinetto, ministro dell'Interno, September 10, 1940, n. 500.25231, ACS, MI, MAT, b. 205; "L'Apostolica orazione di S.S. Pio XII sulla missione religiosa, civile e nazionale dell'Azione Cattolica Italiana," AR, September 5, 1940, p. 1

363

D'Ormesson to French Foreign Ministry, September 13, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 553.

364

Osborne to Foreign Office, London, June 6, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM, 1993, 1946.

365

Fogarty 1996, pp. 558–559; Spellman to FDR, March 21, 1940, FDR Library, psfc 117, pp. 13–14, clippings pp. 16–23. Спеллман с давних пор налаживал и развивал дружеские отношения с режимом Муссолини, поэтому нападки Фариначчи казались Ватикану особенно несправедливыми. В 1937 г. итальянское правительство даже удостоило Спеллмана звания Великого офицера ордена Короны Италии (G. Segre, Italian consul, Boston, to Italian ambassador, Washington, D.C., August 11, 1936, and March 31, 1937, n. 10, ASDMAE, AISS, b. 1993).

366

"Cinematografia," RF, September 24, 1940, p. 1. Кроме того, Спеллман стал первым архиепископом Нью-Йорка, который начал проповедовать итальянским иммигрантам в соборе Святого Патрика на их языке. Теперь, после того как Муссолини решил еще прочнее объединиться с Гитлером, Спеллман, как и огромная доля американских иерархов, прежде проявлявших симпатии к итальянскому фашистскому режиму, разочаровывался в нем. Однако, как отмечал итальянский посол в Вашингтоне, в католической церкви США по-прежнему существовали профашистские течения и еще более многочисленные антибританские течения, так как среди американского католического духовенства преобладали ирландцы. Спеллман тоже был потомком ирландских иммигрантов. Американцы ирландского происхождения не питали симпатий к Британии, писал дипломат, отмечая, что они «по большей части изоляционисты, к тому же многие из них не поддаются влиянию антитоталитарных течений». Посол подчеркивал, что нападки на Спеллмана контрпродуктивны, так как «производят неприятное впечатление на ту часть католического духовенства, которая благосклонно относится к нам, и… используются против нас враждебными элементами духовенства». Оригинал отчета от 8 сентября 1940 г., направленного послом в Министерство иностранных дел Италии, а также его перепечатку в письме, направленном этим министерством в Министерство народной культуры, см. в: ASDMAE, APSS, b. 49. Экстремальный пример пронацистских течений в американской католической церкви того времени см. в: Gallagher 2021.

367

Эту телеграмму от 25 сентября 1940 г. см. в: ACS, PCM 1940–1943, n. 1783/2.5, b. 2936, F2–5.

368

Attolico to Ciano, September 23, 1940, n. 2686, ASDMAE, AISS, b. 113. К этому письму прилагалась вырезка из номера Il Popolo di Roma за 21 сентября – статья под названием «Civiltà francese» [ «Французская культура»].

369

Attolico to Ciano, September 28, 1940, n. 2805, ASDMAE, AISS, b. 113.

370

A. Brucculeri, "Verso l'ordine nuovo," CC, 91 II, Quaderno 2166 (September 21, 1940), pp. 401–413; Attolico to Ciano, October 7, 1940, n. 2889/1329, ASDMAE, AISS, b. 164.

371

r. m. [Raimondo Manzini], "Giovane Europa," AI, October 11, 1940, p. 1; r.m., "Volti del tempo," AI, October 27, 1940, p. 1. Анализ роли ежедневной католической прессы Италии в подогревании народной поддержки войны см. в: Kertzer and Benedetti 2020.

372

Weizsäcker memo, Berlin, September 30, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 135; De Felice 1996a, pp. 189–190; Ciano 1980, p. 471, diary entries for October 17 and 18, 1940. О том, что Чиано настаивал на завоевании Греции, известно также из отчетов Макензена этого периода (Mackensen to Foreign Ministry, Berlin, October 18, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 191; см. также: Bastianini 2005, p. 287).

373

В то время Метаксас не считался и другом Римско-католической церкви. Генерал-настоятель ордена капуцинов сообщал из Афин в Ватикан, что, с тех пор как Метаксас установил свой «тоталитарный режим», он «совершенно переменился» (хотя поначалу и был благожелательно настроен по отношению к католической церкви). Теперь, когда он стал диктатором, его режим опирался на поддержку православной церкви. По мнению генерала ордена, православный митрополит Афинский («наш враг»), как и его предшественник, нес ответственность за «все антикатолические законы», которые правительство недавно ввело в действие (Padre Riccardo, relazione, March 22, 1941, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Grecia, posiz. 45, ff 12r–25r).

374

Ciano 1980, p. 472, diary entry for October 24, 1940; Pirelli 1984, p. 280, diary entry for October 25, 1940; Bismarck, chargé d'affaires, to German Foreign Ministry, October 27, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 242; Record of conversation Hitler, Duce, October 28, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 246; Corvaja 2008, pp. 142–144.

375

Gedeon 1997; Morris 2015.

376

Hitler to Mussolini, November 20, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 369; Mussolini to Hitler, November 22, 1940, DGFP, series D, vol. 11, n. 383.

377

Кардинал Мальоне предположил в разговоре с французским поверенным в делах, что у этого вопиющего военного поражения Италии есть и светлая сторона: «Возможно, если вы не знаете, как вести войну в подобные времена, это признак вашей цивилизованности». Эта его фраза была записана в служебной записке от 22 ноября 1940 г., составленной французским поверенным в делах при Святом престоле и адресованной своему руководству, но перехваченной итальянскими цензорами (ACS, MI, MAT, b. 263).

378

De Felice 1996a, pp. 308–309, 1966b, p. 728; Goeschel 2018, p. 197.

379

D'Ormesson, final report, October 28, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550.

380

Corvaja 2008, pp. 142–145.

381

D'Ormesson to French Foreign Ministry, October 30, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 551; Attolico to Ciano, October 30, 1940, n. 3117/1419, ASDMAE, AISS, b. 164. То, что папа римский уже на следующий день после начала вторжения итальянских частей в Грецию благословил итальянских солдат, да еще и обратился к ним со словами похвалы, вызвало протест со стороны британцев и австралийцев (Maglione to Apostolic Delegate Panico, Sydney, November 6, 1940; Maglione to Apostolic Delegate Godfrey, London, November 19, 1940, ADSS, vol. 4, nn. 152, 171).

382

Копию послания Казимежа Папе от 8 ноября 1940 г., направленного кардиналу Мальоне, переслали Майрону Тейлору 23 ноября. Тейлор, в свою очередь, отправил ее Рузвельту 4 февраля 1941 г. (FDR Library, psfa 394, pp. 21–29). Британцы также оказывали давление на понтифика, призывая его высказаться. В служебной записке британского посланника в Ватикане выдвигались такие обвинения: «Несомненно, нацисты ведут целенаправленную кампанию, призванную убедить католиков (не только в оккупированных странах, но и вообще повсюду) в том, что вот-вот вступит в действие какое-то новое соглашение между Ватиканом и рейхом и что новый порядок, насаждаемый гитлеровской коалицией, будет удовлетворять тем условиям, которые папа называл необходимыми для установления справедливого и прочного мира». Далее Осборн жаловался: «К сожалению, приходится признать, что лишь немногие видные католики в оккупированных странах повели себя достойно и стали бороться с нацистской идеологией или поддерживать дух независимости перед лицом грубой агрессии» (November 14, 1940, ADSS, vol. 4, n. 165). Осборн по настоянию лондонского руководства в этом же ноябре вернулся в Ватикан, чтобы попросить папу высказаться против повального уничтожения немцами гражданского населения путем ежедневных бомбардировок Лондона и других британских городов. «Я весьма настойчиво говорил о данном вопросе, – отчитывался он перед Министерством иностранных дел, – но не питаю оптимизма по поводу результатов моего обращения» (Osborne to Halifax, November 21, 1940, n. 50, NAK, FO 380/61).

383

Епископ отмечал, что, размышляя над вдохновляющими словами папы, все мы должны с гордостью думать о множестве активистов «Итальянского католического действия», погибших на эфиопской и испанской войне, в ходе завоевания Албании и на нынешней войне. Каждый из этих героев ответил на папский патриотический призыв, с энтузиазмом воскликнув: «Presente!» (это был известный фашистский клич). См.: Attolico to Ministero degli Affari Esteri, PCM, and PNF, November 21, 1940, tel. 14/00670/c, ACS, PCM 1940‒43, b. 2936, F2–5. Мероприятие широко освещалось и в фашистской, и в католической печати: "L'udienza del Papa a circa 5000 Giovani cattolici," PI, November 11, 1940, p. 3; "La parola di Pio XII ai giovani d'Italia" and "S.E. Mons. Colli esalta nella Basilica Vaticana le glorie religiose e nazionali dei Giovani Cattolici d'Italia," AR, November 12, 1940, pp. 1–2.

384

"Le solenni onoranze funebri alla Salma del Capo della Polizia Italiana," AR, November 22, 1940, p. 4.

385

"L'omelia di Sua Santità," OR, November 25, 1940, p. 1.

386

Attolico to Ciano, November 24, 1940, tel. 136, ASDMAE, AISS, b. 194; копия переправлена Муссолини 26 ноября (tel. 000671, ASDMAE, APSS, b. 48). "La Messa papale in suffragio dei caduti in guerra," PI, November 25, 1940, p. 3; "Pio XII celebra in San Pietro una Messa per i caduti in guerra," RF, November 26, 1940, p. 2.

387

Osborne to Halifax, November 30, 1940. Английский перевод папского обращения от 24 ноября: NAK, FO 371, 24962.

388

Sarfatti 2006, pp. 138–141; Impagliazzo 1997. О последствиях расовых законов для еврейских детей, живших тогда в Италии, см.: Maida 2013.

389

"L'allontanamento degli ebrei," OR, March 17, 1939, p. 6; "La cancellazione dagli albi dei professionisti considerati di razza ebraica," OR, March 2, 1940, p. 4.

390

Sarfatti 2006, pp. 141–143; Capogreco 2004.

391

Апостольская пенитенциария – трибунал Святого престола, отвечающий за предоставление «отпущения вины именем понтифика по серьезным вопросам, которые требуют выражения личного мнения папы» (Noonan, 1984, p. 84). – Прим. авт.

392

Филлипс сообщал о помещении евреев-иностранцев в концентрационные лагеря Италии еще 21 июня 1940 г. в отчете Госдепартаменту США (NARA, RG 84, box 74, Phillips Correspondence 1940, 840.1, p. 44). О случае со смешанным браком см. в: Cardinal Lauri to Montini, August 20, 1940; Mons. Lombardi, handwritten notes, August 23, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Varie, posiz. 1120, ff. 5r–8r. См. также: Dell'Era 2018.

393

Оригиналы документов см. здесь: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte Asterisco, Serie Stati Ecclesiastici, posiz. 575*, ff. 732–750 (подчеркивание оригинала). Документы также перепечатаны (в отредактированном виде) в: ADSS, vol. 6, n. 341. Публикуя отчет Тардини, редакторы издания опустили машинописную записку монсеньора, где тот отмечал, что пожертвование прислали «богатые американские евреи».

394

Attolico to Alessandro Pavolini, November 26, 1940, ASDMAE, AISS, b. 116.

395

Вот лишь два примера таких статей – из декабрьских номеров Il Regime Fascista: "Pio Nono per il razzismo fascista," RF, December 5, 1940, p. 3; "La Chiesa cattolica contro i Giudei," RF, December 8, 1940, p. 3. Как отметил Земелейн по поводу антисемитских законов, принятых во Франции при Петене (Semelein 2018, p. 200), «католические иерархи, как правило, спокойно принимали то, что евреи теперь получили статус граждан второго сорта». Подробнее о том, как фашистская и католическая печать использовала авторитет церкви для поддержки антисемитской кампании, см. в: Kertzer and Mokosch 2019, 2020; Kertzer and Benedetti 2021. О газете La Croix, см. в: Cointet 1998, pp. 187–188. О реакции французских католиков на новые антиеврейские законы см. также: Bernay 2012, pp. 149–150; Duquesne 1966, pp. 265–269; Paxton 1972, p. 174. О реакции французского общества в целом см.: Marrus and Paxton 2019.

396

Goeschel 2018, pp. 197–200; Di Rienzo 2018, p. 345; Ciano 1980, pp. 484–485, 487, diary entries for December 4 and 11, 1940.

397

Отчет военного атташе США от 16 декабря 1940 г. см. в: NARA, RG 165, 2062, 5–6, color 125.

398

"Text of Prime Minister Winston Churchill's speech to the Italian People, December 23rd, 1940" [ «Текст обращения премьер-министра Уинстона Черчилля к итальянскому народу, 23 декабря 1940 г.»]: https://www.churchillbookcollector.com/pages/books/000462/winston-s-churchill/text-of-prime-minister-winston-churchills-speech-to-the-italian-people-december-23rd-1940.

399

Informativa Città del Vaticano, December 28, 1940, ACS, SPD, CR, b. 324.

400

Проект рождественской речи папы, показывающий его правку, внесенную в предыдущий вариант, см. в: AAV, Carte Pio XII, Discorsi, b. 3, 1940, fasc. 38, ff 1r–15r.

401

Attolico to Ciano, December 24, 1940, n. 3699/1646, ASDMAE, AISS, b. 194; Informativa, Città del146n4Vaticano, December 28, 1940, ACS, SPD, CR, b. 324 (подчеркивание оригинала). Текст выступления и его освещение церковными изданиями: ISACEM, Bolletino 19, n.1 (1941), pp. 1–9; "Il Sommo Pontefice nell'auspicio e nella visione di una pace giusta e duratura," OR, December 25, 1940, pp. 1–2. Статья в муссолиниевской газете, освещавшая речь папы: "Discorso di Pio XII al Collegio cardinalizio," PI, November 25, 1940, p. 6.

402

Некоторые биографические подробности Берара см. в: Chassard 2015, pp. 11–19, 99–101.

403

Bérard to French Foreign Ministry, December 9, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 544; Bérard to French Foreign Ministry, December 24, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 551.

404

Attolico to Ciano, December 28, 1940, n. 147, ASDMAE, AISS, b. 164.

405

Borgongini to Maglione, December 31, 1940, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 18, fasc. 4, ff. 82r–85r.

406

General Rintelen report to Wehrmacht High Command, January 2, 1941, DGFP, series D, vol. 11, n. 597; Bosworth 2002, p. 376; U.S. consul, Palermo, report, February 1941, NARA, RG 165, 2062–2072, color 126, 9.

407

Harvey 1985.

408

Папа решил, что лучше всего отправить подобающее послание через Эвазио Колли – епископа, возглавляющего организацию «Итальянское католическое действие», к патриотическому призыву которого вскоре после вступления Италии в войну так благосклонно отнеслось правительство. Монсеньор Колли обратился 9 января 1941 г. к католикам Италии с новым воззванием: «Если и существуют обстоятельства, в которых всякий католик, достойный называться этим именем, обязан особенно чтить евангельские заповеди и стремиться вести себя как лояльный, идеальный гражданин, неукоснительно подчиняющийся власти… то эти обстоятельства настали сейчас». Смешивая фашистскую и церковную риторику, Колли провозгласил: «Католики, для которых послушание, рвение и самопожертвование – необычайно важные ценности, должны принимать активнейшее участие в этом сотрудничестве, никому не уступая пальму первенства». Это обращение опубликовала ватиканская газета, а также католическая газета, выходящая в Риме (Attolico to Ciano, January 8, 1941, tel. 78/25, ASDMAE, APSS, b. 55; Mons. Colli, "Comunicati per la Patria nell'ora presente," January 9, 1940, в: ISACEM, Bollettino 19, n. 2 (February 1941); "Un indirizzo di Mons. Colli all'Azione Cattolica Italiana," OR, January 13, 1941, p. 2). Римская католическая газета назвала материал, посвященный обращению Колли, «"Итальянское католическое действие" призывает взяться за оружие ради отечества». Под ним размещалась редакционная статья, где директор издания превозносил слова «великого епископа», заявляя, что они «вносят ясность в доктрину и практику католицизма». Облекая фашистскую идею в папские слова, он заключал: «Рим и поныне является тем местом, где расположен престол Преемника Петра – престол, через который сам Христос передает Romanità [римский дух]. Взирая на Крест, вечно осеняющий римские небеса, мы уверены в том, что победим. Следуя девизу "Молись и трудись", мы по-прежнему стремимся быть достойными победы» ("L'Azione Cattolica Italiana per la Patria in armi," AR, January 11, 1941, p. 1).

409

По обыкновению архиепископ заключил свой призыв, отождествив задачу фашистов с целями самого Господа: «По этому пути… маршируют наши великолепные вооруженные силы, а вместе с солдатами – и итальянский народ, полный решимости, верящий в Бога, доверяющий Богу. Это – дорога к победе!» (R.m. [Raimondo Manzini], "L'alta visione," AI, January 15, 1941, p. 1; "Un alto messaggio dell'Ordinario militare ai Cappellani delle Forze Armate," AR, January 15, 1941, p. 1). Польский посол при Святом престоле высказал 11 января 1941 г. свои нарекания по поводу опубликованного заявления епископа Колли, где иерарх утверждал, что недавние инициативы итальянской церкви (связанные с молитвами за победу гитлеровской коалиции) несут на себе папское благословение. После обмена несколькими внутренними служебными записками канцелярия Государственного секретариата Ватикана обратилась к Колли и архиепископу Бартоломази с рекомендацией не ссылаться на папу в ходе таких мероприятий (AAV, Segr. Stato, 1941, Associazioni Cattoliche, posiz. 5, f. 1r–8v).

410

Borgongini to Maglione, January 17, 1941, ADSS, vol. 4, n. 237.

411

Informativa, Città del Vaticano, January 5, 1941, ACS, SPD, CR, b. 324; U.S. military attachй report, Rome, January 18, 1941, NARA, RG 165, 2062-716, color 125, 8–9; Bismarck to German Foreign Ministry, January 29, 1941, DGFP, series D, vol. 11, n. 731.

412

Agostino Gemelli, "Per una grande manifestazione di Fede," AI, January 22, 1941, p. 2; R. Manzini, "Fede di un Popolo," AI, February 2, 1941, p. 1; "Solenni funzioni nelle Chiese d'Italia per la vittoria e per la consacrazione del popolo al S. Cuore," AR, February 4, 1941, p. 2. Через неделю газета не преминула сообщить о том, что мероприятие прошло с огромным успехом. Приводились выдержки из многочисленных писем приходских священников, где утверждалось, что по количеству прихожан эти службы соперничают с пасхальной. Один священник с восторгом писал, что из его полутора тысяч прихожан около 1300 причастились в ходе этой церемонии ("I trionfi della Fede nella giornata propiziatoria," AR, February 11, 1941, p. 3).

Кого-то может удивить сама мысль о том, что папа стал бы (выражаясь современным языком) подставляться, официально благословляя (именем Святого Сердца Христова, как это принято в католической традиции) массовое прославление войны гитлеровской коалиции. В действительности, хотя утверждение о том, что он совершил такое благословение, содержится в двух независимых источниках (к тому же его благословение широко освещалось в тогдашней католической прессе как непреложный факт), заметки, опубликованные Ватиканом, позволяют предположить, что папа отклонил просьбу о таком благословении. Согласно заметкам монсеньора Мальоне, сделанным в конце января, папа не внял просьбе Джемелли осенить данное мероприятие апостольским благословением (Montini notes, January 28, 1941, ADSS, vol. 4, n. 247).

413

Tranfaglia 2005, pp. 155, 344; Informativa dalla Città del Vaticano, February 14, 1941, ACS, SPD, CR, b. 325.

414

Phillips to FDR, February 24, 1941, FDR Library, psfa 401, pp. 98–99; U.S. military attaché report, Rome, February 25, 1941, NARA, RG 165, 2062–2718, color 125, 15; Informativa dalla Città del Vaticano, February 14, 1941, ACS, SPD, CR, b. 325. Де-Феличе (De Felice 1996b, pp. 732–743) также заключает, что в конце февраля 1941 г. итальянское общественное мнение стало приобретать более оптимистический оттенок: по мнению большинства итальянцев, к сентябрю война должна была завершиться победой гитлеровской коалиции.

415

Bérard to French Foreign Ministry, March 4, 1941, MAEC, Guerre Vichy, 551; Attolico to Ciano, February 27, 1941, n. 640/298, ASDMAE, AISS, b. 193.

416

На мессе присутствовал национальный председатель организации – Альдо Моро, будущий премьер-министр и мученик дела Христианско-демократической партии. Он выступил с «сердечной и патриотичной речью» (Informativa da Roma, February 25, 1941, ACS, SPD, CR, b. 325).

417

В марте Аттолико с неудовольствием узнал, что светские власти Кремоны запретили распространение епархиального бюллетеня с пасхальным посланием епископа, сочтя, что автор называет войну наказанием Господним. Итальянский посол возражал: его бы поставили в известность, если бы в послании епископа и в самом деле содержалось нечто такое, что государство считает оскорбительным, и он сам мог бы подать официальную жалобу в Ватикан, «но, ради всего святого, мы же не занимаемся конфискациями, которые могут рассматриваться как прямое нарушение конкордата». Хуже того, подобные действия, по его мнению, могут заставить людей поверить, что церковь не поддерживает войну (Attolico to Ciano, March 7, 1941, n. 715/328, ASDMAE, APSS, b. 55; Attolico to Ciano, March 30, 1941, tel. 945/438, ASDMAE, APSS, b. 55).

418

Buffarini to Ministero degli Affari Esteri, Gabinetto, March 16, 1941, ASDMAE, APSS, b. 55; Attolico to Ciano, March 22, 1941, tel. 863, ASDMAE, APSS, b. 55.

419

Аттолико похвалил кардинала не только в письме, адресованном Чиано, но и направил аналогичные послания в Министерство внутренних дел и в Министерство народной культуры (March 17, 1941, tel. 811/370, ASDMAE, APSS, b. 55). Даже Фариначчи, несомненно, движимый собственными интересами, восхвалял ту мощную поддержку, которую публично оказывает военным усилиям страны высшее итальянское духовенство. На первой полосе одного из номеров его газеты описывались общенациональные торжества, прошедшие 23 марта в ознаменование годовщины создания фашистского движения; особый раздел был посвящен празднованию этой даты в Милане. Церемония проходила в церкви на краю той самой площади, где за 22 года до этого прошел митинг фашистов-основателей (ныне легендарный). В ходе церемонии кардинал Шустер освятил новое знамя местного отделения фашистской партии. Это знамя назвали в честь Арнальдо, покойного брата Муссолини ("Tutto il popolo italiano stretto intorno al Duce," RF, March 25, 1941, p. 1).

420

"Patriottica pastorale del vescovo di Recanati e Loreto," CS, March 20, 1941, p. 2. O газете Corriere della Sera и ее участии в расовой кампании см. в: Allotti and Liucci 2021, chapter 13.

421

Attolico to Ciano, February 4, 1941, n. 387/160, ASDMAE, APSS, b. 54.

422

Документы, касающиеся планов по изъятию церковных колоколов, а также переговоров Аттолико с кардиналом Мальоне на эту тему, см. в: ASDMAE, APSS, b. 54. Характерная подробность: 28 марта 1941 г. полицейский осведомитель в Милане доносил, что после получения правительственного циркуляра насчет переписи церковных колоколов в целях их последующей реквизиции для военных целей епископы написали в Ватикан с запросом инструкций. По словам информатора, они получили от Государственного секретариата указание выразить неудовольствие, однако не выступать с публичными протестами (ACS, SPD, CR, b. 325).

Еще до конца войны из епархий освобожденной части Италии начали поступать призывы вернуть колокола. В декабре 1944 г. королевское правительство подписало указ о возвращении колоколов, однако реальное возвращение уцелевших колоколов и отливка новых (взамен переплавленных для военных нужд) начались только летом 1947 г. (De Marchis 2013, pp. 42–44).

423

Del Boca 1996. «Неужели, – вопрошал в середине месяца полицейский осведомитель в Риме, – все-таки окажется, что черные не вернутся к власти и не возникнет опасность возмездия? Неужели все-таки (как понтифик заверял герцогиню Аосты) апостольский нунций возьмет на себя ответственность за защиту белых?» (Informativa da Roma, April 11, 1941, ACS, SPD, CR, b. 326).

424

Boiardi et al. 1990, p. 9; Goeschel 2018, pp. 200–210; Rauscher 2004, p. 393.

425

Phillips to FDR, April 14, 1941, FDR Library, psfa 401, pp. 126–127; U.S. military attaché, Rome, April 15, 1941, NARA, RG 165, 2062-716, color 125, 18–20.

426

В этот период ватиканские прелаты беспокоились, что в их среду могли затесаться шпионы, работающие не только на Муссолини, но и на иностранные державы. См.: Alvarez 2002. Пример оживленной и продолжительной дискуссии об одном частом посетителе Секретного архива Ватикана, которого в первые месяцы 1941 г. заподозрили в шпионаже на Германию, см. в: AAV, Segr. Stato, 1941, Varie, posiz. 231, ff. 1r–20r.

427

Colonello Cesare Amé, Capo servizio, SIM-Sezione "Bonsignore," Roma, April 16, 1941, ACS, PCM 19940–19943, b. 3168, cat. G9-1, Sez. "Bonsignore"; Informativa dalla Città del Vaticano, April 9, 1941, ACS, SPD, CR, b. 326; годовой отчет Осборна за 1941 г., Osborne to Eden, October 28, 1942, NAK, R 7915/7915/57, p. 5. Примерно в то же время Осборн обратился к кардиналу Мальоне с прежней просьбой: убедить папу высказаться против нацистской агрессии, на сей раз – против неспровоцированного нападения на Югославию и Грецию. Британский посланник заявил: «Эта атака и маневры, которые ей предшествовали, получила практически единодушное осуждение всего цивилизованного мира, и впоследствии многие будут порицать Ватикан за его молчание» (Osborne to Maglione, April 7, 1941, ADSS, vol. 4, n. 313). О ватиканском радио см. в: Perin 2017.

428

В верхней части страницы с просьбой кардинала Лаури от 2 апреля перенести встречу на этот самый день или на следующий (когда она и состоялась) Тардини позже написал карандашом собственное разъяснение: «Его высокопреосвященство кардинал Лаури был покровителем синьора Травальини и устроил ему виконтство» (Cardinal Lauri to Pius XII, March 20, March 31 and April 2, 1941, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 774, ff. 253r, 254r, 255r).

Примечательно, что в своих мемуарах Гарольд Титтман рассказывает (Tittmann 2004, p. 27), как в начале 1941 г. его «несколько раз приглашали позавтракать или отобедать с принцем Филипом Гессенским [sic] и его женой, хрупкой принцессой Мафальдой».

429

Tittmann 2004, p. 37.

430

Attolico to Mackensen, May 5, 1941, ASDMAE, AISS, b. 131.

431

Tardini notes, May 6 and 8, 1941, ADSS, vol. 4, nn. 338, 340.

432

"Alto discorso di Pio XII," AI, May 24, 1941, p. 1; "La Crociata della purezza nella sublime allocuzione del Santo Padre alla Gioventù femminile di Azione Cattolica," AR, May 24, 1941, p. 4; Commissario di Borgo report, May 25, 1941, ACS, DAGRA 1941, b. 35.

433

"Relativa alla persona del Papa," August 1, 1941, ACS, SPD, CR, b. 328. Через несколько лет влияние Паскалины в ватиканских кругах лишь усилилось, как отмечал в 1947 г. Грэм Парсонс, американский посланник в Ватикане, в очередном отчете госсекретарю США. Пересказывая один из материалов итальянской газеты, он сообщал: «Самые тесные взаимоотношения с папой поддерживает знаменитая сестра П., "экономка" Пия XII, настоятельница ордена монахинь, формируемого исключительно из немок или из швейцарок немецких кантонов… женщина хорошая, уже не очень молодая… обожающая папу, которого она уже много лет опекает поистине похвальным образом… Но сестра П. подобна слишком любящей и чересчур впечатлительной матери. Другие ватиканские прелаты и иные высокопоставленные фигуры Ватикана готовы прощать ей бестактную и безудержную болтовню, учитывая, что в качестве помощницы папы она незаменима… Она – единственный человек, который видится с папой чаще чем раз в день, к тому же, судя по всему, к ее советам всегда прислушиваются» (13 августа 1947, NARA, RG 59, CDF 1945–1949, 8661.00, box 6971, p. 9).

434

Phillips to Roosevelt, January 21, 1941, DR Library, psfa 394, p. 14.

435

Ciano 1980, p. 513, diary entry for May 16, 1941.

436

De Felice 1996b, pp. 1070–1074. Замечание генерального инспектора полиции цит. по: Ciano 1980, p. 559 (diary entry of November 20, 1941). Примерно в то же время один из полицейских осведомителей доносил: «Говоря о недавнем запрете использования бензина для заправки частных автомобилей, монсеньор Монтиконе, архивист [ватиканской Конгрегации] пропаганды веры, заметил: "Теперь мы увидим, как по улицам Рима станут разъезжать только автомобили семьи Петаччи, все три, и это вызовет огромное возмущение у всех римлян, так что разразится большой скандал"» (Informatore n. 390 (Pozzi), July 26, 1941, ACS, MIFP, b. 10). Позже семейство Петаччи станет утверждать, что их римский дом – вопреки «клеветническим и тенденциозным заявлениям вражеской пропаганды» – был куплен исключительно на средства, унаследованные матерью Клары и заработанные отцом Клары, врачом. Эти утверждения зафиксированы в недатированном документе: ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 5, fasc. 85.

437

Ciano 1980, pp. 513, 516, 517, diary entries for May 16, 26 and 28, 1941.

438

Phillips to FDR, May 17, 1941, FDR Library, psfa 401, pp. 143–147; FDR to Phillips, May 24, 1941, FDR Library, psfa 401, p. 130.

Накануне лета 1941 г. отношения Ватикана с итальянским правительством были вполне хорошими. По итогам своей встречи с Пием XII в конце мая итальянский посол сообщил Чиано, что папа «несколько раз с величайшей почтительностью отзывался о Дуче и о Вашем превосходительстве». Папа подчеркивал, что он очень рассчитывает на защиту Ватикана итальянскими лидерами, если гитлеровская коалиция победит в войне. «Теперь можно сказать, – заключал итальянский посол, – что, столкнувшись с враждебным отношением Германии к церкви, влиятельные фигуры Ватикана почти единодушно видят именно Италию в качестве будущей основы для их поддержки» (Attolico to Ciano, May 30, 1941, tel. 5029, ASDMAE, APSS, b. 54).

439

Hitler to Mussolini, June 21, 1941, DGFP, series D, vol. 12, n. 660; Bismarck to Ribbentrop, June 22, 1941, DGFP, series D, vol. 12, n. 666; Rauscher 2004, p. 403; Robert Citino, "Operation Barbarossa: The Biggest of All Time," National World War II Museum, June 18, 2021, https://www.nationalww2museum.org/war/articles/operation-barbarossa. То, что операцию планировали давно, явствует из гитлеровской директивы от 18 декабря 1940 г., давшей операции это название (DGFP, series D, vol. 11, n. 532). См. также: Herbert 2019, p. 343.

440

Roberts 2018, p. 659; Attolico to Foreign Ministry, June 23, 1941, tel. 000373, ASDMAE, AISS, b. 193; Herbert 2019, p. 344.

441

Ciano 1980, p. 527, diary entry for June 23, 1941; Mussolini to Hitler, June 23, 1941, DGFP, series D, vol. 13, n. 7. Анализ роли Италии в советской кампании Гитлера см. в: Scianna 2019.

442

Attolico to Ciano, June 26, 1941, n. 1842/818, ASDMAE, AISS, b. 193; Raimondo Manzini, "Le potenze dell'Asse contro l'Unione delle Repubbliche Sovietiche," AI, June 24, 1941, p. 1; N., "La situazione," AR, June 27, 1941, p. 1.

443

Посол Аттолико отмечал: «Государственный секретариат, в соответствии с обещаниями, данными нам некоторое время назад, неукоснительно продолжает свою работу на периферии, стремясь обеспечить полное и искреннее содействие итальянского духовенства общему национальному делу» (Attolico to Ciano, July 1, 1941, tel. 1900/836, ASDMAE, APSS, b. 55).

444

Te Deum (лат.) – «Тебя, Бога, хвалим», старинный христианский гимн.

445

Attività del Clero, prefetto di Salerno, July 3, 1941, ASDMAE, AISS, b. 130; Attolico to Ciano, July 1, 1941, tel. 1900/836, ASDMAE, APSS, b. 55.

446

Далее архиепископ провозглашал: «Поэтому сегодня мы приветствуем и благословляем итальянские легионы, которые отправляются на помощь союзным нам армиям, чтобы распахнуть ту бескрайнюю темницу, в коей томится Россия, лишенная права узреть свет, свободно веровать и открыто признавать свою веру». Пастырь заключал: «Таким образом, римские легионы выполнят двойную задачу – спасут цивилизацию и защитят веру!» ("Patriottica pastorale del Principe arcivescovo di Gorizia," PI, July 20, 1941, p. 6).

447

Foreign Ministry to Attolico, June 29, 1941, tel. 24901, ASDMAE, AISS, 1947–1954, b. 227. Многие осведомители полиции в Ватикане описывали секретную договоренность такого типа. См.: Informativa (Galantini), July 24, 1941, ACS, SPD, CR, b. 327.

448

Babuscio Rizzo, Appunto per gli Atti, August 1, 1941, ASDMAE, AISS, b. 193; Attolico to Ciano, August 2, 1941, DDI, series 9, vol. 7, n. 450. После того как Германия вторглась в Советский Союз, высокопоставленные представители итальянского духовенства стали открыто поддерживать войну. Так, монсеньор Чельсо Костантини, секретарь Конгрегации пропаганды веры, во всеуслышание возносил молитвы за победу гитлеровской коалиции, и его заявление активно освещалось в фашистской печати: «Мы всем сердцем желаем, чтобы эта битва принесла нам решительную победу и положила конец большевизму». Он призывал «благословение Господа Всемогущего на итальянских и германских воинов, сражающихся за то, чтобы уберечь нашу свободу от красных варваров». Аттолико посчитал эту речь особенно важной, поскольку (он даже подчеркивал эти слова) «это вряд ли было сказано без согласования со Святым престолом».

По его мнению, важно также отметить, что крупные католические издания не одиноки в своем превознесении войны гитлеровской коалиции – теперь, когда она обратила свой удар на СССР. Дипломат писал: «Еще важнее то, что статьи в мелких органах печати религиозных объединений и "Католического действия" благодаря капиллярной сети распространения таких изданий и специфике их аудитории являются даже более эффективными и выразительными» (Attolico to Ciano and Ministry of Popular Culture, August 9, 1941, n. 2352/1028, ASDMAE, AISS, b. 193). Схожую картину рисовали направляемые в центр ежемесячные отчеты префектов о церковной жизни в их провинциях. В середине августа поступил отчет префекта Болоньи, где отмечалось, что в предыдущем месяце «священники – и католики в целом – продолжали превозносить борьбу с большевистской Россией и обращать все больше внимания на те чистые, идеалистические мотивы, которыми руководствуются народы гитлеровской коалиции в этой войне» (Attività del Clero, prefetto di Bologna, August 12, 1941, n. 388, ASDMAE, AISS, b. 130). В следующем месяце префект сообщил примерно то же самое: «Местное духовенство, исполняя указания Курии, продолжает делом доказывать свою приверженность национальным целям, которые ставит режим, и при любых обстоятельствах принимает сторону партии, чтобы вселить в сердца верующих твердую уверенность в грядущей победе нашего оружия» (September 8, 1941, n. 388, ASDMAE, AISS, b. 130).

Благословение, которым монсеньор Костантини осенил войну гитлеровской коалиции, привлекло внимание и немецкой стороны. Фриц Менсхаузен, второе лицо в посольстве Германии при Святом престоле, направил руководству отчет о том, как этот прелат призывает Господа благословить итальянскую и германскую армии. В конце августа он написал немецкому статс-секретарю, что, по данным хорошо осведомленных источников, в одной из фраз предыдущего радиообращения папы «выражается надежда на то, что великие жертвы, которые требует война, окажутся ненапрасными и что они приведут к победе над большевизмом в полном согласии с волей Божественного Провидения» (Menshausen to Weizsäcker, August 23, 1941, PAAA, GBS, R29816, 24–28). В следующем месяце Камильо Качча Доминиони, один из самых заметных кардиналов Курии, произнес речь, ставшую очередным свидетельством того, какое огромное влияние оказало на Ватикан вторжение Германии в Советский Союз. «Могу подтвердить, – писал Аттолико, сообщая об этой речи итальянским чиновникам, – что сегодня весь католический мир Италии на стороне режима в этой битве против большевизма» (Attolico to Ciano and Ministry of Popular Culture, September 11, 1941, n. 2655, ASDMAE, AISS, b. 193).

449

Osborne to Eden, July 24, 1941, NAK, FO 380/71, n. 60/1/41. Встретившись с кардиналом Мальоне в начале августа, Осборн воспользовался случаем, чтобы повторить предостережение британского правительства: папе не следует втягиваться в какие-либо мирные процессы под эгидой нацистов. Кардинал призвал дипломата не беспокоиться, напомнив о «чрезвычайной осторожности», с которой Ватикан подходит к таким вопросам (Osborne to Eden, August 4, 1941, NAK, FO 380/71, n. 60/3/41). В конце месяца Осборн в очередном письме британскому министру иностранных дел вновь подчеркнул, что папе не следует участвовать в мирных инициативах, которые не имеют шансов на успех. Впрочем, дипломат добавил: «Однако разумно было бы иметь в виду, что страстное желание папы увидеть восстановление мирного сосуществования, его несомненное амбициозное стремление самому внести вклад в достижение мира и его подверженность воздействию итальянского правительства, а также чувства, которые он питает к итальянскому народу, в совокупности будут подталкивать его к поддержке любой инициативы даже с небольшой перспективой успеха» (Osborne to Eden, August 25, 1941 года, NAK, FO 380/71, n. 60/6/41).

450

Bérard to French Foreign Ministry, July 19, 1941, MAEC, Guerre Vichy, 551. Другие документы, касающиеся этого радиообращения папы, см. в: AAV, Segr. Stato, 1941, Sommo Pontefice, posiz. 69, ff. 1r–30r.

451

Maglione to Mons. Cicognani, Washington, D.C., August 11, 1941, ADSS, vol. 5, n. 41.

452

Spellman to Pius XII, September 4, 1941, ADSS, vol. 5, n. 61. О Харли см. в: Gallagher 2008.

453

Чиано, уже несколько месяцев страдавший от боли в горле (в скором времени ему предстояла операция по удалению миндалин), не смог совершить эту поездку. Узнав об операции, Боргоньини лично явился в Министерство иностранных дел Италии, чтобы передать министру добрые пожелания от Ватикана. Затем он отчитался об этом кардиналу Мальоне, который сообщил ему, что папа с огромным вниманием следит за здоровьем Чиано и хочет через своего нунция передать министру иностранных дел Италии папское благословение и пожелание скорейшего восстановления (Borgongini to Maglione, August 29, 1941; Maglione to Borgongini, August 30 августа 1941, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 20, fasc. 49, ff. 2r, 5r). То, что папа с большим вниманием следил за здоровьем Чиано, явствует и из документов, хранящихся в: AAV, Segr. Stato, 1941, Stati, posiz. 203, ff. 10r–14r.

454

Теперь, заявил Гитлер, мы ведем войну за полное уничтожение врага, чтобы проложить дорогу к новому мировому порядку. Как только русская кампания завершится, можно будет начать вторжение в Британию, которое мы так долго откладывали, а с ним начнется и последний акт войны. После этого, по словам фюрера, ему очень хотелось бы провести какое-то время во Флоренции – городе, который он очень любит за его замечательное искусство и прекрасные окрестности (Record of Duce's conversation with Hitler, August 25, 1941, DGFP, series D, vol. 13, n. 242; Corvaja 2008, pp. 186–200).

455

В основе этого абзаца – сведения, которые Тардини сообщил французскому послу (Bérard to Darlan, September 4, 1941, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183). Сам Тардини, беседуя в начале сентября с Аттолико, сформулировал это несколько иначе. Аттолико снова стал просить монсеньора убедить папу открыто и недвусмысленно благословить ту войну, которую гитлеровская коалиция ведет против Советского Союза. С точки зрения Тардини, вместо образа крестового похода следовало бы использовать другую, более уместную метафору: un diavolo scaccia l'altro («один бес изгоняет другого», вариация на тему библейского стиха Матф. 9:34, несколько более лаконичная, чем оригинал – А фарисеи говорили: Он изгоняет бесов силою князя бесовского (Матф. 9:34).). См.: Tardini notes, September 5, 1941, ADSS, vol. 5, n. 62.

456

Capo di gabinetto, Ministero degli Affari Esteri, to Babuscio Rizzo, September 9, 1941, ASDMAE, AISS, 1947–1954, b. 227.

457

Phillips to FDR, March 10, 1941, FDR Library, psfa 401, pp. 100–103; Osborne to Howard, September 25, 1942, NAK, FO 371, 33430, 18–21; Tittmann 2004, p. 129.

458

Taylor to the president and to Secretary Hull, memorandum, September 21, 1941, FDR Library, psfa 394, pp. 68–73; Maglione notes, September 10, 1941, ADSS, vol. 5, n. 69. Заметки Мальоне от 11 сентября, касающиеся этой встречи, см. в: ADSS, vol. 5, n. 73.

Тейлор также передал папе письмо Рузвельта от 3 сентября 1941 г. В нем президент стремился успокоить понтифика по поводу СССР. Рузвельт признавал, что Советским Союзом «управляет диктатура – столь же жесткая по своему поведению, как и диктатура в Германии», но заявлял, что Германия опаснее для других стран, поскольку СССР действует пропагандистскими средствами, а Германия опирается на «военную агрессию». Президент добавлял, что, на его взгляд, Россия менее опасна для существования и выживания религии, чем Германия (AAV, Segr. Stato, 1941, Stati, posiz. 73, ff. 19rv).

459

Attolico to Ciano, September 11, 1941, ASDMAE, AISS, 1947–1954, b. 227. Получив подробный отчет Аттолико о беседе с кардиналом, Чиано направил его копию Отто фон Бисмарку в немецкое посольство (Mackensen to German Foreign Ministry, September 13, 1941, DGFP, series D, vol. 13, n. 315).

460

Tardini notes, September 12, 1941, ADSS, vol. 5, n. 74.

461

Projet de réponse au Président Roosevelt September 14, 1941, ADSS, vol. 5, n. 75. Записанные по-английски тезисы, которые папа планировал высказать Тейлору 16 сентября 1941 г., см. в: AAV, Segr. Stato, 1941, Stati, posiz. 73, f. 34r.

462

Attolico to Ciano, September 16, 1941, n. 2702, ASDMAE, AISS, 1947–1954, b. 227. Не прошло и суток после получения этого отчета Аттолико о встрече с папой, как Чиано распорядился, чтобы копию отправили Макензену, так как Аттолико сообщал об опасениях понтифика, что после своей победы Гитлер может выступить против самого Ватикана. В отчете также затрагивался вопрос, который чрезвычайно интересовал и Муссолини, и Гитлера: цель визита Майрона Тейлора к папе. Во время беседы с Аттолико понтифик всячески принижал значимость этого визита, а заодно выражал мнение, что в ближайшее время американцы не вступят в войну. Макензену еще раз напомнили, что этот отчет является строго конфиденциальным и что о его содержании не уведомили даже немецкого посла при Святом престоле. Никто не сомневался в том, что Макензен – весьма лояльный нацист (PAAA, GPA, Politische Lage im Vatikan, R261177, 18–24, 17 сентября 1941). Чиано предоставил Макензену и копию давнего отчета Аттолико о беседе Тейлора и монсеньора Тардини, датированного 8 сентября 1939 г. (PAAA, GPA, Politische Lage im Vatikan, R261177, 25–27).

463

Chenaux 2003, p. 282. Из-за того, что «различие между христианами и евреями» считалось основой для определения того, кто станет жертвой депортаций и санкционированных властями убийств на территориях, контролируемых гитлеровской коалицией, многие евреи стремились пройти крещение. Когда в декабре 1941 г. нунций в Бухаресте обратился в Ватикан за наставлениями по поводу того, как реагировать на то, что в Румынии «резко возросло количество евреев», желающих принять крещение, Святой престол занялся рассмотрением этого вопроса (ACDF, DV 1942, n. 10, f. 41r–43r).

464

Цит. по: Chenaux 2003, p. 267. В середине октября кардинал Мальоне ответил нунцию во Франции, который написал ему о недавней встрече с архиепископом Лионским. «Весьма уместно и своевременно, – писал нунцию государственный секретарь Ватикана, – что вы напомнили [архиепископу] и затем испанскому послу [во Франции], какую доброту и снисходительность Его Святейшество всегда проявлял по отношению к синьору Гитлеру». В качестве подтверждения Мальоне упоминал «те благожелательные выражения, которые содержатся в рукописном послании, отправленном Святым Отцом почти тотчас же после восшествия на Престол Святого Петра». В качестве дополнительных аргументов Мальоне ссылался на прошлогодний визит Риббентропа к понтифику, когда министр иностранных дел Германии «был так впечатлен благосклонным и отеческим интересом Святого Отца к Германии, что по завершении аудиенции незамедлительно сказал: "Видно, что сердце Его Святейшества никогда не покидало Германию"» (Maglione to Valeri, October 18, 1941, ADSS, vol. 5, n. 121).

465

Yad Vashem, Zarasai county, U.S. Holocaust Memorial Museum, Holocaust Encyclopedia, https://www.yadvashem.org/YV/en/about/institute/killing_sites_catalog_details_full.asp?region=Zarasai&title=Zarasai%20county. Подробнее о деятельности айнзацкоманд в Польше см. в: Matthäus, Böhler, and Mallmann 2014; Herbert 2019, pp. 318–319.

466

Chenaux 2003, p. 267; Le chargé d'affaires à Presbourg Burzio au cardinal Maglione, October 27, 1941, ADSS, vol. 8, n. 184; fonogramma Questura di Roma alla DGPS e alla prefettura di Roma, October 27, 1941, ACS, MI, DAGRA 41, b. 35, n. 218792; informativa, October 28, 1941, ACS, SPD, CR, b. 328.

Донесение полицейского информатора позволяет более детально представить, как проходили аудиенции, которые понтифик давал немецким солдатам: «Его Святейшество принимает немецких солдат неизменно с удовольствием… Его Святейшество часто обращается к каждому из них со словами утешения, отмечая, что он любит их страну… Он всегда с радостью соглашается на просьбы сфотографироваться вместе с ними». В заключение осведомитель пишет: «Об удовольствии, которое папа получает от приема этих солдат, говорит и то, что, вопреки обычной практике Ватикана, он встречался с некоторыми группами в середине дня, то есть в те часы, которые отведены лишь для частных и предварительно согласованных аудиенций» (November 1, 1941, ACS, MI, DAGRA 41, b. 35). В донесении полицейского информатора от 26 ноября 1941 г. (озаглавленном «Сегодняшний утренний прием в Ватикане») указано: «Нынешним утром в Ватикане, принимая немецких официальных лиц и солдат, Его Святейшество объявил: "Если вы исполнили долг перед своей страной, всегда гордитесь этим"» (ACS, SPD, CR, b. 329). По данным Герберта (Herbert 2019, p. 381), лишь в октябре–ноябре 1941 г. айнзацкоманды умертвили сотни тысяч советских евреев.

467

Записи из дневника отца Скавицци и его рассказ о встречах с папой см. в: Manzo 1997. Приведенные цитаты взяты со с. 128–131.

468

https://it.wikisource.org/wiki/Italia_-_11_dicembre_1941,_Annuncio_della_dichiarazione_di_guerra_agli_Stati_Uniti.

469

Informativa, December 8, 1941, ACS, DAGR, A5, G II, GM, b. 72; Phillips to secretary of state, Washington, D.C., December 11, 1941, FDR Library, psfa 401, p. 176; Bottai 1989, p. 292, diary entry for December 11, 1941. Как сообщал Аттолико, окружение папы критически относится к решению Рузвельта о вступлении Соединенных Штатов в войну. Якобы его представители полагают, что оно лишь продлит кровопролитие (Attolico to Ciano, December 12, 1941, n. 3681/1561, ASDMAE, AISS, b. 193).

470

Французский посол сообщил вишистскому правительству эту новость и то, как ее осветили L'Osservatore Romano (Bérard to Darlan, December 16 декабря 1941, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183).

471

Italianità (ит.) – итальянский дух.

472

Osborne to Foreign Office, December 17, 1941, NAK, FO 371, 33410, 4–6. Не вполне ясно, каковы были истинные чувства понтифика по поводу этого награждения. По сообщению одного из полицейских информаторов, у большинства сложилось впечатление, что папа чрезвычайно тронут и доволен возведением членов семьи своего брата в высокий дворянский титул и вообще на него произвел огромное впечатление этот жест дуче (Notizia fiduciaria, December 20, 1941, ACS, SPD, CR, b. 329).

Для фашистского правительства вступление Америки в войну означало, в частности, что Ватикан теперь может быть полезным в новых качествах. Так, уже в самом начале этого этапа войны предполагалось заручиться его поддержкой для воздействия на Латинскую Америку, поскольку итальянские власти опасались, что латиноамериканские страны, большинство из которых продолжали торговать с Италией, последуют примеру США и разорвут отношения с ней. Страхи усилились, когда Колумбия (вскоре после Перл-Харбора) заявила, что сделает именно это. К тому же Италии достигло известие, что министры иностранных дел стран Северной и Южной Америки решили провести в следующем месяце совместную встречу, чтобы обсудить, надо ли им последовать примеру Колумбии.

Когда Аттолико сообщил кардиналу Мальоне о надежде Муссолини на помощь Ватикана, он был рад отметить, что кардинал отнесся к этому с пониманием (Attolico to Ciano, December 17 and 20, 1940, DDI, series 9, vol. 8, nn. 36, 49). Чиано отправил телеграммы итальянским послам в странах Латинской Америки, чтобы сообщить им эту новость: «Уведомляю вас, что кардинал Мальоне, государственный секретарь, по собственной инициативе известил королевского посла при Святом престоле, что – хотя и с необходимыми предосторожностями – прошлые и нынешние действия Ватикана в Южной Америке направлены на поддержание нейтралитета». Чиано объяснял: «Это область, в которой наши интересы всецело совпадают с интересами Святого престола, вследствие чего там могут предприниматься взаимно согласованные и параллельные действия, направленные на обоюдную выгоду и достижение одних и тех же результатов». Предстоял саммит министров иностранных дел в Рио-де-Жанейро, поэтому было ясно, что именно сейчас важно добиться от южноамериканских стран сопротивления давлению Соединенных Штатов. «В данном контексте, – инструктировал министр послов, – действуйте, если это представляется целесообразным и возможным, в тех случаях, когда это позволяют местные обстоятельства, в сотрудничестве или в согласии с местными католическими кругами, в особенности с представителями Ватикана». Чиано направил Аттолико копию этой телеграммы, попросив уведомить кардинала, что министр послал ее (December 29, 1941, tel. 424, ASDMAE, AISS, b. 176). Телеграмму, которую Чиано разослал послам в странах Южной Америки, можно найти в: DDI, series 9, vol. 8, n. 74. Хотя не все итальянские послы в государствах Латинской Америки сочли, что этому предложению стоит последовать, кое-кто из них все-таки внял рекомендациям министра. Так, итальянский посол в Бразилии заверил Чиано, что еще до получения его инструкций он поддерживал постоянный контакт с тамошним нунцием и они вдвоем уже работают над тем, чтобы убедить правительство Бразилии не поддаваться американскому давлению (Ambasciatore a Rio de Janeiro, Sola, to Ciano, December 29, 1941, DDI, series 9, vol. 8, n. 77).

473

И ватиканская газета, и главные католические газеты Италии опубликовали полный текст папской речи: "Il radiomessaggio natalizio del Sommo Pontefice Pio XII," OR, December 25, 1941, pp. 1–2; "Il Messaggio Natalizio del Papa al Mondo," L'Italia, December 25, 1941, p. 1; "I presupposti essenziali dell'ordine internazionale," AR, December 25, 1941, pp. 1–2.

474

Radiomessaggio Pio XII, ISACEM, Bollettino 20, n. 2 (febbraio 1942), pp. 25–29; Bérard to Foreign Ministry, Vichy, December 24, 1941, MAEC, Guerre Vichy, 551.

475

"Natale in Vaticano. Il radiomessaggio del Papa," PI, December 25, 1941, p. 2; "La parola del Papa," RF, December 25, 1941, p. 1; Bernardini to Maglione, January 11, 1942, AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 218, fasc. 620, ff. 29r–30r. В тот же день, когда вышла статья в Il Regime Fascista, Аттолико отправил ее копию в канцелярию Чиано (ASDMAE, AISS, b. 194).

Истинные мысли Фариначчи насчет понтифика проступают в расшифровке его подслушанного телефонного разговора с Алессандро Паволини, министром народной культуры. Разговор состоялся в начале июля 1941 г., а расшифровка его записи каким-то образом оказалась в распоряжении ватиканского Государственного секретариата. Фариначчи жалуется, что Чиано слишком мягок с Ватиканом и ватиканской газетой, и спрашивает, почему государственное радио продолжает транслировать радиообращения папы ("Conversazione svoltasi il giorno 3/7/1941 ore 10,20 fra Pavolini e Farinacci," ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, f. 304r).

476

Osborne to Foreign Office, London, December 24, 25, 1941, NAK, FO 371, 33410, 20–23. Британское министерство иностранных дел отреагировало на содержание новостного бюллетеня Министерства иностранных дел Германии. Осборн запрашивал инструкции: следует ли ему на предстоящей новогодней аудиенции у папы говорить понтифику какие-то слова одобрения по поводу папского рождественского обращения. На полях документа оставлены пометки чиновников британского министерства: все они писали, что ничего такого говорить не следует. Последнюю по времени заметку оставил 25 января 1942 г. Ормен Сарджент, помощник заместителя министра: «Согласен. Пусть папа удовлетворится тем одобрением, которое высказали Фариначчи и немецкий МИД!»

477

Osborne to Foreign Office, December 29, 1941, NAK, FO 371, 33410, 7–10; Osborne annual report for 1941, NAK, AR 1941, p. 1. Текст обращения Черчилля к конгрессу США: https://www.nationalchurchillmuseum.org/churchill-address-to-congress.html.

478

В основе этого рассказа – служебные записки Государственного секретариата Ватикана, 6 января 1942 г., ADSS, vol. 5, n. 191. Если бы папа увидел реальный текст обращения дуче, он бы еще больше встревожился. В нем встречаются такие фразы: «Различные фракции католического мира противостоят гитлеровской коалиции… Более того, они проповедуют пацифизм… Все эти пацифистские тенденции… должны быть выявлены, изолированы и осуждены партией. Об остальном позаботится полиция» (http://bibliotecafascista.blogspot.com/2012/03/discorso-al-direttorio-nazionale-del_4). См. также: Moro 1988, p. 81.

479

Borgongini Duca to Maglione, January 9, 1942, ADSS, vol. 5, n. 195.

480

Обращение епископа заканчивалось такими словами: «Мы – пастыри, и наш долг – срывать фальшивую личину с волка, наш долг – защищать паству, пусть даже ценой собственной жизни» ("Allocuzione antibolscevica del Vescovo di Trieste," PI, January 15, 1942, p. 6; Attolico to Ciano and Ministry of Popular Culture, January 23, 1942, tel. 246/88, ASDMAE, AISS, b. 164).

481

Italian embassy to the Holy See to Ciano and Ministry of Popular Culture, January 23, 1942, tel. 246/88, ASDMAE, AISS, b. 164. Недели за две до этого кардинал Салотти направил Аттолико письмо, в котором благодарил его за содействие освобождению одного из священников, подведомственных кардиналу (после того, как полиция сочла непатриотичными некоторые высказывания этого священнослужителя). Кардинал Салотти писал: «Моя обязанность – предостеречь упомянутого священника, чтобы он впредь вел себя осторожнее и избегал в выступлениях каких-либо фраз или выражений, которые могут быть неверно истолкованы. В наше время каждому надлежит стараться поддерживать боевой дух итальянцев на должной высоте, пока мы ждем желанной победы» (Italian embassy to Holy See to Ciano, January 12, 1942, tel. 155/40, с приложением копии письма: Cardinal Carlo Salotti (prefect, Congregation of Rites) to Attolico, January 10, 1942, ASDMAE, APSS, b. 58).

482

По поводу этой статьи Осборн отправил пространный отчет в Лондон. Один из сотрудников Министерства иностранных дел добавил свою заметку: «В этой статье из иезуитского журнала защищаются права "неимущих", с которыми должны делиться "имущие", но она, как отмечает м-р Осборн, подходит очень близко к тому, чтобы открыто поддержать претензии гитлеровской коалиции на жизненное пространство» (Osborne to Foreign Office, February 5, 1942, NAK, FO 371, 33411, 37–39).

483

Pietro Fedele to Mussolini, January 16, 1942, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 5, fasc. 84.

484

Maestro di Camera di Sua Santità December 14, 1941; отпечатанная на машинке служебная записка, January 10, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 826, f. 2r, 5r.

Французский посол докладывал: «Здесь едва ли питают иллюзии по поводу той участи, которая уготована церкви в том случае, если успех немецкого оружия даст немцам полную свободу маневра. Гитлеровский режим проявляет мало уважения к христианским конфессиям рейха, и в Ватикане это считают указанием на то, что после победы немецкие власти примут радикальные меры» (Bérard to Foreign Ministry, Vichy, January 21, 1942, MAEC, Guerre Vichy, 551). Берар много рассуждал на тему страхов папы по поводу того, что случится с церковью, если нацисты победят, в своем отчете, направленном Петену 2 февраля 1942 г. (MAEC, Guerre Vichy, 551).

Страх папы относительно того, чем победа нацистов может обернуться для церкви, настолько усилился, что после многих месяцев, в течение которых он не позволял ватиканской газете размещать критические материалы об антицерковных мерах в Германии, та же самая газета опубликовала статью, озаглавленную «Религиозная ситуация в Германии». Она была написана вполне дипломатичным языком, однако ее главный посыл казался достаточно ясным. Статья начиналась так: «Некоторые газеты публикуют успокоительные мнения по поводу положения католической церкви в Германии. К нашему величайшему сожалению, мы вынуждены констатировать, что не можем разделить или подтвердить их». Осборн послал вырезку с этой статьей в Лондон, сопроводив ее одобрительной запиской. В британском Министерстве иностранных дел написали свою записку, рекомендовавшую довести эту статью до сведения Би-би-си, чтобы затем оповестить о ней по радио Италию, Испанию и Южную Америку (Osborne to Foreign Office, January 22, 1942, NAK, FO 371, 33410, 91). Журнал La Civiltà Cattolica тоже цитировал этот материал из номера OR за 22 января ("Cronaca contemporanea," CC, 93 I, Quaderno 2199 (February 1942), pp. 240–241).

Примерно в это же время немецкий посол при Святом престоле отправил в Берлин необычно длинный отчет о состоянии отношений между Германией и Святым престолом, подчеркивая, что папа опасается немецких послевоенных планов насчет церкви, но называя понтифика единственным клириком Италии, не питающим враждебности к Германии, которую прелаты Италии считают страной Реформации (Bergen to Foreign Ministry, Berlin, February 21 февраля 1942, PAAA, GPA, Beschränkung der diplomatischen Beziehungen zwischen dem Reich und dem Vatikan auf das Altreich, R261178, 02–20).

485

Notes du père Salza, February 8, 1942, ADSS, vol. 5, n. 243.

486

Ciano 1980, pp. 588–589, diary entry for February 9, 1942; Rossi 2005, p. 359; Bérard to Darlan, Vichy, February 12, 1942, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183; Harold Tittmann to U.S. to secretary of state, February 13, 1942, NARA, RG 59, CDF 1940–1944, 701.6566A, p. 2.

487

Guariglia 1950, pp. 490–492; Babuscio Rizzo to Lanza d'Ajeta, capo gabinetto Ministero degli Affari Esteri, February 13, 1942, ASDMAE, AISS, b. 152; De la Flotte, Foreign Ministry, Vichy, to Bérard, March 18, 1942, MAEC, Guerre Vichy, 546.

488

Guariglia memo, February 26, 1942, n. 644/233, ASDMAE, AISS, b. 152.

489

Guariglia to Ciano, March 23, 1942, n. 907, ASDMAE, APSS, b. 58.

490

Встреча папы с отцом Скавицци отражена в: AAV, Prefettura Casa Pontif., Udienze, b. 50.

491

Scavizzi, "La questione ebraica," в: Manzo 1997, pp. 132–136, 215–216.

492

Manzo 1997, pp. 137–139, 229–232.

493

Le chargé d'affaires à Presbourg Burzio au cardinal Maglione, March 9, 1942, ADSS, vol. 8, n. 298. Нунций в Будапеште известил кардинала Мальоне о надвигающейся депортации словацких евреев и о том, что главный раввин города просит понтифика предотвратить ее. Кардинал вызвал словацкого посла при Святом престоле и попросил дипломата немедленно связаться со своим правительством, чтобы передать требование Ватикана: эта акция должна быть отменена (Le nonce а Budapest Rotta au cardinal Maglione, March 20, 1942; Montini notes, March 24, 1942, nn. 317, 322). В том же марте папа получил подробный доклад, подготовленный швейцарским представителем Всемирного еврейского конгресса. В нем (его переслал понтифику нунций в Берне) документировалось множество случаев массовых казней евреев в Польше, Румынии и других частях Европы, находящихся под контролем нацистов (Chenaux 2003, p. 284). О Тисо как о священнике, политике и коллаборанте, сотрудничавшем с нацистами, см. в: Ward 2013. В марте 1942 г. началась массовая отправка французских евреев на восток, в лагеря смерти (Herbert 2019, p. 372).

494

В документах Ватикана смешанными чаще всего называются браки, заключенные между двумя католиками, один из которых перешел в католичество из иудаизма. – Прим. авт.

495

Tacchi Venturi to Maglione, March 26, 1942, ADSS, vol. 8, n. 331. Кардинал Мальоне сам встречался с Буффарини 6 марта, чтобы заявить о необходимости исключить крещеных евреев из-под действия расовых законов. Впрочем, он вновь не стал предъявлять возражения насчет применения этих законов к тем евреям, которые не отказались от своей религии (Colloquio tra l'Emo Card. Maglione e l'on. Buffarini), Buffarini, memo prepared by Tacchi Venturi, March 6, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Asterisco Italia, posiz. 1054*, f. 983.

496

В духе жизнеописания святых.

497

Ежедневная католическая газета, выходившая в Риме, сообщила об избрании нового папы, поместив огромный фотопортрет Пачелли и гигантский заголовок: «Господь даровал Церкви Пия XII, а миру – Pastore Angelico [Ангельского Пастыря]». Первую годовщину его избрания та же газета отметила заголовком «Мир приветствует Князя-Миротворца (Князь-Миротворец – одно из имен Христа.) в лице PASTOR ANGELICUS» (Novus (Imolo Marconi), "Dio ha dato alla Chiesa Pio XII e al mondo il Pastore Angelico," AR, March 4, 1939, p. 1; "Il Mondo saluta nel 'PASTOR ANGELICUS' il Principe della Pace," AR, March 5, 1940, pp. 3–4).

498

"Il terzo anno di Pontificato di Sua Santità Pio XII," OR, March 12, 1942, pp. 1, 3–4; Remo Branca, "Vita e arte nel 'Pastor Angelicus,'" and M.M., "Per meglio apprezzare la visione," OR, December 13, 1941, p. 4. Итальянское посольство в Ватикане известило 27 апреля 1942 г. Чиано и Министерство народной культуры Италии, что съемки фильма начались в предыдущем месяце и что уже обсуждаются планы насчет показа картины по всему миру (N. 1316/495, ASDMAE, APSS, b. 64).

499

О вкладе Муссолини см. в документах от 1 и 5 апреля 1942 г., ACS, PCM 1940–43, b. 2937, ff. 2–5.

500

Третий отчет отца Скавицци (от 12 мая 1942 г.) основан на его апрельских наблюдениях, сделанных в военном поезде-лазарете. См.: Manzo 1997, pp. 233–240.

501

Attolico to Ciano, February 27, 1942, tel. 642/300, ASDMAE, AISS, b. 148; отчет Аттолико затем был переслан итальянскому послу в Берлине (Альфиери): tel. 05264, ASDMAE, APSS, b. 52.

502

В конце отчета итальянский дипломат отмечал, что нунций «говорил спокойным и бодрым тоном, без всякой желчности; он даже отметил, что не боится прослыть оптимистом» (Ministero degli Affari Esteri to Italian embassy, Holy See, report of Italian embassy secretary, Berlin, June 20, 1942, tel. 14751, ASDMAE, AISS, b. 148). Казалось, даже епископ Берлина недоволен работой Орсениго: в апреле 1940 г. иерарх направил письмо с жалобами на него папе (Konrad von Preysing to Pius XII, April 5, 1940, AAV, Segr. Stato, 1940, Diocesi, posiz. 306, f. 93r).

503

Tacchi Venturi to Maglione, June 17, 1942, ADSS, vol. 8, n. 399.

504

"Giudaismo. Roberto Farinacci illustra il problema," PI, July 5, 1942, p. 3; Roberto Farinacci, "Cattolici e cattolici," RF, July 14, 1942, pp. 1–2.

505

"20.000 ebrei rastrellati a Parigi," L'Italia, July 18, 1942; Cointet 1998, p. 222. По данным Куанте, в ходе облавы в Париже 16–17 июля были схвачены 12 884 еврея, в основном женщины и дети.

506

De Felice 1996b, p. 757; Ciano 1980, pp. 626, 631, diary entries for June 2 and June 21, 1942; Roberts 2018, pp. 738–740.

507

Osborne to Howard, London, July 12, 1942, NAK, FO 371, 33426, 2–4. На протяжении нескольких предшествующих месяцев папа сражался с британским правительством, требовавшим, чтобы итальянского прелата, служившего апостольским делегатом в Египте и Палестине, заменили, так как он, по мнению британцев, скомпрометировал себя излишними симпатиями к итальянскому правительству. Эта «битва воль» между папой и британскими властями привела к тому, что в марте 1942 г. Мальоне велел нунцию в Вашингтоне «выяснить, уместно ли сейчас переговорить с [американским] правительством» (Maglione to Cicognani, March 28, 1942, AAV, Segr. Stato, 1941, Stati, posiz. 73, f. 14r). Это еще один пример, показывающий, что, на взгляд папы, американское правительство относилось к Ватикану более благожелательно, чем британское.

508

В своих заметках Тардини писал об этих визитах: «Впрочем, удручает, что в этой коалиции дипломатов (которые являются гостями Святого престола, с которыми прекрасно обращаются, которые каждый день могут своими глазами наблюдать безупречность действий Святого престола) все единодушно-упорно держатся одних и тех же ложных мнений и позиций, оскорбительных для тех, кто ведет себя по отношению к ним столь благосклонно и доброжелательно» (Tardini notes, July 20, 21 и 24, 1942, ADSS, vol. 5, n. 414).

509

Osborne to Tardini, July 21, 1942, ADSS, vol. 5, n. 416. Доставив письмо, Осборн написал об этом в Лондон его автору – Дугласу Говарду, сотруднику Министерства иностранных дел. Осборн отметил, что намеревался вручить послание лично папе, но планируемую аудиенцию отложили, поэтому он решил отдать письмо монсеньору Тардини, чтобы тот сам передал его понтифику. Тардини порекомендовал дипломату обсудить вопрос непосредственно с папой. «И я это сделаю, – пообещал Осборн в письме Говарду. – Некоторые мои коллеги уже обращаются к ватиканским властям со схожими вопросами, однако не могу сказать, чтобы я с уверенностью ожидал каких-либо результатов» (Osborne to Howard, July 22, 1942, NAK, FO 371, 33412, 60–61).

510

Osborne to Pius XII, July 30, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 847, ff. 48r, 49r–50r. В это же время Орсениго ответил на очередной запрос Государственного секретариата Ватикана по поводу судьбы евреев, депортируемых из Германии и Австрии. Характерная подробность: в своем пространном ответе Орсениго постоянно именует евреев «неарийцами», при этом разъясняя, что теперь стало опасно расспрашивать, куда их везут и что с ними случилось. «К сожалению, – писал он, – до нас доходят сообщения (которые трудно подтвердить) о катастрофических событиях и даже о зверских массовых убийствах. Все наши попытки вмешаться, чтобы изменить участь лишь неарийцев-католиков, пока отвергаются. Как правило, нам отвечают, что вода крещения не меняет еврейскую кровь и что Германский рейх защищает себя от неарийской расы, а не от религиозного вероисповедания крещеных евреев» (Orsenigo to Maglione, July 28, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, ff. 30r–31r).

В это же время монсеньор Годфри, апостольский делегат в Лондоне, отправил в Ватикан запрос: может ли тот подтвердить появляющиеся в британской печати сообщения о том, что папа высказал протест против депортации евреев, которая происходит во Франции? В ответ Мальоне написал, что у него нет никаких оснований для подтверждения таких сообщений (Godfrey to Maglione, August 8, 1942; Maglione to Godfrey, August 11, 1942, AAV, Segr. Stato, 1942, Commissione Soccorsi, b. 301, fasc. 19, ff. 2r, 3r).

511

Запись в дневнике Осборна от 31 июля цит. по: Chadwick 1984, pp. 452–453.

512

Ciano 1980, p. 380, diary entry for December 30, 1939.

513

Монсеньор Тардини описывает в дневнике аудиенцию, которую папа 6 мая [1942 г.] дал Марии Жозе (принцессу сопровождал муж). Понтифик поведал, что ему стало известно из надежных источников о намерении немцев захватить и ее родную страну, и Нидерланды в ближайшие несколько дней. «Сегодня вечером, в 9, – писал Тардини 8 мая, – я услышал по американскому радио, что в Нидерландах поднялась тревога из-за письма, которое принцесса Пьемонтская написала одной бельгийке после посещения Ватикана» (Pagano 2020, pp. 184–185).

514

Montini notes, September 3, 1942, ADSS, vol. 5, n. 454; Di Nolfo and Serra 2010, pp. 18–19; Regolo 2002, 2013. Денис Ласки, сотрудник британского Министерства иностранных дел, 21 июня 1943 г. отмечал в рукописной служебной записке: «Кронпринцесса, вероятно, является наиболее волевым представителем королевского семейства. Поступает множество сообщений о том, что она работает против режима, хотя пока нет никаких подтверждений этого». В тот же день Пирсон Диксон приписал собственный комментарий: «Мы уже так давно и так регулярно слышим о работе кронпринцессы против режима, что теперь можем спокойно считать, что ее усилия не имеют особой ценности» (NAK, FO 371, 37556).

515

Osborne to Eden, September 8, 1942, NAK, FO 371, 33412, 96–105.

516

Andrea Szeptzyckyj, Metropolita ruteno di Leopoli, to Pius XII, August 29, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, f. 11r.

517

P. Lopinot, Ferramonti-Tarsia, to Borgongini Duca, September 10, 1942, ADSS, vol. 8, n. 471; "Life in Ferramonti," Italy and the Holocaust Foundation, 2014, http://www.italyandtheholocaust.org/places-life-in-Life-In-Ferramonti-2.aspx.

518

Montini notes, September 18, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, f. 12r.

519

В конце июля Гарольд Титтман, американский посланник в Ватикане, сообщил в Вашингтон об этих новых попытках. Как и других дипломатов, представляющих страны антигитлеровской коалиции, после вступления Италии в войну его разместили в гостевом доме Санта-Марта [Доме святой Марфы] на территории Ватикана (Дом Святой Марфы – одна из пристроек к собору Святого Петра.). Титтман напоминал, что в предыдущих депешах неоднократно «обращал внимание на мнение, согласно которому отказ Святого престола от публичного протеста против нацистских зверств подрывает его нравственный авторитет и доверие как к Церкви, так и к Святому Отцу». По его словам, он с коллегами всегда получал на это ответ, что папа уже осудил соответствующие проступки против нравственности, а если «сейчас погружаться в конкретные детали, это лишь ухудшит положение». Титтман сомневался, что организованная бразильским послом кампания по отправке писем в Ватикан вынудит папу изменить позицию, однако добавлял, что она не принесет особого вреда. Через несколько дней госсекретарь США сообщил, что поддерживает идею скоординированного обращения к Ватикану (Tittmann to Hull, Washington, July 30, 1942, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29, pp. 125–126; Hull to Tittmann, August 4, 1942, FRUS 1942, vol. 3, p. 773).

520

В записке, недавно обнаруженной в ватиканских архивах, явно видно раздражение Тардини по поводу их визита: бельгийский посол зачитал пространную выдержку из документа, который они принесли с собой, а затем передал страницы польскому коллеге. «Тот, следуя такой же системе (но голосом более зычным – и с утомительной медлительностью), вслух прочел дальнейший текст, вплоть до страницы 21» (Tardini note, September 15, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 847, f. 29r).

521

Tittmann to secretary of state, Washington, D.C., September 11, 1942, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29, pp. 121–122; L'ambassadeur de Belgique Nieuwenhuys et de Pologne Papée au cardinal Maglione, September 12, 1942; L'ambassadeur du Bresil Accioli au cardinal Maglione, September 14, 1942; Osborne to Maglione, September 14, 1942, ADSS, vol. 5, nn. 465–467; Tittmann to Maglione, September 14, 1942; Tittmann to Hull, September 14, 1942, FRUS 1942, pp. 3:774–775.

522

Peruvian ambassador to the Holy See, September 17, 1942 (послание прибыло лишь 28 сентября), ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 847, f. 47r. Упомянутую записку см. там же, f. 52.

523

Taylor report, September 19, 1942, FDR Library, psfa 494a, pp. 14–24. Папские копии тезисов Тейлора см. здесь: AAV, Segr. Stato, 1942, Stati, posiz. 204, ff. 59r–71r.

524

Taylor memo given to Pius XII, September 22, 1942, FDR Library, psfa 494a, p. 40. Оригинал см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, ff. 16r–19r.

525

Taylor memo to Maglione, September 26, 1942, FDR Library, psfa 494a, pp. 138–139. Перевод этого документа на итальянский см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte Extracta, Germania Extracta, posiz. 742, Ebrei, ff. 21r–23r, вместе с запиской Il Santo Padre ne ha preso visione («Святой Отец ознакомился с этим»), f. 14r.

526

Если у Рузвельта и были надежды на то, что Италию можно оторвать от ее партнера по гитлеровской коалиции, то отчеты Тейлора из Ватикана рассеяли их. Тейлор извещал президента: «На протяжении долгих лет ничей авторитетный голос не произнес никаких публичных заявлений, которые осуждали бы этот тоталитарный режим». Не стоит думать, что король мог бы помочь избавить Италию от Муссолини, ибо «возлагать надежды на династию не приходится: она всегда демонстрировала полную подчиненность режиму». Тейлор полагал, что Муссолини все-таки свергнут, но «лишь после того, как удастся добиться разгрома Германии». И в самом деле, папа беспокоился и о том, что произойдет с Италией, если гитлеровская коалиция потерпит поражение. Тейлор докладывал: «В ватиканских кругах бытует мнение, высказанное как папой, так и кардиналом [Мальоне], что после этого воцарится хаос. Оба сомневаются в способности Объединенных Наций [то есть союзников] справиться с ним» (Taylor to FDR, September 24, 1942, FDR Library, psfa 495, pp. 44–45; Memorandum of Conference between the Cardinal Secretary of State Maglione and Myron Taylor, September 25, 1942, FDR Library, psfa 494a, p. 38).

Но Тейлор видел и признаки того, что итальянцы недовольны режимом. Джузеппе Далла Торре, директор ватиканской газеты, в ходе визита Тейлора ухитрился передать ему секретную записку со своими аналитическими размышлениями по поводу итальянских общественно-политических групп, противостоящих дуче. Помимо очевидных кандидатур, представлявших антифашистские партии, которые Муссолини задавил еще много лет назад, Далла Торре называл двух видных генералов, а также кое-каких членов «католической аристократии». Он также передал слухи о том, что принцесса Мария Жозе сама предпринимает попытки связаться с теми аристократами, которые очень хотят выхода Италии из войны. Однако, предостерегал журналист, коммунисты тоже пытаются подстегивать противодействие режиму и добились определенного успеха в проникновении на военные предприятия (Giuseppe Dalla Torre, September 26, 1942, NAK, FO 371, 33430, 39).

Тейлор отбыл из Рима 29 сентября. На следующий день он написал Рузвельту из Мадрида. Его поездка, сообщал дипломат, имела две основные цели: убедить папу, что тот не должен становиться посредником в процессе заключения мира с гитлеровской коалицией, а кроме того, заронить идею о том, что после получения союзниками возможности оказывать достаточную помощь Италии, в ее интересах «будет отказ от сотрудничества с Гитлером». Дипломат отмечал, что «это произвело огромное впечатление и на папу, и на других представителей ватиканской власти» (Taylor to FDR, September 29, 1942, FDR Library, psfa 494a, p. 184).

Муссолини с огромным интересом следил за визитом Тейлора, отчасти полагаясь при этом на отчеты Гуарильи, своего посла в Ватикане (Guariglia to Ciano, October 2, 1942, DDI, series 9, vol. 9, n. 179). Но ему поступали и другие сообщения о беседах американца с понтификом. Одно пришло от итальянского посла в Мадриде вскоре после того, как Тейлор остановился там по пути обратно в США. По словам посла, отправляя этого эмиссара, Рузвельт рассчитывал заручиться поддержкой папы, чтобы убедить Италию согласиться на сепаратный мир с союзниками. Донесение одного из полицейских осведомителей в Ватикане добавляло в этот сюжет еще один штрих: Тейлор якобы предложил дополнительный стимул, побуждающий папу воздержаться от любых действий, которые могли бы настроить американцев против него. Тейлор якобы уведомил папу, что архиепископ Спеллман недавно внес на имя папы (в один из американских банков) $80 млн, собранных нью-йоркскими католиками (L'ambasciatore a Madrid, Lequio, to Ciano, October 2, 1942, DDI, series 9, vol. 9, n. 177; Informativa, Vaticano, October 17, 1942, ACS, DAGR, A5G, IIGM, b. 72). Примерно в то же время французский посол в Лиссабоне передавал своему руководству слухи о том, что миссия Тейлора стала частью попыток американцев оторвать папу от фашистской Италии и ее целью было убедить понтифика покинуть Рим и учредить новую «базу» для Святого престола – в Испании или в Португалии (Gentil, Lisbon, to French Foreign Ministry, October 6, 1042, MAEC, Guerre Vichy, 550, 484–485).

527

Memo, Segreteria di Stato di Sua Santità, October 1, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, f. 24r.

528

Во «Введении» к шестому тому ADSS редакторы-иезуиты назвали монсеньора Делл'Акву «сотрудником первой секции Государственного секретариата, специализирующимся на всех вопросах, которые касались неарийцев» (p. 25).

529

Служебную записку Делл'Аквы от 2 октября см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte Extracta, Germania, posiz. 742, Ebrei, f. 25r. Анализ фигуры Делл'Аквы см. в: Melloni 2004.

530

Доклад на бланке польского посольства при Святом престоле, проставлены место и дата: Vatican, October 3, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 742, f. 35r.

531

Relazione di Scavizzi, October 7, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 742, f. 26r.

532

Tittmann to Hull, October 10, 1942, NARA, RG 59, CDF 1940–44, 740.00116, box 2917, pp. 2, 3; также опубликовано в: FRUS 1942, vol. 3, pp. 777–778. Ватиканская копия хранится в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 742, f. 27r. Еще много месяцев монсеньор Бернардини, нунций в Берне, пересылал в Ватикан документы, составленные еврейскими организациями и описывающие уничтожение евреев в Центральной и Восточной Европе (AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 221, fasc. 626, ff. 93r–120r).

533

Gioannini 2012, p. 80.

534

Rauscher 2004, pp. 441–442; Davis 2006, pp. 77–78, 138; "75(nz) squadron," https://75nzsquadron.wordpress.com/october-1942/; "Second Battle of El Alamein," National Army Museum, https://www.nam.ac.uk/explore/battle-alamein.

535

В конце концов посол решил, что все-таки сумел убедить дуче: лучше не обвинять Ватикан в причастности к авианалетам на итальянские города. Однако на другой день дипломат с удивлением обнаружил на первой полосе Il Regime Fascista редакционную статью Фариначчи, слово в слово повторявшую все обвинения, которые накануне высказал Муссолини. Похоже, диктатор сам велел Фариначчи напечатать их (Guariglia 1950, pp. 528–529; Ciano 1980, p. 659, diary entry for October 26, 1942).

536

"Relazione circa la situazione religiosa in Austria e nel Lussemburgo richiesta dal Santo Padre," October 7, 1942, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 854, ff. 31r–36r.

537

Bergen to Foreign Ministry, Berlin, October 12, 1942, PAAA, GPA, Beschränkung der diplomatischen Beziehungen zwischen dem Reich und dem Vatikan auf das Altreich, R261178, 100–102. Пока все это происходило, итальянцы не видели признаков отхода церкви от своей линии поддержки «дела гитлеровской коалиции». В начале октября отец Бусти, директор ежедневной католической газеты в Милане, написал редакционную статью, которая служит типичным образцом тогдашних публикаций в церковной прессе Италии. Он в очередной раз вознес хвалы войне гитлеровской коалиции, которую ведут ради установления «нового порядка справедливости и мира» и противодействия «той политике ненависти, насаждаемой Англией, которая навязала Версальский договор» (D.m.b. (Don Mario Busti), "Ritorno alla tradizione," L'Italia, October 4, 1942, p. 1).

Позднее в том же месяце отец Бусти написал еще одну редакционную статью в ознаменование 20-летия прихода Муссолини к власти. В ней он вспоминал, как несколько лет назад дуче в интервью затронул тему религии.

«Недавно вы воздали честь Цезарю, – сказал журналист, – но, если не ошибаюсь, поставили Христа выше него».

«Цезарь следует за ним, – убежденно отвечал Дуче, – а Христос – величайший из всех!» ("1922 – 28 ottobre – 1942 Le Opere del Ventennio," L'Italia, October 28, 1942, p. 3).

Между тем дуче продолжал оказывать давление на папу. Так, 8 октября он велел Буффарини (своему заместителю на посту министра) вызвать папского нунция. Когда тот явился, замминистра сообщил ему, что Муссолини был вне себя от ярости из-за донесения о том, что два месяца назад кардинал Салотти выражал антифашистские настроения на званом обеде. «Кардинал или не кардинал, – проговорил дуче, – я все равно прикажу его арестовать. И посмотрим, что будет дальше».

Через несколько дней нунций вернулся и передал Буффарини пространное письмо, в котором кардинал пытался оправдаться. Салотти уверял, что донесение осведомителя – сплошная ложь и искажения. Более или менее правдиво лишь одно обвинение – что кардинал сказал: «Победа Гитлера будет означать начало полномасштабной войны против католической религии».

Поскольку папу вновь предостерегли, а несчастный кардинал теперь клялся, что надеется на победу гитлеровской коалиции, Муссолини разрешил положить этот вопрос под сукно. Серию документов, касающихся этой дискуссии, см. в: AAV, Segr. Stato, 1942, Cardinali, posiz. 51, ff. 1r–19r.

Католическая печать Италии воспользовалась 20-летием годовщины Фашистского марша на Рим (который привел Муссолини к власти), чтобы в очередной раз воздать хвалу дуче. Сообщая об этом министру Чиано, посол Гуарилья обратил особое внимание на опубликованную римской ежедневной католической газетой статью видного автора, сотрудничающего с иезуитским журналом La Civiltà Cattolica. «Те, кто смотрит на картину двух прошедших десятилетий, – писал иезуит, – поражаются исторической значимости тех событий, которые совершаются под динамичным влиянием фашистского режима» (Guariglia to Ministero degli Affari Esteri e Ministero di Cultura Popolare, November 13, 1942, tel. 3436/1339, ASDMAE, APSS, b. 62).

Весьма показательным стал также ответ Ватикана на редакционную статью, которая появилась в одной из фашистских газет, выходившей в Салерно. В статье заявлялось, что фашизм несовместим с католицизмом. Реакция Ватикана последовала незамедлительно. Кардинал Мальоне 30 ноября вызвал к себе итальянского посла, показал ему вырезку с этой публикацией и попросил, чтобы какая-нибудь другая фашистская газета напечатала опровержение. Кардинал настаивал, что между фашизмом и католицизмом нет никакой несовместимости (Guariglia appunto, November 20, 1942, ASDMAE, AISS, b. 164).

538

Bottai 1989, p. 335, diary entry for November 19, 1942.

539

"Bombardamento a Torino," https://www.museotorino.it/view/s/acb7d7d49d6147e188377fb9e9c491ef.

540

Osborne to Eden, November 22, 1942, NAK, FO 371, 33412, 157–160. Переписку архиепископа с понтификом см. в: FDR Library, psfc 117, pp. 61–67. Сюда же включены материалы, которые Ватикан направлял архиепископу Спеллману и которые Спеллман, в свою очередь, направлял Рузвельту.

541

Hassell 2011, p. xxi; Herbert 2019, pp. 411–417; Ian Johnson, "Stalingrad: WWII's Turning Point," Origins, https://origins.osu.edu/milestones/august-2017-stalingrad-75-turning-point-world-war-ii-europe. Хороший лаконичный анализ этого решающего поворота в боевых действиях на Восточном фронте см. в: Hartmann 2013.

542

Clara Petacci diary pages, November 30 and December 2, 1942, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 10, fasc. 157.

543

Сообщая кардиналу Мальоне об этой беседе, нунций признался, что упоминание Виктором Эммануилом лютеран вызвало у него замешательство. Было вполне понятно, кого монарх имеет в виду, говоря о евреях и большевиках, но лютеране – может быть, это немцы? Или же он оговорился, а на самом деле хотел сказать «англикан»? Король мрачно смотрел на человечество в целом, так что здесь трудно было сделать какое-то уверенное умозаключение (Borgongini to Maglione, November 27, 1942, ADSS, vol. 7, n. 115).

544

Maglione to Cicognani, Washington, December 3, 1942; Cicognani to Maglione, December 4, 1942, ADSS, vol. 7, nn. 43–44; Trisco 2003, p. 226.

545

По итогам встречи с Мальоне, прошедшей 4 декабря, Гуарилья подготовил для Чиано служебную записку, где излагалось то, что ему сказал кардинал. Любопытно, что он вручил ее копию и самому Мальоне, который написал внизу комментарий:

Эта записка посла итальянского правительства точно описывает беседу, которая состоялась у нас, если не считать последнего предложения: «представляется необходимым переместить хотя бы основные из этих [военных] целей». В действительности я сказал: «представляется необходимым переместить военные цели». Я указал на это послу. Он признал, что на самом деле я говорил просто о «военных целях» – обо всех, не только об основных. Впрочем, он добавил, что не счел возможным процитировать мою фразу именно так, как она была сказана, поскольку он не верит в возможность перемещения всех военных объектов и полагает, что предложение вывести (все) военные цели может показаться главе правительства избыточным (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Volumi bianchi I, ff. 256r–257v).

546

Guariglia Appunto, December 4, 1942, n. 3650, ASDMAE, Gab., b. 1192, UC-76, fasc. 3; Maglione to Guariglia, December 4, 1942, ADSS, vol. 7, n. 45. Муссолини, обсуждая просьбу Ватикана, сказал зятю, что не хотел бы создать впечатление, будто он пытался остаться «под зонтиком католицизма, пытаясь уберечься от английских бомб» (Ciano 1980, p. 674, diary entry for December 5, 1942).

Муссолини 18 декабря поручил своему послу при Святом престоле уведомить Ватикан, что и итальянское, и германское военное командование скоро покинет Рим и что сам он, скорее всего, присоединится к ним где-то за пределами города. Но дуче ясно дал понять, что не особенно хочет создавать впечатление, будто он опирается на папу в деле защиты столицы. Его раздражение еще больше усиливалось из-за того, что в Рим потоком хлынули люди, считая его самым безопасным местом в Италии во время британских воздушных ударов, угрожающих остальной территории страны (Guariglia to Ciano, December 18, 1942, n. 3797, ASDMAE, Gab., b. 1192, UC-76, fasc. 3).

547

Ватиканские документы, где подробно описываются встречи, проходившие в середине декабря 1942 г., см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Volumi bianchi I, f. 259r–281r. Выдержки из дневниковой записи Осборна от 14 декабря см. в: Chadwick 1986, p. 216.

548

Ministero della Guerra to Ministero dell'Interno, December 3, 1942, ACS, MI, Gab., RSI, b. 51, n.160860; "Solenni riti religiosi in tutta Italia a propiziazione della Vittoria," AR, December 8, 1942, p. 1; "Patriottico discorso dell'Arcivescovo di Bologna," PI, December 9, 1942, p. 4. Эти церемонии также освещала ежедневная католическая газета, выходившая в Болонье: "Riti propiziatori per la patria in Guerra," AI, December 10, 1942, p. 2. О разрешении папы провести службы в честь Арнальдо Муссолини см. в: AAV, Segr. Stato, 1941, posiz. 1950, ff. 1r–18r.

549

Segretariato per la Moralità, ACI, "Relazione sugli Spettacoli di Varietà," December 8, 1942, ISACEM, PG XII, b. 22.

550

Cardinal Lavitrano to Mussolini, December 19, 1942, ISACEM, PG XII, b. 22.

551

В середине декабря 1942 г. британская разведка составила доклад, где, в частности, описывался приток немецких войск в Северную Африку. Авторы доклада делали вывод, что итальянцы вряд ли «окажутся в таком положении, чтобы отколоться от гитлеровской коалиции» (OSS report, "Political Situation in Italy," December 18, 1942, NARA, RG 165, color 278).

552

Антиклерикальное крыло правительства национал-социалистов было недовольно визитами немецких военных к понтифику, полагая, что интерес офицеров и новобранцев к Ватикану является нездоровым, и опасаясь, что на них произведет чрезмерно сильное впечатление та обстановка великолепия и величественности, которая окружает папу. Однако, невзирая на все приказы и распоряжения (указывалось в отчете от 8 декабря 1942 г., направленном канцелярией нацистской партии в Министерство иностранных дел Германии), военнослужащие продолжали посещать папу (NSDAP Party Chancellery to FO, Legation Councilor Büttner, PAAA, GPA, Vatikan Kirche 3, R98832, 10–11). Три дня спустя Геббельс записал в дневнике: «Количество визитов германских солдат и офицеров к папе вовсе не снизилось, несмотря на его уверения в обратном. Неплохо было бы устроить там смену контингента. Собираю данные, чтобы представить их фюреру» (Goebbels 1948, p. 246).

553

По словам Мальоне, он передает эту информацию, чтобы в подходящие моменты нунций мог осторожно использовать ее в разговорах с представителями испанского правительства и «испанского политико-церковного мира» (Maglione to nuncio Madrid, Gaetano Cicognani, December 15, 1942, vol. 7, n. 61).

554

Майский Иван Михайлович (1884–1975), советский дипломат, посол СССР в Великобритании (1932–1943).

555

Архиепископ Вестминстера – глава Католической церкви Англии и Уэльса.

556

Подчеркивание оригинала.

557

Осборн писал в Лондон: «Боюсь, факты таковы: папа упорно не желает осуждать какие-либо конкретные преступления, пусть даже самые чудовищные, в попытке сохранить видимость нейтральности, надеясь, что этот образ однажды позволит ему сыграть роль в восстановлении мирного сосуществования. Но он не замечает, что своим молчанием безнадежно подрывает собственные перспективы – в том смысле, что потом к нему вообще никто не станет прислушиваться» (Osborne memo, December 18, 1942, NAK, FO 380/75, no. 21/28/42). Та записка, которую Осборн передал Тардини для вручения папе, имела заглавие «Преследования евреев» (Chadwick 1986, pp. 216–217).

558

Как заметил Тардини, если папа осудит преступления нацистов, ему придется осудить и те преступления, которые Советы осуществляли против поляков. Ну и отлично, откликнулся посол: важно, чтобы папское осуждение было публичным и недвусмысленным (Libionka 2008, pp. 286–287).

559

Guariglia to Ciano, December 18 and 19, 1942, ASDMAE, AISS, b. 194. О рождественском радиообращении папы 1942 г. см. в: Coco 2020.

560

Chadwick 1986, p. 218.

561

Ruozzi 2015, pp. 162–164; годовой отчет Осборна за 1942 г., Osborne to Eden, March 22, 1943, NAK, R 3904/3904/57, p. 2. В числе опубликованных в тогдашней католической печати статей, посвященных выходу фильма, можно назвать следующие: Enrico Pucci, "La luce del 'Pastor Angelicus' s'irradierà propizia sul mondo," AR, December 18, 1942, p. 3; M.M., "Pio XII: Pastor Angelicus," L'Italia, December 18, 1942, p. 2; elledici, "Entusiasmo e commozione di popolo alla visione del 'PASTOR ANGELICUS,' " AR, December 20, 1942, p. 3.

562

Clara Petacci diary, December 20, 1942, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 10, fasc. 157; Bosworth 2017, p. 167.

563

Bosworth 2017, pp. 167–168; Bosworth 2002, pp. 385–389; De Felice 1996b, pp. 1079–1085.

564

Предаппио – небольшой городок в Романье, где родился Муссолини. – Прим. авт.

565

Ciano 1980, p. 679, diary entry for December 24, 1942.

566

"Il radiomessaggio del Pontefice," PI, December 25, 1942, p. 1; Rossi 2005, p. 394. Рассказ префекта Болоньи дает некоторое представление о том, как папское обращение восприняли за пределами Рима: «Рождественское радиовыступление Святого Отца встретило почти единодушное одобрение». По всей провинции возле приходских церквей были установлены громкоговорители, чтобы верующие могли послушать слова понтифика. «Основные положения речи понтифика, – писал префект, – были сформулированы осторожно, однако они явно шли вразрез с коммунистическими идеологиями и с политикой некатолических государств» ("Attività del Clero," prefetto, Bologna, January 7, 1943, n. 301, ASDMAE, AISS, b. 130).

567

Фейер (Phayer 2008, pp. 53–56) предлагает более взвешенный разбор этой папской речи и тех мотивов, которые за ней стояли. Текст этого выступления понтифика можно найти здесь: https://www.vatican.va/content/pius-xii/it/speeches/1942/documents/hf_p-xii_spe_19421224_radiomessage-christmas.html.

568

Osborne to Eden, December 28, 1942, NAK, FO 371, 37537, 6–16; годовой отчет Осборна за 1942 г., Osborne to Eden, March 22, 1943, NAK, R 3904/3904/57, p. 2; Friedländer 1966, pp. 130–131; Hennesey 1974, p. 36; Tittmann to Hull, December 30, 1942, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29, pp. 5–7. Между тем папе продолжали поступать многочисленные призывы высказаться против жестоких массовых расправ над евреями Европы. В недавно открытых для широкой публики архивах Ватикана можно обнаружить целую серию таких прошений, в том числе просьбу раввина, возглавлявшего еврейскую организацию в Лондоне, и послание глав ортодоксальных раввинов Северной Америки. Все эти письма хранятся в одной папке – вместе с запиской (датированной 25 декабря – днем Рождества), фиксирующей папские инструкции апостольским делегатам в Вашингтоне и Лондоне отвечать всем подобным просителям: «Святой престол делает все, что в его силах». Та же ватиканская папка содержит копии распоряжений, которые затем были направлены апостольским делегатам в Вашингтоне и Лондоне (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, ff. 52r–59r).

569

Libionka 2008, p. 288. Во время традиционной аудиенции в конце года Гарольд Титтман заметил также, что папа стал оправдываться, когда дипломат сообщил ему о разочаровании в рождественской речи, так как понтифик не осудил нацистские зверства открыто и недвусмысленно. Папа выдвинул все ту же причину: мол, он не мог осудить нацистов, не осудив и большевиков или их зверства. По мнению Титтмана, «папа усматривал пропагандистские преувеличения» в сообщениях о нацистских злодеяниях (Tittmann 2004, pp. 123–124).

570

Friedländer 1966, pp. 175–176.

571

De Felice 1996b, p. 767.

572

Ciano 1980, pp. 690, 691, diary entries for January 19 and 22, 1943.

573

Relazione Triennale 1940–1942, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 13, fasc. 18, ff. 3r–25r. Мальоне затребовал этот отчет в письме, адресованном Боргоньини: Maglione to Borgongini, June 4, 1942, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 13, fasc. 18, ff. 2rv. Общие предпосылки стратегии использования Ватиканом фашистского правительства для того, чтобы помешать протестантам вести прозелитическую деятельность в Италии, см. в: Madigan 2021.

574

Князь-помощник папского трона – наследственная церемониальная должность. Ее занимают аристократы, представляющие несколько семейств.

575

"La missione delle classi dirigenti," AI, January 12, 1943, p. 1. Осборн направил в британское Министерство иностранных дел отчет о мероприятии. На этом документе имеется критический рукописный комментарий: «Несмотря на слова о социальной реформе, вынужден назвать это чрезвычайно реакционным выступлением, столь же отставшим от времени, как и сама церемония» (Osborne to Eden, January 12, 1943, NAK, FO 371, 37537).

576

Montini notes, January 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 88. Чиано в тот же день записал в дневнике собственные впечатления от этой встречи, ясно выразив мнение, что именно монсеньор Монтини, а не кардинал Мальоне и не кардинал Тардини, является самым близким конфидентом папы. «Он вел себя как благоразумный и сдержанный человек – и при этом оставался итальянцем», – записал Чиано. Во время встречи Монтини не высказал никаких суждений о войне, однако признался, что, по мнению ватиканских прелатов, она не завершится в ближайшее время. «Он добавил, что готов сделать для нашей страны все возможное, что он полностью в нашем распоряжении» (Ciano 1980, p. 688, diary entry for January 12, 1943).

577

Davis 2006, p. 93; Rauscher 2004, p. 452; Di Rienzo 2018, p. 425.

578

Libionka 2008, pp. 291–293.

579

Hennesey 1974, p. 40.

580

Ciano 1980, p. 696, diary entry for February 5, 1943; Edda Ciano 1975, p. 169; De Felice 1996b, pp. 1047–1048. Эдда была убеждена, что решение сместить ее мужа стало плодом работы «клана Петаччи», то есть семьи Клары и клиентов этой семьи. Как полагала Эдда, они рассердились, что она и ее муж попытались положить конец разрастающемуся политическому скандалу вокруг богатств и привилегий, которыми дуче осыпает эту семейку (Edda Mussolini 1975, p. 171). См. также отчет полицейского осведомителя: Informativa da Roma (n. 484 – Nicosia), February 28, 1943, ACS, MI, MAT, b. 239.

581

Позднее тем же утром Муссолини позвонил зятю и сообщил, что решил пока повременить с назначением его на должность посла при Святом престоле. «Все скажут, что тебя отправили на почетную пенсию, – пояснил дуче, – а ты еще молод для этого». Поздно, отозвался Чиано, Ватикану уже сообщили об этом кадровом решении (Ciano 1980, p. 696, diary entry for February 6, 1943). Ди Риенцо в недавно вышедшей биографии Чиано оспаривает (Di Rienzo 2018, p. 490) его рассказ о том, что Муссолини передумал было назначать его послом в Ватикан. Однако этот рассказ подтверждает Гуарилья (Guariglia 1950, p. 534), непосредственно участвовавший в тех событиях. Как вспоминал Гуарилья, в полдень того же дня он отправился успокоить Чиано – сообщить, что он уже известил кардинала Мальоне об этом назначении. «Чиано был очень рад, – писал Гуарилья, – поскольку всего за полчаса до этого Муссолини позвонил ему из палаццо Венеция и заявил, что передумал и что хочет отправить его куда-то еще. На это Чиано ответил ему, что уже нельзя ничего изменить, так как я уже официально обратился в Ватикан с соответствующей просьбой». Кроме того, рассказ Чиано подтверждается и записью в дневнике Пирелли от 9 февраля 1943 г. (Pirelli (1984, p. 401).

582

Bergen to Foreign Ministry, Berlin, February 7, 1943, PAAA, GBS, 29818, 12, tel. 46; London, Report n. 54450: "Italy," February 26, 1943, NARA, RG 165, color 279; Pirelli 1984, p. 401, diary entry for February 9, 1943; Tittmann to Hull, Washington, February 9, 1943, NARA, RG 59, CDF 1940–1944, 701.6566A, pp. 7–8.

583

Montini notes, February 6, 1943, ADSS, vol. 7, n. 105. Нунций Боргоньини воспользовался случаем, чтобы направить Чиано письмо с признательностью за многочисленные личные любезности и знаки внимания, а также за «эффективное сотрудничество с вашей высокой властью в целях поддержания хороших отношений между Святым престолом и Италией даже в те моменты, когда возникали непростые вопросы» (Borgongini to Ciano, February 8, 1943, ASDMAE, AISS, b. 148).

584

Petacci to Mussolini, n.d., ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 4, fasc. 51.

585

"L'Annuale dei Patti Lateranensi. Avvenimento storico," PI, February 12, 1943, p. 1.

586

За несколько дней до годовщины подписания Латеранских соглашений Осборн уведомил Лондон, что советские военные успехи воскресили тревогу Ватикана по поводу «большевизации Европы». Через два дня он встретился с Мальоне и обнаружил, что кардинал озабочен шатким положением немецких сил в России (Osborne to Foreign Office, February 5 and 7, 1943, NAK, FO 371, 37538, 17, 19). Ближе к концу февраля Осборн в своей депеше руководству отметил примерно то же самое: «Похоже, в Ватикане растет беспокойство из-за того, что русские продолжают одерживать победы» (February 22, 1943, NAK, FO 371, 37538, 47).

587

D.m.b., "La diga," L'Italia, February 21, 1943, p. 1. Через три дня итальянское посольство при Святом престоле направило текст этой статьи Министерству народной культуры и Министерству иностранных дел (tel. 599, ASDMAE, APSS, b. 68).

588

Tittmann to Hull, February 13, 1943, NARA, RG 59, CDF 1940–1944, 701.6566A, pp. 9–11. Не только до американцев доходили слухи о том, что резкая перетряска кабинета, предпринятая Муссолини, связана с неким тайным мирным планом, в котором задействован Ватикан. Под конец месяца в Рим неожиданно прибыл Риббентроп, что породило волну спекуляций о причине визита. Итальянский дипломат Лука Пьетромарки записал в дневнике: «Он хотел самолично увидеть масштабы министерского кризиса, разразившегося три недели назад. Немцы вечно опасаются, что Италия начнет искать сепаратного мира. И они не знают наверняка, протянет ли Святой престол руку помощи, чтобы выступить посредником». Цит. по: De Felice 1996b, p. 1050; см. также: Pietromarchi 2009.

589

В числе недовольных этой бомбардировочной кампанией (в ходе которой, казалось, удары наносятся без особого разбора) оказался и британский посланник в Ватикане. Он попал в неловкое положение, так как лондонское руководство неоднократно приказывало ему обращаться к папе с жалобами на немецкие бомбардировки гражданских целей. В начале 1943 г. это недовольство Осборна стало предметом дискуссии в верхних эшелонах Министерства иностранных дел Великобритании. Денис Ласки, один из советников министра, отмечал: «Нет никаких сомнений, что значительная часть наших воздушных ударов теперь направлена против центров городов, причем не против чисто военных объектов, таких как казармы, [военные] заводы и железные дороги. Наша задача – максимально дезорганизовать жизнь гражданских лиц, вовлеченных в военное производство». Этот факт, конечно, ни в коем случае нельзя было признавать публично, однако Ласки рекомендовал: «На мой взгляд, будет честнее признаться, по крайней мере себе, что мы действительно пытаемся убить или искалечить как можно большее число гражданских лиц и что наши воздушные удары наносятся так же без разбора, как и любые немецко-итальянские удары по Лондону в 1940–1941 гг.». Все это послужило для Ласки предисловием к его утверждению, что нынешние бомбардировки приносят больше вреда, чем пользы. Он заявлял, что эта бомбардировочная кампания, вопреки замыслам ее организаторов, вовсе не повышает вероятность восстания итальянцев против своих вождей и выхода Италии из войны. Она лишь порождает ненависть к мучителям, бомбящим итальянские города. Как отмечал советник, британцам лучше вернуться на высокую нравственную позицию и ограничиться в своих авианалетах лишь военными объектами.

Отвечая на эти рекомендации, Орме Сарджент, заместитель министра иностранных дел, признавал, что нет смысла «отделываться отговорками – в настоящее время наша стратегия в Италии… требует ковровых бомбардировок для того, чтобы сломить дух итальянцев, не прибегая к реальному военному вторжению на территорию континентальной Италии». Сарджент тоже выразил сомнение в том, что эта стратегия надежна, однако отметил, что так решили руководители Объединенного комитета начальников штабов, поэтому нет смысла оглашать возражения британского Министерства иностранных дел по данному поводу. В нижней части этой служебной записки под комментариями имеется приписка, сделанная рукой министра иностранных дел Энтони Идена: «Согласен с сэром О. Сарджентом».

Две недели спустя Иден более подробно написал о британской стратегии в Италии в письме президенту Рузвельту и госсекретарю США Халлу. «Наша цель, – отмечал Иден, – должна заключаться в том, чтобы как можно скорее вывести Италию из войны, а этого можно добиться, с почти равной эффективностью, двумя путями: либо Италия заключает сепаратный мир, либо недовольство и хаос внутри страны достигают такого размаха, который вынудит немцев пойти на полномасштабную оккупацию». Второй вариант заставил бы Германию перебросить в Италию большое количество войск, весьма необходимых рейху в других местах, а заодно лишил немцев итальянских частей, которые воюют рядом с ними в России и на Балканах. Вариант с перетягиванием Италии на сторону антигитлеровской коалиции казался не слишком привлекательным, поскольку британские военачальники полагали, что итальянские военные, завербованные для войны против немцев, не станут таким уж ценным активом. Британское командование считало, что союзникам выгоднее держать итальянцев в составе гитлеровской коалиции, вынуждая «немцев постоянно тратить силы» на помощь Италии» (Montgomery to Howard, December 21, 1942, с комментариями Ласки от 20 января 1943 г.; Д. Говарда от 22 января 1943 г., О. Гартона от 25 января 1943 г. и Э. И. [Энтони Идена] (без даты, но после 25 января), NAK, FO 371, 37538; Eden to FDR and Hull, January 14, 1943, передано Мэтьюзом, американским поверенным в делах в Лондоне, 15 января 1943 г., FRUS 1943, vol. 2, pp. 318–320).

590

Notes de Mgr Arborio Mella di S. Elia, February 24, 1943, ADSS, vol. 7, n. 125. Президенту Рузвельту показывали доклад американской разведки, где сообщалось, что «на взгляд весьма надежного источника, папа вмешается в происходящее, чтобы вынудить Муссолини уйти якобы по собственной воле, а также добиться, чтобы король отрекся от престола в пользу принца Умберто. Его поддерживает армия под командованием Бадольо» (OSS report, March 20, 1943, FDR Library, mr 435, p. 199).

591

Pirelli 1984, pp. 418–423, diary entry for March 26, 1943.

592

В начале апреля итальянское посольство при Святом престоле обратило особое внимание на очередные послания такого рода, фигурировавшие в статье, которая появилась в римской католической ежедневной газете (там шла речь о пасхальных патриотических посланиях двух итальянских епископов). «Наша славная армия мобилизована, однако не каждый гражданин способен сражаться, – отмечал епископ сицилийского города Трапани. – Но все должны вносить свой вклад в нашу победу… Именно этого желает "Католическое действие", чтобы в новой Европе затем утвердилось сплоченное Царство Христово» (Circolare Gabinetto Ministero dell'Interno al prefetto di Verona, February 4, 1943, ACS, DAGR, A5G, IIGM, b. 27; Ambasciata alla Santa Sede to Ministry of Popular Culture, April 8, 1943, tel. 1124, ASDMAE, APSS, b. 68. Цитаты взяты из номера L'Avvenire за 2 апреля 1943 г.).

593

De Felice 1996b, p. 941; Davis 2006, p. 89. Среди использованных здесь отчетов и донесений несколько документов хранится в: ACS, MI, MAT, b. 239.

594

Maglione notes, April 6, 1943, ADSS, vol. 7, n. 163. Тардини тоже встретился с Осборном перед тем, как тот отбыл в Лондон. Он критиковал требование союзников о том, чтобы Италия безоговорочно капитулировала, и отмечал, что для Италии это слишком унизительно, поэтому она не примет таких условий. При этом он сказал Осборну, что союзникам совершенно не следует доверять итальянским политическим изгнанникам, живущим за пределами страны: они утратили связь с реальной жизнью Италии, а кроме того, их побуждает к действию жажда мести. Более чем год спустя Тардини вспоминал об этой встрече в записке, датированной 4 сентября 1944 г. (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, ff. 5r–8r).

595

Roncalli telegram, March 13, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Turchia, posiz. 223 II, f. 143. Многоточие оригинала.

596

Annuario Pontificio, 1943, p. 618. Ди-Мельо занимал должность addetto [клерка] в первой секции Государственного секретариата Ватикана, ведавшей отношениями с другими государствами.

597

Многоточие оригинала.

598

Ди-Мельо объяснял британскую поддержку, оказываемую идее переселения евреев в Палестину, тем, что Англия – «страна филосемитская и – во всяком случае по своим корням – антикатолическая». Он добавлял: «Английское правительство не может закрывать глаза на то, что передача Палестины евреям станет актом фаворитизма по отношению к ним и оскорблением для католицизма». Доклад Ди-Мельо, составленный в середине марта 1943 г., и служебные записки Тардини, датированные 13 апреля, см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Turchia, posiz. 223 II, ff. 223–233c.

599

Maglione telegram to Roncalli, Istanbul, May 4, 1943, с рукописной пометкой: «Одобрено Святым Отцом», ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Turchia, posiz. 223 II, f. 144.

600

Roncalli telegram, Istanbul, May 31, 1943; Dell'Acqua typed note on it, June 1, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Serie Turchia, posiz. 223 II, f. 146.

601

Среди очередных сообщений о продолжающихся зверских массовых убийствах евреев в Европе были и сведения, поступавшие от польского посла при Святом престоле и от нунция в Швейцарии (Ambasciata di Polonia, February 2, 1943; Bernardini to Maglione, February 24 and 27, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, ff. 72r–76v, 92r–98v).

602

Generoso Pope's telegram to Pius XII is dated March 5, 1943; Maglione's reply was prepared March 7 (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, ff. 177r–180r). Дженерозо Поуп, как и значительная часть лидеров итальянской диаспоры США, прежде был горячим сторонником Муссолини. Об отношении американских итальянцев к Муссолини и итальянскому фашизму см. в: Luconi 2000.

603

Cicognani to Maglione, March 26, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, f. 100r. В ответном послании от 3 апреля Мальоне велел Чиконьяни уведомить раввинов, что «Святой престол продолжает испытывать беспокойство по поводу положения евреев» (там же, f. 102r).

604

В феврале Муссолини не стал назначать преемника Чиано на посту министра иностранных дел, а просто оставил эту должность за собой, сделав Бастианини своим заместителем.

605

Tacchi Venturi to Maglione, April 14, 1943, ADSS, vol. 7, n. 152; Pirelli 1984, p. 430, diary entry for April 23, 1943. Итальянские военачальники отказывались выполнять неоднократные требования немцев депортировать евреев и вместо этого помещали их в концентрационные лагеря, находящиеся под контролем итальянских властей. Документы, касающиеся переговоров Ватикана с Бастианини по поводу этих требований нацистов, см. в: ADSS, vol. 7, nn. 104, 105, 122, 127, 140 и 146. Рассказ самого Бастианини об этих событиях см. в: Bastianini 2005, p. 98. О том, как итальянские власти отвечали на немецкие требования передать евреев, находящихся на контролируемой итальянцами территории, во Францию, см. в: Fenoglio 2020.

606

Rauscher 2004, p. 461; Bottai 1989, p. 374, diary entry for April 14, 1943; Pirelli 1984, p. 428, diary entry for April 22, 1943; Bastianini 2005, p. 128.

607

"Evolution de l'Italie en 1943," May 5, 1943, MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, 197–198. Итальянское посольство в Ватикане направило дуче записку, где сообщалось, что заявление, которое сделал Скорца, вызвало удовлетворение среди прелатов Государственного секретариата, волновавшихся по поводу нового секретаря партии и связывавших его фигуру с нападками на «Итальянское католическое действие» (Appunto per il Duce, May 7, 1943, ASDMAE, AISS, b. 164).

608

Ambasciata italiana, Santa Sede, to Ministry of Popular Culture, May 13, 1943, tel. 1553, ASDMAE, APSS, b. 68. Публикация появилась в номере L'Avvenire di Roma от 9 мая.

Одна из главных газет Рима напечатала 1 мая статью под заголовком «Пусть пылающее сердце отечества предречет победу». Это был текст недавнего послания кардинала Салотти, обращенного к podestà [мэру] Сиены. Кардинал нахваливал итальянских солдат как «истинных героев, упорно сражающихся и готовых пожертвовать жизнью». Его обращение завершалось призывом к победе гитлеровской коалиции. С учетом положения кардинала в Курии, где он возглавлял Священную конгрегацию обрядов, неудивительно, что его воинственные высказывания вынудили Гарольда Титтмана, американского посланника при Святом престоле, обратиться с жалобой к ватиканским властям, а бразильского посла – заявить протест. Документы, касающиеся этого случая, см. в: AAV, Segr. Stato, 1942, Cardinali, posiz. 51, ff. 23r–34r.

609

"Incessante attività del Supremo Pastore per lenire le sofferenze della guerra e Sua invocazione per il ritorno della vera pace nel mondo," OR, June 3, 1943, p. 1.

610

Osborne to Foreign Office, June 3, 1943, NAK, FO 371, 37537, 37–39.

611

Ciano, June 4, 1943, tel. 3751, ASDMAE, APSS, b. 64.

612

Schlemmer 2009.

613

Tittmann 2004, p. 146.

614

Tardini notes, May 10, 1943, ADSS, vol. 7, n. 181, подчеркивание оригинала.

615

Pius XII to Mussolini, May 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 185.

616

Maglione notes, May 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 186.

617

Mussolini to Pius XII, May 12, 1943, ASDMAE, Gab., b. 1189.

618

Чиано еще и поделился с кардиналом некоторыми весьма деликатными правительственными секретами. В частности, он поведал, что начальник итальянского генштаба считает положение совершенно отчаянным. Другой высокопоставленный военачальник уведомил его, что из-за постоянных союзнических бомбардировок в значительной степени разрушены Палермо и Марсала, города, расположенные на западе Сицилии, а Катания, город на восточном побережье острова, вообще понес ущерб, который невозможно оценить. По словам Чиано, самолеты союзнических сил теперь роились в небе точно полчища мух. А скоро они накроют небо над остальными итальянскими городами, притом что у страны не осталось средств ПВО (Maglione notes, May 13, 1943, ADSS, vol. 7, nn. 189, 190).

619

Hassell 2011, p. xxii; Davis 2006, p. 117.

620

Незадолго до этого Далла Торре направил краткую записку кардиналу Мальоне. По его сообщению, одна влиятельная группа планирует встретиться с королем, чтобы обсудить, как вытащить Италию из войны. В эту группу входили три весьма высокопоставленных офицера – два маршала итальянской армии (герой Первой мировой Энрико Кавилья и начальник генштаба Пьетро Бадольо, недавно смещенный со своего поста), а также адмирал Таон ди Ревель, морской министр в первом составе правительства Муссолини. К ним присоединились двое бывших премьер-министров страны (еще дофашистских времен), в том числе Иваноэ Бономи. Если король согласится встретиться с ними, Бономи, самый влиятельный нефашистский политический деятель в стране, намеревался известить монарха, что у них не остается других альтернатив, кроме как рассматривать будущее страны без монархии (Dalla Torre to Maglione, May 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 188). Через месяц Далла Торре, развивая тему, представил подробный отчет о тех усилиях, которые предпринимались в попытке подтолкнуть нерешительного короля к действиям (Dalla Torre to Maglione, June 11, 1943, ADSS, vol. 7, n. 244).

621

Pirelli 1984, pp. 432–433, diary entry for May 12, 1943. Бономи встретился с королем 2 июня. Он попросил монарха сместить Муссолини и назначить временное военное правительство, призванное положить конец альянсу с Германией. На смену этому правительству должно прийти другое – гражданское, коалиционное, состоящее из антифашистов. Но король ответил, что не желает усиливать позиции антифашистов (Boiardi et al. 1990, p. 12).

622

Raccolta di prove documentali, May 12, 1943, ASR, Galla Placidia, CAP, Sezione istruttoria, b. 1669, f. 1010; De Felice 1996b, p. 1181.

623

Cicognani, Washington, to Maglione, February 10, 1943, ADSS, vol. 7, n. 110.

624

Уже в конце войны, в мае 1945 г., Федерцони (являвшегося одним из столпов итальянского фашистского режима) приговорили к пожизненному заключению. Благодаря содействию монсеньора Монтини он сумел избежать тюрьмы и нашел прибежище в Папской украинской коллегии святого Иосафата – одном из католических учебных заведений Рима. Затем, в мае 1946 г., он с помощью Ватикана бежал в Бразилию (Mola 2019, p. xxii; Ciccozzi 2019, pp. lxxiv–lxxv).

625

Cicognani, Washington, to Maglione, February 22, 1943, ADSS, vol. 7, n. 208.

626

Pius XII to President Roosevelt, May 19, 1943, FDR Library, psfa 495, pp. 73–75, см. в: FRUS 1943, vol. 2, pp. 916–917.

627

Algiers conference planning meeting minutes, May 29 – June 3, 1943, FDR Library, mr 844, pp. 9–10.

628

Cicognagni to Maglione, May 29, 1943, ADSS, vol. 7, n. 215.

629

Tardini notes, May 31, 1943, ADSS, vol. 7, n. 219.

630

Maglione to Cicognani, June 1, 1943, ADSS, vol. 7, n. 223.

631

Tardini notes, June 1, 1943, ADSS, vol. 7, n. 221.

632

Cicognani to Maglione, June 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 246.

633

Borgongini to Maglione, June 17, 1943, ADSS, vol. 7, n. 252; Borgongini to Maglione, June 18, 1943, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 18, fasc. 4, ff. 124r–125r.

634

Некоторые капелланы выразили беспокойство, узнав об этом плане, поэтому кардинал Мальоне вызвал к себе Бартоломази. В итоге дело направили на рассмотрение в ватиканскую Конгрегацию по делам епископов, которая призвала архиепископа «на время отложить» свое обращение к подведомственным капелланам, ибо пришла к выводу: если в нынешней обстановке заставить капелланов играть такую роль, это заставит «население отвернуться от духовенства» (AAV, Segr. Stato, 1943, Diocesi, posiz. 179, ff. 1r–6v).

635

Tardini notes, May 30, 1943, ADSS, vol. 7, n. 216.

636

Это послание было направлено Рузвельту через нунция в Вашингтоне (Cicognani to Myron Taylor, June 15, 1943, FRUS 1943, vol. 2, pp. 918–919).

637

Combined Chiefs of Staff to Eisenhower, Algiers, June 15, 1943, FDR Library, mr 303, p. 105. В тот же день Рузвельт написал Пию XII письмо (копию он направил Черчиллю). В своем послании он отмечал, что эту войну начала Италия. И хотя американцы очень ценят итальянские религиозные сооружения и памятники, они полны решимости выиграть войну. Президент добавил: «Если возникнет необходимость осуществления операций в небе над Римом, то наши авиаторы подробно проинформированы о месторасположении Ватикана; им даны конкретные инструкции по недопущению падения бомб на территорию Ватикана» (FDR Library, psfa 495, pp. 69–71).

638

Папе давно был очевиден контраст между воинственной позицией британского премьер-министра и внимательно-заботливым отношением американского президента. Поэтому папа неоднократно обращался за поддержкой именно к Рузвельту, а не к Черчиллю. Этот контраст стал особенно очевиден благодаря ноте, которую британское правительство в конце июня направило государственному секретарю Ватикана: «Исходя из текущих практических соображений, мы не видим возможности проводить разграничение между фашистским руководством Италии и итальянским народом, и Италия неизбежно отождествляется с Муссолини и его политикой». Британское Министерство иностранных дел объясняло, что в Англии, где люди, недовольные правительством, имеют право спокойно сменить его, «слепое подчинение итальянского народа власти Муссолини не совсем понятно, а если отчасти и понятно, то все равно вызывает чувство жалости и презрения». Нет никаких признаков того, что итальянский король или итальянский народ не одобряют политику Муссолини. К тому же есть веские основания полагать, что, если бы Муссолини смог быстро выиграть войну, «итальянский народ стал бы превозносить его как прозорливого государственного деятеля, блестящего вождя, благодетеля родной страны». Невозможно испытывать сочувствие к итальянцам и нельзя даже думать о том, чтобы позволить этой стране посредством сделок и закулисных переговоров выпутаться из той войны, которую она беспричинно развязала. Фашизм должен быть сокрушен, а Италия должна капитулировать совершенно безоговорочно (Légation de Grande Bretagne à la Secrétairerie d'État, Vatican City, June 28, 1943, ADSS, vol. 7, n. 271).

639

Hull to FDR, June 2, 1943, FDR Library, psfa 495, pp. 83–86.

640

Как указывал дипломат, епископ Колли, председатель «Итальянского католического действия», недавно выступил с похожим обращением: «Теперь, когда война стала всеобщей, невыполнение определенных общественных обязанностей означает, что вы – дезертир, а в некоторых случаях – что вы стали изменником родины» (D'Ajeta to Ministero degli Affari Esteri, June 12, 1943, n. 1882/717, ASDMAE, AISS, b. 164).

641

Osborne to Foreign Office, and Montgomery to Foreign Office, June 13, 1943, NAK, FO 371, 37537, 61–66. Отчет от 15 июня, поступивший из Берлина, итальянское Министерство иностранных дел переслало посольству Италии при Святом престоле (tel. 19700, ASDMAE, APSS, b. 68). Муссолиниевская газета Il Popolo d'Italia тоже посвятила папской речи длинную уважительную статью ("Il discorso del Papa contro il bolscevismo," June 15, 1943, p. 4.). О забастовках на севере Италии см. в: Gooch 2020, p. 365.

642

Maglione to Babuscio Rizzo, May 3, 1943; Babuscio Rizzo to Maglione, May 5, 1943, Babuscio Rizzo to Generale Cesare A.M.E., Capo del S.I.M., Roma, June 3, 1943, AAV, Carte Babuscio Rizzo, b. 1, fasc. 4, sottofasc. 8, ff. 2r–3r, 4r–5r, 6r–7r. В середине июня этот нунций (монсеньор Луиджи Микара) написал Бабушио, рассыпаясь в благодарностях: «С огромным удовольствием узнал от своего племянника, что теперь он переведен в ваше министерство» (Mons. Luigi Micara to Babuscio Rizzo, June 12, 1943, AAV, Carte Babuscio Rizzo, b. 1, fasc. 4, sottofasc. 8, ff. 8r–9v).

643

В середине июня французский посол при Святом престоле написал в Виши, что, как полагают в ватиканских кругах, союзники высадятся не на итальянской территории, а на средиземноморском побережье Франции, намереваясь превратить Прованс в плацдарм для наступления на Северную Италию (Bérard to Laval and Rochat, June 14, 1943, MAEC, Guerre Vichy, 544).

644

Report to Mussolini, July 5, 1943, ACS, SPD, CR, b. 12; "La presentazione delle credenziali del nuovo Ambasciatore di Germania," OR, July 5, 1943, p. 1.

645

Welles report, March 1, 1940, FDR Library, psfa 71, pp. 41–43; Wheeler-Bennett 1954, p. 416; Hill 1987, p. 477; Hill 1967, pp. 138–141; Namier 1952, p. 63; Lippman 1997, pp. 107–108. В отчете OSS, составленном в декабре 1944 г., в отношении Вайцзеккера сделан вывод, что «благодаря своим националистическим мечтаниям, касающимся Германии, и своему большому опыту дипломатической службы он является весьма ценным активом для нацистов» (FDR Library, psf 794, p. 91).

646

Rossi Longhi, Ministero degli Affari Esteri, to Orsenigo, Berlin, April 21, 1943, tel. 13312, ASDMAE, APSS, b. 66. Назначение в немецкое посольство в Ватикане означало для германского статс-секретаря серьезное понижение по службе. Риббентропу, который занимался виноторговлей до стремительного взлета по нацистской карьерной лестнице, было все более неуютно иметь этого рафинированного дипломата под своим началом. По сравнению с Риббентропом, типичным поджигателем войны, Вайцзеккер был умеренным политическим деятелем, и министр иностранных дел в конце концов избавился от него, отправив подальше от Берлина, причем на тот пост, который прежде вообще планировалось аннулировать. Но для Вайцзеккера этот перевод имел и свои привлекательные стороны. В войне наступал перелом, она оборачивалась не в пользу гитлеровской коалиции, и Ватикан казался теперь самым многообещающим местом для изучения возможности достижения компромиссного мира, который мог бы спасти Вайцзеккера и ему подобных (Hill 1967, p. 143).

647

О просьбе Вайцзеккера помочь ему записаться на курсы католической религиозной культуры см.: Di Meglio notes, July 9, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 866, ff. 14rv.

648

Weizsäcker to Foreign Ministry, Berlin, July 5, 1943, tel. 271, PAAA, GBS, 29818, 17–18; Chadwick 1977, pp. 181–182; Miccoli 2000, p. 237.

649

Regia Prefettura di Roma, nota, controllo dell'attivitа del clero, July 5, 1943, ACS, MI, Gab., RSI, b. 51, n. 10952.

650

De Felice 1996b, pp. 1151, 1184 (основано на дневниковой записи Пунтони от 5 июля 1943 г.).

651

FDR to Churchill, July 9, FDR Library, mr 21, pp. 44–45; Eden and Halifax to Washington and Algiers, July 9, 1943, NAK, CAB, 122/866, 7–8.

652

Atkinson 2007. В момент высадки союзников у немцев находилось на Сицилии 28 000 военнослужащих, у итальянцев – 175 000 (Gooch 2020, p. 378).

653

Pax Christi (лат.) – мир во Христе.

654

Tardini notes, July 11, 1943, ADSS, vol. 7, n. 287. Оригиналы документов, касающихся послания Рузвельта и ответа папы, см. в: AAV, Segr. Stato, 1943, Stati e Corpo Diplomatico, posiz. 199, ff. 1r–15r.

655

Ciano appunto, July 13, 1943, n. 2252, ASDMAE, Gab., b. 1198, UC-82; Tittmann 2004, p. 159.

656

Maglione to Cicognani, Washington, July 15, 1943, ADSS, vol. 7, n. 297.

657

Pirelli 1984, p. 450, diary entry for July 19, 1943; Tittmann 2004, p. 177. Разбирая историю с Фумми (см. о ней далее), Де-Феличе (De Felice 1996b, pp. 1316–1317) отмечает, что, прежде чем предпринять такой шаг, Бастианини убедился в готовности Муссолини к переговорам. К тому же Бастианини полагал, что итальянского диктатора не свергнут, так как лишь дуче в силу занимаемого положения способен убедить Гитлера позволить Италии выйти из войны. См. также: De Felice 1970.

658

Bastianini 2005, p. 131.

659

Edda Mussolini 1975, pp. 174–175; Bosworth 2017, p. 170; Festorazzi 2012, pp. 89–95; доклад генерала Карбони, в: De Felice 1996b, p. 1536.

660

De Felice 1996b, pp. 1537–1540.

661

Bosworth 2017, pp. 169, 171; Gagliani 2015.

662

Bottai 1989, pp. 392–398, diary entry for July 16, 1943.

663

De Felice 1996b, pp. 1322–1338; Kershaw 2000, pp. 592–593.

664

Tittmann 2004, pp. 162–163.

665

Eisenhower report, July 20, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 84–86, 88; report from Air Force, Cairo, July 20, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 87, 89–90; Davis 2006, p. 130.

666

Roberts 2018, p. 789; Pirelli 1984, p. 457, diary entry for July 23, 1943.

667

Police reports of the pope's July 19, 1943, dated July 19 and 20 (nn. 22901 and 149268), см. в: ACS, MI, DAGRA 1943, b. 71, and ACS, SPD, CR, b. 127.

668

Bastianini 2005, p. 141; Pirelli 1984, p. 457, diary entry for July 23, 1943.

669

«Viva l'Italia» (ит.) – «Да здравствует Италия!»

670

Marco Maffei, "Il Papa si inginocchia sulle macerie della distrutta Basilica di San Lorenzo," "La promessa del bugiardo," PI, July 20, 1943, p. 1. Два дня спустя газета вернулась к теме, поместив на первой полосе статью под заголовком «Папа рыдает на руинах собора Сан-Лоренцо». Цитировался настоятель храма, отмечавший: папу так тронуло зрелище разрушений, что он едва мог говорить. Настоятель рассказывал: «Он зарыдал; пока он оставался там, чтобы помолиться, слезы потоком лились по его лицу. Слезы Святого Отца были красноречивее любой речи, они стали самым суровым осуждением этого злодейского нападения» ("Il pianto del Papa sulle rovine della basilica di S. Lorenzo," PI, July 22, 1943, p. 1). Газета Фариначчи публиковала схожие материалы, живописующие героическое появление понтифика среди развалин собора. См., напр.: "Il Pontefice tra i sinistrati della zona Tiburtina," RF, July 20, 1943, p. 1.

671

Maglione to the nuncios and apostolic delegates, July 20, 1943, ADSS, vol. 7, n. 302. В это же время Пий XII направил длинное послание президенту Рузвельту, выражая скорбь по поводу большого количества мирных жителей, погибших при бомбардировках, и добавляя, что в силу самой природы Рима этот город «не может быть атакован так, чтобы при этом не причинить ни с чем не сравнимый ущерб наследию религии и цивилизации» (Pius XII to FDR, July 20, 1943, ADSS, vol. 7, n. 303. Копия, снятая с оригинала папского письма, хранится в: FDR Library, psfa 495, pp. 104–108).

Получив инструкции папы, нунций в Испании передал их архиепископу Толедскому – примасу Испании. Тот, в свою очередь, быстро отправил послание Рузвельту, призывая президента от лица всего католического епископата страны больше не бомбить Рим. Госсекретарь США Корделл Халл отнесся к этому посланию без особого сочувствия. Велев американскому послу в Мадриде не давать архиепископу никаких заверений, Халл добавил: «Между прочим, никто не помнит, чтобы испанская епископия когда-либо протестовала против нехристианских деяний гитлеровской коалиции. Итальянское правительство вынудило нас подвергнуть Рим бомбардировке, но и эта операция осуществлялась с огромной осторожностью, чтобы причинять как можно меньше вреда памятникам культуры и церковному имуществу. Можно отметить, что с этой точки зрения, как и с точки зрения военной, наш рейд оказался весьма успешным» (U.S. Ambassador Hayes, Madrid, to Hull, July 21, 1943, Hull to Hayes, July 24, 1943, FRUS 1943, vol. 2, pp. 933–934).

672

Osborne to Eden, July 21, 1943, NAK, FO 371, 37537, pp. 148–151. Здесь я использую английский перевод открытого письма папы, сделанный Осборном для лондонского руководства (см. с. 152–155 его отчета). Оригинальный текст папского письма см. в: "Una Lettera del Sommo Pontefice al Cardinale Vicario in Roma," OR, July 22, 1943, p. 1. См. также: Taylor to FDR and Hull, July 24, 1943, DR Library, psfa 495, p. 116.

673

"Il bombardamento di Roma: La deplorazione del Pontefice bolla di eterna ignominia gli aggressori," RF, July 23, 1943, p. 1.

674

Hennesey 1974, p. 49, McCormick diary entry for July 24, 1943.

675

Bottai 1989, pp. 402–404, diary entry for July 22, 1943.

676

Pirelli 1984, p. 451, diary entry for July 23, 1943.

677

Существует много рассказов самих участников этого исторического заседания Большого фашистского совета. Разумеется, каждый из рассказчиков пытается возвеличить или выгородить себя, так что получается целый калейдоскоп противоречащих друг другу историй. Эмилио Джентиле (Gentile 2018) посвятил целую книгу распутыванию этих версий. Здесь я пользовался в числе прочих источников следующими свидетельствами очевидцев: Bottai 1989, pp. 404–421, diary entry for July 24, 1943; Bastianini 2005, p. 291. Хорошая подборка материалов об этом заседании, составленная французской дипломатической службой, хранится в: MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, pp. 901–961. См. также: Carace 2021.

678

Де-Стефани – один из профашистских членов Католической центристской партии, служил министром финансов в первые годы после прихода Муссолини к власти. Теперь он явился к монсеньору Костантини, секретарю ватиканской Конгрегации пропаганды веры. – Прим. авт.

679

Pighin 2010, pp. 179–180; Montini notes, July 25, 1943, ADSS, vol. 7, n. 313. По-видимому, Чиано поспешил в это же утро доставить кардиналу Мальоне копию резолюции этого заседания Большого фашистского совета (Di Rienzo 2018, p. 515).

680

Ivone 2002, p. 27.

681

Bosworth 2017, p. 171.

682

Клара цитирует свое письмо, отправленное Муссолини 25 июля 1943 г., в другом письме, отправленном ему ровно через год (ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 4, fasc. 63).

683

De Felice 1996b, pp. 1391–1401. Драматичный, полный ценных подробностей рассказ о настроении Муссолини на протяжении последующих двух дней, когда его держали на одной из римских военных баз, составил военный врач, который постоянно навещал его и неоднократно разговаривал с ним. Почему-то этот рассказ (весьма пестрый, ибо в нем затрагивается множество разных тем – от истории болезни Муссолини до его размышлений о нынешнем состоянии Италии и о войне) в итоге оказался в канцелярии Государственного секретариата Ватикана, где хранится и поныне: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 76r–78r.

684

"Il Maresciallo Badoglio Primo Ministro," OR, July 26, 1943, p. 1; "Il nuovo governo italiano," OR, July 28, 1943, p. 1; Pighin 2010, pp. 180–181.

685

"L'esultanza di Milano," CS, July 26, 1943, p. 1; Pighin 2010, pp. 184–85; Tramontin 1982, p. 633.

686

Рукописная пометка на отчете Тардини гласит: «Его Высокопреосвященство [то есть Мальоне] обсудил эти доводы с Его Святейшеством в ходе аудиенции, состоявшейся 26 июля 1943 г. Святой Отец изволил задуматься над следующим вопросом: как можно отказываться внять официальной просьбе подобного рода и не принять участие в соответствующих процессах, когда он сам так часто призывал к миру?» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 123r–128r, подчеркивания оригинала).

687

Babuscio report, signed Pucci, n.d., AAV, Carte Babuscio Rizzo, b. 1, fasc. 2, ff. 110–111.

688

OSS report, July 28, 1943, FDR Library, mr 436, pp. 111–112.

689

Ivone 2002, p. 27; Grandi 1985, pp. 602–603; Cannistraro 1982, pp. 53–55.

690

FDR to Churchill, July 25, 1943, FDR Library, mr 159, p. 153; Churchill to FDR, July 28, 1943, FDR Library, mr 159, pp. 142–144; Hull 1948, vol. 2, p. 1361; Osborne to Maglione, August 4, 1943, ADSS, vol. 7, n. 328. Многоточие оригинала.

691

Eisenhower to War Department, July 26, 1943, FDR Library, mr 159, pp. 150–151; FDR to Churchill, July 27 and 28, 1943, FDR Library, mr 21, pp. 117–119, 122–123. Окончательный вариант текста обращения Эйзенхауэра к итальянскому народу см. в: War Department to Eisenhower, July 29, 1943, FDR Library, mr 159, p. 132.

692

Churchill to FDR, July 29, 1943, FDR Library, mr 159, pp. 125–126. О британских военнопленных в Италии в августе 1943 г. см. в: Teresa Malice, "Prigionieri militari nella Seconda guerra mondiale tra Italia e Inghilterra," E-Review: Rivista degli Istituti Storici dell'Emilia Romagna in Rete (2013), doi:10.12977/ereview44.

После свержения Муссолини немецкое правительство решило вывезти британских военнопленных в Германию, опасаясь, что в Италии их могут освободить. Бабушио 25 августа передал кардиналу Мальоне отпечатанный на машинке лист – сообщение о беседе, которая накануне состоялась у него с Отто фон Бисмарком, сотрудником немецкого посольства в Риме. Бисмарк сообщил ему, что «Германия требует срочно передать ей всех военнопленных, которых немецкие войска захватили в Северной Африке и на Сицилии». Немцы настаивали, чтобы по меньшей мере 50 000 пленных немедленно отправили в Германию (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 249rv).

693

Goebbels 1948, pp. 407–416, diary entry for July 27, 1943.

694

Maglione notes, July 27, 1943, ADSS, vol. 7, n. 316. Этот список членов семьи Муссолини хранится вместе с рукописной запиской Мальоне, датированной 28 августа 1943 г., в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 250r–251r. По поводу связей родственников Муссолини (в том числе и Ракеле) с Ватиканом см. также донесения правительственных осведомителей (ACS, MIFP, serie B, b. 8, "Mussolini famiglia").

695

Накануне утром папа встретился с еще одним ведущим членом Большого фашистского совета – Луиджи Федерцони. Это была частная аудиенция, продлившаяся целый час. См. недатированный отчет о ней в: AAV, Carte Babuscio Rizzo, b. 1, fasc. 2, f. 113r.

696

Grandi 1985, pp. 651–652. Гранди получил немалую поддержку Ватикана после падения итальянского фашизма. Эта поддержка во многом исходила от монсеньора Монтини. Сохранилась толстая папка переписки на сей счет: AAV, Segr. Stato, 1950–54, Stati e Corpo diplomatico, posiz. 352.

697

Bastianini 2005, pp. 223–227.

698

Guariglia 1950, pp. 739–740

699

Guariglia to Babuscio Rizzo, July 30, 1943, tel. 23678, ASDMAE, Gab., b. 1198, UC–82; Guariglia 1950, pp. 739–740; Weizsäcker to Foreign Ministry, Berlin, August 4, 1943, tel. 339, PAAA, GBS, 29818, 24–25. Подробности относительно дипломатической карьеры Бабушио, в том числе и его подлинную членскую книжечку Национальной фашистской партии, можно найти в: ASDMAE, Personale Serie VII, Babuscio Rizzo.

700

Tortoreto 1956; Di Capua 2005, pp. 414–415.

701

OSS report, August 1, 1943, FDR Library, mr 436, p. 52; Colli, August 2, 1943, ASDMAE, AISS, b. 130. В своем первом отчете о деятельности католической печати при новом режиме итальянское посольство при Святом престоле сообщало, что все крупные католические издания страны сразу же призвали всех добропорядочных католиков поддержать новое правительство (August 5, 1943, tel. 2502, ACS, MCPG, b. 133). Опасения народных волнений после краха прежнего режима – и особенно страх коммунистических восстаний в северных городах Италии – побудили правительство обратиться за помощью к Ватикану. Глава Министерства пропаганды направил служебную записку Гуарилье, новому министру иностранных дел, где говорилось, что на фоне роспуска фашистской партии и учреждения нового правительства нужно срочно развернуть пропагандистскую кампанию, нацеленную в первую очередь на промышленных рабочих и их семьи, для противодействия подрывной работе в их среде. Министр пропаганды писал: «Как мне представляется, здесь особенно необходимо содействие со стороны духовенства». Автор записки предлагал Гуарилье прозондировать ватиканские круги, чтобы Министерство пропаганды смогло затем «проинформировать префектов королевства о достигнутых договоренностях по поводу действий, осуществляемых в сотрудничестве с религиозными властями».

Гуарилья представил это предложение кардиналу Мальоне и монсеньору Монтини, которые заявили, что полностью поддерживают такую идею. К тому времени «Итальянское католическое действие» уже обратилось с призывом повиноваться новым властям, и кардинал отметил, что многие итальянские епископы по собственной инициативе выступают с такими же обращениями. Бабушио Риццо из итальянского посольства в Ватикане направил 10 августа Гуарилье схожее сообщение о той поддержке, которую оказывает новой власти высшее духовенство Италии (Babuscio Rizzo from the Italian embassy to the Vatican on August 10, 1943, n. 2572/979, ASDMAE, AISS, b. 164).

Примерно в то же время Мальоне обратился с просьбой к министру иностранных дел. Ватикану стало известно, что новое правительство собирается заменить Луиджи Федерцони, занимавшего пост главы престижной Королевской академии Италии, другой фигурой – гуманистом Бенедетто Кроче, который был известен своим недоверием к институциональной церкви. Такое назначение, заявил кардинал, стало бы оскорблением для всех добропорядочных католиков. В ответ Гуарилья заверил его, что правительство не планирует менять главу академии. Эту академию основали при фашизме, и она всегда была тесно связана с ним, так что ей просто позволили умереть (Rocco, Ministry of Popular Culture, Appunto per Guariglia, August 9, 1943, Guariglia reply, August 10, 1943, nn. 29648, 2602/989, ASDMAE, AISS, b. 130. См. также: AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 31, fasc. 7, ff. 2r, 3r, 4r).

702

После падения фашистского правительства папа столкнулся с еще одной проблемой безопасности: немецкие солдаты время от времени стали искать убежище в Ватикане. Командир Папской жандармерии (отдельного подразделения, действовавшего независимо от Швейцарской гвардии) 25 августа откликнулся на переданную ему просьбу кардинала Мальоне «сформулировать предложения по недопущению повтора инцидентов, недавно спровоцированных дезертирами Генри Ханнеманом и Августусом Филушем». Кардинал сообщал, что достиг конфиденциальной договоренности с итальянской полицией о размещении «специальной группы наблюдения близ входов в [Ватиканское] государство, дабы воспрепятствовать проникновению на территорию Ватикана солдат, которые намерены найти там убежище, а кроме того, следить, чтобы солдаты, которых не пропустили через один из входов, не проникли в Ватикан через другой вход» (AAV, Segr. Stato, 1943, Stato Città Vaticano, posiz. 108, ff. 1r–33r).

703

Marras report to Badoglio, July 30, 1943, ASDMAE, Gab., b. 1159A, UC–43 fasc. 1.

704

Отчеты за 31 июля 1943 г. см. в: ASDMAE, Gab., b. 1159A, UC–43, fasc. 3.

705

Rauscher 2004, p. 480.

706

Maglione notes, July 31, 1943, ADSS, vol. 7, n. 321.

707

Weizsäcker to Foreign Ministry, Berlin, August 1, 1943, PAAA, GARV, R235, 09.

708

Italian embassy to the Secretariat of State, July 31, 1943; Maglione to Cicognani, Washington, August 1, 1943; Maglione to Godfrey, London, August 2, 1943, ADSS, vol. 7, nn. 322, 323, 324.

709

Cicognani, Washington, D.C., to Welles, August 2, 1943, FRUS 1943, vol. 2, pp. 938–939; War Department to Eisenhower, August 2, 1943, FDR Library, mr 303, p. 80; Eisenhower to General Marshall, August 3, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 76–77; Eisenhower to Marshall, August 3, 1943, FDR Library, mr 303, p. 75.

710

«Черновик условий предоставления статуса открытого города», U.S. War Department, August 2, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 46–47; FDR to Churchill, August 3, 1943, FDR Library, mr 303, p. 42; Churchill to FDR, August 3, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 43–33, 78.

711

Eisenhower to Marshall, August 4, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 72–73.

712

Churchill to FDR, August 4, 1943, FRUS 1943, vol. 2, pp. 939–940.

713

US Joint Chiefs to FDR, August 5, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 35–37.

714

Rauscher 2004, pp. 480–481

715

Pirelli 1984, pp. 460–461, diary entry for August 3, 1943.

716

Tardini notes, August 4, 1943, ADSS, vol. 7, n. 327; De Blesson report, October 1943, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183. Накануне Титтман направил руководству отчет о настроениях в Ватикане, подчеркнув царящие там опасения по поводу захвата власти в Италии немцами. По его наблюдениям, апатия римлян «заставляет предположить, что в обозримом будущем маловероятны народные восстания против немецких оккупантов». Римляне, безусловно, ратуют за мир, однако «люди здесь больше полагаются на нас, чем на свои собственные усилия, рассчитывая, что это мы вытащим Италию из войны» (Tittmann to Hull, August 3, 1943, FRUS 1943, vol. 2, pp. 345–346).

717

Weizsäcker to Foreign Ministry, Berlin, August 4, 1943, PAAA, GBS, 29818, 24–25.

718

Hennesey 1974, pp. 51–52. Выдержки из папского призыва к молитве взяты из английского перевода, который Осборн отправил Идену в своем отчете от 10 августа 1943 г. (NAK, FO 371, 37537, 166–169).

719

British Consul General, Tangiers, to Foreign Office, London, FDR Library, mr 159, pp. 74–76. Приведенные цитаты взяты из отчета генконсула о его беседе с итальянским представителем.

720

Tardini handwritten note, July 30, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 131r–32r.

721

Tacchi Venturi to Maglione, August 10, 1943, ADSS, vol. 9, n. 289.

722

Maglione to Tacchi Venturi, August 18, 1943, ADSS, vol. 9, nn. 289, 296.

723

Tacchi Venturi to Maglione, August 29, 1943, ADSS, vol. 9, n. 317.

724

Davis 2006, 148; De Wyss 1945, p. 83; Questura di Roma alla Prefettura et al., August 13, 1943, ACS, MI, DAGRA 1943, b. 71, n. 161250-066695.

725

Questura di Roma al Capo della polizia e al Prefetto di Roma, August 14, 1943, ACS, DAGR, A5G, IIGM, b. 134, n. 05161; Rossi 2005, pp. 419–420.

726

KKADC Quebec to War Department, August 14, 1943, FDR Library, mr 303, p. 68; Eisenhower, Algiers, to War Department, August 15, 1943, FDR Library, mr 303, p. 63; Combined Chiefs of Staff to Eisenhower, August 15, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 62, 64. В последующие две недели между кардиналом Мальоне и апостольским делегатом в Вашингтоне шел активный обмен депешами в попытках убедить союзников прекратить бомбардировки Рима. В посланиях кардинала ясно проступал тезис, которого он прежде избегал: если итальянское правительство и остается публично приверженцем дела гитлеровской коалиции, так это лишь потому, что его сдерживает перспектива немецкого военного вторжения. Часть этой переписки см. в ADSS, vol. 7 (в том числе nn. 355, 576), однако полезно также обратиться к материалам: U.S. Chronicle, August 21, 1943, FDR Library, psfa 495, p. 138. См. также служебную записку, которую Чиконьяни направил в Госдепартамент США 18 августа (FRUS 1943, vol. 3, pp. 944–345).

Со своей стороны, монсеньор Годфри, апостольский делегат в Лондоне, 16 августа сообщил кардиналу Мальоне о том, что поведал Брендану Брекену, британскому министру информации, некий «близкий друг Черчилля». Британцы понимают, что Бадольо находится в трудном положении, но с течением времени общественное мнение [Великобритании] становится все более враждебным к новому итальянскому правительству, «и теперь открыто говорят, что уход Муссолини всего лишь отрубил итальянскому фашизму голову, тогда как его тело во многом осталось целым». Британский министр отметил, что возможность заключить сделку, позволяющую оставить итальянскую землю свободной от оккупации союзниками, является чистой воды «фантазией», ибо союзники намерены занять всякую часть Италии, какая окажется полезной для осуществления военных действий против Германии (Godfrey to Maglione, August 16, 1843, ASRS, Gab., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 181r–182r).

727

De Wyss 1945, p. 94.

728

О семействе Петаччи см. в: Montevecchi 2011; Chessa and Raggi 2010; Bosworth 2017, pp. 174, 180–181. Записи из дневника Клары Петаччи тюремного периода хранятся в: ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 10, fasc. 159. Сообщения о народной радости по случаю известий о падении семьи Петаччи см. в: "Le sorelle Petacci arrestate per spionaggio?" L'Italia, August 30, 1943, p. 1; "Raccolta delle prove documentali [informative da Città del Vaticano per il periodo dicembre 1942 – settembre 1943] per il procedimento penale istruito contro Trojani Virginio di Nerfa," ASR, Galla Placidia, CAP, Sezione Istruttoria, b. 1669, f. 1010. После освобождения Рима итальянское правительство тоже занялось расследованиями коррупционной деятельности ведущих фигур фашистского режима. См.: Canali and Volpini 2019.

729

Guariglia, Memorandum per Badoglio, August 28, 1943, ASDMAE, Gab., b. 1159, UC–43, fasc. 6.

730

Tittmann 2004, p. 82. О Галеацци см. в: Informativa n. 40 (Troiani), January 18, 1940, ACS, MIFP, b. 546, а также в других донесениях полицейских информаторов в b. 546. См. также: Comando Supremo S.I.M., Centro C.S. di Roma, October 7, 1944, AUSSME, SIM, Div. 1, faldone n. 67. Позже Осборн назвал Галеацци «большим личным другом папы» и «явно самой влиятельной светской фигурой» в Ватикане (Osborne to Foreign Office, June 5, 1946, NAK, FO 371, 60812, ZM 1993, 1946).

731

Миссия Галеацци разъяснена в записке Тардини, написанной 28 июня 1944 г. и приложенной к документу, содержащему инструкции для Галеацци (Maglione to Cicognani, August 28, 1943, ADSS, vol. 7, n. 374). Отдельная записка Тардини сообщает, что папа одобрил текст этих инструкций тогда же, 28 августа.

732

Osborne to Foreign Office, London, September 2, 1943, NAK, FO 371, 37537, 163–164; Bérard to Foreign Ministry, Vichy, September 4, 1943, MAEC, Guerre Vichy, 544; Babuscio Rizzo to Foreign Ministry, Rome, September 5, 1943, tel. 24683, ASDMAE, APSS, b. 64. Киножурнал Il Giornale LUCE запечатлел, как папа читает это радиообращение: https://patrimonio.archivioluce.com/luce-web/detail/IL5000018619/2/sommo-pontefice-invia-messaggio-al-mondo-pace-e-giustizia-i-popoli.html.

733

Robert Murphy to FDR, September 8, 1943, FDR Library, mr 855, pp. 228–236.

734

Eisenhower, Algiers, to War Department, and Algiers to War Department, September 1, 1943, FDR Library, mr 160, pp. 50–51, 53–56.

735

FDR and Churchill to Eisenhower, Algiers, September 2, 1943, FDR Library, mr 160, p. 48. В то же самое время эти два мировых лидера написали Сталину, чтобы объяснить ему свой план: «Наше вторжение на континент начинается почти немедленно. Мощный удар под названием "ЛАВИНА" будет нанесен примерно на следующей неделе. Итальянскому правительству и итальянскому народу трудно вырваться из гитлеровских когтей, так что может понадобиться даже еще более дерзкая операция, для которой генералу Эйзенхауэру потребуется как можно более масштабное содействие итальянцев. Принятие итальянцами наших условий будет во многом обусловлено нашей готовностью направить в Рим авиационную дивизию, чтобы помочь им сдержать натиск немцев, которые сконцентрировали танковые части в районе города и которые могут заменить правительство Бадольо чем-то вроде квислинговской администрации, которую, вероятно, возглавит Фариначчи» (FDR and Churchill to Stalin, September 2, 1943, FDR Library, mr 160, pp. 45–46).

736

Eisenhower, Algiers, to USFOR London and War Department, September 3, 1943, FDR Library, mr 160, p. 41; Algiers to War Department, September 6, 1943, FDR Library, mr 160, p. 36.

737

Badoglio to Eisenhower, September 8, 1943, DDI, series 9, vol. 10, n. 769; Eisenhower to War Department, September 8, 1943, FDR Library, mr 160, p. 25.

738

War Department to Eisenhower, September 8, 1943, FDR Library, mr 160, p. 19; Eisenhower, Algiers, to Badoglio, September 8, 1943, DDI, series 9, vol. 10, n. 770.

739

Gabinetto, Questura Roma, al MI-DGPS, September 8, 1943, ACS, DAGR, A5G, IIGM, b. 146, n. 176776/Gab.; MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, pp. 923–934; Klinkhammer 1993, pp. 32–33.

740

Об аресте Мафальды, ее тюремном заключении и ее гибели в Бухенвальде см. в: D'Assia 1992; Barneschi 1982. Некоторые историки предполагают, что побегу короля содействовал немецкий фельдмаршал Кессельринг, полагавший, что в отсутствие короля столицу легче будет взять (Mattesini 2015, pp. 91–92).

741

Eisenhower to War Department, Algiers, telegram, September 18, 1943, FRUS 1943, vol. 2, p. 331.

742

Notes, Secrétairerie d'État, September 9, 1943; Montini notes, September 9, 1943, ADSS, vol. 7, nn. 389, 391; Guariglia 1950, p. 718.

743

Goebbels 1948, p. 427, diary entry for September 9, 1943; "Evolution de l'Italie en 1943," MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, pp. 216–217; Davis 2006, p. 173.

744

Montini notes, September 9, 1943, ADSS, vol. 7, n. 390; Weizsäcker to Berlin, telegrams, September 9 and 10, 1943, PAAA, GBS, 29818, 31, 32, 33.

745

Montini notes, September 10, 1943, ADSS, vol. 7, nn. 392, 394, 397; Goebbels 1948, pp. 443–344, diary entry for September 11, 1943. Вайцзеккер сумел связаться с помощником Кессельринга 10 сентября, но еще до этого направил телеграмму в Берлин, сообщая о своей встрече с Мальоне. Посол просил немецкое военное командование, действующее в Риме, немедленно выйти с ним на связь, поясняя, что ему никак не удается восстановить контакт с Кессельрингом (PAAA, GBS, 29818, 34).

746

Eisenhower to Badoglio, and Churchill and FDR to Badoglio and the Italian people, September 10, 1943, FDR Library, mr 160, pp. 4–5, 6–7.

747

De Felice 1997, pp. 78, 155; Goeschel 2018, p. 260. Об итальянских солдатах, содержавшихся в Германии, см. в: Avagliano and Palmieri 2020. Об итальянцах, угнанных в Германию на принудительные работы, см. в: D'Amico, Guerrini, and Mantelli 2020.

748

Pighin 2010, pp. 195–197.

749

Stefani report, September 15, 1943, NAK, FO 371, 37571; неподписанный недатированный отчет, NARA, RG 84, box 5, 800 It-Vatican, p. 28; French embassy, Vatican, to French Foreign Ministry, Vichy, October 1943, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183. О договоренности с немецкими оккупационными властями, которая привела к тому, что Ватикан стали охранять немецкие военные, см.: Weizsäcker to Berlin, September 15, 1943, PAAA, GPA, Vatikan Kirche 6, R98833, 06.

750

De Felice 1997, pp. 37–43, 52–73; Boiardi et al. 1990, pp. 12–14; A. Rosso diary, September 15, 1943, n. 097835, ASDMAE, RSI, Gab., b. 1; Bosworth 2017, pp. 181–182.

751

Montini notes, September 16, 1943, ADSS, vol. 7, n. 406.

752

Franz von Sonnleithner (assistant to Ribbentrop) to Weizsäcker, September 17, 1943; Weizsäcker to Berlin, September 18, 1943, PAAA, GBS, 29818, 35–36.

753

Weizsäcker to Berlin, September 18, 1943, PAAA, GPA, Vatikan Kirche 6, R98833, 02–03.

754

Weizsäcker to Berlin, September 21 and 22, 1943, PAAA, GBS, 29818, 37–38, 40–41. Риббентроп еще месяц продолжал беспокоиться о том, что союзническая пропаганда пытается представить дело так, будто папа римский подвергается опасности из-за немецкой оккупации Рима. Министр направлял пространные инструкции Вайцзеккеру, приказывая, чтобы тот добился встречи с понтификом и убедил его публично опровергнуть эти пропагандистские измышления, в том числе и то заявление, которое сделал президент Рузвельт (Ribbentrop to Weizsäcker, October 1943, PAAA, GBS, 29818, 52–53).

755

Weizsäcker to Reich foreign minister and the state secretary, September 23, 1943, PAAA, GBS, 29818, 44.

756

Steengracht to Weizsäcker, September 24, 1943, PAAA, GBS, 29818, 48–51.

757

На то, каким образом эта дилемма предстала перед Пием XII, в определенной мере указывает запрос, направленный ему отцом Джемелли, ректором Миланского католического университета, до недавнего времени – одним из самых активных сторонников Муссолини в верхних эшелонах итальянского духовенства. В конце сентября Джемелли отправил одного из своих доверенных клириков в Рим, чтобы передать папе срочный вопрос. Ректор спрашивал, что делать, если ему предложат присягнуть новому правительству Муссолини? Казалось, такое не исключено. В начале октября посланец вернулся в Рим и встретился с Монтини. В новом послании, которое передал с ним Джемелли, отмечалось: «Происходящие события вынуждают меня снова отправить вам доверенное лицо, чтобы испросить дальнейших распоряжений, ибо в сложившейся ситуации я чувствую огромную потребность в них… Мало того, что Милан станет землей, оккупированной рейхом, – народное просвещение здесь будет зависеть от Министерства национального образования нового республиканского фашистского правительства».

Просьба Джемелли показывает, каким образом Ватикан в эти месяцы мог использовать двусмысленное положение Бабушио, возглавлявшего итальянское посольство при Святом престоле. Каждое из соперничающих правительств могло утверждать, что посольство представляет именно его, пока Бабушио или папа не начнет педалировать данный вопрос. Монтини писал: «Я попросил Его превосходительство Бабушио в конфиденциальном порядке рекомендовать министру национального образования (нового правительства!) не ставить Католический университет перед необходимостью принести клятву верности новому правительству или, напротив, перед необходимостью открыто высказаться против него». Что касается самого Джемелли, то ему велели не закрывать университет, но предпринимать все возможное, чтобы избегать действий, которые могли бы иметь политический оттенок. В конфиденциальной записке от 12 октября Монтини уведомил ректора: в Ватикане получили «убедительные заверения, что, учитывая нынешнее положение вещей, данное фашистское республиканское правительство не станет требовать какого-либо официального признания от Католического университета и не будет принуждать его к компрометирующим действиям». Примерно в то же время папа направил инструкции всем чиновникам Государственного секретариата Ватикана: если речь заходит о текущей политической ситуации, старайтесь говорить как можно меньше. Документы, касающиеся запросов Джемелли и ответов Государственного секретариата Ватикана в сентябре‒октябре 1943 г., см. в: AAV, Segr. Stato, 1943, Seminari e Università, posiz. 35, ff. 2r–14r; Maglione notes, September 27, 1943, ADSS, vol. 7, n. 415. Инструкции папы от 4 октября см. в: AAV, Segr. Stato, 1943, Curia Romana, posiz. 95, f. 2r. В октябрьском отчете французского посольства в Ватикане отмечалось: «Государственный секретариат Ватикана надеется избежать необходимости признать фашистское, республиканское псевдоправительство, но сделать это так, чтобы не пришлось официально отклонять просьбу Муссолини» (MAEN, RSS 576, PO/1, 1183; Malgeri 1986, p. 314).

758

Macmillan and Murphy to FDR, September 20, 1943, FDR Library, mr 855, pp. 212–215.

759

Press department, Foreign Ministry, Berlin, October 6, 1943, PAAA, GPA Inland ID – Kirchenpolitik "Vatikan," Heft 1, R98841, 09–15. Курцман посвятил целую книгу продвижению этой теории (Kurzman 2007), но Иштван Деак, выдающийся специалист по истории Европы, в своей рецензии (Deák 2008) указывает на множество ошибок в этой работе. Справедливость этой теории отрицал и Мельхаузен (Moellhausen 1948, pp. 157–158), а он в силу своего тогдашнего положения может считаться авторитетным источником (Эрнст Фридрих Мельхаузен (1913–1988) в период немецкой оккупации занимал пост германского генконсула в Риме.).

760

Комитет политической войны (Political Warfare Executive, PWE) – закулисный орган, созданный при Министерстве иностранных дел Великобритании для распространения пропаганды. Существовал с 1941 по 1945 г.

761

Chadwick 1986, p. 275. Вайцзеккер уже 12 октября отправил в Берлин еще один отчет (PAAA, GBS, 29818, 76) о попытках британской пропаганды сфабриковать сведения о некоем немецком заговоре по похищению папы. Эту версию затем распространяли через агентство Reuters. Слухи о том, что немцы намерены похитить понтифика, также просочились (возможно, как раз в результате союзнической пропаганды) в донесения осведомителей итальянской полиции. «Говорят, генерал Штаэль разработал план по захвату Ватикана немецкими войсками», – сообщалось в одном из таких рапортов, составленных осенью 1943 г. Далее утверждалось, что этот план подразумевает, в частности, похищение папы ("Informazione dal Ministro dell'Interno," October–November 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 328, fasc. 227, ff. 65r–84r).

762

В 452 г. папа Лев I встретился с правителем гуннов Аттилой и убедил его вернуться за Дунай вместе со своим воинством.

763

Weizsäcker to Berlin, October 9, 1943, PAAA, GBS, 29818, 58–59, 71–74.

764

Maglione notes, October 14, 1943, ADSS, vol. 7, n. 435; Weizsäcker to Berlin, October 14, 1943, PAAA, GBS, 29818, 78; Maglione to Cicognani, Washington, D.C., October 12, 1943, ADSS, vol. 7, n. 433; Cicognani cover letter, October 12, 1943, FDR Library, psfa 495, p. 165.

765

Перехваченную телеграмму, которую [Альберт] Райсман отправил из Берлина в Рим, см. в: NAK, HW, 19/238. Биографические данные Принцинга см. в: Hausmann 2002. Принцинг также отвечал за то, чтобы немецкие «культурные институты», работающие в Италии, действовали в соответствии с политикой, проводимой нацистами. О нацистской разведке, орудовавшей в Италии, см. в: Paehler 2017.

766

Weizsäcker to Foreign Ministry, Berlin, October 9, 1943, tel. 115, PAAA, GBS, 60–62.

767

Picciotto Fargion 2002, p. 878.

768

Немцы стали использовать для убийства евреев передвижные душегубки в конце 1941 г. после того, как члены айнзацкоманд стали жаловаться, что они очень устают и даже испытывают дискомфорт из-за необходимости расстреливать женщин и детей в больших количествах. Но лишь в 1942 г. появились стационарные газовые камеры в концентрационных лагерях Польши. См.: "Gassing Operations," Holocaust Encyclopedia, https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/gassing-operations. Хронологию событий см. также здесь: https://www.ushmm.org/learn/timeline-of-events/1942–1945.

769

Klinkhammer 2016, p. 49; Sarfatti 2000, pp. 238–239; Picciotto Fargion 1994, p. 159; Katz 2003, p. 55. Неизвестна точная численность еврейского населения Италии в это время (ее невозможно определить, даже если не учитывать проблему подсчета тысяч евреев, перешедших в католичество в попытке избежать преследований). После того как в 1938 г. в Италии ввели расовые законы, многие итальянские евреи покинули страну, однако в Италию перебралось множество евреев, бежавших от гонений, которым они подвергались в Центральной Европе.

770

Coen 1993, pp. 432–445. Переход Золли в католичество в январе 1945 г. породил большой скандал в еврейском мире. В наше время существует довольно обширная литература, посвященная исследованию этой фигуры. См., напр.: Rigano 2006; Weisbord and Sillanpoa 1992.

771

Kertzer 2001.

772

Рим – провинция в области Лацио, существовавшая с 1870 по 2014 г. Основную ее часть составляла Римская агломерация.

773

Мезуза – прикрепляемый к косяку двери еврейского дома свиток пергамента, содержащий фрагмент молитвы «Шма».

774

Moellhausen 1948, pp. 112–117; Breitman and Wolfe 2005, pp. 79–80; Chadwick 1977, p. 187; Rigano 2016, p. 72; Klinkhammer 2016, p. 52. Отпечатанная на машинке внутренняя служебная записка, хранящаяся в архивах ватиканского Государственного секретариата и датированная 27 сентября 1943 г., гласит: «Монс. Арата сообщает: доктора Фоа, главного раввина Рима, вызвала немецкая полиция и приказала ему доставить 50 кг золота к 11:00 завтрашнего дня» (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, f. 108r). Об этих событиях рассказывается в дневнике Розины Сорани, сотрудницы администрации еврейской общины Рима (Avagliano and Palmieri 2011, pp. 177–179).

775

Об этом инциденте сообщил 19 октября 1943 г. в Государственный секретариат маркиз Серлупи (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, f. 110rv).

776

Coen 1993, pp. 64–85; Debenedetti 2001, pp. 40–46; Klinkhammer 2016, pp. 56–61; Osti Guerazzi 2017, pp. 82–83, 209–210; Chadwick 1977, pp. 190–191; Hudal to Stahel, October 16, 1943, ADSS, vol. 9, n. 373.

777

О визите, который в то утро поспешила нанести понтифику принцесса, рассказал отец Петер Гумпель, немецкий иезуит. Возможно, его сообщение нуждается в подтверждении, хотя оно широко используется теми, кто ратует за канонизацию Пия XII. Emanuele D'Onofrio, "Pio XII e la Shoah: ecco cosa raccontano i documenti dell'Archivio segreto," Aleteria, January 27, 2014, https://it.aleteia.org/2014/01/27/pio-xii-e-la-shoah-ecco-cosa-raccontano-i-documenti-dellarchivio-segreto/2/; Blet 1999, p. 215.

778

Сьюзен Цуккотти (Zuccotti 2000) удачно назвала свое превосходное исследование этих событий «Под самыми окнами», намекая на заточение тысяч римских евреев совсем рядом с Ватиканом.

779

Почему понтифик решил не предпринимать действий, которые могли бы остановить депортацию римских евреев или хотя бы показать всем свое недовольство? Несомненно, отчасти это связано с тем, что ему очень не хотелось портить отношения, которые он сумел наладить с немецкими оккупационными властями. В этом смысле весьма показательно, что папский нунций в Италии сделал лишь одно в тот день, когда шла массовая облава на римских евреев, – и это не имело никакого отношения к защите евреев. Он написал Родольфо Грациани, военному министру правительства Муссолини, просьбу позволить Ватикану расширить контингент Палатинской гвардии, чтобы лучше защищать папскую собственность и сам Ватикан от «элементов, создающих беспорядки» (La Nonciature en Italie aux Autorités militaires italiennes, October 16, 1943, ADSS, vol. 9, n. 371). Столь же показательно и то, что эта драматичная операция не помешала одному из национальных руководителей университетской ветви «Итальянского католического действия» в тот же день написать кардиналу Монтини предупреждение о еще одной угрозе, которая, как полагал автор письма, требовала внимания Ватикана. Речь шла о появлении «коммунистов-католиков». Автор, Джулио Андреотти, впоследствии три срока занимал пост премьер-министра Италии (от Христианско-демократической партии). См.: AAV, Segr. Stato, 1943, Popolazioni, posiz. 18, ff. 1r–2r.

780

Chadwick 1977, p. 194.

781

Osti Guerrazzi 2017, pp. 209–210; Mme X au cardinal Maglione, October 17, 1943, ADSS, vol. 9, n. 375; Montini notes, October 18, 1943, ADSS, vol. 9, n. 376. Эти обращения к папе также рассматриваются в книге Кюльвейна (Kühlwein 2019), посвященной реакции Пия XII на римскую облаву 16 октября.

782

The report by Don Igino Quadraroli, October 17, 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, f. 109. Перепечатано в: ADSS, vol. 9, n. 374.

783

Ciro Giannelli to Montini, October 16, 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 453r–455r.

784

Montini notes, October 16, 1943, n. 369; Montini notes, October 18, 1943, ADSS, vol. 9, nn. 376, 377. Послания из Миссии Суверенного военного ордена Мальты см. в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 444r–449r. Датированный 27 октября 1943 г. список крещеных евреев, освобождения которых Государственный секретариат Ватикана пытался добиться через немецкое посольство, см. в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 530r–540r.

785

Coen 1993, pp. 89–93.

786

Montini notes, October 18, 1943, ADSS, vol. 9, n. 376; Klinkhammer 1993, p. 404.

787

Secretariat of State notes, October 19 and 21, 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 86r–88v.

788

Osti Guerrazzi 2017, p. 82; Coen 1993, pp. 103–105; Breitman and Wolfe 2005, p. 81; Katz 2003, p. 114; Calimani 2015, p. 613.

789

Osborne to Foreign Office, London, October 18, 1943, NAK, CAB, 122/866, 9. Как ни странно, в своем отчете Осборн лишь косвенным образом упоминает об этой массовой облаве на римских евреев. По словам дипломата, он сообщил папе, что «некоторые полагают, что тот недооценивает собственный духовный авторитет и то неохотное уважение, которым он пользуется среди нацистов благодаря значительному числу католиков в Германии». Джузеппе Далла Торре дал папе 28 октября еще одно основание считать, что немецкое военное командование намерено оставить Рим в неприкосновенности. Он направил кардиналу Мальоне сообщение, которое получил от сотрудника немецкого посольства в Риме. Там утверждалось, что Берлин не одобрил прежний план немецкого командования подорвать римские мосты и другие важные с военной точки зрения столичные объекты, когда немцам придется уйти из города. Далла Торре завершал свой отчет так: «А следовательно, мы можем заключить, хотя это и кажется чем-то невероятным, что в случае эвакуации из Рима немцы подвергнут город лишь минимальному разрушению» (Dalla Torre to Maglione, October 28, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 292r–293v).

790

Tittmann to secretary of state, Washington, D.C., October 19, 1943, FDR Library, psfa 495, p. 106.

791

Pighin 2010, pp. 216–217.

792

Эти документы см. в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 530r–540r.

793

Panzieri to Pius XII, October 27, 1943, ADSS, vol. 9, n. 394; Secrétairerie d'État а Ambassade d'Allemagne, October 29, 1943, ADSS, vol. 9, n. 397; Maglione to Weizsäcker, November 6, 1943, ADSS, vol. 9, n. 416.

794

В Риме еще несколько месяцев продолжались облавы на евреев. Неизвестно, предполагал ли это Вайцзеккер. Во всяком случае он написал в том же письме, возможно, пытаясь выдать желаемое за действительное: «Поскольку в Риме больше не ожидается принятия немецкой стороной каких-либо дальнейших мер по еврейскому вопросу, можно рассчитывать, что эта проблема, довольно неприятная с точки зрения отношений между Германией и Ватиканом, скоро сойдет на нет» (Weizsäcker to Berlin, October 28, 1943, PAAA, GPA, Inland ID – Kirchenpolitik "Vatikan," Heft 2, R98842, 02–03).

795

AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, f. 119, перепечатано в: ADSS, vol. 9, n. 388.

796

Документы, касающиеся этого дела, начиная с письма Уго Ди-Нолы папе от 22 октября 1943 г., см. в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, ff. 399r–415r. Марина и Клаудиа, родившиеся в 1937 и 1939 гг. соответственно, приняли крещение 2 октября 1940 г. О смерти Неллы, Марины и Клаудиа см. в: Picciotto Fargion 2002.

797

Tardini notes, undated but written after the fact in 1944, ADSS, vol. 7, n. 453; Bérard to Vichy, November 10, 1943, MAEC, Guerre Vichy, 544; Tittmann to Hull, November 6, 1943, FDR Library, mr 303, p. 58; Ministero degli Affari Esteri, Appunto per il Duce, November 7, 1943, n. 096686, ASDMAE, RSI, Gab., b. 23.

798

Eden to Halifax (copy of telegram sent to Algiers), November 6, 1943, NAK, CAB, 122/865, 1; Surles, AGWAR Surles to Eisenhower, November 6, 1943, NARA, RG 84, box 5, p. 26.

799

Расшифровка сообщения римского радио от 6 ноября 1943 г. (NAK, FO 371, 37548); McGoldrick 2016, p. 777; "La Città del Vaticano bombardato," RF, November 7, 1943, p. 1. Последующие статьи извещали читателей о том, что католический мир возмущен этим англо-американским нападением на Ватикан. В редакционных статьях Фариначчи предполагал, что король и Бадольо также могут быть причастны к планированию этого авианалета, ибо они, по его словам, были масонами и врагами католической церкви (Roberto Farinacci, "Le bombe sul Vaticano," November 9, 1943, p. 1; "Anglicani e Badogliani contro il Vaticano," RF, November 13, 1943, p. 1).

В ответ на требование Ватикана провести расследование произошедшего Осборн напомнил кардиналу Мальоне о собственных неоднократных предупреждениях: немцы держат захваченные самолеты союзников в полной боевой готовности, чтобы, как только представится подходящий случай, с их помощью подвергнуть Ватикан бомбардировке и тем самым дискредитировать союзников. Дипломат в отдельной телеграмме докладывал лондонскому руководству: «Есть также вероятность, что итальянские фашисты могли осуществить эту атаку, не поставив в известность немцев и тем более не заручившись их одобрением, – и теперь немецкая пропаганда пытается выжать из инцидента все возможное» (Osborne to Foreign Office, London, November 6 and 7, 1943, tel. 409, 411, NAK, FO 371, 37548).

800

Eisenhower for Arnold and Surles, November 7, 1943. Вдогонку Эйзенхауэр направил в Вашингтон дополнительные подробности. По его словам, в ту ночь девять самолетов союзнических сил находились в районе Рима, однако видимость была хорошая и ни один из экипажей не рапортовал о бомбардировках, которые осуществлялись бы поблизости от Ватикана. Эйзенхауэр добавил: «Разумеется, очевидны те преимущества, которые получили немцы в результате такой бомбардировки. Следует отметить, что в ту же ночь немецкий самолет бомбил Неаполь» (November 7, 1943, FDR Library, mr 303, pp. 54–55, 57).

801

Conclusions of meeting of War Cabinet, 10 Downing Street, November 8, 1943, NAK, CAB, 65, 1943, p. 145.

802

Министерство иностранных дел Великобритании 12 ноября 1943 г. направило Осборну телеграмму с уведомлением о том, что ведомство ответило на запрос апостольского делегата в Лондоне, обратив его внимание на заявление Эйзенхауэра от 7 ноября, где подтверждалось, что самолеты союзнических сил не сбрасывали бомбы на Ватикан (Resident minister, Algiers, to Foreign Office, November 8, 1943, NAK, FO 371, 37548; U.S. State Department press release, November 9, 1943, n. 469; Foreign Office to Osborne, November 12, 1943, tel. 275, NAK, FO, 371, 37548).

803

Заметки Тардини, недатированные, написанные после 1944 г., ADSS, vol. 7, n. 453. Документы, которые касаются проводившегося Ватиканом расследования этой бомбардировки, см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Stati Ecclesiastici, posiz. 755, ff. 48r–76r. Эта история еще больше запуталась, когда римская полиция 8 ноября перехватила телефонный звонок некоего отца Джузеппе отцу Такки Вентури. Священник недавно вернулся из города Виттербо, где один из местных жителей поведал ему, что бомбардировку Ватикана произвел лично Фариначчи вместе с римским пилотом. Местный житель якобы своими глазами видел, как они садятся в самолет в городском аэропорту. Расшифровку этого разговора см. в: Guspini 1973, p. 249. Однако недавнее рассекречивание ватиканских архивов добавило еще один нюанс к этой истории. В бумагах Государственного секретаря Ватикана имеется якобы расшифровка телефонного разговора от 7 ноября 1943 г., во время которого Франческо Барраку, заместитель Муссолини как министра, извещает дуче о том, что «ватиканское дело развивается хорошо, мы сумели направить расследования по ложному следу». На расшифровке имеется пометка Тардини: «Бомбардировка 5-XI-43»; он также отметил, что этот текст представили папе (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 298r–303r).

804

Chessa and Raggi 2010, pp. 46–47; Aga-Rossi 2011, p. 13.

805

Как полагал один полицейский осведомитель в Риме, радиообращение, которое Муссолини планировал на 28 октября, должно было показать, что дуче еще жив ("Raccolta delle prove documentali per il procedimento penale istruito contro Trojani," ASR, Galla Placidia, CAP, Sezione istruttoria, b.1669, fasc. 1010).

806

Немцы даже установили небольшие папские флажки вокруг находящихся в разных частях Рима зданий, так или иначе связанных с Ватиканом, и повесили рядом предупреждающие надписи на немецком и итальянском языках, подписанные генералом Штаэлем, где говорилось об экстерриториальном статусе этих строений. В конце октября монсеньор Костантини, секретарь ватиканской Конгрегации пропаганды веры, с видимым облегчением записал в дневнике, что и немецкие власти, и новое республиканское правительство, созданное Муссолини, почтительно ведут себя по отношению к церкви (Pighin 2010, pp. 220–221).

807

Weizsäcker to Berlin, October 9, 1943, tel. 115, PAAA, GBS, 29818, 60–62.

808

Maglione notes, October 29, 1943, ADSS, vol. 7, n. 449; "Cronaca contemporanea," CC, 94 IV, Quaderno 2242 (1943), p. 267. Здесь я использую (с незначительными изменениями) английский перевод заявления, сделанный Осборном и вошедший в его отчет об этой истории (NAK, FO 371, 37571).

809

AAV, Prefettura Casa Pontif., Udienze, buste 56–59. Уже в начале войны до муссолиниевской разведки стали доходить сведения, что немецкий священник симпатизирует делу гитлеровской коалиции. В дальнейшем такие сообщения продолжали поступать. Среди них – донесение от 25 июля 1941 г., где пересказывается разговор, в ходе которого отец Пфайффер выразил «гордость и радость по поводу триумфа армий гитлеровской коалиции и веру в их полную победу. Он также высказал надежду, что в будущем Гитлер сумеет изменить свое отношение к религии» (Notizia fduciaria, ACS, SPD, CR, b. 327). Подробнее о Пфайффере см. в: Samerski 2013.

810

Через несколько дней Пий XII принял отца Пфайффера у себя в Апостольском дворце. Визитер принялся похваляться той важной ролью, которую он играет, защищая интересы понтифика. Помимо высших немецких офицеров, находившихся в Риме, и немецких послов в Италии и при Святом престоле, на обеде присутствовал Родольфо Грациани, министр обороны новой муссолиниевской республики. Перед тем как началась трапеза, отец Пфайффер вызвался быть переводчиком в ходе разговора Грациани с генералом Штаэлем, который похвалил священника за его помощь в установлении доброжелательных отношений германских властей с Ватиканом (Pfeiffer notes, November 5, 1943, ADSS, vol. 9, n. 414; оригинал см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, f. 294r–295r). О том, что в Ватикане считали Пфайффера кем-то вроде пустого хвастуна, говорит намек в рукописной записи монсеньора Тардини на полях сообщения священника о похвалах в его адрес со стороны Вайцзеккера: «Немецкий посол, посещая канцелярию Государственного секретариата, часто порицал непродуманное вмешательство отца Панкрацио».

Присутствие Пфайффера на обеде, куда явились генерал Штаэль и маршал Грациани, было замечено членами итальянского Сопротивления. В ватиканских архивах можно найти отпечатанный на машинке лист, содержащий послание, подписанное «Комитет национального освобождения» и предупреждающее, что присутствие отца Пфайффера в немецких и итальянских фашистских кругах не осталось незамеченным. Отмечалось: «Помимо всего прочего, мы обратили внимание на трапезы за одним столом с генералом Штаэлем и генералом [sic] Грациани» (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 227, f. 135r). Это предостерегающее послание в Ватикане получили в первые дни ноября 1943 г.

811

Как отметил Осборн в своем отчете за 1943 г., в конце года Бабушио поселился на территории Ватикана, «где, вероятно, продолжал представлять Савойский дом и правительство Бадольо, только тактично незаметным образом» (Osborne annual report for 1943, Osborne to Eden, March 24, 1944, NAK, R 6770/6770/57, p. 8).

812

Поскольку сам Ватикан не имел прямого контакта с Бадольо, Бабушио попросил кардинала направить нунцию в Мадриде его записку с просьбой передать ее итальянскому послу в Испании. В записке говорилось: «Посол Бабушио Риццо просит посла Паулуччи проинформировать маршала Бадольо, что весь штат итальянского посольства при Святом престоле верен правительству Его Величества и остается на своем посту, а кроме того, что пока никаким нападениям не подверглись ни сотрудники посольства, ни само здание дипмиссии» (n. 3133, ASDMAE, APSS, b. 77, and ADSS, vol. 7, n. 437). Письмо, которое Бабушио сумел (7 декабря 1943 г.) отправить Паулуччи по другим каналам, см. в: ASDMAE, APSS, b. 72. В нем Бабушио объясняет, что пока ему удается сопротивляться переселению в Ватикан, несмотря на давление с разных сторон. «Факты, – писал он, – доказывают, что я прав, поскольку… не нанесено никакого ущерба людям или имуществу, во всяком случае пока». Это особенно примечательно, так как у входа в посольство он разместил не только папский герб, но и оригинальный герб Итальянского королевства (без фашистского символа, который Муссолини вставил в его центр). «Таким образом, посольство продолжает существовать в Риме, хотя формально оно и закрыто», – отмечал Бабушио. При этом он отмечал, что никто из Министерства иностранных дел (теперь находящегося в руках муссолиниевского правительства) не требует, чтобы он перебрался в штаб-квартиру нового правительства (находящуюся в Северной Италии), и вообще не спрашивает его мнение на сей счет. «Иными словами, посольство официально игнорируется. Столь благоприятную ситуацию, разумеется, удается поддерживать лишь благодаря пониманию наших коллег и тесной увязке ситуации с решением оккупантов и оккупированных не поднимать вопрос апостольской нунциатуры (и вообще Святого престола)». Через две недели Бабушио отправил новое послание, сообщая, что после некоторых размышлений он решил все-таки перебраться в Ватикан и перевезти с собой часть архива посольства, а также предметы, представляющие наибольшую ценность (Babuscio Rizzo to R. Governo Brindisi, December 21, 1943, tel. 3/3, ASDMAE, APSS, b. 72).

813

В конце сентября испанский посол при Святом престоле поинтересовался у кардинала Мальоне, что предпримет Ватикан, если Муссолини призовет Святой престол публично признать его правительство. «Надеюсь, что к Святому престолу не обратятся с подобной просьбой», – отвечал кардинал. По его словам, хотя решение должен принимать папа, сам он полагает, что им надлежит следовать своей прежней политике – вообще не выражать формального признания правительств, сформированных во время войны, пока эта война не кончилась, ведь по-прежнему существует законное правительство, уже признанное Ватиканом (Maglione notes, September 27, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352b, ff. 18rv).

814

Renato Prunas to Major General Kenyon Joyce, November 12, 1943, n. 303, ASDMAE, SG, b. 27. О статусе расовых законов в то время см. отчет, составленный в октябре 1943 г.: ACS, PCM43-44, Salerno-Gab., b. 11, fasc. 3–16.

815

Prunas, Appunto per il Capo del Governo, Brindisi, November 15, 1943, ASDMAE, SG, b. 27.

816

О тех бедствиях, которые переживали итальянские евреи во время немецкой оккупации, см. в: Osti Guerrazzi 2020.

817

Zuccotti 2000, pp. 189–201. В книге Цуккотти прекрасно показано и исследовано, что переживали римские евреи, искавшие убежища в католических учреждениях после массовой облавы 16 октября 1943 г.

818

Sacerdote Saverio Quadri to Secretariat of State, n.d., AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 216, f. 449r. На просьбе священника, хранящейся в архиве Государственного секретариата, стоит рукописная пометка: «Quid faciendum?» («Как поступить?» (лат.)). Под ней – рукописный же ответ: «Не вижу, как тут мог бы вмешаться Государственный секретариат».

819

Через три месяца после большой облавы на римских евреев Государственный секретариат Ватикана получил сообщение, что гестапо под предлогом проведения переписи произведений искусства, находящихся в городе, намеревается разыскивать «еврейских и нееврейских» беженцев, скрывающихся в римских монастырях. Ватикан разослал по церковным учреждениям предупреждения: «Настоятели должны с настороженностью относиться к таким посетителям и следить, чтобы во время своих визитов те не столкнулись с какими-либо подозрительными лицами» (Appunto, January 22, 1944, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 332, fasc. 307, ff. 2r–9r).

820

Sister M. Margherita Vaccari to Pope Pius XII, August 8, 1943, AAV, Segr. Stato, 1943, Varie, posiz. 1632, ff. 1r–3r. Кардинал Мальоне написал на самом письме монахини заметку о беседе нунция с начальником итальянской полиции Кармине Сенизе.

821

Оригинал этого распоряжения см. в: ACS, MI, Gabinetto RSI, Carte del Ministro Buffarini (1938–45), fasc. 75. См. также: Klinkhammer 1993, p. 406. Новости об этом приказе попали 1 декабря на первую полосу главной миланской газеты ("L'arresto di tutti gli ebrei," Corriere della Sera) и Il Regime Fascista ("Tutti gli Ebrei saranno inviati in appositi campi di concentramento").

Недели за две до этого отец Такки Вентури встретился с Буффарини, так как хотел узнать, как продвигается выполнение просьбы Ватикана убедить немецкую оккупационную администрацию позволить увеличить до 2000 количество солдат Палатинской гвардии. Буффарини заверил эмиссара-иезуита, что сделает для этого все возможное (Tacchi Venturi to Maglione, November 12, 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 326, fasc. 227, f. 137r).

822

Maglione to Weizsäcker, November 26, 1943, ADSS, vol. 9, n. 441.

823

Cardinal Rossi to Maglione, December 6, 1943, ADSS, vol. 9, n. 455. Письмо германского консула Кеснера, направленное в Берлин, опубликовано в: Friedländer 1966, pp. 209–211. Составляя этот отчет, консул явно счел благоразумным не признаваться, что принимал высокопоставленного иерарха у себя, и написал, что патриарх нанес визит «одному из моих друзей», который затем и пересказал беседу во всех подробностях.

824

В католичестве под «общением святых» понимают духовное единство всех христиан.

825

"Carità civile," OR, December 3, 1943, p. 1.

826

Southern European Analysis Radio & Press Intelligence no. 12: "The Vatican on Anti-Semitism," December 8, 1943, NARA, RG 165, color 279; Klinkhammer 1993, p. 405.

827

Avagliano and Palmieri 2011, pp. 304–306.

828

Родольфо Грациани – министр обороны Итальянской социальной республики Муссолини. – Прим. авт.

829

Notes de la Secrétairerie d'État, December 17, 1943, ADSS, vol. 9, n. 469.

830

Tacchi Venturi, "Nota verbale sulla situazione ebraica in Italia," December 19, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Asterisco Italia, posiz. 1054*, f. 1097–1103.

831

Dell'Acqua note, November 24, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Jugoslavia, posiz. 160, f. 268r.

832

Signori (ит.) – синьоры.

833

Dell'Acqua, December 20, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Asterisco Italia, posiz. 1054*, ff. 1104–1105. См. также: Maglione notes, December 20, 1943, ADSS, vol. 9, n. 473. Государственный секретариат Ватикана в своих призывах лучше обращаться с евреями, становящимися жертвами облав (которые по-прежнему шли в Италии), продолжал опираться на приватные контакты с Родольфо Грациани. В ватиканских архивах хранится папка, датированная 11 мая 1944 г. и помеченная «Записки, которые следует передать маршалу Грациани». Среди этих записок такая просьба: «Просим менее жестоко обращаться с неарийцами, которые по-прежнему содержатся в заключении на территории Италии (например, в концентрационном лагере Фоссоли-ди-Капри и в веронской тюрьме), и рассмотреть возможность допуска к ним священников» (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 331, fasc. 285, f. 5r). Но у такого подхода никогда не было ни малейших шансов на успех.

Английский перевод упомянутых служебных записок Такки Вентури и Делл'Аквы см. в: Kertzer 2020.

834

Эти сведения поступили от генерала Менотти Чиели, в то время командовавшего римским контингентом итальянских вооруженных сил. Кардинал Мальоне до этого просил генерала уговорить Грациани поговорить с дуче насчет обеспокоенности Ватикана новыми антиеврейскими мерами. Чиели сообщал о том, что ему удалось узнать.

835

Maglione notes, December 20, 1943, ADSS, vol. 9, n. 473. Вскоре после того, как Делл'Аква направил руководству служебную записку, его попросили дать оценку одному донесению, полученному Государственным секретариатом. В донесении утверждалось, что подпольная еврейская организация, действующая в Риме, занимается изготовлением фальшивых ватиканских документов для евреев. Монсеньор написал, что сомневается в существовании подобной организации. Впрочем, далее он пустился излагать свои мысли по поводу того, как Ватикану следует обращаться с евреями: «Между тем я много раз замечал, что люди, состоящие на службе в Ватикане или принадлежащие к околоватиканской среде, чрезмерно (рискну даже добавить – преувеличенно) пекутся о евреях и оказывают им услуги. Как мне представляется, в последнее время в Государственный секретариат зачастило слишком много неарийцев, и даже в самом Государственном секретариате чересчур много говорят о евреях и о мерах, принимаемых по отношению к ним как немцами, так и республиканским правительством Италии. Я всегда считал одной из основных норм мудрости следующий принцип: ведите себя с чрезвычайной осмотрительностью, разговаривая с евреями» (Dell'Acqua memo, December 31, 1943, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 302, fasc. 11, f. 3r).

Согласно наиболее надежным современным оценкам, на оккупированной немцами территории Италии оказались в ловушке 32 294 итальянских еврея и еще 6842 еврея, прибывших из других стран. По поводу 7186 из них точно известно, что они были убиты в Италии или же высланы в нацистские концлагеря, где тоже погибли. Среди примерно 32 000 выживших евреев 6000 уцелели благодаря тому, что сумели бежать в Швейцарию, а примерно 500–600 спаслись на юге, в тех регионах страны, которые находились под контролем союзнических сил (Picciotto Fargion 2016, p. 25).

836

Moseley 1999, p. 178.

837

Di Rienzo 2018, p. 550.

838

Corvaja 2008, p. 265.

839

Узнав, что правительство Муссолини арестовало Чиано и других членов Большого фашистского совета, папа попросил кардинала Мальоне передать Грациани, военному министру Итальянской социальной республики, что правительству следует «проявить милосердие» по отношению к тем, кто голосовал против дуче на том роковом заседании 24 июля (Maglione note, November 29, 1943, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352b, f. 237r).

840

В феврале 1945 г. OSS (американская разведслужба) раздобыла в Швейцарии копию 1200 страниц дневника Чиано. Как объясняется в рапорте, направленном помощнику госсекретаря США, эти материалы получили «путем фотосъемки оригиналов страниц, которые остаются во владении графини Чиано. Фотосъемку пришлось проводить в спешке, на территории санатория, куда помещена графиня Чиано» (Charles S. Cheston, acting director, OSS, to James Dunn, February 6, 1945, ARA, RG 226, Microfilm M1642, roll 21, pp. 69–71.

841

Рассказ священника, находящийся в ныне рассекреченных архивах Ватикана, представлен в форме письма, адресованного Эдде Муссолини и, видимо, написанного 3 февраля 1944 г. (AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, ff. 198rv).

842

Эти события описаны в: Moseley 1999, pp. 176–236; Di Rienzo 2018, pp. 537–576. Официальный приговор Особого чрезвычайного трибунала Вероны и записка о приведении его в исполнение на следующий день см. в: ACS, MI, Gabinetto RSI, Carte del Ministro Bufarini (1938–45), fasc. 33. Свидетельство очевидца казни Чиано можно также найти в недавно открытых архивах Ватикана: AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, ff. 193r–195r.

843

В учредительном манифесте новосозданного фашистского режима Италии (документ, за который всего несколькими неделями раньше проголосовал конгресс Республиканской фашистской партии) отдельно отмечалось, что римский католицизм должен стать официальной религией государства. Партийный конгресс прошел в середине ноября в Вероне, так что эту программу Республиканской фашистской партии стали называть Веронским манифестом. О том, что римский католицизм становится официальной государственной религией Италии, было написано в пункте шестом. В пункте первом провозглашалась отмена монархии; в пункте седьмом объявлялось, что «представители еврейской расы считаются иностранцами. Пока длится эта война, они принадлежат к враждебному нам народу» ("Manifesto di Verona," Storiologia, https://www.storiologia.it/apricrono/storia/a1943u.htm).

844

Ministero degli Affari Esteri (Giurati) to Serafino Mazzolini, segretario generale, Ministero degli Affari Esteri, January 2, 1944, ASDMAE, RSI, Gab., b. 37.

845

Notes de la Secrétairerie d'État, January 11, 1944; Annexe, Memorandum du Ministère des Affaires Étrangère de la RSI, n.d., January 1944, ADSS, vol. 11, n. 9; Montini notes, January 17, 1944, ADSS, vol. 11, n. 16. Служебную записку Джурати, датированную 12 января 1944 г., см. также в: ASDMAE, RSI, Gab., b. 37. Бабушио напомнил дипломату Камильо Джурати о том, что никто не заинтересован в привлечении внимания к данному вопросу, к тому же кардинал Мальоне заверил, что не желает предпринимать ничего, способного нарушить нынешний хрупкий баланс в отношениях Ватикана с двумя соперничающими правительствами. Поэтому кардинал порекомендовал Бабушио последовать тому же совету, который кардинал дал нунцию: «dormire» («усните»). См.: Giurati, Rome, to Esteri, January 12, 1944, tel. 176, ASDMAE, RSI, Gab., b. 37. Джурати, как и многие чиновники римского правительства Италии, по-прежнему остававшиеся на постах, обнаружил, что он находится в довольно неловком положении. Он занимал прежнюю должность и служил республиканскому правительству Муссолини, однако не отказался и от присяги королю. На его взгляд, лучше всего было снизить накал страстей. В середине января монсеньор Теста посетил Джурати и сообщил, что кардиналу Мальоне пришлось в предыдущем месяце разрешить Бабушио перебраться на жительство в Ватикан, так как, по словам Бабушио, иначе его могут арестовать немцы. Впрочем, Теста заявил, что кардинал очень хочет сгладить инцидент, порожденный поступком Бабушио, и не склонен разрешать другим служащим итальянского посольства вселяться в Ватикан, чтобы «нефтяное пятно не разрасталось». Сообщая об этой беседе северному правительству, Джурати отметил, что ватиканский государственный секретарь высоко оценил то понимание, которое пока демонстрирует Министерство иностранных дел правительства Муссолини. В отдельной записке Джурати просил, чтобы ведомство пересмотрело вопрос о принятии «крайне жестких мер» по отношению к Бабушио, так как подобные меры лишь позволят ему обрести ореол мученичества (Giurati to Gabinetto, January 15, 1944, tel. 205 and 206, ASDMAE, RSI, Gab., b. 37).

К тому времени Бабушио наконец сумел связаться с правительством Бадольо. Его отчет от 18 января, направленный этому правительству, повествует о том, какую нелегкую борьбу он ведет с республиканским правительством, и о его решении сохранить итальянское посольство при Святом престоле именно на территории Рима и не пытаться перетащить его вслед за собой на территорию Ватикана (January 16, 1944, n. 5/5, ASDMAE, APSS, b. 72).

846

Bosworth 2017, p. 190.

847

Chessa and Raggi 2010, p. 5.

848

OSS Official Dispatch, via radiophone, Bern, "Italy: Countess Ciano's story," January 29, 1944, FDR Library, mr 438, p. 220.

849

Mussolini to Petacci, February 4, 1944, Montevecchi 2011, p. 32. Папа получил сходное сообщение о настроении Муссолини в это время: понтифику доложили о подробностях недавней беседы Муссолини с Умберто Гульельмотти, недавно назначенным директором газеты Giornale d'Italia. Монсеньор Энрико Пуччи, полуофициальный руководитель ватиканской службы международных новостей, направил это сообщение напрямую папе, назвав Гульельмотти «своим другом». Муссолини заявил: «К несчастью, Италия сегодня – оккупированная страна, и оккупанты ее – немцы… Да, оккупированная страна, пусть ее и захватили ради благих целей, но все равно она оккупирована. И я скован в своих действиях. Все мои передвижения контролируются. Даже когда мне надо кому-то позвонить, я вынужден делать это через немецкого телефониста» (Pucci to Pius XII, January 13, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352a, ff. 24r–25r).

850

Mussolini to Clara Petacci, February 26, 1944, Chessa and Raggi 2010, p. 79; Montecchi 2011, p. 110; Clara Petacci to Mussolini, February 26, 1944, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 3, fasc. 23.

851

Bernardini note, March 1944, AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, f. 131r.

852

Tardini notes, February 4, 1944, ADSS, vol. 11, n. 27; Tardini note, February 28, 1944, ADSS, vol. 11, n. 57.

853

Комментируя визит Панчино, нунций сообщал, что Эдда много плакала во время специальной церковной службы, которую она посетила вместе с детьми, чтобы помолиться о душе покойного мужа. Телеграмма от 24 марта 1944 г., которую Бернардини направил в Ватикан, сообщая об успехе миссии Панчино, как и письмо Панчино от 25 марта, в котором тот благодарит Бернардини «за все, что тот сделал», а также отчет Бернардини (от 31 марта) о том, как Панчино посетил швейцарское правительство, хранятся в: AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, ff. 136r–140r. Документы об участии кардинала Мальоне и монсеньора Тардини в организации этой встречи см. там же, ff. 128r–135r. Другие рассказы Бернардини о миссии Панчино см. там же, ff. 132r, 140r. В частности, 31 марта 1944 г. он писал: «Я убежден, что с духовной точки зрения долгая беседа [между Эддой Муссолини и отцом Панчино] принесла много добра этой бедной душе, которая, отдалившись от Бога, упрямо ищет утешения среди руин того мира, который разрушился». Несколько позже, уже 28 мая 1944 г., Эдда отправила отцу резкое письмо, где заявляла, что гордится покойным мужем, и отпускала сердитые замечания в адрес своих «слуг» и его «боссов». Ответ Муссолини, датированный просто «июль 1944», теперь хранится вместе с этим письмом Эдды: AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, ff. 200r, 201r.

854

Atkinson 2007, pp. 358–392; Nicolas Roland, "Operation Shingle: Landing at Anzio Italy," Naval History and Heritage Command, 2018, https://www.history.navy.mil/browse-by-topic/wars-conflicts-and-operations/world-war-ii/1944/anzio.html.

855

Katz 2003, pp. 146–149.

856

Osborne to Foreign Office, London, January 26, 1944, NAK, CAB, 122/865, 40.

857

Michaelis 1978, p. 390; Presidenza del Consiglio dei Ministri, Sottosegretario di Stato, Salerno, to On. Comitato Parlamentare Ebraico, Camera dei Comuni, Londra, February 25, 1944, n. 1378, ASDMAE, SG, b. 27.

858

Lehnert 1984, p. 129; Montini notes, January 25, 1944, ADSS, vol. 10, n. 20; Osborne to Foreign Office, London, February 4, 1944, tel. 70, NAK, WO 220/274.

859

Генерал Харольд Александер командовал британскими частями, пытавшимися прорваться по Апеннинскому полуострову на север. – Прим. авт.

860

Air Ministry, Britain, Eaker memo, February 2, 1944, NARA, RG 84, box 47, p. 48; L. Mathewson, Memorandum for the President, February 22, 1944; Chiefs of Staff, War Department, to AFHQ, February 12, 1944; Wilson, War Department to British Chiefs of Staff, February 2, 1944, все – в FDR Library, mr 293, pp. 51, 55, 56; British Chiefs of Staff memo, February 8, 1944, NAK, CAB, 122/865, 41, 45; Osborne to Foreign Office, London, February 2, 1944, tel. 64, NAK, WO, 220/274.

861

О деятельности Карузо и Коха в этот период см. в: Osti Guerrazzi 2020.

862

Tardini notes, February 4, 1944; Secretariat of State notes, February 4, 1944; Montini notes, February 4, 1944, ADSS, vol. 11, nn. 23, 24, 25, 26. Рассказ Берара об этих событиях содержится в его отчете от 5 февраля, отправленном в Виши: MAEC, Guerre Vichy, 461. Рассказ Бабушио Риццо, датированный 7 февраля 1944 г., см. в: ASDMAE, AISS, b. 186.

Рейд в храмовом комплексе Святого Павла стал не первым итало-германским вторжением в крупное католическое учреждение Рима, нацеленным на захват скрывающихся беженцев. В конце декабря 1943 г. прошли рейды в нескольких таких учреждениях, в том числе в Ломбардской семинарии, в Институте Востока и в Папском институте археологии. В каждом из них были обнаружены беженцы, которых тут же схватили. Как явствует из одного сообщения, хранящегося в ватиканских архивах, в Ломбардской семинарии арестовали семь человек, в том числе юношу-военврача в чине армейского капитана, явно скрывавшегося от призыва, коммунистического агитатора, некоего «римского еврея», а также трех человек, которых записали как «крещеных евреев» с указанием года крещения (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 332, fasc. 307, f. 18r). В той же папке хранится обширная документация, касающаяся этих рейдов (ff. 11r–37r). Отец Панкрацио и в этом случае вначале утверждал, что немцы не принимали никакого участия в рейдах, но затем Государственный секретариат Ватикана представил доказательства, что они все-таки участвовали в них (f. 25r).

863

По-видимому, кардинал передал копию чернового текста протестного заявления бразильскому послу, который затем упомянул об этом заявлении, общаясь со своим немецким коллегой.

864

Maglione notes, February 5, 1944, ADSS, vol. 11, n. 27. Хотя кардинал полагал благоразумным не обвинять немцев в том, что они несут ответственность за рейд в храмовом комплексе Святого Павла (и даже в том, что они вообще знали о нем заранее), у него уже в то время имелись веские основания считать, что немцы к этому причастны. Монахи аббатства во время рейда видели немецкие полицейские автомобили у стен комплекса. Более того, они рассказывали о том, что среди допрашивавших были немцы, с трудом говорившие по-итальянски (Tardini notes, February 5 and 7, 1944, Secrétairerie d'État aux Missions diplomatiques près le S. Siège, February 7, 1944, ADSS, vol. 11, nn. 23, 28, 31, 32).

865

Notes de la Secrétairerie d'État, February 9–11, 1944, ADSS, vol. 11, n. 35. Карузо не дожил до конца года: его расстреляли в Риме 22 сентября 1944 г. (Osti Guerrazzi 2005, pp. 94–97).

866

Папа не желал привлекать внимание общественности к случившемуся, и на это у него были свои причины, как объяснял итальянский посол в Ватикане в отчете об этом инциденте: «Ясно, что сам Святой престол оказался в неловком положении из-за того, что некоторые беженцы, находившиеся на территории собора Святого Павла, носили религиозные облачения». И в самом деле, фашистские газеты опубликовали снимки, показывающие, как итальянского генерала выводят из храмового комплекса в монашеской рясе. Бабушио отметил, что Ватикан призывает вернуть тех, кто незаконно захвачен в ходе этого рейда, однако на самом деле «вместо того, чтобы вступить в прямые переговоры с республиканским правительством, он предпочел бы оставить все как есть» (Babuscio Rizzo to R. Ministero degli Affari Esteri, February 11, 1944, n. 1/4, ASDMAE, APSS, b. 72). Два месяца спустя папа приказал кардиналу Мальоне вызвать бенедиктинского монаха, служившего настоятелем аббатства Святого Павла, и распорядиться, чтобы тот не позволял беженцам, укрывающимся там, одеваться в религиозное облачение (Maglione notes, April 6, 1944, ADSS, vol. 11, n. 30).

В записке кардинала Мальоне от 26 апреля 1944 г. (она хранится в недавно рассекреченных архивах Ватикана) говорится, что Буффарини пообещал ему позаботиться, чтобы «всех арестованных в храмовом комплексе Святого Павла постепенно выпустили». В тот же день Мальоне встретился с послом Вайцзеккером и напомнил ему об этом обещании, отметив, что его пока даже не начали выполнять (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 332, fasc. 307, f. 97v).

867

Вскоре после рейда в храмовом комплексе Святого Павла монсеньор Монтини получил предупреждение от комиссара римской полиции Камильо Ликкарди о том, что та же группа скоро устроит рейд в соборе Святого Иоанна на Латеранском холме. Комиссар писал, что цель операции – поимка всех «беженцев», которых там обнаружат, и отыскание потайной комнаты (в которой, как предполагалось, может храниться оружие). Позже Тардини добавил рукописную заметку: «Этот лист – одно из свидетельств тех слухов, которые с сентября 1943-го по июнь 1944 г. часто повторялись, вызывая немалое беспокойство у органов власти» (Appunto per Sua Eccellenza, February 21, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, f. 18r).

868

Osti Guerrazzi 2004, p. 65.

869

«Salva nos, perimus!» (лат.) – «Спаси нас, погибаем!»

870

Из: «Domine salva nos perimus» – «Господи! Спаси нас, погибаем!» (Мф 8:25).

871

Mgr Anichini au pape Pie XII, February 13, 1944, ADSS, vol. 10, n. 53. Папа опасался, что Ватикан станут воспринимать как место, дающее приют евреям и другим лицам, ищущим защиты от немецких оккупантов. Эти опасения подпитывались сильным желанием понтифика сохранять продуктивные связи с немецким военным командованием в Италии. В феврале при посредстве отца Пфайффера удалось достичь договоренности о приватных встречах между кардиналом Канали (главой комиссии, отвечавшей за повседневное управление Ватиканом) и генералом Штаэлем, генералом Мельцером и майором Бомом. Энрико Галеацци 26 февраля 1944 г., представляя Ватикан, вместе с Пфайффером отправился в штаб-квартиру фельдмаршала Кессельринга, располагавшуюся в 50 км от Рима, чтобы выразить надежду на продолжение сотрудничества (Galeazzi to Maglione, February 28, 1944; Galeazzi/Pfeiffer report, February 27, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 314r, 315r–320r).

872

Chirieleison, "Appunto per il Maresciallo d'Italia Rodolfo Graziani," February 13, 1944, ATMR, Processi defniti, 34901, Chirieleison, b. 592-C; Comando Supremo, Promemoria Consegnato al Vaticano February 15, 1944, prot. 10, ASDMAE, APSS, b. 71; Chirieleison, "Promemoria consegnato al Vaticano," February 15, 1944, ATMR, Processidefiniti, 34901, Chirieleison, b. 592-C; Maglione to Cicognani, Washington, D.C., February 17, 1944, ADSS, vol. 11, n. 41; Cicognani to FDR, February 17, 1944, FDR Library, psfa 496, pp. 20–21; Osborne to Foreign Office, London, February 17, 1944, NAK, CAB 122/865, 51A, 51B; Secretariat of State to Weizsäcker, February 17, 1944, ADSS, vol. 11, n. 42 (ответ Осборна см. там же, n. 49); Roberts 2018, p. 812.

873

Историю бомбардировки Монтекассино см. в: Atkinson 2007, pp. 432–441.

874

Tittmann to Hull, February 19, 1944, FRUS 1944, vol. 4, pp. 1282–1283; OSS memo, March 31, 1944, reporting for February 21 and 28, NARA, RG 84, box 47, 840.1, pp. 60, 61; Osborne to Foreign Office, London, March 7, 1944, tel. 147, NAK, WO 106/4038.

875

Кардинал Шустер отправлял в Ватикан номера Il Regime Fascista и нового католико-фашистского журнала. То, что среди авторов имелись и известные священнослужители, вызывало в ватиканских кругах некоторую тревогу. В апреле 1944 г. Шустер поделился с кардиналом Мальоне своими подозрениями, что «группой священников, которые стоят за журналом Crociata Italica, руководит сам Дуче» (Schuster to Maglione, April 25, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352a, f. 531). В июле он снова написал (уже папе, хотя и через посредника) об этом издании, жалуясь, что оно «продолжает свою кампанию против L'Osservatore Romano, Святого Отца, духовенства». В телеграмме от 14 июля, отправленной из Берна, нунций Бернардини передал папе текст письма Шустера (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, f. 130r). В заметках, написанных в октябре 1944 г., Тардини отмечал, что «вокруг Фариначчи собирается целая мозаика священников и все ему под стать… Но ущерб, который эти священники наносят своими писаниями, не следует недооценивать по целому ряду причин. Одна из причин: не все, что они пишут, можно назвать "sciocchezze" [глупостью, ложью]. Например, дон Кальгано кажется вполне разумной личностью» (Tardini notes, October 21, 1944, ADSS, vol. 11, n. 397).

876

OSS report, Milan, February 24, 1944, FDR Library, mr 438, p. 177. В октябре 1943 г. американская разведка уже отмечала, что кардинал Шустер переметнулся в симпатиях на другую сторону – как раз в то время, когда республиканские фашисты принялись арестовывать священников и других лиц, которых они считали оппонентами своей власти, подпертой немецкими штыками: «На этой неделе кардинал Шустер выпустил эдикт, грозящий отлучением от церкви всем, кто "клеветнически" осудит какие-либо фигуры, наделенные властными полномочиями, обвинив их в политических преступлениях или в невыполнении распоряжений военной администрации. В эдикте Шустера указывается, что сейчас разразилась настоящая эпидемия анонимных обличений, последовавшая за учреждением нового фашистского режима. В результате многие представители духовенства попадают в тюрьму или интернируются… Эдикт имеет особое значение, так как исходит от прелата, хорошо известного своими явно профашистскими настроениями» (Weekly Review of Foreign Broadcasts, FCC 15–21, October 1943, NARA, RG 165, color 279).

877

Roberto Farinacci, "Lettera aperta a S.E. il Card. I. Schuster," RF, May 3, 1944, p. 1. О журнале Crociata Italica см. в: Franzinelli 2012, pp. 81–82. Вскоре после того, как в сентябре 1943 г. немецкие войска оккупировали Северную Италию, кардинал Шустер начал посылать папе письма об арестах священников по подозрению в помощи партизанам, а также сообщения о депортации и убийстве евреев. Среди первых таких посланий – письмо от 15 октября 1943 г., где рассказывается о жестоких арестах двух приходских священников, об осквернении распятий эсэсовцами и об убийстве 17 членов нескольких еврейских семей, остановившихся в гостинице: «Мужчины и женщины зверски уничтожены, их тела брошены в озеро Лаго-Маджоре, трое детей убиты в лесу и зарыты там же» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352b, ff. 550r–551v).

878

"Spezzoni anglo-sassoni sulla Città del Vaticano," RF, March 3, 1944, p. 1. Из донесения американской разведки: «1 марта, за несколько минут до 20:00, одиночный самолет того же типа, к которому принадлежал виновник возмутительной атаки 5 ноября, сбросил шесть бомб в непосредственной близости от Ватикана… Все сходятся во мнении, что это повторение первого авианалета на Ватикан и что его спланировали в тех же итальянских фашистских кругах. Подобные методы, при всей их невероятной глупости, вполне отвечают духу той кампании, которую Фариначчи ведет против Ватикана» (OSS memo, March 21, 1944, March 7 entry, NARA, RG 84, box 47, 840.1, pp. 61–62).

879

Wilson, British AFHQ, to Air Ministry, British Chiefs of Staff, copy to D.C., March 25, 1944, NARA, RG 84, box 47, 840.4, pp. 58–59; Representatives of British Chiefs of Staff, April 4, 1944, Joint Staff Mission to Chiefs of Staff, memo, April 7, 1944, CAB, 122/865, pp. 76, 70A.

880

OSS memo, March 7, 1944, NARA, RG 84, box 47, 840.1, p. 62; NARA, RG59, Entry A1, 1068, box 7, fold 711.6. Статью для L'Osservatore Romano подготовили по указанию кардинала Мальоне – государственного секретаря Ватикана (Tardini notes, March 4, 1944, ADSS, vol. 11, n. 75). Мальоне также пожаловался на бомбардировку Осборну, который ответил, что «пока немцы используют железнодорожные коммуникации Рима для подвоза подкреплений и снабжения войск, такие бомбардировки оправданны и необходимы» (Osborne to Foreign Office, London, March 7, 1944, tel. 146, NAK, WO 220/274).

881

Comando Forze di Polizia, Roma to Questura et al., March 11, 1944, ACS, MI, DAGRA 1944–1946, b. 214, n. 6058/18; Légation de Grande Bretagne to Secrétairerie d'État, March 12, 1944, ADSS, vol. 11, n. 93. Бабушио Риццо сообщил о том, что собравшихся разочаровала папская речь (March 21, 1944, n. 10/10, ASDMAE, APSS, b. 72).

882

«Viva il Papa!» (ит.) – «Да здравствует папа!»

883

Capo Provincia di Roma to Segreteria Particolare del Duce, March 12, 1944, tel. 3687, 3688, ACS, SPD, CR-RSI, b. 18; Cesare Bonzani, I nove mesi di occupazione tedesca di Roma, March 1946, ATMR, Processi definiti, 34901, Chirieleison, b. 592-C; "Pio XII rivolge ai romani la sua nobilissima parola di conforto," L'Italia, March 13, 1944, p. 1; "I voti le opere la invocazione del Supremo Pastore per ottenere al travagliato genere umano la pace con Dio e la pace tra le nazioni," OR, March 13–1 4, 1944, p. 1.

884

Weizsäcker to Berlin, March 14 and March 21, 1944, tel. 166, 180, PAAA, GPA, R98830, 34–37, 28–29; Osborne to Foreign Office, London, March 18, 1944, tel. 174, NAK, WO 106/4038. Одно из апрельских донесений, подготовленных для дуче фашистской полицией в Риме, формулировало эту проблему так: «Да, немцев презирают, но сейчас англичан и немцев презирают еще больше. Папа ненавидит тех, других и третьих… все эти зверские массовые убийства и катастрофы, которым нет конца. Люди жаждут мира, люди не хотят слышать ни о каких иностранцах на итальянской земле» ("Promemoria per il Duce," April 18, 1944, ACS, MI, Gabinetto R.S.I., b. 5).

885

Chirieleison, "La Città Aperta di Roma, Relazione sintetica," February 28, 1950, AUSSME, RSI, b. 76; Comando Supremo report, July 17, 1944, prot. 10, ASDMAE, APSS, b. 71; Appunto per il Duce, segretario particolare, February 15, 1944, ACS, SPD, CR-RSI, b. 18; Chirieleison, "Promemoria – Bombardamenti aerei di Roma," March 9, 1944, ATMR, Processi definiti, 34901, Chirieleison, b. 592-C; Ministero degli Affari Esteri to Ministero Educazione Nazionale, Salerno, July 6, 1944, tel. 5554, ACS, PCM 1943–44, b. 20, cat. 21.

886

Cardinal Maglione to representatives of the Holy See abroad, March 16, 1944, ADSS, vol. 11, n. 102; Kiernan to Maglione, March 17, 1944, ADSS, vol. 11, n. 104. Нунций в Вашингтоне написал госсекретарю США Халлу, что, по словам кардинала Мальоне, «продолжающиеся бомбардировки Рима снижают престиж союзников, настраивают против них ту часть населения, которая прежде относилась к ним благожелательно, и способствуют распространению коммунистических настроений, которые и без того уже охватили огромное количество людей» (Cicognani to Hull, March 22, 1944, FDR Library, psfa 496, pp. 42–43).

887

Tittmann to Tardini, March 19, 1944; Tardini notes, March 20, 1944, ADSS, vol. 11, n. 108, 108 Annexe.

888

Об этой зверской расправе см. в: Moellhausen 1948, pp. 218–224; Zuccotti 1987, pp. 192–193; Katz 2003, pp. 249–265.

889

Notes de la Secrétairerie d'État, March 24, 1944, ADSS, vol. 10, n. 115; Deák 2008; Osborne to Foreign Office, March 25, 1944, tel. 195, NAK, WO, 106/4038; Miccoli 2000, pp. 257–262. В середине марта кардинал-викарий Рима запросил инструкции у Монтини. Местные фашистские чиновники просили кардинала-викария выпустить обращение с призывом к дезертирам перестать скрываться и сдаться властям. Монтини ответил: «Ограничьтесь рекомендацией сохранять спокойствие и повиноваться государственной власти» (Montini notes, May 13, 1944, ADSS, vol. 11, n. 181).

890

Secrétairerie d'État to Weizsäcker, April 22, 1944, ADSS, vol. 10, n. 159. Копию, которую Вайцзеккер в тот же день направил в Берлин, см. в: PAAA, GARV, R997, 14–15.

891

Chassard 2015, p. 171.

892

Secrétairerie d'État to Weizsäcker, April 3, 1944, Tardini notes, April 2, 1944, ADSS, vol. 11, nn. 145, 144. Хуже того, добавлял Тардини в своей записке, подрывается престиж самого Ватикана. «Когда разнеслись вести о том, что Святой престол сумел добиться объявления Рима открытым городом, – писал он, – папа получил множество писем, авторы которых обвиняли его в том, что он думает только о Риме!»

893

Petacci to Mussolini, April 20, 1944, Petacci diary entry, April 21, 1944, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 3, fasc. 25.

894

Corvaja 2008, pp. 280–285; Deakin 1962, pp. 681–689.

895

Petacci to Mussolini, April 21, 1944, ACS, Archivi di famiglie e di persone, Clara Petacci, b. 3, fasc. 25; Bosworth 2017, pp. 17, 194–195.

896

Osti Guerrazzi 2004, p. 103.

897

В полиции придерживались мнения, что это, как было написано в одном из донесений, «дело рук не народа, а антифашистских элементов», а также определенных фашистских элементов, заинтересованных в поддержании напряженной обстановки (Rapporto anonimo, ACS, MI, Gabinetto della RSI, b. 5, fogli non numerati, n.d. [April 1944].

898

Osti Guerrazzi 2004, p. 158.

899

"Rapporto del Comando Forze di Polizia della città aperta di Roma del 30 aprile 1944," Ufficio di collegamento con le autorità militari germaniche, ACS, MI, DGPS, DAGR, RSI busta unica, 1943–1944, fasc. 1, Segnalazioni incidenti 1944.

900

Rapporto anonimo, ACS, ACS, MI, Gabinetto della RSI, b. 5, fogli non numerati, n.d. [April 1944].

901

Bérard to Vichy, April 8, 1944, MAEC, Guerre Vichy, 551; Babuscio Rizzo to Massimo Magistrati (Italian ambassador to Bern), May 13, 1944, n. 45/35, ASDMAE, APSS, b. 72; AMSSO to Britman, Washington, D.C., April 21, 1944, NAK, WO 220/274, 90A.

902

Osborne to Foreign Office, London, April 24, 1944, tel. 281, NAK, WO 220/274.

903

MEDCOS, re COSMED 104, May 1944, NARA, RG 84, box 47, 840.4, pp. 67–68.

904

Levis Sullam 2018; Foa and Scaraffia 2021.

905

Michaelis 1978, pp. 390–392; Zuccotti 1987, pp. 136, 180–181; Avagliano and Palmieri 2011, pp. 316–317. Рассказы тех итальянских евреев, которые сумели избежать ареста, см. в: Picciotto Fargion 2017.

906

Secretariat of State notes, April 15, 1944, ADSS, vol. 10, n. 145. На протяжении этих последних месяцев совместного правления немецких оккупантов и итальянских фашистов Римом ватиканские чиновники продолжали обращаться за помощью к местным властям в ходе своей неутомимой кампании по искоренению нескромных нарядов, а также тех изданий и фильмов, которые церковь считала предосудительными с точки зрения нравственности (главным куратором кампании являлся сам папа). См., напр., доклад об общественной безнравственности в Риме, направленный 24 мая 1944 г. монсеньору Монтини отцом Греминьи, временным руководителем центрального секретариата «Итальянского католического действия». Доклад был просмотрен лично понтификом 29 мая (AAV, Segr. Stato, 1944, Associazioni Cattoliche, posiz. 75, ff. 2r–15r).

907

Secretariat of State notes, June 2, 1944, ADSS, vol. 10, n. 219. Короче говоря, лишь немногим евреям предоставляли убежище на территории Ватикана. Большинство проникало внутрь вопреки попыткам ватиканских властей не пускать их.

Хотя мало кому из римских евреев удалось найти прибежище на территории Ватикана, значительное их число сумело укрыться в женских и мужских монастырях, разбросанных по Риму. В марте 1945 г. Майрон Тейлор сообщил руководству о том, что один из его сотрудников обсудил с монсеньором Тардини эту тему. Тардини уверял, что в период немецкой оккупации католическое духовенство предоставило убежище примерно 6000 евреев в 180 частных домах и религиозных зданиях. Тейлор добавлял: «В заключение монсеньор Тардини отметил, что Святой престол, разумеется, очень не хотел бы предавать огласке эти сведения, опасаясь навлечь акции возмездия на католическое духовенство и католические сообщества на контролируемых нацистами территориях» (Taylor to secretary of state, Washington, D.C., March 25, 1945, NARA, RG 59, Entry A1, 1068, box 9, fold 800b, pp. 18–19).

908

Atkinson 2007, pp. 543–545.

909

Tardini notes, May 27, 1944, ADSS, vol. 11, n. 196.

910

Соответствующие документы см. в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 331, fasc. 254, ff. 3r–10r.

911

Weizsäcker telegram to Foreign Ministry, Berlin, June 3, 1944, PAAA, GARV, R997, 02; Atkinson 2007, pp. 550–564.

912

Weizsäcker telegram to Foreign Ministry, Berlin, June 3, 1944, PAAA, GARV, R997, 03–04; годовой отчет Осборна за 1944 г., Osborne to Eden, April 4, 1945, NAK, ZM 2608/2608/57, p. 6.

913

Tardini notes, June 3 and 4, 1944, ADSS, vol. 11, n. 208; Modigliani 1984, p. 97.

914

Tardini notes, June 5, 1944, ADSS, vol. 11, n. 208.

915

Babuscio Rizzo to Ministero degli Affari Esteri, June 6, 1944, tel. 870, ASDMAE, APSS, b. 71.

916

Defensor Civitatis (лат.) – защитник города.

917

Осборн – Министерству иностранных дел (Лондон), 6 июня 1944, tel. 404, NAK, WO, 106/4038; годовой отчет Осборна за 1944 г., Osborne to Eden, April 4, 1945, NAK, ZM 2608/2608/57, p. 1. Описание того, как толпа, собравшаяся 6 июня на площади Святого Петра, восторженно приветствовала папу, можно найти в отчете Бабушио Риццо, который стал свидетелем происходящего и поспешил сообщить об этом в Салерно королевскому правительству Италии (Babuscio Rizzo to the Italian royal government in Salerno, June 6, 1944, ASDMAE, AISS, b. 176). Текст речи папы см.: https://www.vatican.va/content/pius-xii/it/speeches/1944/documents/hf_p-xii_spe_19440606_popolo-romano.html.

918

Atkinson 2007, pp. 569–571.

919

Secretariat of State notes, June 8, 1944, ADSS, vol. 11, n. 218. Кларк в воспоминаниях о военном времени дает собственное описание этой и последующих аудиенций у папы (Clark 1950, pp. 373–375). Когда союзнические войска вошли в Рим, папа поручил Энрико Галеаццо руководство контактами с ними (придав ему в помощь двух прелатов-американцев – монсеньора Кэрролла и монсеньора Маккормика). Хронику этих встреч с военным командованием союзников в первые дни после освобождения Рима см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1336, ff. 342r–345r.

920

Osborne to Eden, June 9, 1944, NAK, CAB, 122/866; Murphy to U.S. secretary of state, June 17, 1944, NARA, RG 84, box 47, 840.4, p. 66.

921

Chenaux 2003, p. 265; Duff Cooper, Algiers, to Foreign Office, London, July 5, 1944, NAK, WO, 106/4038, n. 1251.

922

Hull to Kirk, July 3, 1944, FRUS 1944, vol. 4, pp. 1313–1314.

923

В отчете для американского президента Тейлор отмечал: «Пропаганда продолжает твердить, что американские католики настроены в пользу варианта достижения мира путем переговоров» (Taylor to FDR, June 30, 1944, FDR Library, psfa 496, pp. 111–118; Taylor to FDR, n.d., June 1944, FDR Library, psfc 5, p. 54.

924

По итогам аудиенции Донован написал Рузвельту: «Он выразил большую заинтересованность в вашем переизбрании и в конце попросил меня передать вам "свою самую сердечную симпатию"» (Donovan to FDR, July 3, 1944, NARA, RG 226, Microfilm M1642, roll 24, p. 37).

925

Служебная записка, которую написал Тардини 3 июля, гласит: «Монс. Кэрролл сообщает мне, что Рузвельт прибудет в Рим сегодня вечером или завтра. Он хочет, чтобы Его Святейшество принял его вместе с синьором Тейлором» (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, f. 387).

926

Mgr. Carroll notes, July 3, 1944, ADSS, vol. 11, n. 271.

927

Osborne to Eden, July 7, 1944, NAK, FO 371, 44217, 9–10.

928

Tardini notes, July 4, 1944; Myron Taylor to Pius XII, July 12, 1944, ADSS, vol. 11, nn. 276, 292; Osborne to Foreign Office, July 29, 1944, tel. 565, NAK, WO, 106/4038.

929

Babuscio Rizzo to Ministry of Foreign Affairs, August 20, 1944, n. 365/251, ASDMAE, APSS, b. 71.

930

Pius XII to Maglione, August 5, 1944; Montini aux représentants du Saint Siège, August 22, 1944, ADSS, vol. 11, nn. 314, 330; Babuscio Rizzo to Ministry of Foreign Affairs, August 30, 1944, tel. 421/286, ASDMAE, APSS, b. 71.

931

Secretariat of State notes, August 23, 1944, ADSS, vol. 11, n. 333.

932

Taylor report, August 25, 1944, FDR Library, psf 216, p. 101.

933

Chenaux 2003, p. 230. Бабушио Риццо вскоре после смерти кардинала Мальоне отправил в Министерство иностранных дел целую серию отчетов, где обсуждался вопрос о том, как и когда на место покойного кардинала поставят другую фигуру (September 7, 1944, tel. 481/326, ASDMAE, APSS, b. 71; September 16, 1944, tel. 559/375, ASDMAE, AISS, b. 160; October 7, 1944, tel. 709/468, ASDMAE, APSS, b. 71).

934

Английский текст папского обращения от 1 сентября 1944 г. приложен к отчету Осборна об этом выступлении (Osborne to Eden, September 1, 1944, NAK, FO 371, 44217, 87–107). Оригинал письма, присланного в редакцию The Times, хранится в: NAK, FO 371, 44217, 79. Английский перевод письма Монтини, адресованного Осборну и написанного по-французски, хранится вместе с отчетом Осборна от 26 сентября (Osborne to Foreign Office, London, September 24, 1944, NAK, FO 371, 44217, 110–112).

935

Visconti Venosta to Alto Commissariato per l'Epurazione dell'Amministrazione, September 1, 1944, n. 61/00831/6, ASDMAE, Personale Serie VII, Babuscio Rizzo. Премьер-министр Иваноэ Бономи урегулировал спор между комиссией и своим замминистра иностранных дел, приняв решение в пользу последнего и распорядившись, чтобы пока комиссия не делала окончательных выводов насчет виновности Бабушио (Bonomi to Alto Commissario, October 9, 1944, prot. 2664, ASDMAE, Personale Serie VII, Babuscio Rizzo).

936

Эти разбирательства тянулись много месяцев. Их обширная документация хранится в: ASDMAE, Personale Series VII, Babuscio Rizzo. Предпринимались усилия, направленные на то, чтобы уволить Бабушио с дипломатической службы, но в конце концов он (подобно многим другим чиновникам, занимавшим сходные посты во времена фашистского режима) отделался чисто символическим наказанием: его временно понизили в звании на один гражданский чин.

937

Babuscio Rizzo to Visconti Venosta, September 14, 1944, ASDMAE, Gab., b. 104.

938

Visconti Venosta to Babuscio Rizzo, October 2, 1944, ASDMAE, Gab., b. 104.

939

Babuscio Rizzo to Visconti Venosta, October 6, 1944, ASDMAE, Gab., b. 104; Visconti Venosta to ministro della Casa Reale, Marchese Falcone Lucifero, October 30, 1944, n. 2/661, ASDMAE, Gab., b. 104. В том же октябре, пока все это происходило, итальянская военная разведка готовила собственную аналитическую записку по поводу монсеньора Бартоломази (для служебного пользования). В ней излагался трезвый и непредвзятый взгляд на ту роль, которую играл этот пылкий сторонник фашистского режима, представляя Ватикан в течение долгих лет своей службы. «Он всегда пребывал в гармонии с политикой Святого престола, – писал автор доклада, – который, в свою очередь, всегда считал его прелатом с весьма взвешенной позицией, достойной проявления особого отношения» (SIM report, October 9, 1944, AUSSME, SIM, Div. 1, b. 139, ff. 56775–56776).

940

Dole 2005.

941

Isaac Herzog and Benzion Uziel to Maglione, July 6, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte 1, Germania, posiz. 742, f. 244r. Материалы внутренней дискуссии о том, как реагировать на это письмо, в том числе инструкции папы от 18 июля, см. там же, ff. 246r–247r. В последнюю неделю августа Херцог отправился в Каир, чтобы встретиться там с отцом Артуром Хьюзом, апостольским делегатом, отвечающим за Палестину. Через этого дипломатического представителя раввин попросил папу вмешаться в происходящее, чтобы предотвратить депортацию евреев из Венгрии. Как явствует из отчета Хьюза, раввин сообщил, что «весьма сожалеет по поводу невозможности лично приехать в Ватикан… однако покоряется решению Святого престола, которое продиктовано соображениями благоразумия» (Hughes to Tardini, September 12, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, Parte Asterisco, Stati Ecclesiastici, posiz. 575*, f. 2069r). Тардини остался недоволен проектом ответа, составленным монсеньором Делл'Аквой, и написал на полях: «Тон слишком холоден. Следует яснее показать интерес, проявленный Святым престолом. Чем меньшего мы способны достичь, тем больше нужно превозносить действия Святого престола» (там же, f. 2073r).

Еще в конце июля Майрон Тейлор попросил папу стать одним из посредников в достижении договоренности с теми фигурами, которые теперь заправляли Северной Италией, чтобы спасти тысячи евреев, попавших там в безвыходное положение (в прямом и переносном смысле). Предполагалось, что в рамках этой договоренности союзники отправят корабли в один из северных адриатических портов Италии и перевезут всех евреев, содержащихся в итальянских концентрационных лагерях, в безопасные места – в области Италии, контролируемые союзниками, или в Африку. Тардини передал это предложение 7 августа немецкому послу, который теперь и сам вынужден был укрываться в Ватикане. Но Вайцзеккер отказался принимать участие в обсуждениях, заявив, что он не в том положении, чтобы оказать какую-то помощь. Дипломат предложил собеседнику и его коллегам заинтересовать этим вопросом папского нунция в Берлине. Они вняли его совету, однако в результате не добились почти ничего. В конце августа Орсениго доложил, что поставил этот вопрос перед Министерством иностранных дел Германии, однако там ему ответили, что данная проблема находятся не в их компетенции, а в ведении правительства Муссолини.

942

"Bologna bombardata 1943–1945," Biblioteca Digitale dell'Archiginnasio, Bologna, http://badigit.comune.bologna.it/bolognabombardata/cronologia.htm.

943

Бернардини 24 октября 1944 г. переслал монсеньору Тардини текст письма кардинала Шустера от 5 октября (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, ff. 106rv). Отчет Шустера от 20 октября, посвященный бомбардировке, Бернардини отправил Тардини 28 октября (см. там же, f. 99r).

944

Milza 2000, pp. 928–931. По всей видимости, Муссолини намекает на поговорку «passare dall'altare alla polvere» [букв.: «перейти от жертвенника в прах»], используемую, когда объект высочайшего почитания превращается в ничтожество.

945

Memorandum for the President, from Charles S. Cheston, Acting Director, OSS, January 10, 1945, FDR Library, psf 794, pp. 23–27.

946

Испанская лестница – уличная парадная лестница в центре Рима. Спускается с вершины холма Пинчо к Испанской площади. Построена в 1720-х гг. Считается одним из самых знаменитых сооружений позднего римского барокко.

947

Taylor to U.S. secretary of state, January 15 and 16, 1945, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29, pp. 62, 63; Tittmann 2004, p. 212.

948

Segreteria di Stato di Sua Santità to Myron Taylor, January 17, 1945, Colonel William A. Wedemeyer to Taylor, February 12, 1945, NARA, RG 59, Entry A1, 1068, box 11, fold 811.5.

949

OSS Headquarters detachment 2677th regt. OSS, Italian division, April 6, 1945, Report no. 131, NARA, RG 226, Entry A1–210, box 340. Даже в период немецкой оккупации папа беспокоился о растущей «безнравственности» на территории южной части Италии, занятой союзниками. В конце мая он призвал «Итальянское католическое действие» готовиться встретить ту угрозу, которую несло с собой прибытие союзнических частей в Рим ("Relazione sull'immoralità in Roma," May 24, 1944, AAV, Segr. Stato, 1944, Associazioni Cattoliche, posiz. 75, ff. 2r–5r). Внутренние служебные заметки по поводу этой папской директивы см. там же, f. 2r.

950

Тейлор пользовался в Италии столь огромной популярностью, что в сентябре 1944 г. великий магистр Мальтийского ордена даже уведомил Ватикан о своем намерении удостоить американца какой-нибудь высокой награды. Но великий магистр решил вначале заручиться одобрением Государственного секретариата Ватикана. Чиновники ведомства, в свою очередь, обратились к архиепископу Фрэнсису Спеллману, чтобы узнать его мнение. Спеллман ответил, что он возражает против такого награждения – не из-за каких-то личных качеств Тейлора, которые виделись бы ему нежелательными, а потому что Тейлор протестант, между тем как Мальтийский орден – организация католическая. Заодно Спеллман посетовал, что в былые годы орден уже награждал протестантов, что произвело неблагоприятное впечатление в Соединенных Штатах. Рукописная пометка на служебной записке Государственного секретариата Ватикана от 30 сентября 1944 г., сообщающей о позиции Спеллмана, гласит: «Мальтийский орден отложил награждение» (AAV, Segr. Stato, 1944, Ordini religiosi maschili, posiz. 76, f. 2r).

951

Hubert Guérin to Georges Bidault, Ministère des Affaires Etrangиres, Paris, March 17, 1945, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183.

952

Taylor to FDR, December 12, 1944, FDR Library, psfc 5, pp. 74–78; Taylor to FDR and Hull, December 28, 1944, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29, p. 65. Папа получал много сообщений о том, с каким огромным уважением к нему относится немецкий посол. Еще в начале года монсеньор Пуччи написал понтифику письмо, где поведал о том восхищении, которое Вайцзеккер испытывает к папе, о том, как немецкого дипломата вдохновляют папские проповеди, и о том, что после каждой папской аудиенции посол «уходит с ощущением отеческой и любезной ласковости, посредством коей Ваше Святейшество помогает своему собеседнику держаться более непринужденно, с сыновним доверием распахнуть душу» (Pucci to Pius XII, January 13, 1944, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1352a, ff. 25r–26r).

Между тем муссолиниевский посол в Берлине передавал новейшие сведения о деятельности монсеньора Орсениго, папского нунция в немецкой столице. Посол узнал от своих друзей в немецком Министерстве иностранных дел, что «в последние дни» Орсениго стал «предпринимать все больше шагов, направленных на сближение с немецкими властями». Явившись на званый завтрак, который Министерство иностранных дел устроило для послов стран, являющихся партнерами гитлеровской коалиции, монсеньор Орсениго «в необычной для себя манере проявлял заметное дружелюбие по отношению к Германии и открыто одобрял некоторые антикоммунистические замечания своих сотрапезников» (Anfuso, Berlin, to RSI Foreign Ministry, December 19, 1944, tel. 10089, ASDMAE, RSI, Affari Commerciali, b. 203).

953

Schuster to Bernardini, January 22, 1945, ADSS, vol. 11, n. 494.

954

Pancino's letter to Bernardini, dated February 5, 1945, AAV, Arch. Nunz. Svizzera, b. 224, fasc. 631, ff. 162rv; Bernardini to Tardini, February 9, 1945, ADSS, vol. 11, n. 501. Отец Панчино встретился с Муссолини 5 марта, отчитавшись перед ним, прежде чем отправиться к нунцию, аккредитованному в Швейцарии (Mussolini to Petacci, March 5, 1945, letter 292, Montevecchi 2011, p. 372).

955

На протяжении предшествующих месяцев архиепископ Шустер поддерживал связь с Муссолини. Он несколько раз писал непосредственно дуче, умоляя, чтобы тот остановил те зверства и жестокости, которым республиканское правительство подвергает и клириков, и мирян. Среди последних примеров: Schuster's letter to Mussolini of March 1, 1945, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, f. 551r.

956

Библейский богатырь Самсон обрушил храм на своих врагов филистимлян и сам погиб там вместе с ними.

957

Schuster to Bernardini, March 5, 1945, Annex II to ADSS, vol. 11, n. 514; Sottosegretariato per la Stampa, presidenza, Consiglio dei Ministri, to Ministero degli Affari Esteri, March 15, 1945, prot. 499, ASDMAE, SG, b. 43.

958

Bernardini to Tardini, March 12, 1945, ADSS, vol. 11, n. 512; Schuster to Bernardini, March 5, 1945, Annex I to ADSS, vol. 11, n. 514.

959

Bernardini to Tardini, March 13, 1945, ADSS, vol. 11, n. 514.

960

In extremis (лат.) – находящиеся на краю гибели.

961

Tardini notes, March 13, 1945, ADSS, vol. 11, n. 513. Опасения нунция по поводу того, как бы шпионы, орудующие в Швейцарии, не разузнали о происходящем, оказались обоснованными. В тот же день, когда папа отправил свой ответ, американская разведка сообщила президенту, что Муссолини шлет письма папскому нунцию в Швейцарии через своего друга-священника: «Гиммлер хочет, чтобы нунций передал Ватикану, что Германия желает мира и склонна оказать содействие вступлению на свою территорию англо-американских, но не советских частей». Эти донесения OSS, переданные из Берлина госсекретарю Халлу (затем с ними ознакомился и Рузвельт), были отправлены 14 и 16 марта 1945 г.: FDR Library, psf 799, pp. 4, 9–10; NARA, RG 226, Microfilm M1642, roll 21, pp. 66–68.

962

Bernardini to Tardini, March 26, 1945, ADSS, vol. 11, n. 528.

963

Schuster to Bernardini, March 13, 1945, ADSS, vol. 11, n. 515.

964

Osborne to Foreign Office, London, March 28, 1945, tel. 14, NAK, WO, 106/4038.

965

Bernardini to Tardini, March 26, 1945, ADSS, vol. 11, n. 528. Через три дня после того, как папа обсудил этот вопрос с Тардини, понтифик встретился с Майроном Тейлором и сообщил ему о том, что Муссолини обратился к кардиналу Шустеру, а также о существовании этого мирного предложения в письменном виде. Пий XII заверил Тейлора, что немедленно указал на бессмысленность передачи этого предложения, поскольку союзники четко заявляют о своем требовании безоговорочной капитуляции. Тейлор попросил копию этого предложения, чтобы отправить ее Рузвельту. Вняв настояниям дипломата, папа велел монсеньору Кэрроллу вначале перевести документ на английский, чтобы оригинальный текст оставался в тайне (Tardini notes, April 5, 1945, ADSS, vol. 11, n. 533).

966

Tardini notes, February 20 and 25, March 1, 1945, ADSS, vol. 11, nn. 504, 505, 508. О болезни папы см.: Fonogramma dall'Ufficio speciale di S. Pietro to Segreteria del Capo della Polizia, April 7, 1945, ACS, MI, DAGRA, 1944–1946, b. 214, n. 046-1.

967

Weizsäcker [although unsigned] to Foreign Ministry, Berlin, March 28, 1945, PAAA, GARV, R997; Kershaw 2000, pp. 832–833.

968

AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 57, fasc. 908, ff. 3r–4r. Телеграмма, подписанная Мальоне, датирована 17 августа 1945 г. Через пять дней он умер, так что, скорее всего, ее на самом деле написал монсеньор Монтини: сохранился черновик телеграммы, датированный предыдущим числом и написанный, по-видимому, его почерком.

969

В нижней части той копии этой телеграммы, которая хранится в архиве Государственного секретариата Ватикана, имеется рукописная пометка: «Данная шифротелеграмма, по-видимому, не дошла до адресата» (AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 57, fasc. 908, f. 6r).

970

Документы, касающиеся этого обмена информацией, а также телеграмма соболезнования, которую папа в итоге направил принцу Умберто, брату Мафальды, хранятся в: AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 57, fasc. 908, ff. 1r–29r. Информация о смерти принцессы (с пометкой «Париж») опубликована в The New York Times (April 24, 1945, p. 13). Когда Мафальду схватили, Маурицио, старший отпрыск принцессы, служил в немецкой армии.

971

На следующий день Шустер сообщил папе о том, как прошла встреча, состоявшаяся 25 апреля. Архиепископ доложил, что после ухода Муссолини немецкий генконсул отправился в свой кабинет встречаться с вождями Сопротивления (ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, f. 624r).

972

Chessa and Raggi 2010, p. 29.

973

Этот рассказ основан главным образом на описании из: Milza 2000, pp. 935–947. Тейлор в своем отчете тоже обратил внимание на то, где L'Osservatore Romano разместила заметку о смерти Муссолини (Taylor report to U.S. secretary of state, May 1, 1945, NARA, RG 59, Entry 1070, box 29).

974

Schuster to Tardini, May 4, 1945, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Italia, posiz. 1356, ff. 626r–627r. Шустер еще до этого написал целую серию жалоб на Кальканьо, считая, что тот позорит сан священника.

975

Kershaw 2000, pp. 820–831.

976

Текст папского обращения к Священной коллегии кардиналов см. в: https://www.vatican.va/content/pius-xii/it/speeches/1945/documents/hf_p-xii_spe_19450602_accogliere.html. Д'Арси Осборн, британский посланник в Ватикане, посылая текст папского выступления Энтони Идену, британскому министру иностранных дел, разъяснял: «Главная цель обращения, судя по всему, состоит в том, чтобы как-то оправдать отношение католической церкви к нацистскому режиму, а может быть, и в каком-то смысле извиниться за это отношение» (Osborne to Eden, June 2, 1945, NAK, FO 371, 50062, 3). Схожее мнение об этой речи высказал Жан Бурдейетт, французский поверенный в делах, в отчете от 5 июня 1945 г., направленном Жоржу Бидо, министру иностранных дел Франции (MAEN, RSS 576, PO/1 1183). См. также критические замечания Микколи об этой папской речи (Miccoli 2003, pp. 164–165).

977

Описание того, как «Итальянское католическое действие» отмечало годовщину освобождения Рима, есть в другом отчете французского поверенного в делах (Bourdeillette report to Georges Bidault, June 16, 1945, MAEN, RSS 576, PO/1, 1183).

978

К настоящему времени накопилась обширная литература по поводу «мифа о хорошем итальянце» (см., напр.: Del Boca 2011; Focardi 2013; Allegra 2013) – мифа о Второй мировой, в рамках которого часто противопоставляют гуманного итальянца и злодея-немца, заодно изображая итальянские колониальные завоевания как процесс необычно мягкий, хотя на самом деле он вовсе не являлся таковым.

979

Osti Guerrazzi 2016; Levis Sullam 2018.

980

Spataro, Ministero dell'Interno, Gabinetto, Rome, June 26, 1945, AAV, Segr. Stato, Commissione Soccorsi, b. 304, fasc. 29, ff. 6rv.

981

ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Stati Ecclesiastici, posiz. 739, f. 77.

982

Jemolo 1955, p. 270.

983

Речь идет о книге Эрнесто Росси (Rossi 1958). Комментарий газеты L'Osservatore Romano цит. по послесловию Миммо Францинелли к переизданию этой книги (Franzinelli 2000, pp. 337–338).

984

Franzinelli 2000, pp. 339–341

985

Письмо Монтини, впервые опубликованное в номере The Tablet от 6 июля 1963 г., вскоре было перепечатано в: Commonweal, February 28, 1964, pp. 651–652.

986

Shoah (ивр.) – катастрофа. Так в еврейской литературе принято называть холокост.

987

Сопроводительное письмо папы Иоанна Павла II и сам текст «Мы помним» см. в: https://www.vatican.va/content/john-paul-ii/en/letters/1998/documents/hf_jp-ii_let_19980312_shoah.html. Подробнее об этой теме см.: Caffiero 2009.

988

По этому поводу чаще всего цитируют рождественское обращения папы 1942 г. Поразительная деталь: американская Католическая лига [защиты] религиозных и гражданских прав разместила в номере The New York Times от 17 декабря 2012 г. платное объявление, призванное привлечь внимание читателей к этой речи 70-летней давности. Материал завершается заявлением президента организации: «Мы убеждены, что после открытия всех архивов Ватикана у нас будет еще больше оснований приветствовать героическое поведение папы Пия XII».

989

Villeggiatura (ит.) – отдых.

990

Osborne to Churchill, July 14, 1945, NAK, FO 371, 50062, 115.

991

Osborne to Ernest Bevin, London, December 26, 1945, no. 238. Этот отчет Осборна и официальный английский текст папского рождественского обращения 1945 г. см. в: NAK, FO 371, 60794, ZM77/8/57.

992

Diana to De Gasperi, February 11, 1946, series 10, vol. 3, n. 179; "Bishops criticize actions of their predecessors in Nazi Germany" [ «Епископы критикуют действия своих предшественников, работавших в нацистской Германии»] Catholic San Francisco, April 30, 2020, https://catholic-sf.org/news/bishops-criticize-actions-of-their-predecessors-in-nazi-germany. Английский перевод заявления немецкого епископа по поводу событий Второй мировой см. в: https://www.dbk.de/fileadmin/redaktion/diverse_downloads/presse_2020/2020-04-29_DB_107_Englisch.pdf.

993

Посол Диана 5 июля 1946 г. сообщил премьер-министру Де-Гаспери, что папа поручил Монтини обсудить с дипломатом обеспокоенность понтифика по поводу судьбы Латеранских соглашений и получить заверения, что они будут соблюдаться и при новом правительстве (DDI, series 10, vol. 3, n. 663). Латеранские соглашения представляли собой три отдельных документа: договор о том, что Ватикан отныне является суверенным государством; конкордат, регулирующий отношения между церковью и государством в Италии; финансовое соглашение, в рамках которого итальянское государство обязалось выплатить церкви значительную сумму. В 1984 г. Ватикан и итальянское государство договорились о пересмотре конкордата – отчасти для того, чтобы новая редакция отражала те изменения, которые произошли в церкви со времен Второго Ватиканского собора. Новую редакцию соглашения см. в: https://www.vatican.va/roman_curia/secretariat_state/archivio/documents/rc_seg-st_19850603_santa-sede-italia_it.html.

994

Jean Bourgeillette to Georges Bidault, Paris, August 21, 1946, MAEN, RSS 576, PO/1, 1205; Parsons, memorandum of conversation with Tardini, July 30, 1947, NARA, RG 59, Entry A1, 1068, box 15.

995

Franklin Gowen, Vatican City, to U.S. secretary of state, January 8, 1946, NARA, RG 59, CDF 1945–49, 866A.001/1-847, box 6971; Diana to Ministero degli Affari Esteri, February 20, 1947, tel. 407/189, ASDMAE, Gab., b. 104.

996

Tittmann to U.S. secretary of state, July 25, 1945, NARA, RG 59, CDF 1945–49, 8661.00, box 6971, pp. 12–13.

997

Report of January 27, 1948, AUSSME, SIM, Div. 12, b. 364, f. 332588-9.

998

Parsons, Memorandum of conversation with Jacques Maritain, March 18, 1948, NARA, RG 59, Entry A1, 1068, box 19.

999

Gowen to U.S. secretary of state, October 7, 1948, NARA, RG 59, CDF 1945–49, 8661.00, box 6971.

1000

Служебная записка 1948 г., направленная Жаком Маритеном в Париж (Жоржу Бидо), перепечатана в: Maritain 1982, pp. 91–96.

1001

Marcus Cheke, British Legation to the Holy See, to Selwyn Lloyd, Foreign Office, London, October 9, 1958, NAK, FO 371, 136800.

1002

Blet 1999, p. 285. Оригинальное (французское) издание книги Бле вышло в 1997 г.

1003

Munson 2018, p. 4.

1004

Chassard 2015, p. 171.

1005

Logan 1998, pp. 237–245.

1006

Высказывание Рицлера цит. по отчету капитана Уильяма Пьюлстона, направленному министру финансов США Генри Моргентау 25 февраля 1940 г. (FDR Library, md 396, pp. 196–197).

1007

Ormesson final report, October 28, 1940, MAEC, Guerre Vichy, 550.

1008

Многоточия оригинала. Процитированные документы см. в: ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte I, Germania, posiz. 858, ff. 117r–125r, 186rv. Упомянутая швейцарская статья: Nerla E. Gun, "Crime et châtiment," Gazette de Lausanne, October 17, 1945, соответствующую вырезку см. в том же архиве, f. 119r. Библейская фраза появляется в ветхозаветной Книге пророка Иезекииля (12:2) и в новозаветном Евангелии от Марка (8:18).

После разгрома Германии союзники потребовали, чтобы монсеньора Орсениго немедленно сняли с дипломатического поста, который он занимал в Германии. Но папа так и не заменит его. См.: G. Sensi (via Monsignor Bernardini) to Tardini, July 17, 1945, ASRS, AA.EE.SS., Pio XII, parte Extracta, Germania, posiz. 600, f. 56.

1009

Deák 2008.

1010

О понятии клерикального фашизма применительно к Италии см. в: Pollard 2007; Valbousquet 2018.

1011

Antonucci and Procaccia 2017, p. 21; Klinkhammer 2016, pp. 58–59.

1012

Ventennio (ит.) – 20-летие.

Content

Дэвид Керцер
Папа римский и война: Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера

Действующие лица

Предисловие

Пролог

Часть первая. Тучи войны сгущаются

Глава 1 Смерть папы

Глава 2 Конклав

Глава 3 Взывая к фюреру

Глава 4 Миротворец

Глава 5 «Пожалуйста, не говорите мне про евреев»

Глава 6 Нацистский принц

Глава 7 В попытке сохранить лицо

Глава 8 Война начинается

Глава 9 Возвращение принца

Глава 10 Папское проклятие

Глава 11 Стальной человек

Глава 12 Трудный визитер

Часть вторая. На пути к победе гитлеровской коалиции

Глава 13 Неподходящий момент

Глава 14 Тихая смерть

Глава 15 Недолгая война

Глава 16 Слежка

Глава 17 Безответственный союзник

Глава 18 Фиаско в Греции

Глава 19 Новый мировой порядок

Глава 20 Гитлер приходит на помощь

Глава 21 Крестовый поход

Глава 22 Новый принц

Глава 23 Лучше ничего не говорить

Часть третья. Роковые перемены

Глава 24 Попытка снять с себя вину

Глава 25 Папская премьера

Глава 26 Предсказание катастрофы

Глава 27 Щекотливая проблема

Глава 28 Неловкая просьба

Глава 29 Хороший нацист

Глава 30 Низложение дуче

Глава 31 Министерская чехарда

Глава 32 Предательство

Часть четвертая. Когда почернело небо

Глава 33 Фальшивые новости

Глава 34 Папские евреи

Глава 35 Безосновательные слухи

Глава 36 Государственная измена

Глава 37 Отрадное зрелище

Глава 38 Недобросовестные отчеты

Глава 39 Бесславный конец

Эпилог

Размышления напоследок Молчание папы

Благодарности

Архивные источники и сокращения

Библиография

Об авторе

Рекомендуем книги по теме

Сноски