Вернберг Дж.

Город отголосков. Новая история Рима, его пап и жителей

Jessica Wärnberg

CITY OF ECHOES

A New History of Rome, its Popes and its People

© Jessica Wärnberg, 2023

© Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

* * *

Глубокое исследование папства и его влияния на город Рим. В увлекательном и тщательном исследовании Вернберг демонстрирует, как наследие папства оказалось неразрывно связано с Римом. Это ценный вклад в историю как Рима, так и католицизма.

Publisher's Weekly

Достоинство книги заключается в ее многогранности: от святого Петра в I веке до сегодняшнего папы Франциска. Особенно интересны ранние годы, когда христианство и папство возникли под тенью враж- дебного имперского Рима. Отлично написанная книга о том, как папы заняли пьедестал власти.

The Economist

Вернберг предлагает ценное исследование, в котором анализируются многочисленные слои легенд о древнем городе. Особенно примечателен период Возрождения, когда «папство и Церковь стали институтами, подобными государству: организованными, в значительной степени самодостаточными и признанными политическими силами»… Вернберг утверждает, что и Рим, и папство остаются неразрывно связанными…

Kirkus Reviews

Рассказ о почти 2000-летней истории Рима через призму поступков (и проступков) пап Римско-католической церкви – это больше, чем просто красивая метафора. Джессика Вернберг создала чрезвычайно информативную, захватывающую книгу, раскрывающую факты, которые превращают «Код да Винчи» в детскую сказку.

Air Mail

Вернберг великолепна.

Дэн Сноу, историк, ведущий подкастов

Потрясающая, увлекательная и поучительная история папского Рима. «Город отголосков» обязателен к прочтению всем, кто интересуется Вечным городом.

Ангус Робертсон, член парламента Шотландии, автор книги Crossroads of Civilization: A History of Vienna

Посвящается K. G. W.

Пролог

Город отголосков

Рим – город отголосков, город иллюзий, город страстей.

Джотто ди Бондоне

Пройдя на рассвете по безлюдным улицам, двое молодых людей проскальзывают внутрь церкви Санта-Мария-ин-Траспонтина, храма XVI века вблизи базилики Святого Петра в Риме. Эти люди чужие в городе. Они не римляне, даже не итальянцы, они католики-австрийцы, пожаловавшие в Рим с миссией особой важности. По их убеждению, они здесь для того, чтобы спасти церковь Санта-Мария-ин-Траспонтина от осквернения, их задача – защита святой католической веры. В прошлое посещение города один из них был потрясен, обнаружив в этой церкви деревянные скульптуры нагой богини плодородия рядом с алтарями Иоанна Крестителя и Богоматери, Девы Марии. Что еще хуже, он не мог призвать католических иерархов положить конец этому, по его мнению, богохульству, ибо поклонение скульптурам происходило в Ватиканских садах, в присутствии самого папы.

Войдя в безмолвную церковь, молодые люди молитвенно преклоняют колена перед главным алтарем, а потом, забрав из боковых капелл скульптуры, выносят их вон. Несколько минут они бегут, отягощенные, к мосту Сант-Анджело, построенному императором Адрианом и впоследствии украшенному фигурами ангелов с орудиями Страстей Господних. Остановившись под ангелом с крестом Распятия, они бросают скульптуры в воды Тибра. Встает солнце, и они торопятся скрыться.

Кармелиты, управляющие церковью, обнаруживают пропажу и поднимают тревогу. Известие об этом происшествии вызывает разногласия в самом Риме и среди католиков всего мира. Кто были эти двое: герои-поборники католической веры? или вандалы, оскорбившие дарителей скульптур и обокравшие римский храм? Ведется расследование, начальник итальянской полиции приказывает обыскать в поисках скульптур речное дно. Тем временем папа преисполнен решимости. На очередном папском богослужении священный сосуд с землей в честь богини Пачамамы[1] водружают на главный алтарь базилики Святого Петра.

* * *

Зимой 2019 года, выходя из лондонского ресторана, я узнала о краже скульптур Пачамамы. Мы с другом шли по умытым дождем улицам, он показывал мне видео на своем телефоне и удивлялся, что я его пропустила. В то время я жила в Великобритании, в полутора тысячах километров от Рима. Но, несмотря на расстояние, произошедшее в то утро в итальянском городе было мне небезразлично. Небезразлична была мне и реакция на кражу папы римского. Похожий интерес проявляли многие мои друзья разных вероисповеданий и даже не имеющие оного, они возмущались или ликовали, когда папа высказывался по насущным вопросам современности. Вопреки видимости, Рим и папы не являются историческими окаменелостями. Они – древние символы мирового значения, поразительно сохранные, вызывающие интерес и привязанность, провоцирующие дерзкие выходки даже в нашу цифровую эпоху.

Со времен императоров и по наши дни деяния пап вызывают громкий резонанс далеко за стенами Рима. В самих этих стенах материя древней столицы уже полностью трансформирована. В словах, делах и самом камне травертине город Рим и папы за без малого 20 столетий неразрывно переплелись. Улицы, усеянные барочными церквями и тонущими в полутьме обителями, улыбчивое лицо одного из недавних понтификов над барной стойкой – даже и теперь видимый результат этого единения настолько целостен, что выглядит предопределенным. Слои великой легенды – здесь черные, здесь золотые – тоже затуманивают нам взор. Эта книга проливает свет на процесс, длящийся уже почти две тысячи лет. Прослеживая историю Рима, его народа и пап, ведущих нескончаемый диалог, она рассказывает о событиях, символизм которых отдается эхом в современности. Богатые невесты античных времен отказываются от золота ради власяниц. Эфиопские дипломаты громко хохочут в кардинальских дворцах. Сын хозяина постоялого двора становится владыкой Рима, подражает императорам и папам, но превращается в разжиревшего, опротивевшего всем тирана. На заре Нового времени мужчины и женщины со всего мира тянутся в этот город, чтобы, ведя огонь со сложенных из матрасов баррикад, отстаивать бесценные идеалы. Роясь в вековых наслоениях, отделяя знакомое от неведомого, мы возвращаем многоцветье жизням людей, ходивших по улицам Рима, и узнаем, как город выжил, как он сохранил свое неповторимое лицо.

Для многих читателей прозвучит банальностью, что основы папского Рима были заложены еще первыми императорами-христианами. Прославляя святых в камне, мраморе и на холстах, Константин Великий (306–337 гг.) и сменявшие его владыки кристаллизовали веру и папский авторитет в монументальных формах. Однако история Рима и римских пап начинается гораздо раньше, с куда более кроткого человека и с рассказа о нем, объединяющего город, его народ и духовенство. В середине I века н. э. Петр, рыбак с берега моря Галилейского, добрался до языческого Рима, чтобы проповедовать там новорожденную христианскую веру. В юные годы он бродил по раскаленным улицам Иерусалима. Там человек, называвший себя Сыном Божьим, сказал Петру, что тот – камень, на котором будет построена вся его Церковь. К тому времени, когда Петр попал в Рим, его вождь, Иисус из Назарета, уже был распят. Для его последователей, таких как Петр, крестные муки Иисуса сулили спасение всему человечеству. Скоро близ ипподрома на севере Рима прольется кровь самого Петра. Будущие христиане сочтут это место живительным родником. Своей гибелью в Риме Петр наделит город той несравненной силой, что даровал ему Иисус. Опираясь на этот фундамент, римские епископы провозгласят себя всемирными пастырями и высшими предводителями Церкви Христовой на Земле.

Смерть Петра в правление Нерона (54–68 гг.) прошла для большинства людей незамеченной. Его убил безымянный преступник, смущенный причудливостью нового культа. Стопы первых приверженцев христианства в Риме проложили в городе первую паломническую тропу, которая вела на пыльный холм, где, как они верили, испустил дух главный апостол. Пройдет не один век, прежде чем Константин воздвигнет большой собор на том месте, где христиане молились издавна. Рим станет центром западного христианства благодаря появлению в нем чужака, чья смерть в этом городе станет причиной поклонения для простых сердец. Как ни парадоксально, это поклонение в Риме, остававшемся языческим, укрепляло христианский характер города. Чем больше людей умирало во имя своей веры в цирках и на улицах Рима, тем громче звучал голос христиан, утверждавших, что их кровь приумножает его святость. Возникновение христианского Рима было исторической случайностью, но уже первые папы постарались сделать ее закономерностью. Истории жизни и смерти христианских мучеников, начиная с Петра, запечатлены в городе в виде барельефов, скульптур, картин. История христианской Церкви оказалась вплетена в ткань Рима как великая драма, соединяющая небеса и земную твердь. Результат завораживает бесчисленные толпы людей – от первых христиан, скрывавших свою веру, до эфиопов, покупавших в Риме в XV веке спасение души за драгоценные камни. И поныне, судя по неиссякающим запискам с молитвами, в Риме по-прежнему жив статус христианских мучеников. Эта стойкая набожность из века в век не позволяет меркнуть христианской идентичности города, кто бы в нем ни главенствовал – барочные ли живописцы с их кистями, вооруженные ли папские зуавы XIX века.

В центре всей этой невероятной истории восседают папы с их неподражаемой стойкостью. Папский престол выживает среди меркнущих в анналах прошлого монархий, диктатур и империй. «Рим – это город отголосков», говоря словами живописца эпохи Возрождения Джотто ди Бондоне. Становление Римской церкви совпало, конечно, с предсмертными судорогами империи. Но авторитет и значимость христианского Рима по-прежнему подпирают обращенные к Петру слова Христа. Под куполом базилики Святого Петра эти слова Иисуса, произнесенные в Иерусалиме, начертаны на золотом фоне неразрывным кольцом. С первых веков после смерти Петра и до избрания нынешнего папы Франциска I в 2013 году епископы Рима, или папы, образуют непрерывную череду, начатую Петром. Нерушимость первоапостольского авторитета – связи пап с самим Иисусом Христом – признавалась уже первыми светскими князьями, стремившимися узаконить свою политическую власть. К началу Нового времени светские владыки пожаловали папам именем святого Петра столько земель, что Папская область разлеглась поперек Апеннинского полуострова, превратив самого папу во владетельного светского князя.

Но даже когда Папская область была отнята у понтификов в результате политических смут XIX века, римские папы сохранили неотчуждаемый авторитет, принуждавший даже неверующих бороться за их внимание. Уже в 1922 году это признает фашистский премьер Бенито Муссолини, понимающий, что без согласия папы Пия XI (1922–1939 гг.) ему не стать диктатором Италии. Несмотря на тающее влияние Церкви на современном Западе, политические лидеры по-прежнему едут в Рим. При всем том, вопреки нарастающей глобализации Церкви, ее влияние остается привязанным к городу Риму. Идея Рима так мощна, что часто выступает синонимом самого католицизма. Когда миссионер Маттео Риччи прибыл в XVI веке в Китай, он, облачившись в китайские одежды и используя философию Конфуция, обращал души в христианство. Ныне многие китайские католики видят в близости к Риму признак истинной католической веры, несмотря на политические барьеры, отделившие их от структур Церкви (а порой и из-за них) [1].

История Рима и его пап – один из многих нарративов, переплетающихся не только друг с другом, но и с историей христианской церкви во всем мире. Стремясь поведать о ней связно, данная книга часто грешит недосказанностью, однако здесь в меру возможного высвечиваются фундаментальные истины. Главная цель моего труда – рассказать историю, часто невероятную, зарождения папства в городе Риме, проследить за ростом влияния этого закаленного института, а также самой идеи, родившихся в век святого Петра и продолжающих жить в наши дни.

I

Становление Рима

Статуя св. Антония

؂

1

По стопам Петра

«Я могу показать памятники победоносным апостолам, – выводил Гай, римский христианин, густой черной тушью. – Если дойдете до самого Ватикана или до Остийской дороги, то найдете памятники тем, кто основал эту церковь» [1]. Приблизительно в 200 году утраченный ныне пергамент с этими словами указывал на первые, еще неглубокие следы христианской Церкви в Риме. То были первые проявления силы, что однажды вылепит, расширит и украсит город; речь идет о памятниках святому Петру и святому Павлу, первым последователям Иисуса из Назарета, известным нам по библейским текстам. Из Иерусалима они отправились по морю и посуху на запад, обогнули южное побережье Греции и достигли Реджо, Поццуоли и далее Рима. В середине I века н. э. они прошли по мощеным булыжником дорогам до самого центра Римской империи. В этом языческом городе, откуда правил цезарь, Павел сведет знакомство с общиной христиан: Аквилой, Присциллой, Андроником и другими людьми. Присутствие Павла в Риме хорошо задокументировано. О нахождении там Петра мы знаем меньше. Как и во многих ранних главах истории христианства и Рима, эти свидетельства разрозненны, отрывочны и часто спорны. Тем не менее подавляющее большинство историков ныне согласны, что оба эти человека находились среди первых христиан города и что позже в Риме прольется кровь обоих праведников [2]. На этих обагренных кровью местах встанут памятники, на которые укажет Гай. За несколько столетий они наделят город святостью. Но в годы, когда о них писал Гай, камни, установленные в память о Петре и о Павле, были еще скромными и малозаметными, как в значительной степени и сама Римская церковь.

Согласно самым ранним из сохранившихся римских источников, в середине I века н. э. Петр выбрал на роль продолжателя своего дела римлянина Лина [3]. За ним последовал Анаклет, далее, примерно в 96 году, Климент, третий епископ Рима. Этот титул будет со временем неразрывно сцеплен с влиятельной папской должностью. При жизни Климента Петр и Павел уже были нарождающимися легендами, святыми – но только для скромного ядра христианской церкви. И тогда, и на протяжении еще более 200 лет после смерти Климента христианский Рим оставался невидимым. В конце I века епископ Рима Климент, священник одного из восточных культов, обитал, вероятно, в одном из безликих строений посреди самого непритязательного римского квартала. Большинство христиан проживало там, где традиционно селились евреи, например в Трастевере на берегу Тибра; на противоположном берегу реки находился юридический, религиозный и административный центр города [4]. Из этой глубокой речной излучины Гай мог бы проводить вас к подножию надгробия Петра на голом и пыльном Ватиканском холме. Оттуда, двинувшись на юг и перейдя через Тибр, можно было дойти до того уединенного места, где был обезглавлен Павел.

К тому времени, когда писал свои строки Гай, христиане Рима уже начали понемногу закладывать основы будущего папского города. Кладя один грубый кирпич на другой, шаг за шагом, оставляя скромные отметины в память о своих процессиях, они начинали делать свою веру видимой на улицах и под ними. Не позднее 161 года они возвели над останками Петра эдикулу – небольшое сооружение, обозначавшее место захоронения для тех, кто желал на нем побывать [5]. Мощи первоверховного апостола лежали на обочине Виа Корнелиа, напротив северной стены цирка Нерона, сотрясаемые проезжающими повозками [6]. По собственному почину никто не посчитал бы такое место годным для паломничества и поклонения. Для многих – как язычников, так и христиан – то было кладбище под открытым небом, последнее место, которое можно выбрать для последнего упокоения. Но для христиан, стекавшихся туда, важно было одно простое обстоятельство: здесь упокоился сам Петр – святой, которому Христос доверил возведение своего земного царства, основатель их нарождавшейся римской церкви.

Эдикула была неказистой, но служила Гаю и другим христианам памятным знаком. Главной частью сооружения являлась простая ниша, накрытая опирающимся на две колонны камнем. Ничего общего с великолепным киворием, возведенным Джованни Лоренцо Бернини полтора тысячелетия спустя. Творение Бернини – величественный балдахин на витых бронзовых колоннах цвета ячменного сахара – как нельзя лучше приличествовало бесспорному к тому времени статусу погребенного под ним первоверховного апостола и основателя Римской церкви. Но, начав земляные работы перед установкой кивория Бернини, землекопы нашли еще более недвусмысленные свидетельства древнего поклонения Петру: обернутые матерчатыми лентами скелеты и каменные ларцы с обгоревшими человеческими костями [7]. Рядом с мощами, приписываемыми апостолу Петру, здесь предавали земле первых епископов Рима, протопап.

На протяжении многих столетий христиане знали приблизительное место захоронения Петра, но только в середине XX века оно было надежно определено. Многим папам было бы любопытно порыться под собором, но мешала благоговейная робость. Еще в 1930-х годах Пий XI огорчил администратора базилики Святого Петра монсеньора Людвига Каса, отказав ему в просьбе расчистить подземные гроты [8]. Но после смерти папы в 1939 году монсеньор поступил по-своему: спустился в крипту, чтобы обустроить там могилу для папы. Стены были непрочными и быстро рухнули. Монсеньор невольно приступил к археологическим раскопкам, приведшим к расчистке древнего кладбища, остававшегося неприкосновенным многие столетия. В 1950 году Кас устроил для журналистов американского журнала LIFE эксклюзивный тур по раскопкам. Сотни тысяч читателей журнала смогли всего за 20 центов прогуляться вместе с монсеньором «в неведомое, разделить тяготы, трудности и незабываемую радость тех, кто приложил столько усилий и совершил открытие» [9].

Еще до Гая память о Петре распространилась гораздо дальше склонов Ватиканского холма. На северной оконечности города, на кладбище Присцилла, над скромными подземными захоронениями стало появляться имя первого апостола, нанесенное краской на камни [10]. Это римское, а не греческое имя со всей очевидностью прославляло апостола Христа. Как и эдикула, оно безмолвно знаменует присутствие святого Петра в материале, создавшем Рим. Пройдя строго на юг от этого кладбища, римлянин набрел бы за холмом Целий на другие древние катакомбы, нашептывавшие ему имена Петра и Павла. Там, на Аппиевой дороге, ведущей в город с юго-востока, под базиликой Сан-Себастьяно-фуори-ле-Мура, сохранились до наших времен начертанные первыми паломниками строки надежд и молитв [11]. Много чернил было изведено в спорах о природе этого места. Не это ли истинная могила Петра? Или здесь проживали апостолы? А может, это тайник со священными мощами, устроенный последователями Христа, преследуемыми императорами? Нет сомнений, что уже к середине III века паломники собирались и на этом скромном месте поминовения, а не только на Ватиканском холме. Связь между Петром и Римом была несомненной для христиан и в IX веке, и гораздо раньше [12].

Ныне иные сетуют на отсутствие современных Петру свидетельств его пребывания в городе. Кое для кого молчание литературы – указание на то, что он вообще не бывал в Риме. Такие авторы ставят под сомнение традиционные письменные источники, например письмо Петра к христианам Малой Азии. В этом послании он обращался к ним с приветствием «из (их) сестринской церкви в Вавилоне», что традиционно толкуется как приветствие из Рима [13]. После серии конфликтов с иудеями месопотамский Вавилон стал синонимом гнета светских властей, особенно тех, что нападали на народ Божий. Языческий Рим стал, в свою очередь, отождествляться с Вавилоном, будучи городом, власти которого подвергали гонениям уже христианский народ. Встречаются утверждения, что отождествление Рима с Вавилоном началось уже после смерти Петра, в середине 60-х годов, и что апостол приветствовал своих адресатов из каких-то других мест, где христиане тоже подвергались поношениям [14]. Однако известно, что Петр предпринял путешествие из Иерусалима в Антиохию через Малую Азию, в греческий Коринф. В своем послании к христианам Рима в 56 году Петр писал, что еще не побывал у них, ибо не хотел «созидать на чужом основании» [15]. Когда Петр оказался в Риме спустя четыре года, там уже точно существовала крупная община людей, поклонявшихся Иисусу. Был ли Петр знаком с этой общиной? Может быть, он даже сам создал ее за эти годы? Во многих последующих посланиях говорится о пребывании в городе и Павла, и Петра. Через несколько десятилетий после их гибели епископ Антиохии Игнатий заверял римских христиан, что не будет ими «управлять», «как делали Петр и Павел» [16]. В дальнейшем с уверенностью писалось о смерти Петра и Павла в городе: например, примерно в 170 году об этом упоминал епископ Коринфа Дионисий. В те же годы Ириней Лионский заявлял, что они возвели Церковь Рима до передачи полномочий Лину, чьи останки будут вскрыты при закладке фундамента под барочный «балдахин» Бернини [17].

Слова Гая, Игнатия и Иринея прерывают молчание и проливают свет на самые ранние дни христианской церкви в Риме. В то же время кирпичи катакомб, ватиканские могилы и памятники на Аппиевой дороге и на Виа Остиа ведут свой тихий, фрагментарный рассказ о непрерывном поклонении и нарождавшейся традиции. Непрекращающееся почитание Христа, поклонение Петру и Павлу в городе – это нить, связующая воедино разрозненные сведения о раннем христианском Риме. Епископы Рима апеллировали к наследию апостолов, в особенности Петра, для утверждения в веках своего главенства. Однако трудно понять, зачем было простому римлянину II века ставить памятник на склоне Ватиканского холма, если конкретное место не являлось часто посещаемым и почитаемым и до того. Нет, в те времена оно посещалось множеством христиан, что и объясняет установку памятного знака в сомнительной тени ипподрома, среди других могил, по большей части языческих. К 200 году Гай рассуждал об этих римских памятниках апостолам как о сложившейся у христиан города паломнической традиции. Как известно, традиции часто бывают неписанными для самих первых их приверженцев, лишь позднее деяния первых христиан Рима воплотятся в словах, камне и мраморе.

* * *

При поисках первых последователей Иисуса в Риме становится понятно, почему настолько туманна ранняя история христианства в городе. Первые тамошние христиане были по большей части худородными иностранцами, говорившими по-гречески, они приходили в город в 40–50-х годах из восточных провинций Римской империи [18]. В Риме поборники Иисуса возносили молитвы, не выделяясь из несметного множества выходцев с Востока; во многоязыкой массе римлян они были неотличимы от всех прочих даже для острого глаза. Здесь, в сердце империи, пульсировавшем политикой, религией, поклонением сотням культов, появление, изгнание и возвращение первых христиан оставались чаще всего незамеченными. Их не прятали, сами они не скрывались, просто на них не обращали внимания. Как явствует из истории и из житий мучеников, некоторых на протяжении веков жестоко казнили. Но большинство римлян не видели в этих смертях геройства, потому что большинство вообще не видело этих смертей. В последующие столетия на казненных лился свет святости, превращавший их в героев «Золотой легенды». Однако в первые века после гибели Христа веровавшие в него отправляли свой культ в простонародных кварталах, в кишевших мухами хижинах посреди низин, там, где вилась Аппиева дорога [19].

В I веке ткань города и его жизнь были расцвечены поклонением традиционным языческим культам. Сама сущность Рима заключалась в вере во множество богов. Согласно традиции, померий – линия, считавшаяся формальной границей города, – был впервые пропахан по предсказанию авгуров, когда братья Ромул и Рем заспорили о месте, где основать Рим. Как гласит легенда, Ромул увидел на Палатинском холме дюжину грифов, прежде чем пропахать на воле и корове борозду вокруг священного участка – от Квиринальского холма на севере до Палатинского на юге [20]. Так, воспользовавшись прорицанием, плугом и упряжкой тягловой скотины, Ромул основал город. Это лишь легенда, но вера и вправду поместила Рим внутрь померия, на пятачке, усеянном храмами в честь богов, богинь и обожествленных императоров. С начала VI века до н. э. римляне сновали у подножия Палатинского и Капитолийского холмов, в пределах, очерченных померием, в тени Капитолийского храма. Построенное и перестраиваемое в монументальном греческом стиле, грозное святилище главного бога Рима, Юпитера, вскоре будет окружено многочисленными трофеями, усыпальницами и алтарями. По всему городу быстро вырастали храмы Конкордии, Венеры и даже императора Юлия Цезаря. Внутри померия, под их сияющими крышами, римляне могли вдоволь поклоняться своим богам и первым обожествленным предкам. Еще они возводили там дворцы и арены, чтобы заниматься текущими делами и развлекаться. В Древнем Риме то и другое было немыслимо без молитв и жертвоприношений богам.

В священном центре Рима мужчины, женщины и дети встречались с язычеством полнокровным, дышавшим свободно и вольно. По главным улицам жрецы гнали к белоснежным алтарям жертвенных волов. Римское солнце пекло их покорно склоненные головы, посыпанные зерном и спрыснутые вином. Их кровь проливалась во имя богов [21]. Рим существовал в непрерывном предвкушении повелений и гнева свыше. Когда того требовали боги или император, каждый в городе должен был принести жертву высшим силам. В главных святилищах закалывали волов [22], обыкновенные люди жертвовали ладан и вино. Главными вехами года для всех служили религиозные праздники, оставлявшие город восхищенным, радостным и даже очищенным. После Луперкалий бездетные женщины ходили с рубцами на спинах: их хлестали бичами, нарезанными из козлиных шкур, чтобы им было даровано плодородие [23]. Участие в Сатурналиях принимало более чувственные формы: римляне сбрасывали с себя тоги, напивались, играли в азартные игры. Ставя несколько сестерциев в игре в кости или дожидаясь, затаив дыхание, пока колеса колесницы пересекут финишную черту в Большом цирке, граждане, вольноотпущенники и рабы получали огромное удовольствие от празднества. В I веке до н. э. участие в главных религиозных праздниках было столь массовым, что император Август (27 г. до н. э. – 14 г. н. э.) отправлял на главные улицы Рима отряды стражников. Иначе дома, оставленные владельцами пустыми из соображений веры, а часто и просто по недомыслию, в предвкушении развлечения, стали бы «жертвами грабителей, так мало людей оставалось дома» [24].

Принято считать, что первые проблески христианства несли надежду простонародью: рабам и вольноотпущенникам, иностранцам и многим другим, обделенным судьбой в римском обществе с его резкой стратификацией. Верно то, что последователи Иисуса с самого начала восхваляли бедность и простоту, традиционно презираемую римлянами. Кроме того, подавляющее большинство жителей Рима находилось внизу иерархической пирамиды, увенчанной императором, которого несли на своих плечах патриции, всадники и полноправные граждане города. Однако, наблюдая игрища и даже заглядывая внутрь храмов Рима I века, можно убедиться, что религиозные традиции города соблюдались и многими неимущими. Даже негражданам и рабам приходилось принимать участие в пиршествах и жертвоприношениях, предписываемых римской религией, внутри храмов и за их пределами, на улицах. Кто-то оглашал окрестности низкими звуками сдвоенных флейт – тибий, бывшие рабы, в подражание гаруспикам, могли изучать на мраморных плитах расположение внутренностей жертвенного скота, извлекая из них пророчества [25]. Женщины могли становиться жрицами Великой матери богов, чей символ, сосну, процессия несла по городу к храму этой богини на Палатине [26]. Среди несущих дерево можно было увидеть бывших рабов, размахивавших стеблями камыша в знак прославления гибели Аттиса, супруга Великой матери, который лишился рассудка, а потом и жизни после добровольного самооскопления под сосной [27].

Но для всех слоев общества римские традиции едва ли были единственным вариантом религии, хотя бы за померием, на «общественных землях» Рима: там допускалось отправление иных культов, в том числе христианского. Всевозможные верования и традиции приносились в Рим теми же экономическими и политическими ветрами, что гнали в город их чужестранных приверженцев. Изида и Серапис прибыли из Александрии, Антиохии и Афин [28]. К началу III века существенное значение в Риме приобрел древнеперсидский культ Митры. Еще до 300 года у его адептов было здесь примерно 40 мест, где они собирались [29]. Приверженцы Митры отправляли в съемных комнатах, частных домах и даже в казармах свои ритуалы, в ходе которых их статус повышался от «Ворона» до «Льва» и «Отца». Запертые двери и темнота их молелен служили противоположностью пышным храмам Юпитера и других римских богов. Но на Марсовом поле, поле между Тибром и западной линией померия, видны и слышны были свидетельства иных восточных культов. Там из-за стен святилища Изиды, выстроенного в изящном греческом стиле в I веке до н. э., доносились громкие песнопения и металлический треск систрумов. Это чужестранное верование получило в Риме широкое распространение. Двор святилища размером 70 на 140 метров был в несколько раз больше расположенного поблизости Пантеона, где молились всем римским богам [30]. Безмятежный пруд посередине окружали пальмы и обелиски. В апсиде святилища высилась сама Изида, величественная статуя с фигурами Сараписа и Анубиса по бокам. От взора большинства римлян, пересекавших Марсово поле, эти излучающие спокойствие виды были скрыты мощными стенами, хотя изредка случалось, что молящиеся в святилище показывались и с его внешней стороны. Бритоголовые, в развевающихся на ходу белых одеяниях, они торопливо шли через поле, мимо древнего театра Помпея.

Завершением ритуала для верующих в Изиду становились омовения в мутных римских водах – прыжки с берега в Тибр. Выбираясь на другой берег реки, они оказывались в Трастевере, где еще оглушительнее грохотали чужеземные культы. Здесь, еще дальше от священных пределов померия, поклонялись своим богам приезжие из Пальмиры и Сирии. На латыни, арамейском и греческом языках они молились в своих храмах Симу, Хададу, Солу и Атаргатис [31]. Здесь, в самом восточном районе, правивший в начале III века император Антонин (218–222 гг. н. э.), известный также как Гелиогабал, насаждал культ Элагабала, бога Солнца из его родной римской провинции Сирия [32]. Внутри померия юный император вызвал раздоры среди римлян тем, что возил в обсыпанной драгоценностями золотой колеснице черный конический камень и поклонялся ему как божеству. Сенаторы-консерваторы возмущались его религиозной пляской, после которой он взбирался на башню и с нее бомбардировал толпу дарами, от кубков из драгоценных металлов до живых домашних животных [33]. Но Антонин не был, разумеется, первым римским императором, приверженным восточным культам. С самых первых лет империи, с середины I века до н. э., императоры возводили храмы Изиды, Сераписа и других богов. Это вызывало неоднозначное отношение, некоторые культы попадали под запрет. В начале I века н. э. император Тиберий (14–37 гг. н. э.) повелел увезти священную статую Изиды с Марсова поля и сбросить в Тибр, а ее жрецов прибить к крестам [34]. Несмотря на столь резкие колебания популярности, восточные культы оставались константой в религиозной гуще Древнего Рима.

* * *

В этой гуще и появились первые в городе христиане. Похоже, что многие из них, подобно верующим в Митру и Изиду, не являлись уроженцами Рима. Первые последователи Иисуса в Риме были по большей части, как кажется, евреями, молившимися в синагогах города, или идолопоклонниками, практиковавшими некоторые элементы иудаизма, так называемыми «богобоязненными» [35]. Существует мнение, что к 50-м годам I века, спустя 17 лет после гибели Иисуса, христианское учение уже распространилось в Риме далеко за пределы еврейской общины. В послании к верующим города в середине 50-х годов Павел говорил о своем желании проповедовать им и «другим идолопоклонникам», то есть не евреям [36]. Вполне возможно, приверженцы других культов отторгли их и они стали поклоняться единому христианскому богу. Некоторые черты нарождавшегося христианства не были полностью чужды тем, кто хранил верность давним религиозным традициям Рима. Целомудрие, к примеру, восхвалялось христианами и многими другими верующими, включая тех, кто возносил хвалы девам-весталкам – девам в белом, поддерживавшим огонь у подножия Палатинского холма. В то время как преобладавшая в Риме религия подразумевала целый сонм богов, бритоголовые поклонники Изиды были, подобно христианам, верны одному-единственному божеству. Поборников культов влекла, помимо прочего, атмосфера братства и такие практические удобства, как групповое погребение в Риме, которое вскоре стали предлагать христиане города.

Члены еврейской общины города, будучи монотеистами, ожидавшими пришествия Мессии, непременно должны были оказаться наиболее восприимчивы к вести о его появлении в Иерусалиме. То была многочисленная аудитория. К периоду правления Августа в Риме набралось уже несколько тысяч евреев. В еврейских катакомбах под Номентанской дорогой, тянущейся из города на северо-восток, найдены надписи с названиями примерно 11 синагог древнего города [37]. Вряд ли это были большие или даже просто приметные культовые сооружения, скорее просто молитвенные дома, где община проводила богослужения и учила Закон [38]. Некоторые иудеи могли переходить в христианство вдали от Рима, посещая ранее Сирию или живя там или в Иудее, где Иисус вдохновлял людей оставить свои дела и проповедовать его учение. Другие могли отправиться из Рима обратно в Иерусалим и там повстречать апостолов и верующих, распространявших весть о Мессии, покинувшем их в возрасте 33 лет. После их возвращения в Рим рассказы о проповедях и чудесах Иисуса из Назарета могли разноситься привезенными в город рабами-евреями. Некоторые рабовладельцы терпимо относились к разнообразию религий у себя под крышей. Их отношение к религии еврейской общины было в лучшем случае безразличным, но чаще жестоко-насмешливым [39]. Люди, освобожденные согласно римской практике от ярма рабства, могли прибиваться и к иудеям, и к идолопоклонникам, и к новоявленным христианам, чтобы уверовать, оспаривать или отрицать новые учения, принесенные с Востока. Языческий до мозга костей, по структуре и по статусу, город Рим предоставлял исключительно плодородную почву для крепнущего культа Иисуса Христа.

Такие люди, как супруги Акила и Прискилла, могли проведать о ранних христианских воззрениях в синагогах Рима или рядом с ними, хотя Акила мог стать христианином еще до того, как смело подался вместе с женой в столицу. Акила был евреем из Понта, дождливой римской провинции на северном побережье Черного моря [40]. В середине I века там, бесспорно, уже жили христиане – Павел обращался к ним из «Вавилона» в своем знаменитом послании к преследуемым верующим Малой Азии. Возможно, Акила и Прискилла бежали от религиозного преследования в Понте, краю вишен, льна и виноградной лозы, чтобы обрести анонимность и безопасность в гуще огромных безликих толп императорского Рима. В середине 50-х годов, когда Павел писал христианам города, они уже, без сомнения, находились там. Апостол знал эту супружескую пару и обращался к ним напрямую, потому что имел с ними дело еще в Коринфе, представлявшем собой сухопутный мост между Аттикой и Пелопоннесом. Как видные христиане, Акила и Прискилла могли превратить свой дом в Риме в домашнюю церковь. В первые десятилетия Римская церковь обходилась без главы – без епископа, тем более без папы. Скорее она представляла собой тогда горстку домашних церквей – ко времени послания Павла их было около семи [41]. Нарождающаяся церковь была еще далека от организованной иерархии, зато представляла собой весьма разветвленную сеть по всему миру. Христиане, такие как Акила и Прискилла в Риме, поддерживали связь со своими заморскими братьями и сестрами при помощи писем на общем для них греческом языке. Только в II–IV веках Церковь постепенно перейдет в общественной жизни на латынь, отчасти ради новообращенных римлян из привилегированных слоев общества. Но заря христианства в Риме имела домашний, скромный характер и не оставила заметных следов вроде зданий сугубо церковного назначения, изображений, святилищ, алтарей [42]. Учитывая эту робость первых шагов Римской церкви, мы начинаем лучше понимать уничижительные отзывы наблюдателей III века, видевших в христианах людей «скрытных, боящихся света, безмолвных при других, но болтливых по углам» [43].

Собственный дом служил Акиле и Прискилле не только местом для молитв, но и мастерской. Подобно Павлу, они кормились изготовлением шатров: кроили, растягивали и сшивали грубые козлиные шкуры, превращая их в переносные убежища. Христиане жили как в Трастевере, так и вдоль Аппиевой дороги, к югу от Капенских ворот, в застойном воздухе между Целием и Авентином [44]. Вся их жизнь протекала под стук молотков ремесленников, блеяние мулов, болтовню женщин, прядущих шерсть и ткущих полотна перед своими хижинами. Непрерывный поток людей, направлявшихся в Рим и обратно по главному юго-западному пути, обеспечивал Акиле и Прискилле столь нужные им заказы. Трастевере служил одновременно центром мелких ремесел и бойкой пристанью в излучине Тибра. Здесь не стихал гомон голосов и складской шум, непрерывно работали мельницы и дубильни. На узких извилистых улицах Акила и Прискилла жили в тесном соседстве с речниками, лавочниками и грузчиками, переносившими грузы с лодок для дальнейшей продажи или обмена где-нибудь неподалеку на одежду и масло. Некоторым их соседям приходилось трудиться дальше от дома, выше по течению Тибра, на Ватиканском холме. У его подножия, неподалеку от уже наметившегося святилища Петра, мужчины склонялись над раскаленными печами для обжига кирпича из красной и белой глины.

Представляя себе жизнь в этих простонародных, часто скандальных кварталах, без явного лидерства, без разделения между домами, без молитвенных храмов, начинаешь понимать, почему первые христиане Рима оставили так мало письменных свидетельств о себе. В Трастевере многие жили в доходных домах из кирпича и досок, в несколько этажей. Многим бедным обитателям подобных жилищ приходилось спать, молиться, есть и трудиться в одних и тех же неприглядных коморках. В II веке поэт Апулей описал мастерскую сукновала, чьи гости сидели на перевернутых станках, вдыхая вонь выбеливаемой материи [45]. Выходя от него на улицу, людям приходилось перелезать через орудия труда и готовую продукцию, миновать склады с мешками зерна и тяжелыми плотницкими заготовками. Только на крышах густонаселенных домов Трастевере или между стропилами на чердаках, среди птичьих гнезд, обретали первые христиане Рима необходимый им покой для богослужений, чтения и уединенной молитвы. Убрав со столов рабочие инструменты, такие люди, как Акила и Прискилла, приступали к молитве. Они зажигали лампады и крестились в память о распятом Иисусе [46]. Христиане верили, что это событие, случившееся всего два десятилетия назад, спасло человечество от низвержения в ад. В те времена даже мерцание свечей в их окнах не привлекало внимания, ведь евреи и язычники тоже прибегали в своих ритуалах к зажиганию свечей.

* * *

Люди, собиравшиеся на первые в Риме христианские богослужения, и помыслить не могли о пахнущих ладаном храмах, в которых скоро будут молиться их последователи. Привычная для римских христиан теснота жилищ в Трастевере повергла бы в дрожь некую Фебу, довольно знатную особу, повстречавшую членов этой общины приблизительно в 56 году. Феба преодолела более тысячи километров, чтобы попасть в город со знаменитым письмом апостола Павла к римлянам. Путешествие ее началось в Кенхрее, портовом городке восточнее Коринфа, где ее знали и уважали как покровительницу христиан [47]. Возможно, Феба узнала и тепло приветствовала Акилу и Прискиллу, с которыми провела некоторое время в Коринфе шестью годами ранее. Дом Фебы, куда более вместительное жилище, чем та домашняя церковь, куда ее привели в Риме, служил местом богослужений для христианской общины Коринфа. В письме, которое она везла в Рим Акиле, Прискиле, Флегону, Гермасу и другим христианам, Павел рекомендовал ее как «заступницу», «сестру» и даже «диаконессу», женщину, назначенную епископом и получившую его благословение, для того чтобы проповедовать среди женского пола [48]. Павел и сам нуждался в заступничестве в своих путешествиях по Востоку, где его искреннее рвение наталкивалось на враждебность всех – христиан, евреев и язычников. Драматическое обращение наделило его невероятным пылом; опрокинутый наземь ослепительным видением божественного света по дороге в Дамаск, он три дня оставался незрячим и постился, пока не уверовал в учение Иисуса, которое прежде с презрением отвергал. Теперь Павел проповедовал Евангелие со всем пламенем, с которым ранее его проклинал, зарабатывая в пути как репутацию, так и недругов. Павел мог бы порекомендовать Фебу христианской церкви Рима, но на самом деле и ему самому требовался в городе благосклонный собеседник [49].

Сам Павел пришел в Рим в конце 50-х годов не для того, чтобы основать Церковь, и еще менее чтобы действовать в роли ее первого папы. Он появился там как человек, несправедливо обвиненный в преступлении и ищущий праведного суда у самого императора. В начале 50-х годов I века Павел без устали странствовал: Антиохия, Кипр, Эфес, Коринф. К 56 году он попал в беду: его обвиняли в сеянии смуты и даже в насилии в Иерусалимском храме [50]. В довершение зол его приняли по ошибке за злокозненного египетского бунтаря, устроившего в городе хаос, а затем сбежавшего и потерявшегося в пустыне. Некоторые клеймили Павла как loimos, чуму, развязавшую злые чувства и хаос на Святой земле [51]. Павел решительно отвергал обвинения и, как римский гражданин, требовал переправки его в столицу империи и суда над ним там же. Ко времени его прибытия в Рим в 61 году Фебы там уже, наверное, не было. Но это не имело значения, она успешно потрудилась. Павла тепло приняли христиане в Поццуоли, что севернее Неаполя, а потом римская община на форуме Аппия, где дороги, идущие с юга, сливались с Аппиевой дорогой. На этой последней остановке, в дне пути от Рима, Павла встретили два христианина и повели его в «Три таверны», где они вместе утолили жажду, побывали у кузнеца и пополнили припасы в лавке. Потом они зашагали по Аппиевой дороге, по сельской местности южнее Рима, направляясь к сердцу города.

Павлу предстояло знакомиться с Вечным городом, находясь преимущественно под домашним арестом. Через пару лет его казнят, хотя авторы II века спорили о том, где и как именно это произошло. Подобные сюжеты с пленением и насилием плотно вплетены в историю раннехристианского Рима. Однако, как и на многих других страницах в ранних главах этого повествования, здесь немало лакун и оборванных нитей, которые невозможно связать. Один ранний эпизод из истории преследования христиан известен благодаря писателю II века Светонию, сообщающему об изгнании евреев из Рима в 49 году императором Клавдием (41–54 гг. н. э.) [52]. Он пишет, что городских евреев прогнали после того, как их община раскололась и «учинила бесчинства» из-за человека по имени Chrestus. Семьи, набившись в фургоны, покинули город. Некоторые опознали изгнанников как тех евреев, кто – подобно Акиле и Прискилле – принял учение Иисуса и вступил в конфликт с остальными, не верившими, что Иисус – Мессия. Писавший тогда же историк Тацит подтвердил эпизод с расколом в общине и поведал, что многие отвернулись от старинных иудейских традиций и прозвались христианами в честь Христа, приговоренного к смерти Понтием Пилатом в правление Тиберия [53]. Современные комментаторы не согласны с этим, они вычитывают в тексте Светония рассказ об изгнании из Рима всех евреев или даже всех христиан. Даже оригинальные источники оставляют простор для сомнений. Из текста Светония следует, что источник волнений, Chrestus, находился в Риме как раз в то время, в 49 году, то есть через 16 лет после гибели Иисуса Христа в Иерусалиме. Мы знаем также, что в следующем десятилетии, когда в Рим приехала Феба, а потом Павел, там жили евреи, оставшиеся верными своей вере и традициям, а также христиане.

Поэтому вовсе не очевидно, что именно христиане – бывшие иудеи или идолопоклонники – оказались жертвами римских властей в середине I века. Если бы слуги императора врывались в первые домашние церкви в Трастевере или на перенаселенной равнине по сторонам Аппиевой дороги, то они вряд ли выделяли бы последователей Иисуса как группу, отличную от евреев. При этом один из наиболее известных рассказов о развязанном государством преследовании христиан датируется годами лишь немного позже прежних, шестидесятыми, когда на императорском троне восседал «отвратительный дикий зверь», сам антихрист – Нерон (54–68 гг. н. э.) [54]. Ключевой год – 64 год н. э., когда немалая часть Рима сгорела дотла, превратившись в груду пепла. Светоний, а после него Кассий Дион повествуют, как Нерон любовался пожирающим город пламенем со стены, играя на лире и декламируя сквозь слезы стихи. Когда огонь унялся и император ступил на обугленную землю Рима, некоторые из его людей указывали осуждающим перстом в его сторону. Спустя 60 лет римский писатель Тацит утверждал, что Нерон поспешил объявить виновными христиан своего города [55]. Разве не подозрительно, что огонь пощадил кварталы в Трастевере и у Капенских ворот?

Рассказ Тацита полон подлинного драматизма, но для нас важно то, что его часто используют для датировки появления в Риме христиан как легко опознаваемой группы [56]. Раз Нерон превратил христиан в козлов отпущения, значит, они были узнаваемой и общепонятной мишенью. Что еще важнее, рассказ Тацита часто отождествляется с традиционным представлением, что святой Петр испустил дух в Риме, распятый вниз головой на Ватиканском холме, став жертвой развязанных Нероном преследований [57]. В самом сердце Ватиканского комплекса, в личной папской капелле, красуется последняя фреска кисти великого мастера Возрождения Микеланджело Буонарроти, живописующая трагическую сцену. Согласно одному тексту Петр сам подсказал, как его казнить, обратившись к подручным Нерона со словами: «Мой крест поставьте головой вниз… чтобы направить мои ноги к небу; ибо недостоин я быть казненным, как мой Господь» [58]. Это строка из «Деяний Петра», написанных в конце II века. Они отозвались эхом в следующем столетии, когда Тертуллиан утверждал, что Петр был распят в Риме и тем «повторил Страсти Господни» [59]. Позже, в IV веке, историк Церкви Евсевий повторит это утверждение.

Самые ранние доступные нам свидетельства преследований христиан при Нероне – тексты Тацита и Светония, писавших спустя примерно 60 лет после тех событий. Однако современники Тацита не подтверждают его слова, что в пожаре обвинили христиан. Светоний пишет, что Нерон преследовал христиан за их приверженность «новому вредному суеверию» [60]. Описывая трагедии 64 года, он вообще не упоминает христиан. Спустя десятилетия ему вторил Дион Кассий. Плиний Старший, современник тех событий, предполагал, что повинен в них был сам Нерон, и не упоминал христиан [61]. Племянник Плиния, известный как Плиний Младший, рос у своего дяди в Риме. Повстречав христиан в свою бытность губернатором Вифинии в начале II века, он высмеял их как «поборников развратного и чрезмерного суеверия» [62]. Но даже этот образованный и опытный человек не был уверен, что христиан позволительно казнить только за их веру. Императором был тогда Троян (98–117 гг. н. э.), сильно отличавшийся от Нерона. Но если бы Плиний жил в Риме спустя непродолжительное время после преследования государством христиан как опасных преступников, то он, наверное, хотя бы обмолвился об этом, когда рассуждал об опасности, исходившей от них теперь.

Как же нам относиться к рассказу Тацита? У него не было причин все выдумать. В начале II века, когда он об этом написал, последователей Иисуса кое-где уже начинали различать как отдельную секту. Термин «христиане» стал чаще появляться в текстах, сама эта группа уже становилась объектом нападок. Один супруг развелся с женой, прогневавшей его переходом в христианство, и донес на нее и на ее наставника, которых приговорили к казни [63]. Как и все мы, Тацит взирал на прошлое через увеличительное стекло своего времени, когда христиан клеймили как смутьянов.

У нас нет ясных свидетельств из I века, что христиан карали именно за их веру. Но группы верующих христиан подвергались нападкам как угроза равновесию империи и ее безопасности. Для христиан такие люди, как Павел, – это мученики веры, казненные за свой отказ прекратить проповедь Евангелия. Однако для римлян Евангелие было ни при чем: Павла подвергли каре за раздувание смуты в империи. Власти Коринфа проявили безразличие к конфликту между Павлом и некоторыми людьми в храме в Ахайе как к религиозной ссоре евреев, не представлявшей для них никакого интереса. Только когда проповеди Павла привели к серьезным беспорядкам и к актам насилия в Иерусалиме, его пришлось наказать. Римляне – современники Павла (середина I в.) еще, возможно, не называли христиан этим именем, но некоторые из христиан уже начали обращать на себя их внимание своими разрушительными действиями. Многие восточные культы практиковались в Риме как дополнение к римской религии. Даже еврейская община делала подношения ради процветания государства, что не противоречило ее традициям [64]. Однако члены христианской общины категорически отказывались это делать. Гневя тем самым богов на небесах, они нарушали миропорядок.

Для римлян эти люди были не христианами, а опасными безбожниками, легкомысленно угрожавшими безопасности империи. Что еще хуже, вскоре христиане стали распространять свои верования и правила. Серебряных дел мастер Деметрий, один из многих критиков Павла, сетовал на падение продаж принадлежностей для жертвоприношения и предостерегал, что апостольское обращение грозит гибелью его ремеслу [65]. Для Деметрия и для римских властей нападки на таких, как Павел, были способом решения практических проблем, порожденных новой беспокойной ветвью иудейской веры, а не преследованием людей за саму их веру. Эта разница может показаться малозначительной, так как зависит от взгляда на проблему. Тем не менее она в какой-то степени объясняет, почему в Риме I века христиане были одновременно и малозаметными, и все более активно преследуемыми.

Для верующих и для многих других это не меняет сути той жертвы, которую принесли такие люди, как Петр и Павел, ради того, чтобы распространять христианскую веру и сохранять в ней твердость. Неважно, погиб Петр впоследствии пожара или был казнен жестоким Нероном как христианин. Он и Павел – святые, принявшие мученическую смерть за свою веру и за свои деяния поборников этой веры. Умерли они, исполняя свой долг, или нет, называли их при этом христианами или нет, Церковь, которую Иисус повелел возвести Петру, зиждется на их крови. Для большинства верующих первых веков существования христианства кровь первых мучеников окропила землю Рима. Там, в центре Италии, она стала живительной влагой для зерен Церкви Христовой на земле.

* * *

Рождение и рост Римской церкви, критически важные для истории христианства, были почти полностью непредсказуемыми. Даже в самых своих житейских обстоятельствах город Рим входил в противоречие с тем, чем жила зарождающаяся Церковь. Христианину требовалось отойти совсем недалеко от своего жилища у Аппиевой дороги, чтобы узреть всю мощь языческого Рима. Ничто в этом городе не было секулярным: все – и политика, и даже игры – требовало жертв богам. Учение Иисуса клеймило непотребства, излишества, изнеженность, насилие. Но, прогулявшись всего несколько минут, христиане уже слышали неуемный рев более чем 250 тысяч римлян на скачках в Большом цирке [66]. Начиная с 80 года римляне могли посещать выросший неподалеку Колизей, где 87 тысяч зрителей наслаждались зрелищами кровавых смертельных схваток [67]. Пройдя еще немного вглубь города, христиане морщились от запаха фимиама, воскуряемого языческим богам, или от вида жреца, шествующего к одному из храмов города. Жертвы Вулкану, Венере и Юпитеру приносились и в учреждениях, и на рынках [68]. Христианам случалось даже трудиться на благо языческой веры: из кирпичей, обожженных на Ватиканском холме, возводились храмы языческим богам, благовония, продаваемые в лавках и тавернах, курились в их честь. Христиан позажиточнее приглашали, бывало, на языческие свадьбы и на обряды совершеннолетия. Препятствия подстерегали их на каждом шагу. В отличие от евреев, чья жизнь определялась Законом и учением, первым христианам Рима приходилось изыскивать способы толковать Евангелие и жить согласно своей религии в языческом городе.

Дополнительные сложности возникали из-за раздробленности самой Римской церкви. Объединяющая, непререкаемая фигура епископа Рима появилась спустя десятилетия после гибели Петра и Павла. В I веке группы верующих встречались еженедельно и иногда переправляли частицы своей евхаристии другим христианам города [69]. Ранняя христианская церковь в миниатюре, тогдашняя Римская церковь представляла собой сообщество, объединенное верой и религиозной практикой, а не организованный иерархический институт во главе с монархом. Более того, в отличие от других христианских городов, таких как Коринф, Римская церковь еще не имела географического центра и места для совместного богослужения. Когда Павел писал римлянам в конце 50-х годов, он обращался к «церкви в Риме» как к отдельным лицам и домам, а не как к определенной организации с одним главой.

Имена многих из первых епископов Рима по-прежнему произносятся у алтарей в ходе католического богослужения. Но неразрывная преемственность, звучащая в этом перечислении, не позволяет разглядеть их борьбу за то, чтобы повести за собой новую, еще не объединившуюся Римскую церковь. Первые епископы, такие как Климент, представляли своих прихожан и щедро поддерживали других христиан империи. При этом они закладывали организационные основы христианского Рима и его Церкви. Анаклет якобы разделил город на 25 приходов, а преемник Климента Эварист назначил в них священников и диаконов. Однако только Виктор (прибл. 189–199 гг.) уже мог, согласно свидетельствам, действовать как центральная объединяющая власть [70]. Ирония в том, что именно раздробленность и чуждость Римской церкви всему окружению принудили его принять на себя сильные властные полномочия. Римская церковь тогда состояла из чужестранцев со всей империи. Сам Виктор был североафриканским бербером с паствой из греков, египтян, евреев и много кого еще. Поскольку Римская церковь начинала вырабатывать правила и традиции, ее разношерстная паства много спорила о том, какой ей быть. Яблоком раздора в этих спорах служило празднование Пасхи. Восточные христиане настаивали, чтобы этот ключевой праздник отмечался в четырнадцатый день еврейского месяца нисана, неважно, придется он на воскресенье или нет, а римляне требовали Пасхи в ближайший к этой дате день отдохновения [71]. Виктор занял сторону римлян и отлучил всех тех, кто упорствовал в несогласии, чем изгнал их из церковной общины. Виктор принял и другие фундаментальные решения, в частности отказался от греческого языка в пользу латыни. Все эти изменения позволили епископу Рима стать единовластным лидером как на деле, так и по божественному праву.

Облеченная авторитетом и говорящая на языке римской массы христианская церковь могла больше не тонуть в чужестранном простонародье Рима, а выйти в город. Момент был благоприятный. Правивший при Викторе император Коммод (177–192 гг.) в принципе не обращал внимания на христиан. Что еще важнее, городу грозили серьезные экономические, социальные и политические проблемы. Для многих сострадательная Церковь стала желанной и даже спасительной перспективой. Спустя столетие посеянные Виктором семена преобразят папский престол. Рим, последним из раннехристианских епископств ставший настоящей монархией, скоро устами своего епископа выскажет притязание на главенство над всеми епископскими престолами мира. Этому послужил авторитет Петра, первого апостола города. Отлучив восточных христиан, настаивавших на собственных пасхальных традициях, Виктор порвал с терпимостью епископов Востока. Он смог так поступить, потому что утверждал, что наследует власть самого Петра. Христос сделал Петра главой Церкви, а Петр служил и умер в Риме.

Для большинства римлян конца II века их город все еще был главным образом столицей империи. Но прямо у них под носом крепла все более ясная и убедительная идея христианского Рима. Для христиан империи камни города уже были пропитаны памятью Павла и Петра и их авторитетом. Для чужаков эти понятия обладали пьянящей притягательной силой. Первых последователей Иисуса в Рим манили соображения практического, политического и экономического свойства: они либо были захвачены в плен, либо работали слугами, либо трудились пекарями, ремесленниками, зарабатывали на пропитание тяжелым ручным трудом. К концу II века Петр, Павел и через них сам Иисус наделили Рим сильным магнетизмом. Христианство стало в городе фактом и вдохновляющей идеей, манившей в Италию людей из самой Святой земли. Рим, языческая столица, уже обретал черты христианского ядра. Закладывались основы традиции, дотянувшейся до наших дней. Петр и Павел, посмертные памятники, на которые указывал еще Гай, стали краеугольными камнями, мостом между древним языческим городом и его наметившимся христианским путем. Рост Римской церкви был болезненным. Многих христиан после Петра и Павла еще ждала жестокая смерть. Но для христиан всего мира это станет не печальной историей, не трагическим концом. Нет, эти смерти послужат составными частями непрерывно разрастающейся легенды о пылкости, мученичестве и славе, которая будет столетиями сплетать ткань и историю Рима.

2

«Ты победил, Галилеянин»: возвышение христианского Рима

К концу IV века над могилой святого Петра вырос посвященный ему внушительный собор. По следам первых незнатных приверженцев Петра двинулось немало знатнейших персон города. Однако в своем письме из Рима к другу в 384 году Иероним Стридонский еще далек от прославления растущей изысканности Римской церкви. Видный священник и богослов, Иероним прибыл в Рим с восточных берегов Адриатики. Теперь он расхаживал по широкому нефу базилики Святого Петра. Там он встречал самых высокородных дам Рима. Этих женщин в алых одеяниях, восседавших в носилках и окруженных богобоязненными евнухами, ни с кем нельзя было спутать. По словам Иеронима, именно этого им и хотелось. В отличие от робких, зачастую боязливых христиан первых веков, аристократки желали прославиться своей верой в Иисуса из Назарета. Подобно павам, разряженные в благочестие с головы до ног, они важно двигались к местам вознесения молитв, зорко следя по пути за зеваками. По утверждению Иеронима, они «рисовали на своих лицах следы жестоких покаянных постов» [1]. Поймав на себе чужой взгляд, они смотрели себе под ноги в притворном смирении, но тут же быстро принимались стрелять глазами по сторонам, чтобы увидеть, у кого вызвали интерес. Выходило, что христианские церкви Рима превратились в достопримечательности.

В своем письме Иероним давал волю негодованию, живописуя подобные позорные нравы. В базилике Святого Петра он испытал еще худший ужас, встретив даму, считавшуюся «знатнейшей» во всем Риме. С бесконечными церемониями, окруженная толпой прислужников, она вручила по золотому каждому из собравшихся в церкви бедняков. То было зрелище великой христианский благотворительности, пределы коей, впрочем, быстро стали ясны. Когда женщина из простонародья, «согбенная годами и лохмотьями», приблизилась к ее носилкам и попросила еще золотой, аристократка ударила ее так сильно, что брызнула кровь. Призывы Иисуса к смирению и милосердию вошли в противоречие с присущей ныне его Церкви человеческой спесью. Базилика Святого Петра в Риме была памятником апостолу, прославившемуся самопожертвованием и смирением. Теперь некоторые, приходившие туда, демонстрировали гордыню, вознося к небесам свои мольбы в облаках тяжелого фимиама.

К 384 году триумф христианства у аристократических и правящих классов стал свершившимся фактом. Еще в середине II века философ, получивший известность как Иустин Мученик, утверждал, относительно правдоподобно, что в его время «было больше христиан – бывших язычников, чем христиан – бывших евреев» [2]. Но за 20 лет до Иеронима на Церковь попытался ополчиться сам император. Заняв трон в 361 году, Юлиан I (361–363 гг.), известный как Юлиан Отступник, стал бороться с христианским влиянием среди знати [3]. Он считал, что, восстановив традиционную религию Рима, сможет вернуть Риму всю его славу. Но в распоряжении Юлиана оказалось мало времени, его ждала неудача. Ночью 26 июня 363 года, меньше чем через два года после начала правления, он уже истекал кровью от удара кинжала, пронзившего грудную клетку и печень. Традиционно – и в этом чувствуется ирония – считается, что перед смертью он молился не своим богам, а Богу христиан и, обращаясь непосредственно к Иисусу, якобы признал: «Ты победил, Галилеянин!» [4].

Обращение в христианство богачей империи вывело Римскую церковь из трущоб. Но одновременно оно превратило христианскую веру в мирское оружие. Сам Иероним не был чужд этому обществу – в день, когда наблюдал нападение матроны на нищенку, он встречался с христианами-аристократами. Он часто бывал в лучших палаццо Рима и сидел там, где раньше сиживал, вероятно, другой великий христианский мыслитель его времени. В Риме бывали Аврелий Августин Иппонийский, Амвросий Медиоланский и те, кого они клеймили как бродячих мыслителей и еретиков: Пелагий и испанский епископ Присциллиан. Многие из них добирались до приемных самых благожелательных жителей Рима, карабкались по улицам Авентина к Целию, чтобы там рассуждать о смирении и самоотрицании среди прохладного разноцветного мрамора. Там такие, как Иероним, мечтали обращать и приобретать как личных покровителей, так и благотворителей для Церкви. Советуясь и беседуя, он и его современники разыгрывали великие теологические баталии своего времени. Споря о роскоши и о бедности, о свободе воли и о помощи свыше, о сравнительной ценности брака и девственной непорочности, они просвещали и развлекали. В этом обществе складывался мир Римской церкви, лились рекой пожертвования, дебаты перемещались из приемных в менее гостеприимные места. Иероним всего лишь отчитал в базилике Святого Петра лицемерную благотворительницу, но не прошло и года, как Присциллиана казнили за колдовство, после того как епископ Лузитании и другие церковники обвинили его в еретической пагубе и в идолопоклонстве [5].

В те годы под дебаты философов и теологов о правильном понимании учения Христа оформлялась христианская Церковь в более широком понимании. По всей империи разгорались теологические распри, Рим все более превращался в ключевой центр споров и принятия решений о направлении и учении христианской церкви. Наблюдая за проникновением членов своей паствы во все эшелоны общества, епископы Рима отвечали на вопросы, которыми сыпали как эрудиты, так и люди из низов. Так они формулировали веру и положение Церкви в Риме и не только. Первенство Петра в глазах Иисуса, статус, в котором он принял смерть, постепенно стирались об епископский престол: Римская церковь уже примеряла роль главного авторитета в христианском мире.

Возрастающее главенство Рима как христианского города зиждилось на камне Петра, но ускорялось и усиливалось мощью новых приверженцев веры. Император Константин I (306–337 гг.) воздвиг на месте скромных ориентиров апостольской могилы величественный собор. Он властвовал в западной половине Римской империи с 306 года, в период, когда Римская империя была разделена надвое и управлялась не одним человеком, а сразу четырьмя. Константин приходился дядей самому Юлиану Отступнику, который пойдет войной на христианство в собственное правление спустя десятилетия. Ныне правление Константина в качестве первого христианского императора запечатлено в истории как тот момент, когда решилась судьба всей Церкви. Но хотя многие слышали в относившихся к религии последствиях этого глас свыше, Константин начал оказывать поддержку христианству из сугубо мирских соображений. Как и многие другие поворотные пункты в истории Рима в тот период трансформаций, его решение о патронаже Церкви диктовалось не только религиозными причинами, но и заботой о власти, о политике и о богатстве. Император возвысил присутствие христианства в миру и его статус. Тем не менее его первой целью было вящее сияние престола римского императора.

Епископы Рима взмоют ввысь на крыльях мирской императорской власти. Но бросается в глаза парадокс: закрепляя суть своей набирающей силу Церкви, они не станут петь хвалу императору. Как ни росла Римская церковь в городе и в мире, ее епископы не переставали поминать кровь и прах своих мучеников, растерзанных в подлом миру. При всей поддержке Константином и высшими классами христианского Рима, при всех пролившихся на него деньгах и славе именно те христиане, кто страдал и погибал при менее благосклонных правителях, оказались героями захватывающего христианского повествования, что начертано на самих камнях Рима.

* * *

Великая будущность Константина не сразу стала несомненной. Начиная с правления императора Диоклетиана (284–305 гг.) власть в громадной Римской империи делилась между четырьмя правителями: двумя цезарями, на Востоке и на Западе, и двумя стоявшими над ними августами. В одной из первых итераций предполагалось, что Константин станет цезарем Запада при своем отце Констанции (305–306 гг.), уже бывшем августом. Все собрание «онемело от изумления», когда его кандидатура была полностью проигнорирована [6]. Узнав об этом, Константин поспешил к отцу в Йорк: Констанций уже находился на последнем издыхании и его сын не желал рисковать. Промчавшись через континент с такой скоростью, что под ним падали лошади, Константин прибыл в Йорк летом 306 года [7]. К концу июля армия провозгласила его цезарем Запада [8]. В империи установилась, как казалось, положенная тетрархия – правление четырех. Однако ситуация осложнилась, когда старшие императоры, августы Запада и Востока, предложили вывести из Рима преторианскую гвардию и лишить народ Рима налоговых послаблений, которыми он издавна пользовался [9]. Троица офицеров, взбешенная этим решением, воззвала к не менее, чем они, рассерженному Максенцию (306–312 гг.), бывшему, как и Константин, сыном бывшего римского императора [10]. Максенция тоже обошли при императорских назначениях после Диоклетиана. Теперь, поддержанный жаждущей мести армией, он увидел шанс возместить нанесенную ему обиду.

Взбаламутить чернь, напуганную новым финансовым бременем, не составило труда. Рим восстал, и Максенций провозгласил себя непобедимым правителем Центральной и Южной Италии, а также африканских провинций. Для закрепления власти он начал возводить на Римском форуме, на северной стороне Священной дороги, между храмом Священного города (templum sacrae urbis) и храмом Венеры и Рима, огромную базилику с толстыми стенами. В отличие от базилики Святого Петра, это было не культовое сооружение, а базилика в традиционном древнеримском понимании. Оттуда Максенций осуществлял свое правление: сидя под огромными арками, выкрикивал приказы. Как писали впоследствии, он потребовал низвергнуть все статуи Константина, над которым издевался как над сыном блудницы [11]. Императоры-тетрархи, старые и новые, стали торговаться с самопровозглашенным правителем. Они сговаривались и с Максенцием, и друг с другом против него, но их попытки сместить нового правителя Рима оставались безуспешными.

К 311 году власть в Римской империи лежала в руинах. Все столь желанные союзы отправились на свалку. Даже отец Максенция, бывший император Максимиан, восстал против непокорного сына и сговорился с Константином ради его свержения. Но ко второму десятилетию IV века даже Максимиан умер – ритуально повесился в знак стыда после того, как предал своего последнего союзника. Союзы заключались и распадались: Константин лишился поддержки своего коллеги на Востоке, цезаря Максимина Дазы, цезарь-август Востока Север тоже выступил против Константина, заключив союз с Максенцием.

Окидывая город суровым взглядом, Константин всюду видел измену, кровопролитие и паралич власти. Но появился и проблеск надежды – возможность низвергнуть всю систему управления. Константин предпринял до крайности смелый шаг: присвоил себе власть над империей не как один из тетрархов, а как единственный император, всемогущий и единовластный. Он дал этому крутому повороту дерзкое обоснование: не только объявил себя потомком императора Клавдия II, но и утверждал, что выбран правителем самими богами Аполлоном и Викторией [12]. То, что от них исходит свет, истина и триумф, хорошо воспринималось в большинстве кварталов. Однако, захватывая столицу, Константин действовал уже не как посланник языческих божеств. Одерживая победу над Максенцием у Мульвийского моста к северу от города и моля небеса об одобрении и успехе, он взывал к единому христианскому Богу.

In hoc signo vinces («Сим победиши»). Сам Иисус якобы сказал Константину эти слова во сне [13]. А еще Константин увидел в небе знак, изображение имени Христа в виде хризмы, монограммы из двух начальных греческих букв имени – X и Р, скрещенных между собой. По легенде, знак этот сиял в небе накануне его въезда в Рим. В октябре 312 года Константин медленно продвигался со своим 40-тысячным войском по Фламиниевой дороге на юг, к Мульвийскому мосту, что севернее Рима. Этому предшествовали недели тяжелого похода – войску преграждали путь, навязывали бои, но потом итальянские города, от Сузы до Милана, стали встречать его приветственными криками. Константин не был христианином. Но он вырос в Никомедии и водил там знакомство с последователями Иисуса, хотя тех все больше подвергали поношению [14]. Ему сделались близки ночные ауспиции Иисуса. 28 октября на щитах его воинов, давших бой Максенцию, сияла хризма, монограмма имени Христа [15].

Максенций тоже воздел очи к небу, ожидая мудрости, но, в отличие от Константина, поступил вразрез с полученным оттуда советом. Языческие боги велели ему снести большую часть мостов через Тибр и спокойно сидеть за стенами Аврелиана. Это был почти что непреступный каменный заслон толщиной в три метра и высотой более 12 метров. Но Максенций всегда действовал до крайности несуразно: вопреки божественной мудрости, он решил сразиться с Константином в решающем бою. Его люди спешно восстановили из всего, что попалось под руку, часть Мульвианского моста, который раньше, когда Максенций еще слушался богов, начали рушить. Судьба была на стороне врага Максенция: то ли сказалась покорность Константина Иисусу, то ли дело было в неподчинении Максенция языческим богам. Кавалерия Константина пошла вперед, кавалерия Максенция не выдержала удара. Его войско отступило по кое-как восстановленному мосту, деревянные части которого не вынесли нагрузки и обрушились. Победа осталась за Константином. В следующем году о незавидной судьбе Максенция написали так: «Тибр поглотил этого человека, затянул его в водоворот, когда он тщетно пытался добраться верхом, в своих сияющих доспехах, до противоположного берега» [16].

* * *

Другой современник-христианин, Лактанций, провозгласит: «Возобладала десница Божья» [17]. Константин, разумеется, счел свою победу даром христианского Бога. Триумфально вступая в Рим, он якобы не принес обычной дарственной жертвы Юпитеру – многозначительное упущение и бунт ни много ни мало против главного римского божества [18]. Вместо него Константин, по утверждению Эвсебия, восславил Бога, единое христианское божество, воздвигнув статую себя самого с крестом в самой людной части Рима – скорее всего, на Римском форуме [19]. Неожиданное решение, да и сама сидячая статуя, по некоторым свидетельствам, была колоссальной – 12 метров высотой [20]. Но даже этот смелый разрыв с обычаем ничего не говорит о тех драматических религиозных переменах, которые новый император вскоре устроит в Риме. При Константине христиане города расстались с простыми и скромными домашними церквями и начали осваивать просторные, сияющие мрамором сооружения, воздвигнутые исключительно для их религии императором, которому суждено было вскоре стать величайшим в истории покровителем Римской церкви [21].

Историки давно трудятся над тем, чтобы отыскать оговорки и нюансы в рассказах о Константине, христианстве и возвышении Римской церкви. Они ставят под вопрос время, место и искренность обращения императора. Они подчеркивают, как долго он покровительствовал другим культам, храня им верность. Кроме того, они обращают внимание на стойкую приверженность народа Рима традиционным религиям еще и в 400-е годы. Имеются доказательства, что историки не ошибаются. Героическая история быстрого и полного перехода императора и его империи в христианство не выдерживает внимательного рассмотрения. И все же триумф Константина на Мульвианском мосту под знаменем с именем Иисуса послужил символическим и практическим водоразделом для присутствия христианства в Риме. Константин заложил фундамент монументальной христианской архитектуры города, сделав Римскую церковь заметным, уважаемым, поддерживаемым государством институтом, физически присутствующим в Риме. Этим он видоизменил город своих предшественников, полный простонародной и языческой символики. Осваивая, перечеркивая и затаптывая истории из римского прошлого, Константин строил в Риме новые архитектурные, общественные и культурные центры, продвигавшие христианские истории и идеи.

То была кардинальная перемена после многих лет гонений, которые осуществляли предшественники Константина, даже если гонения были, как ни парадоксально, конкретным доказательством увеличивавшейся заметности и присутствия христианского культа в Риме и в империи. Последователи Иисуса, жившие в городе при Нероне (54–68 гг.), были плохо различимой группкой, сливавшейся с еврейской общиной и с восточными культами, вместе с которыми они обитали в худших кварталах Рима. Однако на протяжении столетия перед триумфом Константина Церковь представляла собой крупную, заметную мишень. Похоже, рост этой общины заставил обратить внимание на христиан таких людей, как император Аврелиан (270–275 гг.), правивший незадолго до Константина. Если верить некоторым современникам, Аврелиан подвергал преследованиям последователей Иисуса, исполненный пиетета к языческим богам, таким как Sol Invictus – Непобедимое Солнце [22]. Подобно своим предшественникам, Аврелиан был раздражен ростом численности подданных, категорически отказывавшихся следовать традиционным римским ритуалам. В отличие от императоров прошлого, вроде Нерона, Аврелиан мог четко назвать беспокоившую его группу: христиане. Те тоже давали ему определение. В христианских текстах император рисуется опасным, заклятым врагом веры. Сам Константин культивировал образ, резко контрастировавший с образом его предшественника. Его биограф Эвсебий называл Аврелиана гонителем и «разбойником с большой дороги», от чьих зверств «придорожные канавы» переполнялись «кровью невинных» [23]. Драматические слова! По мнению некоторых, роль Аврелиана-гонителя в том и состояла: он был театральным изобретением Константина и его историков, стремившихся польстить тому как добродетельному покровителю христиан. В других своих текстах Эвсебий и Лактанций, еще один знаток, восхвалявший Константина, утверждали, что Аврелиан умер (таково было возмездие свыше), когда уже собирался ввести свои антихристианские законы [24]. Неважно, были ли гонения Аврелиана реальными, еще только затеваемыми или попросту придуманными, все эти рассказы выявляют одно. С точки зрения римлян, христиане еще накануне возвышения Константина имели статус низших, высмеиваемых и потенциально опасных людей.

Точно известно, что некоторые императоры действительно послужили гонителями христианской общины Рима, отторжение языческой религии навлекало на них беды. Им было крайне важно умилостивить богов, ибо вера могла и объединить, и разорвать их империю. На пороге IV века Персия, самый грозный враг Рима, была объединена зороастризмом – общей верой персов. Диоклетиан, тогдашний римский император, считал военную силу своего антагониста плодом этого религиозного единства [24]. Взирая на свои владения, где процветали молитвы, песнопения и церемонии целого сонма культов, он не мог не испытывать тревогу [26]. Император хмурился, узнавая об онемевших оракулах и о жрецах, потерявших навык предсказания будущего по внутренностям жертвенных животных в присутствии осеняющих себя крестным знамением христиан. Уносясь мыслями в воображаемое прошлое с его религиозным единообразием, Диоклетиан мечтал о химере единого языческого Рима как о гарантии политического и военного могущества империи. Скоро он призовет Галерия (293–311 гг.), императора Востока, примкнуть к развернутым им упорным и систематическим преследованиям религиозных меньшинств. Первым делом они обратили внимание на манихеев, появившихся в середине III века, верующих сразу в пророка Заратуштру, в Будду, в Иисуса и в вавилонского Мани. Примерно в 302 году их предводители были по повелению Диоклетиана заживо сожжены, а их книги побросали в огонь им под ноги [27]. Простым последователям манихейства разрешили отречься от их веры, но в случае отказа их лишали собственности, им тоже грозила казнь или пожизненный тяжкий труд в шахтах.

Вскоре Диоклетиан обратит свой испепеляющий взор и на христиан, решив не отставать от разбушевавшегося Галерия [28]. В 303 году императоры изъяли и уничтожили христианскую утварь, устроив по всей империи костры, в которых гибли книги, потиры, ритуальная посуда. Христианам полностью запретили собираться для богослужений. Те, кто отказывался следовать запрету, расставались со статусом и с привилегиями. Даже государственные чиновники отдавались в рабство, другие, согласно императорским эдиктам, оказывались в тюремных застенках [29]. Скоро рвением императоров тюрьмы наполнились до отказа. Тогда всем согласным отречься было обещано помилование. В 304 году Диоклетиан и Галерий потребовали у всех до единого подданных империи приносить жертвы языческим богам. Результаты сходного эдикта, принятого ранее императором Децием (249–251 гг.), говорят о том, какой страх внушали людям эти требования. Быстро выправлялись документы о полной покорности языческим богам. Некто Аврелий Сарапамон, «слуга Аппиана», заверял власти, что «всегда приносил жертвы богам», «вот и теперь… согласно повелениям… принес в жертву вино, налил и отведал» [30].

Преследования, развязанные Диоклетианом, были яростными и длительными. Однако его неспособность заточить в тюрьмы всех упорных последователей христианства говорит о размахе и о силе христианского культа того времени. К 299 году христиане стали воевать в римской армии [31]. В то время они уже служили при императорском дворе [32]. Постоянное общение не могло не повышать терпимость к вере христиан у тех римлян, кто жил и трудился бок о бок с ними. Кое-где лютая злоба оставляла след из крови и пепла, но в других местах последствия повелений Диоклетиана оказывались на удивление малозаметными. К концу его правления десятки тысяч христиан, как представляется, все еще расхаживали по римским улицам, будучи частью городского населения примерно в 800 тысяч человек [33]. Во многом это происходило благодаря старшему императору Запада Максимиану (отцу Максенция), гораздо менее яростному гонителю христиан, чем его соправители на Востоке. Невзирая на их свирепость, Максимиан не спешил вводить суровые антихристианские эдикты в Италии и, что важнее всего, в Риме. В городе изъяли некоторое количество книг, но больше книг было припрятано; христиане сдали мало своей священной литературы, а некоторые отдавали ту, которая вовсе не была священной [34].

Видимо, годы изоляции превратили христиан Рима перед лицом испытаний в упорствующих хитрецов. Характерно, что первый император, не отторгавший идею терпимости, делал это не из человеколюбия, а просто устав от этой публики. Где-то между серединой июня и 22 июля 260 года император Галлиен (253–268 гг.), предшественник Диоклетиана, написал письмо Дионисию, который вскоре после того стал епископом Рима, а также «Пинне, Деметрию и остальным епископам» [35]. В письме сказано, что адресаты могут использовать его как доказательство того, что «никто не может их беспокоить» при христианских богослужениях. Галлиен утверждал, что разрешил это «уже давно», в отличие от своего отца и соправителя Востока императора Валериана (253–260 гг.). То не было актом сыновьего непослушания, скорее прагматическим согласием с тем фактом, что христианская община Рима слишком живуча и что дальнейшие нападки на нее бессмысленны. Когда Галлиен вообще отменил преследования, христианская группа усилилась еще больше. В 311 году император Востока Галерий был вынужден продиктовать сходный закон, Эдикт из Сердики, в котором зафиксировал, что преследования не смогли положить конец христианским богослужениям. Галерий признал, что некоторые христиане «уступили страху опасности» и «даже гибли» за свою веру, но признавал и то, что большинство «упорствовало в своей решимости», все равно собиралось и попросту «следовало своим законам» [36].

Христианам была хорошо знакома сила упорства. Их герои часто становились непреклонными перед лицом угроз. Те же из христиан, кто смирялся с требованиями своих гонителей, могли быть заклеймены как изменники. В 303 году следованием антихристианским эдиктам запятнал себя даже епископ Рима Марцеллин (296 – ок. 304 гг.). Его и его священников Мильтиада, Марселла и Сильвестра обвинили в согласии с требованием императора сдать священные книги и курить фимиам языческим богам [37]. Впоследствии христиане, в том числе и современники этих священнослужителей, обвиняли их в ренегатстве и требовали немедленного изгнания из христианской общины. Сама сила этого осуждения, такое впечатление, согнала Марцеллина с папского престола, лишив сана и принудив пасть на колени перед без малого двумя сотнями собратьев-епископов [38].

Кара может показаться суровой, но и планка была высока. Уже в то время, менее чем через 300 лет после появления христианства в Риме, существовала традиция героизации и причисления к лику святых, бросавшая вызов преследованиям. В 250 году Фабиан, римский аристократ и двадцатый епископ города (236–250 гг.), пожертвовал жизнью за веру. Фабиан воспротивился требованию императора Деция, чтобы все приносили жертвы языческим богам и, подобно рабу Аврелию Сарапамону, предъявляли свидетельствующий об этом документ [39]. Всего через три года после мученической смерти Фабиана его преемник епископ Рима Корнелий (251–253 гг.) отвергнет то же самое требование и умрет в изгнании, пожертвовав своей репутацией в миру. Потом епископ Рима Сикст II бросит вызов самому императору Валерию и будет обезглавлен. По сравнению с этими бесстрашными пастырями, заплатившими величайшую цену за несогласие с императорскими приказами, умалявшими их веру, епископа Марцеллина, тоже кое-как сопротивлявшегося диктату, справедливо было обвинять в малодушии.

При Константине уже не было необходимости в отваге. Вопреки некоторым утверждениям, он не оставил Рим христианским городом. Однако он узаконил и превознес веру во всей империи. Формально решение поддержать христианскую Церковь Константин принял не в Риме, а в Медиолануме, нынешнем Милане. Более того, это не было его индивидуальным решением. Хотя Константин дрался с Максенцием на Мульвианском мосту за единоличную власть, практические соображения подтолкнули его к новому союзу и в дальнейшем к совместному правлению с Лицинием (308–324 гг.), который станет впоследствии цезарем-августом на Востоке империи. Уже через четыре месяца после того, как Максенций утонул в Тибре, Константин приветствовал в Милане нового союзника. Там они обсуждали брак Лициния с сестрой Константина, Констанцией. Хотя целью встречи было именно согласие на этот брак, цементировавший союз, в историю она вошла благодаря заключенному на ней соглашению касательно христианства. Так называемый Миланский эдикт 313 года утвердил, что новые правители «даруют христианам и всем остальным свободу следовать вере по их выбору» [40]. Это решение впитало весь свод эдиктов о веротерпимости, принятых в прежние десятилетия. Оно узаконило христианство по всей империи и строго запретило преследовать христиан. Лактанций письменно ликовал в Риме в связи с освобождением христиан от многолетних гонений и признанием «Всевышнего» в виде указания на единого христианского Бога [41]. Сам эдикт пока так и не найден, несмотря на упоминание его Эвсебием. Однако переход к официальной, постоянной терпимости к христианам, засвидетельствованный и Лактанцием, и Эвсебием, не вызывает сомнений.

* * *

Перемены, провозглашенные Константином, не означали обращения империи и даже города Рима в христианскую веру. В 380-х годах среди аристократов все еще преобладали язычники, римская элита по большей части христианской сделалась только в середине V века [42]. Впрочем, вера начала почти сразу проникать в самые камни города. При этом статус и сущность Церкви в значительной степени окрашивались особенностями империи. Вскоре Церковь и Римская империя тесно переплетутся в процессе физического и идейного осмоса, вырастившего стоящие по сей день величайшие архитектурные символы христианского Рима. Чтобы выжить в темных закоулках города, ранней христианской Церкви требовались нехитрые навыки, базовое – даже негласное – одобрение и ощущение единства и руководства. Потребности Церкви как допускаемой, публичной религии быстро росли. Теперь Римская церковь была призвана проявлять и утверждать свой авторитет и облик, раскрывая объятия растущему количеству верующих. Важную роль в этом играли новые здания. Даже если христиане могли закрыть глаза на скверну прежних языческих культов, запятнавшую имевшиеся постройки, для христианского богослужения они попросту не годились. Их центр притяжения был внешним: залитый кровью и заваленный внутренностями широкий алтарь, на котором в угоду богам забивали жертвенных животных [43]. Христианство же являлось в значительной степени религией таинства, чьи ритуалы отправлялись скрытно. Верующие присутствовали при церемонии, участвовали в молитве и в богослужении – неважно, происходило это в неказистой домашней церкви или в огромных Константиновых сооружениях, которые вскоре поднимутся в Риме.

Перемещая христианство в публичную сферу, Константин сделает его домом не храм, а базилику, величайшее сооружение Римской империи. Как мы уже убедились на примере колоссальной стройки Максенция на Римском форуме, в базиликах проводились крупные собрания и церемонии, даже судебные разбирательства. Финансируя строительство подобных зданий, Константин продолжил еще одну традицию империи – патронаж над архитектурой общественного назначения. Его предшественники открывали базилики, предназначенные для общественных нужд, а свое благочестие проявляли возведением храмов богам любви, войны и торговли. Константин, проявляя свою веру в христианскую Церковь, поменял назначение официальной архитектуры римлян: теперь ее цели были религиозными. Тем самым он положил начало изменению значения самого слова «базилика», ныне исполненного христианского смысла. Эти пещероподобные пространства под прямоугольными крышами, с проходами по обеим сторонам, очерчивались колоннадами и возвышениями спереди и сзади. Возвышения эти часто возникали в апсиде – полукружье в дальнем конце базилики – и порой по бокам. В некоторых традиционных римских базиликах восседавший на троне судья вершил правосудие силой власти, дарованной ему самим императором [44]. В христианской базилике трон распорядителя и судии принадлежал епископу. Теперь поклонение Христу, некогда подвергавшееся осмеянию, пользовалось в Риме императорским покровительством, обеспечивавшим ему высочайший статус.

Строя церкви, Константин не только возвышал христианство, но и вписывал собственную страницу в историю Рима. В 324 году на Целии вырастет первая крупная христианская базилика западного мира. Церковь, известная впоследствии как Латеранская базилика, а в дальнейшем как базилика Сан-Джованни-ин-Латерано, была возведена поверх снесенных казарм преторианской гвардии, выступившей на стороне Максенция. Константин и Елена, его мать, превратят эту юго-восточную часть Рима в важный для религии христиан квартал. В десяти минутах ходьбы на запад от этой первой базилики стоял Сессорианский дворец Елены, где верующие падали на колени перед деревянным обломком, якобы частью того креста, на котором распяли самого Иисуса [45]. В 326 году Елена отправилась из Рима на Святую землю, где искала на средства императора места и предметы, связанные с Иисусом и его первыми последователями [46]. Подобно Константину, она искореняла недавнюю историю ради возведения христианских монументов новой эры. В Иерусалиме она снесла построенный императором Адрианом храм не то Венеры, не то Юпитера и заложила на его месте фундамент новой христианской постройки. Константин, опасаясь гнева римлян, действовал осторожнее. В Риме он не осмеливался строить свои христианские базилики ни на тех местах, где раньше стояли языческие храмы, ни даже в центре города. Но даже если новые здания Римской церкви вырастали на окраинах, их воздействие на пейзаж города являлось постоянным, преобразующим и часто разительным.

Вместе мать и сын, Август и Августа, создали новую городскую панораму. Отражающая блеск государственной власти, полная религиозных реликвий со Святой земли, она возникала в империи, изменения которой, при всей их постепенности, были колоссальными и необратимыми. На месте казарм Максенция протянулась на 100 метров Латеранская базилика. Детище правителя-триумфатора, утверждавшего свою веру, она была прозвана «золотой» за сияние желтого мрамора, которым была выложена [47]. Во дворце Елены была выставлена в отдельной часовне, в обсыпанном драгоценными камнями золотом вместилище, откопанная в Иерусалиме и очищенная от земли реликвия – Святой Крест Господний. Из этой часовни выросла нынешняя базилика Санта-Кроче-ин-Джерусалемме, нареченная по обломку креста с Голгофы, что навечно прописан в Риме.

Пересекая город в северо-западном направлении, минуя Колизей и то место, где вскоре вырастет церковь Санта-Мария-Маджоре, римляне переходили через реку и оказывались перед другой крупнейшей стройкой Константина – базиликой Святого Петра на Ватиканском холме. Как и при строительстве Латеранской базилики, император покончил с прежней жизнью Ватикана, чтобы строить будущее города. При возведении базилики Святого Петра он не должен будет ни сносить казармы своего врага, ни выкорчевывать камни, связанные с поклонением языческим богам. Но для выравнивания болотистого бугристого кладбища, на котором покоился святой Петр, строителям приходилось засыпать скромные памятники, которые украдкой посещали христиане в первые века Римской церкви [48]. Маленькая эдикула, поддерживаемая простой мраморной колонной, веками обозначала это место и служила ему защитой. Все вокруг пришлось переделывать, сотни могил уходили все глубже в землю, а над ними росло здание, превосходившее размерами даже Латеранскую базилику: оно имело 122 метра в длину и 66 метров в ширину. Когда базилику открыли, туда хлынули верующие. В дальнем конце нефа, там, где будет проходить служба, их взорам предстало венчающее триумфальную арку, начертанное золотыми буквами имя Константина [49].

* * *

Режим Константина разрушал строения его врагов и сносил языческие молельни. Теперь он разрыл смиренные корни Римской церкви ради того, чтобы заложить фундамент будущего христианского города-триумфатора. Однако главными опорами его базилик, воздвигнутых в честь Петра, Иоанна Крестителя и самого Христа, служили истории их мученичества. Их судьбы, особенно судьба Петра, на многие столетия останутся надежнейшими фундаментами нового христианского Рима.

Христианский Рим – а позже папский Рим – так и не появится при жизни Константина. Однако повеления Константина создали его институциональные формы и выковали его мощь. Сюда относится и возвышение епископа Рима, способствовавшее увековечению того в качестве папы всей Западной церкви. Ведь Константин установил иерархию, которая до сих пор отождествляется с католической церковью, а в свое время господствовала в важнейших сферах религиозной, политической и общественной жизни Запада. На вершине пирамиды, чуть ниже самого императора, расположился епископ Рима, он же «консул Господень» [50]. Ему принадлежал судейский трон в апсиде Латеранской базилики, его посвящали в сан в пещероподобном нефе базилики Святого Петра. В те времена епископа Рима назначала группа священников и стоявших на ступеньку ниже тех дьяконов [51]. После этого выбор утверждали епископы-соседи, например епископ ближнего приморского города Остии. Кандидатура нового епископа Рима могла быть официально или неофициально утверждена или отвергнута волей народа [52]. Становление этой практики началось еще до Константина. Усилиями императора она укреплялась по мере того, как значение личности и действий епископа Рима начинало влиять на неуклонно растущее число христиан.

Во времена Петра и Павла роль епископов в христианской общине была ограниченной, они символизировали конечную купель милосердия, выступали гарантами безопасности Церкви и ее средств. В масштабе империи они играли важную роль как администраторы, но еще не приобрели статуса духовных пастырей многочисленной паствы, как и могущественных ролей в жизни крупных городов. Ко второму веку их статус стал меняться. Современники призывали христиан «следовать за епископом, как следует за Отцом Иисус Христос», и не предпринимать ничего в духовном смысле без епископского наказа [53]. В IV веке, уже заручившись признанием императора и весомой казной, епископы нарастили авторитет. Особенно богат стал епископ Рима. Дары императора и земли обеспечивали Латеранской базилике и соседнему с ней приделу годовой доход примерно в 15 тысяч золотых солидов, не считая четырех тысяч солидов – годового дохода базилики Святого Петра. В целом епископ Рима получал порядка 30 тысяч солидов в год [54]. Это было немного по сравнению с доходами богатых сенаторов, при своих шестизначных поступлениях не обремененных расходами на содержание храмов. Но богатство епископов Рима при Константине все равно было не в пример больше состояний их предшественников. Естественно, жизнь епископа была несравнима с жизнью среднего прихожанина, чья семья выживала на какие-то 250 солидов в год [55].

Епископский сан неизбежно превращался в лакомую цель для карьеристов и властолюбцев. Видя это, некоторые верующие сетовали на пагубное влияние империи на их Церковь. Находились и те, кто рад был воспользоваться благами нового статуса христианства и его богатствами. Недаром даже аристократ-язычник Веттий Агорий Претекстат в шутку сказал епископу Дамасу I (366–384 гг.): «Сделайте меня епископом Рима, и я тотчас стану христианином!» [56]. Дамас хорошо понял смысл насмешки. Он прибег к экстренным мерам, чтобы обеспечить свое избрание в 366 году: велел обрушить вниз острые куски черепицы с крыши базилики Либериана – там, где сейчас стоит базилика Санта-Мария-Маджоре [57]. Повеление было выполнено разношерстной толпой: могильщиками, зрителями из цирка и прочими, готовыми рисковать жизнью. Камнепад должен был поразить сторонников Урсина, римского дьякона, утверждавшего, что епископом Рима выбрали его, а не Дамаса [58]. Префект города бежал, 137 человек погибли. Эсквилинский холм был запачкан кровью [59]. Но Дамас извлек выгоду даже из этого скандала: он натравил на своего недруга полицию префекта. Урсин отказался снять свои притязания и вооружил сторонников, которые собрались в нескольких километрах к северо-востоку, у недавно построенной церкви Сант-Аньезе-ин-Агоне [60]. Церковь выросла на месте погребения 13-летней девочки, отказавшейся в 304 году отвернуться от веры в Христа, за что ее прогнали нагой по улицам Рима и обезглавили. Теперь христианская церковь настолько возвысилась, что люди убивали друг друга в борьбе за ее епископский сан.

Таким образом, мирское признание Римской церкви обнажало резкие контрасты, провоцировало моральные дилеммы и вспышки насилия, бросавшие тень на то достоинство, которого так алкали Дамас и Урсин. Наблюдая яростную схватку за епископский посох, римский историк и воин Аммиан Марцеллин иронично отмечал: «Победитель непременно обогатится дарами аристократок, будет разъезжать в удобных повозках, носить роскошные одеяния и задавать пиры, не уступающие царским» [61]. Дамас постарается не ударить в грязь лицом и заслужит прозвище «ухочистка знатных дам» после своей победы в боях с Урсином в 366 году. Некоторые высказывали сомнение, достойно ли такое для тех, кто занимает престол святого Петра. Иероним, будущий секретарь Дамаса, клеймил священников, слишком охотно гревшихся в лучах нового престижа Римской церкви. Он негодовал на клириков, которые, в подражание своим покровителям-аристократам, чрезмерно заботились о внешности и даже завивали волосы. Для таких людей было важно, чтобы их одеяния отвечали их новой роли в приличном римском обществе. Однако были и другие священники, которые, как, например, Макарий, сокрушались о показном богатстве. В Церкви, где усиливалась борьба за власть, такие высказывания грозили их автору серьезными последствиями.

Притом что людей, подобных Иерониму и Макарию, отвращала показуха, Церкви необходимо было проникнуть в высшее общество Рима. Как позже утверждали римляне, базилику на том месте, где боролись Дамас и Урсин, ныне известную как Санта-Мария-Маджоре, возвели именно христиане-патриции. Традиционно считается, что ее строительство началось в 350-х годах, когда некая богатая бездетная пара спросила у Бога, как им оставить свои накопления Пресвятой Деве. Они молились на Эсквилинском холме, стоя на коленях, душной августовской ночью, как вдруг с безоблачного неба повалил снег – на то самое место, где теперь стоит базилика. Однако эта легенда не единственная, относящаяся к данной церкви. Есть другая: якобы папа Либерий (352–366 гг.) построил эту базилику, увидев сон о снегопаде в Риме тем летом. Утверждают также, что он превратил в базилику стоявшее на том месте светское здание или дворец, принадлежавший семейству Сицинини [62]. Так или иначе, все предположения указывают на то, что тогдашняя Римская церковь пользовалась все более явственной поддержкой самого состоятельного слоя населения города.

* * *

Сами папы тоже, как следует из истории с Либерием, становились крупными меценатами. Вскоре после своего возвышения Константин покинул Рим. Несмотря на союз императора с Лицинием, их дружба была натянутой и недолговечной. Лициний стал видеть в Константине соперника в борьбе за власть и начал преследовать христиан, считая их прислужниками своего соправителя [63]. К 325 году Лициний погиб, его армия была разбита Константином, а его хладный труп повесили на всеобщее обозрение. Константин стал наконец единственным повелителем империи. Однако отсутствие союзников в управлении Востоком грозило ему неприятностями. Воинственные персы и варвары, возможности его более богатых и густонаселенных восточных земель, торговля на Черном и Средиземном морях – все это лишало императора сна. Для сохранения власти ему требовалось перенести столицу империи из Рима на Восток. В 324 году он учредил новый центр власти в древнем Византии, находившемся на стыке Азии и Европы, в центре скалистого перешейка между Мраморным и Черным морями. Не прошло и шести лет, как Византий был переименован в честь императора.

Переселение императорской власти в новую столицу, Константинополь, неизбежно лишало Рим и его Церковь прежнего внимания и милостей императора. О снижении значения города выразительно свидетельствовала переправка на Восток церковных реликвий. Елена доставила свои священные находки в Рим, но уже останки главных апостолов, Луки и Андрея, отвезли прямиком в Константинополь [64]. Процессы принятия решений в Церкви по всему миру тоже приобрели восточный уклон. В 325 году Константин созвал первый за все время экуменический собор не в Риме, а в Никее, в 100 километрах к юго-востоку от новой столицы империи [65]. Константин пригласил примерно 1800 епископов отовсюду, от Испании до Персидской империи, чтобы покончить со спорами, возникшими между христианскими общинами и внутри их. Предметами спора стали еретики, дата Пасхи и истинная природа Бога и Иисуса. Константин, официально не имевший права голоса, сидел позади епископов, однако было ясно, что он намерен активно участвовать в христианских делах. По сообщению Эвсебия, император величественно предстал перед собравшимися «в пурпурной мантии… сияя золотом и драгоценными камнями», «словно то были лучи света» [66].

Перенесение императорской власти на Восток озаботило ряд предводителей христиан. Но были и другие, увидевшие в этом новые возможности. После отъезда Константина они могли утвердить верховный статус римского престола. Епископы Рима расширяли и расцвечивали его монументальный проект христианского Рима. За две-три недели до смерти Константина Юлий I (337–352 гг.) будет избран епископом города и до того, как его сменит Либерий, построит пять церквей. Не обходилось и без сбоев. В 381 году, через полвека после переноса столицы, Дамас I спохватится, что епископа Константинополя именуют «патриархом Нового Рима» [67]. Дамас, епископ «Старого Рима», имевшего, по его убеждению, уникальное религиозное и церковное значение, рвал и метал. На встрече, посвященной обсуждению законных и недозволенных священных текстов, он проявил свои чувства, процитировав самого Иисуса. На совете в Риме он привел в подкрепление своей власти слова из Евангелия от Матфея: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» [68]. Петр был выбран Иисусом для создания земной Церкви. Петр умер на римском престоле. Петр был источником авторитета епископа Рима. Претендовать на это не мог никакой другой епископ. Для Дамаса и для его окружения величание Константинополя – «Новый Рим» – только подчеркивало уникальность их Святого престола: для возвышения новой столицы империи приходилось ссылаться на старую.

Неслучайно Дамас I продолжил ваять христианский лик Рима. Украшая и расширяя здания, гробницы и раки, он придавал многим уголкам города отчетливо христианский характер. Там, где не хватало чудес для освящения новых строительных проектов, прибегали к историям о христианских мучениках. Еще до того, как епископы Рима нарядились в мантии архитекторов города, Константин строил церкви, опираясь на легенды, скелеты, реликвии, свидетельствовавшие о насилии и кровопролитии. Прославление христианами людей, судимых и погибших под пытками как преступники, было решительным разрывом с прошлой римской культурой. В языческом Риме славили самопожертвование ради славы, но презирали срам поражения. Древний Рим был единственным обществом, где развлекались смертельными гладиаторскими боями[2]. Августин Иппонийский, возмущаясь этим «кровожадным увеселением», оплакивал судьбу своего друга Алипия, впавшего в безумство вместе с римской толпой [69]. Неудивительно поэтому, что большая часть римлян-нехристиан не обращала внимания на тех, кто расставался с жизнью во имя учения Иисуса Христа. Они героизировали других, тех, кто бросал вызов смерти, и издевательски интересовались у окровавленных христиан, «насладились ли они купанием» [70]. Христианский подход к смерти был совершенно другим. Христиане принадлежали к Церкви, чей Господь был прилюдно казнен на кресте – самым унизительным способом в те времена. Однако, по вере христиан, своей смертью Иисус спас все человечество от вечного адского пламени.

Придя в Рим из Иудеи в II веке, Юстин Мученик с гордостью называл христиан гонимым народом. Для Юстина было «очевидно, что никто не может запугать или покорить» христиан, ибо «нас обезглавливают, распинают, бросают диким зверям, заковывают в железо, жгут, подвергают всем прочим пыткам, но мы не отрекаемся от нашей веры; наоборот, чем чаще такое происходит, тем больше и больше появляется новых истинно верующих» [71]. Для Юстина и других христиан кровь мучеников превратилась в животворный родник Церкви. Преимущества этой веры проявлялись в поступках некоторых особенно истовых верующих. Еще до Константина появлялись люди, чья приверженность идее мученичества побуждала их искать смерти во имя веры и тем приводить в изумление римских вельмож. Император Марк Аврелий (161–180 гг.) философствовал на тему того, что смерть следует принимать «разумно и с достоинством», а не «картинно… как христиане» [72]. Один римский префект даже предупредил группу таких изготовившихся к мученичеству, что не пойдет им навстречу и что им следует готовиться к повешению и к сбрасыванию со скал [73]. Однако многие кончали жизнь мученической смертью – чаще всего непреднамеренно. Молодой Лаврентий был брошен на раскаленную решетку у подножия Эсквилинского холма за то, что прогневил власти своей преданностью христианской вере. В ответ на требование сдать церковные ценности Лаврентий привел группу самых бедных в Риме людей. К IV веку на месте его казни выросла часовня в честь его страданий и смирения.

Желая закрепить положение Рима в иерархии священных городов, Дамас I посвящал мученикам Рима и их памятникам поэтические строки. Сидя в своем кабинете, он сочинял эпитафии с упоминанием подвигов людей, проливших кровь на улицах и в цирках Рима. По утверждению епископа, многие из этих историй он узнавал из первых рук, так как вырос в этом городе. Уже взрослым человеком он не был поколеблен презрением римлян к низменным смертям, ибо они только укрепляли образ героического христианского Рима. В надписи, посвященной святому Евтихию, Дамас описывает его «тюремную нечистоту», «отказ от пищи» и «торчавшие из спины осколки глиняной посуды» [74]. На этом мучения не кончились, ибо святого, «всего в кровоточащих ранах», швырнули в «глубокую темницу» [75]. Как всегда бывало с христианскими мучениками, Господь пришел на помощь со своими чудесами: место, где лежало тело Евтихия, обозначилось во сне. «Он найден и теперь почитаем», – написал Дамас. Теперь Евтихий внимал с небес молитвам тех, кто читал стихи Дамаса и прославлял имя святого.

Мирской престиж епископов IV века, таких как Дамас, был дарован им императорской властью. Однако для кристаллизации идеи и статуса Рима как христианского города главы Церкви заглядывали в свое недавнее тяжелое прошлое. Дихотомия смерти и набожности, выраженная в стихах Дамаса, послужит оформлению еще более возвышенного и влиятельного христианского Рима. В центре располагался, как всегда, епископ, благодаря своим связям с Петром медленно превращавшийся в папу. Этот владыка, еще не так давно презираемый, теперь восседал в палаццо, умело пользуясь приемами мирской власти. Средствами классической поэзии, монументальных базилик и невероятного изобразительного искусства епископ Рима начинал присваивать роли, ранее принадлежавшие императору. Скоро на изогнутых апсидах церквей, например Санта-Пуденциана, воссияют мозаичные лики Христа и апостолов. Смиренные сыны Ближнего Востока изображались как важные фигуры сенаторского вида в белых тогах. По сравнению с римским простонародьем они были преисполнены важности и авторитета. В завершающей строке своего стихотворения о Евтихии Дамас не мог не подчеркнуть собственную возрастающую роль. Имея в виду свое стихотворение, он написал, обращаясь к множащейся христианской пастве: «Дамас превознес достоинство [Евтихия]; поклоняйтесь же его могиле». В предстоящие века этому повелению будут следовать миллионы, ибо Рим станет не только высшим авторитетом для всей христианской Церкви, но и центром паломничества, наполненным верующими христианами со всего мира.

II

Непокорные пастыри

Саркофаг конца II в. с изображением столкновения римлян и варваров

؂

3

Коронован на могиле империи

К началу V века Рим оказался на грани крушения. Письмо Пелагия, бежавшего из города, полно страха: «Это случилось совсем недавно, ты сам об этом слышал. Рим, владыка мира, задрожал, исполненный ужаса… Где же была знать? Где были привычные и видные носители достойных рангов? Все сбились в кучу, сотрясаемые страхом. Рабы и аристократы оказались вместе. Призрак смерти повис над всеми нами» [1].

Рим, некогда caput mundi[3], венец могущества и влияния, раз за разом подвергался вторжениям и разграблениям. Для Иеронима, секретаря Дамаса I, это был самый настоящий конец света [2]. Богатый город в середине Апеннинского полуострова, брошенный императором Константином, остался уязвимым и незащищенным. В V и VI веках ему угрожали варвары, гунны и вандалы. В 410 году настал черед вестготов, которых привел их король Аларих (395–410 гг.). Затрубили военные трубы, дома рухнули, от роскошной виллы в садах Саллюстия осталась груда камней [3]. На всех холмах города и между ними бушевало испепеляющее пламя, разделенное только извивающимся Тибром. Но главные христианские святыни Рима устояли, не подверглись осквернению [4]. Дело в том, что при своей устрашающей наружности и свирепом нраве многие в армии вестготов следовали милосердному учению Иисуса Христа. Они нанесли по городу много ударов, но христианские базилики Рима так же гордо, как раньше, продолжали устремляться ввысь. Зато многие языческие святыни были повергнуты в прах. Даже объятые ужасом, римляне замечали разборчивость нападавших и искали убежища в огромных христианских церквях, построенных при Константине.

Резкие контрасты на данном архитектурном полотне служат выразительным фоном для метаморфоз Рима в V–VI веках. Остатки языческого прошлого города разрушались, а его сила как очага христианства множилась. События этого периода в Риме и вне его послужили, как известно, сценой для возникновения папства. Когда императоры уже не вдохновляли тех, кто жил среди руин Рима, и не помогали им, опустевшее место заняли папы. Вне города христианские епископы тоже прислушивались к своим римским коллегам. После того как рухнули институты и власти империи, поддерживавшие развитие Церкви, они отправили своих делегатов к наследнику Петра – епископу Рима. Их вопросы по нарождавшемуся богословию и практике Церкви и письма, которые сменявшие друг друга папы писали в ответ, скоро превратятся в папский закон [5]. По прошествии 1200 лет Томас Гоббс напишет, что папство оказалось «призраком скончавшейся Римской империи, коронованным на ее могиле» [6]. Метафора выразительная, однако это еще не вся картина. Папы того периода не спускались в могилу цезарей в циничном поиске большей власти. Скорее они (по своей воле) подбирались все ближе к ней, отзываясь на требования извне и перенимая в процессе имперский тон и авторитет [7].

* * *

Рим того периода почти не знал передышек. После нападения вестготов старый город-гигант попытался снова встать на ноги, но получил удар наотмашь от нового захватчика. Вандал Гейзерих (428–477 гг.) привел своих солдат в 455 году и напал на войско Алариха, но без должной ретивости. Сын короля и рабыни, предводитель вандалов поклялся исправить репутацию вандалов как народа-воина. Один из их королей пал от мечей франков, когда вестготы одолели тех в Испании. Историк VI века Иордан называет Гейзериха «способным» политиком – «хитрым победителем варваров» и при необходимости «умелым сеятелем зерен раздора в стане врагов» [8]. Однако предводитель вандалов был прежде всего воином. «Задумчивый, но решительный», он был «свиреп в гневе и жаден до победы» [9]. Гейзерих тоже являлся христианином, но, когда он набросился на Рим, удары мечей вандалов не щадили ни церквей, ни храмов, ни святилищ.

Захватчики врывались в христианские церкви, снося их ворота. В повозке вандалов оказалась менора – семисвечник, похищенный императором Титом (79–81 гг.) из еврейского храма в Иерусалиме [10]. Но вандалы не являлись оголтелыми иконоборцами, что как будто следует из их имени. Нет, нападение было рассчитанной демонстрацией политической и военной мощи. Не проявляя разборчивости – под их ударами гибли и языческие, и христианские святыни, – они сдирали даже позолоту с крыши храма Юпитера на Капитолийском холме [11]. По всему городу купцы, патриции, слуги бежали из домов, чтобы спастись и не видеть, как чужестранные захватчики растаскивают их добро. После 14 дней ада на земле выжившие взирали на до неузнаваемости изуродованный Рим. Опьяненные славой, нагруженные добычей, угоняя тысячи пленных, победители уходили на юго-восток, в Остию, к своим кораблям, а потрясенные римляне робко тянулись назад, к своим оскверненным жилищам.

Удары, нанесенные в те времена городу, сказались как на его человеческом лике, так и на материальных богатствах. Некоторые из сенаторской элиты остались в Риме и помогали отстраивать город, но многие из тех, кто играл определяющую роль в его религиозной и интеллектуальной жизни, не вернулись в Рим [12]. В августе 410 года к его воротам подступил варвар Аларих. Некоторые, как молодая аристократическая пара, Мелания и Пиниан, уже покинули город [13]. Мелания, отправившаяся на юг в 408 году, являлась особенно большой потерей для Рима. Она была не только одной из богатейших женщин города, но и верующей христианкой. Подобно своей бабушке, Мелании Старшей, младшая Мелания была поборницей смирения, которого не принимало ее сенаторское сословие. Замужем с 14 лет, она боролась сначала с семьей, а потом с мужем за право не быть рабыней богатства, отказывалась от роскоши вроде духов, одевалась в рубище. Эта неугомонная особа много постилась и отказывала себе в безумствах, присущих ее полу и юному возрасту, о чем свидетельствуют ее агиографы [14]. После того как они с Пинианом потеряли двух детей, она уговорила его жить с ней не как муж и жена [15]. Хрупкая, бездетная, намеренно невзыскательная, Мелания была противоположностью знатной римлянке. Тем не менее она являлась влиятельной силой в возрождающемся христианском городе. Отказавшись от личного богатства и не имея наследников, Мелания передавала семейные средства священникам и их церквям. По мере роста Римской церкви такое частное покровительство становилось все важнее. Христианство все больше утверждалось в жизни города, и богатые жертвователи, как Мелания, основывали tituli – скромные христианские центры, разбросанные по всему Риму [16].

Аниция Фалтония Проба спаслась от нападения Алариха в последний момент: она сбежала в Карфаген, когда Рим уже подвергался разграблению. Ее бегство стало для города и материальной, и духовной утратой. Будучи женой одного из богатейших предпринимателей Рима, она тоже избрала стезю аскезы [17]. В относительной безопасности Карфагена ее друг Августин, епископ Гиппона Царского, поощрял ее в суровом отречении от радостей плоти. Он упорно напоминал Фалтонии, что материальные блага не заменят ей тяги к божественному [18]. Но набожность не была для Фалтонии равнозначной полному уходу от мира. Напротив, она активно участвовала в делах влиятельной группы женщин из рода Анициев, привлекшей внимание некоторых крупных христианских мыслителей ее времени. Епископ Рима Иннокентий I (401–417 гг.) написал за свою жизнь всего одно официальное письмо. То было не послание старому другу и не просьба о совете, обращенная к надежному знатоку божественного, а письмо к одной из этих женщин – к невестке Фалтонии, Аниции Юлиане. В нем Иннокентий хвалил ее за принятие безбрачия во вдовстве и за благочестивую жизнь [19]. Дочь Юлианы, Деметрия, также получала советы и похвалы от таких уважаемых людей, как Августин, Иероним и Пелагий. Для этих последних аскетичные аристократки воплощали самые возвышенные римские и христианские ценности в утонченном женском исполнении. Для Иеронима они были «выдающимися женщинами с правом управлять, внушать веру недужным и требовать то, что им необходимо» [20]. И вот теперь тяготы жизни и варвары изгнали их из Рима.

В 410 году Иероним представил падение Рима почти как экзистенциальный вопрос. Цитируя античного поэта Лукиана, он вопрошал: «Если Рим может сгинуть, то что может оставаться в безопасности?» Рим был вечным. Он попросту не мог пасть. Неверие Иеронима было вызвано, возможно, жестокостью захватчиков, но истинные проблемы коренились в самой политической сути Рима. Аларих не проломил ворот Рима – его впустили изменники из числа самих римлян. Более того, накануне вторжения Гейзериха в 455 году в Риме даже не было императора. Императора Валентиниана III (425–455 гг.) убили на Марсовом поле в марте того года враги [21]. Он слез с коня, чтобы поупражняться в стрельбе из лука, и получил удар по голове, чтобы, повернувшись, получить и второй, уже смертельный. Столь жалкий конец император навлек на себя сам. Полный опасений и не доверяя собственным военным, он годом раньше заманил в ловушку и убил своего военачальника Аэция. Это произошло в Равенне, крепости близ адриатического побережья Италии, где жил император [22]. В 402 году Равенна стала столицей Западной Римской империи; в годы детства Валентиниана там выросли христианские здания из нежно-розового кирпича с разноцветными мозаиками. Вернувшись в Рим, друзья Аэция отомстили за его смерть, устроив покушение на Марсовом поле. Взамен убитого они усадили на императорский трон послушную куклу.

Несмотря на унижения Рима в начале V века, на некоторых золотых солидиях, попадавших в руки состоятельных людей (и тех, кто их грабил), красовался смелый девиз: INVICTA ROMA AETERNA. Этот лозунг означал, что Рим непобедим, вечен и неизменен. Римляне, наблюдая противоположное, не могли не усмехаться. На оборотной стороне солида они могли любоваться профилем Приска Аттала, узурпатора с нависшими бровями и со слабым подбородком, навязанного городу Аларихом на несколько месяцев примерно в 410 году. Неудивительно, что эпиграмма на монете подвергалась осмеянию как бесстыдное утверждение в отношении города, чье тающее богатство истребляли ненасытные захватчики [23]. Гонорий, настоящий император Запада в 393–423 годах, даже не осмеливался поселиться в Риме и сделал своей столицей Милан. При первом вторжении Алариха в Италию в 401 году Гонорий переместил свой двор оттуда на юг, в относительно безопасную Равенну [24]. Иначе говоря, с начала V века утверждать, будто Рим непобедим и вечен, можно было только вразрез с истиной или от отчаяния. На самом деле этот подход продвигали захватчики и их марионетки, пытавшиеся почерпнуть законность и преемственность в утраченном прошлом, разрушить которое помогли они сами.

* * *

В повседневной жизни старый ритм и характер Рима кое в чем сохранились, несмотря на перемены в религии и политический разброд, начавшиеся при правлении Константина. Жители города, числом примерно 800 тысяч, толкались на улицах у подножия Капитолийского холма, ведущих к тамошним рынкам и к рынкам у портика Октавии и у театра Марцелла [25]. Там они собирались у прилавков со свежей рыбой, зеленой капустой и редиской, привезенных из сельской местности или с городских ферм. На форуме ораторы старались перекрыть своим криком шум толпы. Публика в Большом цирке с замиранием сердца наблюдала за гонками колесниц, на древних трибунах Колизея теснились римляне, любовавшиеся дикими зверями и борцами. К середине IV века количество дней года, отданных под зрелищные игры, более чем удвоилось и достигло 177 [26]. Ludi plebeii, ludi ceriales, ludi saeculares: игры для плебса, игры вместо хлеба, игры для самого Рима. Люди наслаждались зрелищем мчащихся по беговым дорожкам лисиц с подожженными хвостами и слушали хоровое пение переодетых в сатиров мужчин с лошадиными ушами.

В непрекращающемся распространении традиционных игр видна сложная реальность Рима после Константина. Этот император даровал христианам престиж и законную защиту, но не сделал Рим христианским городом. В базиликах по всему городу теперь курили фимиам единому христианскому Богу, поклонение христианским мученикам все шире охватывало улицы Рима и запечатлевалось в его традициях. Однако в религии города не случилось резкого водораздела – старые и новые верования, римские и чужестранные, единобожие и многобожие продолжали сосуществовать. Языческие памятники стояли на прежних местах, пусть и утратили былую популярность. Храмы языческих богов восстанавливались и приводились в порядок. В 394 году был обновлен храм Весты [27]. Вдоль Священной дороги, связывавшей самые святые места древней языческой религии, вырастали новые языческие статуи. Другие места поклонения оказались поглощены новыми христианскими постройками. Базилика Святого Климента была построена поверх святилища Митры, откуда рукой подать до общежития гладиаторов Колизея. Ирландский доминиканец и археолог преподобный Джозеф Маллули был поражен, когда раскопал в 1867 году эти древние помещения [28]. Но римлянин V века не разделил бы его изумление. Такое смешение религиозной архитектуры представляло собой обычное явление для города, продолжавшего молиться в разные стороны, несмотря на то что в нем открывали двери все больше новых христианских базилик.

Медлительность обращения Рима в христианскую веру и слабость Западной империи угрожали будущности Римской церкви и ее епископа. В прошлом столетии их вдохновила благосклонность Константина, но теперь власть императора сильно захромала. Более того, в закате Рима стали винить самих христиан. Упорные язычники видели в волнах насилия V века результат поддержки Константином Церкви. Они доказывали, что «многие бедствия обрушились на Римскую империю по вине некоторых христианских императоров» [29]. Императорский уполномоченный Марцеллин писал Августину письма с просьбами о помощи и просил дать ответ на утверждения, что разрушение Рима последовало за забвением им традиционных языческих богов [30]. Епископы прославляли христианских святых в виде статуй из золота и мрамора. Священные останки Петра, Павла, Лаврентия, Агнессы лежали в городской земле. По всему городу им возносили поэтичные молитвы. Но когда Рим подвергался нападениям, его многочисленные святые как будто спали. Христианский Бог ничего не делал для защиты города. Когда его осадил Аларих, префект предпринял отчаянную попытку повернуть ход часов назад, начав с одобрения сената отправления языческих ритуалов на Капитолийском холме [31]. Позднейшие авторы тоже винили подъем христианства в падении Западной империи, хотя и не видели в нем ничего сверхъестественного. В XVIII веке влиятельный историк Эдвард Гиббон осуждал Церковь за размывание римского чувства долга и гражданской доблести [32]. Многие верили, что без того и другого – как и без помощи богов – империя обречена.

Западная империя падет, но римский престол устоит, несмотря на стойкость языческих традиций и на клевету, возводимую на христианскую церковь. Вставая во весь рост на окровавленной брусчатке, среди развалин, сильные и настойчивые епископы Рима один за другим утверждали себя в роли защитников города и опекунов для христиан всего мира. По примеру первых мучеников, превозмогавших телесную слабость и саму смерть, епископы Рима формировались как светская власть дрогнувшего города. В ответ на осуждение язычниками христиан в бедствиях Рима Лев I (440–461 гг.) бесстрашно указал на других виновников. Став епископом в 440 году, он оставался им на протяжении грабежей Гейзериха и после них. По его словам, христианская Церковь послужила выходом из этих несчастий, а не их причиной. Подобно ряду современных ученых, он полагал, что жестокость варваров была лишь обостренным проявлением гнили, заведшейся гораздо раньше. Обращаясь к императору Восточной империи Маркиану (450–457 гг.), Лев доказывал, что Бог защитил бы город, будь еретики прошлого более дисциплинированными [33]. Этот довод нельзя было, естественно, ни доказать, ни опровергнуть, тем не менее он указывал на силу Льва. Эта глубокая уверенность в ключевой роли Церкви и ее епископа в Риме обеспечит их совместное выживание и расцвет в столь бурные времена.

Внушительный тосканец, человек твердый и властный, Лев пользовался известностью и уважением и вдали от Рима. К моменту появления Гейзериха у ворот города он уже был епископом Рима. Он, а не император, поедет торговаться с врагом от имени горожан. Лев был хитроумен, он знал, что вандалы приплыли из самого Карфагена не для того, чтобы уплыть с пустыми руками. Войско Гейзериха жаждало добычи – если бы ему отказали в возможности пограбить, оно бы взбунтовалось и принялось убивать. Наступая на Рим, вандалы уже разрушили акведуки, снабжавшие горожан бесценной влагой. Встретившись с Гейзерихом с глазу на глаз за городскими воротами, Лев был исполнен желания заключить сделку. По сведениям историка V века Проспера Аквитанского, Лев потребовал от Гейзериха воздержаться от «огня, убийств и мучительства» [34]. В обмен на это епископ заверил его, что мало кто в пределах Рима станет обороняться. Переговорщики пожали друг другу руки, и началась двухнедельная регулярная осада. Пролилась кровь, Гейзерих захватил заложников. Показательно, что угнанные вандалами римляне оказались членами императорской семьи и их окружения, впавшими в немилость. Среди несчастных, увезенных в Карфаген, были Евдоксия, Евдокия и Пласидия, жена и дочери недавно убитого императора Валентиниана III [35].

При этом обошлось без резни и без страшных разрушений. Лев сберег главные христианские сооружения города, в которых прятались испуганные римляне. Пусть переговоры Льва и не привели к полному успеху, они все же оказались достаточно успешными, чтобы он прослыл защитником Рима, в то время как вокруг растаскивались последние остатки империи. Этим не исчерпывалась роль Льва как влиятельного посредника ради блага государства и народа Рима. Накануне его избрания епископом в 440 году император Валентиниан III отправил его в Галлию в качестве миротворца в яростном конфликте злополучного полководца Аэция и главного магистрата области Альбина [36]. Как пишет Проспер Аквитанский, Лев «восстановил дружбу» между недавними врагами. Еще больше впечатляет то, как в 452 году Лев осадил самого гунна Аттилу (434–453 гг.) [37]. По отзывам современников, тот был низкорослым, коренастым и гневливым человеком с приплюснутым носом на свирепой физиономии; он готовил поход на Рим, чтобы потребовать себе руку старшей сестры Валентиниана, Гонории. К тому времени той было уже за тридцать и ее личная жизнь оставляла желать лучшего. Валентиниан собирался выдать ее за уважаемого сенатора Басса Геркулана, которого сама она отвергала, в наказание за интимную связь с управляющим ее имения [38]. В отчаянии Гонория попросила о помощи Аттилу, прислав ему свое кольцо и пообещав половину Западной Римской империи. Для правителя гуннов оба предложения были неотразимы. Теперь он направлялся в Рим, чтобы потребовать отдать Гонорию ему в жены.

Политический класс был разделен из-за конфликта интересов и семейного соперничества, поэтому отстаивать безопасность Рима отправился на север, в лагерь Аттилы в Ломбардии, епископ Рима Лев. Там он и его свита из клириков предстали перед человеком, которому нравилось его прозвище Бич Божий и который обеспечивал собственной жестокостью репутацию всей своей армии. Через три года после их переговоров Проспер Аквитанский напишет примечательные вещи: что Аттила был «так впечатлен первосвященником [Львом], что приказал своей армии сдаться… и ушел за Дунай», в свои родные края [39]. В более позднем анонимном тексте приведены слова, якобы сказанные тогда Львом на берегу реки Минчо. Доблестный, но практичный епископ Рима выступил от имени «сената и народа Рима, прежних завоевателей мира, ныне повергнутых» [40]. Аттила, этот необузданный дикарь, похоже, был введен в заблуждение, он «взирал на пышное одеяние и на лицо [Льва] молча, как бы в глубокой задумчивости» [41]. По всем свидетельствам, Лев производил сильное впечатление. Однако далее в том же источнике сказано, что на Аттилу могла повлиять некая сила, превосходившая возможности самого Льва. Выслушав его, Аттила якобы воздел глаза к небесам и увидел там сияющие образы Петра и Павла в митрах и в епископских мантиях, с простертыми над головой Льва тяжелыми мечами. Юпитер и Марс были отвергнуты, но теперь Рим находился под защитой могущественных христианских святых. Осененный авторитетом Петра, Лев утвердил себя в роли заступника Рима.

Разумеется, Лев мог убедить Аттилу повернуть назад при помощи практических доводов. По мнению ученых, даже если Рим не мог разгромить армию гуннов, голод и болезни заставили бы ее уйти, еще не дойдя до ворот города. Это объяснение представляется правдоподобным. В таком же прагматическом духе Лев вел переговоры с вандалом Гейзерихом. Но даже если Проспер Аквитанский допустил преувеличения, расписывая героизм епископа, его рассказ свидетельствует о важной реальности – растущей значимости главы Римской церкви. Константин оказывал поддержку этой фигуре, но теперь предводитель Римской церкви приобрел собственное влияние, перестав служить подкладкой для расползающейся императорской власти. Ранг и авторитет епископа Рима подкреплялись и обеспечивались святостью самих Петра и Павла, эти величайшие святые христианской Церкви уже признавались покровителями и защитниками Рима. И это не было случайностью. Лев увидел и применил на практике ни с чем не сравнимую силу первоапостольства. По его требованию он стал первым папой, похороненным в базилике Святого Петра [42]. Силой своего мирового авторитета, укорененного в городе Риме и питаемого кровью мучеников, епископ Рима сумел превозмочь политическую травму своего века.

* * *

Становясь все более независимым лидером Рима, епископ города приобретал высший авторитет во всемирной христианской церкви. До IV–V веков у каждого крупного христианского города – Рима, Александрии, Антиохии – был свой церковный глава с примерно одинаковыми полномочиями. То были архиепископы и патриархи, пастыри душ от Египта до Апеннинского полуострова [43]. По мере роста Церкви назначались епископы во все более мелких географических районах. Однако в то время епископы крупнейших христианских центров являлись религиозными авторитетами своих городов и защитниками и голосами тех земель, где служили. Более того, главы Церкви в Риме, Александрии и Антиохии совместно указывали направление всему христианскому миру [44]. В те годы, в период становления христианской Церкви как церковного института, споры о правильной вере и богослужении приобретали, бывало, высочайший накал. Искры могли разлетаться и в тех случаях, когда кто-то из епископов пробовал перекричать коллег. Это было особенно прискорбно, если традиционному триумвирату (Рим, Александрия, Антиохия) бросали вызов новые епископы. Когда Константин перенес свою столицу на восток, в Константинополь, архиепископ этого нового центра власти попытался встать на один уровень со старшими, более почтенными коллегами. Константинополь пожелал превзойти Александрию и сделаться главным авторитетом на Ближнем и Среднем Востоке [45]. Но даже самые бурные споры и разногласия были в конечном счете лишь болезнью роста. Епископ Рима только усиливался от потрясений, грозивших городу и империи, и такие из них, как Лев, пользовались столкновениями церковных предводителей для утверждения первенства Рима во всемирной Церкви Христовой.

Лев I был далеко не единственным епископом Рима, старавшимся распространить свою власть за пределы римского епископства. Его предшественник Сикст III (432–440 гг.) говорил церковным иерархам балканской области Иллирия, что им следует считать его повеления перекрывающими повеления патриархов Востока [46]. Используя как аргумент поддержку со стороны давно к тому времени почившего Валентиниана III, преемник Льва Гиларий (461–468 гг.) заявлял о главенстве Рима. Но из всех епископов того периода именно Лев больше всего потрудился ради роли папы во всемирной Христианской Церкви.

Как можно догадаться, он испытывал сопротивление среды. Второй Эфесский собор в 449 году столкнулся с таким яростным несогласием с верховенством Рима, что теперь известен даже как «Разбойничий собор». Главным несогласным был патриарх Александрийский Диоскор, якобы так злоупотреблявший своим влиянием, что брат одного из его священников скончался от нервного перенапряжения [47]. Собор созвали для обсуждения учения Церкви, главным образом касательно сущности Христа. После диспута на эту тему Диоскор потребовал лишения сана патриарха Константинопольского Флавиана [48]. Лев в Эфесе не присутствовал, но прислал туда свою делегацию. Когда ее члены стали излагать позицию Рима по этому вопросу, Диоскор лишил их слова. В конце концов Диоскор устроил хаос, когда ворвался в зал с отрядом бесчинствующих монахов и солдат, ждавшим за дверями его сигнала [49]. Для Льва кульминацией стало заявление Диоскора об отлучении его, епископа Рима, от церкви [50]. Досталось и Флавиану Константинопольскому: спустя несколько дней он скончался от нанесенных ему в Эфесе побоев. Диоскор отказал епископу Рима даже в праве высказываться о церковных делах. Потрясенный современник в письме императору Маркиану обвинял Диоскора в «непочтительности к самому первоапостольскому престолу» [51].

Но даже в этом хаосе Лев усмотрел удобную возможность. Игнорируя отлучение, он добился оглашения своего обращения на следующем, Халкидонском соборе в 451 году. Если Рим хотел главенствовать, то он должен был поступать соответственно, отказываясь подчиняться требованиям младших епископств. На сей раз посланцы всего христианского мира вняли слову Рима. Более того, оно вызвало у них больше почитания, чем речи всех прочих епископов. Причина заключалась в первоапостольстве, прямой связи между римским престолом и святым Петром. Некоторые даже утверждали, что в Халкидоне «устами Льва глаголил сам Петр» [52]. Диоскор же был проклят за то, что посмел «провести собор без дозволения первоапостольского престола» [53]. Для съехавшихся в Халкидон случившееся на «Разбойничьем соборе» было «тем, чего никогда не бывало раньше и никогда не случится впредь» [54]. В каком-то смысле Константинополь, чей высокий престиж определялся его статусом столицы империи, сравнялся с Римом, но в конечном счете престолу святого Петра было присвоено «почетное первенство» [55]. Халкидонский собор едва ли был единственным органом, признавшим в то время первенство Рима. Годом раньше император Запада Валентиниан III и император Востока Маркиан выпустили самый значительный на тот момент документ о примате Рима. Призывая Льва сыграть главенствующую роль на Халкидонском соборе, они признали его «архиепископом славного города Рима», «превосходящим всех епископов в божественной вере» [56].

Августин Гиппонский, обращаясь к предыдущему поколению, утверждал, что нет нужды «горевать о гибели земных царств» [57]. Но даже спустя много времени после его смерти в 430 году эти слова оставались верными. Власть епископа Рима зиждилась не на силе оружия, которую можно превозмочь, и не на богатстве, которое можно похитить. Она происходила от мучеников, уже отдавших жизнь за веру. Эту власть не подорвать, не опорочить, не исказить, как легенду о некогда могущественной Римской империи. Она в силах собирать несметные толпы, ибо проникнута заразительными идеями отваги, чистоты и самопожертвования. Посему власть эта в самой сути своей универсальна. Как напрямую заявил римлянам Лев, «по благоволению Петра вы стали предводителями мира… вы правите посредством божественной веры державой, безмерно превосходящей ту, в которой вершили земную власть» [58].

* * *

В самом Риме присутствие и власть папства уже проникли в плоть и кровь города и были запечатлены в апостольской линии, в череде епископов, восходящей к самому Петру. Полмиллиона тел погребены в катакомбах святого Каллиста, протянувшихся на 20 километров вдоль Аппиевой дороги. Там, на первых отрезках вытоптанного пути, заходящего в Рим с Востока, были погребены епископы Рима от Антера (236–250 гг.) до Корнелия (251–253 гг.), Сикст II (257–258 гг.), Дионисий (260–268 гг.) и Феликс (269–274 гг.) – понтифики, составляющие древо, корни которого залегают в апостольских временах. Верующие, приходившие почтить этих людей, могли благодарить Дамаса (366–384 гг.), епископа-поэта, столь яростно бившегося за римский престол. Это он соорудил лестницу, по которой можно подойти к могилам его предшественников [59]. Позже епископы могли благодарить народ, чья преданность этому месту укрепляла их доводы в пользу верховенства Рима. В других уголках города традиции, входившие в противоречие с христианской верой, постепенно угасали и были затем окончательно искоренены.

К V веку из Колизея почти исчезли гладиаторы – давно отмиравшая древняя традиция. Веками политики – от диктатора Суллы до самых мелких магистратов – не жалели денег на постановку гладиаторских боев. Единоборства мужчин, бои с дикими зверями, порой даже женские драки заливали песок арен кровью [60]. Бывало, в боях участвовали тысячи людей и сотни зверей, свезенных со всей империи. В 61 году до н. э. Луций Домиций Агенобарб привез сотню нумидийских медведей и сотню эфиопских охотников для охоты на них [61]. Составлялись и самые невиданные пары: мужчины боролись со львами, с рысями, с крокодилами. Для твердых в вере христиан, как писатель II века Тертуллиан, это было невыносимо. «Игрища во славу языческих богов и мертвецов» противоречили «истинной вере и долгу перед Господом» [62]. Для Тертуллиана римские представления, наблюдаемые им, заслуживали проклятия и за жестокость, и за идолопоклонство: «дельфины выпускают струи в честь Нептуна. На колоннах изображены Сессия, Мессия… [установлены] три алтаря троице богов: Великому, Всесильному, Торжествующему» [63].

Ко временам Константина требования крупных церковных авторитетов уже трудно было игнорировать. Выше упоминалось, как Августин горевал о своем друге, отравленном жестокими зрелищами. Укрепление христианства не сразу искоренило игры. Волна вскипала постепенно, доводы христиан против боев все больше совпадали с мирской озабоченностью. Уже в 325 году Константин объявил, что «кровавые представления вредны для покоя в городе и в доме» [64]. Он также постановил, что никого нельзя заставлять вести гладиаторские бои против их воли. Преемники Константина повелели, что христиан, независимо от их преступления, нельзя приговаривать к смерти на арене. В начале V века происходили изменения уже по сугубо религиозным причинам: языческие празднества попали под запрет, а остававшиеся игры лишились религиозного наполнения. Гладиаторские бои в тот период полностью запретили, но не только по религиозным соображениям. Такие зрелища могли приносить их сторонникам голоса, а могли и разорять тех, кто вкладывал в них средства. Империя подвергалась нападениям со всех сторон, военные расходы росли, а политические привилегии деградировали. В этой обстановке многие бывшие меценаты арены сочли ее слишком затратной.

И снова казалось, что Римская церковь пирует при последних вздохах империи. Но самопожертвование обычных христиан работало, как всегда, на дело Церкви. Решение полностью запретить гладиаторские бои было принято после смерти невиновного, верующего юноши Телемаха, принявшего смерть во время игр. Сначала все выглядело величественно: гладиаторы прославляли на арене воздетыми мечами победу римлян над Аларихом, когда тот привел своих вестготов на север Италии в 404 году [65]. Записывая события того дня, сирийский историк-христианин Теодорет указал, что Телемах приехал в Рим с Востока, чтобы вести скромную, аскетичную жизнь. Но там он стал свидетелем «ужасающего зрелища» триумфального шествия [66]. Придя в ужас от жестокого представления, Телемах бросился между «людей, направлявших оружие друг против друга» [67]. По некоторым утверждениям, его зарубил гладиатор. Теодорет пишет, что толпа «насмерть забила миротворца камнями» [68]. Так или иначе, император Гонорий (393–423 гг.) пришел в ужас от пролития невинной крови на собственных играх и окончательно запретил гладиаторские бои.

До некоторой степени епископы Рима заполняли вакуум светской власти. Когда Константин перенес свою столицу на восток, в Константинополь, он задал тон своим преемникам. За весь IV век в Риме побывали всего четыре императора, и то с короткими визитами [69]. В самом начале V века император Гонорий перенес свою столицу в Милан, а потом южнее, в Равенну. Его не было рядом с Римом, когда римляне отпугнули озверелые орды Алариха. В годы после этого нападения помощники епископа Селестина I (422–432 гг.) доставили обедневшим жителям Трастевере 11 килограмм серебряной церковной посуды для богослужений в церкви Санта-Мария-ин-Трастевере [70]. Когда Рим оказался под управлением Восточной империи со столицей в Константинополе, тамошние императоры стали отправлять в Италию своих представителей. В конце VI века эти экзархи жили в Равенне и мало интересовались городом Римом и его жителями [71]. В самом Риме юридическая власть и административные полномочия принадлежали сенату и его главе – префекту. Начиная с 590-х годов имена сенаторов и префектов то отсутствуют в источниках, то снова там появляются – при слегка видоизмененном сенате, более чем через полтора столетия [72]. Зато епископ Рима уже стал к VI веку папой. Первоначально этим титулом, происходящим от греческого «паппас» («отец»), именовали всех епископов.

Как папа епископ Рима был не только верховным голосом христианской Церкви, но и предводителем города в хорошие и плохие времена. В 590 году папа Григорий I (590–604 гг.) возглавил римлян в их наихудшие часы. Бывший префект, сын сенатора долг перед обществом ощущал как зов крови. Пробил час, и явился герой. Григория выбрали, когда Тибр вышел из берегов, а в городе вспыхнула чума, сгубившая папу Пелагия II (579–590 гг.) и «так разившая народ, что из огромного множества выжили совсем немногие» [73]. Дьякон Петр, хроникер-современник, оставивший это описание, пишет также о «несчетных змеях» в городе и об «огромном драконе, миновавшем город и исчезнувшем в море» [74]. Какими бы ни были истинные подробности тех событий, римляне, без сомнения, пережили annus horribilis[4]. Стоя на краю моста перед мавзолеем, построенным императором Адрианом, Григорий выглядел внушительной фигурой, возглавляющей свою паству. Ведя многотысячную процессию, распевающую молебны со склоненными головами, Григорий просил небеса о снисхождении и милости. Вместе папа и его народ совершали паломничество в тени мавзолея [75]. Оторвав взоры от бренной земли, многие увидели, как архангел Михаил обрушивает на языческий памятник свой меч. В дальнейшем римляне переименовали строение в замок Святого Ангела. Для них видение торжествующего ангела сделалось бесценным свидетельством божественного вмешательства в момент тягчайшего испытания.

Вопреки тому, что писал в XVIII веке Эдвард Гиббон, крушение Западной империи не сопровождалось забвением гражданского долга. Верность долгу была в Риме в полном порядке, просто она рядилась теперь в христианские одежды, ибо видные римляне, ставшие христианами, сделали пожертвования неотъемлемой частью своего гражданского облика. Это не значит, что богачи языческого Рима игнорировали нужды простонародья. Munera издавна были способом помощи, хотя источники не позволяют разглядеть в этой традиции организованное усилие [76]. Некоторые языческие авторы, такие как Сенека и Цицерон, даже писали о важности подаяний беднякам, пока дары остаются «пропорциональны достоинству получателя» [77]. Тем не менее традиционная римская культура и общество не поощряли благотворительность в христианском понимании. Источники даже содержат насмешки над жалостью как над низменным чувством и называют невзгоды справедливой карой со стороны судьбы [78]. Как упоминалось ранее, святого Лаврентия поджарили за то, что он предпочел бедных долгу перед Римом. Но уже в IV веке видный сенатор Паммахий устроил в базилике Святого Петра пиршество для неимущих. В христианском Риме благотворительность стала прославляться как благородное и богоугодное дело, ведь патриции подражали теперь Иисусу и самому римскому папе.

* * *

Трудно определить, каково было отношение простых римлян поздней античности к своему папе. Эпизоды вроде паломничества Григория к сооружению, известному ныне как замок Святого Ангела, дошли до нас приукрашенными веками героических легенд. Но сам факт процессии Григория говорит о том, что он был убедительным и всеми любимым пастырем. Более того, при всем росте значимости их сана во всей христианской Церкви, папы продолжили играть центральную роль в духовной жизни города. В Риме папа был заметной фигурой в религиозных торжествах на протяжении всего календарного года. Папы заведовали крещением на Пасху, рукополагали в декабре в сан священников и низшее духовенство, например дьяконов, и освящали на регулярных богослужениях хлеб, кусочки которого потом раздавались по малым церквям Рима [79]. В поздней античности приходы распространились по городу, к большим базиликам добавилось примерно 25 титулярных церквей [80]. Считалось, что эти культовые сооружения основаны ранними патрициями-христианами. Теперь в них служили священники, при священниках состояли помощники и церковные прислужники. И над всеми ними находился папа [81].

Римские низы продолжат играть свою роль в росте христианского города. Благодаря поклонению первых христиан Рима святому Петру было помечено место его погребения на Ватиканском холме. В дальнейшем на этом месте построили базилику, которая вместе с такими, как Латеранская и Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, послужит монументальным краеугольным камнем, закрепившим христианство в самом веществе, из которого состоит Рим. Базилики имели ключевое религиозное назначение, определенное Церковью. Духовенству предписывалось еженедельно посещать базилики Святого Петра, Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура для отпущения грехов кающимся грешникам, крещения новорожденных и новообращенных [82]. Однако особенная важность некоторых культовых сооружений по сравнению с остальными по-прежнему проистекала из поведения простых христиан, например в базилике Святого Петра, которая впоследствии превратится в символ папского Рима. Хотя традиция и рисует покровителем базилики Святого Петра императора Константина, на самом деле она стояла не на первом месте в его списке принесения пожертвований: куда щедрее он жертвовал на Латеранскую базилику и на Сан-Паоло [83]. Еще удивительнее с учетом ключевого значения базилики Святого Петра для самой новой концепции папства и для его авторитета то, что преемник Льва I Гиларий больше вкладывал в церковь, построенную Константином в честь святого Лаврентия. Базилика Святого Петра страдала от своего расположения вдали от папского дворца, на Латеранском холме, в месте, где по-прежнему шлялись пьяницы и бродяги. Она использовалась главным образом в Рождество и в празднества в честь святых Петра и Павла [84]. Однако, несмотря на все недостатки и на нехватку официального внимания, она оставалась местом регулярного поклонения: римляне и чужестранцы продолжали посещать захоронение святого Петра, столь почитаемое христианами Рима.

Папы еще не были теми политиками, которыми вскоре станут. Однако правящие круги поздней империи признавали важность базилики Святого Петра и ее популярность. Цинизм, но не только. Верующие политики продолжали традицию, заложенную такими людьми, как префект Юний Басс, умерший в 359 году и похороненный в покрытом барельефами саркофаге, украсившем вход в собор [85]. Скоро посещение базилики превратилось в ритуал политического свойства. Празднуя триумф, отмеченный трагической гибелью Телемаха, император Гонорий, отправившийся в Рим из своей столицы Равенны, со всей торжественностью посетил «памятник рыбака» [86]. Этот новый маршрут обозначил крупное изменение в Риме и империи: восхваление прежних императоров и прославление мирской славы сменилось поклонением христианским святым. Августин, пораженный этим сдвигом, подчеркивал в своих проповедях, что царям и князьям, посещавшим город, приходилось принимать решение: «Петр в могиле» или «Адриан в храме» [87]. В прошлом выбор был прост: любой крупный политический деятель, прибывавший в Рим, отдавал должное покойному императору. Но теперь, миновав его памятник, они направлялись по улицам вдоль Тибра к Ватиканскому холму. Там, «возложив свою диадему», даже император «простирался в месте, где покоится рыбак» [88].

В 476 году последний император Западной Римской империи, десятилетний Ромул Августул (475–476 гг.) был смещен воином-варваром Одоакром, ставшим затем фактическим королем Италии. Его преемником сделается вестгот Теодорих Великий (493–526 гг.), человек одной крови с захватчиком Аларихом. В 500 году, посещая Рим, он постарается соблюсти все правила. Еще до посещения сената Теодорих побывал в базиликах Святого Петра и Святого Павла, стараясь пропитаться духом римской имперской легитимности [89]. К тому времени этот маршрут был узаконен воинами, государственными деятелями и многочисленными незваными гостями. Подражая римлянам – и простолюдинам, и императорам, – они скрепляли посещениями останков Петра свою связь с городом. Тождество Петра и пап, укоренившееся в Риме, использовалось для легитимизации чуждых Риму политических сил. Религиозный престиж усиливал мирской авторитет политиканов, укреплявших свой режим при помощи истории Петра – человека, некогда поверженного императорским могуществом, но теперь обретшим жизненную важность для народа Рима и для самого характера города.

* * *

В 410 году Иероним лил слезы над разграбленным Римом, городом, обращенным в пепел, в развалинах которого кишели насекомые. Вероятно, Иероним преувеличивал разорение, но не один он горестно воздевал руки. В Риме эпохи Константина выживала и традиционная римская религия. В дальнейшем вожди-язычники, такие как Симмах, уже не могли сохранять остатки старого мира – вроде статуи крылатой Венеры, венчавшей здание сената. Некоторые, как сам Симмах, отправляли свои ритуалы подпольно, сокращая размах жертвенных церемоний и проводя их в частных домах и за городом [90]. Тем временем публичное лицо древнеримской религии неуклонно усыхало: возложение цветов, воскурение фимиама и все остальные формы языческого жертвоприношения объявлялись вне закона. К 435 году римлянам уже велели искать языческим храмам, священным могилам и их окрестностям другое применение [91]. Верующие местные жители и приезжие шли и шли мимо разрушенных зданий, расширяя христианский город. К IV веку в базилике Святого Петра уже хоронили видных христиан, например префекта Юния Басса. Проходили века, культовые сооружения прирастали новыми часовнями, где накапливались предметы поклонения и святые мощи, и все это вместе развивало и украшало и так уже величественную Римскую церковь.

Епископы Рима, так долго изменявшие ценностям и устремлениям своего города, теперь не только соглашались с ним, но и возглавляли его во многих аспектах жизни [92]. Новый религиозный, общественный и политический порядок становился частью привычек города и был записан на стенах его зданий. Согласно надписи в базилике Санта-Мария-Маджоре папа Сикст III посвятил ее не только Богородице, как явствует из ее названия, но и обыкновенным римлянам [93]. Папа олицетворял связь со святым Петром и божественную власть, что теперь признавалось и самой Церковью, и государством. При этом он сам и его авторитет находились в неразрывной связи с городом, где папа обитал.

По мере приобретения папами отеческой роли пастырей христиан всего света их престол в городе становился убежищем для самых страждущих их агнцев. В середине VII века группа монахов из Палестины, того места, где родился Иисус, была изгнана оттуда мусульманскими завоевателями. В Риме, где некогда преследовали христиан, папа обеспечил им безопасность, поселив в тенистых апельсиновых рощах на Авентинском холме [94]. Монахам предоставили виллу, принадлежавшую раньше аристократической семье, бежавшей от мора и от прочих бедствий, уничтожавших Рим в прошлые десятилетия. Беженцы-христиане скоро станут хранителями святынь, имевших глубокое значение для Римской церкви. В противоположной Авентину части города, за его стенами, бежавшая с юга Турции группа монахов обрела новое жилище на том самом месте, где был когда-то обезглавлен святой Павел [95]. Когда эти монахи освоились в новом монастыре, папа дал им поручение, позволявшее глубоко внедриться в ткань Рима. Им надлежало пасти ягнят для последующего благословения на праздник в честь юной мученицы святой Агнессы, а потом стричь их шерсть на одеяния, в которые новые архиепископы облачались в папском Латеранском дворце. Античность сменялась ранним Средневековьем, чужаки перенимали новые для них римские ритмы, проникнутые легендами о святых. Главной римской властью был уже папа, а не император; христианин, а не язычник; он был беднее, зато признан по всему свету титулованным носителем авторитета, запечатленного в вечности. В поздней Античности солнце над Западной Римской империей воистину закатилось. Зато там восходило светило папского Рима.

4

Святой Рим: святыни, завоеватели, политика власти

На улицах Эсквилина распахивались двери при звуках колокольчика. То был не суровый бой колоколов близлежащей Латеранской базилики, ставшей к тому времени собором Святого Иоанна Крестителя (Сан-Джованни). Нет, то звенел колокольчик на шее у ослика, призывая местных обитателей и работников не к молитве, а к ритуальному смирению. Гудящая толпа, высыпавшая из окружающих домов, поражалась невиданному зрелищу: на обвешанном винными бурдюками осле сидел задом наперед некто с мешком перьев на голове [1], державшийся за ослиный хвост, чтобы не свалиться на мостовую. Незадолго до этого тот же человек был подвешен за волосы на конной статуе Марка Аврелия (161–180 гг.); тогда она стояла перед Латеранским дворцом, а теперь перенесена на Капитолийский холм.

Дело было в 966 году. Римляне лицезрели в столь униженном состоянии своего префекта Петра. Он был их героем и предводителем, когда император Священной Римской империи навязал им нового папу. Через несколько столетий после крушения Западной Римской империи в конце V века самой могучей политической силой на европейском континенте стала Священная Римская империя. К IX веку ее император правил землями всей нынешней Франции и Германии. Римская церковь считала эту империю законной наследницей некогда славной, давно сгинувшей державы цезарей. Папа Лев III (795–816 гг.) узаконил эту преемственность, короновав короля франков Карла Великого в базилике Святого Петра в Рождество 800 года. В тени базилики Карл основал приют для своих подданных, прибывавших в Рим. Теперь на этом месте пышный сад, носящий название Тевтонского кладбища: лежащий прямо под стенами Ватикана, он усеян могилами германцев, скончавшихся в этом городе. Приют был далеко не единственным даром императоров Священной Римской империи папам. В обмен на папское благословение их новой непревзойденной власти сменявшие друг друга императоры поддерживали власть понтификов над Римом и предоставили им полосу земель, протянувшуюся от Рима до Римини и Анконы на адриатическом берегу Италии.

Король франков являлся теперь императором римлян, преемник Петра – князем-папой. В начале IX века это выглядело выгодной сделкой. Однако к 966 году императоры стали относиться к этому союзу с большей суровостью. Они уже сами выбирали для Рима понтификов и отвергали кандидатов, которым благоволили жители Рима. Не их одних заботило то, кто сидел на папском троне. Папство превратилось в институт, расположенный в Риме, имеющий мировой авторитет и крупный доход. Папа обладал влиянием в Церкви и в политике далеко за пределами Святого престола. Признавая духовный и мирской вес сана и завидуя ему, императоры, патриции и даже плебеи толпились у трона Петра, добиваясь папской милости. При столкновении кандидатов на папский престол и фракций их сторонников плелись интриги, торжествовало политиканство, вспыхивало насилие. Именно подобного рода вражда послужила причиной нелепого наказания, которому подвергли префекта Петра на Эсквилинском холме. Но в конечном счете от таких стычек страдали сами папы, становившиеся жертвами собственного успеха. В 1143 году римляне, уставшие от заигравшегося в политику папы, взяли дело в свои руки. Свержение папы стало переворотом, последствия которого ощущались в городе многие десятилетия.

Негодование римлян нельзя было не понять. В 966 году сам папа повелел прокатить префекта на орущем осле. Иоанн XIII (965–972 гг.) жаждал мести за унижение, на которое его обрекли префект и народ Рима. Он был избран папой при поддержке императора, но соперники в Риме подвергали его хуле как императорского ставленника. Подняв восстание против нового папы, горожане затолкали Иоанна в повозку и отвезли в замок Святого Ангела, где и заточили [2]. Император Священной Римской империи Оттон I (962–973 гг.) поспешил освободить папу и отомстить за него, для чего передал префекта Петра разгневанному Иоанну XIII. Для некоторых публичное наказание Петра стало признаком насильственного прекращения независимости Рима [3]. Но история свидетельствует, что конфликты между народом, папами и императорами этим не закончились. После смерти Иоанна император выбрал ему преемника, Бенедикта VI (973–974 гг.). Тот будет задушен в темнице замка Святого Ангела. За этим убийством стояли аристократ Кресенций Старший и кардинал Франко Ферруччи, впоследствии короновавшийся как папа Бонифаций VII (974, 984–985 гг.). Народ Рима сыграл роль почти во всех эпизодах этой саги. После смерти вернувшегося на папский трон Бонифация в 985 году римляне приволокли его тело к подножию статуи, на которой висел два десятилетия назад префект Петр [4]. Ныне этот памятник известен как конная статуя Марка Аврелия, но тогда его принимали за императора Константина Великого (306–337 гг.). В городе Риме его считали исполненным силы символом справедливого правления.

* * *

Как ни удивительно, при возвращении в Рим варваров и готов в конце V века обстановка казалась спокойнее. В 476 году полководец варваров Одоакр сместил последнего правителя Западной Римской империи, императора-ребенка Ромула Августула [5]. Вместе с этим мальчиком ушла вся Западная Римская империя. Императорские символы были переправлены в Константинополь, императору Восточной империи Зенону (474–491 гг.) [6]. Собственно, от Римской империи остался всего один император, и тот сидел далеко на востоке, в Византии. Зенон провозгласит Одоакра – рослого воина неясного происхождения, одетого в лохмотья, – первым королем Италии. Однако в Риме от этого как будто мало что поменялось. Одоакр завел двор в Равенне, городе на восточном побережье Адриатического моря, откуда правили императоры Западной Римской империи Гонорий (395–423 гг.) и Валентиниан III (423–425 гг.). Подобно многим правителям империи неримского происхождения, Одоакр изображал из себя традиционного патриция, властную фигуру, приверженную старинным правилам, которые лично соблюдал [7].

Мало что изменилось в городе и в 493 году, когда Одоакра сменил гот Теодорих Великий: он убил Одоакра на пиру, устроенном в честь их сотрудничества. Новый король Италии, бородач с обликом северянина, тоже подчеркивал преемственность с римским прошлым, заявляя, что «способный гот желает быть подобным римлянину», но «только бедный римлянин пожелает уподобиться готу» [8]. Теодорих осваивал «римлянство» нетрадиционными способами. Его, сына знатного германца, с 7–8-летнего возраста учили лучшие наставники из Константинополя, после того как его взял в заложники император Восточной Римской империи Лев I (457–474 гг.) для обеспечения договора между римлянами и готами [9]. К тому времени, когда Теодорих сделался королем Италии, римское христианство уже стало ключевым элементом этой структуры власти. Облаченный в багровую мантию, он посещал базилики Святого Петра и Святого Павла, желая упрочить власть через ассоциацию с Римской церковью.

Готские короли Италии были христианами и могли копировать императоров Западной Римской империи, но во многом кардинально отличались от тех, кого свергли. Они не только пришли с восточных окраин Европы, с Балкан, но и были, в отличие от римских христиан, арианами – христианским течением с собственным отдельным сводом правил. Они видели в Иисусе Христе пророка, но не верили в его божественную сущность, считая человеком высочайшей нравственности. Принесенное в Италию готами, арианство послужит созданию самых замечательных произведений искусства и архитектуры на полуострове. Наилучшим примером того являлась готская столица Равенна. Там на потолке баптистерия выложен сияющей мозаикой светлый лик Иисуса, принимающего водное крещение от Иоанна Крестителя. Этот Иисус сохранился со времен Теодориха и до сих пор молод. Для готов-ариан эта красно-зелено-голубая с золотом гамма отражала их веру в Христа-человека. Такой Иисус мог быть молодым, возмужать и умереть, как любой смертный. Для Римской церкви учение ариан являлось ересью.

Невзирая на эти различия, готы терпимо относились к римским христианам. Теодорих позволял папам свободно окормлять души в городе и, как свидетельствует один из хроникеров, «ничего не предпринимал против католиков» [10]. В старости король даже призовет папу Иоанна I (523–526 гг.) в Равенну, где они вдвоем задумают первый за все время визит папы в Константинополь. При всех опасениях католиков на предмет арианства Иоанн отправится на Восток, к императору Юстину I (518–527 гг.), чтобы покончить с его противодействием арианской церкви [11]. Результаты миссии не устроили Теодориха, из-за чего Иоанна ждал мучительный конец: он был заморен голодом в одной из королевских тюрем. Но в конечном счете Иоанн был покаран за сговор с Константинополем, а не как римский христианин. Вдали от тюрем Равенны, на улицах Рима, религиозная терпимость готов была куда очевиднее. Христиане города свободно опускались на колени в своей базилике Санта-Мария-Маджоре, в то время как соплеменники Теодориха молились дальше по Виа Мерулана, в собственной церкви Сан-Северино [12]. Неподалеку от двух этих церквей ариане возвели скромную базилику Сант-Агата-де-Готи. Встроенная в городской ландшафт, она отличается тяжелыми гранитными колоннами, взятыми с древних имперских развалин. Внутри она поражает изысканным мозаичным убранством и росписями. В апсиде над широким нефом красовалось имя ее покровителя, готского полководца Флавия Рисимера VI: «FLA[VIUS] RICIMER. VI» [13].

* * *

При своей терпимости и спокойном величии эти триумфаторы, готские короли Италии, как будто выглядели непобедимыми. И все же к концу VI века камни с именем Рисимера будут сброшены со стены церкви Святой Агаты. Новые правители Рима оказались куда суровее. Смена власти была вызвана политикой императора Восточной империи Юстиниана I (527–565 гг.). Ему надоело присутствие готов в Западной империи, и он отрядил тысячи воинов для их изгнания с Апеннинского полуострова. Амбиции Юстиниана простирались гораздо дальше искоренения чуждой власти и веры. Мня себя Августом поздней Античности, он посягал ни много ни мало на всю бывшую Западную империю, жаждал захватить земли от Рима до юга Испании и севера Африки, чтобы присоединить их все к своему Востоку. К 554 году его войско закрепилось в Италии, хотя в последующие десятилетия многие первоначальные завоевания были утрачены [14]. Рим сотрясали войны, там трижды менялась власть, но Юстиниана ждал решающий триумф. В конце концов арианство было объявлено в Риме вне закона. В 592 году Сант-Агата была превращена в католическую церковь [15].

Теперь, когда на Западе воцарились императоры Востока, в Риме возобладали гербы и речения Константинополя. Утомленные войска Юстиниана, завершив войну с готами, опустили мечи, и на Порта-Аппиа, воротах в стене Аврелиана, от которых начиналась Аппиева дорога, появилась надпись на греческом, взывавшая к «милости Божьей», к святому Георгию и к еще одному восточному святому по имени Конон. Видимо, воины императора высекли эти слова, дабы уберечься от мести своих врагов [16]. Императоры Востока завладели столицей готов и их территориями в Италии вокруг Равенны. Но этим сходство двух режимов исчерпывается. Готские короли жили в Италии, а Юстиниан остался в Константинополе и правил издали, руками своих экзархов. Из Равенны эти посланцы императора надзирали за различными герцогствами, составлявшими итальянские владения Византии. Таким было и новое Римское герцогство, включавшее как центр города, так и его окрестности [17]. В начале VII века на Римском форуме будет воздвигнуто последнее сооружение. То была статуя восточного императора Фоки I (602–610 гг.), венчавшая колонну высотой более 13 метров [18]. Покрытый ослепительной позолотой Фока резко контрастировал с остальным форумом внизу, усеянным поверженными памятниками императорам Запада.

Папа ухитрялся сохранять свой авторитет в гражданской, пастырской и духовной жизни Рима. Городской ландшафт и теперь в значительной мере формировался римским христианством. Однако в последующие столетия некоторые римские легенды, пронизавшие ткань христианского города, полностью уступят место мифам, завезенным с Востока. Ручей, бежавший вдоль фасада церкви Сан-Джорджио-ин-Велабро у подножия Авентинского холма, всегда связывался в сознании местных жителей с римлянином святым Себастьяном. По традиции вода ручья считалась водой Большого сточного канала, куда император Диоклетиан (284–305 гг.) велел бросить тело раннего мученика после избиения дубинами до смерти, которое последовало за попытками – запечатленными на множестве живописных полотен – убить его выстрелами из луков. Однако к VIII веку церковь и ручей уже носили имя восточного святого, Георгия [19]. Тот тоже был жертвой Диоклетиана, но жителем востока империи, святым, известным и близким воинам константинопольского императора. К тому времени восточное влияние проявилось и совсем рядом с Тибром, в церкви Санта-Мария-ин-Козмедин. Известная еще в VI веке как «Скала грека», церковь выросла на пожертвования по повелению папы VIII века Адриана (772–795 гг.). Здесь переплелись римские и византийские традиции. Адриан вырыл под полом крипту, где покоились в нишах мощи римских мучеников. Прихожане же, убранство и само название (Козмедин) церкви наверху отчетливо отдавали Востоком [20].

Римские понтифики тоже приобретут восточный уклон в связи с растущим интересом византийских императоров к тому, кто именно занимал престол святого Петра. Будучи выборной монархией, папство уже являлось институтом, находившимся под растущим влиянием римского общества. В течение столетий способы избрания пап претерпевали изменения. Бывало, епископы Рима сами назначали себе преемников. В иные времена разыгрывалось соревнование. При готском короле Аталарихе (525–534 гг.) предпринимались кое-какие попытки обуздать коррупцию: попали под запрет тайные сговоры, были введены пределы трат в выборный период [21]. Когда возобладала Восточная империя, византийские императоры стали часто навязывать свои кандидатуры или по меньшей мере требовать для себя право вето. Ушла независимость Рима при выборе своего понтифика, папам приходилось заручаться одобрением Константинополя. В 678 году, с избранием Агафона (678–681 гг.), сицилийского грека, началась линия грекоговорящих пап. Многие из них выбирались по признаку своей способности тесно сотрудничать с императором [22]. Пока в Риме доминировали императоры Востока, они либо выдвигали в папы своих людей, либо принуждали пап действовать в русле политики Востока.

Когда же понтифики восставали против Константинополя, последствия бывали серьезными. Сильную руку Византии чувствовали даже папы с императорской поддержкой. Папа Теодор I был греком, его избрание поддержали экзархи. Однако, когда он выступил в 640-х годах против восточной интерпретации сущности Христа, империя не стала скрывать свою силу. Византийцы ворвались в его сокровищницу в Латеранском дворце, изгнали его соратников из Константинополя и осквернили главный алтарь папской резиденции в городе. Преемник Теодора Мартин I (649–653 гг.) ввязался в те же самые споры и умер пленником императорских солдат, сосланный на берег Черного моря [23]. В 654 году на папский престол взошел Евгений I (654–657 гг.), более склонный подчиняться императору, но и с его коронацией конфликт не завершился.

В 708 году папа Константин I (708–715 гг.) станет первым понтификом, назвавшимся именем первого императора этого восточного города. Он же окажется последним папой, побывавшим в Константинополе до 60-х годов XX века. И снова вспыхнули волнения из-за учения Церкви. Император Востока упорно, не гнушаясь даже кровопролитием, навязывал свою волю. В 692 году многие в Риме возмутились, когда собор в Константинополе осудил действия, считавшиеся у них нормой. Христиане Рима постились по субботам в Великий пост, женатых мужчин не рукополагали в священство, если они не отказывались от жен. В 692 году так называемые Трулльские эдикты «Пято-шестого» собора покончили с тем и другим, наряду с игрой в кости, подношением меда, винограда и молока на алтаре, а также трансвестизмом, процветавшим, по всей видимости, на факультете права Константинопольского университета [24]. Рим выступил против этих эдиктов. Но в 710 году император Юстиниан II (685–695, 705–711 гг.) напомнил об их обязательности и вызвал папу Константина в Константинополь, чтобы потребовать раз и навсегда признать эдикты [25]. Воспитанный в Тире (нынешний Ливан), Константин являлся порождением восточной культуры и, казалось, должен был пойти на компромисс с Востоком. Тех в Риме, кто и дальше упорствовал бы в сопротивлении, император покарал бы с примерной жестокостью. По пути папа Константин остановился в Неаполе, где встретился с экзархом Равенны Иоанном Ризокопусом. Тот находился на пути в Рим, отправленный туда императором с приказом перебить всех папских соратников, кто воспротивится его воле [26].

* * *

Сколько ни рассказывай об этом непрекращающемся конфликте и об этих вспышках варварства, еще поразительнее живучесть папства. Императоры, пытаясь разделаться с независимостью пап, проливали реки крови, но их старания давали лишь кратковременные результаты. Всего за год до возведения на форуме статуи императора Фоки папа Бонифаций III (607 г.) потребовал от императора признания Рима – а не Константинополя – центром христианской Церкви [27]. Папы знали, что в самом городе Риме они обладают более прямой властью, чем император, при всех громогласных заявлениях Константинополя. В важнейших местах города папы часто доказывали свое преобладающее влияние на Церковь и на мирскую жизнь, хотя официально там распоряжались император и его экзархи. В 609 году папа Бонифаций IV (608–615 гг.) якобы превратил Пантеон в христианскую церковь Девы Марии и Мучеников, свезя туда 28 телег выкопанных из катакомб мощей [28]. Часто можно прочесть, что это преобразование Пантеона, посвященного римским богам, символизировало триумф христианства над языческой религией. Но к VII веку христианство и так какое-то время уже преобладало в религиозной сфере Рима. К моменту этой трансформации Пантеон уже был не языческим храмом, а светским зданием, использовавшимся для юридических процедур [29]. Поэтому жест Бонифация не столько символизировал торжество христианства над язычеством, сколько был смелым заявлением о доминировании папы над светской властью императора в Риме. Даже если бы Бонифацию требовалось разрешение императора Фоки (как можно заключить из некоторых исторических сводок), вряд ли император смог бы помешать папе захватить здание, если бы тот этого захотел. Через два десятилетия папа Гонорий I (625–638 гг.) создаст церковь Сант-Адриано-аль-Форо на развалинах здания сената, построенного самим Юлием Цезарем. Некоторые камни Рима могли бы заговорить на греческом, языке Византии, но другие хранят память о решительном гласе римского понтифика.

Дерзость некоторых пап особенно явственно проявлялась в церквях Рима. Когда император Лев Исавр (714–741 гг.) решил в 726 году запретить поклонение иконам, папа Григорий III (731–741 гг.) рискнул жизнью и не стал выполнять его повеление. В Риме и в Равенне оно вызвало взрыв возмущения верующих, потому что объявляло вне закона прекрасные священные изображения и требовало их удаления [30]. Тысячи простых людей стекались в базилики и соборы Рима для поклонения иконам Иисуса, Марии и других святых. Среди жизненных тягот и забот религиозное искусство врачевало души, суля небесное блаженство. Папа Григорий II (715–731 гг.) был в этом заодно со своим народом. Его преемник Григорий III пойдет еще дальше. Мало того что он воспротивится императорскому эдикту, он еще и сделает свой бунт публичным. Полученные от императорского экзарха в Равенне Евтихия шесть колонн из замечательного черного оникса для святилища базилики Святого Петра папа использует как подставки для икон [31].

Григорий III исходил из своей религиозной убежденности и из солидарности с паствой. Знал он и о том, что папский авторитет опирается на религиозные традиции и на священные места Рима. К началу раннего Средневековья истории Петра и других мучеников, а также их мощи превратили город в могущественный духовный центр [32]. Верующих влекли туда не только иконы, но и облачения, скелеты, части тел христианских святых. Все это служило им не только напоминанием о нелегком прошлом их Церкви. То были инструменты святости, исцеления, даже прозрения. Представ перед душевнобольным дипломатом, Иоанн XIII – тот папа, который в 966 году подвергнет унизительным издевательствам префекта Рима, – дотронулся до него цепями, в которые якобы был закован святой Петр. Для всех присутствовавших в комнате в тот момент эти цепи обладали реальной врачующей силой, ибо касались почти за тысячу лет до этого кожи Петра. Христиане – от первых верующих на могиле Петра до императрицы Елены, раскопавшей в Иерусалиме Святой Крест Иисуса, – верили в святость и во все из нее проистекающее, что передается через конкретное место, близость и прикосновение. В Риме мощи святых мучеников, усеивавшие землю под ногами и во все большем количестве перемещаемые в храмы, наделяли папский престол ни с чем не сравнимой духовной силой.

Повсюду, от земель лангобардов до Британских островов, люди обращали взоры к Риму, его Церкви и истории, видя в том путь к обогащению своей духовной жизни. Еще в 631 году группа выходцев из Манстера на юге Ирландии потрясала святыми останками, затеяв спор о дате Пасхи. То были мощи из Рима, почитаемого ими как «главный город», где позднее они обсуждали ту же тему с греком, иудеем, египтянином и скифом на постоялом дворе близ базилики Святого Петра [33]. В ее тени собиралось много чужестранных паломников, не боявшихся частого падения черепицы с крыши. Для ирландцев Рим служил источником непререкаемого авторитета. Отстаивая истину, они клялись потом на святых мощах, привезенных домой, на свой овеваемый всеми ветрами западный остров. Увидев, как «совсем слепая девушка открывает благодаря этим мощам глаза, как парализованный начинает ходить и как демоны бегут без оглядки», богомольцы поняли, что мощи настоящие и, главное, что они установили правильную дату празднования Пасхи [34].

Итак, священные останки служили критериями истины. Им приписывали сверхъестественную силу очищения от греха и исцеления от хворей. Многие считали их особенно целебными, когда недуги вызывались грехом. Так произошло с немощью и с сыпью у прихожан епископа Григория Турского, выпекавших хлеб, собиравших сено и чинивших заборы по воскресеньям [35]. С распространением христианства по Европе верующие потянулись в Рим за священными предметами для алтарей своих церквей. В середине VII века Уилфрид, молодой аристократ из Нортумбрии, прервал религиозные штудии в аббатстве на острове Линдисфарн и подался в Рим. По пути на юг он ненадолго задержался в Кенте, потом переплыл во Францию и двинулся дальше, в Италию [36]. Вскоре после возвращения в Англию он станет епископом, а потом и важным английским святым. В начале своего пути Уилфрид являлся молодым человеком 20 с небольшим лет из мест, где христианство было еще относительно внове. Совсем недавно, в 595 году, папа Григорий I (590–604 гг.) повелел группе монахов с Целийского холма обратить язычников острова в христианство. Некоторое время в Англии не было своих святых, поэтому искать священные мощи приходилось в Риме. Там Уилфрид развернулся: он «каждый день бывал в храмах святых для молитв… и так много месяцев», заодно собирая священные останки [37]. Вернувшись в Рим уже как епископ в 680 году, Уилфрид занялся тем же самым – он «посещал святые места» и встречался с «особенными людьми», у которых купил «великое множество священных останков» [38]. Он подходил к делу вдохновенно, сознавая всю его значимость: снабжал каждое приобретение этикеткой с пояснением, «что это и какому святому принадлежало» [39].

Для Уилфрида и других христиан реликвии из Рима были важны и могущественны. Языческие храмы в ветреной северной Англии становились христианскими в силу одного их появления там. К IX веку император Священной Римской империи Карл Великий повелит, чтобы реликвии имелись в каждом алтаре каждой церкви всего христианского мира [40]. В Риме вырос бойкий рынок конечностей, внутренних органов, волос, зубов и ногтей, обеспечивавший ширящийся спрос. Реликвии, расползаясь по Европе, несли в себе частицы авторитета, присущего папскому Риму [41]. То была магнетическая сила. Многие выдающиеся деятели готовы были все отдать ради того, чтобы испустить дух на земле Рима. В 688 году 30-летний английский король Кэдвалла отказался от трона, покинул родной Уэссекс и отправился в Рим, на крещение к папе, вскоре после которого скончался. Молитвы Кэдваллы были услышаны: он умер всего через десять дней после прибытия в Рим и превращения в христианина. Кэдваллу, принявшего имя Петр, похоронили в базилике Святого Петра, облачив его в крестильную рубашку [42]. Преемник Кэдваллы на троне Уэссекса король Ине пойдет по его стопам: откажется от мирской власти, отправится для крещения в Рим и после этого будет мирно доживать свой век.

Однако святость Рима не препятствовала другим державам вторгаться в город. Папы и императоры того периода, может, и спорили на богословские темы, но у них был общий враг – лангобарды. Как писал лангобардский историк VIII века Павел Диакон, его народ пришел с холодного юга Скандинавии, через нынешнюю Германию, Австрию и Словакию [43]. К середине VI века они сместились еще дальше на юг. Зайдя в Италию, они потеснили и византийцев, и готов. Те продолжали воевать друг с другом, пока не оказались под пятой общего врага. К 571 году лангобардам уже принадлежала полоса земли на севере Италии от Турина на западе до Удине, включавшая нынешнюю Ломбардию. Они также захватили территорию от Сполето к северу от Рима до Бари у самого итальянского «каблучка». Иными словами, в их руках оказалась большая часть Апеннинского полуострова, хотя во власти Византийской империи оставались периферийные земли на севере и на юге, а также Равенна и Рим [44].

Рим и Константинополь часто объединялись для обороны этого укрепленного приграничья. При этом у папства не было, в отличие от империи, вооруженных сил, а власти Константинополя и Равенны часто направляли свои ресурсы на другие цели [45]. В 728 году, когда власти Востока все еще переживали волнения иконоборчества, лангобарды перешли в наступление на Рим. Папе Григорию II, тому, кто смело воспротивился императорскому эдикту, пришлось действовать дерзко: он потребовал встречи с самим королем лангобардов Лиутпрандом (712–744 гг.). На золотых монетах Лиутпранда красовался монарх в величественном одеянии и в диадеме, воплощении славы, которую он стремился распространять все дальше и дальше. Этого безжалостного вояку и решительного вождя папа Григорий не мог пригласить в Рим, поэтому их встреча произошла севернее, среди холмов, в городке Сутри.

При переговорах с глазу на глаз с этим бичом Апеннин папа не мог положиться ни на оружие, ни на традиционную дипломатию. Его сила проистекала только из авторитета епископа престола святого Петра, и ее хватило, чтобы потребовать ухода Лиутпранда с земель, откуда он угрожал Риму. Король лангобардов совершил неожиданный поворот и согласился. Он был готов отдать завоеванные земли папе, лишь бы не императору Константинополя. Технически Сутри не был частью владений Церкви, а папа был подданным Византийского императора. Но для Лиутпранда притязания императора ничего не значили. Он изъявил готовность отдать территории только в качестве «дара благословенным апостолам Петру и Павлу» [46].

На одной стороне монеты Лиутпранда был изображен светский завоеватель, зато на другой – святой архангел Михаил со щитом и крестом. Этот святой приветствовал Григория Великого и его паломников с верхушки мавзолея Адриана. Во времена Григория лангобарды являлись арианами, как и готы. Но ко временам Лиутпранда они уже стали католиками, единоверцами Римской церкви. Сам Лиутпранд был глубоко религиозен, во всех землях лангобардов он неустанно украшал церкви и насаждал религиозное благочестие [47]. Но у Григория II все равно не было уверенности, что набожность лангобардов приведет их в лоно папства. Рискнув в Сутри, он убедился, что недосягаемое величие его первоапостольского сана позволяет преодолевать привычную политическую динамику, вытекающую из силы большинства, и заключать новые союзы на основании уникального положения наследника святого Петра.

* * *

Мировое значение Рима предоставляло Григорию II и другим папам рычаги для переговоров с такими державами, как лангобардская, даже там, где терпели поражение императоры и их посланники. В конце VIII века это же позволит папам нанести поражение армиям лангобардов. На этой почве произрос союз, сделавший папство небывало могущественным.

Папа Стефан II (752–757 гг.) пойдет по стопам Григория, отправив послов для переговоров с лангобардами, занявшими Равенну и опять продвигавшимися к Риму. На переговорах с папой король лангобардов Айстульф быстро раскрыл свои намерения. Он был готов обсуждать судьбу Рима, но не Равенны. Для Айстульфа, как и для Лиутпранда, Уилфрида, Кэдваллы и многих других, Рим был особым случаем, священным городом, которому в дипломатических целях можно грозить, но не захватывать. К Равенне допустимо было относиться совершенно по-другому, просто как к городу. Папа Стефан попробовал заступиться за свою «заблудшую овцу», но безрезультатно [48]. Он даже не мог положиться на помощь императора Константина V (741–775 гг.), официально считавшегося его светским владыкой. Император увяз в более насущных проблемах у себя в Константинополе, воюя с тюрками-болгарами и с исламским Аббасидским халифатом [49]. Отвернувшись от взбаламученного Востока, папа Стефан стал искать помощи на Севере. Его взгляд упал на Франкию, королевство, раскинувшееся на территориях современной Франции, Германии и Центральной Европы.

15 ноября 753 года, когда уже начиналась зима, Стефан II пошел на штурм опасных горных перевалов в Альпах. То, чего он добьется, достигнув королевства франков и встретившись с их королем Пипином Коротким (751–768 гг.), преобразит историю Рима и всей Европы. Исторические хроники противоречат одна другой, рисуя поворотные переговоры: неясно, кто перед кем простерся первым [50]. По некоторым свидетельствам, Пипин отправил вперед своего 12-летнего сына Карла, чтобы тот, преодолев сотню километров, встретил папу и проводил его в их дворец в Понтьоне на северо-востоке Франции [51]. Ныне от этого большого дворца не осталось ничего, кроме одинокого указателя в пустом поле, зато юноша, приведший туда Стефана в декабре 753 года, вошел в мировую историю как Карл Великий. В течение без малого 50 лет Карл Великий (768–814 гг.) будет первым и самым прославленным императором Священной Римской империи. Зерна его взлета будут посеяны во время визита Стефана. В то время судьба сына Пипина вряд ли была самой насущной заботой папы: ему предстояло тягостное ожидание решения Пипина в Понтьоне, а потом в Сен-Дени. Наступила весна, снег уже давно сошел, когда Пипин согласился наконец вступить в войну против лангобардов в Италии. На сей раз защитниками Рима и наследия святого Петра окажутся франки. Они же передадут Святому престолу бывшие территории византийцев и лангобардов до Равенны и далее, превратив пап раннего Средневековья в хозяев земель небывалых прежде размеров.

Вместе с землями приходит власть. Римским папам это было слишком хорошо известно. Когда император Лев Исавр решил в 732 году наказать Григория II за непокорность, то с целью урезать папскую власть он лишил Святой престол влияния в итальянских областях Реджо, Сицилия и Сардиния, а также в Греции: в Афинах, на Крите, в Никополе, Патрах и Салониках [52]. Теперь, спустя 20 с небольшим лет, папа Стефан II порвал с Византийской империей, где правил Лев, и заменил прежний восточный союз пап новой сделкой с франками. Благодаря этому папы получили земли, а с ними новую власть. Когда Пипин после года военных действий и дипломатии одолел наконец короля лангобардов Айстульфа, в руках у пап оказалось то, из чего потом вырастет Папская область [53]. Протянувшись от римского порта Остия до Анконы на восточном побережье Италии, эти территории обеспечат папе безусловный политический статус. Они послужат основой переговоров между папой и политическими властителями, от Пепина и Карла Великого в VIII веке до фашистского диктатора XX века Бенито Муссолини (1922–1943 гг.).

При этом у папы была козырная карта, которой он побивал их всех: его власть над своими землями была не только мирской, но и религиозной, первоапостольской, небренной. Папа Стефан сразу это понял и пошел с козырей, чтобы сцементировать новый союз и придать ему блеска. В 754 году, еще до того, как ему гарантировали Рим и другие территории, Стефан выразил свою признательность Пипину тем, что миропомазал его королем франков и объявил патрицием римлян. Второй титул, несколько туманный, говорил о Пипине как о протекторе прославленного древнего города. После смерти Пипина в 768 году мантия и корона перешли к Карлу Великому. В Рождество 800 года папа Лев III прибегнет к своему первоапостольскому авторитету и преподнесет Карлу Великому еще один, небывалый, дар. Под сводами базилики Святого Петра он миропомажет короля франков наследником великих августов – первым императором Священной Римской империи. Тот в благодарность передаст папе дополнительные земли на Апеннинском полуострове.

Теперь Рим и вправду воссиял папским престижем. Воздвигнутая в конце VIII века по повелению папы Адриана I церковь Санта-Прасседе служит монументальным подтверждением этого значимого перехода. Ее фундамент, как всегда, омыт кровью мучеников: церковь задумывалась как святилище священных мощей Пуденцианы и Пракседы, сестер, замученных в II веке. Считается, что они были дочерями римского сенатора Пуденса, первого римлянина, обращенного святым Петром в христианство. В XVII веке церковь в честь Пуденцианы неподалеку от Санта-Прасседе украсят мраморными изображениями губок, которыми сестры промокали кровь римских мучеников. Вера Пуденцианы стоила ей в правление Антонина Пия жизни – традиция гласит, что Пракседа не выдержала насилия и страданий.

20 июля 817 года папа Паскаль (817–824 гг.) начал новый проект: к останкам сестер, покоящимся в древних римских саркофагах в недрах Санта-Прасседе, должны были добавить кости других святых. Раскопав захоронения епископов, дьяконов, священников и простолюдинов, умерших за свою христианскую веру, Паскаль достал из катакомб приблизительно 2300 скелетов и захоронил их в стенах новой церкви. Теперь, полная мощей, озаренная свечами, мерцающая золотыми, лазоревыми, оранжевыми и зелеными мозаиками, Санта-Прасседе провозглашала триумф Церкви мучеников, а также Церкви – современницы Паскаля. Христианские здания, построенные на средства императоров Священной Римской империи, отображают период напряженного творческого обновления, которое получит название Каролингского возрождения, по имени Карла Великого. Церковь Санта-Прасседе свидетельствовала как о пышном материальном и культурном богатстве, так и о могуществе папы. На мозаике в ее апсиде Паскаль держит в руках модель церкви, стоя плечом к плечу с Петром, Павлом, Пуденцианой и Пракседой. Над ними, в небесах, значится его имя, Паскаль, вписанное в вечность.

* * *

Альянс со Священной Римской империей сделал папский сан небывало завидным. Подобно императорам Востока в прошлом, императоры Священной Римской империи принимали теперь участие в решениях о том, кому занимать трон римского папы. На протяжении целой эпохи они утверждали новых понтификов и вмешивались, когда имели предпочтительного кандидата. Система была недурна до тех пор, пока в самой империи не наметились линии раскола. При Карле Великом его владения хорошо управлялись, были зажиточными и, самое главное, едиными. Но не прошло и двух поколений после его смерти в 814 году, как империя распалась [54]. На месте Священной Римской империи возникли Средняя, Западная и Восточная Франкии, а также отдельное Королевство Италия. Теперь корона Священной Римской империи стала выборной. Ослабление и раскол Священной Римской империи позволяли римлянам проявлять больше самостоятельности при выборе нового папы. В прошлом в выборе периодически участвовал народ Рима. Даже в период византийского влияния папа Иоанн V (685–686 гг.) был якобы выбран «всем населением» [55]. Теперь могущественные римляне занимались манипуляциями и откровенно игнорировали имперское вмешательство. Вскоре соревнование за престол святого Петра погрязло во мздоимстве и интригах.

Даже мертвым нельзя было уклониться от амбиций и тщеты, в которых тонул папский двор. В 897 году тело папы Формоза I (891–896 гг.), скончавшегося семь месяцев назад, выкопали из могилы, усадили в кресло и подвергли суду в Латеранском дворце [56]. Председательствовал на допросе папа Стефан VI (896–897 гг.); мертвое тело обвиняли в узурпации «римского престола из честолюбия» и в захвате папского трона ради личной выгоды [57]. Честь безмолвного смердящего трупа защищал дьякон. Никто не удивился, когда суд признал обвинения обоснованными, мертвого папу – виновным. С него сорвали одежду, пальцы, которыми он благословлял римлян, отрубили, все его действия в качестве папы объявили отмененными.

Суд над Формозом и его наказание являлись невероятной крайностью. Однако вряд ли он был неповинен в политиканстве. Служа с 864 года епископом Порто-Санта-Руфина, он старался избраться епископом Болгарии, для чего попытался добиться расположения короля страны Бориса I, находясь там с визитом [58]. Тогдашний папа Николай I (858–867 гг.) также замечал притязания Формоза на Святой престол. Обвинение было тяжким, ибо подразумевало циничное стремление Формоза к сану и, что еще хуже, возможность узурпации. Завоевав в 891 году папскую тиару, он короновал князя Сполето Ламберта как соправителя Священной Римской империи на пару с его отцом Гвидо [59]. Вскоре после этого, выстраивая еще более удобный альянс, Формоз короновал той же самой императорской короной Каролинга, Арнульфа Каринтийского. В 896 году он подбил своего нового союзника вторгнуться в Италию ради получения обещанного приза [60]. По мнению некоторых, так называемый Трупный синод преследовал цель посмертного наказания Формоза за измену и подтверждения прав Ламберта как законного императора. Независимо от цели, макабрический суд указывал на то, что политическая власть пап может как возвеличить, так и дискредитировать папский сан. Пап – как живых, так и мертвых – можно было превращать в подспорья для достижения политического статуса как внутри иерархии Римской церкви, так и вне ее.

К X веку семьи римской элиты стали проявлять все больше заинтересованности во влиянии папства. Кланы, такие как Крессенци и Теофилатти, яростно сражались за престол Петра. При этом растущая светская власть пап означала рост их важности для обыкновенных людей. Именно по этой причине римляне часто брали ситуацию в собственные руки, поддерживая таких людей, как префект Петр, которого Иоанн XIII водрузил на осла в 966 году. Из поступков Иоанна следовало, что рост интереса к папскому сану может иметь развращающий эффект. Современники кричали о тлетворном влиянии таких аристократов, как Феодора, жена Теофилакта, графа Тускула, области близ Рима. Теофилакт и Феодора являлись, конечно, политическими манипуляторами [61]. В первые десятилетия X века они присвоили себе древние титулы «консул» и «сенатрикс» и сотрудничали с герцогом Сполето Альберико I с намерением возглавить политическую и церковную власть в Риме. В 904 году они усадили на престол святого Петра своего кандидата, Сергия III (904–911 гг.), насильственно навязав свою волю при выборах и занимаясь тем же самым впоследствии.

В арсенале элиты грубая сила сопровождалась, судя по всему, таким оружием, как секс. Повествуя о тех временах, церковный деятель Лиутпранд Кремонский поносил Феодору как «совершенно бесстыжую проститутку», принуждавшую одного из пап «совокупляться с ней снова и снова» [62]. Схожие обвинения предъявлялись ее дочери Марозии. Лиутпранд обвинял ее в соблазнении Сергия III и в рождении от него сына, который в дальнейшем сменил своего отца в качестве папы Иоанна XI (931–935/936 гг.) [63]. Неудивительно, что историки, ссылаясь на труды Лиутпранда, называют те времена «порнократией» или «царством шлюх». Но, как ни захватывающе он писал, верить ему необязательно. Как многие вовлеченные в тогдашнее политиканство вокруг пап, он исходил из далеко не чистых побуждений. У него был личный и политический интерес очернять семью Теофилатти, ища благосклонности императора, с которым те соперничали.

Политический переворот в Италии приведет к неудаче некоторых пап-политиканов, но сначала ситуация должна будет достигнуть точки перелома. В 962 году Рим опять оказался под угрозой нападения вооруженного врага. На сей раз это был Беренгар II (950–964 гг.), король Италии и маркграф Ивреи, области в гористом северо-западном углу Апеннинского полуострова. После смерти прежнего короля Италии в 950 году Беренгар приспособил корону себе на голову, хотя не носил императорского титула, часто сопровождавшего королевский. В 959 году он взялся расширять свои владения, посягая на Папскую область [64]. Папа Иоанн XII (955–964 гг.) взывал о помощи из-за Леониновой стены, возведенной вокруг базилики Святого Петра после нападения сарацин. По свидетельству Лиутпранда, Иоанн слал отчаянные мольбы королю германцев Оттону I, прося его «уберечь самого папу и его оплот, Римскую церковь, от клыков тирана» [65]. В феврале 962 года Оттон освободил папу и Рим от армии Беренгара. После столетия с лишним власти раздробленных франков Оттон был коронован короной Священной Римской империи в базилике Святого Петра. Его правление продолжится до 973 года. Как и императоры до него, Оттон объединил территории и расширил земные владения папы. В обмен он требовал, как обычно, присяги на верность и решающего голоса при выборах папы. Однако золотой век Карла Великого ушел в прошлое, в Риме многое изменилось. Папы тех времен были достойными переговорщиками, теперь же они превратились в бессовестных политиканов. Иоанн XII, напуганный требованием императора, вообще отказался предоставить ему право голоса при выборах папы. После этого он пошел на подлую измену, заключив сделку с посланниками Беренгара II, ради сокрушения которого раньше призвал Оттона [66].

На этот раз папа зашел слишком далеко. Иоанн XII падет жертвой собственной алчности. Оттон изгонит папу из Рима и усадит на его место нового понтифика, Льва VIII (963–965 гг.) [67]. Иоанн не отступал: он вернулся, чтобы прогнать из города своего преемника, но вскоре после этого умер – по словам Лиутпранда, от ран, нанесенных ему в постели замужней женщиной. Хроникеры того времени нисколько не были удивлены недостойной кончиной Иоанна. Этот папа был как-никак внуком Марозии, скандальной дочери Теофилакта и Феодоры, якобы родившей от папы Сергия III папу Иоанна XI.

Данное семейное древо взрастило и других пап. Соперничающие аристократические кланы проталкивали собственных кандидатов. Под шумок распри Оттона и Иоанна одна из римских фракций положила глаз на кардинала Бенедикта, примерив его на престол Петра. После смерти Иоанна его спешно избрали, но так же быстро изгнали, чтобы Оттон мог снова усадить на папский трон своего союзника Льва VIII [68]. Римляне, поддерживавшие Бенедикта, пришли в неистовство. Ведь аристократические партии Рима уже привыкли оказывать некоторое влияние на судьбы Церкви. В конце концов, именно прозвучавшие по всей Италии громкие голоса привели к отмене решений Трупного синода и к достойному погребению Формоза в базилике Святого Петра. Они же покарали папу, взявшегося судить труп. Стефан VI был похищен, брошен в застенок и летом 897 года задушен [69]. Казалось, что с вмешательством императора Оттона в конце X века эти мрачные времена подошли к концу. Но при выборах каждого папы на кону стояло столь многое, что мраку еще рано было рассеиваться.

* * *

В папской истории Средневековья встречались не только черные страницы. Некоторые папы пытались всерьез бороться с разложением Церкви. К середине XI века папа Григорий VII (1073–1085 гг.) предпринял ряд мер, получивших название «реформы папства»: то были усилия по восстановлению достоинства и чистоты Церкви как таковой [70]. Используя синоды, диспуты и даже диктат, Григорий боролся со злоупотреблениями в Церкви, пытаясь вернуть ее к идеалам монашества и заодно реформировать сами монастыри [71]. Первостепенное значение имело его неприятие манипуляции церковной властью со стороны светских деятелей: должности больше не могли покупаться, священники больше не могли жениться, императоры больше не могли выбирать пап. Возможности императоров при выборе пап были сведены к минимуму уже в 1059 году, когда процесс был передан в руки могущественных кардиналов [72]. Со временем монархов отстранят даже от выбора собственных епископов. Взявшись за дело с энергией и решимостью, Григорий стремился нарушить связи между светскими властями и Церковью Иисуса Христа. Его реформа имела целью излечить Рим от низости и политиканства. Но, как ни парадоксально, он мало что сделал для уменьшения вовлеченности в политику самих пап. Фактическим подрывом влияния светских деятелей, способных умерить амбиции пап, его реформа только усилила могущество и независимость последних.

Праздник святой Пракседы в 1118 году папский Рим встретил почти не изменившимся – в городе было два папы: Григорий VIII, сидевший в Латеранском дворце, и Геласий II, служивший мессу в церкви Санта-Прасседе [73]. Такая ситуация высвечивала проблему, столетиями преследовавшую Рим. Папу Григория усадил на трон Генрих V, выбранный императором Священной Римской империи, его поддерживала римская семья Франжипани, достаточно могущественная, чтобы устроить себе цитадель на двух этажах Колизея [74]. Когда в Риме единогласно выбрали не Григория, а Геласия, Франжипани прибегли к силе оружия. Захватив Геласия, они погрузили его на повозку и отправили в заточение. Узнав об этом, враждебные Григорию римские аристократы возмутились и освободили Геласия. Он был их папой. Но история далеко не закончилась: узнав, что Геласий служит мессу в Санта-Прасседе, церкви, выстроенной на их территории, Леоне и Сенсио Франжипани обнажили мечи и поспешили туда по узким улицам.

Однако в Риме все еще могло возобладать чувство единства. В 1118 году в Санта-Прасседе оно оказалось превыше распри из-за папы Геласия и императорского понтифика Григория VIII. Прибежав туда, Франжипани вступили в бой с Крессенти, сторонниками Геласия. В разгар схватки Геласий нырнул в темный ближний проулок. Поняв, что их ставленник улизнул, Крессенти предложили Франжипани перестать драться, коль скоро папа, из-за которого вспыхнул весь сыр-бор, сбежал, а они сильно утомились. Неважно, за кого римляне – за папу Геласия или за прислужника императора Григория, – в конечном счете «все они, так сказать, родственники» [75].

Спустя пару-тройку десятилетий, в 1143 году, единство римлян и их усталость от папских интриг достигли вершины. В том году римляне поднялись против произвола самого папы, учинив бунт. Грабя башни, где жили аристократы и некоторые кардиналы, и штурмуя Капитолийский холм, они устроили настоящую народную революцию. Власть над городом временно стала коллективной, принадлежа, как в Древнем Риме, сенату из 56 человек. Его предводителем стал Джордано Пьерлеони, аристократ, семейство которого соперничало с Франжипани. Это он повел бунтующие массы из Рипа и Трастевере на берегу Тибра [76]. Народ, уставший от продажности пап и интриг аристократических фракций, добился, чтобы у папы больше не было политической власти. Переломный момент наступил тогда, когда политические цели папы Иннокентия II (1130–1143 гг.) вошли в противоречие с планом римского народа захватить городок Тиволи среди холмов по соседству [77]. Предвидя поражение, жители Тиволи принесли клятву верности папе. Тот в ответ подчинил городок себе. Папа Иннокентий использовал свою мирскую и духовную власть для удовлетворения собственной алчности, подрывая при этом силы народа и возможности секулярных кругов Рима. Когда бунтовщики учредили на Капитолийском холме новый сенат, Иннокентий от шока слег и вскоре скончался. Восстановив полномочия старинного сената и народа Рима (SPQR) как более представительной власти, римляне праздновали возрождение древней республиканской эры.

* * *

К XII веку уже казалось, что амбиции папы могут зиждиться только на воле народа Рима, выраженной предводителями аристократии или плебейской массой. После революции 1143 года потребуется 45 лет, чтобы в Риме опять появился понтифик. Много десятилетий пап выбирали, но они не заходили в город. После смерти Иннокентия новый папа Луций II (1144–1145 гг.) попробовал было взять Рим военной силой. Его войско было разбито, а сам он погиб от ранения камнем в голову. Преемник Луция Евгений III (1145–1153 гг.) сумел сговориться с республиканским режимом, или Римской коммуной. В Рождество 1145 года он вступил в город, но к весне его там уже не было. Он не возвращался три года и появился опять только для отлучения от церкви Арнольда Брешианского, сменившего Пьерлеони в роли предводителя римского бунтарского движения [78]. Папа Адриан IV (1154–1159 гг.), единственный в истории папа-англичанин, тоже, надев тиару, попытается вернуть себе город. Как часто бывало раньше, ему понадобится для этого помощь светской власти. В 1154 году на императорский трон метил германский король Фридрих Барбаросса, прозванный так за ярко-рыжую бороду. Как многие до него, он был готов оказать военную поддержку в обмен на коронацию императором в Риме. Но альянс получался неуклюжим. Средневековое папство было замарано разложением. Императору не захотелось следовать обычаю – смиренно держать поводья папского коня. Но в конце концов Барбаросса согласился поступить в традиции римского первоапостольского наследования: он подержит поводья, только не для папы Адриана, а «для святого Петра» [79]. Вместе папа и Барбаросса будут судить, приговорят к казни и сожгут Арнольда Брешианского, чей пепел будет затем высыпан в воду Тибра. То была символическая победа, не вернувшая Адриану IV чаемый престол. Стоило ему возложить императорскую корону на голову Барбароссы в базилике Святого Петра, как улицы опять содрогнулись от бунта, вспыхнувшего на сей раз из-за казни Арнольда Брешианского.

В конце концов папа будет навсегда водворен в Рим, но только на народных условиях. По Пакту о согласии от 1188 года римляне воссоединялись со своим понтификом, теперь это был Климент III (1187–1191 гг.). Тот снова становился хозяином в своих владениях. Однако власть его была ограниченной: папа мог править при наличии сената; никогда уже понтифику не помешать римлянам взять Тиволи [80].

Можно спросить, зачем римляне согласились принять папу обратно после всей смуты и гниения предыдущих веков. Они гордились своей республиканской системой и наследием Древнего Рима. Это было заметно на улицах города, где выросли такие огромные здания, как Каса-ди-Крессенцио – коллаж из капителей, статуй и надписей, собранных на древних развалинах. Однако Климент был исполнен решимости, да и народ уже настрадался без предводителя с настоящим авторитетом. Провал протяженностью в века усложнил учреждение действительно сильного республиканского строя. Вожди, подобные Пьерлеони и Арнольду Брешианскому, могли возвышаться и низвергаться благодаря своим личным свойствам. Как написал тогдашний хроникер, «народ передавал им собственную власть» [81]. С папами все было иначе. Сплавленный с городом благодаря своей первоапостольской сущности, поддерживаемый деяниями и гибелью святых прошлого, папский сан имел опорой куда более твердую почву, хотя отдельные папы могли ее не иметь. В конце концов римляне признали, что город и папство находятся в неразрывной связи. В предстоящие века они еще острее ощутят крепость этой связи. Город столкнется с экзистенциальным кризисом, почти на 70 лет оставшись без своих пап. Но что такое папство и Рим друг без друга?

5

Между Авиньоном, Вавилоном и Римом

7 апреля 1378 года для 16 кардиналов выдалась бессонная ночь в базилике Святого Петра. Назавтра им предстоял тяжкий труд: папа скончался, и они должны были выбрать наследника. Это часто оказывалось противоречивой задачей, но в этот раз им было особенно трудно. Рим за пределами Ватикана был неспокоен. Систерский аббат нарисовал неприглядную картину города, в котором везде где ни попадя, даже у базилики Святого Петра, размахивали «топорами, мечами и прочими палаческими инструментами» [1]. Символы смертной казни были призваны удерживать толпу в узде. Однако у входа в зал конклава все равно колыхалась грозная толпа, пытавшаяся оттолкнуть поспешно собранную разношерстную стражу из аптекарей, лодочников и возчиков [2]. Сначала стража держалась, потом рассыпалась, и двери рухнули от натиска толпы, которая бросилась разорять склады, давиться на бегу мясом, жевать овощи, напиваться. Под ноги бегущим хлынуло разлитое вино. Даже кардинальские кельи не избежали разграбления [3]. Однако, вопреки видимости, люди, бежавшие по конклаву, не являлись безумной толпой. Кардиналы, испуганно забившиеся в кельи, слышали ясное послание: «Мы хотим римлянина, по крайней мере итальянца, не то, клянемся ключами святого Петра, мы перебьем, изрежем на куски этих французов и иностранцев, начиная с кардиналов» [4]. В 1143 году римляне свергли понтифика, а теперь им понадобился свой папа. Главное, им был нужен папа, преданный городу Риму.

Крики в пользу папы, раздававшиеся ночью 7 апреля 1378 года, могут шокировать, если помнить, сколько гнева было излито на понтификов в революцию 1148 года. Более того, за несколько лет до конклава некоторые из самых убедительных уст и перьев Италии обрушивали громы и молнии на престол Петра, кляня пап как погубителей Рима. Тосканский поэт Петрарка гневно клеймил понтифика, называя его «вавилонской блудницей». В 1341 году Петрарку произвели в почетные граждане Рима, увенчав лаврами во Дворце сенаторов на Капитолийском холме. Были и другие бесстрашные критики. Данте Алигьери тоже проклинал ненасытность пап, которым вечно не хватало личной и политической власти. В своем «Раю» он бичевал папство устами самого святого Петра. Из-под пера Данте выходили инвективы основателя Церкви в адрес действующего понтифика Бонифация VIII (1294–1303 гг.), узурпатора, превратившего кладбище в базилике Святого Петра в «зловонную сточную канаву, полную крови» [5]. Для Данте Рим был теперь местом, где счастье было доступно одному дьяволу.

В XII–XIII веках предпринимались попытки повысить престиж папства. Соглашение 1188 года отчасти заделало дыру между папами и народом Рима, подорвав политическую власть понтификов и лишив их возможности препятствовать территориальным устремлениям их народа. Впрочем, еще раньше папа Григорий VII (1073–1085 гг.) провалил попытку унять циничную корысть папства. Он вычистил авгиевы конюшни мздоимства, олицетворяемые такими фигурами, как Феофилакт и Марозия. Но, подобно Гераклу, Григорий так и не дождался вознаграждения за свои труды, хотя удалил шлак, оставшийся после тысяч других. Дело в том, что, усилив власть папы в религиозных делах по сравнению с властью светских князей, Григорий расширил папскую власть над Римской церковью и почти во всех уголках христианского мира. После десятилетий разногласий даже император Священной Римской империи согласился, что папы обладают наивысшей властью при выборе предводителей Церкви.

Во всей Европе воздействие григорианской реформы стало глубоким и очистительным. Знатоки канонического права в монастырях и дворцах сочиняли хвалы папскому верховенству [6]. В новых университетах континента студенты развивали эти идеи в исследовательских работах. В переполненные города папскую доктрину несли доминиканцы и другие новомодные проповедники [7]. Люди, вдохновляемые их проповедями, платили налоги на Крестовые походы и сами записывались в крестоносцы, чтобы прогнать ислам с земель, по которым ступал Иисус [8]. Папы и дальше укрепляли главенство над Церковью, разрабатывали правила выборов пап и новые системы налогообложения, чтобы обеспечить средствами папскую власть с ее нарастающим централизмом. Папа Иннокентий III (1198–1216 гг.) формулировал свою власть напрямую, выразительными метафорами. Он владел двумя мечами, духовным и светским. Себя он мнил слепящим солнцем, озарявшим императорскую луну, способную лишь отражать чужой свет. Вместе с властью пап увеличивался размер и вес их головного убора. Именно тогда характерная яйцеобразная тиара, бывшая епископская митра, превратилась в две и даже в три короны [9]. Унизанные рубинами, изумрудами и сапфирами, рассыпанными по золотому кружеву, три венца тиары символизировали множественность папских царств.

На некоторых подобное действовало как красная тряпка на быка. К таким принадлежал Данте, хотя он возлагал вину не на Григория, а на императора Константина (306–337 гг.). Данте утверждал, что император превратил папство в чудище, поймав Церковь в капкан мирской власти [10]. Папская власть тревожила сердца не в одной Италии. В Англии философ и францисканский монах Уильям Оккам сочинил целую серию инвектив, обвиняя пап в «самых вопиющих грехах и беззакониях» [11]. Растущая власть пап над Церковью не избавляла их от столкновений со светскими властями, ведь теперь понтифики были призваны вмешиваться, когда светская власть пыталась воздействовать на вопросы, находившиеся всецело в папской юрисдикции. Более того, папы стремились формировать мир политики. Папы прошлого всего лишь совершали миропомазание уже избранных политических лидеров, а Иннокентий III всерьез управлял выборами императора Священной Римской империи [12].

В период, предшествовавший конклаву 1378 года, в политической борьбе преобладал конфликт с французским королем, втянувший римского понтифика в самую гущу суетности. Когда Петрарка, Данте и Уильям Оккам осуждали римского папу, он даже не жил в городе святого Петра. В то время он вершил свою первоапостольскую власть из Авиньона, города в королевстве Арелат[5], что в юго-восточном углу современной Франции. Пап заманило на север желание умиротворить французского короля Филиппа Красивого (1285–1314 гг.). Они пробыли в Авиньоне более 60 лет, так как возвращение в Рим, с его народными выступлениями и междоусобицами баронов, выглядело еще менее заманчивым. Тем временем критика пап нарастала: люди возмущались тем, что они пренебрегают Римом, центром христианского мира. Вымышленные князья Данте, пившие кровь верующих, подражали римским баронам, развязавшим в отсутствие пап жестокую войну за власть. Многие колкости были направлены на суетность пап, явно усилившуюся в Авиньоне. Для возмущенных авторов авиньонское папство явилось апофеозом разложения папского сана, последней ступенькой на длинной лестнице вниз.

Накануне конклава 1378 года ситуация в Риме сложилась отчаянная. Люди не стали вдруг слепы к изъянам пап, многие относились к ним точно так же, как их самые непримиримые критики. Однако, подобно римлянам, подписавшим Пакт о согласии в 1188 году, даже они были убеждены, что только папа способен решить проблемы, созданные его предшественниками. Когда папство находилось в Авиньоне, центр христианского мира изнывал от отсутствия духовного лидерства. Однако папа превратил себя в пешку французского правителя, иностранца. Когда папство оказалось оторванным от престола святого Петра, расстояние очень быстро подкосило и город, и сам папский сан. Даже при обладании мирской и духовной властью положение папы по-прежнему опиралось на его роль епископа Рима. Зависимость была взаимной. Характер, экономика, общество и культура этого города развивались на античном фундаменте рука об руку с появлением пап. Церкви, ремесла и торговля, улицы, дворцы и учреждения находились в формирующей зависимости от иерархии, ограничений, догм приверженцев Церкви. Когда папу оторвали от ткани Рима, город содрогнулся. После 69 лет отсутствия папы не приходится удивляться тому, что люди надрывали глотки за стенами конклава, требуя вернуть им духовного кесаря.

* * *

Жизнь папы вне Рима не являлась чем-то неслыханным. Народные волнения, личные предпочтения, эпидемии и «дурной воздух» часто гнали пап из Рима, но из этого, по-видимому, никогда не выходило ничего хорошего. Между 1100 и 1303 годами папы провели больше половины времени – примерно 122 года – вне Святого престола, часто скрываясь неподалеку, например в горном городке Орвието [13]. Городок – скопление желтых домиков на горе вулканического пепла – пришлось приспосабливать для частых визитов столь знатного гостя. После 1290 года в Орвието появился епископский дворец и высокий готический собор с позолоченными фигурами святых на фасаде и с цветными витражами. Орвието и другие города, дававшие приют странствующим папам Средневековья, входили в орбиту Рима ввиду их принадлежности к Папской области. До бегства в XIV веке папам случалось искать убежища еще дальше: во Флоренции, Неаполе, даже в Провансе. Но при всем том никогда не создавалось впечатления, что папы покинули Рим навсегда; за долгие десятилетия авиньонской ссылки впечатление сложилось именно такое.

По иронии судьбы, драма, заставившая папу покинуть Рим надолго, произошла не в папском городе Риме, а в Ананьи, одном из привычных убежищ пап в XII–XIII веках. Во времена империи Ананьи являлся прохладным безмятежным местом, настоящим раем для таких императоров, как Септимий Север (193–211 гг.) и Каракалла (198–217 гг.), – образцовый летний курорт, где приятно отдохнуть от жарких людных улиц Рима [14]. Еще в 400-е годы Ананьи обзавелся собственным епископством. К IX веку тамошний храм языческой богини земледелия Цирцеи снесли и заменили христианским собором. Римские аристократы тоже ценили чистый воздух и спокойные улицы Ананьи, по мощеным улицам которого перемещалось совсем немного народа по сравнению с густыми толпами у них дома.

К началу XIV века на город стал предъявлять претензии род Каэтани. Этот новый баронский клан состязался с кланами Колонна, Капоччи и Конти за дворцы и влияние в Риме [15]. В 1294 году Каэтани одолели своих более старых и почтенных соперников в борьбе за место на вершине общественной и политической иерархии Рима. Тогда представителя этой семьи, Бенедетто, выбрали папой, он принял тиару как Бонифаций VIII (1294–1303 гг.). На месте правителя Рима он проявил себя выдающимся религиозным лидером. Бонифаций объявил 1300 год первым Святым годом. Целый год по всей Европе сотни тысяч простых христиан, забывая о бремени болезней и нищеты, покидали свои дома и тянулись в священный город Рим. Дорога бывала долгой, тяжелой, часто оборачивалась бедой. Зато в своем официальном обращении, или булле, Antiquorum habet, папа пообещал им бесценную награду. Паломников, неважно, кем они были и откуда, ждало в Риме гарантированное «полное прощение всех грехов» на условии исполнения таинства исповеди и ежедневных молитв в базиликах святых Петра и Павла на протяжении 15 дней [16].

Торговец специями Гульельмо Вентура из Асти, что в северном Пьемонте, добравшийся до Рима в раннем декабре Святого (Юбилейного) года, был поражен разыгрывавшимися там сценами. Огромные толпы, рвавшиеся в главные соборы, затаптывали упавших, так велико было желание людей получить папское отпущение грехов. Некоторые паломники считали, что грехи и вину снимают мощи Петра и Павла, только если прикоснуться к ним на самом изломе века [17]. Римляне тем временем драли за ночлег на соломенном тюфяке астрономические деньги [18]. К 1450 году в городе насчитывалось более 1000 постоялых дворов [19]. Некоторые представляли собой чуланы при лавках, где просто бросали на пол тюфяк, чтобы получить максимальный доход [20]. На глазах у Вентуры и других зевак священнослужители уподоблялись «папским крупье», сгребая садовыми граблями монеты с пола базилики Сан-Паоло-фуори-ле-Мура [21]. Некоторых такие сцены превращали в циников, но поток паломников не ослабевал, ибо их сердца были переполнены благодарностью к Бонифацию – папе, предоставившему им шанс очиститься от греха.

Римляне тоже были признательны папе Бонифацию. Как же иначе, если Юбилей оказался таким прибыльным? Барон Джакомо Стефанески вразумлял паломников «не задавать вопросов о цене товаров, когда приходите с благочестивой целью» [22]. Кроме того, Бонифаций одаривал Рим зерном и ученостью. Он поддерживал традиционное хлебное пособие (annona) запасами из сельских владений Рима и основал в 1303 году городской университет (Studium Urbis) [23]. Это неудивительно, ведь папа Каэтани был эрудитом, поощрявшим и заказывавшим создание и переводы огромного количества ученых трудов [24]. Благодаря этим богато иллюстрированным томам папская библиотека выросла в полтора раза. Как и все его семейство, Бонифаций был сильно привязан к Ананьи, где родился и провел большую часть жизни. Однако в Риме он неустанно трудился, чтобы снискать расположение горожан и гостей города, в чем достиг значительного успеха.

Однако за пределами города Бонифаций не завоевал благосклонности сильных мира сего. Наследник Петра и таких пап, как Иннокентий III, он храбро отстаивал хрупкую власть, которую веками старались укреплять папы. Через два года после того, как в 1294 году стал папой, Бонифаций запретил светским князьям получать церковные доходы. В 1301 году им напомнили, что нельзя судить католическое духовенство в своих судах. В 1302 году Бонифаций еще отважнее замахнулся на светских владык: заявил в своей булле Unam Sanctam, что его власть выше королевской и что это королям следует служить ему [25]. Для властного короля Франции Филиппа Красивого эта булла оказалась равносильной объявлению войны. Один из современников писал о высокомерном Филиппе, что тот держал себя сразу как король, папа и император [26]. В то время налоги с духовенства и суды над ним были нужны французскому королю для финансирования войн с Англией[6].

Чтобы умерить крепнущую власть французского короля, папа пригрозил Филиппу отлучением от церкви. Тот в ответ пригрозил Бонифацию свержением с папского трона. Его подручный Гийом де Ногаре отправился в Италию с суровым королевским повелением: принудить папу взять назад свою угрозу и после этого покинуть престол Петра. Во Франции королевские придворные выдвинули против папы для низложения того с престола обвинения в ереси и в половых извращениях[7] [27]. По пути в Ананьи французский посланник заручился поддержкой старых соперников Каэтани, включая семью Колонна [28]. 7 сентября 1303 года те захватили городок, папский дворец и самого папу [29]. Через месяц с небольшим Бонифаций испустил дух.

Ногаре и его приспешники не собирались убивать папу. Более того, люди из Ананьи успели отбить его у них. Недаром Бонифаций всю жизнь благодарил своих земляков за любовь и поддержку. В сентябре 1303 года многие из них высыпали на узкие улицы своего городка, они выкрикивали проклятия захватчикам и под шумок грабили местные лавки, мешая преданность папе с преступными поползновениями. За три дня жители городка освободили Бонифация из лап французских недругов. По утверждению хроникера, он умер «не столько от болезни… сколько от сердечной горечи» [30].

Бонифаций расстался с жизнью от унижения пленением, травлей и предположительно побоями, которым его подверг так называемый христианский король. В последующие годы оказался унижен и сам Рим. После смерти Бонифация нового папу даже не короновали в городе. После кончины Бонифация в октябре 1303 года и скорого ухода из жизни его недолговечного преемника Бенедикта X (1303–1304 гг.) папу Климента V (1305–1314 гг.) выберут в Перудже и поселят во французском городе Лионе. Новый папа, в миру Раймон Бертран де Го, был выбран конклавом после промедления в 11 месяцев, полных разногласий и нерешительности. Он стал компромиссным кандидатом враждующих итальянских и французских кардиналов. Не будучи ни кардиналом, ни итальянцем, Климент якобы был дружен как с бывшим папой, так и с французским королем и в политическом смысле устраивал всех [31]. Но его победа все равно была испорчена подозрениями в сговоре с Филиппом Красивым, совсем недавно свергнувшим великого князя Церкви Бонифация VIII.

На короновании Климента в лионской церкви Сен-Жюст король Филипп явился далеко не единственным блистательным гостем. От напора ликующей толпы даже обвалилась старая городская стена, похоронив под собой 12 человек, включая герцога Бретонского Иоанна II [32]. Даже те коронованные особы, кто не смог там присутствовать, спешили выразить поддержку новому папе. Многочисленную делегацию с богатыми дарами прислал английский король Эдуард I, оставшийся по ту сторону Ла-Манша из-за неотложных дел, коими завоевал прозвище «Молот шотландцев» [33]. Многие жаждали благословения папы Рима, города, остававшегося центром и светочем христианского мира. Однако скоро стало ясно, что Климент не покинет Францию. Тому были практические причины: он намеревался провести переговоры о перемирии между Францией и Англией, чтобы они вместе приняли участие в его Крестовом походе, а также собрать собор для разбора обвинений, предъявленных Филиппом Бонифацию VIII [33]. В ожидании всех этих событий Климент расположился в Авиньоне, на землях анжуйского графства Прованс, у самой границы Франции.

Там, вдали от Рима, Климент оказался, как ни странно, в географическом центре христианского мира, на оси Испания – Италия. Обстановка была спокойная, благостная, его отношения с местным населением не имели давней истории и ничем не были отягощены. Письмо из Авиньона достигало Парижа за пять дней, Рима – за две недели [35]. Вскоре многие гонцы, готовые мчаться в Италию, обнаружили, что их услуги более не требуются, так как Климент перевел в Авиньон всю папскую курию и всех сотрудников: кардиналов, дипломатов, религиозных лидеров с семьями, как и всех тех, кто предпочитал не покидать экономическую и социальную орбиту папских милостей. Жители Авиньона видели, что их город полностью меняет лицо. В 1305 году, когда Климент стал епископом Рима, население города не превышало пяти-шести тысяч человек [36]. В 1371 году оно превысило 50 тысяч человек, причем многие из них имели прямую связь с папской курией[8] [37].

Авиньон не только разросся благодаря папам и их окружению, но и укрепился и разбогател. Сложный механизм папской курии, не умещаясь в папской резиденции, выплескивался на улицы, в Авиньоне множились учреждения и библиотеки. Скоро на юге Франции проявились самые дорогостоящие атрибуты папства. Папы меняли друг друга на троне святого Петра, и одновременно с этим помещения украшались фресками, стены – гобеленами и коврами, по соседству с тенистыми и прохладными монастырскими клуатрами зеленели сады. Климент VI (1342–1352 гг.), ученый и эстет, особенно старался сделать из Авиньона постоянный Новый Рим. Собрав самых способных художников, он украсил стены своего кабинета красочными сценами охоты с оленями, собаками и раскидистыми деревьями; на эту живопись шли средства, которые так берегли его предшественники. Климент V и его наследник Иоанн XXII (1316–1334 гг.) жили простой жизнью в доминиканском монастыре. Последовавший за ними Бенедикт XII (1334–1342 гг.) и вовсе был аскетичным монахом-цистерцианцем. Но при нем в папской канцелярии золото лежало до самого потолка. Увидев просторный, но скромный епископский дворец, выстроенный Бенедиктом вокруг клуатра, Климент VI бросил: «Мои предшественники не умели быть папами» [38]. Он расширил этот дворец до истинно папских размеров, добавив высокую монументальную башню. Расстояние от двери его Большой капеллы до главного алтаря превышало 50 метров. Характерно, что огромный флигель папского дворца нарекут Римом, – кажется, папу не переставал преследовать его город.

* * *

Великолепие папской жизни в Авиньоне резко контрастировало с отношением к этому городу римлян. Петрарка заклеймил французский анклав пап «новым Вавилоном». В христианском мире Вавилон служил синонимом разврата, олицетворенного в библейском Откровении Иоанна Богослова распутной женщиной верхом на семиглавом звере с багровой шкурой и десятью рогами. Сам Петрарка хорошо знал, как красив Авиньон. Его отец, флорентийский нотариус, как очень многие, увез свою семью в Прованс следом за папой [39]. Однако Петрарка считал, что город сделали отталкивающим местом папы, бросившие Рим и отправившие «Церковь Христову в позорную ссылку» [40]. Климент VI и другие папы могли сколько угодно платить мастерам, архитекторам и живописцам, но превратить Авиньон в подлинную папскую столицу им было не дано. С точки зрения Петрарки, они преуспели только в создании извращенного, пустого чучела Рима, «пьяного от крови святых, от крови мучеников во имя Иисуса» [41].

Критика, с которой обрушивался на папский Авиньон Петрарка, была безжалостной. Но порицался и оставшийся без пап Рим. В их отсутствие «царица городов, престол империи, цитадель католической веры» изрядно деградировала [42]. Некоторые даже утверждали, что и жители Рима переживают упадок вместе со статусом их дома. Бывший город Августов превратился в место, где требовалось восхвалять преступников как богов. В последнее время жизнь стала для римлян особенно жестокой. Когда в начале 1348 года через лежащий недалеко Неаполь к ним пожаловала Черная смерть, некоторое время Рим спасало отсутствие в городе путешественников, но к августу там уже вовсю свирепствовала страшная зараза [43]. На следующий год выжившие вдобавок пострадали от землетрясения в Апеннинских горах. По свидетельству Петрарки, город «тряхнуло с силой, какой не знали две тысячи лет и более, с самого основания города» [44]. Содрогнулась вся базилика Сан-Джованни-ин-Латерано. Обвалилась восточная стена Колизея. При падении колокольни базилики Сан-Пауло и половины Башни милиции римляне кинулись прочь из своих нехитрых деревянных и каменных жилищ и поселились в палатках [45]. Городской хроникер живописал народ «в великом отчаянии» [46]. «Не проходило ни дня без драк и грабежей. Девицы подвергались надругательствам, работники – грабежам… паломники – издевательствам и осмеянию» [47]. Римлянам все это наверняка казалось концом света.

Критики Авиньона и Рима по-разному расставляли акценты, но соглашались в том, что оба города пришли в упадок. Недруги обоих папских престолов сходились еще в одном: они криком кричали, что отсутствие пап превратило Рим из столицы мира попросту в «гниющий труп» [48]. Внутри римских стен упадок был особенно заметен. Достигнув пика – полутора миллионов – в II веке, население города неуклонно сокращалось и достигло низшей точки как раз во времена авиньонского папства. В XIV веке его численность колебалась между 18 и 30 тысячами [49]. Пережившие чуму и исход пап люди жили в крайней тесноте, сгрудившись на пятачке, получившем название abitato, – клочке земли площадью всего четыре квадратных километра на правом берегу Тибра [50]. Там выросли ряды домиков в один-два этажа, перемежаемых лавками, торговавшими вином, маслом, тканями. Некоторые жители abitato добывали пропитание на реке, зарабатывая рыбалкой или трудом на деревянных мельницах прямо на воде. Арендаторы, слуги и торговцы жались к более крупным постройкам и к баронским крепостям, высившимся на горизонте. Некоторые низшие чины войска селились близ искусственного холма Тестаччо, где гончары лепили свои сосуды в дополнение к горе потрескавшейся глиняной посуды, выросшей еще в поздней Античности. Некоторых все еще тянуло к намоленным местам – в базилики Санта-Мария-Маджоре, Сан-Джованни-ин-Латерано, Святого Петра. То был, правда, довольно тесный мирок, мастеровые и стряпчие узнавали друг друга и перекрикивались через рыночные прилавки в Порто-ди-Рипетта и на Капитолийском холме.

Остальные две трети города внутри Аврелиановых стен были населены не людьми, а одними развалинами. Вокруг них разгуливали коровы и овцы, щипавшие скудную траву. В средневековых описаниях это disabitato резко контрастирует с сельской местностью вокруг Рима, campagna. Там царили богатые бароны и прочая аристократия, жившая за счет своих castelli и casali [51]. Болотистое disabitato, где кишели комары, представляло собой опасную ничейную землю.

Папство сбежало из Рима, но там сохранился другой институт власти – коммуна, некогда возглавляемая Пьерлеони и Арнольдом Брешианским, но давно пережившая своих народных трибунов. Хотя большинство ранних документов коммуны пропало или было разворовано, известно кое-что из ее истории середины XII века. Ее возглавляли два сенатора, представлявшие собой верхушку иерархической системы, члены которой занимались обороной и ведали мирной жизнью Рима [52]. Самые лакомые места в Римской коммуне принадлежали, разумеется, баронам; городская аристократия была средним уровнем. Те и другие сталкивались с представителями простых римлян, особенно с предводителями гильдий торговцев, ремесленников, судей и нотариусов. Происходили также стычки с caporioni, сильными главами семей римских районов, rioni. В самом низу иерархии толпилось римское простонародье, сильно влиявшее на политику. Даже до миграции папства в Авиньон Римская коммуна была во многих отношениях типичной для городов-государств Италии [53]. Коммуны были пропитаны республиканским духом, тем не менее в каждой неминуемо выдвигался какой-то один вождь. Главным отличием Рима в те времена служило то, что его вождем был представитель Церкви.

После 1309 года характеризовал Рим уже не его предводитель, а вакуум власти наверху. Требуя в 1378 году папу-римлянина, люди выражали тоску по былому городу, имевшему номинального главу. Связь между Римом и его папами была очевидной даже во времена авиньонского изгнания. Иоанн XXII, второй авиньонский папа, стал подумывать об отъезде вскоре после своего избрания в 1316 году. Однако при всей величине военных расходов ему до самой смерти в 1334 году так и не удалось надежно завладеть ни одним куском Папской области [54]. Аристократические и баронские семьи непрестанно вгрызались во владения друг друга, поэтому территории вокруг города находились в состоянии постоянной войны. По сравнению с этим Авиньон должен был казаться райским, безопасным местечком. Наследник Иоанна Бенедикт XIII тоже не забывал про Рим: он отправил людей и 50 тысяч флоринов для ремонта Латеранского дворца и базилики Святого Петра [55]. В молодости этот папа показал себя усердным гонителем еретиков во французской деревне Монтайю, но даже он не рискнул отправиться в Рим [56]. Его курия, состоявшая главным образом из французов, тоже туда не рвалась. Бенедикт переместил папские архивы из Ассизи в Авиньон – административное решение, как будто доказывавшее, что папы уже никогда не вернутся в Рим [57]. Сменивший Бенедикта экстравагантный Климент VI оказался практически антиподом своего предшественника. Однако по ключевому вопросу «Авиньон или Рим?» между ними не выявилось различий. Климент остался в Авиньоне вместе со своей курией, становившейся все пышнее и пышнее.

* * *

После коронации в Авиньоне в мае 1342 года Климент VI мог бы почить на лаврах, наслаждаясь новым титулом «отца князей и королей, правителя мира». Однако один из народов мира, римляне, упорно требовал для себя особенной связи с папой. В тот же месяц римляне отрядили в Авиньон, к папе, свое посольство из 15 человек. Измотанные конфликтом баронов, они избрали популистское правительство из представителей низших и средних слоев, «Тринадцать добрых людей», благословения для которого делегация и испрашивала у папы [58]. Кроме этого, она приготовила папе предложение, обеспечивавшее его возвращение. Клименту сулили «полную власть над правительством Рима», лишь бы он туда вернулся [59]. Знаковый момент: призыв должен был быть вручен папе не кем-нибудь, а Кола ди Риенцо. Это был нотариус 29 лет от роду, сын хозяина постоялого двора в rione Регола на берегу Тибра, бравшего с постояльцев от трех до шести динариев [60]. Возможно, Кола не катался как сыр в масле, зато отличался умом. Он вырос в Ананьи и в Риме, впитал историю Вечного города, читал труды его величайших древних поэтов и ученых мужей. Он осязал надписи древних времен на камнях, изучая великое прошлое Рима. Сочетая реализм с романтическими мечтаниями, он утверждал, что рожден в небывалой любви. По уверениям Риенцо, у его матери был роман с императором Священной Римской империи Генрихом VII, прятавшимся на их постоялом дворе от разъяренной римской толпы [61]. При всем блеске своего воображения скромный чиновник мог бы затеряться среди блестящих членов посольства, в которое входили Стефано Колонна-младший и Франческо ди Вико, сын римского префекта. Сам Петрарка снабдил послов текстом своей поэмы, чтобы очаровать папу и заманить его обратно на престол [62]. Было бы неудивительно, если бы голос Риенцо слабел на фоне голосов таких грандов.

Тем не менее, лишь только на мраморных полах роскошной консистории Климента раздались шаги римской делегации, папа не смог смотреть ни на кого, кроме Риенцо. Молодой человек был rara avis – «красавчик» со «странной улыбкой», якобы «вскормленный истинным молоком красноречия» [63]. Стоя в огромном зале у ног папы, в окружении рыцарей, кардиналов, монахов и богомольцев, он просил прощения за революцию и искал одобрения для Тринадцати добрых людей. Затем он попросил, чтобы Климент вернулся в Рим и по примеру оклеветанного Бонифация VIII провозгласил второй по счету Юбилейный год. Как пишет римский хроникер, современник тех событий, «папа Климент был покорен чудесным красноречием Риенцо» [64]. Однако стоило тому повернуться, чтобы возвратиться на свое место, как хор запел по сигналу древний гимн Te Deum [65]. Торжественные звуки наполнили зал, лишая папу возможности ответить.

В конце концов Климент дал римлянам отрицательный ответ. Он согласился провозгласить Юбилей и назначил Бертольдо Орсини и Стефано Колонна-младшего сенаторами Рима. Однако возвращаться туда сам не собирался.

Вскоре пало римское правительство Тринадцати добрых людей. Всем взорам был явлен художественный образ народных страданий. На фасаде внушительного, подобного замку Дворца сенаторов на Капитолийском холме появилось огромное полотно, не заметить которого не могли ни сильные мира сего, ни обыкновенные римляне, торговавшиеся на тамошнем рынке. Картина повергала в ужас: согбенная вдова молилась в лодке, обливаясь слезами. По воспоминаниям современника, она «рвала на себе волосы в горьких рыданиях» [66], «черное платье было с нее сорвано, траурный пояс был сплетен из лохмотьев» [67]. Поблизости не было видно церквей, в лодке не было ни весла, ни паруса, ее несло в открытое штормовое море. Тут же были лодки других женщин, без весел, тонущие, как и их пассажиры. На бортах были написаны названия империй: Вавилон, Карфаген, Иерусалим, Троя. Как будто мало было таких кар, как беда и верная смерть, на тонущих лодках имелась и зловещая надпись: «Раз ты вознесся над всякой властью, то мы ждем твоего падения» [68]. Это предостережение было обращено не к погибшим женщинам, а к рыдающей вдове с оголенной грудью, еще плывшей в лодке с названием «Рим».

Картину для Капитолийского холма заказал пока еще малоизвестный нотариус Кола ди Риенцо. Вскоре после отъезда из Авиньона летом 1344 года он начал строить планы оживления больного города Рима. Изображением с исполненными смысла надписями на стене Дворца сенаторов Кола отзывался на стенания римлян, которым надоело жить в городе, где единовластие властолюбивого папы сменилось гнетом нескольких алчных семейств, рвущих друг у друга влияние, земли и богатства. Баронские кланы пустили в городе глубокие корни, но их происхождение и цели не имели тесной связи с ним. Папство же, пусть и запятнанное поступками отдельных пап, своими связями с Петром и, через Константина, с великой Римской империей еще могло проявить себя авторитетной объединяющей силой. Кола определенно признавал этот факт, хотя и преследовал собственные цели. Клеймя баронов и объявляя себя весной 1347 года вождем Рима, он клялся возродить престиж и мирную жизнь того Древнего Рима, о котором знал из книг. Подобно Пьерлеони, он оглядывался на Римскую республику, подражая ее трибунам [69]. Что любопытно, одновременно он называл себя христианским вождем [70]. Прежде чем взойти на Капитолийский холм для захвата власти, Кола провел ночь в залитой светом свечей церкви Cант-Анджело-ин-Пескериа, названной так из-за близости рыбного рынка. Ночную тишину нарушали только колокольный звон и молитвы трех десятков верующих [71]. На рассвете Кола и его люди прошли между древними полуразрушенными колоннами перед входом в церковь. В руках у них были штандарты с ликами святых Петра, Павла и Георгия, а также алый флаг в честь богини Ромы [72]. Осуществив переворот, Кола, облаченный в желто-зеленые шелка, отправился в базилику Святого Петра, на ходу швыряя в толпу монеты [73]. Кола говорил на народном языке старого римского мира, близком людям в те тревожные времена.

* * *

Когда Кола пришел к власти, в Риме не было папы, но была вера. Несмотря на отсутствие стержневой церковной иерархии, в городе XIV века по-прежнему хватало людей, посвящавших всю свою жизнь Богу. На начало XIV века в городе насчитывалось 413 церковных учреждений с более 1100 постоянных священников и тех, кто принадлежал к белому духовенству, 126 монахов и примерно 470 монахинь [74]. В предыдущем веке возникло несколько крупных религиозных орденов – сообществ набожных мужчин и женщин, строивших жизнь по правилам и в духе установлений основателя. Ордена, появившиеся в 1200-е годы, отличались своей связью с простыми мирянами. То были вовсе не монахи, простершиеся перед алтарем или стригущие траву в обнесенном стеной дворике уединенной обители. Это была братия, шагавшая плечом к плечу с массами и преданная своей местности, а не зданию за глухими стенами. В своих молитвах и странствиях они были верны одной миссии – спасению душ. Во времена Риенцо в Риме все еще процветали нищенствующие ордена тринитариев, сервитов и доминиканцев, служивших позади Пантеона, в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва. Более древний орден августинцев тоже обрел в городе новое прибежище, перейдя из Санта-Мария-дель-Пополо в густонаселенный abitato, на угол Виа делла Скрофа и Виа де Портогези.

Более того, как происходило и в прошлом, верующие продолжали стекаться из чужих земель. В 1348 году, через 39 лет после ухода пап в Авиньон, по улицам Рима бродила Бриджет Биргерсдоттер. Она преодолела 2200 километров, покинув родной шведский город Вадстену к юго-западу от Стокгольма. В Риме совсем другие люди и не такой климат, как в Эстергетланде, с его раскинувшимися среди холмов бирюзовыми озерами. «Добрая и смиренная с любым встречным», всегда «смеющаяся» – так отзывались римские слуги Бриджет об этой веселой деятельной женщине, готовой участвовать в жизни города, в который перебралась [75]. Бриджет вела в Риме жизнь деятельной христианки: ухаживала за больными в госпиталях, молилась в храмах святых и собирала на улице средства для своих благочестивых трудов. Даже когда папы оставались в чужом краю, можно было понять чужестранцев, прибывавших в Рим торговать и работать. Но Бриджет привели в город чисто духовные, церковные побуждения. Заботиться о хлебе насущном ей не приходилось: она являлась аристократкой, бывшей фрейлиной королевы Бланки Намюрской [76]. Подобно набожным патрицианкам раннехристианского Рима, она отказалась от мирских богатств после смерти возлюбленного супруга Ульфа по возвращении из паломничества в Сантьяго-де-Компостела [77]. Когда Ульф испустил дух, жизнь Бриджет полностью изменилась. Оправившись от горя, она превратилась в крупного религиозного деятеля.

В Вадстене Бриджет помогала недужным вместе с братьями-францисканцами. Потом ее внимание привлекли отвергаемые всеми женщины, родившие вне брака. Вскоре она привлекла к своей работе других женщин, желавших ей помочь. Бриджет и ее последовательницы отдавали бедным все свои доходы и имущество, кроме книг. Вскоре стало казаться, что Бриджет основала религиозный орден. В 1348 году, когда Кола взял город, она отправилась в Рим – за официальным церковным утверждением своей организации.

Бриджет была умна и решительна. Она знала, что папы сидят в Авиньоне. Так зачем ей было в Рим? Видимо, как многие до нее, она верила в особенную значимость и силу этого города, которую не перенести куда-то еще, ибо значимость эта проистекала из крови, пролитой первыми христианами. С этим не все соглашались. Данте утверждал, что Риму следует вернуться в классическую эпоху. Для него языческий император Август олицетворял те ценности, которым стоило бы следовать римской власти [78]. То были могущественные идеи, судя по преданности Риенцо памяти Древнего Рима. Однако в XIV веке они были уже слишком далекими и непостижимыми. Те, кто жаждал оживить Рим, бывали у мавзолея Августа – к тому времени это был просто холм, на котором выросла крепость семьи Колонна. Многие ли из тех, кто оплакивал крушение Рима, посещал храм, раньше посвященный Августу, на месте древнего обиталища его семейства? Немногие, если такие вообще находились, как можно предположить. Зато тысячи продолжали, как и раньше, посещать те места в Риме, те церкви и соборы, где чтили христианских святых, даже в отсутствие пап, когда все гневались на официальную Церковь. Непрерывный поток верующих двигался по главным дорогам к базиликам, в то время как другие дороги, по которым раньше тоже было не пройти из-за толкотни, пустовали и зарастали сорняками [79].

Значение римского христианства подкреплялось делами людей, будь то первые христианские мученики или же те, кто продолжал поминать их в молитвах. Переезд папства в Авиньон мог замедлить, но не прервать этот процесс. Город Рим не только принимал заезжих чужестранцев вроде Бриджет, но и развивал совершенно новые христианские институты. Один такой, стоящий теперь на Пьяцца Фарнезе, учредит сама Бриджет. Первые четыре года в Риме она жила в доме родича папы Климента VI, кардинала Гуго до Бофора [80]. Дом, где теперь стоит большой дворец Канчеллерия, находился в пяти минутах ходьбы от Кампо-деи-Фиори – луга, все гуще покрывавшегося рыночными прилавками. Чуть дальше Бриджет создаст приют, место отдыха шведских паломников в Риме: там, за дверью, сохранилась каменная табличка «HOSPITALIS. S. BRIGIDE GOTHORU[M]». В сугубо римском стиле приюты, вроде того, что создала Бриджет, часто сочетали предприимчивость и милосердие: люди, приходившие в Рим для работы, ночевали бок о бок с паломниками. Здесь часто оказывались кондотьеры – профессиональные воины вроде Джона Хоквуда, ставшего в Риме Джованни Акуто [81]. Бывали и менее беспокойные постояльцы. Судя по портовой документации Рипа и Рипетта, многие по-прежнему приезжали в Рим торговать, например продавцы тканей из Франции, Брюсселя и английского города Гилфорда [82].

В отсутствие ключевых фигур церковной иерархии расширению христианских центров Рима и их разнообразию способствовали простые люди, вроде Джона Шеферда и его жены Элис. Джон покупал и продавал в Риме четки – связки бусин для перебирания при молитвах. В столице христианства это было очень прибыльное занятие. Но весной 1362 года Шеферды сели, отложили четки и додумались до кое-чего покрупнее, чем манипуляции с древесиной, стеклом и нитками. Джон продал свой с Элис дом вместе с лавкой за 40 золотых флоринов [83]. В нем был создан приют для английских паломников в Риме, а ухаживать за ними стали сами Джон и Элис. Их дом был расположен весьма удачно, на Виа ди Монсеррато, узком мощеном переулке, начинающемся близ Кампо-деи-Фиори и тянущемся вдоль Тибра к базилике Святого Петра. Вскоре он, несмотря на свою узость, стал важной артерией для стекавшихся в Рим чужестранцев. Две минуты ходу – и они оказывались на перекрестке с Виа дель Пеллегрино, по которой традиционно шли те, кто стремился к мощам и к спасению души на могиле за рекой. Подобно улице, на которой он стоял, приют Шефердов приобрел еще большую значимость из-за нарастающего потока простых христиан. Вскоре он был назван в честь святого Томаса Кентерберийского, а позднее стал английской семинарией, где по сей день учатся католические священники из Англии [84].

Джон и Элис не единственная пара, предлагавшая приют в Риме своим соотечественникам во второй половине XIV века. Их район превращался в центр притяжения для иностранных общин. Чуть севернее, сразу за Пьяцца Навона, Иоганнес Петри и его жена Катарина открыли приют для паломников из германских земель. Ближе к английскому приюту, на той же улице, найдут приют испанские паломники: там им предложат крышу и заботу арагонцы [85]. Чуть дальше находился приют Бриджет для шведов. Заведения такого рода начали возникать еще раньше, особенно для Юбилея 1300 года [86]. Теперь они расцвели и приобрели национальный колорит, не меркнувший много столетий.

В отсутствие понтификов в церквях города продолжалась обычная служба, так как они оставались под влиянием состоятельных римлян. К середине XIV века представители как баронской, так и более мелкой знати занимали самые выгодные позиции каноников и управляли главными базиликами города, от Сан-Паоло-фуори-ле-Мура на юге до Сан-Лоренцо за северо-восточными стенами. Местные семейства влияли также на приходские церкви, размножившиеся в городе. Ныне утраченная приходская церковь на краю abitato, Сан-Николо-дельи-Арчионе, даже приняла имя знатной местной семьи, как и церковь Святого Николая в Мире [87]. Высший эшелон римской элиты, бароны, уже распространил свое влияние на папскую курию – явление, только окрепшее после бегства курии в Авиньон. Орсини, Аннабальди, Каэтани и Колонна мечтали видеть своих родичей в багровых кардинальских мантиях. А некоторые из них даже надевали трехэтажную папскую тиару.

Многие хотели оказывать влияние, многие хотели оказаться избранниками влиятельных людей. В первом десятилетии XIII века Франциск Ассизский вступил в город в грубой бурой тунике, за ним шли 11 самых верных его приверженцев. Он приобрел известность тем, что отвергал мирские соблазны и любые удобства, избрав набожность, смирение и бедность. Но в XIV веке его последователи уже пользовались светской властью, служа политическому классу. Францисканцы на юго-востоке города, на Рипа-Гранде, речном берегу в Трастевере, не забыли о своих корнях и соблюдали относительное смирение. Как-никак в том месте молился, едва вступив в Рим, сам Франциск. На другом берегу все обстояло совершенно иначе. Там францисканцы служили в церкви Санта-Мария-ин-Арчели, широкий строгий фасад которой по-прежнему нависает над краем Капитолийского холма. С 1291 года она являлась главной церковью ордена в Риме, в ней молились отцы города. В пещероподобном нефе, стоя вдоль привезенных с древних развалин колонн, чуждые блеску францисканцы жали руку разодетым хозяевам жизни. Францисканцы тщательно берегли свойственный им аскетизм. Но скоро мирские соображения преобразили само здание: на башне церкви заколыхались сине-красно-золотые флаги римского начальства, включая и самого Риенцо [88].

* * *

Папский Рим мог бы выжить и в отсутствие пап, но вскоре он оказался в опасности. Великий трибун Кола не продержался и года. Петрарка, возлагавший на него большие надежды, теперь рвал и метал. Облаченный властью Кола в буквальном смысле разжирел. Он проявил себя самовлюбленным и свирепым правителем, вводил новые налоги, держал в страхе старые семейства Рима [89]. Жестокое убийство аристократов, таких как Стефануччио Колонна, могло бы вызвать одобрение у некоторых рыцарей, юристов и простолюдинов, сначала поддерживавших нападки Риенцо на продажную власть [90]. Но в конечном счете насилие оказалось дешевым политическим приемом. Боясь, что Кола утратил связь с реальностью, и надеясь, что он одумается, Петрарка умолял его: «Задумайся о своих поступках, встряхнись, взгляни на себя не хитря, и ты увидишь, кто ты такой» [91]. Климент VI, сперва пленившийся молодым политиком при знакомстве с ним в Авиньоне, теперь меньше верил в него, считая только «ректором», полезным администратором и своим союзником в городе Святого престола [92]. Довольно скоро папу разозлили радикальные планы Риенцо: объединить Италию, возродить империю и отдать все это в руки простого человека. Когда Кола заключил союз с королем Венгрии, собиравшимся напасть на Неаполь, его идеи оказались не по нутру даже самим римлянам [93]. К концу 1347 года, того года, когда Кола стал фактическим правителем Рима, его посланцев подвергли побоям у ворот Авиньона и прогнали. Этим Климент ясно давал понять, в какое состояние пришли их рабочие отношения. Для Риенцо это должно было предвещать падение, столь же крутое, каким был его взлет.

Кола возвысился и правил, будучи символом; таким же стало его крушение. Выйдя со своими сторонниками на улицы Рима утром Пятидесятницы в 1347 году, он произносил речи в христианском, даже первоапостольском духе. Рядясь в трибуна, он прибегал к образности славного Древнего Рима. Даже вынужденный отречься от власти, когда бразды правления опять перешли к баронам, Кола продолжал утверждать, что выполняет богоданную задачу возрождения Рима. Бежав в горную область Абруццо, он прибился к фратичелли, духовным францисканцам. Эта суровая братия, ждавшая конца света, только распалила его мессианские притязания. Кола решил, что Бог преобразит землю огнем и кровью – его, Риенцо, руками. В 1350 году несокрушимая самоуверенность привела его в Прагу, ко двору короля Карла IV. Там он сообщил королю Богемии, что будет императором Последних Дней.

Это пророчество не нашло внимания, и Кола очутился «не в тюрьме, но под стражей» [94]. Позже его переправили в Авиньон, где папа еще раз превратил его в символ. В Риме опять возобладали бароны, и папе – теперь это был Иннокентий VI (1352–1362 гг.) – нужно было послать им понятный знак своей власти. Таковым и стал Кола, освобожденный и возвращенный в Рим в роли сенатора. Прощая Риенцо, папа давал понять, что располагает в Риме преобладающей властью, может заточать в тюрьму, а может и миловать. Кола побывал и христианским владыкой, и республиканским представителем; потом он заделался предвестником пламени Страшного суда. Теперь он вернулся в Рим живым символом папского главенства. Но, меняя маски, Кола не менялся сам. В роли сенатора он опять стал тираном. И народ опять рассвирепел. В 1354 году взбешенные римляне заколют его между мраморными львами у подножия Капитолийского холма [95]. Место, где Кола испустил дух, лучше всего воплощало те идеи, которые он пытался, но не сумел воплотить в жизнь: он умер в тени Сенаторского дворца и церкви Санта-Мария-ин-Арчели, там, где императору Августу (27 г. до н. э. – 14 г.) рассказали о скором пришествии Христа [96].

* * *

В отличие от Риенцо, у пап была древняя, неискоренимая связь с городом и народом Рима. Однако эта связь необязательно делала сожительство с ними удобным. Для возвращения на престол наследник Иннокентия, Урбан V (1362–1370 гг.), вынужден был сражаться, но и после этого ему приходилось несладко. Усилия Урбана направлялись кардиналом Жилем Альваресом Каррильо де Альборносом. Аристократ, политик, юрист и бывший крестоносец, он был одним из самых выдающихся испанцев своего времени [97]. Как и Кола, Альборнос гнал злопамятную знать с государственных постов. Он также сотрудничал с Карлом IV, к тому времени императором Священной Римской империи. К 1363 году они начали усмирять бушевавшее в Риме насилие. Только после этого они смогли направить свои усилия на север, против семей, посягавших на папские земли. Эти войны были дорогостоящими, а французские прелаты все равно сопротивлялись возвращению в Рим. В 1367 году Урбан и император достигли наконец своей цели. Увы, кардинал Альборнос не дожил до этого дня.

В октябре того года жители Рима, разинув рты, любовались иноходцем, на котором въезжал в их город папа. Стремя ему держал сам император Священной Римской империи. Церемонии отличались роскошью. Урбан короновал супругу Карла как императрицу в базилике Святого Петра. По прошествии шести десятилетий папа вернулся в Рим, и казалось, вместе с ним вернулись былые времена. Однако он добился реставрации только благодаря победе народа Рима. Этот народ расчистил ему путь для почти беспрепятственного возвращения. При этом народ сохранил и приумножил многие свои привилегии, добытые без него: представительство в городском управлении, престижное участие в миротворческих ритуалах, участие в патронаже над Церковью и в ее повседневной жизни [98]. Многие из этих обычаев и привилегий сохранятся и будут расти параллельно с властью папы, даже если ответственность за управление Римом во всей ее полноте и возвращена наследнику Петра [99].

Рим жаждал папу и в некотором смысле нуждался в нем. Однако перемена оказалась непростой и вскоре даже стала казаться неудачей. Не прошло и двух лет, как Урбан задумал опять поменять Рим на Авиньон. Настигнув папу в летней резиденции в Монтефьасконе, Бриджет Шведская обратилась к нему со словами Девы Марии. Богоматерь явилась Бриджет во сне и предупредила, что возвращение в Авиньон станет для папы «ударом, от которого он лишится зубов и содрогнется весь, с головы до пят» [100]. Но предостережения Бриджет были тщетны. Вскоре флотилия из 35 судов забрала папу из Италии. Прибыв в Авиньон в конце сентября 1370 года, он умрет, не дожив до Рождества. Бриджет и Дева Мария оказались правы.

Зато Григорий XI (1370–1378 гг.), решительный наследник Урбана, спокойно и неторопливо вернет римскую курию обратно к престолу святого Петра. Его тоже будет отчитывать святая того времени, Екатерина Сиенская. «Кто, будучи в своем уме, – обратится она к нему, – не увидит, что самое святое для владыки мира – это восседать на собственном троне?» [101] Для Екатерины все было очевидно. Папский Рим подобен головоломке: он обладал способностью выживать почти во всей полноте даже без своего центрального звена. Но при этом его сущность и структура без пап подвергались коренному ослаблению. Для них долгое отсутствие тоже не осталось без последствий: вне контекста Святого престола они теряли в престиже и в значимости. Но теперь папы все же вернулись в Рим. В грядущие века авторитету и структуре Рима предстояло еще одно потрясение. Однако в неспокойные годы папы обретут спасение в Вечном городе, ваяя из него изысканное и сильно укрепленное свидетельство верховной апостольской власти.

III

Возвышение и падение царственного папства

Знаменитая римская «говорящая статуя» Пасквино, на постаменте которой простые люди оставляли надписи, часто с критикой пап

؂

6

Отголоски Античности: ренессанс папского Рима

Летом 1426 года по улицам Рима тянулась толпа в 25 тысяч человек [1]. В нетерпеливом желании смыть пыль и утолить жажду мужчины и женщины толкались на берегах Тибра. Единственным дополнительным источником живительной влаги служил акведук Акво-Вирго в нескольких минутах хода от нынешнего фонтана Треви. К концу XV века вода акведука потечет беспрепятственно, но летом 1426 года это был всего лишь тоненький ручеек зловонной жижи [2]. В испепеляющую летнюю жару большинство римлян было озабочено тем, чтобы сохранить прохладу. Но в одном из районов города людей напугал истошный крик мальчугана, которому грозила смертельная опасность. В одном небогатом доме старик застал сцену борьбы ребенка с кошкой, царапавшей ему лицо; барахтаясь под зверем, ребенок уже задыхался. Старику, несмотря на преклонные лета, хватило прыти: он спас ребенка, пустив в ход шпагу. По рассказам римлян, другим детям, к которым наведалась эта кошка, повезло меньше. За их гибель поплатился не зверь, а некая женщина.

8 июля 1426 года Финичеллу связали и сожгли заживо на Капитолийском холме [3]. С середины XVI века преследованием ведьм в Италии уже занималась римская инквизиция, но Финичелла стала жертвой прежних хаотических практик. В попытке отвести от себя обвинения в поощрении магии монах Бернандино Сиенский посеял в Риме панику, распустив слух о зловещих колдуньях [4]. В хрониках говорится о встревоженном городе и о том, что «весь Рим собрался посмотреть» на женщину, превращавшуюся в кошку и пожиравшую невинных младенцев [5]. Убийцу в Финичелле опознали по ране, нанесенной стариком кошке. С точки зрения зевак, на Капитолийском холме восторжествовала справедливость. Холм опять превратился в постоянный центр Римской коммуны. Эпоха народных трибунов, таких как Кола ди Риенцо, миновала, распри баронов поутихли. На этом холме, в Сенаторском дворце, сенаторский суд «капитолийской курии» решал судьбы сотен людей. Как и повсюду в мире, римская юстиция дозволяла простому люду наблюдать за судами и за наказаниями, включая казни.

Однако живая реальность правосудия в Риме оставляла много вопросов [6]. Судьба Финичеллы и других приговоренных к смерти была ужасной, но этим не исчерпывалась бесконечная людская драма. Система правосудия была столь же многолика, как сама толпа: в ней встречались как бесноватые, так и праведные христиане, призывавшие преступников к покаянию. К XV веку в городе было восемь правоохранительных формирований: от людей управляющего Рима – близкого к папе чиновника, разбиравшего преступления в диапазоне от содомии до предсказаний судьбы, – до низших sbirri (квартальных), вызывавших ненависть взяточничеством: эти разоблачали случаи супружеской неверности и насаждали законность тяжелой рукой [7]. Судов тоже было множество. В суде генерального викария священников, семьи и просто случайных людей судили за безнравственность [8]. На Капитолийском холме разбирали гражданские иски и уголовные дела. Управляющий городом часто обладал наибольшей властью. Оказавшийся в поле зрения его суда мог попасть в тесную тюремную камеру в Curia Savelli или в квартале Tor di Nona, напротив замка Святого Ангела, куда заточали крупных злоумышленников. Но даже сам управляющий не мог заниматься делами высокопоставленных, всесильных и священных персон, вызвавших у него подозрение [9]. Всю эту пеструю судебную иерархию венчал опять-таки папа. Это он назначал управляющих и сенаторов и надзирал за могущественными церковными судами, чья юрисдикция простиралась за стены города и тщилась править несчетными душами.

В 1426 году папой, надзиравшим за правосудием, повседневной жизнью и религией в городе, являлся Мартин V (1417–1431 гг.). Этот трезвый понтифик занял папский трон только через три года после своего избрания в 1417 году, когда добрался до него из Констанца, города на берегу Баденского озера, на южном рубеже нынешней Германии. Там собор епископов Церкви решил, что быть Мартину папой. В прохладном сентябре 1420 года он прибыл в Рим – отчасти возвращение на родину, ведь Мартин, в миру Оддоне Колонна, появился на свет в родовых владениях семьи Дженаццано в 50 километрах к юго-востоку от города. При въезде в Рим с севера папу приветствовали у Порта-Фламина, простых городских ворот, украшенных в эпоху Возрождения орнаментом и теперь известных как Порта-дель-Пополо. Устав после дороги более чем в 900 километров, Мартин в тот день не двинулся дальше: он остановился в церкви Санта-Мария-дель-Пополо сразу за воротами. Сняв свой паллий – белоснежный плат, символ папского сана, – он расположился на отдых в компании монахов [10]. Пробудившись утром в воскресенье, он решил завершить свой путь, надел паллий, сел в седло и поехал в базилику Святого Петра.

Не узнать его было невозможно: под богатым пурпурным балдахином восседал римский понтифик и светский князь. Процессия была праздничная и величественная: кроме обычной свиты, охраны, слуг и знати папу сопровождали восемь шутов, ловко уворачивавшихся от копыт его коня [11]. Но и без них проезд папы не остался бы незамеченным. Даже после возвращения папства из Авиньона папам случалось находиться вне Рима. Теперь Мартина встречали там с великой радостью. Народ кричал «Да здравствует папа Мартин!» и не жалел драгоценного масла, освещая ему путь [12].

* * *

Рим и его нового папу ждало лучшее будущее по сравнению с недавним неприглядным прошлым. Хотя папа Григорий XI (1370–1378 гг.) вернул папство в Рим в 1377 году, сделал он это запинаясь и проливая кровь. В попытке закрепить свою власть Григорий расширил Папскую область вокруг Рима, спровоцировав войну и заставив сожалеть о своем возвращении. В начале лета 1377 года бунты в Риме снова обратили папу в бегство – на сей раз не до самого Авиньона, а всего на 60 километров в юго-восточном направлении, в городок Ананьи. Исторически то была опасная территория: в Ананьи папа Бонифаций VIII (1294–1303 гг.) пережил осаду и потом вынужден был искать убежища в Провансе. Координируя силы оттуда, из относительно безопасного места, Григорий сумел успокоить бунтующий Рим. К зиме он благополучно вернулся на римский престол. За год он добился почти невозможного. Но успех оказался недолгим. К весне 1378 года его изможденное хладное тело уже покоилось в могиле [13]. Григорий XI скончался в возрасте всего лишь 47 лет.

После смерти папы римский престол остался пустым. С надлежащей церемонией не стали тянуть, дабы в городе опять не воцарился хаос, чреватый волной преступности. В Сенаторском дворце на Капитолийском холме зазвенели колокола. Римляне знали, что так происходит всего в нескольких случаях: перед Великим постом (на карнавал), перед казнью преступника, перед созывом синода или при кончине папы [14]. За Тибром, на Ватиканском холме, раздавался более отчетливый звук. На пол Ватиканского дворца падали со стуком кусочки свинца – это сломали печать папы, упало на пол и его «кольцо рыбака». Это «кольцо рыбака» носили восемь пап как символ своей связи со святым Петром – рыбаком и важнейшим их предшественником. После смерти папы, прекращавшей его нахождение на престоле Петра, его кольцо ритуально разбивали на куски [15].

В тихом углу базилики Святого Петра лежал мертвый папа. День за днем его покой нарушали верующие, каявшиеся над недвижным телом в своих грехах. Они терли решетку вокруг трупа четками и другими священными предметами в надежде, что понтифик замолвит за них словечко на небесах. Те, чьи перспективы на том свете были не так радужны, туда не ходили, но и им диктовал настроение мертвый папа. Пока не появился новый папа, римлянам запрещалось носить оружие и скрывать лицо. Эти правила преследовали цель разоружить склонных к насилию; были и другие меры, заранее устранявшие причины возможных конфликтов: нельзя было тревожить евреев, проституткам нельзя было ездить в повозках вместе с клиентами [16]. Исключались открытые пари: нельзя было делать ставки на результаты скачек, силовых единоборств, выборов папы. Это наносило удар по финансовому центру на Виа деи Банко, где ставили немалые деньги на результат конклава [17]. Все пути выплеска страстей были закупорены, атмосфера пронизана ожиданием. Привлекались крупные силы, чтобы «удерживать город в спокойствии и в страхе» [18]. Районные главы – capirioni – и охранники числом до 200 человек разъезжали по улицам Рима на лошадях.

На церемониях sede vacante[9] Риму сообщалась привычная мысль: для спокойствия и безопасности городу нужен папа. Накануне конклава по избранию наследника Григория в 1378 году недовольство долгой ссылкой пап в Авиньон вылилось в жестокий бунт римской черни. Под требования римлян дать им папу из Рима или по крайней мере итальянца был выбран папой монах и архиепископ из Лацио, что к югу от Рима. Когда Бартоломео Приньяно стал папой Урбаном VI (1378–1389 гг.), он казался находкой: твердый в вере, неприхотливый в привычках, более-менее незамаранный семейными злоупотреблениями. Даже кардиналы из враждебной фракции заявили о своей «твердой надежде и доверии к новому понтифику» [19]. Они надеялись, что под его водительством «всемирная Церковь снова расцветет».

Увы, этого не случилось. Указания вспыльчивого и непостоянного Урбана быстро вызвали у папской курии недовольство и апатию. Даже те, кто его избрал, начали терять к нему доверие. Кардинал за кардиналом конклав распался, его члены стали покидать курию и Рим. Первые сбежавшие жаловались на жару и грязь в городе. С наступлением лета из городских ворот хлынул поток красных шляп. То было бегство не только от зноя Рима, но и от папских выговоров. К августу 1378 года 13 из 16 кардиналов, выбравших Урбана, жили в Ананьи, один умер, еще двое добежали до Авиньона [20].

Конклав покинул город и его понтифика. Казалось, история скоро повторится. Но прежде чем Урбан сам смог покинуть престол святого Петра, его низложили собравшиеся в Ананьи кардиналы. Сначала они потребовали пересчета голосов, потом их заставила поторопиться толпа под дворцом; Урбан VI был попросту ненастоящим папой. Знать тоже гневалась: Урбан задолжал местным аристократам десятки тысяч флоринов. Когда он не смог с ними рассчитаться, многие кардиналы были только рады его осудить. К довершению зол Урбан завел опасного врага – Онорато Каэтани, которого, взойдя на Святой престол, он лишил титула папского графа Кампаньи [21]. Неслучайно кардиналы сбежали именно в Ананьи, оплот семьи Каэтани. Оттуда взбунтовавшиеся церковники отправились, опять-таки под охраной Каэтани, в замок Онорато в Фонди, городе на полпути между Римом и Неаполем. Там, удобно расположившись за зубчатыми стенами замка, кардиналы еще больше осмелели. Они сместили Урбана как узурпатора и избрали вместо него другого папу [22]. Теперь пап было двое: Робер Женевский, выехавший как папа Климент VII в Авиньон, и остававшийся в Риме Урбан VI.

Параллельные понтификаты затянулись на десятилетия: в Риме сидели папы Бонифаций, Иннокентий и Григорий, в Авиньоне после Климента сел папа Бенедикт [23]. В 1409 году собрался собор епископов и кардиналов, имевший цель положить конец этому фарсу с папами-соперниками, известному как Великая западная схизма. Но они не решили проблему, а только усугубили ее, выбрав третьего папу, Александра V, который сел в Пизе. Вышло так, что выполнения требования о папе-римлянине, прозвучавшего в 1378 году, пришлось ждать целых 39 лет. К тому же Мартина V, как единственного настоящего папу в единственном папском городе, Риме, избрал не конклав кардиналов, а собор епископов. Собравшись в 1417 году на германской земле, в Констанце, собор убедил пап-инкумбентов – Григория XII (Рим) и Иоанна XXIII (Пиза) – тихо уйти с их престолов. Однако авиньонский папа Бенедикт XIII категорически отказался признать, что перестал быть папой. Он не внял даже призыву императора Священной Римской империи. Пришлось отлучить его от церкви, хотя он до самой своей смерти спустя шесть лет продолжал утверждать, что является единственным истинным наследником святого Петра [24].

На несколько лет римляне опять получили своего папу обратно. Однако будущее оставалось туманным. Выбор – папу Мартина – уже, правда, не ставили под сомнение, чтобы он снова наполнил папские сундуки и вернул мир Папской области. Больше никто ничего не предпринимал, чтобы не платить чересчур высокую цену. Мартин расходовал приблизительно 100 тысяч дукатов в год на профессиональных наемников, державших в узде местную знать, которая противилась его власти [25]. Для утверждения своего влияния где-то еще он прибегал к средствам дипломатии. В городе Риме приходилось укрощать республиканский дух, но Мартин знал, что желание народного представительства пережило Кола ди Риенцо и ему подобных. Папа признал организации, составившие SPQR (Senatus Populusque Romanus, Сенат и Народ Рима), как муниципальный орган во главе с мирянами; выборные посты в нем занимали люди всех общественных слоев города. В зажиточных районах, как Треви северо-восточнее Пантеона, победу всегда одерживали уважаемые члены семейств Маттеи и Мути [26]. В людных торговых кварталах Рипа, Понте и Трастевере победители постоянно менялись, примерно половина муниципальных служащих избирались только по одному разу [27]. Выборные лица следили за состоянием стен, столетиями защищавших (и предававших) город, и укрепляли их. Они хватали за руку алчных торговцев, регулируя цены на римском рынке. Надзирая за акведуками и фонтанами города, представители общества не допускали, чтобы римлянам грозила жажда. После смерти папы и вступления в силу правил sede vacante они следили за соблюдением закона и порядка [28].

Во всем прочем народное представительство было довольно-таки поверхностным. Финичеллу и других жертв римского правосудия казнили рядом с сенатом, на Капитолийском холме, но приговоры приводились в исполнение властью сенатора, назначенного папой. Влияние папы распространялось на снабжение хлебом, сбор податей и управление священниками, служившими Церкви и заодно гражданской системе. За пределами публичной сферы, в области духа, папа и его присные обладали полной властью. И в этом не было ничего нового. К началу раннего Средневековья папы закрепили за собой право выносить решения по религиозным и церковным вопросам на всем христианском Западе. Трибунал Апостольского пенитенциария выносил решения по делам прощения серьезных грехов и очищения душ от скверны, причиненной такими провинностями, как отрицание католического учения. Наряду с этим судом Священная Римская Рота и Segnatura Apostolica разбирали апелляции из других судов по делам брака и конфликты разных церковных инстанций [29]. Однако папскую юстицию отягощали множившиеся административные заботы. Апостольская канцелярия занималась администрированием в связи с любыми решениями, а Апостольская Палата управляла потоками денег, лившимися в руки к папе и из его рук [30]. Когда папство располагалось в Авиньоне, Рим оказался избавлен от всей этой администрации. Зато в Провансе она только размножилась. Возвращаясь в Рим, папа вез с собой штат из 650 секретарей, писцов, нотариусов, стряпчих и прочих – самая многочисленная бюрократия в Европе, которой предстояло еще более разрастись [31].

Во избежание обмана и для укрепления своего влияния Мартин V прибег к помощи родни [32]. Преданных людей приглашали в управители, администраторы и так далее по всей Папской области. Как уже говорилось, Мартин принадлежал к семейству Колонна, старому и почитаемому римскому клану. Местная знать, давно предоставленная самой себе, имела мало причин, чтобы уступить часть своей власти папе, но родичи Мартина были признательны ему за продвижение каждого из них в отдельности и всех их вместе [33]. Еще до восхождения Мартина на престол святого Петра его брат Джордано Колонна приобрел опыт взлета на крыльях папской власти. При Великой схизме, когда папская власть была раздроблена, Джордано поддерживал римского папу Бонифация IX и был за это вознагражден: его сделали «князем прекрасного города» Рима, а также управителем и капитаном Ананьи [34]. Джордано и так везло, но по-настоящему его звезда начала восходить тогда, когда он связал свою судьбу с судьбой брата. В 1411 году, когда Иоанн XXIII (один из пап) покинул Рим, молодой Мартин, тогда еще Оддоне, был назначен папским легатом Рима и наследия Петра. Джордано стал, в свою очередь, апостольским викарием, или представителем папы, в Вельведере, Олевано и Пассерано (Лацио). Когда Оддоне взлетел на самый верх, Джордано стал правителем деревень, городков и территорий на всем Апеннинском полуострове и начал собирать их под знамя своего брата-папы.

Папе Колонна текли жирные платежи от местных феодалов, многие из которых спешили добиться от понтифика легитимизации их власти [35]. С согласия папы, но руками Джордано крупные куски владений престола святого Петра переходили к семейству Колонна. При папствах раннего Средневековья возвышение отдельных семейств стало привычным делом. Однако деятельность Джордано положила начало традиции, когда папы способствовали приращению богатства собственных фамилий, которая пошла на спад только при папе Иннокентии XII (1691–1700 гг.), запретившем непотизм своей буллой Romanum decet pontificem в 1692 году [36]. Папский престол и отдельные базилики превращались в крупных землевладельцев на протяжении тысячелетия после того, как Константин начал обогащать Церковь. Однако в годы Схизмы эти земли – как и папская власть – пошли по рукам. Укрепляя свою власть в Риме, папа протягивал щупальца все дальше, забирая утраченное. Но теперь, когда такие города, как Фраскати, возвращались во владение Рима, они не попадали в собственность базилик, а приобретались, присваивались и управлялись такими людьми, как Джордано Колонна. Фраскати он выкупил у базилики Сан-Джованни-ин-Латерано за десять тысяч золотых флоринов [37]. За Марино, городок к юго-востоку от Фраскати, он заплатил еще две тысячи.

Хорошие цены, но после многих лет Схизмы и битв мало кто видел в этих городках удачные приобретения. Ныне, слыша о Фраскати, мы представляем себе зеленые холмы, тесно застроенные домиками из розово-красного кирпича, но, когда городок покупал Джордано, флорентийский дипломат Ринальдо Альбицци назвал его «бесполезным местом, необитаемым снаружи и внутри» [38]. Марино Альбицци счел таким же «разрушенным недавними войнами» – нельзя было представить, чтобы кто-то смог там жить [39]. Флорентийцы воевали с Римом в недавних войнах за бывшую Папскую область, поэтому Альбицци мог преувеличивать разорение городов, завоеванных папской стороной. Сельское хозяйство, главное занятие Фраскати, без сомнения, сильно пострадало. Однако с точки зрения Джордано состояние городов не имело значения. Для него, вернее для семьи Колонна, они служили стратегическим активом: Фраскати и Марино расширяли их традиционное «место силы» вокруг Генаццано, где родился Мартин V.

Другие люди в окружении папы тоже повышали свой статус. В частности, кардиналы, становившиеся главными советниками и избирателями понтифика. Фигура кардинала в значительной степени формировала привычный облик Римской церкви со времен Мартина до наших дней. Однако в начале XV века даже сам папа неточно представлял себе их роль. Слово «кардинал» пошло от латинского cardines – «пружины»: они служили механизмом, определявшим направление, куда повернется Церковь [40]. Некоторые папы и епископы охотно согласились бы с этим определением, подтвердив, что кардиналы являются наследниками первых апостолов. Подобно Петру, Филиппу и прочим вокруг Христа, они окружали земного викария Христа – папу – и следовали за ним. Но при всей своей красоте это определение страдает узостью, ибо ближневосточные рыбаки не давали Христу советов. Слишком часто определение кардинала как ученика папы входило в противоречие с его деятельностью влиятельного политика, особенно на заре Нового времени. Далеко не смиренные слуги, некоторые князья Церкви завоевали место в протестантской дискуссии, якобитской литературе и современных триллерах как мастера обзаводиться клиентурой, уводить церковные богатства в семейные закрома и добиваться собственного продвижения при папском дворе [41]. Многие из них невероятно обогащались. К концу XVII века кардинал Франческо Альбицци (принявший этот сан в возрасте 31 года и пробывший в нем до 90 лет) объяснял, что человеку его ранга нужно не менее семи тысяч скудо[10] для достойной жизни в соответствии с должностью [42]. Это на тысячу скудо превосходило средства, выделявшиеся на весь преподавательский состав университета Рима [43].

Многие кардиналы времен Мартина были весьма могущественны, за время сидения в Авиньоне они чрезвычайно усилили свое влияние. Суетясь при папском дворе, они участвовали почти во всех его делах, во все совали нос. Некоторые даже использовали свое богатство, чтобы стать банкирами при Святом престоле. Они ссужали папам деньги, а когда должники не могли расплатиться, охотно захватывали позиции, обеспечивавшие им дополнительное влияние. Климент VI (1342–1352 гг.), папа-мот, пытавшийся превратить Авиньон в Новый Рим, набрал долгов на 15 тысяч золотых флоринов – этих денег хватило бы, чтоб построить на пустом месте роскошный дворец [44]. Подобные долги подрывали авторитет и самостоятельность папы. Положение усугублялось, когда кардиналы завладевали в счет долга важными должностями. Такое бывало с князьями Церкви и раньше, хотя в меньшем масштабе, особенно после 1059 года, когда кардиналы оказались единственными, кто влиял на выбор папы [45]. В XII веке, при папе Евгении III (1145–1153 гг.), кардиналы напоминали понтифику: «Ты принадлежишь не только себе, но и нам». Действительно, кто, как не они, превратили его «из частной персоны в отца всемирной Церкви» [46].

Самое серьезное обвинение против кардиналов во времена Мартина состояло в том, что они не исполняют своего долга перед Церковью. Когда в конце XIV века конклав, избравший Урбана V, распался и покинул Рим, на него обрушилась с обвинениями Екатерина Сиенская, молодая монахиня и будущая святая, упрашивавшая Григория XI покинуть Авиньон. Теперь она яростно защищала Урбана VI, клеймя отвернувшихся от него кардиналов. Для нее эти люди были не князьями Церкви, а «колоннами, оказавшимися хуже соломинок, отвернувшимися, как презренные трусы», избравшими второго папу [47]. Во многих отношениях гнев Екатерины являлся обоснованным. Подобно Бригитте Шведской, она всей душой стремилась к завершению авиньонского папства. А теперь, когда папы вернулись, кардиналы замарали христианство Великой схизмой. За это она прозвала их негодяями, позорящими свой сан ленью и властолюбием, «зловонием, смердящим на весь мир» [48].

Мартину V предстояло покорять города и завоевывать папский престол, поэтому он не мог стерпеть такую дерзость. К тому же его кардиналы не могли утверждать, что это они его избрали, в отличие от кардиналов Евгения. После попытки отменить результаты конклава Урбана VI возобладали епископские соборы, исключившие кардиналов из процесса и избиравшие папу сами. Прибыв в Рим, папа Мартин принял строгие меры для дальнейшего ограничения влияния и властолюбия кардиналов. За первые девять лет своего понтификата он выбрал только трех кардиналов. Весь свой понтификат он старался умерить их мечты о независимости: финансовое, сексуальное и политическое удовлетворение порицалось, требовалась набожность, смирение и воздержание. Он даже пытался ограничить контакт кардиналов с внешним политическим влиянием, сократив максимальный срок пребывания в Риме иностранных дипломатов до полугода [49]. Есть свидетельства, что эти меры давали результат. Прибывший к папскому трону в 1429 году посол рыцарей Тевтонского ордена обратил внимание на заметную перемену в настроении папской курии. В приватных беседах там обнадеживали его обещаниями поддержки рыцарского дела, кивали и хлопали его по спине, давая понять, что его миссия встретит благосклонность на Ватиканском холме. Но в присутствии папы кардиналы «краснели и бледнели» и «не смели слова молвить, ограничиваясь тем, что хотел слышать он сам» [50].

* * *

Для упрочения папского Рима во многих других отношениях папе нужно было не разрушать, а заботиться. При въезде Мартина в Рим в 1420 году копыта его коня ступали по весьма неровной дороге. В те времена артерии, знававшие императорские триумфы, часто тянулись среди развалин. Кое-где было ни пройти ни проехать. То была привычная ситуация, вызванная длительным небрежением. Десятилетием раньше греческий эрудит Мануил Крисолор, глядя на Рим из-под широких полей своей круглой шляпы, видел одни груды мусора и разрушенные дома. Вызванный из Константинополя канцлером Флоренции, Крисолор находился в Италии, чтобы оживить там знание греческого языка. В Риме он мечтал полюбоваться великими свершениями древности, но увидел город, «сокрушенный силами природы и временем», а также «людским неистовством» [51]. Как во времена нападений варваров в эпоху крушения Западной Римской империи, невнимание со стороны пап превратило большую часть Рима в пыль и груды камней. «Шрамы людского неистовства» приводили в уныние. В 1413 году город разграбил Владислав Неаполитанский (1386–1414 гг.), выросший заикой, после того как его все детство травил ядом архиепископ Арля [52]. После его набега в Риме целый год не хватало денег даже на масло для лампад базилики Святого Петра [53]. К довершению зол по кровавым следам Владислава двинулся Браччо да Монтоне, один из самых неустрашимых кондотьеров Италии, ставший ненадолго хозяином Рима [54].

Рим отстраивался лишь местами, там и тогда, где это диктовалось строгой необходимостью. Римские строители действовали рачительно и искусно: разбирали развалины для строительства чего-то нового. Из камня и древесины ветхих построек они составляли коллажи элементов и стилей. Результат мог разочаровать. Крисолор описывает Рим как каннибала, использующего «самое себя как каменоломню», чтобы стать «городом, который и питает, и пожирает себя» [55]. Побывавший в Риме в конце XV века кастильский историк и королевский секретарь Альфонсо де Паленсиа нарисовал еще более драматическую картину. Он якобы пробирался по улицам Рима мимо груд развалин такой высоты, что над ними торчали только верхушки древних строений [56]. К этой критике присоединялись и сами итальянцы. Стоя на Капитолийском холме, ученый Флавио Бьондо оплакивал зрелище Рима XV века: «Стыдно и больно мне сообщать об уродстве, начинающемся с Капитолийского холма» [57]. Бонифаций IX построил «кирпичный дом… для сенаторов и стряпчих», убожество которого «вызвало бы отвращение у римских граждан» древнего города [58].

Вопреки возмущению Паленсиа, многие здания, восхищавшие Бьондо и его воображаемых древних римлян, все еще были видны, хотя и находились в весьма плачевном состоянии. В начале XVI века голландский живописец Мартин ван Хеемскерк посетил Рим и изобразил на полотне самого себя перед Колизеем, развалившимся до состояния полукружья тоннелей, покрытого слоем пыли и заросшего сорняками. На другой стороне Палатина еще стоял театр Марцелла, поразительное закругленное строение, выросшее напротив острова Тиберина еще во времена императора Августа. Предназначенный для 20 тысяч древнеримских зрителей, сидевших в нем ровными рядами, театр представлял собой три этажа арок из цемента, туфа и травертина. Мы не знаем в точности, какими были его верхние этажи, потому что еще в раннем Новом времени его раз за разом разрушали, перестраивали и использовали для разных целей. В какой-то момент театр служил крепостью для аристократического клана Савелли. Раньше, в XII веке, в нем базировалась семья революционного вождя Джордано Пьерлеони, превратившего этот древний чертог увеселений в средневековую цитадель [59].

В иных уголках Рима древние камни получали новую жизнь по более поэтичным причинам: архитекторы поднимали из руин крепости во имя идеалов древности. В отличие от Бонифация IX, создатели этих зданий удостаивались похвал от таких знатоков, как Бьондо. Часто те бывали ключевыми фигурами в папской курии. На Эсквилинском холме кардинал Просперо Колонна, племянник папы Мартина V, при помощи деревьев, стен и статуй возрождал то, что считал древними садами Гая Цильния Мецената. При Августе Меценат являлся военачальником и советником императора, он шествовал по улицам Рима еще тогда, когда принимал первых зрителей театр Марцелла. В своих «Одах» древний поэт Гораций писал Меценату, в его башню высоко в облаках, расхваливая сады как идиллию, парящую над «дымами, великолепием и шумом города внизу» [60]. Карьера самого Колонна закладывала причудливые виражи. После смерти дяди он стал одним из немногих кардиналов, отлученных от церкви. В более счастливый период возвышения своего семейства Колонна использовал фантазии Мецената для создания очаровательного имения, где ученые беседы подогревали его энтузиазм в отношении древних предков, почерпнутый из античных развалин. Сидя вокруг его стола теплыми римскими вечерами, эрудиты вроде Бьондо просвещали приглашенных к ужину гостей. Указывая на статуи, стоявшие на постаментах по всему саду, историк декламировал вирши на тему великолепных мраморных изваяний, некогда принадлежавших, возможно, самому Меценату [61].

В этих пленительных ужинах под открытым небом в гостях у кардинала Просперо Колонна застыл слепок Рима, расположившегося меж двух миров. Просперо был аристократом, взлетевшим на новую высоту как кардинал Церкви, института, обладавшего высшим авторитетом в Риме (и не только) и проникнутого христианскими идеалами и притязаниями. Но одновременно Просперо пытался подражать образу жизни древнего полководца-язычника. Он изучал и восхвалял идеалы той политической и религиозной системы, враждебной первым христианам, чье наследие лежало в основе собственной власти как церковника. Бьондо даже называл Просперо «Меценатом нашего века». Это был человек-парадокс. Однако в то время оно было типично для римской элиты. Просперо и такие ученые, как Бьондо и Крисолор, принадлежали к множившейся плеяде сугубо христианских мыслителей, поклонявшихся при этом культуре и учености древнего языческого мира. Эти энтузиасты прославились как гуманисты: поборники таких studia humanitatis, как философия, грамматика, риторика и поэзия, они вдохновлялись писателями и художниками миров Древней Греции и Рима. Разгоряченные своим любопытством и коллективным умственным пылом, гуманисты Рима не отрывали взоров от классических артефактов, текстов и построек. Культурное явление, которое они представляли, позже получило название Ренессанса, или Rinascimento, ибо оно стремилось ни много ни мало к возрождению учености и красоты античного мира.

В Риме на волне исследовательского энтузиазма раскапывались и изучались тысячи объектов. Земля сама отдавала древние сокровища. Когда священники церкви Сан-Сильвестро-ин-Капито обратились к людям с призывом сдавать в аренду и перестраивать собственность на их участке Марсова поля, там обнажились древние надписи, монеты, скульптуры [62]. В римском порту Анцио столетия хранимые землей прекрасные формы Аполлона Бельведерского открылись людям в 1489 году. Спустя 15 лет в римском винограднике откопали извивающиеся мраморные фигуры Лаокоона с сыновьями [63]. Атмосфера того времени отражена в восторге живописца Джулиано Сангалло, когда он вместе с папой Юлием II и Микеланджело увидел эту скульптурную группу: перед ними был «Лаокоон, о котором говорит Плиний»! [64].

Поверхность Рима все еще была усеяна древними строениями. С осторожностью пробираясь среди битых камней, Бьондо изучал развалины и писал свои Roma Instaurata (1444–1448 гг.) и Triumphans (1459 г.). Эти исторические труды уникальны, но археологические штудии Бьондо не были единственными в своем роде. Римской цивилизацией и ее развалинами были увлечены и такие люди, как чиновник и торговец Чириако д’Анкона [65]. Сначала он покинул свой город на Адриатике для торговых целей, побывал на Родосе, Хиосе, в Константинополе, где, наряду с духовными обязанностями, занимался куплей-продажей. Однако в Рим он прибыл уже с интеллектуальными намерениями, желая овладеть классической латынью и для того учиться у лучших наставников. Вскоре перо Чириако перешло от склонений к копированию неразборчивых надписей на древних строениях города. К лету 1433 года он уже подробно описывал их для одной из могущественнейших фигур христианского мира. В том году можно было наблюдать, как подтянутый подвижный человек водит по руинам Древнего Рима императора Священной Римской империи Сигизмунда Люксембургского (1433–1437 гг.) [66]. В те времена город представлял собой богатейшую сокровищницу предметов и идей, вдохновлявших сердца и умы целого поколения ученых и энтузиастов-любителей.

Такие люди, как Бьондо и Петрарка, великий критик авиньонского папства, изучали и труды античных авторов. К XV веку многие из них оказались утрачены, а многие просто малоизвестны или неизвестны вовсе. На протяжении веков аудиторией древних мыслителей оставались длинные ряды монахов, прилежно переписывавших рукописи в монастырях Европы. Монахи эти, склонившиеся над пергаментами из шкур и выводившие на них буквы черной, цветной и золотой тушью, оставят после себя огромные библиотеки классических и христианских текстов. Аббатство Фульда в Гессене (Центральная Германия) послужит хранилищем для более чем двух тысяч рукописей [67]. Там сохранились как христианские тексты, так и труды античных авторов Марцеллина, Тацита и других. С приходом гуманистической эпохи взорам открылись сокрытые ранее страницы. Перенесенные волной энтузиазма на север итальянские ученые, такие как Поджо Браччолини, разыскивали редкие рукописи, переосмысливали давно забытые труды. В библиотеке Фульды Браччолини пролил свет на эпикурейство – полностью забытую к тому времени философскую систему, описанную Лукрецием [68].

Откровения гуманистов попадали в Рим в виде приобретенных или тщательно переписанных томов. Несмотря на все языческие ассоциации, это учение достигало папской курии. Бьондо служил секретарем апостольской канцелярии; папы один за другим прибегали к секретарским услугам Браччолини. Один из величайших ученых-гуманистов, священник Лоренцо Валла получил деньги от папы Николая V (1447–1455 гг.) на переводы с древнегреческого языка на беглую и изысканную ренессансную латынь [69]. Проявляя некоторую осторожность, эти люди могли даже сочетать христианские и классические миры. Браччолини и другие видели в культуре ранних христиан продолжение культуры Древнего Рима, к этому их приводило исследование катакомб, изучение находок и использование классической латыни для сочинения элегий святым и папам [70]. Для клириков гуманизм и не менее глубокий интерес к классической премудрости существовали отдельно от их церковного предназначения. Великий неаполитанский кардинал Оливьеро Карафа украсил свой римский виноградник древними высказываниями на темы сельской жизни и изображениями их авторов [71].

Даже сами папы разделяли занятия и воодушевление гуманистов. Пий II (1458–1464 гг.), например, до восхождения на престол святого Петра учился в университетах Сиены и Флоренции. Применяя полученные там познания в языках и риторике, он сочинял комедии, написал автобиографию и эротический роман «Сказка о двух влюбленных». Насколько известно, он остался единственным папой, написавшим до вступления в сан подобное произведение. В 1475 году Сикст IV (1471–1484 гг.) поддержал всю эту деятельность, официально основав библиотеку Ватикана. Это послужило интеллектуальным толчком к формированию института мирового значения. Предшественник этого папы, Николай V, надзирал за развитием проекта, называя его «библиотекой всех книг, и греческих, и латинских… соответствующей достоинству папы и его апостольского престола» [72]. Лев X (1513–1521 гг.) расширял библиотеку с рвением преданного гуманизму ученого. Правда, черновую работу он поручал доверенным людям. Отправляя исследователей на север Европы, он поручал им добывать драгоценные рукописи, расплачиваясь за них звонкой монетой и даже индульгенциями – папскими благословениями, облегчавшими на том свете кары за грехи [73]. Начиная с 1450 года Церковь уже пополняла коллекцию своей библиотеки печатными текстами, так как изобретение книгопечатания позволяло размножать рукописи во множестве экземпляров. К 1467 году печатные станки появились в самом Риме. Книгопечатники Арнольд Паннартц и Конрад Свейнгейм привезли их из германских земель на юг и разместили в доме княжеской семьи Массимо, чуть южнее Пьяцца Навона [74].

Несмотря на теплый прием в некоторых кругах, творческие усилия по оживлению языческого прошлого не всегда проходили в Риме легко. Этот урок усвоит Джулио Помпонио Лето, приехавший в Рим из далекого южного городка Теджано в середине XV века. Для этого способного юноши ренессансный Рим являлся интеллектуальной Аркадией. Там ему предстояло учиться уму-разуму у таких авторитетов, как Лоренцо Валла. Тот превратил скромный виноградник на Квиринальском холме в свою академию. Там, в двух шагах от терм Константина, Лето и его друзья закатывали римские пиры, пользовались латинскими именами и изучали слова и профили древних на монетах, надписи и гравировки на камнях и драгоценностях. Лето считался pontifex maximus – интеллектуальным первосвященником во главе их братства гуманистов. Какое-то время они наслаждались жизнью. Занятия Лето и его друзей могут показаться эксцентричными, но в конечном счете были вполне безобидны. Однако в 1468 году члены академии угодили в тюремные застенки замка Святого Ангела [75]. Их пытали и допрашивали на тему чрезмерного интереса к язычеству и древним политическим принципам; папа Павел II (1464–1471 гг.) боялся, что эти люди вынашивают республиканский заговор [76]. В конечном счете обвинения были сняты, ученых отпустили. Правда, их счастливая академия ожила только тогда, когда папа Павел отправился в мир иной.

Действия Павла против Лето и академии были самыми настоящими репрессиями, однако его страхи не являлись совсем уж необоснованными. Примерно в 1440 году Лоренцо Валла изучил некий документ на латыни, что позволило ему поставить под сомнение, а потом и опровергнуть одну из фундаментальных связок между земной и духовной властью пап. Документ, которым Константин якобы передал папам Западную Римскую империю, оказался подлогом, средневековой подделкой [77]. Текст пестрел латинскими словами, вошедшими в употребление через тысячу лет после смерти Константина. Критика Валлы была разящей, он отлавливал в тексте анахронизмы, сугубо средневековые и ошибочные фразы и слова вроде «феода». Его трактат был усеян оскорбительными репликами: «Что за речи!.. Абсурднее не бывает!.. Да покарает Господь тебя, нечестивейшего из смертных, за приписывание таких варварских речей веку науки» [78]. У пап имелись не только эти обоснования власти и обширных территориальных владений, земли они законно получили от Карла Великого и его отца, Пепина Короткого. Тем не менее открытая Валлой правда не могла оставить папство равнодушным, так как на переговорах пап с императорами франков действительно цитировался – а может, тогда же и был изготовлен – Константинов дар.

Как ни опасны оказались выводы Валлы, его способности были бесценны. Через восемь лет после критики им так называемого Константинова дара его назначили апостольским секретарем к папе Николаю V [79]. Невзирая на раздоры между гуманистической наукой и институтом Церкви, гуманисты, папы и всевозможные собиратели древностей преследовали одну и ту же цель. Все они хотели выстроить индивидуальное и коллективное «римлянство». Казалось, неуверенность на предмет идентичности и статуса, преследовавшая Рим, его конфликтующие семейства и его пап в период авиньонского папства, померкла, уступив место воодушевлению, вспыхнувшему благодаря находкам в библиотеках, на виноградниках и строительных площадках. Сметая все с городского рынка оружия, статуй, монет и драгоценностей, даже старинные семейства, такие как Массимо, наполняли дома предметами древности, чтобы дополнительно подчеркнуть глубину своих римских корней [80]. На вилле Поджо Браччолини, к северо-востоку от Ареццо, Валла оттачивал сарказм, бичуя тех, кто подделывал – и даже фабриковал – мостики в классическое римское прошлое. Рассуждая о статуях, выстроившихся вдоль аллей в саду Браччолини, Валла рассказывал другим гостям, что хозяин виллы «начитался о древнем обычае украшать дома, виллы, сады, портики и спортивные залы бюстами, картинами и скульптурами предков, дабы прославить свой род» [81]. Увы, сам Браччолини принадлежал к незнатному тосканскому роду, и самому ему «нечего было выставить», кроме «мраморных осколков» [82]. Эти замечания, полные иронии, вскрывают важную истину о той эпохе: в ренессансном Риме даже осколки древних памятников могли облагородить сильнее, чем кровное родство с таким крупным ученым-современником, как Поджо Браччолини.

* * *

Простые римляне жили в окружении античных развалин, но эта новая римская культура была, без сомнения, элитарной. Пока гости Просперо Колонна наслаждались за ужином поэзией Горация, римские низы днем слышали крики разносчиков, ночью – завывание диких зверей. Ученый из Кастилии Паленсиа жаловался на античные развалины Рима, но гораздо сильнее его ужасала городская чернь. На его взгляд, ее больше интересовали городские виноторговцы, чем античный бог винопития Бахус: эти люди «не знали и знать не хотели о Древнем Риме» [83]. Паленсиа, несомненно, был отчасти снобом. Но безразличие обыкновенных римлян не должно было никого удивлять. Большинство проводило дни в добывании хлеба насущного в запущенных проулках, многие из которых не были достойны называться улицами. Некоторые крупные артерии уже обретали новую жизнь в новомодном ренессансном стиле, но другие районы города оставались настоящей деревней. Когда папская курия покинула Рим, отдельные его уголки заросли сорняками, там завелись дикие животные. Многие их тех, кто обитал на Римском форуме, не могли испытывать того благоговения, с которым относились к древним развалинам такие гуманисты, как Чириако д’Анкона. Для них это было всего лишь Campo Vaccino, пастбище, где коровы ломали себе ноги среди руин.

При всех различиях между мирами элиты и римских масс действия папы и его курии не могли не сказываться на жизни простых людей. Само присутствие папы в Риме меняло демографию города. Ко времени прибытия в Рим Мартина V там оставалось всего 20 тысяч жителей. К первым десятилетиям XVI века численность населения, то колеблясь, то возрастая, достигла 50–85 тысяч человек [84]. Притягательность Рима как места для жизни, расцвет ремесел и торговли находились в прямой связи с его характером папского города. Там, где находились папы, возникали возможности, на что указывали и политические игры кардиналов. Наблюдался эффект просачивания социальных благ сверху вниз: папы, кардиналы и епископы пользовались услугами профессиональных слуг, художников, ремесленников, проституток, постепенно возвращавшихся в город [85]. Близкие отношения между римским обществом и папством влияли на соотношение полов. Папская курия, эта сугубо мужская иерархия, нуждалась в сугубо мужской обслуге: к началу 1600-х годов мужчин в Риме было вдвое больше, чем женщин [86].

Возвращение пап, кроме всего прочего, наполнило город паломниками из чужих земель, а также подхалимами и прихлебателями всех мастей. Один из таких персонажей надеялся на более теплый прием у римлян и сетовал, что те «в ответ на любые вопросы только злятся» [87]. Быть может, римляне и встречали в штыки надоедливые вопросы и порой не желали указывать направление, но паломников они привечали еще со времен поздней Античности. Начиная с первых Юбилейных годов в XIV веке туристы-богомольцы стали ключевой часть римской экономики. Когда папа Николай V провозгласил в 1450 году новый Святой год, в городе распахнули свои двери для паломников более тысячи постоялых дворов [88]. Много таких заведений выросло вокруг базилик, другие размножились близ менее значительных римских мест поклонения. Джон Капгрейв, английский монах-августинец, пришедший в город на Юбилей 1450 года, обратил внимание на «паломнический постоялый двор» прямо в «милой церквушке» Санта-Мария-ин-Пальмис, где Петр, как гласит предание, встретил воскресшего Иисуса и спросил его: «Камо грядеши?» [89]. На постоялых дворах всех размеров наблюдался острый дефицит коек. В Юбилейный год 1450 года, как говорили, население Рима увеличилось до сотен тысяч, причем количество людей каждый день удваивалось. В последующие годы паломников встречали в Риме с распростертыми объятиями, приветствовали их уже у городских ворот под звон колоколов, под музыку специально нанятых исполнителей, провожавших их до постоялых дворов [90].

Некоторые паломники обращали внимание на остатки древнего, языческого Рима, но большинство взирало на город сугубо по-христиански. Благодаря таким охотникам за реликвиями, как мать Константина, императрица Елена, паломники могли пройти в Риме буквально по следам Христа. В Латеранской базилике они могли дотронуться до кусков мраморного стола, с которого Иуда схватил серебреники, полученные за предательство Христа [91]. Не покидая Латеранский комплекс, можно было побывать на лестнице, по которой поднимался сам Иисус. Верующие проползали на коленях путь Спасителя до покоев Понтия Пилата, римского прокуратора Иудеи, где Иисус был приговорен к поруганию и к мученической смерти на кресте. Куски этого орудия пытки хранились совсем близко от лестницы, Scala Sancta. Паломники со всего света проживали в Риме божественную и человеческую драму, пронизывающую христианство. По прошествии 1400 лет место погребения Петра на Ватиканском холме по-прежнему служило центром всеобщего притяжения. Агостино Дати, дипломат из Сиены, при виде толп в 1450 году отмечал, что люди «из самых удаленных уголков мира» сошлись «почтить главу вселенской Церкви и могилу князя апостолов» [92].

Наследники Петра, папы, делали все для повышения притягательности города, предлагая людям отпущение грехов. Отпущения, предоставляемые папой, а то и епископами, представляли собой списание многих лет в чистилище. Для всех христиан того времен и для нынешних католиков чистилище – место, куда любой, за исключением святых и тягчайших грешников, почти наверняка отправлялся после смерти. Ранние христиане, такие как Августин, заложили основу доктрины чистилища, четче оформившейся как слово, идея и место в конце XII века [93]. Чистилище описывается как промежуточное испытание, стадия очищения души от совершенных в земной жизни грехов. При жизни человек мог каяться в своих прегрешениях священнику, посреднику для божественного прощения и отпущения грехов. Согласно христианскому богословию пребывание в чистилище – это возможность очиститься до конца, избавиться от забытых и лишь частично раскаянных грехов, после чего мужчины, женщины, дети получают право попасть в рай. Как фаза посмертной жизни муки чистилища претерпеваются после смерти, но индульгенции предполагали, что часть этих очистительных трудов можно проделать еще при жизни. То были труды паломников – раскаяние, причащение и молитвы по всему Риму. В 1450 году папа Николай провозгласил, что «все, даже повинные в серьезном грехе, – если они истинно покаются и исповедаются – получат самое полное прощение», если исповедуются священнику и «переступят порог церквей Петра, Павла, Латерано и Санта-Мария-Маджоре» [94].

В Риме XV века традиции паломничества явно здравствовали. Но этого часто нельзя было сказать о местах паломничества. Притягиваемые величественными пригородными церквами Константиновой эпохи, паломники тянулись из центра города к таким соборам, как Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура. Эта церковь, возведенная Константином, впоследствии получила колокольню, портик и роскошные полы в стиле косматеско. Впрочем, в XV веке вокруг нее все еще расстилались пустыри [95]. Сельский колорит был присущ и более крупным церквям; даже Латеранский дворец давно утратил былой статус главной папской резиденции. Понтифики кое-как ликвидировали ущерб, причиненный зданию двумя пожарами, но потом махнули на него рукой. Многие церкви поменьше они даже не соизволяли ремонтировать. Пройдясь по улицам близ Санта-Мария-Маджоре, паломник-августинец Капгрейв описал церковь Сан-Витале как «заброшенные развалины» [96]. Церковь Сан-Чириако тоже была «заброшенной и запертой» [97]. Большинство паломников влекла в Рим вера, обещания отпущения грехов и искреннее желание заручиться местом в раю, но даже они не могли оставить без внимания разруху, с которой сталкивались на каждом шагу.

* * *

Шел уже XVI век, но даже базилика Святого Петра частично разрушилась. Когда Мартин Лютер, монах-августинец из Германии, побывал в ней в 1510 году, ее главный алтарь был открыт всем ветрам и дождям, рядом с новыми колоннами лежали рухнувшие конструкции [98]. Монаху Рим не очень понравился. Его отзыв подкреплен суждением Джорджо Вазари, художника и биографа, хорошо знавшего город. В середине XVI века он писал, что базилика Петра может похвастаться только «колоннами, цоколями, капителями, архитравами, карнизами, дверями, облицовкой и убранством», позаимствованными с древних развалин [99]. Впрочем, изменения должны были быть заметны даже Лютеру. Амбициозный эстет папа Юлий II (1503–1513 гг.) оживил планы Николая V по перестройке базилики – колоссальный замысел, увенчавшийся великолепным куполом, высящимся ныне над церковью. При Лютере восстановление Рима во многом еще только предстояло. При взгляде на мост Святого Ангела и на топкие берега Тибра Лютер с болью писал: «Там, где нынче стоят дома, раньше были крыши, так глубок слой обломков» [100].

В анналы истории Лютер вошел гораздо более разгромной критикой Церкви. Не прошло и десяти лет после посещения Рима, как он положил начало религиозной революции, при которой короли и беднота по всей Европе отказывали папе в верности. Однако, впервые входя в Рим по Виа Фламиниа в 1510 году, Лютер еще был праведным паломником. Целью его посещения Рима было воззвать к верховному авторитету папы в споре между августинцами в Германии. Заодно он получит на Scala Sancta индульгенции для души своего покойного деда Гейне Людера. Тем не менее Рим сыграет роль в перерождении Лютера, так как опыт посещения города ожесточит его сердце в отношении Церкви. Его уязвила разруха, но сильнее всего был его ужас от самоупоения, которое он наблюдал в делах веры. С точки зрения Лютера, римляне хаживали в церковь, а потом отбрасывали всякое подобие нравственности: «Они думают, что тот, кто прослушал мессу, свободен от любой опасности и не может согрешить» [101]. Лютер пришел в ужас, когда некто, встретив в одной из церквей Рима своего заклятого врага, «едва встав от алтаря, подошел к нему, убил ударом кинжала и сбежал» [102]. Вульгарность и суетность иных церковников не улучшали впечатление Лютера от города, как и поведение мирян, ужасавшее его не меньше. Лютер утверждал, что видел в Риме священников, халатно относившихся к своим обязанностям и подвергавшим осмеянию святыни.

Языки и перья Европы давно уже клеймили заблудших священников и прелатов. В XI–XII веках похотливые, пьющие, играющие в азартные игры, непочтительные клирики путешествовали по страницам таких сочинений, как Carmina Burana. Подобные персонажи можно найти и в более поздних произведениях, таких как «Декамерон» Джованни Бокаччо и «Кентерберийские рассказы» Джефри Чосера. Конечно, то были карикатуры. Одновременно они отображали персонажи из реальной жизни – вроде корсиканских священников, содержавших сожительниц и носивших оружие, пока на алтарях, у которых им следовало служить мессу, спали кошки [103].

Во времена Лютера сам папа уже не был превыше критики. Пап упросили вернуться в Рим, но это не значило, что люди закрыли глаза на недостатки Церкви. Улицы полнились сплетнями, у прилавков обменивались острыми шутками. Критика и злые стихи выливались на древние камни, римляне запечатлевали жалобы на античных статуях своего города. Больше всего сарказма и насмешливых стишков доставалось Пасквино, древнеримской скульптуре, изначально изображавшей спартанского царя Менелая, а потом переименованной в честь местного портного, прославившегося насмешками над проворовавшимися чиновниками [104]. Стоя на постаменте на перекрестке улиц близ Пьяцца Навона, хромой Пасквино издевался над папами, жалевшими народу хлебное пособие, зато обкладывавшими его неподъемными податями [105]. Подобно Лютеру, Пасквино не переносил аморальность и клеймил папу Александра VI (1492–1503 гг.) за торговлю церковными должностями и чуть ли не ключами от рая [106]. В 1521 году Пасквино нанесет новый удар, когда еще не успеет остыть тело Льва Х, высмеивая его взлет, карьеру и смерть. Прячась за статуей, недовольные Рима оставались анонимными, заставляя расплачиваться за них безответного Пасквино. В 1520-х годах оболганный папа Адриан VI (1522–1523 гг.) так рассвирепел на критику, доверенную Пасквино, что приказал сбросить статую в Тибр [107]. Адриан не прожил на папском троне и двух лет, а Пасквино устоял до наших дней. Когда умер Адриан, статую завалили злорадными записками.

По всему городу стояли холодные мраморные изваяния понтификов. Их статуи во Дворце консерваторов на Капитолийском холме были заметными признаками папской власти в публичной сфере. Когда критика пап переливалась через край, их изображения становились мишенями для вандалов. После смерти Павла IV (1555–1559 гг.) его мраморную голову сбросили в Тибр – после того как дети несколько дней пинали ее на улицах [108]. Папам из плоти и крови тоже доставалось от недовольных даже в те относительно спокойные времена. Как и в другие эпохи, к выступлениям часто приводили посягательства пап на светскую власть. По иронии судьбы недовольство теперь выражали те, кому папская власть более всего благоволила. В 1431 году семья Колонна, к которой принадлежал Мартин V, сговорилась с герцогом Миланским, чтобы атаковать наследника Мартина, Евгения IV (1431–1447 гг.). Евгений, чужак из Венеции, лишил Колонна привилегий и возвысил их худших врагов, Орсини. При этом он активно укреплял собственную власть, презрев авторитет церковного собора, проходившего в Базеле между 1431 и 1439 годами. Семейство, засевшее в резиденции кардинала Просперо Колонна, разожгло в первый же год понтификата нового папы восстание, за ним в 1434 году последовало другое, более успешное [109]. Евгений, очутившийся к лету того года в тюрьме, сумел сбежать, обрядившись в черную сутану бенедиктинского монаха и проскользнув мимо своих тюремщиков. Целое десятилетие он находился в изгнании, переведя свою курию во Флоренцию, в роскошный монастырь Санта-Мария-Новелла.

В Риме наследник Евгения Николай V тоже страдал от вспышек неповиновения. Теперь смутьяном выступал ученый-гуманист Стефано Поркари, решивший жить в соответствии с теми идеалами, которые только еще вызревали в академии Помпонио Лето [110]. Поркари замыслил переворот и заплатил за это своей жизнью. Он потерпел неудачу, но папа перепугался. Обращаясь к монахам, ухаживавшим за ним в его последние дни, он нарисовал грустную картину своей жизни: «Никогда не видел я, чтобы человек, переступивший через мой порог, сказал мне хоть слово правды. Я так озадачен лживостью моего окружения, что если бы не страх не исполнить свой долг, то давно бы уже отказался от папского достоинства». Далее папа признался, что «Томмазо из Сарцаны (такое имя он носил до избрания. – Прим. ред.) за день видел больше друзей, чем я за год» [111].

Быть может, Поркари привела к восстанию его любовь к Античности, но большинство гуманистов видели, что сила и значимость Рима теперь неразрывно связаны с папами. Точно так же и обыкновенные римляне признавали, что именно папы в основном поддерживают экономическую и политическую стабильность в городе. Некоторые сетовали на роскошество ренессансных пап, но были и такие, кто величал их новыми Соломонами, не жалеющими золота на возрождение былого величия Рима. Такие понтифики, как Николай V, считали, что народу нужны видимые стимулы, чтобы крепла его вера, потому он и занялся возрождением величия архитектуры Рима [112]. Он возводил и реставрировал колокольни, ворота и фонтаны, чтобы людям было удобно жить за пределами abitato. Он упорядочил хаос Капитолийского холма, выстроил стены и восстановил дворец Санта-Мария-Маджоре. Он укрепил и расписал несчетные церкви, от Сант-Апостоли до Сан-Лоренцо и Санто-Стефано-Ротондо, где раньше со стен падала мозаика, мрамор и краска, о чем писал Бьондо. Вняв зову народного поклонения длительностью более тысячи лет, Николай превратил дворец рядом с базиликой Святого Петра в главную папскую резиденцию. Величайшим его проектом стал заказ чертежей для новой базилики Святого Петра. На ее строительство пойдет больше двух тысяч возов тяжелого камня, добытого главным образом на развалинах Колизея [113].

Последующие папы тоже активно занимались укреплением и украшением города Рима. В 1480-е годы папа Сикст IV призовет на помощь Микеланджело Буонарроти. Результатом будет полный триумф, пример чему – потрясающие иллюзии потолка Сикстинской капеллы. Своей живописью, изображавшей архитектуру, людей и божества, Микеланджело, Рафаэль и другие живописцы возвышали комплекс Ватикана, украшая его помещения изображениями пап, философов и даже самого Бога. Кроме того, Сикст проник в самые прозаические уголки города, отодвинув дальше торговые прилавки, теснившиеся прежде на склонах Капитолийского холма. Новые рынки вырастут на Пьяцца Навона и на Кампо-деи-Фиори [114]. К 1525 году две прямые улицы пролегли от начала центральной оси Виа Лата и Виа дель Корсо: Виа ди Рипетта, построенная Львом Х, и Бабуино, построенная Климентом VII (1523–1534 гг.) [115]. В тени Пантеона вырастут новые лавки, где будут трудиться свечных дел мастера и гончары. Там Евгений IV старался оттеснить подальше от будущей церкви торговцев мясом, овощами и сладостями [116].

Теперь покупатели и продавцы перемещались между этими новыми центрами торговли, подбираясь к Ватиканскому холму [117]. Но папы не хотели лишать Капитолийский холм всякой значимости. Они признавали его важность как символа великого города Рима. Сикст IV сам украсил свой новый Дворец консерваторов массивной античной бронзой, включая знаменитую фигуру волчицы, вскармливающей своим молоком Рема и Ромула, основателя Рима [118]. Один из его преемников, Павел III, закажет Микеланджело доведение до ума данной хаотической конструкции. Таким покровительством папы подчеркивали и возвышали древнее прошлое города как один из аспектов городского ландшафта насквозь папского Рима.

* * *

Церковь заплатит за институциональный престиж гораздо дороже тех золотых скудо, которых не жалела на мрамор и картины. Для своего выживания и процветания папство и Церковь стали институтом, подобным государству: организованным, в значительной степени самодостаточным, признаваемым всеми политическими силами [119]. Но власть и богатство влекли за собой карьеризм, честолюбие и коррупцию, а также нерадивость духовенства и безразличие паствы. Парадокс в том, что к началу XVI века сама сила Церкви стала подрывать ее нравственный авторитет. Могущественный, сияющий золотом город, папский Рим снова становился беззащитным. Когда Юлий II отправился воевать за Папскую область, писатели из числа его современников не усмотрели в этом геройства. В повествовании, приписываемом гуманисту Дезидерию Эразму Роттердамскому, Юлий подходит к небесным вратам в папских регалиях и в окровавленных латах. Кажется, папе не терпится в них войти. Встречающий Юлия смущенный Петр просит его доказать, что он его истинный наследник. Когда понтифик указывает на свои драгоценности и на облачение, святой не может сдержать сарказма: «Чем больше я на тебя смотрю, тем меньше вижу следов апостольства… Как свиреп твой взор, как брезглив рот, как злобно выражение, как высокомерно и чванливо чело! Мне стыдно говорить и одновременно отвратительно замечать, что ничто в твоем теле не избегло ужасающей и отталкивающей похоти; и это не говоря о том, что весь ты смердишь отрыжкой и пьянством» [120].

Сомнения святого возрастают еще больше, когда Юлий принимается хвастать своими военными и финансовыми заслугами.

Этот текст был напечатан и широко разошелся по Европе, от Парижа до Антверпена. Своим жалящим остроумием ученые люди Ренессанса заставляли самого Петра давать папам от ворот поворот. В прошлом понтифики подвергались осмеянию, но в XVI веке по ним ударит такая волна критики, что от нее содрогнется сам фундамент папского Рима.

7

Всемирный театр

В палаццо Каэтани из комнат трех эфиопских послов доносился смех. Они все еще носили строгие одеяния францисканцев и сжимали железные распятия, но выглядели уже менее сурово, чем когда прибыли в Рим [1]. Переводчик зачитывал им итальянский манускрипт про «герцогов, князей и пап», якобы встреченных его автором у них в Восточной Африке, а они, сгрудившись, хохотали и наслаждались этим «отчетом» [2]. Сейчас они отдыхали после восьмимесячного путешествия, в котором им пришлось пересекать пустыни, города и моря. Эфиопский император доверил своим послам простую, но важную миссию. Им предстояло спросить папу, получил ли он дары, привезенные предыдущим послом, и не пожалует ли он им взамен отпущение грехов, индульгенции и реликвии. Митры, обернутые алебастровым шелком, расшитые драгоценными камнями, бархатные священнические мантии и редкие драгоценные масла – таковы были дары прежнего посольства ценой в пять тысяч дукатов [3]. Тем не менее посол возвратился обратно в Эфиопию без малейшего благословения от папы. У него отняли все привезенное, и он, обвиненный в казнокрадстве, даже был брошен в тюрьму [4]. Троица, явившаяся к папе Бонифацию IX (1389–1404 гг.) в 1404 году, проделала такой же путь, как и он, ради ответных даров, которые мог пожаловать один лишь папа.

Кому-то может показаться удивительным, что император Эфиопии просит у римского папы об индульгенциях и об отпущении грехов. Просьба о реликвиях понятнее. Эфиопы исповедовали христианство с первых веков Церкви, когда тела и вещи многих верующих превращались в реликвии, ибо их владельцы умерли за веру. Большинство христиан не обязано поклоняться святым, а некоторые святые официально не признаются рядом конфессий. Тем не менее рассказы о мужчинах, женщинах и детях, воплощавших христианские добродетели, ценились всеми, кто разделял веру в Христа. В 1404 году эфиопы посетили много церквей и всюду «проникновенно молили» показать им некоторые реликвии, например «колыбель младенца Иисуса Христа» [5].

Но папские индульгенции – совершенно другое дело. Эти благословения папа раздавал как верховный авторитет христианской Церкви. Как многие другие Церкви Востока, эфиопская никогда не принимала этой догмы. Эфиопы были христианами-коптами, которые уже много веков следовали учению Иисуса к тому моменту, как епископ Рима еще только начал претендовать на роль верховного духовного авторитета [6]. Другие древние патриархаты, такие как Александрийский и Антиохийский, признавали епископа Рима как «первого среди равных» (primus inter pares) в силу его роли наследника святого Петра. Чего они не признавали, так это верховенства папы: того, что папе принадлежало последнее слово в христианских обычаях и в вопросах веры. К тому же подчиняться эфиопская Церковь была готова разве что патриарху Александрии, тоже претендовавшему на славную родословную, прослеживаемую до евангелиста святого Марка [7].

У Александрийского патриархата была длительная история несогласия с римским главенством, когда Диоскор решительно отверг власть Льва I на Разбойничьем соборе в 449 году. После того скандального случая отношения между Римом и Церквями Востока становились все более напряженными. После решений Трулльского собора 692 года, отвергшего в русле позиций Константинополя подходы Рима к таким больным вопросам, как целибат священников, настал черед кровопролития и новых расколов. Когда Рим официально изменил формулировку Никейского символа веры, связи Востока и Запада полностью прекратились. Какое-то время Запад придерживался слегка измененных вариантов Никейского символа веры, но потом, в феврале 1014 года, в базилике Святого Петра разыгралась настоящая драма. Когда папа Бенедикт VIII (1012–1024 гг.) надел императорскую корону на голову германца Генриха II, хор исполнил версию Символа, в которой в римской литургии впервые публично прозвучало слово filioque[11] [8]. Нам эта перемена может показаться незначительной, но для патриархов Востока она была фундаментальной: filioque означало, что Святой Дух нисходит не только от Бога-Отца, но и от сына Его Иисуса. С точки зрения Востока, Рим тем самым ни много ни мало переформулировал догмат о Святой Троице. К 1054 году ссоры из-за целибата священников, хлеба, используемого для литургии, и filioque достигли пика. Папская делегация отправилась в Константинополь и там отлучила патриарха у алтаря его церкви, где он как раз собирался служить мессу. В разгар взаимных обвинений патриарх наложил на Рим интердикт, чем фактически отлучил всю Римскую церковь [9]. Конфликт был сочтен исчерпанным только в 1965 году.

Ко времени прибытия эфиопских послов в палаццо Каэтани схизма между Восточной и Латинской, то есть Римской, церквями имела уже 400-летнюю историю споров, взаимных обвинений и священных войн. Что до эфиопов, то они сохраняли союз с Александрией и не признавали Рим как своего авторитетного лидера, даже если в дебатах на Флорентийском соборе в 1440-е годы и поднимался вопрос союза с ними [10]. В 1404 году до этого было еще далеко, тем не менее эфиопская делегация прибыла к папе в Рим с просьбами. Вопреки догмату веры и историческим расколам епископ Рима обладал особенным авторитетом для христиан по всему свету.

На протяжении столетий после возвращения в Рим папы Мартина V (1417–1431 гг.) облик города становился все более интернациональным. Сотни тысяч людей искали там не только духовных даров, но и папского слова по религиозным и политическим вопросам. К концу XV века в Риме было уже столько христиан-коптов, чтобы каноники базилики Святого Петра возмущались тем, что «индийцы» заполонили Санто-Стефано-Маджоре, монастырь прямо за их базиликой, который вскоре получит известность как Санто-Стефано-дельи-Абиссини (абиссинцев, то есть эфиопов) [11]. Скоро Рим превратится в центр дипломатии для территорий всего мира: представители стран Европы (и не только) приезжали сюда, чтобы советоваться с папой. В 1608 году прибыл из Конго Эмануэле Не Вунда, первый посол Центральной Африки в Европе; он добирался до понтифика целых четыре года [12]. Папы тоже основывали по миру свои постоянные посольства, или нунциатуры, а также отправляли чрезвычайных посланников в Константинополь, Москву и Александрию [13]. Укомплектованные обладателями политической власти и духовного авторитета, превосходившими в этом даже местных епископов, эти нунциатуры служили отражением непревзойденного влияния пап в мире. Уже в начале XV века сложилась уверенность, что все крупные темы должны проходить через папскую курию. В 1438 году гуманист Лапо да Кастильонкио утверждал: «Что бы ни обсуждалось – война, мир, заключение договоров, величайшие короли и князья мира, даже если между этими владыками существуют трения, – все это поступает к папе» [14].

Лапо испытал бы удовлетворение, когда это опередившее его время описание стало реальностью в XVI веке: вот тогда люди со всего света и правда потянулись в Рим, следуя по стопам того небывалого эфиопского посольства.

* * *

Долговременное значение и расширяющееся влияние Рима в раннем Новом времени тем более поразительны, если помнить, что в начале XVI века произошла Реформация. Призывов к реформе Церкви и даже ересей хватало всегда, но Реформация сотрясла основы и авторитет папства сильнее всех прежних протестов. Призывая верующих полагаться на собственную совесть, чтобы попасть в рай, деятели Реформации называли римских пап узурпаторами святости. Скоро они придут к выводу, что обязаны папам не большим повиновением, чем самому дьяволу. Это поразительное подрывное послание прозвучало из уст Мартина Лютера, того монаха-августинца, который, как мы видели, побывал в Риме в 1510 году еще в роли праведного богомольца. В десятилетия, последовавшие за его возвращением в Германию, Лютер все яростнее критиковал Римскую церковь. В конце концов он бросил вызов власти папы, ставя под вопрос и обычаи, и саму доктрину. Бунт Лютера повлек за собой череду реформаторских движений, расколовших христианский мир на группы верующих, известных как религиозные конфессии. Результаты движения, начатого Лютером, были поразительными. В течение десяти лет после его смерти в 1546 году Шотландия, Англия, Скандинавия, немалые части Франции и половина Священной Римской империи перестали подчиняться папе.

Лютер не был образцовым религиозным бунтарем. Он вырос в Священной Римской империи, в городке Мансфельд, где его отец работал на медных рудниках [15]. В школе и потом в университете Эрфурта он освоил зубрежку и пламенную молитву. Первые зачатки будущего бунтарства проявились у него уже в 1502 году, когда он не послушался отца, по-своему представлявшего карьеру сына, и всего через пару месяцев бросил учиться на юриста [16]. Замкнутого молодого человека не устроила размытость юридических формул. На этом тревоги родителей Лютера не кончились. В 1505 году он примкнул к аскетическому братству августинцев. Пируя с друзьями накануне отъезда в аббатство, Лютер трагически провозгласил: «Нынче вы меня видите, но больше не увидите!» [17]. Эти слова звучали как будто пророчески, но не оправдались. Скоро убеждения, приведшие Лютера в обитель, помогут его репутации распространиться далеко за ее стены.

Лютер избрал жизнь в уединении, постах и молитвах не из чувства глубокого религиозного призвания, а, видимо, чтобы исполнить обещание, данное им святой Анне. Еще раньше, летом 1505 года, он был напуган на конной прогулке неожиданным ударом грома. Воздев взор к грозовым небесам, Лютер помолился святой Анне, матери Девы Марии, и пообещал, что если останется с ее помощью в живых, то пострижется в монахи [18]. Такие молитвы были, видимо, обычным делом, чего нельзя сказать о выполнении таких обещаний. Однако Лютер оказался верен слову, пусть его и не слышал никто, кроме святых на небесах. После возвращения из Рима он будет действовать еще смелее.

В 1516 году Лютер бросил вызов учению Церкви об индульгенциях, одному из самых фундаментальных в ее миссии спасения душ. Надо полагать, прежде Лютер придерживался традиционной веры в то, что пребывание в чистилище можно сократить при помощи индульгенции, заслуженной добрыми делами. Мы видели, как в Риме он поднимался на коленях по Scala Sancta ради отпущения грехов своего деда [19]. Вернувшись на родину, он станет рассматривать чистилище с совершенно другой точки зрения, прослышав, что индульгенции продают за взносы на перестройку базилики Святого Петра. Залезть в собственный карман ради строительства церкви было, конечно, благим делом. Однако Лютер посчитал, что таким способом спасение превращается в простую сделку. Ситуацию усугублял своими действиями Иоганн Тетцель, доминиканский монах и главный по индульгенциям в германских землях. Продавая благословения за деньги и торгуя отпущением еще не совершенных грехов, Тетцель даже использовал рекламную приманку: «Лишь только звякнет монета в сундуке, душа выпрыгнет из чистилища» [20]. Услышав об этой торговле, Лютер пришел в ужас.

Он стал клеймить действия Тетцеля и написал обоснование для длинного академического диспута об индульгенциях, получившее известность как «95 тезисов». Подвергая безжалостной критике нечистоплотные приемы Тетцеля, он напрямую писал, что, «когда звенит монета в сундуке», только «растет жадность и алчность» [21]. Главным в тезисах Лютера было то, что участь души находится «в руках одного Господа»», а не сомнительных субъектов, вроде Иоганна Тетцеля [22]. Из этого текста и из его прежних проповедей можно заключить, что он ставил под вопрос только один аспект церковного учения. Однако этот вызов имел множество последствий. Раз не во власти Церкви вмешиваться и помогать вознесению на небеса, то в чем цель исповеди в грехах перед священником? Есть ли у папы и его делегатов какая-то особенная власть? Эти фундаментальные вопросы Лютер поднимал в своих ранних трудах. Он также ставил под сомнение сущность папского сана, его связь с Церковью и с городом Римом. Он даже осмеливался вопрошать, почему «папа, чье нынешнее богатство превышает богатство богатея Красса», «строит базилику Святого Петра на деньги бедных верующих, а не на собственные» [23].

В 1517–1520 годах Лютер учился и писал, развивая и распространяя свои идеи среди широкой аудитории при помощи дешевых иллюстрированных памфлетов, написанных на понятном всем повседневном немецком языке [24]. Когда его идеи стали известны как князьям, так и простому люду Священной Римской империи, папа Лев X (1513–1521 гг.) прибег к экстренным мерам в попытке укротить обнаглевшего монаха. В июне 1520 года Лев издал Exsurge Domine, буллу об отречении Лютера от католической церкви. При этом он давал Лютеру 60 дней на публичное покаяние. Лютер, выбрав изгнание и проклятие, предал текст папской буллы огню.

Вскоре учение Реформации подхватили светские лидеры: они тоже отказывались от Рима и основывали собственные Церкви. Вместо католического учения они обращались к новому богословию, к лютеранству и кальвинизму, получившим названия по именам их создателей. Не все правители принимали учение деятелей Реформации только из интеллектуальных и духовных побуждений. Отход от Рима мог диктоваться также политическими и личными причинами. Еще в 1521 году английский король Генрих VIII стоял плечом к плечу с папой. С помощью своего ученого лорда-канцлера Томаса Мора он сочинил страстную апологетику Церкви после того, как увидел «разнузданную ересь Лютера» [25]. В сопровождавшем этот текст письме к Льву X Генрих утверждал, что защищает традицию из преданности апостольскому престолу; Лев в благодарность присвоил Генриху и всем его наследникам титул «Защитник веры». Но прошло всего десять лет, и отношения между папой и Генрихом омрачились. Когда Генрих пожелал расторгнуть свой брак с Екатериной Арагонской, а папа Климент VII (1523–1534 гг.) отказал ему в этом, лютеранские идеи, которые Генрих раньше осуждал, послужили королю поводом и оправданием, чтобы проигнорировать Рим и положить начало своей Церкви [26]. Коварный юрист Генриха Томас Кромвель сослался на английский закон, по которому их страна была старой почтенной державой, чей властелин ни по какому вопросу не мог взывать к чужеземным авторитетам, включая папу. Мотивировка была здесь личной, а аргументация политической. Но вовсе не было совпадением то, что сам Кромвель, архитектор англиканской церкви Генриха, был верующим протестантом-лютеранином.

Лютер невольно дал европейским монархам оправдание для отказа от папского влияния на их жизнь, подданных и власть. Даже те из них, кто сохранил преданность католичеству, взяли на вооружение Реформацию в своих спорах с Римом. Император Священной Римской империи Карл V, ревностный католик, молился в уединении перед принятием ключевых решений и каждый год на одну неделю перед Пасхой слагал с себя монаршие обязанности и запирался в монастырской келье [27]. Но даже он использовал появление протестантизма для укрощения папы в политической сваре. Когда в 1526 году Климент VII вступил в союз против императора, тот припугнул понтифика, сказав, что «когда-нибудь Мартин Лютер может приобрести вес» [28].

К XVI веку папа стал арбитром при решении вопросов большой политической значимости. Дипломаты и всевозможные посланники сновали по Ватиканскому дворцу с бумагами и запросами от своих господ. Они часто испрашивали папскую санкцию по вопросам традиционной сферы влияния Церкви, например брака. В жизни обыкновенных людей такие вопросы решаются индивидуально и в семьях, но в делах князей и королев все пронизывала политика. Когда папа Александр VI (1492–1503 гг.) позволил французскому королю Людовику XII жениться на вдове его двоюродного брата, он заодно дал добро на дальнейшее объединенное существование двух крупных европейских территорий [29]. Отказ от такой уступки порой оказывался поворотным моментом в мировых делах. По каноническому церковному закону Климент VII мог бы утвердить расторжение брака Генриха VIII[12], но ему никак нельзя было злить преданную жену Генриха Екатерину Арагонскую, тетку императора Священной Римской империи Карла V (1519–1556 гг.), в то время важного союзника Рима[13].

Венецианский посол при курии папы Климента VIII (1592–1605 гг.) Паоло Парута в своем письме от 1595 года рисовал римского понтифика обладателем непревзойденной власти, «двуединым» властителем, совмещающим две роли: во-первых, «главы и вселенского пастыря всего христианского мира, апостольского викария Христа и истинного наследника Петра в католической и апостольской Церкви, во-вторых – мирского владыки, царствующего в одном из государств Италии» [30]. Короче говоря, во власти папы было вести войны и заключать альянсы, как делал любой властелин. Но при этом он обладал духовной властью удостаивать людей несравненными почестями и идти им на уступки, часто недостижимые для обыкновенных политиков. То были беспримерные полномочия, обезоруживавшие тех светских владык, кто впадал в папскую немилость.

* * *

Соревнования за территории и влияние множились в XV–XVI веках, параллельно росло число князей, нуждавшихся в той или иной санкции от папы. Весной 1493 года в город прибыло письмо от Христофора Колумба. Адресованное королю и королеве Испании, Фердинанду и Изабелле, оно было вручено немецкому печатнику Стефану Планку для перевода на латынь и размножения во множестве экземпляров. Заметки Колумба были лаконичными, но при том совершенно небывалыми: он сообщал, что в своем пятимесячном плавании по Карибскому морю «нашел необитаемые острова без числа и всеми ими завладел для нашего пресчастливого короля [Испании]» [31]. Колумб, «не встретив ничьих возражений» [32], похоже, завоевал Кубу, Санто-Доминго и Гаити. Даже если это было правдой, ближе к дому все же возникло сопротивление: португальский король Жуан II написал испанским монархам свое, куда более грозное письмо. В нем Жуан утверждал, что земли, присвоенные Колумбом, уже до того были португальскими владениями, а значит, посланец испанцев являлся вором. Христианские монархи обратились к папе Александру VI как к арбитру, и он решил дело: в 1494 году был заключен Тордесильясский договор о разделе завоеванных территорий Нового Света на испанскую и португальскую зоны.

Для Испании и Португалии папа служил относительно беспристрастным посредником, даже если нейтралитет Александра был отчасти скомпрометирован его испанским наследством. Сам он заявлял, что вопросы «Индий» подпадают под его религиозную юрисдикцию, ведь Испания и Португалия надеялись сделать аборигенов своих новых территорий христианами [33]. При всех обоснованиях и при всей риторике папы того периода находились тут, на новой территории, так же как испанцы и португальцы. Разрешая им, а не кому-то еще, колонизовать некие земли, епископ Рима делил нехристианские земли в тысячах километрах от своего города и раздавал их коронованным главам Европы. Поощряемые рядом монархов, папы приобретали наднациональную территориальную власть на основании своего всемирного духовного могущества, размах которого потенциально был так же велик, как земли, на которые зарились испанцы и португальцы.

Колониальные амбиции таких правителей способствовали превращению пап в деятелей глобального масштаба, хотя короли и королевы Иберийского полуострова ревниво берегли право самостоятельно выбирать епископов для своих новых земель [34]. Александр и другие папы сами, без наущения, тоже вмешивались в мировые дела. Даже предшественники Александра пробовали ступать в международные воды. В середине XV века Пий II (1458–1464 гг.) вмешался, когда турки-османы стали подавлять очаги сопротивления на землях Византии, захваченных ими после взятия Константинополя в 1453 году [35]. Теперь «вторым Римом» правили мусульмане. К лету 1461 года османы вошли в Трапезунд, что на северо-восточной окраине Анатолии. Османский султан Мехмед II считал, что его армия закрепляется на законно завоеванных территориях. Однако с точки зрения папы султан-мусульманин вел жестокую войну на христианских землях. Пий направил из Рима смелый приказ: по нему Мехмед должен был отступиться от своей мусульманской веры и начать молиться христианскому Богу [36]. Это самоуверенное и дерзкое требование было проигнорировано. К августу 1462 года османы вторглись на греческий остров Лесбос, где венецианский наместник и командующий Николо Гаттилузио тут же перешел в ислам в надежде умилостивить победителей [37]. Увы, надежда оказалась тщетной. Турки задушили его тетивой от лука и перебили 400 итальянцев, разрубив тела пополам. Остальное население острова они обратили в рабство [38].

Демарши Пия были безуспешными, однако они свидетельствовали о растущей самоуверенности пап. Ранние понтифики, такие как Лев I (440–461 гг.), стояли лицом к лицу с завоевателями на итальянской земле, папы же Средневековья добились общемирового религиозного первенства. Их наследники на заре Нового времени пошли дальше, утверждая себя как мировые пастыри с политическим влиянием, несущие свое слово поверх религий, границ и морей. Порой это влияние могло перерастать в политическую силу даже в отношении мусульманских вождей. После смерти Мехмеда в 1481 году трон занял его старший сын Баязид. Тогда уязвленный этим третий сын Мехмеда, Джем, заключил непростой союз с католическими рыцарями Родоса [39]. В османском мире престолонаследие не всегда бывало линейным; как и другие до него, Джем намеревался побороться с братом за корону. Тем временем он добивался защиты у рыцарей за обещание оказания им поддержки в случае своего прихода к власти. Джем провел семь лет в заточении во французских замках и тюрьмах, строя планы, сочиняя стихи и даже соблазняя дочерей своих стражников (как минимум одну) [40]. Правда, после освобождения он стал не политическим манипулятором, а пешкой на дипломатической доске.

Папа Иннокентий VIII (1484–1492 гг.) разглядел в Джеме удобный инструмент для переговоров с турками и потребовал, чтобы рыцари передали принца-мусульманина ему. Иннокентий правильно оценил стоимость Джема: Баязид изъявил готовность платить до 30 тысяч дукатов в год за то, чтобы его брат оставался за решеткой [41]. Когда в 1490 году Джем прибыл в Рим, он приветствовал папу поцелуями и теплыми объятиями. Однако и у Иннокентия он оставался пленником, с почетом содержавшимся в замке Святого Ангела. Всего одним движением Иннокентий превратил Рим в центр бойкой ближневосточной дипломатии. Кайт-бей, мамлюкский султан Каира, поспешил туда и стал упрашивать папу присоединиться к мамлюкам в их борьбе с османами. Брат Джема Баязид тоже отрядил в Рим своих людей с весьма заманчивыми подношениями. Прибыв ко двору папы, они вручили Иннокентию 120 тысяч золотых монет, великолепные дары и пространное письмо с предложением немеркнущей дружбы с османским султаном [42].

Как всегда бывало в истории папства, действия пап отзывались эхом в Риме. Песок Лесбоса еще не впитал пролившуюся там кровь, а Пий уже сокрушался о судьбе тамошних греков. Взывая к помощи Всевышнего и всех святых в борьбе с турецкой угрозой, он повелел доставить в Рим голову святого Андрея, брата Петра. Андрей умер на Х-образном кресте в Ахее, в Римской империи, на северо-западе Греции. В апреле 1462 года его голову внес в Рим кардинал Виссарион Никейский, эрудит, родившийся в завоеванном теперь турками Трапезунде и старавшийся воссоединить восточные церкви и Рим. Он приближался к папе на лугу близ Мульвиева моста к северу от города, орошая свою густую седую бороду слезами. На устроенной Пием церемонии голова Андрея служила символом всех христианских беженцев на мусульманском Востоке [43]. В диалоге двух церковников папа исполнял роль Петра, Виссарион – Андрея [44]. Говорили, что Пий дрожал от эмоций, простирался ниц перед мощами Андрея и провозглашал: «Наконец ты здесь, о святая глава, потревоженная в месте упокоения яростью турок!» [45].

Сцена была волнующая, но далеко не интимная. Вокруг Пия сгрудились местные магнаты, послы, кардиналы и прочие гранды, рухнувшие на колени на глазах у огромной толпы зрителей. Когда зазвучал гимн Te Deum, процессия двинулась по Виа Фламиниа, разбухая по пути от примыкавших к ней паломников. Голову Андрея сначала водрузили на главный алтарь в церкви Санта-Мария-дель-Пополо, но путь свой она завершила в базилике Святого Петра. Если Андрей представлял всех христиан, преследуемых турками, то его новый дом, «Альма Рома, освященная кровью [его] брата», символизировал их «убежище» [46].

Эмоциональное воздействие устроенной Пием процессии определялось трогательностью церемонии. Оно также зависело от вековой традиции – по ней Рим считался центром, вокруг которого вращался весь христианский мир. Ко времени Пия это представление о Риме было таким глубоким и насыщенным, что Рим мог стать зеркалом и микрокосмом христианского мира в еще более широком понимании. 1 февраля 1492 года гонец принес в город весть о том, что после десятилетия кровопролитий мусульмане уступили христианскому воинству земли испанской Гранады. В тот же день рабочие, перевернувшие камень в римской базилике Санта-Кроче-ин-Джерусалемме, нашли сучковатую доску из древесины ореха, которая по преданию была прибита над головой распятого Иисуса [47]. Реликвия, Titulus Crucis[14], привезенная в Рим императрицей Еленой за более чем одну тысячу лет до этого, является одной из самых священных на свете. Рабочие стерли пыль со столь чтимой надписи, и триумф христиан на противоположной стороне Средиземного моря получил горячий отклик в Римской церкви. Бросая вызов пространству и времени, это событие закрепило город раннего Нового времени в самой сердцевине основополагающего нарратива западного христианства, подтверждая положение Рима как центра христианского мира [48].

Роли в этом сюжете отыскивались даже для посетителей Рима. Когда конголезский посол Эмануэле Не Вунда умер всего через два дня после прибытия в Рим в 1608 году, его кончина стала одной из глав вечного повествования. Погребальный бюст из черного дерева над его могилой в баптистерии Санта-Мария-Маджоре – первый в истории портрет конкретного чернокожего африканца, выполненный в Европе. Он прославлял не только самого Не Вунду, но и Церковь папы Павла V (1605–1621 гг.), и город Рим, куда Не Вунда добрался после четырех лет пути вместе со всего четырьмя выжившими членами посольства, первоначально насчитывавшего 25 человек [49]. Павел постарался, чтобы Не Вунда был похоронен в базилике, где хранится одна из самых ценимых в городе реликвий – колыбель младенца Иисуса [50]. Эсквилинский холм был не очень подходящим местом для молодого принца из Конго, но, погребая его тело рядом с praesepio Рождества Христова, Павел причислил Не Вунду к тем мудрым волхвам, что пришли к этой колыбели в Вифлееме с Востока. Столь высокого мнения о принце был не один Павел. В письме к кардиналу Алессандро д’Эсте Не Вунда был назван «новым черным королем… обновляющим триумф и благоговейные подношения волхвов» [51]. Он даже умер накануне дня Богоявления, когда отмечается приход волхвов к яслям. Папа еще раз вознес Рим над тюрьмой времени и поместил себя и город в нарратив, превращающий Рим в Вифлеем, а папскую курию – в Святое семейство.

* * *

Все более глобальный характер папства в раннем Новом времени мог приносить и не столь живописные результаты. Летом 1527 года папское вмешательство в европейскую политику частично превратило город в груду обугленных развалин и битого стекла. Десятки тысяч жилищ были утрачены, улицы были завалены горами зловонного конского навоза. Дома, библиотеки и архивы опустели, полы в них покрылись пеплом. В частных библиотеках и в университете, Sapienza, несчетные тома, добытые, переписанные и лелеемые гуманистами, были разорваны в клочки [52]. Эразм оплакивал разорение этого «тишайшего вместилища муз» [53]. Указующий перст Ренессанса отвернулся от некоторых из самых новаторских строительных проектов своего времени, ибо великие архитекторы, как Антонио де Сангалло, свернули работу над такими церквями, как Сан-Джованни-деи-Фиорентини. Вместо сладкозвучных хоров полифонии и негромкого молитвенного шепота там зазвучит казарменное сквернословие, под их сводами будет есть, спать и резаться в карты вражеская солдатня. Многие другие религиозные постройки, включая базилику Святого Петра, превратились в конюшни и в свалки трупов. Голодные собаки, бегавшие по церквям, пировали на берегах Тибра, где в неглубокие могилы легли десять тысяч человек [54]. Еще две тысячи трупов уставшие могильщики попросту сбросили в воду. Оценки последствий всего этого для Рима сильно разнятся: погибло от 10 до 30 % населения, причем некоторые специалисты называют и более высокие цифры [55]. Увидевший город в мае 1527 года венецианец Марин Санудо написал, что даже турки не оставили бы после себя таких картин: «Сам ад представлял бы более привлекательное зрелище» [56].

Столь болезненное унижение Рима было результатом именно роста значения пап в мирской политике, особенно в бурных событиях на Апеннинском полуострове. Не объединенная в одно государство, а раздробленная на города-государства, Италия подвергалась политической эксплуатации и жестоким нападениям. К началу XVI века притяжение полуострова усилилось из-за тех богатств, что были накоплены там в период мира, последовавший за насилием и захватом земель при Мартине V. Заключенный в 1454 году Лодийский мир обеспечил сорокалетнюю жизнь в согласии, нарушенном в 1494 году королем Франции Карлом VIII. Пользуясь напряженностью между Миланом и арагонцами, он предъявил претензии на Неаполь, вскользь предложенный ему Иннокентием VIII в 1489 году [57]. Французский удар положил начало серии войн, заставившей итальянские государства заключать непрочные и неизменно воинственные альянсы, группировавшиеся вокруг враждовавших держав, Франции и Испании. Длительный мир вернулся только в 1559 году. До этого времени лоскутные государства Италии не переставали взывать к папе как к посреднику и к политическому союзнику [58]. У пап появлялось в силу этого много возможностей для политической возни. В отличие от герцогов и князей, правивших другими государствами Италии, каждый папа клал начало новой династии и должен был удовлетворять новую группу интересов. Для европейских правителей каждый конклав предоставлял новую возможность усилить свое влияние.

Уникальная значимость Рима заставляла его сохранять нейтралитет в итальянских конфликтах. Франция и Испания искали благосклонности Рима и платили кардиналам, чтобы те представляли их интересы при папской курии [59]. Избирались папы-сторонники той или иной стороны. В то же время понтифики, например «воинственный папа» Юлий II (1503–1513 гг.), заключали альянсы и вели войны для защиты и приращения папских земель, вызывая гнев у таких людей, как Эразм Роттердамский, сочинивший на эту тему литературный диалог «Юлий, исключенный с небес». При всей серьезности мирских забот пап, разграбление Рима в 1527 году стало результатом стараний папы Климента VII отстоять свой религиозный престиж, когда император Священной Римской империи Карл V стал напрямую угрожать недосягаемому статусу папы в христианском мире. Карл V властвовал также над Нидерландами и Испанией, а в силу обладания испанскими коронами еще и над Неаполем, Сицилией и Сардинией. Кроме этого, он получил в наследство испанские колонии в Новом Свете. Даже его титул «всесветного императора» говорил об его неутомимом властолюбии. Однако поводом для величайшей озабоченности папы служила уверенность Карла в том, что как император Священной Римской империи он имеет право вмешиваться не только в итальянские, но и во все церковные дела [60]. Дед Карла V, император Максимилиан (1508–1519), строил несбывшиеся планы слияния императорского и папского престолов; теперь его внук действовал так, словно дедовские планы осуществились.

Климент долго размышлял и, вероятно, колебался. Карл представлял собой угрозу, папство находилось в уязвимом положении. Не имея своей большой армии, при тающем авторитете в протестантских странах, папы нуждались в Карле для борьбы с распространением Реформации в Европе. Кроме того, без императора нельзя было бы противостоять растущей силе турок-османов. Однако если бы Карл подорвал статус папы как верховного главы христианского мира, то папская власть серьезно сократилась бы. В 1521 году ход событий ускорился: Карл лично схлестнулся с Лютером в Вормсском рейхстаге, потребовав, чтобы тот ответил на буллу Льва Х, а потом помог папе присвоить земли на севере Италии. Так Лев связал свою судьбу с судьбой императора. Однако после смерти Льва в 1523 году его преемник Климент встревожился из-за безграничного властолюбия Карла. Войска императора побеждали Францию в Итальянских войнах, и император, казалось, был одержим идеей завладеть всей Италией. Тогда Климент VII тайно вступил в альянс с Францией, оформив Коньякскую лигу, о чем стало известно в 1526 году [61]. Франция, Венеция, Милан и папа объединились против императора Священной Римской империи, и тот поклялся «вступить в Италию и отомстить тем, кто нанес мне вред» [62]. «Особенно, – добавил он, – этому трусу папе» [63].

В конечном счете вина за разграбление Рима лежала на войске императора Карла V, хотя трагедия заключалась в том, что незадолго до нападения на Рим Климент VII подписал с ним на юге Италии перемирие [64]. После объявления мира войско императора, ведомое герцогом Бурбоном, двинулось с севера на юг, голодное и обозленное из-за того, что еще не получило жалованья. Солдаты вошли в Лацио, а потом в сам папский город. Один из командиров сообщил: «Шестого мая мы штурмом взяли Рим» [65].

В 1527 году римляне больше всего нуждались в своем епископе, как всегда бывало при грабежах. Но Климент не выедет навстречу захватчику, в отличие от папы Льва I. Он даже не возглавит покаянную народную процессию, в отличие от Григория Великого (590–604 гг.). Вместо того Климент, спасаясь, сбежит по passetto – туннелю между Ватиканским дворцом и замком Святого Ангела. Потом он отступит еще дальше и 7 декабря, переодетый слугой, объявится в Орвието и спрячется в тамошнем обветшалом папском дворце [66]. На какое-то время папа избавился от символов своего сана и избежал связанной с ним опасности и ответственности. Позади остался потрясенный Рим и взятые в заложники пятеро кардиналов [67]. Однако даже грубый плащ мирянина не мог защитить папу надолго. Вскоре после его приезда в Орвието посланники английского короля Генриха VIII прибыли просить папского благословения на расторжение брака короля с Екатериной Арагонской [68]. Это был тот момент, когда тяготы папского сана сменились резким облегчением: хотя мирская власть папы над Римом временно пала, его роль как главы мирового христианства осталась незыблемой.

* * *

Папа вернулся в Рим только в октябре 1528 года. В город въехал исхудавший, больной желтухой, полностью сломленный человек. Но люди слабы, а сан силен. Характерно, что ни унизительное разграбление Рима, ни успехи Реформации не поколебали в сколько-нибудь значимой степени мировое значение папского Рима. Разграбление причинило огромный экономический, политический и людской урон самому Риму и всей Италии. Плюс к тому страны, ушедшие из-за Реформации от папского присмотра, уже никогда не признают его авторитет. Тем не менее их уход компенсирует пылкая верность католических стран и даже некоторых некатолических властителей. К 1530-м годам одумался даже Карл V, а ремесленники, архитекторы и каменщики постепенно возобновили работы по перестройке и облагораживанию Рима. Как и многие другие, император явился в Рим с целью обхаживать нового папу. Напористый, энергичный, полный решимости отстаивать интересы своего рода Фарнезе, Павел III (1534–1549 гг.) стремился укреплять роль пап в городе и мире. Он не станет грешить политиканством, не то что Климент. Придерживаясь нейтралитета, Павел не поддастся уговорам Карла встать на сторону империи и Испании [69]. Но в конце концов амбиции императора в Италии все равно оказались удовлетворены. К 1559 году был заключен Като-Камбрезийский мир, подтвердивший испанское владычество над Миланом, Неаполем и Сицилией, а также полный вывод с этих территорий французских войск.

Император добился политического главенства на полуострове, но папа сохранил свою уникальную роль и продолжил принимать посольства из таких европейских стран, как Франция, Венгрия, Польша и Дания. Как видно в случае африканца Эмануэле Не Вунды, присутствие в Риме иностранцев могло иметь глубокий символический смысл, а расстояния, которые приходилось преодолевать послам, только усиливали эту символичность. В конце весны 1585 года в город пожаловали японцы Накаура Дзюриан, Ито Мансиу, Хара Мартино и Титидзива Мигель[15]. Сами эти невиданные фигуры в прекрасных ослепительно-белых кимоно, слепивших глаза под итальянским солнцем, были восприняты как убедительное доказательство вселенской славы пап [70]. В начале XVII века увенчанный крестом тюрбан Роберта Ширли стал новым символом того же свойства, освоенным папским Римом. Католик, пренебрегший реформой Генриха VIII, посол Ширли привез папской курии грамоту о признании от мусульманского шаха Персии [71]. Были и более традиционные проявления влияния пап в мире: на заре Нового времени в городе обосновались два первых в Европе постоянных дипломатических представительства, существующие и поныне. Новый испанский посол Иниго Велес де Гевара приобрел палаццо Мондалески, который его предшественники только арендовали, договорившись в 1647 году о цене в 22 тысячи скудо с государственным «риелтором» Бернардино Барбером [72]. Примерно тогда же поблизости, в палаццо Фарнезе, навсегда поселились французские послы.

Иностранное присутствие в Риме приобретало и менее грандиозные формы: папство привлекало приезжих, имевших вполне приземленные заботы. Когда папой избирали не итальянца, то в город часто тянулись его соотечественники и соотечественницы, ведомые простым желанием получить работу [73]. Папа мог быть главой самого интернационального на свете двора, но даже он не был чужд тоски по развлечениям, еде и слугам со своей родины, то же самое относилось к кардиналам и к чиновникам курии, которых такой папа привозил с собой в Рим. Когда папами стали арагонцы Каллист III (1455–1458 гг.) и Александр VI, в Риме образовалась целая колония испанских кардиналов, писцов, актеров и царедворцев. В пышных салонах и в скромных комнатах нотариусов и клерков в полный голос зазвучали литература, драматургия и музыка Иберии. Искусство подражало жизни, и вдохновением этим чужестранцам служил Рим. Франсиско Деликадо, испанский клерк, написал в 1528 году «Портрет андалузки», одну из самых популярных драм того времени, о жизни проститутки из Андалусии, занимающейся своим ремеслом в Риме [74].

Даже при папе-итальянце, как бывало чаще всего, его курия, подданные, посетители, как и он сам, нуждались в банкирах, торговцах, поварах. В раннем Новом времени эти роли часто исполняли иностранцы. Постоялые дворы держали бельгийцы, испанцы и фламандцы [75]. Больше всего хлеба выпекали немцы, в торговле и в портах трудились мужчины и женщины из Далмации и Иллирии [76]. На улицах Рима звучали и всевозможные диалекты самого Апеннинского полуострова, ибо здесь сходились уроженцы его севера и юга, искавшие убежища и счастья. Идя мимо французской церкви Сан-Луиджи после игры в карты в доме куртизанки, Дарио ди Пьетро из аббатства бенедиктинцев в Фарфе замечал, что «слышал такие громкие крики на венецианском наречии, словно их там было полсотни» [77]. Зимой он услышал бы в городе более приятные звуки: в это время пастухи, спустившиеся с заснеженных гор, принимались играть на волынках. Были и такие, кто приходил в город в лохмотьях, спасаясь от войн или желая получить обещанную работу. Все это оказывало на Рим поразительное влияние: уже через год после разграбления менее четверти здешних мужчин – глав семейств были римлянами, а почти 20 % вообще были чужестранцами [78].

Среди множества иностранных языков одним из самых употребительных был немецкий. Работая пекарями, ветеринарами, плотниками и иллюстраторами, приезжие из Германии сами помогали городу. Люди с севера часто тянулись в Рим в поисках более свободных, конкурентных рынков. У них на родине все прибрали к рукам ремесленные гильдии, к которым были вынуждены присоединяться все работники [79]. Некоторые приходили, откликаясь на настойчивые призывы пап, стремившихся заселить и оживить город. Много немцев пришло, например, в 1420-е годы, когда Мартин V старался заполнить пустые улицы и лавки района Борго рядом с базиликой Святого Петра. До 1586 года эти кварталы не подчинялись обычной гражданской администрации Рима [80]. А значит, в начале XV века папа мог прельстить потенциальных переселенцев налоговыми послаблениями. Все новички могли прожить в городе целых 25 лет, не платя налогов [81]. Многие этим соблазнялись, в том числе такие немцы, как Элисса Кельнская, Мария Гризах, Эгидий, Матеус, Рекс и Рубеус Супербусы. Появившись в Риме, они сперва могли испугаться кое-кого из своих новых соседей, потому что папа приглашал в город даже преступников. На том условии, что переселяются они навсегда, осужденные, не совершавшие убийств и не предававшие Святой престол, заселяли Борго, считаясь полностью оправданными [82]. К счастью для папы и для его новых подданных из Германии, присутствие преступного элемента перевешивалось соблазнительными условиями для предпринимательства. Элисса торговала травами, специями и снадобьями на окрестных улицах, Мария – перчатками, братья Супербусы чинили обувь на ступеньках базилики Святого Петра.

Религия также обеспечивала иностранным общинам многочисленные центры притяжения по всему городу. Всевозможные постоялые дворы, возникавшие в городе как грибы после дождя, привлекали богомольцев со всей Европы. К 1421 году у немецких пекарей имелась собственная часовня при церкви Санта-Мария-дель-Анима на улице, пролегавшей параллельно Пьяцца Навона [83]. Вскоре их набралось достаточно, чтобы основать новую часовню, рядом с садиком, где можно было хоронить своих умерших. К концу века они построили немного южнее свою церковь, Санта-Элизабета. Позже их стало так много, что они даже открыли свой маленький госпиталь на 12 коек для захворавших немецких [84]. При этом многие профессиональные группы активно перемешивались. Пекари из Германии молились не только в Санта-Мария-дель-Анима и Санта-Элизабета, но и вместе с немцами-сапожниками в новой церкви Сант-Агостино [85]. Она тоже претерпела много иностранных воздействий: ее изящный ренессансный фасад был заложен кардиналом-французом Гийомом д’Эстутвилем. Тот был глубоко интегрирован в римское общество, завел пятерых детей с любовницей-итальянкой Джироламой Тости и связал их узами выгодного брака со старинными итальянскими семействами, такими как Массимо и Маттеи [86].

Даже сугубо патриотические праздники могли объединять на улицах Рима иностранцев и местных жителей. Когда король Людовик XIV излечился в 1687 году от опасного недуга, трещины заднего прохода, его посол обеспечил музыку, вино и угощение для всех, кто приходил праздновать это событие на склон холма под французским монастырем Тринита-дель-Монти [87]. В ту ночь на ветвях кедров висели лимоны и апельсины с масляными светильниками внутри, воссоздававшие в центре Рима мифический греческий сад Гесперид. Впрочем, отношения между иностранными общинами бывали и гораздо менее радужными, потому что центры притяжения конкретных народов то и дело превращались в очаги конфликтов и соперничества, выплескивавшихся на улицы Рима. Однажды весной 1636 года некий француз положил начало уличной войне, которую долго потом не могли потушить полиция папы, послы и сам папа [88]. Тот француз совершил оплошность – стоял перед церковью Сан-Джакомо на Пьяцца Навона, куда ходили кастильцы, то есть испанцы, соперники Франции. Вышедшая после службы на площадь компания испанцев стала задирать француза, а потом поколотила его, скорее всего просившего там милостыню [89]. Испанцы чувствовали себя хозяевами на своей территории, а зря: французский квартал был всего в нескольких минутах ходьбы оттуда. Вскоре попрошайка вернулся с подкреплением, собранным у французской церкви Сан-Луиджи-деи-Францези. Теперь уже испанцы отбивали нападение, бросая камни из окон дома священника церкви Сан-Джакомо [90]. Прилавки на Пьяцца Навона превратились в засады, с них растащили все, что можно было использовать как оружие. Вся площадь стала полем боя, а сам Рим в который раз – центром мировых столкновений в миниатюре. Пока Франция и Испания сражались на кровавых полях Тридцатилетней войны в Европе, их подданные колотили друг дружку на улицах папской столицы.

Сами послы тоже, бывало, нарушали мир, беспокоя как пап, так и обычных жителей Рима. Передвигаясь по Риму, кареты дипломатов, все в бархате и парче, создавали многочисленные пробки на улицах и на мостах [91]. В архиве города Рима сохранилось почти 40 постановлений, призванных отрегулировать их движение, мешавшее религиозным процессиям в праздники [92]. Даже послы-пешеходы могли создавать для жителей помехи. В 1640 году, когда Португалия провозгласила независимость от Испании, она направила к папе своего первого посла, архиепископа Ламего. Тот вряд ли походил на политического смутьяна, тем не менее создал хаос, когда поселился на Пьяцца Навона. Вывесив портрет короля Португалии Жуана де Браганса и его супруги, Ламего быстро привлек внимание зевак и недовольных. Дирк Амейден, живший по соседству фламандский поэт и адвокат, утверждал, что от шума там стало невозможно жить, а выставленные снаружи солдаты «не давали ему выйти из дому» [93]. Этих вооруженных людей нанял, по всей видимости, маркиз де Лос Велес, испанский посол, поклявшийся выжить из города коллегу-португальца. Как-то вечером он почти что исполнил свою угрозу, когда его шпионы донесли, что Ламего возвращается с ужина домой [94]. В сумерках Лос Велес и его подручные подстерегли архиепископа перед церковью Санта-Мария на Виа Лата. Завязалась уличная драка. Раздались выстрелы, но архиепископ выжил, в отличие от нескольких слуг и лошадей [95].

Один римский гравер-француз жаловался, что политика привела к насилию даже «в месте, до предела наполненном святостью, перед глазами великого понтифика, в центре Рима» [96]. Этот гравер критиковал драку, что не помешало ему на ней нажиться: он ее проиллюстрировал и изготовил много копий на продажу. В ссору вмешался сам папа еще до того, как была применена сила. Когда португальцы объявили о своем намерении направить в Рим посла, Лос Велес посетил Урбана VIII (1623–1644 гг.) от имени испанского короля и попросил его отказать португальскому послу в обычной церемонии приветствия и в процессии. С точки зрения Лос Велеса, когда Рим действовал, миру оставалось только на это взирать, а значит, лишить Ламего открытого папского одобрения значило бы отказать независимой Португалии в легитимности. Испания была могущественна, так что папа уступил. Карета Ламего въехала в Рим через Порта-дель-Пополо под покровом темноты без всяких фанфар, только под скрип собственных колес – жалкая замена музыке, фейерверку и обычному почетному караулу из швейцарских гвардейцев [97].

* * *

Неприглядная реальность политики раннего Нового времени шла вразрез с религиозной сущностью папского Рима. Город превратился в центр религиозного поклонения и в непререкаемый авторитет для христиан всего мира, но одновременно и в центр самых что ни на есть мирских дел. Этот парадокс заставлял пап Климента VII и Урбана VIII с трудом и с разной степенью успешности балансировать на тонком шпагате. Для сохранения своих позиций понтификам приходилось утверждать свое положение верховных лидеров христианства. Но тем самым они провоцировали конфликты и соревнование, унять которые можно было только силой престижа, дипломатии, оружия и прочих мирских средств. Пап осаждали политики, торопившиеся использовать свой богатый символический капитал как сцену, на которой будет разыгрываться спектакль их амбиций. В ранних планах строительства будущей Испанской лестницы французского короля Людовика XIV замышлялся памятник с его конной статуей, изваять которую должен был блестящий Джованни Лоренцо Бернини [98].

Это давление на князя Церкви ложилось грузом и на город. Ковыляя среди развалин после грабежей, пригибаясь при стрельбе ссорящихся дипломатов, простые римляне видели, выпрямляясь, только тысячи мигрантов и паломников. Страдая от высоких цен, бедности и скученности, римляне вдобавок сталкивались на священных якобы улицах Рима с воровством, проституцией, болезнями. Отсюда было никак не дотянуться до символического величия папской дипломатии. И все же папы не закрывали глаза на бедствия низов. Иного и нельзя было ждать от пап как от епископов Рима и отцов города. Эта забота о душах была очень важна для папских притязаний на всемирный авторитет. Раз епископ Рима служил святым отцом для всех, его сострадание должно дотягиваться до самых уязвимых, будь они изможденными паломниками, римскими евреями, кающимися еретиками, старцами, недужными. Во многих случаях папы действовали из искреннего милосердия. Но, как всегда бывало, свою роль играли также личные и политические мотивы. Шефствуя над госпиталями, братствами, гетто, инквизицией, они прибегали к разнообразным и зачастую противоречивым средствам для спасения душ своей паствы. Делая это, они старались сохранить нечто не менее значительное – идеал Рима в глазах Господа и всего мира.

8

Инквизиторы, гетто, исступленные святые

Выходя на Пьяцца Джудиа в XVIII веке, римляне сталкивались с выразительным напоминанием о папском правосудии. Речь шла не о деревянной перекладине в центре площади, ждущей петли палача, а о двери в полуразвалившейся стене за эшафотом. Сколоченная из толстых досок с железными накладками, втрое выше мужчин среднего роста, эта дверь, вернее ворота, изображена распахнутой на гравюре 1752 года работы Джузеппе Вази; то, что находилось за ней, видно на гравюре смутно. На самом деле ворота часто бывали заперты, от заката до рассвета их закрывали на засов. Жившие за этими воротами люди всю ночь сидели взаперти. Это часто кончалось бедой. Обнесенный стеной квартал всего в нескольких минутах пешком от берега Тибра часто затапливало грязной водой. Это приводило к вспышкам болезней, по улицам плыли гнилые обломки мебели. Город снаружи даже бровью не вел. С точки зрения римлян, те, кто жил за воротами на Пьяцца Джудиа, страдали справедливо, ведь то были городские евреи, изолированные и наказанные именем христианского Рима, а главное, как считала Церковь, ради блага их заблудших душ.

К тому времени, когда Джузеппе Вази создал свою гравюру, ворота на Пьяцца Джудиа были не единственными в римском гетто, хотя, когда оно возникло в 1555 году, ворота служили ему единственным входом и выходом [1]. 14 июля того года папская булла с соответствующим планом была оглашена в базилике Сан-Марко на Пьяцца Венеция, совсем недалеко от Капитолийского холма, где с VIII века до н. э. провозглашал свои законы римский сенат [2]. Долгая история обитания в городе была и у евреев. Впервые они попали сюда в разгар Маккавейской войны в II веке до н. э. и потому являлись старейшей еврейской общиной в Европе. И все же в 1555 году, по прошествии более 1700 лет их бытования в городе, папа Павел IV (1555–1559 гг.) изменил жизнь и статус евреев Рима на следующие три столетия.

Размышляя о евреях Рима, Павел IV не мог не помнить об их униженном, постыдном положении. Наказание наказанием, но важна была и их изоляция от христианского населения. С евреями следовало обращаться как с заразой, способной мигом перекинуться на христианский Рим. Этому препятствовали не только высокие стены гетто, но и ограничения, делавшие незаконными для евреев «игру, еду и братание» с христианами; врачам-евреям нельзя было спасать жизнь христианам [3]. Иерархия была четкой, однако Павлу хотелось подчеркнуть: евреи не могут нанимать слуг-христиан, к еврею нельзя обращаться как к начальнику, христианин не мог даже просить у него милостыню на улице. Для полного разделения папа потребовал, чтобы евреи себя обозначили. Впредь им надлежало ходить по городу с ярко-желтыми символами: мужчины носили желтые шляпы, женщины пришивали к своей одежде желтые носовые платки, чтобы этот необходимый отличительный знак не упал на землю [4].

Причины всех этих мер были названы в первых же строках папской буллы. Пока евреи отказываются принять Иисуса Христа и упорствуют в своей вере, они угрожают чистоте Рима. Для папы Павла было «совершенно абсурдным и неподобающим положение, когда христианское милосердие позволяет евреям входить в наше общество и даже жить среди нас» [5]. Он надеялся, что его законы не запрут евреев Рима в гетто, но приведут к их обращению, чтобы они, «пристыженные милостью и добротой этого [Святого] престола… признали наконец ошибочность своего пути» [6].

Примерно трем тысячам мужчин, женщин и детей почти не дали времени на размышление, заперев их в трапециевидном квартале площадью в несколько гектаров в rione замка Святого Ангела, с запада ограниченном быстрыми водами Тибра [7]. Стена росла быстро, не прошло и двух месяцев, как евреи Рима оказались в тесном загоне. Там, где стена утыкалась в дома, окна этих домов закладывали кирпичами, в промежутках между такими домами тоже появлялись стены. Внутри гетто были две главные улицы и расходившиеся от них переулки. С годами режим несколько упростился, но жившие внутри все равно не могли вздохнуть с облегчением. В 1589 году Сикст V (1585–1590 гг.) расширил гетто, включив в его периметр берега Тибра [8]. С 1593 года туда станет подаваться вода из фонтана на Пьяцца Джудиа, и евреи Рима получат доступ к более чистой воде, хотя и из той же самой реки [9]. Дома гетто росли вверх, уступая давлению перенаселенных улиц, мостики между верхними этажами позволяли теперь спасаться от угрозы, которую несли наводнения.

Гетто Рима было далеко не первым. Сам термин, вероятно, родился в другом месте, скорее всего в Венеции, где евреев загнали в плавильню (ghèto) еще в 1516 году [10]. Венецианцы создали свое гетто после того, как во время Итальянских войн начала XVI века количество евреев в лагуне резко выросло. Венецианцам приходилось где-то селить еврейское население, приобретшее жизненно важное значение для экономики и инфраструктуры Венеции [11]. При этом многие в Венеции хулили евреев и возводили на их общину вздорную напраслину. Венецианцы утверждали, будто бы евреи использовали христианские дарохранительницы как туалеты и оскверняли хлеб, почитаемый христианами как Тело Христа. Истерия достигла пика, когда венецианских евреев стали обвинять в «убийстве младенцев в колыбелях» и в «опускании рук в невинную кровь и ее питье» [12]. Венецианский аристократ начала XVI века Джироламо Приули зафиксировал все эти традиционные обвинения в своем дневнике. Даже он признавал, что «венецианцы очень жалуются на этих евреев, хотя и не могут без них жить» [13]. При этих обстоятельствах гетто казалось доступным компромиссом: евреи могли оставаться в городе, но только обнесенные стеной, в строго контролируемой зоне.

Однако в Риме была другая ситуация. Крупная община евреев возникла в городе еще до появления там первых христиан. В начале Нового времени их количество выросло, особенно после 1492 года, когда Фердинанд и Изабелла, «католические короли» Испании, изгнали из своей страны всех евреев, отказывавшихся перейти из своей веры в христианскую [14]. При поверхностном взгляде на ситуацию могло показаться, что Рим поступит так же. Папы терпели существование в Риме еврейской общины, хотя крайний антисемитизм проявлялся там во многом, например в таких любимых народом традициях, как прогон голых евреев по Виа Лата в карнавал перед Великим постом [15]. Более того, Александр VI (1492–1503 гг.), бывший папой в период изгнания евреев из Испании, был не только испанцем, но и происходил из наследственных земель Фердинанда, из Арагона. Казалось бы, папа, пожаловавший испанской монаршей чете титул «католических королей», должен был поступить как они. Тем не менее Александр никак не изменил свой подход к евреям и уж тем более не стал изгонять их общину из Рима. Объяснялось это не его любовью к евреям города, а желанием подчеркнуть свою автономию и превосходство над Испанией [16]. Стандарты христианского мира устанавливал Рим, независимо от того, до какой степени были католиками король и королева Испании.

Вопреки желанию Александра вышло так, что его решение привело к притоку в Рим и в Папскую область большей части еврейской диаспоры, бежавшей из Испании. Едва ли папский город был для изгнанников-евреев безопасной гаванью. Тем не менее глубоко укорененная еврейская община Рима жила в некотором равновесии с остальным населением, хотя чашу весов то и дело резко и жестоко перетягивали антисемитские привычки и поведение римского народа. Как и многие другие группы римлян, евреи снова укрепили свою экономику и общину с возвращением Мартина V (1417–1431 гг.), как этому ни мешали чрезмерные отчисления, которых ждали от них некоторые папы [17]. Евреи даже служили при понтификах докторами и музыкантами. По свирепой иронии истории политика Павла IV в отношении евреев частично диктовалась тем же неприятием секулярной власти испанцев, что и терпимость к евреям Александра. Павел ненавидел испанцев, правивших его родным Неаполем и продолжавших бесить его во время Итальянских войн [18]. Подобно Александру, он не пожелал идти у них на поводу и выгонять из Рима евреев. Вместо этого он обрек их на скученность и убогое прозябание в римском гетто.

Решение Павла изолировать евреев характерно для папского Рима второй половины XVI века. В те времена папы продвигали город как вселенский христианский символ более осознанно и энергично, чем когда-либо прежде. Священная сущность Рима пронизывала и отличала папскую власть теперь, когда ее признавали политики самого разного уровня. Некоторые из них считали, что папство заново утвердило статус Рима как центра цивилизованного мира. Другие, как, например, деятели Реформации, наоборот, видели в папах позор города. Вслед за Петраркой с его отповедью Авиньону они видели в Риме воплощение продажности и зла. Впрочем, даже эта неистовая критика пап и их города указывает на то, что Рим представлял собой мощную идею, важную для очень многих людей. Но более, чем для кого-либо еще, Рим был значим для самого папы. Папа был владыкой без настоящей армии и без гарантий процветания, власть его не возлежала на ветвях какого-либо августейшего семейного древа. Авторитет папы зиждился исключительно на его роли епископа римской базилики Святого Петра. Поэтому обеспечить сущность этого города как всецело и исключительно христианского значило для папы укрепить собственную власть.

* * *

Чтобы оградить идеал Рима от реальности, требовались суровые меры. Павел IV был буквально создан для этой задачи. Его мать, неаполитанская аристократка Витториа Кампонечи, беременная сыном, якобы предрекала, глядя на свой живот, что родит папу римского [19]. Как это часто бывает, только она и была уверена в способностях своего сына. Джанпьетро Карафа вырос высоким тощим парнем горячего нрава и строгих убеждений. В 1494 году, в возрасте 20 лет, он объявился в Риме, где сделал яркую карьеру, став епископом и папским нунцием при королевских дворах Англии и Испании. В 1536 году Павел III повысил его до кардинала. Короче говоря, Карафа был полезным человеком. А еще, в отличие от многих вокруг него, он не был привержен излишествам: единственным его грехом была любовь к хорошему красному вину [20].

Карафа не привык себя ублажать, но при этом не обладал личной притягательностью и не имел друзей – того, чему были обязаны своим возвышением многие папы. Даже для церкви XVI века взгляды Карафы выглядели чрезмерными. Но порой они приносили плоды. Ужаснувшись распущенности священников, он основал в 1524 году аскетический церковный орден театинцев, призванных ревностно служить Италии. Тем не менее Карафа шокировал некоторых современников, когда утверждал: «Будь мой родной отец еретиком, то я бы собрал хворост, чтобы его сжечь» [21]. В конечном счете он был чужаком, и слишком суровым, чтобы снискать чью-либо любовь при папском дворе. Его неожиданное избрание в 1555 году было результатом политического прагматизма и иронией судьбы: 53-летний Марселло Сервини скоропостижно скончался, просидев на папском троне всего 22 дня. Когда измученные, разделенные на фракции кардиналы собрали свой конклав, чтобы выбрать наследника, их раздирали распри: кто-то стоял за французов, кто-то за Империю, кто-то за Реформу. Чтобы согласиться на какого-то кандидата, они были вынуждены искать его за пределами своих фракций. Вскоре они стали присматриваться к человеку, которого не любили ни князья, ни кардиналы. На конклаве, пораженном паникой и готовом к компромиссу, первым выкрикнул имя Карафы кардинал, стремившийся не допустить избрания своего недруга [22]. Вскоре к нему присоединились ненавистники врагов Карафы, испанцев [23]. В конце концов 79-летний Карафа был избран единогласно, невзирая на то, что видеть его на папском троне не хотел буквально никто.

Не прошло и месяца, как новый папа издал буллу, обрекшую евреев Рима на 300 лет гетто. Мало кто удивился, что Павел принялся так решительно отстаивать религиозную чистоту Рима. В сентябре 1553 года под его надзором были приговорены к уничтожению и сожжены на Кампо-деи-Фиори книги Талмуда [24]. Более того, в бытность кардиналом Павел служил активным главой римской конгрегации святой инквизиции. Учрежденная по его же инициативе в 1542 году, римская конгрегация была основана Павлом III (1534–1549 гг.) для изобличения, обращения и при необходимости наказания бунтарей против веры по всему Апеннинскому полуострову [25]. Рим был напуган поддержкой, которую оказывали реформе Лютера люди всех слоев общества. Чаще всего это происходило в Германии и Скандинавии, где идеи протестантизма получили поддержку коронованных особ. Но и на полуострове кое-кто смотрел в ту же сторону [26]. В 1545 году Павел III созвал на севере Италии, в Тренто, собор епископов и кардиналов для обсуждения учения Церкви. Тем временем римская инквизиция под управлением Карафы вынюхивала всех «пораженных еретической заразой» [27].

Как и в случае гетто, инквизиторская система Рима была неоригинальна. Зачинателями и тут стали «католические короли» Испании. В 1478 году Фердинанд и Изабелла обратились к папе Александру VI за разрешением учредить в Испании инквизицию для искоренения тех же самых евреев и мусульман, которых они в 1492 году вообще объявят вне закона [28]. В Испании, как потом и в Риме, инквизиторы опирались на помощь простого люда, рыская по городам, городкам и деревням и расклеивая на площадях и на дверях церквей свои эдикты. Не знает ли кто из местных еврея, вроде бы перешедшего в христианство, но тайно продолжающего отправлять прежние ритуалы? Нет ли у кого книг еретика Мартина Лютера? Не слышал ли кто в местной таверне поношений Девы Марии? Кто-то доносил на соседей, кто-то сам сдавался, поверив эдиктам инквизиции, где было обещано: «Мы всегда готовы раскрыть вам объятия, вы всегда найдете место в наших сердцах» [29]. Снимались показания, допрашивались обвиняемые. Признанный виновным подвергался католическому исправлению, имевшему цель добиться изменения его взглядов. В Испании эти юридические процедуры завершались театрализованным публичным действом под названием auto da fe – «акт веры», когда гранды и толпы простолюдинов ждали выхода приговоренных на широкую сцену. Даже из задних рядов можно было увидеть, какой будет участь осужденных, на накидках которых были нарисованы кресты и языки пламени. Раскаявшийся и обращенный мог избежать казни. Беглецов подвергали символическому сожжению. Черная легенда о святой испанской инквизиции усугублена литературой, отвращением к католицизму и к самой Испании. Тем не менее инквизиторы раннего Нового времени сами создавали почву для преувеличений.

Церковь обрушивалась на последователей Лютера, и костры запылали также и в Риме. Жарким августовским днем 1556 года толпы окружили пирамиду из хвороста на Пьяцца Навона. Ожидалась казнь 24-летнего студента, которого собирались живьем сварить в котле с маслом, дегтем и скипидаром. На приговоренном Помпонио Альгиери были студенческая шапочка и мантия [30]. Он изучал право в университете Падуи, где инквизиторы унюхали в его вере лютеранский душок. Сейчас студенческое одеяние служило напоминанием о его праве на свободное высказывание. Столь жестокую кару избрали для Альгиери за упорный отказ отречься; возможно, неистовый Павел IV испытывал по сему поводу садистическое удовольствие. Казни преступников не были невидалью в Италии, в том числе и во владениях папы. Количество убийц, воров и изменников на полуострове значительно превышало число мест в тюремных камерах, хотя римляне обычно оказывались в одной из главных тюрем: в Тор-ди-Нона напротив замка Святого Ангела и в Куриа-Савелли, что южнее, в Реголе [31].

В Риме, как и во многих других христианских городах, переплетались мирская и церковная иерархии. Отвергнуть власть и учение Церкви значило изменить самому государству [32]. Критически важно было то, что религиозное неподчинение представляло угрозу для душ, способную увести их с праведного пути. В католических государствах изъятие еретиков из общества часто рассматривалось как благо для него, как очищение для тел и душ. Карафа-инквизитор энергично содействовал инквизиции, создавая из нее институт, порой влиявший на политику Церкви больше самого папы [33]. Свои действия и их обоснование (в виде приговоров, на оглашение которых уходило порой по полчаса) римская инквизиция часто изображала как геройство, спасение Апеннинского полуострова от лютеранства и вечной огненной геенны [34].

Поэтому на Джордано Бруно надели кожаный намордник и сожгли его заживо на Кампо-деи-Фиори в 1600 году [35]. Бруно испустил дух на той самой площади, где Павел IV расправлялся с томами Талмуда. По иронии судьбы святой Доминик основал монашеский орден, к которому принадлежал Бруно, с целью отыскивать, обращать и карать еретиков на юге Франции в XII–XIII веках. Прежние, средневековые, инквизиторы Доминика разоблачали катаров и альбигойцев при помощи будущего авиньонского папы Бенедикта XII. Но идеи Бруно, в отличие от веры катаров, не являлись вероисповеданием. Он черпал вдохновение у исламских астрологов, поздних последователей древнегреческого философа Платона и, через них, в учении Гермеса Трисмегиста – загадочной, мифической фигуры, воплощения греческого бога Гермеса и египетского божества Тота с головой бабуина [36]. У Бруно были разнообразные интересы, вызывавшие у римской инквизиции глубокие подозрения. Но больше всего ее волновали его религиозные воззрения. Чтобы переубедить Бруно, его привели к Роберто Беллармино, одному из величайших богословов того времени. Когда Бруно отказался изменить свои взгляды на авторитет Святого престола и на реальное присутствие Христа в таинстве евхаристии, инквизиторы приговорили его к смерти, решив заставить умолкнуть в огне [37].

В Риме всегда находились люди, отвергавшие, ставившие под вопрос, вышучивавшие учение и авторитет христианской церкви задолго до того, как Лютер сжег буллу папы Льва X (1513–1521 гг.). Евреи жили в городе еще до рождения Христа. Для пап, церковной иерархии и во многих случаях для простых римлян все это были докучливые, но терпимые факты. Но все изменилось в XVI веке, когда рост идей протестантизма и их поддержка коронованными особами усилили страхи всех тех, кто находился в идеологической, личной и политической зависимости от католической ортодоксии. Опасения от еврейского присутствия возросли после 1541 года. Когда испанцы стали изгонять евреев со своих итальянских территорий в Неаполитанском королевстве, многим евреям пришлось перебираться в новые места, в том числе в Рим [38]. Хуже того, в 1555 году по всемирной роли папства был нанесен сильный удар, когда по условиям Аугсбургского мира Европа официально разделилась на протестантские и католические государства. В том году христианский мир поделили не в соответствии с волей папы, а согласно желаниям светских князей. Это решение подорвало авторитет и роль папы как верховного религиозного лидера Запада.

Получая удар за ударом на мировой арене и страшась угрозы внутри собственного города, папы того времени могли бы смягчить свои претензии на верховенство и согласиться на маргинальное положение, сохранить которое было бы куда проще. Но для наследников Петра это был не вариант. Для их роли существовало только одно определение. Они будут держаться его, защищая сущность Рима как священного католического города. Какое-то время Рим и его понтификов публично венчали на церемонии possesso: папы шествовали по городу после коронации в базилике Святого Петра, чтобы официально принять власть епископов Рима. Теперь эта величественная церемония, проходившая по строгому протоколу, когда над папой несли балдахин (однажды его несли японские посланники), отражала неповторимую роль, которую играл город при утверждении всемирной папской власти [39]. Неслучайно стены гетто поднялись именно в 1555 году, когда сам император Священной Римской империи подписал Аугсбургский мир. Неслучайно и то, что следующим летом после длившегося целый год судебного процесса по приказу римской инквизиции заживо сожгли Помпонио Альгиери. В ответ на страх пап перед угрозами власти понтифика и чистоте самого Рима церковная иерархия разоблачала и искореняла плевелы с небывалой прежде ретивостью и суровостью.

* * *

Утверждая себя как мировой центр христианства, Рим не мог походить на любое другое место в мире. В этом процессе участвовали папы, кардиналы, монашеские ордена и знать. От abitato к древним базиликам тянулись новые улицы с новыми церквями [40]. Маршруты и истории, детализирующие плотный римский ландшафт со священными храмами и реликвиями, скрупулезно расписывались в новой редакции Martyrologium Romanum (1584 г.) [41]. Теперь верующие могли преодолевать века и буквально нырять в раннехристианский Рим. На основании собственного изучения житий мучеников историк и будущий кардинал Цезаре Баронио написал Annales ecclesiastici, где при помощи археологии, истории и малоосмысленных покаянных формул описывал древние центры поклонения, например катакомбы святой Приски. Для Баронио это был «потайной город, полный могил гонимых христиан» [42]. Он перечислял эти места в контексте непрерывного и героического христианского служения в Риме, и под его ногами материализовывалась несравненная апостольская сущность города [43]. Это представление о Риме получало воплощение и на поверхности – благодаря гению живописцев и архитекторов Карло Мадерно, Микеланджело Мериси да Караваджо и Джованни Лоренцо Бернини. По всему городу они творили чудеса в цвете, мраморе и цементе, раздвигая границы допустимого в церковной архитектуре и убранстве. Они писали и ваяли святых, ангелов и самого Господа, воскрешали апостолов при помощи красок и камня так, что плоть их казалась теплой на ощупь. За одно столетие пестрая архитектура античного, средневекового и ренессансного миров влилась в торжествующий барочный ландшафт города, до сих пор доминирующий в центре Рима.

Архитектура нынешнего барокко в Риме стала такой привычной, что трудно представить, какой была ее поразительная новизна при рождении. Для римлян, живших в наполовину сельских условиях раннего Нового времени, это было близко к падению небес на землю. Идя в XVII веке по Виа Лата, переименованной к тому времени в Виа дель Корсо, они глохли от шума строек. В 1600 году на этой узкой улице выросла церковь Сан-Джакомо-ин-Аугуста, творение Мадерно со стройными колоннами, устремленными вверх пилястрами, изящным фронтоном. К 1680 году в начале улицы встали две церкви под одинаковыми куполами – Санта-Мария-ин-Монтесанто и Санта-Мария-деи-Мираколи. Построенные поблизости от них за предыдущие десятилетия церкви отдавали дань славы людям, для которых Корсо становилась путем к святости. Надпись, высеченная здесь на монументальном фасаде Сан-Карло-аль-Корсо, напоминала местным жителям, что кардинал конца XVI века Карло Борромео вознесся на небеса. После 1614 года верующие переступали через порог этой церкви, чтобы преклонить колени перед бившимся некогда сердцем Карло [44]. То был материальный признак истинной благотворительности, напоминание о том, что Борромео раздал почти все свое имущество и тем заслужил причисление к лику святых [45].

Вскоре после явления сердца Борромео еще один почивший римлянин воскреснет неподалеку, на Виа Каравита, на сей раз по воле живописца, а не хирурга. Художник Андреа Поццо был членом ордена иезуитов, но не священником. В 1626 году иезуиты собрали каменщиков, чтобы те сложили из известняка вторую в Риме церковь в честь основателя их ордена Игнатия де Лойолы. Этот испанский рыцарь отказался от танцев, женщин и войн, когда в 1521 году отскочивший от стены снаряд раздробил ему ногу. Долгое выздоровление исцелило душу Лойолы. В 1539 году, после полных невзгод путешествий, паломничества и учебы в Кастилии, Иерусалиме, Париже и Риме, он пал на колени перед папой Павлом III [46]. За время долгого пути своими стараниями стать рыцарем Христа, а не монахом, он привлек множество последователей и спутников, но также вызвал подозрение у инквизиторов. Испанская инквизиция усомнилась в том, насколько соответствуют учению Церкви его религиозные наставления преданным последовательницам. На свое счастье, Лойола сумел развеять все подозрения в ереси. В конечном счете в Рим с ним пришли только его соратники.

Радикальный, сугубо индивидуальный подход Лойолы к избавлению душ от греха заставлял в нем сомневаться. Тем не менее он завел в Риме могущественных сторонников, превратил свой личный опыт в религиозную миссию и приобрел последователей от Модены до Макао. Став пастырем душ в занятиях, которые он назвал «духовными упражнениями», Лойола учил верующих избавляться от поверхностной религиозности, глядеться в зеркало и спрашивать: «Что я сделал для Христа, что делаю для Христа, что должен сделать для Христа?» [47]. Многие, от впечатлительных женщин в Алькале до таких выдающихся церковников, как кардинал Гаспаро Контарини, начинали видеть в Лойоле и в его соратниках будущее Церкви. Вопреки более поздним обвинениям, «Общество Иисуса», или иезуиты, появилось не в ответ на угрозу распространения протестантизма. Вместе с тем их приверженность истинному обращению душ стала вдохновляющим ответом на учение Лютера, называвшего католическую духовность мелкой и деляческой. В 1540 году папа Павел III учредил иезуитов как официальный религиозный орден и дал им разрешение действовать с невиданной раньше свободой. К концу XVII века только в Италии, Испании и Германии уже насчитывалось более 11 500 иезуитов, приспосабливавших свое снаряжение и методы обучения к особенностям тех краев, где они собирались спасать души [48].

Разногласия возникли в папской курии при известии, что член иезуитской миссии в Китае, Маттео Риччи, надел коническую шляпу китайского мудреца Конфуция и принял его философию. В 1601 году этот подданный Папской области стал, наверное, первым европейцем, чья нога ступила в пекинский Запретный город [49]. Там Риччи повествовал о чуде Непорочного зачатия, используя китайскую традицию плоского изображения, и разрешал своим новообращенным совершать их традиционные ритуалы поклонения мертвым [50]. В Америке, Индии и Европе иезуиты обучали праведному католичеству нехристианские народы способами, часто чуждыми церковной иерархии Рима, по возможности приспосабливая для этого местные традиции. В то же время душой и телом иезуиты оставались связаны с Римом. Там, в тени базилики Святого Петра, они создали свою штаб-квартиру; отправляясь в зарубежные миссии, они обещали беспрекословно повиноваться папе. Реальность переговоров, компромиссов и даже бунтов несколько противоречит сложившемуся представлению об отрядах иезуитов, строго следующих папским приказам [51]. Тем не менее иезуиты служили ценным инструментом возрождающейся, усиливающейся, полной решимости Римской католической церкви.

В 1622 году папа Григорий XV (1621–1623 гг.) дал ясно понять, что иезуиты играют центральную роль в его представлениях о Церкви. Он причислил к лику святых Лойолу и еще троих иезуитов, в том числе недавно умершего Франсиса Ксавье. Церемония планировалась как канонизация Исидора Труженика, праведного деревенского батрака XII века, будущего святого-покровителя Мадрида. Однако по желанию самого папы честь причисления к святым разделили с Исидором еще четверо. Под куполом базилики Святого Петра взвились флаги пяти новых святых, гордо утверждавших собственную святость и устремления понтифика, радеющего обо всей Церкви [52].

У Григория получилось, что на небесах уже находятся по меньшей мере двое иезуитов. В Риме были теперь тысячи их учеников. С первых десятилетий XVII века папские проекты вроде Propaganda Fide[16], а также основанные Григорием XIII (1572–1585 гг.) многочисленные колледжи превратили Рим в живой центр всемирной католической миссии [53]. Иезуитские колледжи готовили юношей ни много ни мало к спасению всего мира. В особых учебных центрах для немцев, англичан, греков, шотландцев и ближневосточных маронитов учились выходцы из стран, где католики составляли меньшинство, надеявшиеся заняться обращением своих соотечественников на родине. Несмотря на всевозможные риски, миссионерский клич иезуитов имел огромный отклик. Рассказы о новых мучениках за веру в письмах, приходивших в римскую штаб-квартиру иезуитов, часто заставляли людей почувствовать свое призвание [54]. После жестокого убийства в Индии пятерых новых иезуитов их собрат не просто написал письмо, а сочинил в их честь шеститомную поэму [55]. Студенты-иезуиты, готовившиеся к миссиям в Венгрии и в немецкоязычных землях, по-новому взирали на сцены гибели своих раннехристианских предшественников на стенах церкви Санто-Стефано-Ротондо [56]. Ко времени канонизации Лойолы в главном учебном центре Колледжио Романо рядом с Виа дель Корсо насчитывалось уже две тысячи студентов [57].

Для закалки духа студентов требовалась гораздо более вместительная церковь, чем маленькая часовня Благовещения при колледже. К концу XVII века они получат церковь Сант-Иньяцио на Виа Каравита. В этом огромном соборе кисть Поццо изобразила на потолке небесные создания, парящие под куполом, словно простирающимся в небеса. Ангелы, святые и аллегории добродетелей свешивали голые ноги с высоких карнизов. Восседавший в центре картины на облаке Лойола встречал самого Христа. Здесь был изображен весь мир с персонифицированными Европой, Америкой и Азией, водруженной на верблюда. Амбициозность замысла отражала духовный и географический размах миссии иезуитов, как и Церкви, которой они служили. Но проект был, как всегда, привязан к папскому городу. Над алтарем красуются слова, которые Лойола, по его утверждению, услышал от Христа: «Я буду с тобой в Риме».

* * *

В церкви Сант-Иньяцио студенты-иезуиты встречались с чудом, явленным новым необыкновенным способом. Однако чудесное имело жизненную важность для христианского богослужения с апостольских времен. Веками священники поднимали хлеб и вино, повторяя слова Иисуса на Тайной вечере, которые, по вере их, превращали то и другое в Его тело и кровь. Раз в год христиане признавали это чудо, употребляя Тело Христово на мессе. В 1263 году один из приходов в итальянском городке Больцано сообщил, что кровь пропитала алтарные покровы, когда священник усомнился во время мессы в истинности чуда евхаристии [58]. Работая кистью в Ватиканском дворце в 1512 году, Рафаэль запечатлел это мгновение, когда одно чудо породило другое. Работая по приглашению папы Юлия II (1503–1513 гг.), он изобразил напротив нестойкого в вере священника папу, благоговейно преклонившего колена перед чудом литургии. Юлий был далеко не первым церковником, поступившим так. В 1246 году епископы в Бельгии учредили по настоянию канониссы Юлианы Льежской праздник Тела и Крови Христовых [59]. Этот праздник стал обязательным для всех христианских приходов, когда известие о чудесной мессе в Больцано достигло слуха папы Урбана IV (1261–1264 гг.). Во всех без исключения церквях, от базилики Святого Петра до самых скромных приходов Европы, Тело Христово клали в дарохранительницу, чтобы всякий – пахарь, рыботорговка, кардинал, королева, – войдя в церковь, встречал Христа.

Однако к середине XVI века чудо евхаристии превратилось в поле боя. Приверженцы папы по-прежнему вставали на колени перед освященным хлебом, но были и такие христиане, кто его высмеивал и даже называл отвратительным. В горячих дебатах, последовавших за Реформацией, некоторые доказывали, что Иисус высказывался иносказательно, когда просил своих учеников есть Его плоть и кровь. Многие в первом поколении протестантов полностью отвергали чудо литургии. К тому времени, когда их сыновья и дочери стали наведываться по делам или из любопытства в Рим, этот элемент веры, прежде такой привычный, уже стал им совершенно чужд. Бродя по церквям и минуя на улицах торжественные процессии, они ужасались при виде католиков, провозглашавших, что едят Тело Христово. Христиане по всему континенту поносили подобные католические ритуалы, обвиняя католиков в том, что они пируют на теле своего Спасителя, подобно тому, как «люди едят устрицы» или как каннибалы, подступающие к Господу, «скалят клыки» [60].

Мы могли бы назвать такие разговоры бестактностью. Но для католиков раннего Нового времени они были отъявленной ересью. Папы отреагировали на них повелением праздновать этот определяющий момент веры с еще большим пылом. Иезуиты призвали мирян перейти от причастия раз в год к причащению Телом Христовым раз в неделю или даже каждый день [61]. Иногда причастие помещали для поклонения в расписную чашу, монстранцию. Стоя на коленях на улицах и в проходах церквей, тысячи людей взирали на Тело Спасителя через круглое окошко в монстранции, в которое падали золотые солнечные лучи. К концу XVI века евхаристические шествия использовались для очищения города во времена опасностей или распространившегося греха. Одни во время карнавала пили, плясали и играли в азартные игры, другие падали ниц в безмолвной молитве. Церкви оставались открытыми день и ночь для Quarant’ore – 40 часов непрерывной молитвы [62]. В 1592 году Климент VIII (1592–1605 гг.) призвал священников по всему «родному городу Риму» принимать этих молящихся, дабы из центра христианского мира «без перерыва поднимался молитвенный фимиам пред ликом Господним» [63]. В 60-е годы XVII века Бернини выстроил церковь, полностью нацеленную на чудо евхаристии. Переступая через порог церкви Сант-Андреа на Квиринальском холме, верующие оказывались не в длинном центральном проходе, а в овальном помещении, всего в нескольких шагах от дарохранительницы с Телом Христовым.

К XVII веку Рим уже был монументальным свидетельством сугубо католического христианства. Хотя некоторые лютеранские церкви будут выстроены в барочном стиле, изогнутые формы и экстатические скульптуры Рима несли гораздо большее – отчетливо католическое послание. Грандиозность и драматичность стиля стали здесь средствами передачи и утверждения истинности и превосходства католической веры. В Риме искусство и архитектура обрушивают реальность святых и чудес на обыкновенных людей, просвещая их и усиливая их религиозный опыт историями, способными вызвать изумление и суеверный ужас [64]. В церкви Сант-Андреа зодчего Бернини над алтарем был изваян сам святой Андрей, мраморная фигура, воспаряющая с каменного постамента в небеса. В церкви Санта-Мария-делла-Витториа Бернини воскресил святую Терезу, изваяв монахиню XVI века в момент, когда она заявляет, что чувствует, как сам Бог пронзает «самое ее нутро» стрелой божественной любви [65]. Святая откинулась назад от боли, губы ее разомкнуты в мольбе, безмятежный купидон заносит руку, чтобы снова воткнуть ей в грудь стрелу. Каждый год в день святой Терезы солнце пронзало стекло и освещало покровы, которыми было обернуто ее бесчувственное тело [66]. В Риме раннего Нового времени католицизм был религией, которую можно было видеть и слышать, в которую можно было верить.

* * *

Превосходство над другими местами и религиями было жизненно важным для всего римского нарратива. Не менее важны были и правильные зрители. Папам требовалось, чтобы истину католицизма, явленную в Риме, увидели не только верующие паломники, но и неверующие люди. В то время как инквизиторы принуждали римлян изобличать в своей среде протестантов, Рим с распростертыми объятиями встречал других некатоликов. В 1603 году Али-Кули Бек, 73-летний представитель персидского шаха Аббаса I, наслаждался чудесами Рима в качестве гостя папы Павла V (1605–1621 гг.). Как мусульманина и посла мусульманского властелина его полезно было привести в трепет. Этапами его насыщенного маршрута были пещерообразный центр античного Колизея и Константинова Латеранская базилика [67]. В Борго он побывал в Санто-Спирито-ин-Сассиа, большом госпитале, роскошно перестроенном папой Сикстом IV (1471–1484 гг.). Ко времени визита персидского гостя Павел V уже мог похвастаться ему мировым первенством госпиталя по части экспериментов с анатомическим вскрытием и коллекциями из 100 тысяч снадобий и 50 тысяч микстур [68]. Неподалеку, в базилике Святого Петра, посол увидит еще более наглядное воплощение папских амбиций. Планы Юлия II по перестройке собора уже были осуществлены, трудами гениев от Браманте до Микеланджело он полностью преобразился. Бек не увидит широкого фасада из травертина, добавленного спустя несколько лет Карло Мадерно, как и двух изогнутых колоннад, которыми позже окружит площадь Бернини. Однако он отдаст должное куполу, накрывшему здание великолепной огромной чашей. Папа надеялся, что его гость, вернувшись домой, поделится с персидским шахом своими впечатлениями от недосягаемой для «безбожников» христианской цивилизации.

Возможно, надежды Павла были избыточными, но прецедент уже имелся. В 1601 году повар бывшего персидского посла так пленился Римом, что принял католичество и отказался возвращаться домой [69]. Через много лет после смерти Павла люди продолжали тянуться в город, мечтая об обращении. Портной Сэмюэл Хоуп из Ковентри приплыл по морю в Ливорно и оттуда отправился в Рим, чтобы больше узнать о вере католического владыки [70]. Для многих приверженцев англиканской церкви Рим символизировал суеверие и потенциальную государственную измену. Английские отступники от папы отождествляли город с верой так же безусловно, как и презираемые ими понтифики. Ирония в том, что протестанты, сталкивавшиеся с выпукло-добродетельным обликом католицизма, точно знали, куда им податься, чтобы узнать об этом больше.

К 1673 году в городе появилось официальное учреждение для приема и поддержки потенциальных новообращенных, в духе миссии прежней конгрегации, призванной принимать тех, кто «стихийно пришел к вере» [71]. Ospizio dei Convertendi предназначался для поддержки лютеран и кальвинистов, прибывавших в Рим в сомнениях насчет своей веры. В 1686 году он переехал в величественный палаццо деи Конвертенди, большое здание, изначально находившееся по соседству с базиликой Святого Петра, а потом по кирпичику перенесенное на Виа делла Консилиационе, когда эта улица появилась в конце 1930-х годов. В XVII веке учреждение представляло собой центральный узел целой сети милосердия, правосудия и торжества католичества, принимавшей новообращенных и затем отправлявшей их к римской инквизиции, которая официально оценивала и регистрировала каждый случай смены вероисповедания. Сирота Симон Хейн, совершивший путешествие из Нидерландов в Рим, чтобы возвратиться к вере своих родителей, предстал перед инквизитором, «моля о примирении со святой Римской католической церковью» [72]. Как ни зловеще это звучит, такие «стихийные появления» запускали стандартный процесс, обычно завершавшийся покаянными молитвами, а не штрафами и тюрьмой.

На римской сцене раннего Нового времени обращение становилось мощной драмой, впечатляющим подтверждением истинности и верховенства дела католицизма. Большинство обращений происходило формально, в тиши кабинетов римской инквизиции, но обращение видных фигур сопровождалось громкими фанфарами. В ноябре 1655 года Рим торжествовал победу, когда королева Швеции Кристина отреклась от трона и от лютеранской веры и перешла в лоно католической церкви. Она была дочерью короля Густава Адольфа, громившего одну католическую армию за другой во время Тридцатилетней войны. Высокообразованная и своевольная, Кристина уже оскорбляла своих подданных, отказываясь выходить замуж и причесываться и пряча в своем служебнике сочинения таких языческих авторов, как Вергилий. Но ее религиозный кульбит стал потрясением для страны. 28-летняя Кристина покинула родной Стокгольм в разгар морозной шведской зимы в сопровождении всего двух верных слуг. Один из них, камергер Густав Лиллиекрона, проливал от удрученности слезы, «умоляя ее отправить его в отставку» [73].

В своем долгом путешествии на юг Кристина попадала во все более терпимую обстановку. В католическом городе Инсбруке двое иезуитов приняли ее в католическую церковь от имени папы Александра VII (1655–1667 гг.) [74]. В Италию Кристина въезжала уже как триумфаторша-победительница, под треск фейерверков и гром приветствий. После праздника, устроенного в ее честь папой в Ферраре, Болонье, Фаэнце и Римини, Кристина добралась до Рима, своего нового дома и, как выражались папы, «города – матери всех душ». Когда Кристину несли через ворота Порта-дель-Попола в портшезе, изобретенном Бернини, она встречалась глазами с тысячами собравшихся, радовавшихся тому, что в лоно католической веры вернулось еще одно сердце, еще одна коронованная особа. На Порта-дель-Попола с тех пор красуется надпись в честь ее въезда в город: «Во славу счастливого и благословенного кортежа» [75].

Но эта прекрасная картинка прожила недолго. Кристина была нужна папе в Риме как свидетель правды католицизма, но она сохранила полное свободомыслие. Тревожные признаки не заставили себя ждать. Посещая церкви вскоре после прибытия в Рим, Кристина была холодна и проявляла склонность к спору, когда ей показывали ценные реликвии: она поставила под сомнение посох Аарона и доску от ковчега Завета, в котором якобы помещались десять заповедей [76]. Даже находясь в своих новых римских покоях, Кристина продолжала сеять тревогу. Живя поначалу в палаццо Фарнезе в качестве гостьи герцога Пармы и Пьяченцы, она устраивала скандальные сборища, много пила и нарушала нормы морали, свободно принимая у себя мужчин. Позднее в ее театре (устроенном на месте тюрьмы Тор-ди-Нона) условности нарушали уже другие женщины, выходя на сцену [77]. А еще Кристина связалась с либерально мыслящим «летучим отрядом» Ватикана – группой молодых кардиналов, отказывавшихся учитывать влияние светских правителей, пытавшихся усаживать на папский трон своих кандидатов [78]. Вскоре она безумно, не думая скрываться, влюбилась в кардинала Дечио Аццолино, не отвечавшего ей взаимностью [79]. Даже на публичных церемониях Кристина не оправдывала ожиданий. Опускаясь на колени, чтобы принять Святое причастие от самого папы Александра VII, она, вопреки желанию публики, не испытывала ни экстаза, ни волнения. Короче говоря, из Кристины совершенно не получилось благодарной кающейся еретички.

Всего через четыре месяца после ее приезда английский дипломат докладывал Оливеру Кромвелю, что «в Риме начинают уставать от своей новой гостьи, королевы Швеции» [80]. В 1657 году она велела казнить за измену знатного придворного из своей итальянской свиты Джованни Рональдо Мональдески [81]. Порывая все связи с ней, Александр VII якобы назвал ее «королевой без королевства, христианкой без веры и женщиной без стыда». Как многие другие, Александр пришел в ужас от убийства Мональдески. Более всего его ужаснуло, что столь видная фигура запятнала престиж чистого и триумфального католического Рима. Кристина была замечательной женщиной, но во многих отношениях ее случай далеко не уникален. В Риме даже самым благонамеренным верующим не удавалось соответствовать идеалу. Подозрения и учреждения, с которыми сталкивались в Риме религиозные чужаки, свидетельствуют о том, что многие переходили в католичество из сугубо практических соображений. Даже искренняя религиозная мотивация могла соседствовать в сердцах иностранцев-некатоликов с прагматизмом. Сгущались подозрительность и неловкость, ложное обращение было и обычным делом, и внушало страх, ведь инквизиторы – как и наушничавшие им соседи, кабатчики и торговцы – присматривались к религиозным привычкам, личной жизни и даже питанию новообращенных.

В октябре 1553 года был схвачен на улице и отправлен в тюрьму инквизиции Дидако Перес [82]. Подобно Кристине, он перешел в католичество, но, как казалось, не стал праведным католиком. Дидако родился иудеем в Португалии, и теперь его обвиняли в том, что он опять принялся практиковать ритуалы прежней религии. В материалах инквизиции не указан ни его возраст, ни подробности обращения, но можно предположить, что он стал католиком у себя на родине в 1497 году. В том году король Мануэл I приказал всем евреям принять католичество или покинуть страну [83]. Если Дидако был немолод, то мог сохранить верность своему вероисповеданию, стать изгнанником и только потом перейти в новую веру в Италии. В Риме начала 50-х годов XVI века признаков принуждения было гораздо меньше: ни угроз изгнания, ни (пока что) гетто. Однако запах гари после сожжения Талмуда на Кампо-деи-Фиори намекал всем евреям, что их жизнь сделается безопаснее, если они станут католиками. Многие новообращенные из евреев с Иберийского полуострова увидели, что могут участвовать в жизни испанских и португальских церквей Рима и молиться вместе со своими земляками, не сталкиваясь со структурами, портившими жизнь выходцам из иудаизма (так называемым «новым христианам») у них на родине [84].

Истории таких людей, как Дидако Перес, проливают свет на парадокс, волновавший католический город с его заботой о религиозной чистоте: Церковь сулила заманчивые социальные и экономические привилегии тем, кто желал стать католиком, но при этом очень боялась неискреннего обращения [85]. Чтобы понять, почему Церковь упорствовала в своей позиции, надо помнить, что главные действующие лица трагедии отличала нерушимая вера в истинность католической религии. Отсюда их надежда на искренность обращения и ревностное проведение этой кампании. При этом для пришельцев во все более жестких в своем католицизме странах прагматичное обращение, конечно, не исчерпывалось католичеством. Так, в конце XVII века Биатрис Михил взяла имя Фатима, сменив католичество на ислам и сбежав из Венеции от несчастливого брака ради новой жизни в Константинополе [86]. Там, в мусульманской столице Оттоманской империи, Биатрис присоединилась к своему брату, евнуху и рабу султана [87]. Ее обращение стало при оттоманском дворе пропуском в султанский гарем, где она жила в качестве привилегированной наложницы, выведывала политические и военные секреты и передавала их в венецианское посольство [88].

Даже евреи Рима, запертые папами в четырех каменных стенах и урезанные в правах, нарушали границы, призванные охранять католическую идентичность города. В конце 1570-х годов папа Григорий XIII продолжил миссию Павла IV по обращению этой общины. Каждую неделю под конец субботы 250–300 евреев заставляли нарушить бездействие шаббата и внимать католическим проповедям, склонявшим их к обращению [89]. Находя свои имена в вывешенном в синагоге списке, евреи узнавали, что пришла их очередь для десятиминутной прогулки в часовню церкви Сантиссима-Тринита-деи-Пеллегрини. Католики, римляне и приезжие, каждую неделю присутствовали при этой драме и осыпали насмешками бредущих из гетто евреев. В неосвященном помещении площадью 11 на 21 метр спектакль достигал драматического апофеоза [90]. С амвона католические священники и новообращенные, недавние иудеи, обрушивали на сгрудившихся евреев волны догм и обвинений. В 1581 году заезжий французский эссеист Мишель де Монтень слушал официального проповедника, которого он назвал «раввином-отщепенцем» [91]. Мужчины и женщины входили в дверь, их имена отмечали в списке. Отсутствующим грозило наказание, хотя еврейская община Рима и так оплачивала труд тех, кто ударами дубинок ограничивал ее свободу.

Внешне подчинение было беспрекословным, но при ближайшем рассмотрении обнаруживались случаи вредительства. Некоторые в толпе, не желая внимать католическим призывам, затыкали уши воском, в помещение проникали переодетые раввины, высмеивавшие при помощи особых жестов слова проповедников [92]. В этом не было ничего нового. В 1540-х годах несогласие с доктриной католического превосходства грозило проникнуть в стены Каса-деи-Катасумени, школы для обращенных в католичество евреев, открытой Лойолой около гетто, на Виа делле Боттеге Оскуре. В 1553 году Лойола перевел туда из тюрьмы инквизиции Дидако Переса, освободив его под обещание учителей-иезуитов более твердо внушить новообращенному католическую веру [93]. Очевидно, тогдашние инквизиторы считали, что так и произойдет. Но предупреждения на стенах гетто часто свидетельствовали совсем о другом. На картах был отмечен дом для новообращенных, и упорным иудеям советовали не общаться с его обитателями и даже не ходить под его окнами [94]. Предостережения, вывешенные в гетто, сопровождались угрозами штрафов, бичевания и многолетней ссылки на галеры. Во вмешательстве еврейской общины определенно усматривали серьезную угрозу миссионерским усилиям католиков, даже когда Церковь запирала и новообращенных, и евреев на тяжелый засов.

* * *

Католические власти хорошо знали о нечеткости и проницаемости границы между верой и заблуждением. Готовность инквизиции позволить Лойоле освободить Дидако Переса из застенков была типичным признанием того, что в реальной жизни обращение не всегда являлось драматичным однократным событием. Рим был городом, где навязываемые идеалы часто пересматривались и обходились, особенно из-за сильного давления святого города на собственных жителей. От притока в папскую столицу паломников и экономических мигрантов на ее и без того непрочную экономику ложился все более неподъемный груз [95]. На улицах, протягивая исхудавшие грязные руки, просили у прохожих подаяния – хоть монету, хоть кусок хлеба – римляне, паломники и мигранты. Семьи распадались, не выдерживая испытаний. В госпитале Санто-Спирито-ин-Сассиа то и дело переполнялся приемник для подкидышей [96]. Избавляясь от детей, женщины могли хотя бы выжить, а судьба их отпрысков все равно была в этом случае предпочтительнее, чем участь несчастных, которых вытаскивали из Тибра рыбацкие сети [97]. Другие выходили на улицу и торговали собой. В Риме раннего Нового времени этот промысел был широко распространен, слишком бросался в глаза и сопровождался вспышками соперничества и громогласным осуждением с поджогом дверей и с оскорбительными надписями на стенах чем попало, вплоть до нечистот [98]. Папы пытались обуздать проституцию, но без особого успеха. Пий V (1566–1572 гг.) применил принцип гетто и собрал проституток на участке Марсова поля, прозванном ortaccio, «гадкий сад» [99]. Позднее Сикст V облюбовал место южнее Колизея и предложил превратить заброшенный амфитеатр в шерстяную фабрику, где женщины могли бы зарабатывать на жизнь более достойным способом.

Но эти планы ничего не дали. К 1620-м годам по улицам Рима бродило более тысячи проституток [100]. Эта цифра всего на несколько сотен меньше, чем в 1533 году, когда в город пришел 18-летний Филиппо Нери [101]. На грязных улицах вокруг Колизея Филиппо встречал самых отчаянных в городе доброхотов, заводивших с бродягами и с одинокими женщинами душеспасительные беседы. Его родители в родной Флоренции беспокоились за сына. После религиозного обучения в аббатстве Сан-Марко они отправили Филиппо в городок Сан-Джермано на севере Неаполитанского королевства, на работу к его дяде Ромоло, надеясь, что тот сделает его своим наследником. Но этим надеждам не суждено было сбыться: Филиппо объявил, что желает посвятить себя Богу. Он уехал от дяди, чтобы обрести призвание в Риме. Там он снова поступил вопреки правилам, пренебрег церковными учреждениями и монастырями и вел жизнь «городского отшельника» [102]. Он сознательно навлекал на себя насмешки, брил только половину бороды, носил белую обувь и надевал одежду задом наперед [103]. Филиппо становился все более эксцентричным, не брезговал беседовать на улице с самыми отверженными людьми, держа на поводке свою собаку Каприччио.

22 ноября 1583 года из окна камеры в Куриа-Савелли можно было наблюдать причудливую процессию. Ее возглавлял Филиппо Нери, за которым тянулись люди с лопатами, горшками и котелками. Этот нехитрый скарб был всем имуществом Филиппо [104]. За 50 лет до того, поселившись в Риме, он продал все свои книги. Теперь его богатство вызывало смех у скучающих заключенных. Эта сцена не имела ровно ничего общего с католическим высокомерием тех, кто проповедовал евреям Рима. Но вряд ли Филиппо было до того дело. Каждый год, совершая паломничество к семи самым священным римским базиликам, он трапезничал со своими спутниками и устраивал запоминающийся концерт [105]. Исповедуя надменных римских священников, он советовал им проповедовать со скромностью, усмиряя самих себя. Но эти контркультурные советы не мешали Филиппо приобретать влиятельных друзей вроде Игнатия Лойолы, а также учеников, с пением и молитвами следовавших за ним с улицы в его жилище. Скоро они перестали помещаться в его каморке над церквушкой Сан-Джироламо-делла-Карита, где тот ночевал. К тому времени, когда и соседние помещения заполнились людьми, об этом новом «апостоле Рима» прослышали даже папы. По настоянию Григория XIII Филиппо в возрасте 36 лет стал священником. Позднее его последователи образовали церковную конгрегацию ораториев, намеревавшихся, подобно Филиппо, вести жизнь, полную милосердия, радости и молитвы. В тот самый зимний день 1583 года Филиппо и его ученики перебирались в специально построенный для ораториев дом, забрав его заступы и кухонную утварь и шествуя со всем этим скарбом по Виа ди Монсеррато к великолепной церкви Санта-Мария-ин-Валичелла.

В 1622 году Филиппо был причислен к лику святых вместе с Лойолой и Терезой Авильской. Его негромкая и порой эксцентричная жизнь оказалась каким-то образом включена в нарратив торжествующей католической церкви. Без устали трудясь в госпитале при церкви Сантиссима-Тринита-деи-Пеллигрини, Филиппо совершенно не походил на тех, кто клял евреев в часовне того же самого комплекса. В ее ризнице осталась картина, изображающая Филиппо в фартуке. Этот портрет, написанный с натуры, – скромное свидетельство того, как он лично руководил братством, заботившимся каждый год о более чем 180 тысячах паломников и недужных римлян [106]. Судя по этим цифрам, он привечал как многочисленных пришлых «еретиков», так и тех, кто «не знал, что такое католическая вера» [107].

К тому моменту папское управление Римом создало город, полный противоречий. Папы говорили о единении христианского мира под знаменем Петра, но при этом разгораживали свою столицу высокими каменными стенами. Присутствие в Риме такого множества паломников имело ужасные последствия для бедноты; но одновременно дух религиозного миссионерского милосердия позволял находить решения для создаваемых самой Церковью проблем, когда один папа за другим делали пожертвования на госпитали монашеских братств, вроде братства Филиппо Нери. В этом Риме ретивые инквизиторы сжигали на кострах тех, кто не желал каяться, но там же признавалась необходимость компромисса, иначе было не перетянуть на свою сторону более податливые души. Даже потрясающий потолок Андреа Поццо в церкви Сант-Иньяцио выдавал малоприятную истину: к тому времени, когда он поднялся на леса, в ряде европейских стран римское влияние резко пошло на спад, деятельность многих миссий в Азии и Африке приносила далеко не героические результаты в условиях укрепления там ислама [108].

При внимательном рассмотрении действительность Рима раннего Нового времени представляла собой смешение недосягаемых стандартов, обманутых ожиданий и прагматизма. Однако все это было объединено в общем проекте. Даже кажущиеся чужаки, такие как Филиппо Нери и его последователи, ставили цель обращать в свою веру каждую встреченную ими неприкаянную душу. В эпицентре находились сами папы. Невзирая на все неувязки режима, они, как казалось, опирались на молчаливое повиновение римского простонародья. Народ Рима принимал католические идеалы, как и многие церковные институты, но при этом знал, какова реальность жизни в городе. В 1559 году народ был ошеломлен, когда епископа Полиньяно застали в спальне с куртизанкой-еврейкой Порцией, ее арестовали и выгнали из Рима [109]. В глазах народа епископ был достоин пожизненного заключения за преступление против католических идеалов и законов, раз переспал с еврейкой. Другое дело Порция: она была куртизанкой, занималась тем, чего от нее ждали, и платила налоги в Curia Savelli. Таковы были правила, писаные и неписаные. Для многих римлян Порция «ни в чем не провинилась» [110].

В последующие века в Рим будут прибывать администраторы, исповедующие принципы Просвещения, с предложениями, как спасти народ Рима от стандартов, навязанных папским правлением. Для них абсолютная монархия, основанная на религиозных принципах, была анахронизмом, запятнанным кровью и суеверием. Но и до них некоторые римляне вдохновлялись радикальными и все более секулярными ценностями, занимались научными экспериментами, исследовали новые подходы в философии, причем часто на средства самих пап. Но когда чужак-иностранец похитил папу и сослал его, многие римляне быстро передумали. При всей насильственности, жестокости и противоречивости старой системы нагрянувшая в Рим новизна принесла с собой бескомпромиссность, насаждаемую к тому же деспотической властью.

IV

Сражаясь с новизной

Папа Пий XII с народом Рима после бомбардировки города в 1943 г.

؂

9

От возвышенного к жалкому: Рим XVIII века

Летом 1787 года Сикстинская капелла пустовала. Не было привычных групп перешептывающихся туристов. Многие разъехались по городкам в горах, чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от гнетущей жары Рима. Но этой возможности не было у сторожа капеллы, которому предстоял долгий день. Из-за слабого потока туристов он не ждал больших чаевых. Поэтому он, должно быть, весьма обрадовался монетам, полученным от хорошо одетого немца, около 40 лет на вид, которых оказалось достаточно, чтобы сторож отвернулся. Однако с его слухом, в отличие от зрения, ничего нельзя было поделать: он поневоле слышал сопение и чавканье немецкого туриста, решившего отобедать принесенным с собой прямо на месте, а потом еще и «вздремнуть на папском троне» [1].

На потолке Капеллы разворачивалась великая драма христианского Писания, от счастливцев, спасенных Ноем от потопа, предназначенного для избавления земли от греха, до сотворения Адама, первого человека, широкоплечим бородатым Создателем. Под ними прикорнул теперь нечестивый немец, хмельной, как Ной кисти Микеланджело, позволивший себе выпить после потопа. Нас шокирует то, что кто-то дерзнул усесться на трон папы. Тот немец, Иоганн Вольфганг фон Гете, пользовался, конечно, уважением у себя на родине, где получил дворянство в награду за службу великому герцогству Сакс-Веймар-Эйзенах, и снискал славу как автор «Страданий молодого Вертера», трагического полуавтобиографического романа о муках неразделенной любви. Однако никакое мирское признание не позволяло ему восседать на троне в сердце Ватиканского комплекса, предназначенном для одного лишь папы.

Но сам Гете смотрел на это иначе. Он ведь не был ни католиком, ни даже лютеранином, в отличие от своего монарха герцога Карла-Августа. В 1782 году Гете объявил себя «не антихристианином, но совершенно определенно не христианином», намеренно определив свое положение с радикальной неясностью, которая возмутила бы основателей Капеллы, где он теперь уселся [2]. Даже в эпоху Гете такие взгляды придвинули его к самой границе той перемены, которую еще не осознало большинство европейцев. Впрочем, некоторые современники Гете уже начали открыто высказываться о религиозной терпимости и даже атеизме – термине, имевшем раньше оттенок оскорбления и проклятия. После протестантской Реформации континент оказался на столетие ввергнут в пучину религиозных войн. Однако духовные устремления уступили место территориальным притязаниям, протестантские и католические державы стали заключать прагматические альянсы, сводя на нет конфессиональные раздоры, из-за которых вспыхивали прежние конфликты. К середине XVII века понятия религиозного трайбализма еще оставались в целости, но их практическое и политическое значение существенно уменьшилось.

На первый взгляд, энергичное признание Гете в своем «нехристианстве» может показаться пустой фразой, но у него было твердое, пусть и относительно новое, основание, заложенное мыслителями-современниками, такими как Жан-Жак Руссо. Эти философы, мыслители эпохи, получившей потом название «эпоха Просвещения», расшатали фундамент, на котором так долго стояло христианство, предложив интерпретации человечности, послужившие вызовом таким христианским доктринам, как первородный грех. Тем временем теории живших раньше ученых, таких как Николай Коперник, применялись в Европе для объяснения материального мира со все большей уверенностью и независимо от церковных авторитетов [3]. Для Гете прежнее бытование Церкви было не более чем «мешаниной из заблуждений и насилия» [4].

Возможно, Реформация уже перечеркнула авторитет папы для верующих в некоторых странах Европы, но мудрецы Просвещения представляли собой еще более фундаментальную опасность. Они угрожали разоблачением христианских аксиом и основ, веками пронизывавших частную жизнь и политику. Достанется монархам – некоторые из них лишатся головы, пускай многие из старой гвардии и бросят вызов переменам. Римские папы выжили, но так до конца и не оправились от удара: целые пласты их власти, накопленные за века, были подвергнуты пересмотру и отброшены. В глазах многих римский понтифик представал теперь уродливой преградой на пути к прекрасному новому миру. В этом мире власть будет получать легитимацию не на небесах, а на улицах, а папский трон превратится просто в кресло, в котором не грех вздремнуть.

* * *

Не сказать чтобы таким людям, как Гете, был неинтересен папа. Они посещали Сикстинскую капеллу и любовались там живописью, которую поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж назвал «благороднейшими произведениями человеческого гения», хотя и сами папы не потеряли для них привлекательность [5]. Приехав в Рим в 1786 году, Гете поднялся на Квиринальский холм, чтобы посмотреть, как папа Пий VI (1775–1799 гг.) служит мессу в папском дворце. Даже этот неверующий человек испытал там «странное чувство» от нахождения «под одной крышей с викарием Христа» [6]. Рассказывая об этом, он описывает, как его «охватило странное желание, чтобы глава Церкви разверз свои золотые уста» [7]. На первый взгляд, эти чувства Гете – отголоски чувств паломника периода барокко, когда еще жило ощущение, что папа служит глашатаем божественного. Однако на самом деле Гете видел в понтифике всего лишь зрелище. Подобно фрескам мастеров Ренессанса, папа был диковиной, способной удовлетворить или разочаровать. В конечном счете выступление Пия оставило Гете равнодушным: он ушел, когда увидел, что понтифик «всего лишь движется от одного края алтаря к другому и бормочет себе под нос, как любой простой священник» [8]. Для Гете притязания Пия представлять Христа на земле не имели никакого значения. Он превратился в «шатающегося и монотонно бормочущего» старика [9].

Но бывало и так, что от папы исходило нечто, чего Гете искал. Весной, после сиесты на папском троне, он вернулся в Сикстинскую капеллу на «новое зрелище» [10]. Папа служил там литургию с кардиналами, «одетыми в фиолетовое», как «на картинах Альбрехта Дюрера», которые Гете увидел неделей раньше [11]. В отличие от скучного представления на Квиринале, эта месса оказалась ценна как эстетическое переживание. Правда, ее религиозная составляющая только отвлекла Гете, знавшего «фрески почти наизусть», а теперь обнаружившего, что «едва узнает это место» [12]. Для Гете посещение Сикстинской капеллы имело не больше религиозного смысла, чем экскурсия по Британскому музею.

В прошлые столетия папы трудились, чтобы превратить каждый уголок Рима в свидетельство высшей правды и авторитета католической церкви. Но ко времени Гете многие видели в «мировом театре» всего лишь бутафорию. В XVI веке наблюдатели-католики, такие как философ Мишель де Монтень, восторженно писали о проповедниках, каждую неделю поносивших с амвона иудейскую догму. Вскоре, однако, многие в толпе взирали бы на ту же самую сцену всего лишь с бесстрастным любопытством. Когда английский писатель Джон Ивлин побывал в Риме в 1645 году, он счел проповедь евреям бессмысленной, причем не только потому, что из-за «плевков, бормотания, кашля и шевеления» «нельзя было расслышать почти ни слова» [13]. Для Ивлина и других гостей Рима католическая вера и ее церемонии уже были не многим более, чем развлечение. К 50-м годам XIX века, когда Уильям Мейкпис Теккерей писал свой роман «Ньюкомы», он уже мог проложить для своих героев целый маршрут с занятными религиозными развлечениями: «праздник такого-то и такого-то святого», «музыка и вечерня в Сикстинской капелле» [14]. По четвергам происходило папское благословение «стад ослов», «баранов, лошадей и так далее», на которое «сбегались англичане», как на «залпы фейерверков в Воксхолле» [15]. По утверждению Теккерея, в «древнем городе Цезарей» все «августейшие храмы пап с их великолепием и церемониалом» «нанесены на карту для развлечения англичан» [16]. Комментарии Теккерея были насмешкой, но папы ужаснулись бы, узнав, что уже Ивлин помещал зрелища с разоблачением иудейской веры на одну доску с католическим церемониалом. По приглашению знакомого еврея он любопытства ради прошел под Сантиссима-Тринита-деи-Пеллигрини и заглянул в гетто, где наблюдал церемонию обрезания младенца [17].

Современная религия Рима даже не являлась главной притягательной силой города: он привлекал европейцев намного больше славной древностью [18]. В XVIII веке вышла «История упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона (1776–1789 гг.), смелое и масштабное повествование об увядании западной цивилизации с 98 по 1590 год. Гиббон героизировал Древний Рим как вершину человеческих достижений и называл подъем христианства одной из главных причин его заката. Труд Гиббона не был лишен противоречий; в 1779 году ему пришлось его защищать, издав свое «Доказательство правоты». Но и очернители, и сторонники Гиббона смотрели во все глаза не на папский Рим, а на Древний Рим цезарей. В начале XIX века Шарлотта Энн Итон, женщина смешанного англо-шотландского происхождения, гуляя по городу, обращала внимание на «ужасные руины его былого величия, горделивые монументы ранних лет его славы, накопившиеся напоминания о долгих веках превратностей» [19]. Такие описания, где восхваления Древнего Рима перемешаны с печальными размышлениями о городе настоящего, напоминают горькие наблюдения людей Ренессанса, подобных Флавио Бьондо. И это неслучайно. Окружение таких людей, как Шарлотта Итон, выросло на ценностях «классического образования» – системы обучения, сформированной гуманистическими принципами и популярной у высших слоев Британии. В холодных английских классах молодые умы учили стихи Вергилия и скупую остроумную латынь древнеримского государственного деятеля Цицерона. Приехав в город в декабре 1816 года, Итон увидела в нем воплощение «всего того, что мы читали, думали, чем восхищались, что боготворили с наших юных лет» [20]. Как паломники в барочном Риме, эти исследователи Античности видели в городе неповторимую по мощи идею, не имевшую ничего общего с католической религией.

С конца XVII и до начала XIX века Древний Рим воспринимался как политический и культурный инструмент, далекие от города люди познавали и заимствовали его добродетели для собственных целей. После того как английская знать убедила Вильгельма Оранского вторгнуться в Англию и сместить в 1688 году ненавидимого ими короля-католика Якова II, она старалась подвести под свой переворот фундамент республиканских принципов гражданского долга и свободы [21]. Другие люди обращались к более глубоким, античным, истокам, к примерам конкретных деятелей той эпохи. В середине XVIII века государственный деятель и писатель лорд Честерфилд в своих письмах к сыну умолял его учиться стихотворному размеру у Горация и красноречию у Цицерона, а характер строить, как классическое римское здание: «коринфская постройка на тосканском фундаменте» [22]. Сам Честерфилд заказал свой бюст скульптору Джозефу Уилтону в стиле Катона Старшего – с римским носом, короткими волосами, голой мускулистой грудью [23]. Этот древний римлянин и так уже был любимцем Британских островов. В 1713 году его прославил актер Бартон Бут, сыгравший Катона на сцене Королевского театра на лондонской Друри-Лейн. В пьесе Джозефа Аддисона прославлялась непреклонная гражданская доблесть Катона перед лицом самовластной тирании Юлия Цезаря. Толпы ревели от восторга, разговорам не было конца. Парламентские деятели Англии наперегонки отождествляли себя с главным героем пьесы. Для многих, включая политического философа Уильяма Годвина, классическое образование, собственные поступки и политическая стабильность были тесно переплетены, а Древний Рим давал «чистейшие образцы добродетели» для современного общества, которое вот-вот «утонет в изнеженности и праздности» [24].

По всему континенту и за его пределами следование классическим римским образцам уже давно стояло во главе угла в школах иезуитов, игравших ведущую роль в образовании с самого своего появления в 1540 году. Создав первые бесплатные школы, преподаватели-иезуиты наставляли учеников, что, «читая иных авторов, можно стать критиком», а «читая Цицерона – последователем» [25]. Их влияние было очень велико. К середине XVIII века иезуиты обучали сотни тысяч студентов в более чем 800 колледжах от Рима до Лимы и Макао [26]. К этому времени классическое образование расцветило общественную жизнь всей Европы. В своей книге «О духе законов» (1748 г.) судья и политический философ Монтескье призывал граждан Франции воплощать добродетель, как ее понимали древние римляне: «любовь к законам и к отчизне» [27]. В этом с ним соглашался писатель Луи-Себастьян Мерсье. Вчитываясь в конце рабочего дня в писания Цицерона, Саллюстия и Плутарха, он утверждал, что ему «больно покинуть Рим и опять оказаться простым прохожим на улице Нуайе» [28].

Для таких людей дополнением к образованию мог послужить только собственный опыт постижения Вечного города. Даже тех, кому не повезло получить классическое образование, несло в Рим на волнах энтузиазма, поднятых новыми открытиями из древнего прошлого. В начале XVIII века сын сапожника из маркграфства Бранденбург Иоганн Винкельман приложил много труда, чтобы самостоятельно выучить древнегреческий и латынь, возносясь над скукой своего полунищего существования при помощи речений великих философов и историков классических веков. После многолетней усердной учебы эрудиция – и переход в католичество – обеспечила Винкельману внимание и покровительство влиятельных фигур, в том числе кардинала Альберико Аркинто и короля Польши Августа III [29]. В 1755 году он перебрался в Рим и посвятил жизнь изучению материальных остатков язычества Греции и Италии. Его усилия увенчались появлением культового труда «История искусства древности» (1764 г.), в котором он опирался на находки строителей, чьи лопаты случайно наткнулись на потерянный античный город Геркуланум и, немного позже, Помпеи. Труд Винкельмана вдохновил на поездку в Рим других немцев. Сам Гете мечтал с ним повстречаться, когда он вернулся на Север в 1768 году. Но его мечте не суждено было сбыться: повар-итальянец Франческо Арканджели убил Винкельмана на придорожном постоялом дворе.

Оказавшись в Риме спустя без малого два десятилетия, Гете убедился, что дух его соотечественника жив и даже набирает силу. Днем Гете и его спутники изучали по всему городу древности. После ужина они с нетерпением ждали от квартирной хозяйки громкого пожелания «Felicissima notte!»: говоря это, она передавала им свечной огарок, которым они освещали свои дневные рисунки и заметки [30]. Иногда они даже приносили к себе в комнаты найденные в древнем городе обломки. Однажды, как записал Гете, «бродя среди развалин дворца Нерона, превращенных в грядки с артишоками, мы поддались соблазну набить карманы кусками гранита, порфира и мрамора, тысячами валявшимися вокруг» [31].

* * *

Постоянные обитатели Рима тоже не избежали маниакального интереса к давно утраченному прошлому города. В XVIII веке такие римляне, как Франческо Фикорони, изучали его развалины с неменьшим воодушевлением, чем англичане, отправившиеся в свой гран-тур. Ведя раскопки в Винья-Морони у начала Аппиевой дороги, Фикорони извлек из земли и описал имущество своих далеких предков, от железных игральных костей и окаменелостей до театральных масок [32]. Другие римляне пытались оживить классическую культуру нематериальными средствами. Начиная с 1725 года группа мужчин и женщин собиралась летними днями для чтения стихов в театре в Боско Парразио, пышном саду на вершине холма Яникул. Зимой группа собиралась в Театро-дельи-Аркади около палаццо Салвиати. Своим погружением в пасторальную идиллию таких древних авторов, как Вергилий, Академия аркадийцев мечтала очистить итальянскую поэзию от барочных наслоений.

31 августа 1776 года они устроили самую пышную из своих церемоний на ступеньках Капитолийского холма, чтобы увенчать лаврами поэтессу, называвшую себя Кориллой Олимпикой [33]. Корилла, то есть Мария Маддалена Морелли, родилась в 1727 года и сделалась единственной поэтессой, удостоенной этого старинного знака отличия, в прежние века врученного таким поэтам, как Торквато Тассо и Франческо Петрарка. Эта флорентийка, которой к тому времени было уже почти 50 лет, бесстрастно изливала море рифмованных импровизаций «на изумленную молодежь» [34]. Она пленила герцогов Тосканы и аристократов Рима, в Пизе ослепила недоброй памяти романтического авантюриста Казанову. Вдохновляясь классическими образцами, она являлась публике, как «Венера кисти древних», и утверждала, что ей «достаточно прищуриться мужчине, чтобы одержать над ним победу» [35]. Выступая перед римской Академией аркадийцев, Корилла решала гораздо более трудную задачу. Чтобы заслужить лавры, она должна была импровизировать в стихах на темы от античной философии до оптики и света [36]. Описание коронации героини в романе французской писательницы Жермены де Сталь «Коринна» (1807 г.) кое-кто сочтет собранием клише. Широко прославляемая как женщина классических идеалов, Коринна является в образе древней мудрой Сивиллы и едет на Капитолийский холм в «колеснице в стиле Древнего Рима» [37]. Однако мадам де Сталь описывает свою героиню именно при ее восхождении на древний холм за лавровым венком, хотя отрицает, что вдохновлялась событиями 1767 года.

При всей живописности римских сцен в классическом стиле при ближайшем рассмотрении на первый план выступают менее привлекательные подробности. Президент академии Джоаккино Пицци устроил коронацию Кориллы после захода солнца в тщетной надежде оградить ее от осуждения людьми, возмущенными тем, что она бросила мужа и ребенка [38]. В других кругах Рима одобрение антикварных пристрастий Франческо Фикорони шло бок о бок с осознанием реальности. Чтобы выжить, римляне работали чичероне (культурными гидами), добывавшими сувениры для английских milordi, забредавших в ходе своих гран-туров в Рим. Водя по улицам города юного Томаса Кука (будущего графа Лестера) в начале 1770-х годов, Фикорони указывал ему возможные трофеи и заказывал мастерам изделия на классические темы, приспособленные к вкусам XVIII века [39]. Картина на сюжет изнасилования Лукреции висела позднее в родовом поместье Кука в Норфолке, демонстрируя, что хозяин дома знает рассказ Ливия о рождении республиканского Рима, а также поддержку им вигов, сторонников английского парламентаризма [40]. Но такие, как Фикорони, обслуживали и туристов с менее утонченными вкусами. Многим был нужен всего лишь собственный томный портрет на фоне римских руин. Прекрасные живописцы, подобно Помпео Батони, зарабатывали на таких заказах, но не забывали о творчестве. Работая в 1766 году над портретом шотландского полковника Уильяма Гордона, Батони, поставив его перед развалинами Колизея, пустил шотландский плед его полка по груди на манер тоги. Получился Рим в человечьем обличье – в шлеме, с державой, с лаврами победителя.

На портретах вроде тех, что создавал Батони, безукоризненно сочетаются Рим прошлого и Рим настоящего, но многие посетители Рима считали такое сочетание невозможным. Коринна, героиня мадам де Сталь, могла бы изобразить классический идеал города, однако сама мадам испытывала к современному ей Риму только презрение. Желая привлечь читателей, приверженных Риму, издатель спрашивал автора «Коринны», готовит ли она позитивное впечатление об Италии или доводы против этой страны. Можно представить его ужас, когда писательница решительно заявила: «Против, месье, против!» [41]. Потом мадам де Сталь уступила и согласилась, что ее книга «покажет должное уважение к чудесному небу Италии, расскажет о тамошних замечательных собраниях картин и скульптур, укажет на величественные развалины, о которых идет столько разговоров» [42]. Но она терялась, что еще можно сказать «в пользу Италии», страны, не имеющей, по ее мнению, «ни морали, ни правительства, ни полиции», «где единственные энергичные люди – это разбойники с большой дороги» [43]. Для де Сталь идеал Рима был не более чем иллюзией: «Все, что вы видите, – это померкшая роскошь, неуклонно ветшающие дворцы» [44]. Гете после всего одной недели в городе признался, что ему «трудно и грустно… отделять старый Рим от нового» [45].

Для многих виноват в этом был папа. Есть некоторая ирония в том, что термин «гран-тур», означающий цивилизующие путешествия в классическое прошлое Рима, ввел английский католический священник Ричард Ласселс. При этом в большинстве рассказов об этих турах церкви Рима и папе принадлежит побочная и бесславная роль. Ласселс, получивший классическое образование, будет сопровождать нескольких англичан в путешествиях по Италии в конце XVII века [46]. Вопреки духовному призванию гида, это не были экскурсии для протестантов с попытками попасть в Ospizio dei Convertendi (хотя многие иностранцы желали пройти в Риме обращение из благочестия или из прагматических соображений) [47]. Последний подопечный Ласселса, лорд Ламли, впоследствии откажется от католической веры и войдет в «бессмертную семерку», призвавшую Вильгельма Оранского сместить католического короля Якова II в «Славную революцию» 1688 года. Уже взрослым, но еще будучи протестантом, Ламли примкнул, вероятно, к северянам-некатоликам, приехавшим в Рим «восхищаться прошлым и насмехаться над настоящим» [48].

В глазах многих некатоликов позолоченный мраморный Рим, воздвигнутый папами в начале Нового времени, был практически невидим. Как сказал Гете, «оставшееся после варваров разрушили строители Нового Рима» [49]. Когда карета Шарлотты Итон въехала в город через ворота Порта-дель-Пополо, напоминания о католической церкви быстро излечили ее от энтузиазма. Вид церкви Санта-Мария-дель-Пополо стал для нее символом «нынешнего унижения папского Рима» [50]. Она поспешила перевести взгляд на центр площади, где высился гранитный обелиск Сети I, раскопанный у храма бога Ра в египетском Гелиополисе. Его привез в Рим еще император Август в 10 году до н. э., но только папа Сикст V (1585–1590 гг.) воздвиг его на той площади, где потом остановилась карета Итон. Как явствует из надписи на нем, тем самым папа стремился запечатлеть торжество христианства и папства над языческими властителями Египта и Рима. Но ко времени Итон то добытое кровью торжество уже улетучилось. Для нее обелиск на площади служил символом «поверженного величия императорского Рима», «нерушимым памятником старого мира» [51].

Другие критиковали папский Рим еще безжалостнее. После ужина у иезуитов в Английском колледже философ Томас Гоббс и поэт Джон Мильтон сурово осудили папское правление. Гоббс посвятил этой теме целую главу своего «Левиафана», а в «Пандемониуме» Мильтона, где обретается тиранический дьявольский парламент, легко угадывается базилика Святого Петра [52]. Некоторых папство и вовсе отпугивало от Рима. Молодые нидерландцы, путешествовавшие за рубеж для завершения своего образования, обычно посещали Англию, Францию и Швейцарию [53]. В протестантских странах сыновья, отваживавшиеся ступить на землю цезарей, только тревожили родителей. Такие книги, как «Новые путешествия в Италию» (1691 г.) протестанта-гугенота Франсуа Максимилиана Миссона, подкрепляли их худшие опасения, населяя полуостров пузатыми монахами, торгующими поддельными древностями, и рисуя религиозные постройки как «корыстные торжища» [54]. Россказни о римской инквизиции вселяли ужас протестантам, читавшим об англичанах, приговоренных за англиканство к непосильной каторге на неаполитанских галерах. Правда, на север проникали и более светлые отклики, например Файнса Морисона, выдававшего себя за католика-француза во время учебы в Риме для своего исследования в кембриджском колледже Питерхаус [55].

Для многих Рим представал как двойственный город, где соседствовали древность и новизна, протестантизм и католицизм, хорошее и дурное; в таких условиях приходилось занимать чью-то сторону. Однако на улицах, в тавернах и в домах города границы были не столь четкими. Преобладал прагматизм, тут и там отступала идеология, когда инквизиторы сталкивались с усталостью и безразличием простых людей, домовладельцев и вообще всех подряд, слишком занятых стараниями заработать на жизнь, чтобы разоблачать подрывные поползновения коварных путешественников вроде Файнса Морисона [56]. Сплошь и рядом римляне не собирались вдаваться в религиозную подноготную туристов, лишь бы собственные услуги и познания вознаграждались должным образом [57]. Протестанты, посещавшие Рим, тоже были готовы учитывать нюансы и не обращать внимания на блюстителей чистоты католицизма, осматривая места поклонения как часть своего духовного наследия. Разделительные линии между языческим и христианским Римом тоже бывали размыты. Когда англиканские священники Уильям Конибир и Джон Хаусон описывали в середине XIX века невероятный пирамидальный мавзолей древнего магистрата Гая Цестия, они называли его «единственным сохранившимся свидетельством мученичества святого Петра» [58]. Земля у подножия пирамиды была отдана под захоронения некатоликов в десятилетия после 1671 года, когда инквизиторы согласились, что европейскую знать негоже хоронить вместе с проститутками, ворами и самоубийцами в Муро Торто на холме Пинчо. Для святой инквизиции «тихий укромный уголок», где были преданы земле останки Джона Китса и Перси Биши Шелли, был неосвященной землей [59]. Но на взгляд авторов-протестантов, «разложившиеся итальянцы» заблуждались: эта земля стала священной, когда на нее взглянул святой Павел, ведомый на смерть [60].

* * *

При всей критике заезжих гостей папская гегемония оставалась в Риме недостижимым идеалом, так как абсолютная власть пап наталкивалась на противоречия в подсудности, на желание людей закреплять свои привилегии, на отдельные соглашения, подрывавшие процесс управления, и так уже давно пребывавший в беспорядке [61]. Папская власть стремилась к тому, чтобы быть абсолютной. Инквизиторы сворачивали свои расследования, но их новые полномочия все еще были нацелены против тех, кто всерьез угрожал власти понтифика, как, например, тайное общество франкмасонов, запрещенное в 1738 году папой Климентом XII (1730–1740 гг.) [62]. К XVIII веку папский режим усиленно предпринимал меры, направленные на централизацию и усиление профессионализма чиновников. В 1692 году булла Romanum decet pontificem запретила понтификам способствовать обогащению своих родных. Политическим поползновениям не в меру честолюбивых кардиналов стали препятствовать постоянные собрания, решавшие различные управленческие вопросы [63]. В дальнейшем фракционная раздробленность закончилась с удвоением размера Священной коллегии, раздробившим ее на такое количество подразделений, что ни одно из них уже не могло приобрести могущество [64]. На вершине иерархии находился очень близкий к папе государственный секретарь, кардинал с функциями первого министра, к ведению которого относились международные дела, государственный секретариат, вооруженные силы и дипломатическое присутствие Рима в мире [65]. Даже в 60-е годы XVII века его голос звучал громче голоса кардинала-племянника, родственника папы, обычно чрезвычайно влиятельного [66]. После 1646 года папы стали назначать сенаторов, фигуры, традиционно ассоциировавшиеся в Риме с более демократическим управлением [67]. Губернатор тоже тесно сотрудничал с папой в качестве главного администратора, верховного судьи и начальника полиции [68]. Когда он издавал указы от имени папы, они приобретали силу закона; по сути дела, он вытеснил с Капитолийского холма магистратов. Папскими провинциями вне Рима управлял Buon Governo [69]. Папское бреве об Апостольской Палате свидетельствует о вездесущем влиянии пап в городе, распространяющемся на поставки мяса и масла, дороги, тюрьмы, архивы, водоснабжение, речную навигацию и порты на Тибре [70].

Поскольку во главе всего этого стоял папа, все пронизывала религия. Папы залезали даже в карманы римлян: на монетах были выгравированы Иисус, Мария и церковь. То, что хозяин постоялого двора получал монету с изречением папы, означало, что папа обращается непосредственно к нему. Это было напоминание торговцу, сжимающему золотой цехин, что деньги – это «грязь, корень всего зла» [71]. Даже мелочь в кулаке была сопряжена с величайшей нравственной максимой: «не вожделей серебра и злата» [72]. Папы были далеко не одиноки в стремлении соединить религию, частную жизнь и управление: другие абсолютные монархи, вроде английского и французского королей Карла I и Людовика XIV, громогласно провозглашали, что царствуют дарованной им Богом властью. Однако только папы претендовали на то, чтобы быть викариями Бога на земле, властелинами душ и земель, а также обладателями мирской власти.

Размах папской власти производил на туристов гнетущее впечатление. Ведя раскопки в поисках сувениров, они наталкивались на нежелание понтификов делиться. К началу XIX века папа уже не «разрешал вывоз из Рима любого, как угодно малого, предмета древности» [73]. За границу не должна была попасть ни «нога старинной статуи, ни кусок барельефа, ни бюст с отбитой головой» [74]. Подобные законы заставляли участников гран-туров, мечтавших вернуться домой со свидетельствами античного величия, забывать о романтических мечтах. Но при этом город остро нуждался в деньгах. В целом экономика Папской области была раздробленной и по большей части аграрной [75]. Производство исчерпывалось мастерскими ремесленников, плотников и художников, а сбыт плодов их труда ограничивался рекой, мало приспособленной для оживленной торговли с внешним миром. Все деньги в городе находились в государственных бумагах, в земле и в сундуках религиозных заведений, много тративших на содержание самих себя и на благотворительность. Знать традиционно делала вложения в недвижимость, в средних и низших слоях знати мало у кого водились живые деньги. Зато бедных в городе было хоть отбавляй, и многие из них были лишены крыши над головой. Две комнатушки при лавке стоили примерно 12 скудо в год, как раз заработок мелкого клерка или прядильщика [76]. Комнаты по всему городу были набиты чужими друг другу людьми: иммигрантами, разнорабочими и вдовами, общим у которых были только их бедственные обстоятельства. Из мягкосердечия или из здравого смысла некоторые хозяева жилья даже не требовали с них долгов – иначе вообще остались бы без съемщиков [77].

В прошлом римляне уже восставали, так почему не протестовать против полной страданий жизни теперь? Население города было немалым, 149 447 человек в 1770 году и 166 948 к 1794 году [78]. В 1775 году французский писатель и географ Габриэль-Франсуа Койе писал, что власть папы сохранится до тех пор, пока он будет «обеспечивать хлеб по твердой цене и низкие налоги» [79]. Второе было достигнуто: самые бедные вообще ничего не платили. Долгое время прямое налогообложение распространялось только на владельцев собственности и запасов муки [80]. Когда в XVII веке злосчастные Итальянские войны заставили отпереть папские закрома, появились потребительские налоги, в частности на вино. Но в целом налоговое бремя составляло всего четверть от того, что платили во Франции подданные Людовика XIV, благодаря чему в Риме удавалось избегать хлебных бунтов, предвещавших гибель абсолютной монархии в других странах. Голод соберет свою жатву в 1760-х годах, но, вообще говоря, самые бедные питались при патерналистских папах лучше, чем потом, при экономическом либерализме XIX века [81]. Улицы вокруг Пьяцца Колонна пропахли вареной капустой, жареным кофе и требухой. Торговцам, нарушавшим правила ценообразования и поддержания качества, грозили суровые наказания, вплоть до непосильной каторги на галерах, которой карали мясников, выдававших говяжью печень за телячью [82]. Пекари, надувавшие покупателей хлеба, рисковали подвергнуться strappado – сбрасыванию с высоты со связанными ногами. Папские твердые цены не позволяли голодать, но имели и свои недостатки. В 1771 году писатель Алессандро Верри мрачно отзывался о рынках Рима: «Скажите, что у нас есть в достатке. Все цены твердые, а значит, слишком низкие, и никто не желает торговать» [83].

Недовольства не возникало, но от такой политики страдали папские финансы. В 1773 году Климент XIV (1769–1774 гг.) был вынужден занять миллион крон, чтобы из-за очень низкого урожая не взлетела цена хлеба. Боясь облагать налогом свой народ, папы прибегали к оригинальным способам стабилизации государственных и личных финансов. Кремовый палаццо Монте-де-Пиета с изящной башенкой на Виа дель Пеллегрино не похож на обыкновенный ломбард, однако туда с 1539 года тянулись бедные римляне менять одежду, украшения и посуду на наличные [84]. При невозврате ссуды по истечении двух лет папский ломбард продавал заложенное имущество. Он также предлагал акции под гарантию выгодных процентов [85]. Эта практика применялась не только в Риме, но там она быстро превратилась в ключевой элемент экономики города, полностью разорив еврейские банки [86].

В начале XVIII века папы освоили более увлекательный способ увеличения доходов – лотерею для римлян под управлением, конечно же, Церкви. Каждую субботу наверху широкой лестницы на Капитолийском холме ставили задрапированную бархатом сцену, на которой проводилась лотерея. Гордые кони на огромных мраморных ногах взирали с боков на серебряную урну с 90 пронумерованными шарами из слоновой кости [87]. В толпе внизу были и знать, и простонародье, и даже кардиналы. Все в нетерпении ждали, когда сиротка в белой сорочке начнет вытаскивать из урны шары. Римляне любили лотерею за то же, что и мы. Нищая старуха просила монаха предсказать выигрышные номера и отвергала его совет лучше потратить деньги на хлеб и вино: «Вы уж простите, но, когда кончатся хлеб и вино, быстро вернутся голод и жажда; а с билетом в кармане я до субботы хожу богачкой» [88]. Разрешая в декабре 1731 года еженедельные тиражи, Климент XII знал, что открывает кран, гарантирующий доход [89]. Но это был перелом в папской политике. При прошлом понтификате частные лотереи были объявлены вне закона; перелом наступил, когда вместе с лотереями город покинули и доходы. Не прошло и шести лет после их возвращения, как лотереи дали уже почти два миллиона скудо, да еще обеспечили взрыв христианской благотворительности. Среднегодовой доход от них составил примерно две трети того, что Рим ежегодно получал от ввозных тарифов [90]. Каждую неделю 90 самых нуждающихся девушек Рима получали бесплатно по лотерейному билету. Та, у которой оказывалось пять выигрышных номеров, получала приданое в 50 скудо.

Шумная толпа, собиравшаяся каждым субботним вечером под Капитолийским холмом в понтификат Климента XII, представляла собой разительный контраст тому мрачному собранию, на которое он взирал при своих выборах в 1730 году. Этого тосканского аристократа, благочестивого и довольно мрачного администратора на исходе седьмого десятка, приветствовали всего несколько чудаков из четырехтысячной толпы перед базиликой Святого Петра, собравшейся узнать, кто будет новым папой. Если Климент почувствовал себя нежеланным в тот день, то гораздо хуже ему стало к концу понтификата, когда лотерея и прочие меры так и не предотвратили дефицита почти в 11 % от всего папского дохода [91]. Понтифик признал, что стал «из состоятельного аббата обеспеченным епископом, бедным кардиналом и разоренным папой» [92]. Даже преемник Климента, Бенедикт XIV (1740–1758 гг.), продолжал клясть его финансовое наследие. Поувольняв слуг и снизив качество потребляемых Ватиканом еды и напитков, Бенедикт призвал все свои структуры затянуть пояса. В частном письме к своему хорошему другу Инносценцо Сторани Бенедикт жаловался в 1751 году, что все это было бы излишне, прояви Климент больше рачительности [93]. Вряд ли свидетельствовал о скаредности Климента пышный неоклассический фасад, которым он украсил базилику Сан-Джованни-ин-Латерано, как и заказанный им огромный, уставленный статуями фонтан Треви. Впрочем, справедливее было бы обвинить в том же самом предшественника Климента, Бенедикта XIII (1724–1730 гг.), отказавшегося увеличить налоги и закрывавшего глаза на финансовые злоупотребления одиозного кардинала Никколо Коша, превратившего здоровый годовой профицит папы (277 342 скудо) в дефицит (120 тысяч скудо) [94].

* * *

Самому положению пап за стенами города тоже уже грозила опасность. В течение XVIII века большинство людей, избиравшихся папами, не покидали Папскую область [95]. Падение мирового влияния пап кажется удивительным, учитывая то, как уверенно они заявляли о своем главенстве в XVI и в начале XVII века. Когда грянула Реформация, папы удвоили усилия, чтобы влиять на тех, кто сохранял верность Риму. В 1564 году постановления Тридентского собора, утвержденные папой Пием IV (1559–1565 гг.), распространились на все католические страны [96]. Начатые Павлом III (1534–1549 гг.) в 1545 году дебаты на соборе в ответ на призыв к реформе Церкви, прозвучавший из уст Лютера и других реформаторов, имели цель определить и утвердить католическую доктрину и практику. Однако даже к середине XVII века многие из этих постановлений оставались невыполненными, как ни старались епископы толковать и применять эти фрагментарные и расплывчатые решения [97]. Они не годились нерадивым церковникам, озадаченным мирянам, коронованным особам и знати, заинтересованным в сохранении статус-кво. Даже самые набожные католические правители сопротивлялись контролю со стороны пап, когда он вступал в противоречие с политической реальностью. Когда испанский король Филипп II повелел своей регентше Маргарите Пармской огнем и мечом принудить голландские территории к исполнению постановлений Тридентского собора, его целью было укрепить там свою власть [98]. Как сказал папский посол во Франции в 1589 году, «король Испании как мирской суверен более всего озабочен сохранением и приумножением своих владений. Забота о католической вере, а это главная цель папы, для его величества лишь предлог» [99].

В XVII веке перемены в политической будущности еще сильнее подрывали влияние Рима. Тогдашние властители бывали порой циничными, но их политические столкновения все еще были расцвечены религиозными разногласиями. Пока разделительные линии в политике определялись согласием с предписаниями Рима или их отторжением, у пап оставалось право голоса на международной сцене. Однако в 1648 году главные европейские державы заткнули рот папе Иннокентию X (1644–1655 гг.), когда подписали без него Вестфальский мир. Этот договор положил конец Тридцатилетней войне, в которой проливали кровь страны всего континента: Швеция, Польша, Франция, Австрия, Испания. Хватило одной искры, чтобы события стали разворачиваться по хорошо знакомому сценарию. Искра была религиозной: протестантизм в Империи вышел за пределы, обговоренные Аугсбургским миром 1555 года. Однако в действительности ситуация сложилась сложнее. Религиозные дрязги переплетались с опасениями из-за политической власти и территориального суверенитета, из-за чего пошли бунты по всей Священной Римской империи и столкновения между католическими династиями – французскими Бурбонами и Габсбургами, правившими Австрией и в то время Испанией [100]. Политический прагматизм и раньше теснил религиозную чистоту, но, когда католические монархи Франции спелись с твердым лютеранином, королем Швеции Густавом Адольфом, о какой-либо защите веры уже прочно забыли. Когда в 1648 году наступил мир, но папа отказался договариваться с «еретиками», переговоры попросту продолжились без него.

Папа Иннокентий был вне себя, он заявил решительный протест. В булле Zelo domus Dei он объявил Вестфальский мир «пустым, ничтожным и несправедливым», лишенным всякой законной силы [101]. Он провозгласил незаконными все его статьи, подрывающие власть и владения Церкви [102]. Но ему мало кто внял. Эта тенденция продолжилась и в начале XVIII века, когда европейские державы затеяли спор из-за польского трона. Относясь к католическим владыкам как к враждующим сынам Церкви, папа Климент XII предложил себя на роль посредника между Габсбургами и их врагами Бурбонами, к тому времени правившими Францией и Испанией [103]. Но его инициатива была решительно отвергнута. Там, где шла речь о мире и суверенитете, секулярные правители – и даже некоторые папские дипломаты – не желали вмешательства пап, ставивших безопасность ниже религиозной праведности и гегемонии католической церкви [104].

К середине XVIII века Бенедикт XIV и другие папы уже пытались укрепить папскую власть иными способами. Бенедикт начал строже контролировать католическую литургию по всему миру, а также процессы, приводящие к объявлению праведников святыми [105]. Однако даже в вопросах веры и морали папам порой приходилось плясать под дудку мирских князей, стремившихся добиться большей власти в религиозных делах в собственных странах. Для многих укрепление суверенитета было равносильно ослаблению римского влияния; даже будучи католиками, они никому, даже папе, не уступали ни сантиметра своей власти. Как часто бывало в истории Рима, в городе находили отзвук мировые тенденции. Веками каждый Чистый четверг папы бросали зажженный факел с балкона дворца у базилики Святого Петра в знак опубликования буллы In Coena Domini[17]. Каждый год, диктуя текст буллы, главный кардинал перечислял многочисленные преступления, запрещенные Церковью и подлежащие исключительно папскому прощению. Этой традиции навсегда был положен конец после избрания Климента XIV в 1769 году как навязыванию суверенным странам Европы иностранного закона [106].

К 1771 году иезуиты, разъехавшиеся из Рима спасать души по всему миру, были изгнаны из Португалии, Франции, Испании и их заморских владений [107]. Вокруг ордена бушевали политические и религиозные споры, от горячих диспутов с богословами-пессимистами из движения янсенистов до отказа иезуитов отпустить грехи любовнице короля Людовика XV мадам де Помпадур [108]. Дошло до запрещения деятельности иезуитов и конфискации их земель и имущества государством. Миссии мирового размаха, запечатленной кистью Поццо в церкви Сант-Иньяцио, пришел конец, ее агентов изгоняли, сажали в тюрьмы или умертвляли во время их изнурительных путешествий в поисках нового дома. Таким крупным державам, как Франция и Испания, даже этого было мало. Многие бывшие иезуиты укрылись в Папской области, после чего Климент XIV объявил, что орден подлежит полному запрету [109]. В бреве Dominus ac Redemptor noster (1773 г.) папа торжественно провозгласил, что «Общество Иисуса более не приносит тех обильных плодов, для коих было создано» [110]. Сидя в Риме, ослабленный и теснимый меняющимися политическими приоритетами, папа дошел до того, что объявил орден великих поборников католического влияния «навсегда угасшим и отмененным».

* * *

Политически обойденный и финансово ослабленный, папский Рим останется для многих всего лишь бастионом культуры и учености. По крайней мере, в оценке этих настроений папы часто не ошибались. Они создавали институты, привлекательные для мужчин и женщин всех политических течений и всех вероисповеданий. Даже в XVII веке Александр VII старался возродить Рим в его «былом великолепии», заманивая к себе как просвещенных гостей, так и потенциальных кандидатов в новообращенные [111]. Передавая пять древнеегипетских сосудов в коллекцию древностей на Капитолийском холме, Климент XI (1700–1721 гг.) верил, что эта церемония всего лишь усилит почитание папства [112]. Он пришел бы в ужас, если бы увидел, как Климент XIV открывает в 1771 году двери собственных коллекций в Ватикане для всех желающих. При следующем понтификате, Пия VI, Museum Clementinum обогатится только что откопанными бюстами, барельефами и скульптурами, недоступными для гран-туристов. К 1784 году в Museum Pium Clementinum уже хранилось крупнейшее в мире собрание шедевров древнего искусства, доселе остающееся сердцевиной музеев Ватикана [113]. В 1794 году испанский гран-турист Леандро Фернандес де Моратин восхищался щедростью галеристов: «…ежедневно открыто для публики, платящей всего по шесть реалов за вход, и каждый может оставаться внутри сколько пожелает» [114]. Значение этих усилий для репутации пап намеренно подчеркивалось, ведь этим папы спасали символы старого мира, которым грозила опасность [115]. Приглашая великих художников, таких как Антонио Канова, для ухода за античными памятниками на Аппиевой дороге, Пий VI следил, чтобы они снабжались надписями, прославляющими его усилия [116].

Кроме того, папы поддерживали образовательные усилия вне стен Ватикана, встав у истоков того, что будет потом названо научно-технической революцией. Это явление имело огромный географический размах. С 1666 года в библиотеке короля Франции собралась финансируемая властью Академия наук, в то же самое время в Англии Исаак Ньютон экспериментировал с гравитацией в Кембриджском университете и в Грешем-колледже, давшем приют мыслителям-новаторам, таким как первый современный химик Роберт Бойл. Для знакомства с последними достижениями астрономии Бойл ездил во Флоренцию, зато Рим еще с XV века был очагом экспериментов в области медицины и хирургии. В Санто-Спирито-ин-Сассио и в других госпиталях за лекции по практической медицине платили в пять раз больше, чем за преподавание математики [117]. В 1603 году была основана Академия деи Линчеи (Академия «рысьеглазых»), занявшаяся передовыми эмпирическими науками. Некоторые папы напрямую финансировали новые разработки. Проведя в Риме полтора месяца в 1624 году, пизанский астроном Галилео Галилей каждую неделю бывал принят у папы Урбана VIII (1623–1644 гг.) [118]. Он посвятил папе свою книгу «Пробирщик», где утверждалось, что мир можно познать скорее научными способами, нежели через средневековую философию. Сам Урбан полагал, что рассуждениями о том, что Бог создал только один мир, можно подорвать Его всемогущество [119]. Когда в 1623 году Урбан стал папой, член академии Линчеи Франческо Стеллути написал Галилею, что «теперь у нас будет верховное покровительство» [120].

В XVIII веке папы активно финансировали рост научного познания. Даже бережливый Бенедикт XIV выделил средства на две должности профессора естественных наук в римском университете Сапиенца. Этот же папа лично финансировал конкретных ученых, например Лауру Басси Вератти, отличившуюся в Ньютоновой механике, и не только, и ставшую одной из первых женщин с докторской степенью, а также первой женщиной-профессором [121]. При столь недвусмысленном папском одобрении научных экспериментов салоны кардиналов и других прелатов подхватили новую тенденцию. Примерно в 1707 году кардинал Алессандро Албани распахнул для ученых двери роскошных залов Квиринальского дворца. Молодой ученый в черном капюшоне и в белой рясе целестинца наладил там приборы для проверки оптических теорий Ньютона [122]. Теперь в Риме так ценилась научная деятельность, что одна за другой создавались всевозможные академии в целях закрепления общественного статуса папства. Монсеньор Джованни Джустино Чампини занимался сочинением ватиканских булл и постановлений, но в нерабочее время, у себя дома, позади церкви Сант-Аньезе на Пьяцца Навона, собирал членов научной академии. Начиная с 1679 года члены этой физико-математической академии встречались каждый вечер по будням, кроме среды и пятницы. Правда, подобный показной энтузиазм не мешал Чампини интересоваться и менее точными науками: начинал он как археолог, изучавший раннехристианскую Церковь. Не был он и преданным сыном своих родителей: старший брат Джованни, Пьетро, обвинял его в «заботе исключительно о славе» [123]. В своей римской академии Чампини-младший частенько навязывал ее членам обсуждение карет – к ним он питал страсть – и больше всего радовался тому, что его дом стал «храмом муз» [124].

Но ученость не всегда радовала папский Рим. Ставя опыты для кардинала Албани в своей тихой келье в Сант-Эузебио, монах Челестино Галиани изрядно волновался. Он посвятил себя доказательным научным изысканиям и хотел применять этот подход к изучению всего, включая Священное Писание. В этом он следовал за такими мыслителями конца XVII века, как Барух Спиноза, еврейский философ из Нидерландов, пришедший к выводу, что все сущее можно постигнуть через доказательства и разумное рассуждение, не прибегая к посторонним концепциям и авторитетам. Для науки XVII–XVIII веков это был радикальный подход. Умозаключения Спинозы вызвали скандал: он сделал заключение, что тексты Ветхого Завета, традиционно приписываемые пророку Моисею, на самом деле получены из совершенно других рук [125]. Спинозу, пошедшего в свои 23 года против многовековой раввинской мудрости, обвинили в «гнусной ереси» и изгнали из еврейской общины Амстердама [126]. Спустя полвека, в Риме, Галиани еще ближе подошел к миру рациональной эмпирической мысли. В Риме, и не только, то была новая опасная территория, на которой разум и доказательства занимали место как законные источники истины наряду с Писанием и Церковью.

Для Церкви, где авторитет пап и Библии был непререкаем, это был тревожащий и порой даже подстрекательский шаг. В связи с этим Урбан VIII приказал своему собеседнику Галилею провести остаток жизни под домашним арестом «по подозрению в ереси» [127]. Галилей считал, что океанские приливы и отливы служат доказательством правоты Николая Коперника, предположившего, что Земля вращается вокруг Солнца. Коперник умер в Польше в 1543 году, но в 1616 году инквизиция в Риме прокляла его теорию как «глупую и абсурдную по философии и формально еретическую, ибо она явно противоречит во многих местах духу Священного Писания» [128]. Галилей играл с огнем, хотя сам папа дал ему ложное чувство безопасности. Даже после обвинения Коперника Урбан говорил, что вовсе не возбраняется обсуждать и даже проверять столь противоречивые теории [129]. Проблема возникла тогда, когда Галилей опубликовал в 1632 году текст, где как будто поддерживались идеи Коперника и высмеивался папа Урбан, чьи мысли были вложены в уста шута по имени Симплициус. Еще в 1616 году кардинал Роберто Беллармино предостерегал Галилея от разработки учения о движении Земли. С точки зрения Беллармино, теорию Коперника нельзя было защищать при отсутствии наглядных свидетельств – «без физической демонстрации того, что Солнце не вращается вокруг Земли» [130].

К моменту суда над ним у Галилея не было таких свидетельств. Тем не менее его вывод был полностью верен. Именно поэтому «дело Галилея» часто приводят как пример упрямого невежества католической церкви по части современной науки. Но если присмотреться, то становятся видны нюансы: в судьбе Галилея отразился тот Рим, где Церковь поддержала науку, но отшатнулась от последствий этого, когда новые способы интерпретации и понимания столкнулись с вековыми привычками в области познания и управления известным миром. Беллармино требовал наглядных свидетельств, совсем как ученый. При этом авторитет и учение Церкви всегда считались непогрешимыми. Дело Галилея, возможно, несправедливо, но одновременно оно – моментальный фотографический снимок папского Рима, начинавшего осознавать ту радикальную перемену, которую переживал мир.

* * *

К концу XVIII века этот мир ворвался в Рим и потребовал от пап признания. Во Франции произошла революция, вызванная нехваткой продуктов питания и несправедливой, неэффективной экономикой. Ей придали форму и обеспечили оправдание философы Просвещения, ставившие разумность и полезность выше традиционных авторитетов. Политические волнения стали нарастать в Париже весной 1789 года. К лету там подняли на пику отрубленную голову министра финансов с набитым экскрементами, травой и сеном ртом. К 1793 году с жизнью расстались король и королева. Теперь Францией управлял Национальный конвент. Вскоре один из его посланников выехал в Рим.

Обращаясь к консистории своих кардиналов, Пий VI осудил казнь французских монархов, назвав ее злодейским убийством. Одновременно Рим распахнул ворота для перепуганных родственников короля. Пий приютил также примерно пять тысяч французских священников, бежавших от все более жесткого и секулярного режима [131]. Пресса Рима излагала разыгрывавшиеся во Франции ужасы, от которых «содрогалось человечество» [132]. Газеты подвергались суровой цензуре, но то, что публиковалось, вскоре нашло отклик на улицах. Когда Национальный конвент прислал в Рим своего представителя, бывшего журналиста Николя Югу де Басвиля, проблему, казалось, мог решить за папу народ. Пий отказал ему в аудиенции, и тогда чудак Басвиль обратился непосредственно к римлянам, объявив себя защитником «якобинцев» города и предположив, что французы могли бы освободить заодно и народ Рима. Он сорвал висевшие над дверью посольства лилии, символ старой Франции, и заменил их ликом Свободы. Закатив в январе 1793 года пир, Басвиль прыгнул в карету, декорированную трехцветным флагом, и покатил по людной Виа дель Корсо вместе со своей женой, ребенком и другом-французом Шарлем де ла Флоттом. Быстро выяснилось, что римляне не хотят освобождения. В дипломата полетели камни и мушкетные пули, на него обрушились кулаки, а какой-то брадобрей перерезал ему бритвой горло [133]. Желая восстановить спокойствие, папа послал к умирающему собственного врача. Тем временем неисправимые римляне скандировали «Да здравствует папа!» и «Смерть французам!». В толпе раздавали листки с восхвалявшим расправу стихотворением «Басвилиада» [134].

В тот момент римляне не знали, что кладут начало революции в своем городе. С севера Италии зазвучал голос самоуверенного молодого генерала Бонапарта, требовавшего мести. К 1797 году его армия дошла до Фолиньо, до самой границы Папской области, и поймала папу в ловушку. Наполеон, уверенный в неизбежности революции, даже не позаботился занять Рим. Вместо этого он ограбил город по условиям Толентинского договора, отбиравшего у папы 32 700 000 франков в дополнение к миллионам, которые от него уже потребовали по условиям перемирия [135]. Кроме того, папа лишался сотен книг, рукописей и произведений искусства, а также Анконы, Болоньи, Феррары и всей области Романья [136]. Пришлось папе самому отправиться в Монте-ди-Пьета за беспроцентной ссудой [137].

Игнорируя призывы французского правительства (два совета под управлением Директории) сместить папу Пия, Наполеон предсказал, что «старая машина развалится сама» [138]. В конце концов он ускорит перемены, хотя народ Рима и в этот раз сыграет свою роль. Все началось в декабре 1797 года, когда кучка римлян стала требовать на улицах Трастевере равенства и свободы [139]. После убийства Басвиля прошло несколько лет, но многие в Риме еще были против революции. Спасаясь от преследования, псевдореволюционеры бросились по улицам вдоль Тибра к палаццо Корсини, надеясь там укрыться. По унизительным условиям Толентинского договора этот большой розовый «дворец удовольствий» был превращен во французское посольство и в роскошную резиденцию старшего брата Наполеона, Жозефа Бонапарта. Жозеф, прервавший ужин, чуть было не стал жертвой насилия. На сей раз жизни лишился его сотрудник Леонар Дюфо. Вину примут на себя охранявшие дворец папские войска. Теперь уже французы не предоставили революцию в Риме воле случая.

15 февраля 1798 года папа праздновал в базилике Святого Петра 23-ю годовщину своего избрания. Пока под куполом собора разносились звуки Te Deum, сторонники французов водружали на Римском форуме Дерево свободы. Это было эхом недавних событий в революционной Франции и древнеримских легенд с участием Ромула и Рема, прятавшихся под смоквой и выкормленных Волчицей [140]. В последующие месяцы силы французов врывались в общественные здания и церкви города, выбрасывая символы старого режима или меняя их назначение. Сверкающую статую Лойолы, созданную Пьером Ле Гро для иезуитской церкви Иль-Джезу у подножия Капитолийского холма, переплавили на металл. При том другие символы города героизировались. Французские революционеры уже присвоили себе классические римские фасции и фригийский колпак [141]. Впоследствии античная архитектура города воспроизводилась в Париже в виде грандиозных монументов вроде Триумфальной арки.

Представление о Риме французских революционеров было во многом сходно с понятиями пуристов в гран-турах – усиленные отголоски того презрения, которое питали туристы к папскому Риму. Не прошло и недели после празднования годовщины избрания Пия папой, как его сделали символом «старого режима», простирающимся перед Распятием в своей капелле при приближении французского комиссара Аллера. Тот явился сместить папу с его престола. Но для Пия это было бессмыслицей: его судьба как наследника Петра неразрывно связана с Римом. Папа умолял позволить ему по крайней мере умереть в Риме, но в прозвучавшем ответе была выражена совершенно другая точка зрения на город и на его понтифика. «Вы можете умереть где угодно!» – якобы сказал французский комиссар 80-летнему Пию, прежде чем посадить его в карету [142]. Символизм папы и папского Рима не вынес столкновения с ценностями Просвещения. Когда карета с Пием удалялась от Рима, могло показаться, что папскому Риму настал жалкий конец. Но в действительности похищение папы стало лишь началом длительного и напряженного противостояния между Святым престолом и современностью.

10

Non possumus: римские папы в век революций

Шел 1870 год, тревоги из-за римского понтифика достигли парижских бульваров. Пий IX, полный решимости блюститель папского суверенитета, занимал трон Петра почти 25 лет (1846–1878 гг.). Какие бы радикальные призывы к переменам ни звучали, он не сдавался, твердя свое знаменитое «Non possumus» – «Мы не можем». Пий станет третьим за столетие понтификом, отвергавшим революцию и отказывавшимся поступиться хоть сантиметром первоапостольского авторитета. Для некоторых Пий был неприступным бастионом, для некоторых – застарелой помехой. Теперь до Рима дошел слух, что ему, возможно, не хватает даже исподнего.

Некая женщина, огорченная этой вестью, отправила в Рим посылку [1]. Это была, без сомнения, добродетельная душа, и за папу переживала не одна она. 20 сентября 1870 года Пий IX объявил на весь мир, что стал затворником Ватикана. Два его недавних предшественника, Пий VI (1775–1799 гг.) и Пий VII (1800–1823 гг.) становились заложниками революции. Пий IX, обложенный восставшими итальянцами, заперся в Ватиканском дворце. В то время итальянской нации не было еще и десяти лет от роду. Почти все итальянские государства от Ломбардии до Неаполя, включая части Папской области, Романью и Марке, к 1861 году были завоеваны и объединены в одно королевство [2]. Прежде управляемые герцогами, князьями и королями, теперь они подчинились хвастливому усачу королю Виктору Эммануилу II (1861–1878 гг.), бывшему королю Сардинского королевства. Его государство объединяло северо-запад Италии и остров Сардинию, потом его войска завладели югом «итальянского сапога». В 1866 году австрийцы, занимавшие Венето, в конце концов ушли. Только в Риме сохранялась старая власть, вопиющий анахронизм для новой итальянской нации.

Рим был caput mundi, центром великой древней империи. Пускай в 1861 году была провозглашена нация, национальные силы не могли успокоиться, пока не установят свою власть и в Риме. Без Рима процесс объединения, известный как Рисорджименто («новый подъем»), оставался бы неполным [3]. На протяжении почти десятилетия границы Папской области атаковали и сдвигали итальянские войска под предводительством Джузеппе Гарибальди, отважного харизматичного революционера, чье видение единой Италии возникло, как говорят, при случайной встрече на борту корабля, груженного апельсинами для России [4]. Утром 20 сентября 1870 года, когда базилике Святого Петра грозил обстрел, даже Пию пришлось признать, что от него отвернулась судьба. По всему городу звучали гимны, распускались слухи, развевались трехцветные флаги, на мостовых звучали шаги новой итальянской гвардии. По приказу папы его подчиненные бегали по 500 с лишним ступенькам под куполом собора. Белый флаг над базиликой Святого Петра стал бы скверным знаком прекращения папского правления протяженностью в 1500 лет.

Столпившимся в Борго людям не терпелось узнать, что происходит за стенами дворца Святого Петра. Некоторые кричали, что Пий закован там в цепи, как зверь. Один предприимчивый субъект сумел продать солому, якобы извлеченную из постели плененного понтифика [5]. Тем временем итальянские вооруженные силы утверждали, что их задача – охранять папу [6]. Городская знать, разозленная нападками на папу, приказала слугам запереть входные двери. Фасады дворцов таких семейств, как Массимо, Сачетти и Ланцелотти, длили этот свой мрачный протест не одно десятилетие [7]. Верная стража папского дворца на Квиринальском холме отказывалась отдать ключи [8]. В некоторых уголках города не торопились признавать новую, чуждую реальность. На Капитолийском холме оставшаяся от папской армии горстка зуавов построила баррикаду из матрасов и, сжимая оружие, ждала приказа держаться [9].

Для этих молодых солдат Рим был землей пап и престолом Святой Матери-Церкви. В считаные часы он стал им чужим. Многие зуавы прибыли издалека – из Нидерландов, с Британских островов, из Америки, – чтобы проливать кровь за наследие Петра и за самого Пия [10]. Не только они обожали Пия IX и видели в нем своего вождя, даже когда он оказался заперт в стенах дворца. По всей Италии и за ее пределами эта стойкость восхвалялась изображениями на цветных шарфах, булавках для галстука и портсигарах. В Турине магазин синьора Риккарди торговал шипучим напитком «Пий IX» [11]. Реклама утверждала, что в стакане он окрашивается в папские цвета, желтый и белый. Даже вкус модного напитка, корично-миндальный, должен был напоминать потребителям о достижениях пап в Папской области [12].

В прошлые века католики по всему миру, возможно, нетвердо знали имя папы. Новости о его избрании, действиях, кончине шли месяцами. Но в последние десятилетия Нового времени фотографии, массовое производство и быстрое распространение дешевой полиграфической продукции делали персону папы хорошо знакомой и даже вездесущей [13]. В 1800-е годы папы стали иконами, к которым верующие могли привязать свои надежды, заботы и недовольство. Достаточно вспомнить шуточки Пасквино, чтобы убедиться, что римляне давно относились к своим правителям-папам как к живым людям. Но даже на престоле Петра первые папы Нового времени выглядели возвышенно. На переломе веков такие папы, как Пий VI, сумели привлечь к себе восторженное внимание, платя высокую личную цену за свое решительное противостояние революционным волнам. К 1846 году, когда папский трон занял Пий IX, шторм перемен приобрел неодолимую силу. Для многих римлян все их будущее зависело теперь от характера и намерений папы. К концу века все взоры оказались прикованы к базилике Святого Петра и к ее ближайшим окрестностям. Для папы это было все, что у него оставалось. Заперев все двери, Пий вошел в роль символа старого мира, отказываясь признать, что на римскую землю уже ступила юная итальянская нация.

* * *

Без малого 100 лет назад, летом 1799 года, у Пия VI было мало причин чувствовать себя иконой. На рассвете 29 августа ему казалось, что все уже потеряно. 82-летний старец лежал на койке в Валансе, на юго-востоке Франции, ему с трудом давался каждый вдох. В 1 час 30 минут ночи понтифик скончался в 900 километрах от Рима, так и оставшись пленником. После его похищения в прошлом году апостольские дворцы были захвачены французами, но префект этих дворцов, Джузеппе Мариа Спина, остался на стороне папы [14]. Теперь, следуя римской церемонии sede vacante, Спина торжественно снял с пальца умершего Пия кольцо рыбака. При бальзамировании тела Пия оставалось совсем мало свидетельств его сана. Неброскую одежду папы скоро объявят собственностью французского государства, в свинцовую трубку запаяют надпись, прославляющую стойкость и силу папы, выполненную святым отцом Джозефом Маротти, секретарем, которого Пий взял к себе на работу всего за несколько часов до того, как его увезли в Рим [15].

Полгода Пий лежал непогребенный в Валансе, пока Спина и его окружение умоляли французские революционные власти позволить им вывезти тело. С точки зрения властей, гражданину Браски, как они называли скончавшегося папу, можно было устроить гражданские похороны во Франции [16]. Его гроб сопровождала бы простая эпитафия: «Тело Пия VI, римского папы. Молитесь за него». Возвращать его в Рим французы категорически отказывались. Для врагов мертвого папы он оставался могущественным символом. Захватив в феврале 1798 года город, французы не жалели усилий, чтобы превратить Рим в современную секулярную республику. Больше никаких пап в этом городе – ни мертвых, ни живых!

Вывести ситуацию из тупика мог только политический переворот в Париже. Так и произошло в начале ноября, когда братья Наполеон и Люсьен Бонапарты ввели правившую во Франции Директорию в заблуждение и запугиванием прекратили ее существование. К тому времени Наполеон снискал народное обожание и политическую влиятельность чередой военных успехов на континенте. Менее самонадеянного человека неудачная Египетская кампания в 1798 году заставила бы поверить, что его звезда закатилась. Но Наполеон с присущим ему самомнением во всем видел новые возможности. Устремив взор на запад, на Францию, раздираемую политическими распрями и управляемую слабыми политиками, он бросил свои войска в Египте и поспешил в Париж – захватывать власть [17]. К декабрю Наполеон и его союзники ввели новую конституцию, которая была затем переписана уже одним Наполеоном. Став первым консулом, он перестроил управление страной, возглавив ее как фактический диктатор.

Все это изменило дальнейшую судьбу мертвого тела папы. Теперь оно находилось в распоряжении правителя, собиравшегося не раздавить папскую власть, а воспользоваться ею как политическим инструментом. Перед наступлением нового, 1799 года Наполеон постановил, что Пий VI будет «похоронен с почестями, положенными персоне его ранга», «в соответствии с достоинством французской нации» [18]. Для Наполеона почести папе были равносильны почестям собственному режиму. Пия предадут земле по католическому обряду на освященном кладбище в Валансе. Но пролежит он там недолго: в 1801 году Наполеон решит эксгумировать тело и похоронить его в Риме. И снова это делалось не для папы, а в целях самого Наполеона: он готовил сделку с новым папой Пием VII, которого собирался возвести на престол святого Петра.

3 июля 1800 года Пий VII прибыл в Рим и направился прямо в базилику Святого Петра, где в мягком свете золотого и мраморного убранства опустился на колени перед главным алтарем. Пока он совершал Святое причастие, хор исполнял мотет Tu es Petrus с обращенными к Петру словами Иисуса, что тот будет камнем, на котором Он построит свою Церковь [19]. После литургии в соборе настал черед простого люда; Пий сел в карету, запряженную восьмеркой лошадей. Приехав на Пьяцца ди Монте Кавалло на Квиринальском холме, папа простер бледную длань над морем склоненных для благословения голов.

Путь сюда был очень тяжел и для народа, и для папы. Для некоторых приход французов стал концом привычного для них мира. Из стоявшего недалеко от форума монастыря Санти-Доменико-э-Систо выгнали всех монахинь, молодых и старых [20]. Те, недоуменно собрав свои пожитки, искали убежища у сестер неподалеку. По всему городу раздавалось урчание животов: власти с трудом обеспечивали горожан едой. Описывая страдания римлян, молодой священник Джузеппе Сала жаловался в дневнике: «Особенно по пятницам и по субботам мы не знаем, что будем есть… яиц и молочного почти нет. Не найти ни вяленого мяса, ни рыбы, а чтобы купить хоть чуть-чуть, нужно иметь целое состояние» [21]. Еще труднее стало в ноябре 1798 года, когда Риму грозил вторжением непрошеный освободитель, неаполитанский король Фердинанд (1759–1806; 1815–1816 гг.), поклявшийся «оживить католическую веру, положить конец беззакониям, убийствам и грабежам» [22]. После 20 дней хаоса король и его армия покинули город на кораблях Горацио Нельсона, выбитые республиканскими войсками и из Рима, и из собственной столицы [23]. Как ни грустно все было, находились римляне, способные смеяться. При бегстве Фердинанда на статуе Пасквино появилась надпись «Veni, vidi, fugi» («Пришел, увидел, убежал») – горький контраст с триумфами Юлия Цезаря [24].

К весне 1800 года Фердинанд раздавил Неаполитанскую республику и вернулся на трон. Однако изгнание Пия VII из Рима продолжалось. Новый папа, выбранный конклавом в Венеции, был спокойным, умеренным монахом-бенедиктинцем, обладателем подходящего для понтифика темперамента, увенчанного тиарой из папье-маше, драгоценности на которой появились только стараниями дам-благотворительниц с берегов венецианской лагуны. Когда Пия VII выбирали папой в венецианском соборе Сан-Джорджо-Маджоре, Наполеон и его войска сжимали клещи на горле северной Италии. Учитывая судьбу предшественника, это не сулило Пию ничего хорошего. Однако когда первый консул взял в июне 1800 года Милан, он прошагал по широкому проходу собора и, обращаясь к духовенству, заявил о своем «твердом намерении, чтобы христианская, католическая, римская вера поддерживалась в своей полноте» [25]. В отличие от пылких революционеров-якобинцев Наполеон никогда не расписывался в атеизме, однако его заявление не являлось актом христианского благочестия. Наполеон знал, что римская религия может послужить полезным политическим инструментом: «Католичество – единственная вера, – гордо сообщил он внимавшему ему духовенству, – способная даровать истинное счастье хорошо организованному обществу и укрепить основу доброго правления» [26].

Уже на следующий день корабль с Пием VII на борту отплыл из туманной гавани Венеции в Папскую область. Перспективы нового папы стали отраднее, но судьба пока не исчерпала всех испытаний. Еще не выйдя в открытые воды, корабль стал тонуть, и неумелой команде потребовалось целых 11 дней, чтобы доставить папу в Пезаро, что немного южнее, – плавание, на которое должно было бы уйти не более суток [27]. Воцарившись наконец в Риме, Пий начал понимать, на что способен Наполеон. Всего через год они вдвоем договорились о восстановлении Церкви в революционной Франции. Пий направил обаятельного эрудита, кардинала Эрколе Консальви, в Париж, где переговоры со стороны Наполеона повел учтивый хитрец Талейран [28]. Переговоры происходили по ночам, в накаленной атмосфере. Тем временем любимым способом отмечать свои достижения стал для Наполеона благодарственный молебен. На самом деле религиозная церемония служила фиговым листком, скрывавшим истинный дух наполеоновского правления, при котором раздраженные генералы обращали мало внимания на клириков и на оскверненные барельефы святых, все еще окружавших ворота Нотр-Дам [29].

За два-три года фиговый листок отвалился, подлинные желания Наполеона стали очевидны. Церковь вернулась во Францию, но он разделил кардиналов на разные – красный и черный – цвета по признаку их преданности ему самому [30]. В Риме преданность Пия наполеоновскому режиму подвергалась непрерывным испытаниям. В 1807 году поток писем требовал, чтобы он выступил против врагов Наполеона. Пий отказался, хотя узнал цену своему корреспонденту задолго до этих приказов. В 1804 году, когда Наполеон короновался императором Франции, он требовал присутствия на этой церемонии папы. Тот ринулся во Францию с более чем сотней человек свиты, но ему была предназначена сугубо вспомогательная роль [31]. Пий прождал Наполеона в соборе Нотр-Дам больше часа, а потом его попросили всего лишь миропомазать корону, которую Наполеон сам водрузил себе на голову [32]. Новый император объявил себя наследником древних цезарей, ломбардских королей и императора Священной Римской империи Карла Великого. Когда папа вернулся в Рим, Наполеон потребовал даже большего, чем осмеливались требовать все перечисленные. Отказываясь от вековой традиции взаимной выгоды, французский император теперь настаивал, чтобы Пий одобрял все подряд его действия. Тем временем он не защищал наследие Петра, позволив своим войскам вторгнуться в Папскую область. Когда Пий продолжил отвергать требования Наполеона, взбешенный император прибег к угрозам. В феврале 1808 года французские войска снова вступили в город [33]. В это время Пий сидел за своим рабочим столом в Квиринальском дворце, подписывая документы об учреждении епископатов в Бостоне, Филадельфии и Нью-Йорке.

К лету 1809 года Наполеон окончательно потерял терпение. Раз Пий отказывается с ним сотрудничать, он попросту захватит город. 10 июня французский уполномоченный сменил папский штандарт на флагштоке замка Святого Ангела на красно-бело-синий флаг [34]. Рим был объявлен «свободным городом Империи» после «столетий забвения» при папском правлении [35]. Ответным ударом папы стала смелая булла, текст которой вскоре появился на широких деревянных дверях крупных базилик города. «Время милосердия миновало», – говорилось в булле, проклинавшей всех, кто сотрудничал с новыми властями Рима [36]. Начинался список отлученных с самого Наполеона. Подтвердив тем самым свою власть, Пий вернулся к работе в Квиринальском дворце. Папа был полон решимости, но ему стало не по себе, он твердил про себя слова висящего на кресте Христа: «Consummatum est!» [37]. В ночь на 5 июля на крыше дворца послышались шаги. Внизу начался адский шум, во дворец ворвались четыре отряда французских солдат, они подняли Пия с постели, запихнули в карету и повезли на север, в наполеоновский город Савону. Вскоре кардиналов, глав религиозных организаций и тысячи ящиков с произведениями искусства отправят сначала по морю, а дальше по суше в Париж.

В день наступления нового, 1810 года Наполеон попробовал возобновить императорское вето, провозглашая, что «папы приносят клятву верности мне, как клялись Карлу Великому и его предшественникам. Объявление папой возможно только по моему согласию, как было при императорах Константинополя» [38]. Наполеон всегда ценил значение пап как блюстителей законности. Однако его дерзость выдавала полное непонимание их побуждений и стереотипа действий. Папы облекали Пепина и Карла Великого законностью, когда те защищали и расширяли наследие Петра. У Константинополя была собственная табель о рангах, но даже его императоры теряли патриаршее благословение, когда отказывали патриархам в защите их мирской власти. Что до Наполеона, то он полностью нарушил власть престола святого Петра. Хуже того, при этом предпринял наглую попытку обрести легитимность, на которую не имел права. Поступая так, он исчерпал добрую волю папы, ту самую, что могла бы предоставить ему законную власть. Без Пия Наполеон даже не мог назначать законных епископов французской церкви. Поняв, что не может принудить Пия применять папскую власть для его выгоды, Наполеон сделал вид, что ничего такого и не хотел: «Я ничего не требую от нынешнего папы, не прошу у него ни клятвы, ни даже признания аннексии Рима Францией; у меня нет в этом необходимости» [39].

* * *

Власть Наполеона в Риме не имела народной поддержки. Народ заупрямился, когда в 1811 году он назначил своего новорожденного сына номинальным главой города и провозгласил королем Римским. О настроениях, как всегда, свидетельствовал Пасквино: «Коронован маленький бастард» [40]. В более чинной атмосфере базилики Святого Петра прием тоже был ледяным: маэстро Никколо Антонио Цингарелли отказался от исполнения молебна в честь нового короля. В назначенный час собрались вельможи, зажглись свечи, но хоры собора остались пусты [41]. Гостей императора ждало неожиданное развлечение: у них на глазах полиция силой заставила Цингарелли и хористов занять места. Несмотря на ропот внизу, певцы упорно молчали. Смелых борцов римского сопротивления препроводили в замок Святого Ангела и заперли в камерах [42]. На Капитолийском холме скрыть нарастание недовольства было не так просто. Среди всех знатных дам города нашлось всего несколько, кто явился на праздничный бал при всем параде [43]. По другим случаям не появлялась на положенных местах почетная гвардия. В чиновных кабинетах звучали смехотворные отговорки: у чиновников не оказывалось полных мундиров, а без них нельзя было появляться на людях; один и вовсе сказал, что слишком занят у себя на ферме [44].

Наполеон обещал вернуть народу Рима величие его древних предков. Но и здесь он просчитался. Все началось хорошо. На роль префекта Рима он выбрал Камилла де Турнона, исполненного сочувствия и внимательности администратора 30 с небольшим лет. Однако в Риме молодой француз пал жертвой меланхолического идеализма гран-туристов. На следующий день после своего приезда он написал матери письмо, где утверждал, что намерен «засеять семенами процветания эту столь поэтичную, но столь бесплодную землю» [45]. Восхваляя античное прошлое Рима, французский режим был полон презрения к современному городу, считая его «помпезным разложившимся продуктом католической церкви» [46]. Подобно таким памятникам, как арка Тита, народ подлежал очищению от недостойных наслоений постклассических веков. Новые власти запретили римским мужчинам купаться голышом в Тибре, женщинам они и вовсе запретили там купаться [47]. Были упразднены монашеские ордена, был введен призыв в армию. Все эти меры преследовали цель покончить с леностью, которая, по мнению французов, царствовала при папах. Возможно, Турнон не мог без восторга смотреть на Римский форум, но в жителях Рима он не видел энтузиазма, отмечая, что для римлян древнее величие города – это «идея, занимающая воображение, но не касающаяся души» [48].

Строя большие планы по улучшению жизни в городе, как и по раскопкам его славного прошлого, французский режим мало чего достиг, не считая кое-какой реставрации на форуме и разбивки и обустройства садов над Пьяцца дель Пополо, на холме Пинчо [49]. Этого было мало, чтобы добиться симпатии местных жителей. Французские оккупанты изначально корили римлян за их «моральную инерцию», начав проводить ежедневные собрания с молодыми римскими проститутками [50]. Вскоре император утратит военное и политическое влияние, отличавшее его режим. В 1810 году русский царь Александр откажется, по примеру Пия VII, выполнять требования Наполеона. Он выйдет из «континентальной системы» императора и ослабит торговые ограничения, открыв русский рынок врагам Франции [51]. Скоро британцы примутся способствовать выступлениям против угнетения французами народа, священников и монашеских орденов в Португалии и Испании. В 1812 году Наполеон лишится тысяч солдат в суровую русскую зиму, когда предпримет тщетную попытку наказать непокорного царя. Спустя два года зять Наполеона объединится с его врагами в попытке стать королем Италии [52].

К лету 1815 года державы Европы сокрушили наконец Наполеона. Пия VII снова вернули в Рим. В этот раз при переезде обошлось без перегруженного корабля и неумелой команды. Он въехал в Рим в карете, которую тащили 64 местные девушки в черном [53]. Столь необычный вид транспорта символизировал народное повиновение и поклонение вернувшемуся папе. Излишний жест, потому что рядом с каретой бежали мужчины, женщины и дети, умолявшие Пия о благословении. Теперь он был не просто папа, а великий человек Европы: остался верен своим принципам, с достоинством пережил изгнание (и даже сам чинил свою сутану). После возвращения в Рим Пия VII причисляли к святым-победителям, ходившим по улицам города: он был живым мучеником, «главой Церкви и величайшим человеком столетия» [54].

Далеко не в одном Риме печатали портреты Пия и сочиняли в его честь стихи, он превращался в первого папу-икону современности. В Риме и в католических странах, например во Франции, в ход пошла идеология: мыслители развернули дебаты о том, доказывают ли недавние войны в Европе необходимость суверенитета папы. Для таких, как Жозеф де Местр, безумное, агрессивное честолюбие Наполеона было, без всякого сомнения, плодом «галликанской» идеи о том, что секулярный вождь нации должен быть и ее окончательным религиозным авторитетом. Для де Местра безопасность в мире обеспечило бы «ультрамонтанистическое» положение, при котором люди взирают на мир и на папу-пастыря, обладающего подлинным всесветным суверенитетом [55]. Другой французский теоретик, Фелисите де Ламенне, выразит это же положение формулой, почти годящейся в поговорку: «Без папы нет Церкви; без Церкви нет христианства; без христианства нет ни религии, ни общества; а значит, европейская национальная жизнь имеет единственным источником папскую власть» [56].

* * *

21 ноября 1825 года по Виа дель Корсо и окрестным улицам разнеслась весть: «Мастро Титта пересекает мост!» Эти слова свидетельствовали о том, что папская власть в Риме живет и процветает. Мастро Титта вырос в Сенигаллии, на востоке Папской области, однако в столице пап все знали, что означают его перемещения по городу. Он покинул свой дом на узкой улице напротив базилики Святого Петра, где жил с женой. Они вели тихую жизнь рядом с церковью Санта-Мария-ин-Траспонтина, где их часто видели на мессе [57]. Когда Мастро Титта шел по мосту, известному как мост Святого Ангела, ему приходилось остерегаться оскорбительных жестов и даже нападения. С рождения он носил имя Джованни Баттиста Бугатти, но римляне знали его только по прозвищу, означавшему на местном наречии «исполнитель правосудия». Если он переходит через мост, значит, жди казни; люди спешили поглазеть на казнь [58]. В тот ноябрьский день 1825 года лишить жизни предстояло Анджело Таргини и Леонидо Монтанари.

Приказ об их казни «был отдан папой без доказательств и без суда», как написано на памятнике им обоим на Пьяцца дель Пополо. Оба были молоды, всего лишь на третьем десятке, но Мастро Титта не ведал сочувствия. Свою первую казнь он наблюдал в молодости совершенно холодно, как отмечено в приписываемых ему воспоминаниях. Там рассказано о четвертовании и обезглавливании некоего Никола Джентилуччи, произведенных палачом «с прямотой и четкостью, которые проявил бы опытнейший мясник… Мне было 17 лет, и я совершенно ничего не почувствовал» [59]. Видимо, этот текст приписывается Мастро Титта ошибочно, но его тон подходит человеку, казнившему за 68 лет приблизительно 516 осужденных [60]. Толпа, собравшаяся на Пьяцца дель Пополо на казнь Таргини и Монтанари, тоже осталась равнодушной. Правда, если верить репортажам в парижских и американских газетах, римляне были разгневаны и даже напуганы хладнокровием приговоренных [61]. Подобно всем приговоренным к казни в Папской области, они получили возможность покаяться в грехах и умереть добрыми христианами. «Папа, еще очень слабый, провел часть ночи в благочестивой молитве во спасение их душ» [62]. Однако оба отказались каяться, проявив «неодолимое неверие, неслыханное в Святом городе» [63].

Эта сцена показывала возвращение папского правления во всей его полноте. К этому и должен был привести Венский конгресс, завершившийся в 1815 году. На нем главы ведущих европейских государств определили судьбу континента после более чем двух десятилетий войн, кончившихся падением Наполеона. Князь – сторонник империи, австрийский министр иностранных дел Клеменс фон Меттерних, прозванный «кучером Европы», стремился направить континент «по его прежним политическим путям» [64]. Под его руководством делегаты искали баланс сил и мира, отвергая либеральные идеи демократии и прав личности. Рим опять представлял многомудрый кардинал Консальви, вернувшийся из французского изгнания «черным кардиналом» и быстро отправленный обратно – готовить конгресс. Продолжая отстаивать позицию папы в Англии, Консальви хотел избежать антикатолического протеста и для этого избавился от своей черной сутаны. В конце концов толпы англичан приветствовали его, считая, как и папу, таким же, как они, противником Наполеона [65]. Консальви писал из Лондона Пию о поддержке со стороны принца-регента (будущего Георга IV), шутившего, что поддержка кардинала заставила его вообразить «Генриха VIII и его дочь Елизавету, преследующих его, подобно ангелам мести» [66].

Пий отклонил предложение о присоединении к «священному союзу» против демократии, секуляризма и революции, однако контрреволюция политических консерваторов пошла ему на пользу. Кроме Авиньона, Венессана и небольшой части Феррары, он вернул себе всю территорию, оторванную от «наследия Петра» в недавние годы. При этом во многих уголках Рима уцелел город более спокойных времен. Еще до завершения Венского конгресса знаменитый скульптор Антонио Канова заканчивал в своей мастерской на Виа Сан-Джакомо работу над строгим неоклассическим бюстом. Мраморная голова символизировала воцарившийся в Европе мир; на ней поверх уложенных кольцом локонов красовалась диадема. Когда бюст готовили к отправке в подарок давнему патрону и другу Кановы лорду Коудору, это воспринималось как спокойный, но многозначительный момент в восстановлении прежнего статус-кво. Миссия восстановления папского Рима во всей его полноте требовала широкого культурного обмена, в котором ключевую роль играл Канова, отправившийся в Париж после поражения Наполеона при Ватерлоо в июне 1815 года. Проследовав по следам Консальви, Канова поддержал нового короля Франции Людовика XVIII не ради территорий, а ради возвращения культурных ценностей – коллекций мраморных скульптур, картин и книг, похищенных Наполеоном из Рима. Римская партия могла рассчитывать, в частности, на помощь британцев: Георг IV помог с финансированием транспортировки, а герцог Веллингтон поддержал призыв взяться за оружие, если французы откажутся вернуть похищенное, столь дорогое сердцам иностранцев, бывавших в Риме [67].

Европейские союзники Пия VII проявят меньше энтузиазма в отношении прочих реставрационных работ в городе: пока Консальви отсутствовал, туда вернулась инквизиция, еврейское гетто и иезуиты [68]. Ко времени казни Таргини и Монтанари в Риме еще сильнее закрутили гайки. Выбранный папой после смерти Пия Лев XII (1823–1829 гг.) попытается ликвидировать в городе любые поползновения против его католического идеала. Укрепляя власть во всей Папской области, Лев убрал из управления мирян, приказал перевести все образование на латынь и принудил евреев к отказу от собственности и от прав на владение ею. В церкви Сан-Анджело-ин-Пескерия снова стали проводить еженедельную обязательную проповедь для евреев Рима [69]. На карнавале римлянам теперь запрещалось танцевать вальс [70]. Портных отлучали от церкви за шитье откровенной одежды; мужчинам запрещалось подходить слишком близко к женщинам со спины на улице [71].

Худой и бледный, Лев уже при избрании выглядел как на смертном одре. Но, к огорчению многих, умудрился провести на троне шесть долгих лет. Его более умеренному наследнику Пию VIII (1829–1830 гг.) повезло меньше. У него еще на конклаве был абсцесс на шее, и спустя полтора года он скончался [72]. Скорая кончина Пия VIII проложила путь реакционеру Григорию XVI (1831–1846 гг.), портреты которого маскировали его недуг – большую опухоль на лице, вызванную неумеренным пристрастием к нюхательному табаку. Но при всем том Григорий отличался крепким телосложением и собирался продолжить труды Льва XII. На следующий день после его избрания в феврале 1831 года римляне вроде бы показали, что всем довольны. Григорий разъезжал по городу в золоченой, обитой парчой карете и, глядя в окошко, видел море аплодирующих рук [73].

* * *

Спустя три недели похожая сцена наблюдалась в Монти, rione между холмами Квиринал и Эсквилин. Верующие бежали за папской каретой, приветствуя во весь голос Григория XVI, женщины и дети падали на колени, чтобы он их благословил, мужчины бросали в воздух шляпы. При всей отрадности происходившего снаружи Григорий, сидевший в карете, хмурился. На вторую неделю его понтификата разразилась революция в Болонье [74]. В этом главном городе северной части Папской области бунтовщики подняли трехцветный флаг и без обиняков объявили, что «светской власти папы над этой провинцией пришел конец фактически и навсегда по закону» [75]. Революционеры потребовали, чтобы папа довольствовался чисто духовной ролью, а другим итальянским государствам предложили объединиться с ними в одну нацию, освободившуюся наконец от чужеземного гнета. Жители Монти выступали за власть папы, один из них, некто Карло Руспи, даже отразил это в печатном виде. Сам папа собирался подавлять любые посягательства как на свою власть, так и на статус-кво в целом.

К печали Григория, случившееся в Болонье не являлось ни изолированным инцидентом, ни новым явлением. При Льве XII такие события, как казнь Таргини и Монтанари, вызывали серьезные всплески политического недовольства. Казалось бы, их обоих приговорили к смерти за убийство некоего Спонтини, получившего удар кинжалом в грудь через несколько минут после того, как он вошел в компании Таргини в темный переулок Сант-Андреа [76]. Рана Спонтини была серьезной, Таргини струсил и сбежал. Папские полицейские доставили раненого в аптеку Перетти [77]. Спонтини не повезло во второй раз: его врачом оказался Монтанари. К ужасу полицейских, он намеренно усугубил страдания Спонтини своими хирургическими инструментами [78]. Преступники совершили жестокое убийство и не раскаялись, ибо Спонтини был изменником дорогому их сердцу политическому делу. Под барабанный бой, возвещавший падение ножа гильотины на Пьяцца дель Пополо, оба, как утверждают, крикнули: «Я умираю верным carbonaro».

Карбонарии («угольщики») Таргини и Монтанари являлись сторонниками национальной свободы. Их судили за нападение на Спонтини, повлекшее смерть, но казнили за измену папскому государству. Быть карбонарием значило принадлежать к подпольной сети радикальных ячеек, множившихся по всей Папской области. Их склонность действовать тайно не позволяет точно определить их происхождение, как будто совпавшее с правлением Наполеона и как-то связанное с тайным обществом масонов, запрещенным в 1738 году Климентом XII (1730–1740 гг.). У карбонариев не было общего плана перемен: принадлежавшие к организации вельможи были склонны к крайнему радикализму, в отличие от землевладельцев, чиновников и военных, составлявших ее костяк [79]. Однако все они, подобно болонским революционерам, преследовали цель объединения Апеннинского полуострова в одно государство и избавления от угнетателей-иностранцев, австрийцев и французов. Все они дружно ненавидели «жирного волка» Наполеона [80]. Ирония в том, что именно привнесенные им идеи во многом разожгли их движение и питали его. Объединив под своей властью большие территории полуострова, Наполеон сначала придумал несколько республик, а уж потом провозгласил Итальянское королевство. Технически оно оставалось разделенным: на севере существовало само это королевство, на юге – департаменты Французской империи и Неаполитанское королевство; но это была уже почти объединенная Италия с одним, по сути, сувереном.

В районах Рима Колонна, Парионе, Пинья и на Марсовом поле появлялись подпольные кружки недовольных. В кафе Degli Milanesi, Nuovo и других римляне обсуждали пути достижения единства Италии, обменивались идеями и книгами с иностранными мыслителями, художниками и туристами, частыми гостями этих мест [81]. Патриоты встречались даже в цирюльне на Виа деи Греци, где святой отец Карло Билотти читал радикальные газеты в компании каретных дел мастера Саверио Педикони и бакалейщика Агостино Геринни [82]. В аптеке Spezieria della Regina на Пьяцца Полларола, к северу от Кампо-деи-Фиори, люди танцевали, спорили о реформах и жаловались на существующий режим [83]. Представления и планы были у всех самые разные, неоформленные, остро не хватало направляющей руки. В 1831 году генуэзский журналист и карбонарий Джузеппе Мадзини создаст в целях объединения своих единомышленников «Молодую Италию». Рано поумневший и решительный, Мадзини в 14 лет стал студентом университета. На середине третьего десятка он основал «Молодую Италию», мечтая о «независимой республиканской нации» [84]. Вскоре Мадзини стал представлять такую угрозу для властей, что сбежал в Марсель, затем в Швейцарию и в Лондон. Живя вдали от Апеннинского полуострова, он продолжал вдохновлять других изгнанников и координировать революционные выступления своими зажигательными письмами.

Папы давно пытались обуздать подобные движения, начавшие возникать еще на заре Просвещения. В XVIII веке Климент XII и Бенедикт XIV (1740–1758 гг.) запретили тайные общества. В 1820-х годах Пий VIII и Лев XII уже прокляли карбонариев. Многие примкнувшие к подпольным ячейкам в те годы утверждали, что прежние буллы на них не распространяются, желая перемен, но боясь нарушить закон. К 1821 году у них были все основания скрываться, так как папа Пий постановил, что общество карбонариев подлежит суровым карам «за ложное утверждение, что на них не распространяются буллы Климента XII и Бенедикта XIV» [85]. Пий разгневался, когда узнал, что их ритуалы подражают католической литургии [86]. Но главная цель запрета была политической: подавить недовольство в Папской области. Как во многих системах правосудия при «старом режиме», жесткость и здесь служила ветхим прикрытием слабости: большинство недовольных оставались неуловимыми [87]. Папа надеялся, что для остающихся на свободе отрубленные головы Таргини и Монтанари послужат грозным предостережением.

Но, взирая на Рим в 20–30-е годы XIX века, революционеры питали обоснованные надежды: восстания в таких странах, как Испания и Португалия, требовали либеральных реформ и ограничения монархической власти и добивались успеха. Летом 1830 года новая революция произошла во Франции: там отвергли наследственные династии в пользу популярной конституционной монархии. Это сильно встревожило пап. В том же году, когда Болонья восстала против Григория XIV, в находящейся неподалеку Модене тоже восстали. Под крики недовольных, требовавших свободы для Италии, монархи итальянских государств стали подстраховываться. О неустойчивости положения свидетельствовала судьба карбонария из Модены Чиро Менотти: герцог Модены Франческо IV обещал ему поддержку, но слово не сдержал, из-за чего Менотти отправился на эшафот [88]. Восстание в Модене подавили австрийцы. Они же приложили руку к неудаче реформ в Испании, Неаполитанском королевстве, в Сардинском королевстве. Король этого последнего королевства Карл Альберт поддерживал вмешательство австрийцев в дела Италии и высылал за границу таких революционеров, как Мадзини. Но к концу 1840-х годов даже он решил поддержать патриотов и откликнулся на их призыв изгнать австрийцев из Ломбардии, надеясь стать главой будущего Итальянского государства [89].

Григорий XVI был не так прозорлив – он призвал австрийцев в Папскую область для расправы с повстанцами. Этим он отвел от своей светской власти непосредственную опасность. Тем не менее в долговременной перспективе он только усугубил угрозу своему правлению. Папа не только сотрудничал с врагами патриотов, но и обнажил тот унизительный факт, что неспособен самостоятельно отстаивать свою светскую власть. Папа мог оставаться властелином в своем государстве, только пока его защищала иностранная армия.

* * *

В 1868 году для читателей миланской газеты Lo Spirito Folletto будущее Италии не вызывало сомнений: прогресс на пороге, его не остановить. На газетной карикатуре второй половины XIX века эту неодолимую силу прославляет флаг с надписями «Наука» и «Будущее» [90]. Флагом размахивает мужчина в шапке, стоящий на мчащемся поезде. Позади него изображена мощная женщина, олицетворяющая либеральные искусства. Мужчина кричит: «Уйдите, мне не остановить поезд!» Перед поездом на путях стоит папа, но он не преграда, он сам в опасности. Столкновение будет ужасным, но поезд не остановится. На голове у папы великолепная трехэтажная тиара, но под рясой видна солома. В столкновении пострадает не только он, но и ослик, тянущий повозку, и сгрудившаяся ниже верная паства.

Железная дорога появилась на карикатуре неслучайно. Григорий XVI назвал ее «дорогой в ад». Он и его советники даже отвергли сверкающую серебряную модель, присланную железнодорожной компанией, чтобы убедить его проложить рельсы. Григорий ужаснулся мысли о локомотивах, врывающихся в Папскую область с грузом буржуазных идей и недорогих товаров для его консервативных коммун и рынков [91]. Во времена Григория люди видели в поезде символ современности и прогресса. В 1868 году, когда появилась карикатура, Григорий уже давно был мертв, но папство по-прежнему противостояло современному миру. Преемник Григория, папа Пий IX, созвал в Ватиканский дворец кардиналов, епископов и глав монашеских орденов со всего мира, чтобы отразить множащиеся вызовы их века. Открывшийся в декабре 1869 года Первый Ватиканский собор станет первым вселенским католическим собором с XVI века, когда Тридентский собор обсуждал Реформацию. Вызов, перед которым стояла Церковь при Пие IX, был, возможно, даже серьезнее раскола христианства. Отцы Ватикана обращались не к реформаторским ответвлениям, а к миру, который захлестнули идеи, недружественные известной им христианской традиции и откровенно враждебные религиозному абсолютизму.

Ответом Церкви Пия IX был поток проклятий в адрес либерализма, секуляризма, натурализма, модернизма, материализма и пантеизма. Более того, к 1870 году святые отцы, собравшиеся на соборе, еще теснее сплотились вокруг папского правления. В силу «высшего апостольского авторитета», унаследованного папой у Петра, его официальные высказывания о нравственности и вере объявлялись непогрешимыми [92]. В ответ на предложение архиепископа Болоньи о том, что епископы тоже могли играть роль в определении церковной традиции, Пий кристально ясно начертал официальную позицию Церкви. «Мой престол представляет собой всю полноту первоапостольского авторитета, – провозгласил он. – Я и есть традиция» [93].

Даже до 1868 года многие римляне верили, что либеральные реформы так же неотвратимы, как мчащийся по рельсам поезд. Но то, что папа встанет на пути этих перемен, было далеко не ясно. После смерти Григория XVI в июне 1846 года многие ждали, что Пий IX возглавит перемены. Прямой и эмоциональный понтифик менее чем за месяц после избрания освободил из папских тюрем сотни политических узников. Римляне высыпали на Корсо под палящим солнцем, скандируя имя папы [94]. Кисти живописцев спешно запечатлевали этот великий разворот. Для них символом перемен был не поезд, а Пий; граверы водружали папу над людьми, чьи разбитые кандалы валялись на земле. Другие креативные умы придумывали широкие красочные плакаты с загадками: предлагалось, например, разобраться в хаосе лавровых венков, крылышек, пташек и алтарей, чтобы прочитать лозунг «Papa vero». В августе праздник продолжился в церкви Сан-Пьетро-ин-Винчоли. Там, рядом с цепями святого Петра, 51 освобожденный заключенный коленопреклоненно принимал от папы Святое причастие [95]. Стихи сочинялись сами собой, вскоре был написан целый юбилейный сонет [96].

В Рим пришла зима, но праздник не прекращался. Сотни мужчин и женщин заполнили театр Даламбера. В партере и на галерке театра около Испанской лестницы они толкались на праздничном обеде, сопровождаемом лекциями националистов; со сцены на них взирал портрет улыбающегося папы [97]. Четырьмя днями раньше Пий объявил о реформе гражданского и уголовного законодательства в Папской области – теперь поезда шли в нужную сторону. Через год после своего избрания он согласился на создание Гражданской гвардии – мера, к которой призывали либеральные националисты, отмечавшие теперь его день рождения гимном под названием «Римская Марсельеза» [98]. Когда их шумная процессия двигалась от папского дворца на Квиринале к древнему центру гражданской власти на Капитолийском холме, пропасть между папой и народом казалась полностью преодоленной.

К сентябрю 1847 года возбужденное настроение Рима достигло, казалось, угрюмых улиц Лондона, где изгнанник Мадзини сочинял в своей квартире в Блумсбери открытое письмо к папе. В пылкой и довольно высокопарной манере он просил Пия поддержать объединение Италии: «Призываю вас после стольких лет подозрений и разложения стать апостолом Вечной истины… Возненавидьте в себе царя, политика, государственного мужа… назовите Гуманизм священным плодом Всевышнего, скажите, что те, кто нарушает право народа на прогресс и на свободу ассоциаций, идут ошибочным путем… Объедините Италию, вашу страну. Мы поможем вам воздвигнуть Нацию на основании свободных народных чаяний, которые вы возглавите при жизни» [99].

Идея была не нова. В 1843 году философ и политик Винченцо Джоберти написал бестселлер об объединении Италии во главе с папой-королем [100]. Когда Пий даровал весной 1848 года конституцию и молил Бога о благословении Италии, многие итальянцы увидели в нем того либерального вождя, о котором мечтали [101].

Вопреки содержанию своего письма, Мадзини не был наивен. Через неделю после отправки своего призыва Пию он сказал другу: «Я послал папе бессмысленное письмо», от которого «у него просто разболится голова – если у него есть голова» [102]. Несмотря на все надежды народа, Мадзини знал: Пий никогда не примет роли либерально-национального короля. В самой первой энциклике папы резко осуждались поборники «нелепых заблуждений», либерализма и секуляризма. «Без сомнения, – писал Пий, – нет ничего безумнее подобного учения, ничего нечестивее или противнее разуму» [103]. В июне 1847 года римляне, заждавшиеся политических перемен, фокусировали свое раздражение на правительстве, а не на папе, крича: «Да здравствует папа, только папа Пий IX!» Но сам же Пий осудил их действия и призвал к немедленному прекращению протестов. К 1848 году книга Джоберти попала в список запрещенных [104].

В письме к эрудированному иезуиту Луиджи Тапарелли д’Адзельо Пий высказался вполне ясно: «Я не хочу делать то, чего желает Мадзини… Я не могу сделать то, чего хочет Джоберти» [105]. Пий пошел на либеральные уступки, чтобы избежать настоящей революции, целью его реформирования было только сохранение статус-кво.

Многим вокруг него казалось, что его руки принадлежат одному папе, а рот другому. 11 февраля 1849 года он ответит на призывы создать правительство без священников словами: «Не могу, не следует, не желаю их слышать» [106]. И уже на следующий день утвердит состав нового кабинета, где четверо из девяти будут мирянами. Некоторые так страшились, что он пойдет на уступки, что заранее покинули посты. Государственный секретарь Пия Томмазо Джицци подал в отставку в 1847 году, когда папа санкционировал создание Гражданской гвардии. Джицци счел безумием со стороны правителя вооружать народ, готовый к бунту. Давление нарастало со всех сторон, и понтифик уже обдумывал, не отречься ли ему, но потом решил, что единственный способ сохранить папский Рим – продолжить реформы. Он глядел на толпы под окнами Квиринальского дворца открытыми глазами, сердце его было полно решимости – и страха: «Мы знаем, куда нас хотят вести. Мы будем уступать столько, сколько позволяет наша совесть, и когда мы достигнем пределов, которые уже установили, то пусть нас режут на мелкие кусочки, мы с Божьей помощью не сделаем дальше ни одного шажка» [107].

Своих пределов Пий достиг уже весной 1848 года, когда народ требовал от него войны с Австрией. Когда в Ломбардии началась Первая война за объединение Италии, Пий объявил, что он, как папа, «никому не может объявлять войн» [108]. Его кабинет, вымаливая у него еще одну уступку, грозил коллективной отставкой. Министры забрали свои заявления об уходе, когда папа вроде бы сдал назад, пообещав «доставить им радость» [109]. Но уже на следующий день они были ошеломлены: папа отменил свое прежнее заявление, распространив по всему Риму соответствующее письмо. В новом своем письме папа опять уступит и потребует, чтобы император Австрии вывел войска. В качестве гаранта папской власти Австрия диктовала свои условия, она совершенно не была заинтересована в том, чтобы прекратить господство над Италией. Боясь долгого знойного лета в Риме с его беспорядками, Пий еще раз перетасовал правительство. К осени он назначил министром внутренних дел графа Пеллегрино Росси. Тот, холодный экономический либерал, сторонник ограниченного избирательного права, не пользовался доверием ни в массах, ни у последовательных националистов, считавших его лишенным истинного патриотизма [110]. Утром 15 ноября 1848 года газета Il Contemporaneo обвинила Росси в раздувании несуществующих проблем ради расширения своей политической поддержки [111]. В тот день его повалили ударом зонта на мраморный пол Палаты собраний во дворце Канчеллерия и прикончили, нанеся удар кинжалом в шею [112].

Назавтра в три часа дня делегация народа Рима прошла по залам Квиринальского дворца, где под угрозой пушек был осажден папа [113]. Гул толпы вокруг дворца вынудили Пия IX еще раз сформировать новый кабинет. Учрежденную им самим Гражданскую гвардию заменили швейцарские гвардейцы, и папа объявил себя пленником. Не прошло и десяти дней, как пленник бежал, переодевшись обыкновенным священником и надев большие темные очки [114]. Вечером в пятницу 24 ноября Пий покинул Рим через ворота Порта-Сан-Джованни и направился в Неаполитанское королевство, в Гаэту.

* * *

К весне 1849 года Caffè dei Crociferi было известно как «черное кафе»: его посещали священники и другие враги революции. Для тех, кто потягивал там аперитив или играл в шахматы, даже шум фонтана Треви не мог заглушить раздававшиеся снаружи крики: «Да здравствует Красная Республика! Смерть попам – оружие, деньги, война!» [115]. Однако вечером 1 апреля политические взгляды завсегдатаев кафе как будто изменились. Один из них, взобравшись на столик, за которым перед этим сидел с рюмкой, громко прославлял великую Римскую республику, провозглашенную 9 февраля 1849 года [116]. В тот февральский день генуэзский агитатор Мадзини получил римское гражданство. К тому моменту, когда священник слез со столика, этот гражданин уже заправлял в городе как член триумвирата.

У себя во Флоренции Мадзини получил потрясающую короткую телеграмму: «Рим республика. Приезжай» [117]. В марте республика начала войну с Австрией, Первую войну за объединение Италии. Мадзини с удовольствием предложил папе исполнять в Риме периферийную роль: управлять католической церковью как одним из религиозных учреждений. Тем временем толпа грозила поджечь штаб-квартиру инквизиторов в базилике Санта-Мария-сопра-Минерва [118]. Пасхальные праздники прошли без папы, на базилике Святого Петра засиял трехцветный крест [119]. Была провозглашена свобода вероисповедания и печати, образование секуляризировано, собственность Церкви передана крестьянам. Конная статуя Марка Аврелия на Капитолийском холме украсилась трехцветным флагом, на Пьяцца дель Пополо притащили ветки и соорудили из них огненное Дерево свободы.

Однако, вопреки видимости, от папы отвернулись не все. Священника в Caffè dei Crociferi принудили к проповеди в пользу республики, пригрозив избить. В конце апреля в Трастевере убили священнослужителя за осуждение нового режима [120]. Многие ждали возвращения папы, что не мешало им желать реформ. После бегства Пия в Гаэту зимой 1848 года остатки его правительства отправились на юг в тщетной попытке его вернуть. Однако на выборах 1849 года голосов многих сторонников папы не будет слышно, так как Пий из своего убежища назвал выборы незаконными и пригрозил отлучить всех, кто примет в них участие [121]. Теперь во дворце Канчеллерия заседало правительство, состоящее из врачей, профессоров, коммерсантов, юристов и писателей. Снаружи дворец защищали баррикады из разломанных карет римских кардиналов [122].

Для Мадзини это был новый Рим, народный город. Но значение папы для католиков всего мира никуда не делось. В испанских кортесах один политик предостерег, что устранение Пия приведет чуть ли не к «крушению европейской цивилизации», и сказал, что «необходимо, чтобы римский владыка вернулся в Рим, иначе не устоит ни один камень» [123]. 30 марта 1849 года в дело вступили представители Неаполя, Испании, Франции и Австрии, встретившиеся в Гаэте с беглой папской курией для обсуждения способов возвращения Пия в Рим. Французский посол следил, чтобы в комнате Пия в Квиринальском дворце не гас свет. Президент Второй республики Луи-Наполеон (1848–1870 гг.) согласился, чтобы папу вернули в Рим его подданные.

25 апреля десятитысячная французская армия высадилась в Чевитавеккье, чтобы сломить республику. У ее командиров не было сомнения, что они справятся с молодым римским государством. Но уже через два дня их перспективы выглядели далеко не так радужно: город затопили толпы, кричавшие: «Он пришел, он пришел!» [124]. В город въехал на белом коне недавно избранный главнокомандующим республики Джузеппе Гарибальди во главе «дикарского вида воинов в конических шляпах с черным оперением, с изможденными пыльными лицами, с клочковатыми бородами» [125]. К 29 апреля они подняли Рим в ружье. Святыня у всех была теперь одна – республика. Гарибальди выгнал монахинь из ренессансной обители в саду Вилла-Ланте на холме Яникул, построенной Джулио Романо, чтобы устроить там военную базу стратегического значения [126]. На куполе базилики Святого Петра появился наблюдательный пункт; в палаццо Корсини на берегу Тибра расположились войска [127]. Через день французы нанесли удар, столкнувшись у подножия холма с заслоном из жителей Трастевере. Разношерстным республиканским силам удалось оттеснить французов обратно к морю.

Зная, что римляне не смогут долго сражаться, Мадзини прибег к дипломатии. Риму нужно было позаботиться о раненых и вернуть невредимыми пленных. Когда власти отвергли его предложение, Мадзини попробовал соблазнить их 50 тысячами сигар, завернутых в купюры [128]. Французы все равно готовились к возобновлению боев. Республиканцы Рима проявили стойкость, женщины призывали матерей и жен по всей Италии вдохновлять мужчин на бой. Рядом с церквями собирались средства на войну [129]. Когда 1 июня 1849 года французы начали осаду, собранные средства были переданы княгине Тривульцио Бельджойозо, наследнице и стороннице Мадзини, вернувшейся из французской ссылки, чтобы возглавить римские госпитали [130]. Городские возчики доставляли туда раненых из окопов, вырытых под началом харизматичного карбонария-виноторговца Анджело Брунетти. Дородный Брунетти, любовно прозванный сiceruacchio («толстощекий» на римском диалекте), в свое время агитировал римлян за папу Пия. Теперь он призывал их защищать республику и снабжал бойцов выпивкой. Помощь оказывали и иностранцы, такие как американская журналистка Маргарет Фуллер [131], которая заведовала одним из госпиталей. Скульптор Уильям Уэтмор Стори периодически снабжал медиков мороженым [132].

Целый месяц солдаты Гарибальди держались на одной отваге, но даже их стойкость не могла соревноваться с пушечной пальбой. В первые дни июля они ушли из Рима в сторону безопасного Сан-Марино. Гарибальди провозгласил: «Где мы, там и будет Рим!» [133]. С республикой было временно покончено, но появился новый путь. В дни авиньонского папства папы говорили нечто похожее: «Ubi papa ibi Roma» («Рим создали понтифики»). Убедившись, что его положение и власть полностью восстановлены, Пий IX вернулся 12 апреля 1850 года в Рим. Совершенно седой понтифик завладел Римом под слабые аплодисменты, то было жалкое эхо той радости, с какой встречали в 1815 году Пия VII. Вернулся старый режим, но секуляризацию итальянского государства было уже не остановить. За неделю до возвращения папы папский нунций в Сардинском королевстве со скандалом покинул суд, так как правительство запретило церковные трибуналы [134]. В Риме австрийский дипломат граф Мориц Эстерхази испытывал сильную растерянность. Римляне – как сторонники, так и противники Пия – не верили, что его возвращение положит конец курсу перемен [135]. Сам папа сознавал, что гарантией его власти теперь служит только иностранная вооруженная сила, и в отчаянии спрашивал Эстерхази: «В чьих я сегодня руках?» И сам отвечал: «В руках французов» [136].

* * *

Пий IX стал последним папой, которому бросали с римских балконов цветы, ради которого толпы шли к Квиринальскому дворцу, криками призывая его появляться и говорить [137]. Больше, чем любой его предшественник, Пий превратился в икону. По мере роста поддержки свободолюбивого национального духа он становился тотемом перемен, хотя сам отчаянно старался ограничить их размах. Даже когда он прятался в Гаэте, некоторые его французские сторонники наивно верили, что он продолжит либерализацию Рима, и планировали перебросить его на нейтральную территорию, где папа был бы «полностью свободен от влияния кардиналов» [138]. Но Пий уже сознавал горькую реальность: частичной модернизации не бывает, абсолютная религиозная монархия не может сосуществовать с либеральным демократическим государством. Сведение роли католической иерархии к сугубо религиозной тоже было неприемлемо. Пий был «наследником Петра, римским понтификом, владыкой всего мира и истинным викарием Христа» [139]. В этом качестве он мог быть подданным только самого Бога.

К 1850 году Пий служил уже символом не реформ, а непримиримости. Кляня «судорогу революции» и «манию модернизации», он приказал своим сотрудникам перевезти все его имущество из Квиринальского дворца в Ватиканский [140]. Светские полномочия в значительной степени перешли к государственному секретарю кардиналу Джакомо Антонелли, вычистившему из правительства либералов, мирян и священников, принимавших модернизацию. Старый порядок обеспечивался присутствием французских войск. Летом 1854 года на площади Бокка делла Верита за убийство министра внутренних дел Пеллегрино Росси был обезглавлен 28-летний скульптор Санте Константини [141]. Вспоминая в связи с этим те дни, когда он активнее участвовал в политике, Пий не скрыл своих чувств: «Не будем говорить о временах, которым уже не вернуться!» [142].

Отвернувшись от мирских дел, Пий погрузился в духовный труд Церкви, заботясь о том, чтобы все новые епископы были ультрамонтанами, сторонниками власти папы [143]. Ни один понтифик до него не произвел столько новых святых. Утром 8 декабря 1854 года он провозгласил новую догму под артиллерийские залпы в замке Святого Ангела и под звон колоколов на всех колокольнях Рима [144]. В присутствии 50 кардиналов и 150 епископов Пий превратил традиционное верование о врожденной безгрешности Марии в официальное учение, обязательное для всех католиков. Простирая свою длань в дальние края, он перестроил церковную иерархию Ирландии и назначил епископов в новые епархии Америки, где благодаря иммиграции из Европы быстро росло католическое население. Количество священников в Северной Америке подскочило с 700 до 6000, поэтому Пий создал в Риме колледж для их подготовки. В 1859 году колледж находился на Виа дель Умилта, неподалеку от того кафе, где десятилетие назад священника заставили поносить папское правление [145]. По всему Риму Пий щедро финансировал реставрацию старейших христианских памятников города, чтобы подчеркнуть долговечность Римской церкви и сберечь то, что осталось с лучших, давно минувших времен [146].

К несчастью для Пия, отход от сугубо политических дел не отвлек от него пристальное внимание мира. В 1846 году сонет, прочитанный на причастии в Сан-Пьетро-ин-Винколи, был воспринят протестующими либералами как признак либерализма Пия. Спустя десять с небольшим лет судьба мальчика, жившего при этой церкви, послужит символом невыносимой жесткости папы. Семилетний Эдгардо Мортара жил при тамошнем колледже и учился в школе латеранских каноников-августинцев, старинного монашеского ордена. В белой рясе, капе и шапочке Мортара походил, должно быть, на миниатюрного папу, когда французский журналист Луи Вейо заметил его на экскурсии учащихся в базилике Святого Петра. В тот день 1859 года Мортара казался одним из мальчиков в одинаковой одежде, приведенных в собор наставниками. Но на самом деле он был не такой, как все. Указывая на него, французский епископ, спутник Вейо, воскликнул: «Вот он, знаменитость, так занимающая всю Европу!» [147]. Вскоре Мортара обретет бессмертие, запечатленный в печати и на полотнах. На картине Даниэля Морица Оппенгейма он изображен в совсем простой белой одежде, его уводят от падающей в обморок матери папская полиция, священник, монах и монахиня. На самом деле Мортара начинал свой путь в Рим без всякой свиты. Ее присутствие на картине Оппенгейма символизирует душный надзор со стороны католической церкви и в особенности самого Пия IX.

Папа, отсутствовавший в тот злосчастный день (на картине Оппенгейма его тоже нет), сыграл в судьбе мальчика роковую роль. История начиналась вдали от Рима, на улицах Болоньи, тихим июньским вечером 1858 года [148]. В квартире еврейской семьи Мортара было тихо, дети спали, когда 23-летняя служанка услышала стук во входную дверь и пошла открывать. Хозяина не было дома, и она выпроводила гостей. Но те вломились через черный ход, и тогда хозяйка Анны, Марианна Мортара, поняла, в чем дело. Когда полиция велела ей назвать имена всех ее детей, она затряслась от ужаса. Ее муж Момоло Мортара, вернувшись домой, ответил на все вопросы. Имя Эдгардо было подчеркнуто в списке, и его подняли с постели. Вытолкнув Анну и детей из комнаты, командир папских карабинеров нанес Момоло ужасный удар: «Ваш сын Эдгардо окрещен, у меня приказ его забрать» [149]. Христианка Анна окрестила Эдгардо, когда казалось, что мальчик при смерти. В Болонье, городе Папской области, закон запрещал евреям растить христианина. Ночью двое полицейских стерегли Эдгардо, когда он сидел, ложился, ходил по нужде. Семья Мортара, вся в слезах и мольбах, вроде бы придумала, как обойти закон. Следующим вечером глава семьи побывал у инквизитора Гаэтано Флетти, но тот спокойно объяснил ему, что все старания напрасны. Семью Мортара заверили, что ей не о чем беспокоиться, все законы соблюдены [150]. Более того, их сын отправится в Рим, где будет жить под опекой самого папы.

Когда известие о судьбе Эдгардо просочилось с Апеннинского полуострова, во многих уголках мира схватились за голову. В британской газете Spectator предположили, что закон истолкован неверно: «Прецедентам и примерам несть числа, так почему Пий не отпускает мальчика?» [151]. На Иберийском полуострове Diario Spagnol была не так уклончива, назвав случившееся «похищением и преступлением» [152]. В 1859 году британский посланник в Ватикане Одо Расселл потребовал, чтобы папа дал аудиенцию сэру Мозесу Монтефьоре, британскому лорду-еврею. Монтефьоре представил доклад с предположением, что Эдгардо был крещен с нарушением католического канонического права, а потому его крещение не имеет силы. Доклад был составлен в терминах церковного права, тем не менее Антонелли ответил, что дело не подлежит обсуждению [153]. В некоторых католических кругах поступок Пия объявят геройским, «величайшим зрелищем нравственности, когда-либо подаренным миру», хоть и «неожиданным подарком для врагов Церкви» [154]. В Италии это дело стало лакомым кусочком для поборников национальной независимости, продвигавших секуляризацию. В Сардинском королевстве премьер-министр Камилло Бенсо, граф де Кавур, пришел в ужас. Взоры всего мира были прикованы теперь к душераздирающему делу, символизировавшему наихудшие анахронизмы папской светской власти. Даже посол Франции, протектор Пия, заговорил о том, чтобы забрать мальчика и передать его Кавуру [155].

Сам Луи-Наполеон (уже ставший к тому времени Наполеоном III) рвал и метал. Но даже для него у Пия был один ответ: «Не могу».

«Все правительства Старого и Нового Света сговорились, чтобы отнять у меня, у Христа и у Его Церкви душу этого дитяти… Но я не сожалею о сделанном ради него, для спасения души, стоившей Крови Христовой. Напротив, я все решительно подтверждаю» [156].

Как всемирный пастырь Пий отказывался отворачиваться от души Эдгардо Мортаро, а как папа-властелин проводил в жизнь законы Папской области.

В какой-то момент казалось, что от судьбы маленького мальчика зависит судьба всей Италии. Дело национального объединения теперь возглавляло Сардинское королевство, как самое сильное государство полуострова. Король Виктор Эммануил II добивался кое-каких успехов при поддержке решительного националиста Кавура. Однако даже союзу итальянских государств не удавалось освободить полуостров от власти чужестранцев без помощи извне. К 1850 году Австрия оккупировала Тоскану и Апостольские делегации, а французы нависали над Римом. Но летом 1858 года баланс сил наконец изменился, так как французы согласились выступить вместе с Сардинским королевством против австрийцев. Виктор Эммануил видел в войне способ объединить Италию, а Франция надеялась таким способом потеснить свою соперницу Австрию и, как предполагал Наполеон III, сильно урезать Папскую область и способность папы чинить ему козни. Сардинское королевство забрало у Австрии Ломбардию, после чего французы ушли. Теперь знамя национального объединения подхватил Гарибальди, снова появившийся на сцене со своими «альпийскими охотниками». Они вытеснили австрийцев из Варезо и Комо. Далее силы националистов захватили Тоскану, Парму, Модену, Реджо и папские территории Болонью, Феррару, Умбрию, Марке, Беневенто и Понтекорво. К 1860 году Гарибальди захватил и южное Королевство обеих Сицилий. К 1861 году Италия уже была королевством, хотя папа еще владел Римом и его окрестностями. Виктор Эммануил, казалось, предоставил Пия IX его судьбе, когда, невзирая на него, объявил Рим своей столицей.

* * *

Обращаясь в 1868 году к кардиналу Антонелли, американский поэт Генри Уодсворт Лонгфелло был сентиментален. «В Риме, – сказал он, – как будто остановились часы». Антонелли с долей облегчения согласился: «Так и есть, и слава Богу» [157]. Может показаться, что папская власть была уверена в себе. Постановление 1870 года о папской непогрешимости было составлено именно в таком духе. Но даже несколькими годами раньше упадок папской власти становился все яснее. Когда Пий повторил в «Списке заблуждений» 1864 года прежние обвинения в адрес современных идей, правительство Франции попросту отказалось публиковать этот документ [158]. Вскоре гаранты светской власти папы отступили еще дальше. На следующий день после официального опубликования буллы Pastor aeternus о непогрешимости папы французы объявили войну германскому государству Пруссия. В первые недели августа 1870 года их войска ушли из Рима [159]. Осенью, когда итальянские силы приближались к Риму, город защищали одни зуавы – верующие католики из разных стран, съехавшиеся в Рим сражаться за идею полуторатысячелетней давности.

Загнанный в угол Пий все еще отказывался от компромисса. Когда итальянское правительство попыталось добиться мирного вступления в Рим в обмен на дипломатический иммунитет и государственную поддержку папства, Пий обозвал его «не ведающим веры клубком гадюк из засыпанных известкой могил» [160]. Виктору Эммануилу взбешенный папа заявил: «Вам никогда не вступить в Рим» [161]. В 5 часов 15 минут утра 20 сентября итальянские войска приступили к обстрелу стены Аврелиана. Пий IX начал свой день как обычно, во дворце рядом с базиликой Святого Петра. В 7 часов утра он молча прошел в капеллу Паолина для мессы [162]. Из-за пролетавших над собором снарядов почти не были слышны негромкие колокола капеллы. Затем, перейдя в свою библиотеку, папа произнес для дипломатов длинный задумчивый монолог о том, что, как всегда происходило в его понтификат, меняющийся мир ополчился на Пия IX. От примерно 40 попаданий в минуту быстро рухнули стены возле северных ворот Порта-Пиа. Донесение об этом принесли в библиотеку, и Пий удалился подписывать капитуляцию. Вопреки его пророчествам, наследие Петра не устояло.

Для националистов то был момент чистой радости, римляне заворачивали своих младенцев в трехцветный флаг. «Те, кто только что управлял Римом железной рукой, почти поголовно в плену, укрылись в замке Святого Ангела или ждут на площади Святого Петра» [163]. Войска единой Италии нанесли поражение папскому городу, символу всего, что они мечтали изменить. Объявив себя пленником итальянского государства, Пий сохранял в Ватикане свой тотемический статус. Он отказывался признать Рим столицей Италии и не покидал Ватикан. За Леонинской стеной, окружающей базилику Святого Петра и дворец, вокруг папы собрались его чиновники. Оттуда Пий продолжит свое правление как непреклонный символ традиции. По ту сторону стены торжествовали римляне, разоружавшие зуавов и распевавшие патриотические песни.

Когда шум утих, перед городом встали новые дилеммы. Риму предстояло переопределить себя уже без пап, которые более 1500 лет формировали его жизнь, самую его материю. Впереди был сложный, усеянный ловушками путь. Даже завладевая городом, итальянский режим тщательно отбирал символы своих праздников и атак. В то решающее утро стены проломили в полусотне метров от Порта-Пиа, чтобы не повредить ворота работы Микеланджело. Возвратившись назавтра, чтобы воспроизвести события для фотографов, итальянские военные поменяли мишень. Пока прославленный фотограф Фрателли д’Алессандри запечатлевал обочины, артиллеристы развернули свои орудия в сторону декораций, возведенных год назад для праздника светской власти Пия IX.

11

Повесть о двух городах: Рим и Ватикан

Когда летом 1943 года на город обрушились бомбы, люди не верили своим глазам. Мужчины спешно возводили кирпичные стены вокруг колонн Траяна и Марка Аврелия. С Капитолийского холма эвакуировали конную статую Марка Аврелия. Бушевала мировая война, не обошедшая стороной и Италию, но Рим до сих пор оставался цел. С 1870 года город был столицей итальянского государства. Его короли и премьер-министры потратили миллионы лир на создание новой национальной мифологии средствами его монументов и улиц. Но и по прошествии 70 с лишним лет многие римляне по-прежнему считали себя народом папского города. В 1943 году они верили, что присутствие в Риме папы защитит его от атак [1].

19 июля римлян жестоко отрезвили. Для союзников, американцев и англичан, их вождем являлся Бенито Муссолини (1922–1943 гг.), а не папа Пий XII (1939–1958 гг.). Муссолини был фашистским главарем, втянувшим Италию в войну, развязанную нацистской Германией. Союзники в любом случае не собирались относиться к Риму по-особенному из-за Святого престола. Даже когда Муссолини был арестован и король Виктор Эммануил III (1900–1946 гг.) перешел на сторону союзников, призывы уберечь Рим как место уникальной значимости воспринимались ими с настороженностью, особенно если исходили от папы. Пий XII, сам уроженец Рима, просил пощадить Рим, умоляя президента Рузвельта «спасти наш возлюбленный Рим от разрушения» [2]. Помощник президента Гарри Хопкинс, выходец из Айовы и откровенный человек, был настроен скептически, он опасался, как бы «не разверзся ад», если американцы узнают, что уступки были сделаны под давлением папы [3].

В конце концов в тот день на любимый папой Рим упало 9125 бомб. Союзники целились в металлургический завод, в сортировочную станцию и в аэродром, но их бомбы разили без разбора. Одна эта бомбардировка стоила жизни 1500 мирным жителям. Был разрушен рабочий район Сан-Лоренцо. По жестокой иронии судьбы рухнула и древняя базилика Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура на месте погребения дьякона, зажаренного живьем властями Римской империи за то, что он помогал бедным. Узнав о трагедии 19 июля, Пий XII покинул Ватикан, чтобы благословить выживших и погибших. Его белоснежная сутана обагрилась кровью, когда он пробирался «среди дымящихся развалин сгоревших домов, под которыми были погребены более 500 жертв» [4]. Стоя перед хмурой толпой, папа раскинул в благословении руки, и фигура его уподобилась белоснежному распятию.

Не прошло и недели после посещения Пием Сан-Лоренцо, как Муссолини заточили в тюрьму. Он был свергнут в результате голосования в собственном фашистском Большом совете и вскоре после этого арестован по приказу короля [5]. Гитлер был ошеломлен тем, что фашисты Рима «растаяли, как снег на солнце» [6]. Нацисты еще освободят Муссолини и поставят его главой марионеточного государства в Сало на озере Гарда, на севере Ломбардии. После этого они восстановят в Риме фашистскую власть. Итальянский генерал Пьетро Бадольо попытался, подобно Пию, защитить столицу, в августе 1943 года объявив Рим демилитаризованным, «открытым» городом. Но его усилия не увенчались успехом. Нацисты ринулись на юг, осуществляя операцию «Аларих», названную по имени короля готов, захватившего Рим в 410 году. 9 сентября Бадольо бросил город на произвол судьбы, промчавшись по Виа Тибуртина следом за королем, ехавшим в зеленом «фиате» [7]. Битва за Рим началась на следующий день у Порта-Сан-Пауло, откуда уходил из города навстречу смерти святой Павел. Младшие офицеры и штатские противостояли нацистской артиллерии в героическом, но безуспешном бою. «У нас кончились боеприпасы. Делайте сами что сможете, парни», – якобы сказал один офицер [8]. Впервые двери базилики Святого Петра остались закрытыми при свете дня. Как записала в своем дневнике монахиня-американка, мать Мария, «на улицах лилась кровь» [9].

Выше, на Виа Венето, нацистский генерал Курт Мельцер проводил время в роскошных покоях Hotel Excelsior с выпивкой, едой и женщинами. Опьяненный властью, он девять месяцев пробудет «абсолютным хозяином» полутора миллионов горожан Рима [10]. Мужчин и женщин хватали на улицах, нацисты врывались в квартиры. День и ночь шли аресты и конфискации. В грязных камерах тюрьмы Regina Coeli арестованные ждали депортации, многие – смерти. Угодивший туда журналист Паоло Монелли писал о терроре, устроенном Мельцером: «Он командовал, запрещал, подавлял» [11].

Летом 1943 года папа Пий XII вышел к народу. В ноябре, когда четыре бомбы упали на Ватикан, народ хлынул к папе. В куполе базилики Святого Петра разлетелись стекла, была разбомблена радиостанция Ватикана. Нацистская пропаганда поспешила ткнуть пальцем в «англо-американских варваров». Но народ Рима знал, что к чему. Он собрался на площади перед собором, где Пий появился в окне своей библиотеки, чтобы слушать голос народа. Следующей весной, когда немцы еще оставались в городе, Пий вышел на балкон и предстал перед толпой из нескольких десятков тысяч человек. Разъяренный бомбежками, голодом и нацистскими облавами, народ требовал аудиенции у папы. По словам одной женщины, папа был единственной святыней и утешением для людей, толпившихся под крышей изогнутой колоннады Бернини. «Немецкие солдаты патрулировали границу, словно показывая, как близко мы подошли к черте, где кончается мир и начинается притесняемый город» [12].

Неизменное значение папы для римлян могло в то время показаться странным для чужаков. Как и король, Пий XII и его предшественник Пий XI (1922–1939 гг.) тесно сотрудничали с Муссолини. В 1933 году, когда Пий XII был еще государственным секретарем Ватикана, эти двое сговорились с Гитлером о заключении конкордата. Но еще до бегства короля Виктора Эммануила III немецкий дипломат Эрнст фон Вайцзеккер заявлял, что «в данный момент папа – нравственный король Рима» [13]. В то время было бы легко «создать папское государство под его властью» [14]. Но удержать папу у власти было бы трудно, так как, несмотря на признание папы святым отцом, ожидания, приоритеты и принципы мира, в котором он жил, находились в процессе коренного изменения. С концом Второй мировой войны умерла и рожденная при Рисорджименто монархия: 2 июня 1946 года Италия большинством в 54 % проголосовала за превращение в республику. Для таких людей, как политик-социалист Пьетро Ненни, это был протест против всего «старого режима». Он говорил, что отдал голос «не только против Квиринала, но и против Ватикана» [15].

Нравилось это Ненни или нет, папство выжило. Его существование зависело от принципов, имевших отношение не к народовластию, а к вечному и божественному. При стремительных переменах в обществе папы по-прежнему пользовались уважением и любовью людей как вселенские пастыри. В 1870 году итальянский король лишил Пия IX (1846–1878 гг.) его традиционной политической власти. Но к 1945 году папа остался в Риме единственным монархом [16].

* * *

Даже в 1870 году присутствие папы сильно давило на город, особенно с точки зрения короля Виктора Эммануила II (1861–1878 гг.). Символическое значение города как престола империи и центра христианства послужило причиной сделать его итальянской столицей. Размышляя об этом выборе, величавый премьер-министр короля Кавур называл Рим «единственным городом Италии, не имеющим сугубо городской памяти; вся история Рима со времен цезарей по сей день – это история города, значение которого простирается далеко за его пределы» [17]. Через свои маленькие овальные очки Кавур издали взирал на Рим, «судьба которого – быть столицей великого государства» [18]. До своей смерти в 1861 году Кавур так и не побывает в Риме. Когда туда пожаловал Виктор Эммануил II, реальность Рима не соответствовала представлению короля о нем. Занимая свою столицу на Новый год в 1870 году, король якобы произнес: «И это все?» [19]. Он планировал церемонию пышного въезда, но Тибр как раз вышел из берегов, и улицы Рима залило зловонной водой.

Как ни разочаровал Рим Виктора Эммануила, вскоре покажется, что Рим способен затмить самого короля. Воинственный министр Франческо Криспи, будущий премьер, жаловался, что «король Сардинии для Рима слишком мелок». Мечтая о лидере, чья весомость будет соответствовать городу, Криспи заявлял: «Рим, столица мира, достойна быть престолом великой монархии или папства». Героическая борьба за объединение Италии завершилась, и теперь Виктору Эммануилу нелегко было утвердиться в городе, до такой степени перегруженном символикой. К тому же в Риме все еще были привязаны к папе, по-прежнему называвшему себя пленником своего дворца при базилике Святого Петра. Ситуация была настолько щекотливой, что король даже отказывался поселиться в Квиринальском дворце. Как главная резиденция папы-монарха то было очевидное жилище короля, вот только папа отказывался отдавать ключи от него. По закону о гарантиях от 1871 года ему были предложены Латеранский и Ватиканский дворцы, а также почести и свобода действий в его церковной ипостаси [20]. Пий категорически отверг это предложение, делавшее его подданным итальянского государства с его законами; его действия в качестве главы христианской церкви не могли зависеть от прихотей сомнительного светского правителя. Взбешенный требованием отдать Квиринальский дворец, папа напоминал, что даже похитители, присланные Наполеоном Бонапартом, не дерзнули попросить, чтобы их впустили через парадный вход [21]. Король, в свою очередь, отказывался вселяться в Квиринал как завоеватель. По словам его премьер-министра Джованни Ланца, Виктор Эммануил находил саму «мысль о жизни во дворце, оспариваемом папой, отталкивающей… и предпочел бы поселиться в своем охотничьем шатре» [22].

Националисты рисуют Рим 20 сентября 1870 года как город, полный ликующих толп и трехцветных флагов, однако итальянский король хорошо понимал, что взятие Рима произошло не по требованию народа. Даже в более широком итальянском контексте по вопросу о захвате папской столицы существовали разногласия. В доме Витторио Шалоя, будущего профессора и сенатора, а тогда еще подростка, бурно радовались. А вот вся семья писателя, журналиста и политика Филиппо Крисполти лила слезы [23]. Британский посланник Х. Кларк-Джервуаз писал, что «наблюдал много примеров, когда праздновали от страха, когда толпа силой принуждала жителей устраивать иллюминацию и вывешивать итальянские флаги» [24]. Некоторые знатоки предполагают, что в Риме вряд ли набиралось так уж много пламенных националистов, прятавших у себя запрещенный трехцветный флаг. Папский зуав Патрик О’Клери явно пристрастен, но все же он утверждал, что в Рим свезли для ликования «чернь из других городов Италии» [25].

Но даже если это и было преувеличением, в некоторых кварталах материализовались худшие страхи Виктора Эммануила: нашлись римляне, посчитавшие его действия постыдным переворотом. Вечером 20 сентября римский князь Витторио Эммануэле Массимо вывел в дневнике полные презрения строки: «Четверг, 20-е. День, который навсегда запомнится Риму и останется унижением для итальянской армии короля Виктора Эммануила, который из желания отобрать его у папы под смехотворным предлогом превращения в столицу Италии устроил для всего мира спектакль осмотра города – столицы не только Италии, но и всего мира, который шесть часов обстреливали войска католического короля, а тот, пойдя войной на веру, силой отнял Рим у его суверена, с которым даже не находился в состоянии войны» [26].

Не имея возможности претендовать на династическую, а тем более на абсолютную, богоданную власть, правительство Виктора Эммануила пыталось получить народный мандат на захват Рима [27]. Встревоженный безразличием жителей города, премьер-министр Ланца предложил бесплатно привезти в Рим избирателей со всей Италии [28]. В конце концов итальянское правительство одержало громкую победу, получив примерно 80 % голосов избирателей [29].

Борьба за единство нации наконец завершилась, и правительство занялось еще более крупным проектом. При провозглашении Итальянского королевства в 1861 году популярнейший политик Массимо д’Адзельо смело заявил: «Мы создали Италию, теперь мы должны создать итальянцев» [30]. Задача была не из легких. В разных областях полуострова говорили на настолько разных диалектах, что некоторые из них звучали как разные языки. Хлынувшие в Рим строители говорили на трех языках: лингва франка применялся на работе, родной итальянский – в быту, какая-никакая латынь – в воскресенье в церкви [31]. При этом римляне знали, в чем заключаются их разногласия с новой властью: о пьемонтцах говорили, что они расхаживают по городу с «видом конквистадоров» [32]. Напряжение усилилось, когда за один год население города увеличилось с 226 022 до 244 484 человек. Раздражение усиливалось из-за необузданной спекуляции недвижимостью. Поэт Габриэле Д’Аннунцио назвал быстрое хаотичное строительство в Риме «битвой за прибыль», оружием в которой были «кирка, мастерок и вероломство» [33]. Правительственные учреждения и чиновники занимали дворцы, а семьям римлян приходилось ютиться на заброшенных сеновалах [34].

Бедные римляне и раньше жили в тени пышных резиденций, но новые хозяева зданий не могли оправдать свое господство родством со старинными римскими династиями или с христианскими мучениками. Новому режиму требовались для замазывания трещин собственные жития святых. В сентябре 1870 года был учрежден специальный комитет по «расширению и украшению столицы»; в феврале следующего года министров правительства стали переводить из их временных кабинетов во Флоренции в Рим [35]. Прежде чем у Рима появится новая история, власти должны были покончить с символами папского правления. Не желая напрямую тягаться с викарием Христа, правительство Виктора Эммануила и его сына Умберто I сосредоточилось на признаках светской власти Святого престола. Начался снос папских фортификаций, вроде крепостной башни Павла III на Капитолийском холме [36]. Новые правительственные учреждения вселялись в кабинеты папского государства по процедуре формальной конфискации. В июне 1633 года инквизиторы папы Урбана VIII судили Галилея в Санта-Мария-сопра-Минерва. Теперь там на весь срок секулярного режима расположилось министерство финансов [37]. Появлялись и новые административные кварталы: министр финансов Квинтино Селла заложил целый новый район Città Alta на достойном удалении от старого города, на Квиринальском холме. Гораздо ближе к Ватикану, в тени замка Святого Ангела, выросло новое здание Верховного суда из белоснежного травертина. Великолепные карнизы, балюстрады и скульптуры Дворца юстиции были выполнены в ренессансном стиле, обожаемом папами, только теперь этот стиль провозглашал новую светскую власть.

На площади за судом стоял теперь святой Рисорджименто – упитанная фигура Кавура, запечатленного в бессмертной бронзе. За рекой, на холме Яникул, воздвигли конную статую Гарибальди. Взор этого искателя приключений был обращен в сторону базилики Святого Петра, как будто он продолжал дело Рисорджименто. Даже на мосту Кавура, связавшем окрестности собора с остальным Римом, аллегории победы показывали городу лавровые венки, а на Ватиканский холм направляли пушки. На соседних улицах из могил выкуривали призраки бывших противников пап: когда к северо-востоку от Борго закладывали новый жилой район Прати, на уличных указателях появились имена Арнольда Брешианского и Кола ди Риенцо. Совсем как в папском Риме, жители столицы становились куда большими героями уже после смерти. Хотя при жизни Криспи считал короля Виктора Эммануила «слишком мелким» для Рима, после смерти в 1878 году монарх превратился в весьма значимую фигуру. Некоторые из главных памятников Рима были обращены на службу этой новой важной идее. Короля похоронили в Пантеоне, некогда бывшем храмом всех богов, а при поздней Античности превращенном в церковь. Снаружи под треугольным постаментом выгравировали: «ВИКТОР ЭММАНУИЛ II ОТЕЦ НАЦИИ». Так историю первого короля современной Италии соединили с великим прошлым Римской империи и папства, сделав Виктора Эммануила апофеозом пышной легенды.

Сын и наследник Виктора Эммануила, Умберто I, придумал еще более сильный ход: предложил похоронить отца под самым куполом Пантеона, по примеру расположения могилы святого Петра в его базилике [38]. Спор по этому вопросу выиграет преемник Пия IX, Лев XIII. Но не прошло и двух лет, как не менее смелое заявление о величии покойного короля получило материальное воплощение на южном склоне Капитолийского холма. Оттуда вывезли груды земли вместе с обломками средневековых и ренессансных построек, чтобы расчистить место для дерзкого памятника Виктору Эммануилу. Врезавшийся в древний холм позади церкви Ара Коэли, Витториано представляет собой огромный замысловатый храм из белого мрамора. Под комплексом из лестниц и колесниц, которыми правят крылатые виктории, громоздится конная статуя короля, кажущаяся непомерно большой даже в сравнении со всем остальным. Писатель Примо Леви выражал надежду, что Витториано станет воплощением итальянской нации в ее столице, «алтарем новой религии», у подножия которого «Рим ощутит себя итальянским, а Италия – римской… Это будет храм Юпитера, храм святого Петра» [39].

Предсказанию Леви при всей его поэтичности не суждено было сбыться. Ныне мало кто отдает Витториано пальму первенства перед базиликой Святого Петра. Даже пока он строился, некоторые наблюдатели высказывали неуверенность. Приглашенный на стройку ученый Эдоардо Содерини был куда больше пленен открывавшимися оттуда видами. «Взгляните на святого Петра!» – вскричал он [40]. Это сооружение стало «вечным критерием для сравнений» и показало, что «политический идеал никогда не достигнет того, чего достиг и продолжает достигать идеал религиозный» [41]. Для Королевства Италия борьба за идею Рима была проиграна, едва начавшись, даже несмотря на крушение символов старого режима. Папа Пий IX умрет, так и не перестав считать себя пленником, менее чем через три недели после смерти Виктора Эммануила. Но толпа в базилике Святого Петра, скорбевшая по папе, втрое превышала численностью группу, собравшуюся в Пантеоне хоронить короля [42].

* * *

«Папизм – монстр с руками сатанинской власти и с силой, дотягивающейся до дальних краев земли» [43]. Это подпись к иллюстрации, на которой осьминог в папской тиаре протягивает щупальца с надписями «невежество», «суеверие», «тирания», «диверсия», чтобы душить «общественные деньги», «государственное образование», «законность» и американский флаг. Так была проиллюстрирована книга Иеремии Краули с не менее изобличительным названием «Папа. Глава белых рабовладельцев. Верховный жрец интриг». Послание было понятным: католики США подчинены вредоносной общемировой власти [44]. В конце XIX века в Америке разгорелась отраженная в этой карикатуре бурная полемика: там боялись, что иммигранты-католики – участники папского заговора по покорению США [45]. Положение папы, безусловно, волновало католическое население Америки. Во время папского бегства в Гаэту в 1850 году американская католическая пресса изображала папу подобием Христа и утверждала, что «осанны ныне уступают место крикам сбитых с толку толп „Распни его, распни его!“» [46]. Диаспора выросла до нескольких миллионов за счет итальянцев, ринувшихся в Северную и Южную Америку между 1870 и 1910 годами. В свою очередь, американские либералы радовались тому, что Рим возрождается как сердце свободолюбивой нации [47]. На их взгляд, к католикам США следовало относиться с некоторым подозрением как к подданным папы, утверждающего, что он наделен светской властью свыше. Эта позиция не ограничивалась Америкой. Молодой Вудро Вильсон восхищенно смотрел на Германию, где канцлер Отто фон Бисмарк вел суровую борьбу с папским влиянием [48]. В Мексике либералы запретили «иезуитов, рожденных за границей», а из Швейцарии выгнали верного папе епископа-ультрамонтана [49].

Страхи таких людей, как Краули, вызывают удивление, если знать об истинном положении папы – лишенного светской власти и запершегося в своем дворце в Ватикане. Когда Италия захватила Рим, громко запротестовал Эквадор. Зоркий взор его президента Габриэля Гарсия Морено пронзал современные идеи насквозь, он относился к ним с таким же презрением, как Пий IX. Морено сочинял письма в поддержку папы и подписывал законы, учитывавшие папское учение. Но это были редкие дружеские акции маленькой далекой страны [50]. Даже в самом Риме присутствие папы ощущалось все меньше. Когда наследник Пия Лев XIII объявил 1900 год Святым годом, большую литургию служили за закрытыми дверями. Вокруг Церкви выросли метафорические стены, возведенные Пием и его наследниками, чтобы отразить волны перемен, захлестывавшие современный мир. Когда некоторые американские католики стали либерально трактовать доктрину Церкви в надежде привлекать и обращать протестантов, Лев отправил кардиналу Балтимора Джеймсу Гиббонсу недвусмысленное порицание [51]. Его наследник Пий X (1903–1914 гг.) предпримет более решительные меры для борьбы с модернизацией Церкви. Выходец из австрийского в то время Венето, из крестьянской семьи, он называл себя «непреклонным до мозга костей» [52]. В миссии обуздания перемен его поддерживал государственный секретарь Рафаэль Мерри дель Валь, глубоко набожный и представительный с виду кардинал испано-ирландского происхождения. При помощи «шпионов» его заместителя монсеньора Умберто Бениньи они вынюхивали и вычищали людей с современными взглядами в Ватикане, университетах, семинариях, на церковных кафедрах.

К 1913 году, когда вышла книга Краули, папы занимали в современном мире оборонительные позиции, говорить об их влиянии уже не приходилось. Однако консерватизм пап не означал, что они отказались от своей всемирной миссии. Многие страны Европы отказывались от вмешательства в религиозные дела во имя секуляризации, благодаря чему папы могли усилить контроль за жизнью Церкви [53]. В 1875 году Пий IX отказался отмечать Святой год в Риме из-за «нечестивости, распространения скандалов… падения нравов и опрокидывания божеских и человеческих прав» по вине итальянских властей [54]. Он призывал ни больше ни меньше к отказу от независимого государства и к возрождению «социального царства Христа» [55]. Католикам всего мира приказывалось прибегать в этой борьбе к духовному оружию: к вере в Непорочное зачатие и в главу и покровителя Святого семейства Иосифа Обручника. По случаю объявленного преемником Пия IX, Львом XIII, Святого года в 1900 году в Рим съехались 350 тысяч паломников, чтобы поддержать 90-летнего понтифика в «сложное и тревожное время» [56]. Лев повторит призывы предшественника к духовной войне, множа энциклики, которые будут публиковать по всему миру. Вспомнив сражение при Лепанто в 1571 году, он призвал верующих повторить победу католического флота, для чего читать молитву по четкам… Позднее Пий X продолжит настаивать на роли пап как вселенских Святых Отцов, утверждая, что только у христианства есть «все, что помогает прогрессу истинной цивилизации» [57].

Духовное оружие не слишком устрашило мировые державы. Однако вера простых людей оставалась огромной сферой, пригодной для влияния [58]. В 1910 году в мире насчитывался приблизительно 291 миллион католиков, 65 % из которых проживало в Европе [59]. Папа оставался верховным авторитетом в области веры, в согласии с которой строила свою каждодневную жизнь огромная часть населения планеты. Он мог снискать любовь верующих, разрешив близкие народу виды поклонения. Когда одна парижская монахиня призналась, что Богородица велела ей делать «чудодейственные пряжки», только папа мог санкционировать их изготовление и продажу миллионам верующих [60]. Некоторые официально насаждаемые виды благочестия имели отчетливое политическое звучание, как, например, явления Девы Марии трем крестьянским детям в португальской Фатиме. Когда папа Пий XI признал в 1930 году эти явления, он узаконил историю – в нее верили миллионы паломников – с проклятиями в адрес коммунистической революции в России из уст самого Господа [61].

Более того, оставаясь «пленниками Ватикана», папы по-прежнему вмешивались в общественную жизнь. В конце XIX века последствия промышленной революции принудили Льва XIII к яркому выступлению. В 1891 году он выпустил энциклику Rerum Novarum об условиях жизни и труда рабочего класса. К тому времени механизация промышленного производства распространилась из Британии на европейский континент, много ирландских и итальянских католиков работало на заводах Британии и Америки. В Италии развитие индустрии еще только начиналось, но в 90-х годах XIX века ремесленное производство во многих северных городах уже переросло в фабричное [62]. В Риме ход перемен был медленнее, но это не значило, что рабочие жили в довольстве. На археологических раскопках на Палатинском холме и на форуме землекопы бросали заступы, как только возникала угроза снижения их зарплаты [63]. За Тибром, на государственной табачной фабрике на Пьяцца Мастаи, только 50 рабочих из тысячи доживали до преклонных лет [64]. В разгар борьбы за объединение страны женщины с этой фабрики устроили марш на Капитолийский холм и захватили ее директора, внедрявшего технологию, которая угрожала сокращением рабочих мест [65]. Гонка за наживой и урбанизация ухудшали жизнь беднейших слоев, поэтому папа выступил как против эксплуатации, так и против радикальных новых идеологий, таких как марксизм, предрекавший войну классов, заявляя, что его «принуждает возвысить голос первоапостольский статус» [66].

Постепенно Лев и его наследники начинали привыкать к тому, что современное государство никуда не денется, и стали переносить внимание на совмещение его структур с христианством. При своем упрямом религиозном консерватизме Пий X мало-помалу принимал новый политический порядок. Еще будучи венецианским епископом, он приветствовал короля и королеву Италии, которых Пий IX знать не хотел. Тот запретил католикам голосовать на выборах и вообще иметь дело с итальянским государством, которое отказывался признавать. В 1905 году Пий X окончательно отменил этот запрет. Годом раньше крайнее крыло Итальянской социалистической партии (PSI) устроило всеобщую забастовку, казавшуюся репетицией настоящей революции [67]. Пий надеялся, что католики проголосуют за «силы порядка», отвергнув «подрывных» кандидатов [68]. Но некоторые католики пошли дальше, пожелав тоже включиться в политику, и папа отказался одобрить новый центр католического влияния. Вместе со многими верующими он возлагал надежды на Джованни Джолитти, прагматичного авторитарного центриста, узнаваемого по закрученным усам и галстуку-бабочке; он пять раз будет становиться премьер-министром. Джолитти поддерживал разделение Церкви и государства из уважения к принципам националистов, но при этом проводил политику, ориентированную на консервативных избирателей-католиков; он разрешил религиозное образование в школах, противился разводам и вел войну с мусульманской Ливией, которую многие воспринимали как Крестовый поход [69].

Некоторое время этот неформальный альянс работал. Джолитти выигрывал много голосов католиков, интересы Церкви были под защитой [70]. Однако в 1914 году и папа, и Джолитти оказались бессильны, когда Италия приняла самое важное доселе решение. Тогда в июле началась мировая война с участием союзницы Италии, Австро-Венгрии. Джолитти поспешил заявить, что любая позиция, кроме нейтралитета, станет для молодой страны катастрофой. С его точки зрения, Италия была еще «слабым, формирующимся организмом» [71]. В конце лета 1914 года к нему присоединился новый папа, Бенедикт XV. Прозванный в Ватикане «малышом», этот низкорослый знатный генуэзец начал сдержанно призывать к миру [72]. Голоса этих двух деятелей присоединились к хору простых итальянцев, не желавших новой смуты и кровопролития. Но в марте Джолитти ушел с поста, а его преемник Антонио Саландра стал смещаться в сторону участия в войне. Австрия не советовалась с Италией, развязывая конфликт с Сербией, поэтому у Италии не было обязательства защищать союзницу. Весной 1915 года Австрия начала переговоры с Италией по этому вопросу. За одним столом Саландра торговался с Австрией из-за цены итальянского нейтралитета, а за другим обсуждал, каким будет приз, если Италия поддержит Британию и Францию. В мае 1915 года союз с Австро-Венгрией и Германией был объявлен несуществующим. Италия вступала в Первую мировую войну на стороне Антанты.

На улицах Рима зазвучали воинственные кличи. Поэт, оратор и журналист Габриэль д’Аннунцио выступил на Капитолийском холме [73]. Взойдя по лестнице Дворца сенаторов, перед статуей Марка Аврелия, Д’Аннунцио предстал пророком, чей час наконец пробил. Раньше он был непоследователен и эмоционален в политике. Но в тот весенний день обрушил на завороженную толпу шквал захватывающей риторики. В ней было место и военным победам цезарей, и героизму Джузеппе Гарибальди. Его голос громыхал над собравшимися, вещая о том, что участие Италии в Первой мировой войне станет возвышенным апофеозом Рисорджименто.

Вскоре тысячи итальянцев станут карабкаться по крутым склонам Альп в густой снегопад, грудью ловя сплошной рой австрийских пуль. Италия воевала, невзирая на нейтралитет Святого престола. Папа Бенедикт, по-прежнему затворник базилики Святого Петра, упрямо призывал к миру. Засыпая противоборствующие стороны посланиями, он требовал от них ослабить противостояние, обменяться пленными, искать справедливое решение территориальных проблем. Некоторые одобряли усилия папы, называя его «Письмо о мире» (август 1917 г.) «выдающимся дипломатическим и мировым событием» [74]. Президент США Вудро Вильсон слушал папу уважительно, но в конце концов посчитал его сугубо духовным лидером [75]. В итоге все, от кого зависело решение, проигнорировали инициативы Бенедикта. Ведущие державы мира больше не считались с политическим влиянием папы. Хуже того, кое-где к нему теперь относились с подозрением. В связи с настойчивыми призывами к восстановлению Папской области некоторые опасались, что Бенедикту требуется всего лишь место за столом переговоров. Италия вступила в войну по договору, полностью исключавшему понтифика из мирных переговоров [76]. Центральные державы – Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя – тоже сомневались в нейтралитете папы. Некоторые считали, что Бенедикт по традиции тяготеет к католической Франции. В разгар раздиравшей Европу войны казалось, что в политическом плане страх перед папским спрутом лишил самого папу всякой власти.

* * *

Многие римляне будут приветствовать в ноябре 1918 года победу Антанты. На Пьяцца Венеция старик помогал своим внукам карабкаться на трофейные австрийские пушки. Но совсем недалеко оттуда, на Корсо Витторио Эммануэле, настроение было менее праздничным. В палаццо Массимо-алле-Колонне престарелый князь Витторио Эммануэле Массимо ссорился со своей невесткой. Несмотря на победу Антанты, он отказывался вывесить на фасаде итальянский флаг. Его невестка Элеонора Бранкаччио умоляла свекра передумать. Тем вечером непреклонный князь записал в дневнике: «…мы возражали, ведь мы никогда этого не делали» [77]. Его решение отражало странное положение, создавшееся в Риме. Для князя Массимо и других членов «черной аристократии» римский вопрос все еще оставался нерешенным. Папе было отказано в суверенитете, и ничто из того, что повидал старый князь за последние полвека, не могло убедить его в легитимности национального режима.

До Первой мировой войны и после нее неудовольствие политическими силами в Риме ощущалось далеко не только в среде старой папской знати. Центр власти Италии резко осуждала миланская социалистическая газета «Avanti!»[18]. Для ее велеречивого главного редактора Бенито Муссолини Рим служил источником «заражения национальной политической жизни… городом-вампиром, сосущим кровь нации» [78]. Констатируя, что «рыба гниет с головы, Италия – с Рима», один из националистических авторов позволял себе еще более разящие умозаключения [79]. Политики полуострова занимали резко противоположные позиции, но всех сближало недовольство правительством. Взрыв гнева произошел из-за того, что в кровавой купели Первой мировой так и не случилось крещения новой нации. В январе 1919 года премьер-министр военного времени Витторио Орландо принял участие в Парижской мирной конференции как «премьер Победы», но так и не добрался до Зеркального зала Версаля, чтобы подписать летом того же года мирный договор [80]. Не сумев удовлетворить как союзников, так и требования сделать Далмацию и Фиуме итальянскими, он в разгар переговоров не выдержал и расплакался [81]. В Версаль отправился уже новый премьер-министр – Франческо Нитти. В Риме подписанное им соглашение окрестили «хромой победой». За этой пренебрежительной оценкой стоял Габриэле Д’Аннунцио, увидевший в происходившем удобный момент. Увлекая за собой разочарованных военных и националистов, он сделал то, на что не осмеливались Орландо и Нитти: на 15 месяцев захватил Фиуме, для которой написал конституцию, где руководящим законом государства был назван «культ музыки» [82]. Пытаясь ограничить влияние Д’Аннунцио, Нитти предложил ему работу, но получил отказ. Сам Нитти менее чем через год был вынужден подать в отставку.

В Риме неизменным оставалось одно: Святой престол занимал папа. Во время войны Бенедикт отказывался покидать город, даже когда Испания предлагала ему безопасность во дворце Эль-Эскориал [83]. Папа был предан городу, хотя война высвечивала всю неуклюжесть его положения в Риме. Почта приходила на Ватиканский холм с опозданием, часто уже пройдя итальянскую цензуру [84]. Что еще хуже, дипломатические отношения папы попали в зависимость от государственной политики. В 1916 году, когда итальянское правительство решило наказать Австрию за бомбардировку Венеции, было реквизировано здание австрийского посольства при Святом престоле в палаццо Венеция – ренессансном дворце, построенном по большей части папой Павлом II [85]. Поговаривали о конфискации папского Немецкого колледжа на периферии папского анклава в Ватикане [86].

Однако тема светского суверенитета пап ушла в тень, заслоненная еще более серьезными политическими осложнениями. Из-за экономических трудностей в Италии росла поддержка социализма. В 1919 году партия PSI открыто продекларировала свое намерение произвести «насильственный захват власти рабочими» и установить «диктатуру пролетариата» [87]. На полуострове не прекращались бурные протесты и забастовки, людей подбивали осквернять национальный флаг. Даже участники социалистического движения оценивали ситуацию как «красный кошмар» и «гражданскую войну» [88]. Такой оказалась радикальная альтернатива политическому прагматизму Джолитти с его консервативными поклонами католицизму. Еще до войны социалисты хвастались, что подстрекают многих к секуляризму, свободной любви и самоубийству [89]. Между 1901 и 1910 годами количество итальянцев, называвших себя неверующими, подскочило от 36 до 874 тысяч человек. Находясь у власти, Джолитти пытался помешать росту влияния PSI увеличением зарплат и объявлением воскресенья выходным днем. Но в 1919 году на всеобщих выборах верх взяли социалисты, и стало ясно, что он потерпел поражение.

На муниципальных выборах в следующем году социалисты пришли к власти в Северной и Центральной Италии. Когда над ратушей ренессансного города Феррары взвился красный флаг, папа Бенедикт XV не на шутку встревожился. Даже его осторожный предшественник Пий X боролся с социалистической угрозой, не только позволяя католикам голосовать, но и поддерживая инициативы мирян по помощи беднякам под эгидой «Католического действия» [90]. Отменив запрет Пия X на католические политические партии, Бенедикт пошел дальше. Он одобрил создание католической Народной партии (PPI) во главе с деятельным сицилийским священником и политическим активистом Луиджи Стурцо [91]. На выборах 1919 года PPI ждал успех. Под руководством Стурцо она образовала вторую по численности фракцию правительства после социалистов [92].

В парламентских дебатах в палаццо Монтечиторио сходились социалисты и соратники Стурцо, но на улицах Италии тех и других ждал уже гораздо более грозный враг. Возмущенный нейтральной позицией социалистов в отношении начала Первой мировой войны, журналист Бенито Муссолини покинул свой пост в «Avanti!» и сделал первые шаги по созданию итальянского фашистского движения. Вернувшись после увольнения к своей сожительнице Рашель и маленькому ребенку, Муссолини объявил: «У меня нет ни гроша… Нас ждет трудная жизнь… Я решил выступить за вступление Италии в войну» [93]. К концу 1914 года он уже выпускал с этой целью собственную газету Il Popolo d’Italia[19]. Ее первые полосы взывали к народу: «Настало время действовать!» [94]. В 1915 году Муссолини призвали в армию, но в 1917 году он вернулся за редакторский стол: был ранен на передовой 40 осколками разорвавшегося снаряда. В последующие годы он сколотит готовую к насилию антисоциалистическую группу фашистов Fasci di combattimento. Собравшись в одном из залов Милана в 1919 году, они поклялись в преданности «только Италии и родине», а также в лютой ненависти к социализму и действующему итальянскому режиму [95]. При этом Муссолини бесстыдно спекулировал на слабости правительства и на подвигах романтических националистов Д‘Аннунцио в Фиуме. Его отряды быстро росли: на первом собрании присутствовало всего 100 человек, к весне 1921 года численность фашистов достигла 187 588 человек [96]. Как идеология ожесточенного действия, фашизм недолго мог довольствоваться сходками в арендованных залах. На севере Италии молодые squadristi, чернорубашечники, врывались в деревни и города, обстреливали и забрасывали гранатами учреждения, нападали на местных политиков с дубинками и кинжалами, даже колотили их вяленой треской – это была кампания неприкрытого запугивания и войны с социализмом.

Даже Муссолини не вполне контролировал членов своего движения, что не мешало ему подстрекать их из здания редакции Il Popolo d’Italia в Милане. Казалось бы, итальянское правительство, наблюдая из Рима за происходящим на севере, должно было дрожать от страха. Однако даже прагматичный Джолитти вскоре посчитал фашистов полезным политическим инструментом. К весне 1921 года в правительстве в Риме уже заседали 35 фашистов. Они составляли ядро Национального блока, правой коалиции, созданной Джолитти для борьбы с экспансией социализма.

Распространения фашистского движения на итальянскую столицу долго ждать не пришлось. В ноябре 1921 года по улицам Рима маршировали 30 тысяч фашистов. Они собрались в Риме на свой общенациональный съезд, местом проведения которого стало огромное круглое захоронение, известное как мавзолей Августа. Одна их группа, не успев еще уйти с вокзала Термини, записала на свой счет первую гражданскую жертву, 17-летнего железнодорожного рабочего Гульельмо Фаринетти, убитого прямо на рабочем месте [97]. Стычки участились, когда чернорубашечники дошли до рабочего района Сан-Лоренцо. Для фашистов социалистический квартал был «подлежащей удалению раковой опухолью» [98]. Они бесчинствовали, ставя целью запугать всех вокруг. Одного римского ветерана жестоко избили, когда он не приподнял шляпу в знак приветствия проходивших мимо фашистов [99]. К ужасу многих, итальянское правительство было уже бессильно. Джолитти заключил с Муссолини пакт, и перспективы сопротивления не улучшились, когда в июле премьер-министром стал вместо него Иваноэ Бономи. В августе Муссолини согласился попридержать своих чернорубашечников, но на съезде в ноябре официально отказался от этого соглашения [100]. По утверждению Бономи, любая попытка контролировать фашистов привела бы к дальнейшему кровопролитию в Риме.

Муссолини уверял Бономи, что его планы вполне скромны. «Фашизм еще так провинциален, – говорил он, – что не может победить древнюю душу Рима» [101]. Возможно, в Риме Муссолини не хватало ревностных сторонников, но город был крайне важен для его планов. Когда его группа стала в 1921 году политической партией, ее символом сделалась древнеримская фасция – тугой пучок прутьев, из которого торчал топор [102]. Муссолини называл фашистов законными наследниками граждан имперского города. В конце октября 1922 года они устроили поход на Рим. Путь фашистам преградили несколько сот итальянских полицейских; примерно 40 тысяч плохо вооруженных людей приехали на ворованных машинах и встали лагерем в пригороде, под ливнем. Итальянские военные, имевшие приказ «защищать Рим до последней капли крови», возили им еду [103]. Уверенные, что эта партия несет закон и порядок, многие государственные учреждения открыто поддержали переворот. Немного раньше в том же году один священник в Венето жаловался, что полиция спелась с фашистами, «разъезжает с ними в грузовиках, горланит их гимны, ест и пьет в их компании» [104]. Полмиллиона итальянских рабочих вступили в фашистские профсоюзы.

Существовали и смелые силы сопротивления. В 1922 году была организована большая забастовка протеста. Однако фашисты уже победили в сражении за Италию, Муссолини оставалось только зафиксировать свою победу. Когда Джолитти и другие либералы попытались отразить опасность, было уже поздно. 28 октября очередной премьер-министр, Луиджи Факта, предпринял последнюю отчаянную попытку остановить фашистов. В 9 часов утра он ждал звонка короля Виктора Эммануила III, который подтвердил бы, что Рим официально находится в осажденном состоянии [105]. Но звонок так и не поступил. К тому времени даже король спасовал перед фашистами. За пару недель до этого его мать принимала заговорщиков во главе с Муссолини на семейной приморской вилле в лигурийской Бордигере [106]. Факта сначала в это не поверил, а потом подал в отставку. Антонио Саландра отклонил предложение короля сформировать правительство. Тогда король Италии обратился к Муссолини. Снова главарь фашистов всех обыграл. Ведь еще в сентябре он разглагольствовал о намерении фашистов «сделать Рим городом нашего духа… бьющимся сердцем, мобилизующим духом имперской Италии наших грез» [107].

* * *

Победители-чернорубашечники вступили в столицу, распевая официальный гимн фашистской партии Giovinezza («Молодость») со словами о том, что спасение народу несет только фашизм. Из своего дворца Святого Петра новый папа Пий XI наблюдал, как Риму навязывают новое кредо. Кардинал Пьетро Гаспарри, его государственный секретарь, направил послу Бельгии при Святом престоле письмо с предложением не торопиться: «Дадим ему несколько месяцев, а потом будем судить об этом мастерски проведенном революционном государственном перевороте» [108]. В приватной беседе на первом месяце власти Муссолини Пий XI тоже продемонстрировал склонность к прагматизму. Открытого восхваления Муссолини следовало избегать, но и открытой критики тоже. Круглые очочки нового папы выдавали его подноготную ученого, но кроме того Пий обладал выдержкой и твердым представлением о реальной политике. Родившись, как и Пий Х, в Ломбардии-Венеции, когда там хозяйничала Австрия, он любил подниматься в горы и утверждал, что «стоит преодолеть страх – и это становится лучшим занятием для души и тела» [109]. Будущий папа доказал свою смелость, когда Бенедикт XV отправил его с миссией в Польшу, где он не покинул Варшаву во время наступления Красной армии в 1920 году. Такое же хладнокровие он сохранил и тогда, когда в Рим хлынули фашисты. Это было главное, ведь «необходимо было защитить интересы многих» [110].

Сначала было мало надежды, что интересы папы соблюдет человек, чьи приспешники заставляли священников пить касторовое масло. Сам Муссолини сравнивал духовенство с «черными микробами», заражающими умы молодежи [111]. В какой-то момент он даже призвал папу убраться из Рима [112]. Но, делая из Рима мощный символ, он использовал католическую религию как сильный политический инструмент. В своей первой речи премьер-министра он поразил слушателей словами о помощи свыше [113]. Еще в 1920 году он объяснял в письме к Д’Аннунцио, что «католицизм можно использовать как одну из величайших сил для мирового продвижения Италии» [114]. Выступая перед жителями Удине, он повторил слова папы Льва Великого, назвав Церковь наследницей «той империи, которую раздвигали до дальних краев света консульские легионы Рима» [115]. Придя к власти, Муссолини стал прибегать к религиозной терминологии для укрепления и легитимации своего режима. На выставке в честь фашистской революции (1932–1934 гг.) в Риме среди экспонатов был окровавленный платок – Муссолини вытирался им после одного из покушений на его жизнь [116]. Над храмом, воздвигнутым в честь фашистских «мучеников», красовалось огромное распятие [117].

Отношения между Церковью и фашистским государством начались в самые первые дни режима. Поскольку Святой престол по-прежнему отказывался признавать итальянское государство, в дело вступил иезуит средних лет, тайный агент, имевший задание установить связь между двумя сторонами. На протяжении всего фашистского правления отец Пьетро Таччи-Вентури сновал между кабинетом Муссолини и дворцом папы, кладя на стол премьер-министра самые разные вопросы, касавшиеся как модных магазинов, так и католичества в Швеции, борделей в Риме и женских купальников [118]. В дискуссиях с папой Муссолини корчил из себя сторонника Церкви и религиозного образования в школах. Еще до конца 1922 года он приказал вывесить во всех государственных учреждениях распятия [119]. В 1929 году Муссолини предпринял свой величайший шаг в роли защитника католической веры: решил римский вопрос, преподнеся папе суверенитет над новым государством. Городом-государством Ватикан объявлялся кусок земли площадью 440 тысяч квадратных метров, тянувшийся от площади перед базиликой Святого Петра за собор и вверх, на Ватиканский холм. Не Папская область, но надежды на нее папы уже давно оставили. Теперь епископ Рима обретал «подлинный, достойный папы суверенитет со свободой и независимостью не только действенными, но и видными всем» [120]. Государство Ватикан приобретало также суверенитет и полные права собственности над экстратерриториальными объектами: базиликами Сан-Джованни-ин-Латерано, Санта-Мария-Маджоре, Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и другими местами культа. Площадь Святого Петра объявлялась прилегающей к Ватикану – находящейся в его управлении, но патрулируемой итальянской полицией.

Латеранский договор с Муссолини обещал папам исполнение их воли также и за колоннадой Бернини: итальянское государство обязывалось препятствовать любым поползновениям на «священный характер» Рима [121]. Вскоре пакт папы и Муссолини получил материальное подтверждение на улицах города. Все 30-е годы Муссолини поощрял оргию сносов и строек, имевшую цель преобразовать ключевые точки Рима. Тысячи семей переселялись в новостройки на периферии, названные borgate, а от их прежних домов оставалась одна пыль [122]. При этом особо символические элементы древнего и папского Рима перестраивались в откровенно фашистском стиле. Прямая дорога к Колизею от Пьяцца Венеция (где расположилась штаб-квартира Муссолини), Виа дель Имперо, стала артерией триумфа нового имперского режима. На этой улице, уставленной фигурами великих цезарей, устраивались празднества, в которых завоевание Муссолини Эфиопии (1935–1937 гг.) уравнивалось с победами Древнего Рима [123]. Чуть дальше к северу Муссолини впишет себя в долгую историю Римской церкви. Виа делла Кончилиационе, где были стерты века средневековой, ренессансной и барочной архитектуры, соединила город Ватикан и город Рим. Новая улица с изящными современными обелисками позволила увидеть базилику Святого Петра в свете ее обновленного величия. Но улица не столько возвеличивала ее как религиозный символ, сколько подавала как выигранный фашистским режимом приз. На окраине города выросла церковь, ставшая архитектурной доминантой для EUR – образцового фашистского квартала, который Муссолини задумал предъявить миру на всемирной вставке в Риме в 1942 году (запланированной, но не состоявшейся), давшей кварталу свое имя.

К весне 1938 года стало ясно, что фашизм нарушил священный характер города. В мае папа от отвращения к событиям в Риме переехал в свою виллу в Кастель-Гандольфо. Муссолини пытался купить его молчание, ведь режим легитимизировало даже молчаливое согласие с ним папы. Даже после того, как Муссолини сделался диктатором, у понтифика оставалось кое-какое влияние: он не скрывал, что многие католики призывают его осудить фашистский режим [124]. На праздник Воздвижения Креста Господня в 1938 году Пий не смог не выразить свой ужас из-за того, что в Риме «воздвигнут другой крест и это не Крест Христов» [125]. Нацистский фюрер Адольф Гитлер прибыл в Рим с такой многочисленной делегацией, что понадобились специальные поезда. Фашистские власти благоговейно сопровождали ее через полуостров. И вот теперь Рим заполонили флаги со свастикой. Разукрасив монументы вдоль Виа дель Имперо, Муссолини подчеркивал уникальную роль города как фашистской столицы. Но перед штаб-квартирой Муссолини немцев ждал вовсе не такой пышный прием. Ночью на стене появилась надпись: «Рим получает отбросы рейха: флагштоки, треноги и полицию» [126].

В месяцы после визита Гитлера в Риме зазвучали новые встревоженные голоса, так как Муссолини ввел расистские законы против итальянских евреев. В попытке заручиться согласием папы он заверил его, что «обращение с евреями будет не хуже, чем то, которым их века и века подвергали папы» [127]. Эти обещания служили слабым утешением для евреев Рима, вышедших из гетто в 1870 году. К тому же быстро проявилась их лживость. Церковь и ее учреждения по-прежнему были пропитаны антисемитизмом, исключением из которого веками было только то, что антисемитские законы не распространялись на иудеев, принимавших католичество. Но Муссолини эту оговорку отменил. Для него «настало время итальянцам объявить себя открытыми расистами» [128]. Некоторые ближайшие соратники Муссолини придут в ужас от этой перемены. Так отнесется к этому, например, его бывшая любовница Маргарита Грассини Сарфатти. Сразу после соответствующего объявления она потрясенно пишет в письме: «Ты знаешь, что с нами произошло! Я католичка, оба наших ребенка тоже, оба они в браке с католиками, и их дети – католики, тем не менее я сама, мой муж и наши дети считаются евреями» [129]. Сарфатти указывала, что их теперь «обвиняют в самых ужасных грехах», чем обесценивают давнюю преданность семьи фашизму и славную геройскую смерть на войне ее 17-летнего сына» [130].

В конце января 1939 года Пий XI достиг крайней точки. Поздней ночью он собственноручно написал у себя в кабинете текст с осуждением фашистского режима [131]. Он писал, что Муссолини громогласно признал суверенитет папы, но до Карла Великого ему далеко. Раньше папы часто заключали сделки с правителями, желавшими папских милостей, но после циничного поведения Наполеона этому пришел конец. К тому же никто еще не требовал от пап благословить политическую идеологию, саму бывшую религией, покушаясь тем самым на образовательную миссию Церкви и на роль папы как общемирового пастыря. Латеранские соглашения сделали Пия XI юридически независимым, но теперь в коридорах папской власти завелись фашистские шпионы. Менее чем через две недели папа собирался выступить с тревожным обращением ко всем епископам Италии.

Получив от папы предупреждение, некоторые епископы догадались, о чем пойдет речь. На публичных мероприятиях Пий уже высказывал настороженное отношение к усиливающемуся сближению Муссолини с фюрером Германии [132]. Но услышать об этом от папы в Риме епископам не придется. Встреча не успела состояться: папа умер. Накануне смерти он жаловался на ухудшение здоровья, прежде крепкого, поэтому отдал распоряжение о публикации своих заметок. События после смерти Пия стали доказательством того, что его страх фашистских шпионов не были паранойей: Муссолини оказался в курсе содержания речи, которую готовил папа. Муссолини позвонил государственному секретарю Ватикана Эудженио Пачелли, ставшему кардиналом, и приказал уничтожить весь тираж. После смерти папы кардинал опасался нового разрыва между Ватиканом и итальянским государством, поэтому ответил Муссолини согласием и направил в типографию распоряжение «уничтожить все, что относится к этой речи» [133].

* * *

Пию XI заткнуло рот его же якобы автономное правительство. На состоявшемся конклаве Пачелли избрали папой Пием XII. В первые месяцы своего понтификата он сопротивлялся некоторым элементам политики Муссолини, защищая евреев, принявших католичество. Когда преследование усилилось, многих евреев стали переселять или прятать при помощи католической церкви. Пий в частном порядке сожалел об обращении с ними фашистов, однако официально он не осудил расистские меры против иудеев, верных своей религии [134]. Особенно резкую критику вызвало то, что он не оказал помощи необратившимся евреям, когда нацисты тысячами хватали их рядом с Ватиканом и отправляли в Рим [135]. Опять показал свою сущность компромисс пап с политическим лидером. В конечном счете фашистский режим, официально признавший папский суверенитет, подорвал роль папы как общемирового пастыря сильнее, чем любые власти до него. Папы действовали прежде всего в интересах Церкви, но одновременно Пием XII, по всей видимости, двигал страх. В 1939 году разразилась новая мировая война, развязанная ближайшей союзницей Италии, нацистской Германией. В 1940 году Италия вступит в войну на стороне Гитлера. Из-за Муссолини Святой престол мог теперь многого лишиться.

Тем не менее не Муссолини, а Пий выбирался вместе с римлянами из-под военных руин. В ходе избирательной кампании после провозглашения Итальянской республики в июне 1946 года провести переговоры с Ватиканом предлагали даже коммунисты и социалисты [136]. До самих переговоров, впрочем, не дошло: в Италии начался длительный период электорального триумфа христианских демократов. В конституции Италии, принятой новым парламентом, папские привилегии, записанные в Латеранских соглашениях, были по большей части сохранены. Некоторые в правительстве выступали против этого, осуждая систему двойного суверенитета. Крупный либеральный интеллектуал Бенедетто Кроче назвал принятое решение «очевидной логической ошибкой и юридическим скандалом» [137]. В целом, однако, папу посчитали ключевой фигурой общественной жизни в послевоенной Италии. К моменту избрания папы Иоанна XXIII (1958–1963 гг.) либеральная партия Рисорджименто была уже готова направить суверенному понтифику свои самые теплые поздравления [138]. Папа оставался крупной фигурой в итальянских делах даже в период радикальных политических перемен 60–70-х годов. Когда коммунисты «Красных бригад» похитили в 1978 году бывшего премьера Альдо Моро, папа Павел VI (1963–1978 гг.) оказался в центре переговоров по его освобождению. Моро схватили у его дома и увезли в «Фиате-132», чтобы потом удерживать на протяжении 54 страшных дней. Папа предлагал за него выкуп в миллиарды лир [139]. Звучали даже предложения, чтобы папа предложил себя в заложники вместо Моро [140]. Когда тело Моро нашли в брошенной машине на Виа Каэтани, безутешный болезненный понтифик провел в Сан-Джованни-ин-Латерано погребальную церемонию.

Но даже при сохранении некоего союза между Церковью и государством народ Рима менее, чем когда-либо, признавал теперь моральный авторитет пап. Отношение к ним стало меняться гораздо раньше, что заметно по заявлениям социалистов. В 1932 году викарий папы римского выяснил, что в Риме целые rioni населены людьми, «почти не молящимися в церквях» [141]. Впрочем, многие эпизоды, вроде конфуза, случившегося в 1559 году при участии проститутки еврейки Порции, служат напоминаниями о том, что полные церкви необязательно свидетельствуют о широком следовании церковному учению. Однако жизнь и привычки итальянцев полностью изменились из-за Второй мировой войны. По плану Маршалла на полуостров хлынула американская помощь, это была попытка посредством гуманитарной поддержки помешать распространению коммунизма и социализма. Благодаря новым нефтеперерабатывающим заводам и крупной металлургии стало прибыльнее промышленное производство, все больше развивавшееся для удовлетворения растущего спроса, порождаемого заморскими войнами [142]. В считаные десятилетия Италия, сельская в большей части страны, получила экономику мирового масштаба – это явление окрестили «экономическим чудом». За это время изделия современной промышленности стали не только доступной многим роскошью, чего не бывало прежде, но и мощными инструментами социальных и культурных перемен. Между 1954 и 1964 годами количество автомобилей на дорогах Италии выросло от 700 тысяч до пяти миллионов [143]. Самоопределение молодежи представляло собой разительный контраст с межвоенным периодом [144]. В Риме из-за переполненности машинами часто уже не был слышен звон колоколов. В 1964 году организаторы ежегодной процессии в честь святого Франциска признали, что впредь уже не смогут ее проводить [145].

Жители города всегда отклонялись от правил католической морали, но только теперь то, что прежде было табуировано, становилось общепринятым и даже официально признанным. Это был постепенный процесс, при котором общество и культура развивались одновременно с критикой и сопротивлением. В 1958 году Rugantino, ресторан в Трастевере, закрылся после проведенной там вечеринки, нарушавшей священный характер Рима. В ресторане отмечали 25-летие графини Ольгины ди Робилант, но все внимание было приковано к танцовщице из Ливана Аише Нана, показывавшей стриптиз под музыку римского новоорлеанского джаза [146]. Для Нана тот вечер завершился допросом в полиции. Через два года одна из пировавших там дам, шведская кинозвезда Анита Экберг, снялась в картине Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). В начале фильма группа загорающих женщин машет статуе Христа; весь фильм стал критикой роскошествующей римской элиты, для которой уже не действовала христианская мораль [147]. Набожность некоторых кварталов изображалась там как притворство. В кинокартине Пьера Паоло Пазолини «Овечий сыр» (1963) буржуазия поверхностно следует христианской вере, в то время как распинают бедствующий и голодающий рабочий класс [148]. В 1975 году наглядно проявился наносной характер католической идентичности города: Павел VI приветствовал паломников Святого года, а в это время римляне проголосовали за аборты: одобряющих аборты оказалось в городе на 10 % больше, чем в среднем по стране [149]. Это стало сильным ударом для Павла VI, который вслед за своим предшественником Иоанном XXIII попытался реформировать Церковь, созвав Второй Ватиканский собор (1962–1965 гг.). На нем правила литургии, сложившиеся столетия назад, были обновлены в попытке привлечь простой люд: произошел отказ от традиционной латыни, в церкви разрешили исполнять рок-музыку, священникам на богослужениях можно стало смотреть не на крест, а на прихожан.

Такие папы, как Иоанн XXIII, надеялись изменить язык Церкви, чтобы она лучше соответствовала современному миру. Но многие в Риме, казалось, уже решили, что для них речи папы не имеют значения. К концу 80-х годов воскресную мессу посещало всего лишь 15 % жителей города [150]. В 1981 году около 70 % проголосовало за сохранение законности абортов, снова не прореагировав на агитацию Ватикана. Даже на Втором Ватиканском соборе папский викарий Рима Анджело Делл’Аква предупредил, что дискуссии делегатов – это «нечто, о чем римляне не имеют понятия»; исключение составляли римляне, селившие святых отцов – участников Собора в своих гостиницах или отвозившие их в микроавтобусах и в «мерседесах» в Ватикан [151]. Признав изменения в жизни и в характере города, даже власти не стали больше сохранять священный характер Рима. В 1983 году вместо заявлений, что Рим априори священный город, прозвучало признание того факта, что Рим играет особую роль для католиков: «Итальянская республика признает ту особую значимость, которую Рим, первоапостольский престол, имеет для католицизма» [152]. Глядя на город, которым папы некогда правили как викарии Христа, папа Иоанн Павел II (1978–2005 гг.) обнаружил в нем отношение к христианской морали, «близкое к безразличию» [153].

* * *

Днем 13 мая 1981 года Рим и весь мир забыли о безразличии к папе. В половине шестого вечера папу без сознания увезли с площади Святого Петра. Объятая паникой папская охрана бежала впереди открытого «Фиата-Кампаньолы», прозванного «папамобилем». Они отодвигали камеры журналистов и прокладывали путь для выезда с площади. За несколько секунд до того Иоанн Павел II стоял на площади, готовясь пожимать руки верующим, ждавшим его благословения. В тот день десятки тысяч мужчин и женщин собрались для встречи со своим папой, улыбались, готовили фотовспышки. Под колокольный звон, оповещавший о прибытии папы, раздались выстрелы. Лица в толпе исказил ужас: были выпущены четыре пули, и две угодили в папу.

Фотография 23-летнего стрелявшего, турка Мехмета Али Агджи, облетела телеэкраны всего мира. В начале того дня Агджа спокойно пришел из своего отеля на Виа Чичеро к базилике Святого Петра и сел перед ней писать открытки из Рима [154]. За несколько минут до покушения он был почти незаметен, но уже сжимал пистолет, укрывшись за спинами собравшихся на площади паломников. После покушения на Его Святейшество Агджа попытался скрыться. Он ринулся сквозь плотную взволнованную толпу, но путь ему преградила могучая фигура францисканской монахини Летиции Джудичи, сказавшей потом: «Я ждала в тот день, что кто-то его остановит, но поймать Али Агджу выпало мне» [155]. Преступнику некуда было бежать, он направил пистолет на Джудичи, но его руку отвела еще одна монахиня [156]. Когда глава ватиканской охраны Камилло Чибин перелез через деревянный забор, даже Агджа понял, что игра проиграна.

К тому времени папу уже везли на север, в римскую больницу Агостино Джемелли. Там хирурги извлекли фрагменты пули, находившиеся в миллиметрах от его сердца. «Мир молится за папу», – писала назавтра католическая пресса [157]. Это было покушение не только на папу, оно «глубоко ранило сердце человечества» [158]. Пока Иоанн Павел II боролся за жизнь в больнице, мировые лидеры и пресса пошли в наступление. Премьер-министр Канады Пьер Эллиотт Трюдо осудил «варварское» нападение на одного из «мирных посланников Господа» [159]. Премьер-министр Израиля Менахем Бегин призвал израильтян молиться за папу и за «возобновление его труда на благо всего человечества» [160]. Размышляя о покушении, Бегин добавил: «Раз такое могло случиться, значит, возможно все» [161]. На протяжении веков казалось, что Рим и римские папы – символические действующие лица во всемирной драме. Даже убийца Агджа пришел поглазеть на римского папу, став важным действующим лицом великого божественного плана: «Я собирался убить папу и хотел сам умереть на площади Святого Петра, покончить с собой или быть линчеванным. Через много лет я понял… что 13 мая 1981 года Бог сотворил чудо на площади Святого Петра» [162].

Агджа был далеко не единственным, кто видел в папе осевую фигуру божественного плана. Менее чем за две недели до покушения рейс компании Aer Lingus, летевший в лондонский аэропорт Хитроу, был захвачен 54-летним австралийцем, предъявившим требования к папе [163]. Бывший монах римского аббатства, построенного на том месте, где был обезглавлен святой Павел, Лоуренс Джеймс Дауни был изгнан оттуда после того, как ударил по лицу старшего монаха. На борту самолета он облил себя бензином и продиктовал экипажу свое требование: пускай пресса позвонит папе и заставит его раскрыть загадку так называемого «Третьего секрета Фатимы». Имелось в виду одно из откровений, якобы услышанных летом 1917 года тремя португальскими крестьянскими детьми [164]. Первые два, раскрытые публике в 1941 году, содержали ужасающие картины ада и предупреждение, что разразится Вторая мировая война, если продолжатся преступления против Бога и если коммунистическая Россия не покается [165]. Третье, тайное откровение, как был уверен Дауни, содержало послание, от которого произойдет переворот в мировой истории. С ним согласились бы миллионы верующих, совершающих паломничество в Фатиму. Когда в 2000 году Иоанн Павел II обнародовал наконец «третий секрет», послание как будто только подтвердило значимость самого папы: оно было о папе, в которого будут «стрелять пулями и стрелами» [166].

Подлинные мотивы, по которым Агджа стрелял в папу, до сих пор остаются неясными. Некоторые полагают, что он стрелял в папу как в символ средневековых Крестовых походов. Позднее сам Агджа заявлял, что целился в Иоанна Павла II как в «воплощение всего того, чем является капитализм» [167]. Другие доказывали, что нападением руководил КГБ, служба безопасности коммунистического Советского Союза, за свободу католиков которого ратовал Иоанн Павел II [168]. Уже широта диапазона гипотез говорит о том, что папа остается значимой фигурой, хотя его конкретная роль в общественной жизни вызывает споры.

Даже внутри Церкви к папам относятся очень по-разному. Для многих папский авторитет пострадал от ужасающих сведений о том, как папы один за другим покрывали церковников, замешанных в сексуальном растлении. Папа Бенедикт XVI (2005–2013 гг.) не вынес тяжести своего сана и стал первым с 1294 года понтификом, добровольно отрекшимся от престола святого Петра. Многие римляне радовались, когда первоапостольский авторитет перешел к Франциску I (2013 г. – наст. вр.), который даже в сатирических пародиях комиков вроде Маурицио Кроцци предстает фигурой, исполненной тепла и милосердия. Но, невзирая на радость в некоторых кругах, реформы Франциска в области литургии и его открытость современному миру только усиливают раздоры среди католиков: либералы довольны переменами, а консерваторы предрекают церковную схизму. Вне Церкви Франциск заслужил похвалы мировых лидеров и западных СМИ тем, что соответствует новой реальности. Однако когда он выступает против устоявшихся верований, то теряет влияние, часто подвергается насмешкам или попросту остается незамеченным. Таким образом, влияние папы в современном мире сильно зависит от изменчивого политического и нравственного климата. Никогда за всю историю папства не появлялось стольких интерпретаций роли и влияния римского папы, как сегодня.

И все же сохраняется одна безусловная и неприкасаемая традиция: город Рим и папство переплетены навечно. Из более чем миллиарда людей, признающих свою принадлежность к католической церкви, в Европе живет ныне менее четверти [169]. Но, невзирая на этот радикальный географический сдвиг, все, по крайней мере на словах, согласны с тем, что главным средоточием духовного авторитета остается Рим, что кровь Петра стала источником той власти, на которую и поныне претендуют папы. Сам город продолжает служить микрокосмом конфликтов, не перестающих сотрясать Церковь. Действия понтифика как ее главы находят, как и прежде, отклик в Риме, как это происходило в раннем Новом времени на дипломатической арене и на ярких церемониях. Когда в 2017 году возникло впечатление, что папа Франциск осуждает традиционные католические группы, весь город за одну ночь был обклеен плакатами. Со всех стен Рима взирало каменное лицо папы, а ниже размещался вопрос, достойный тех, что доверяли своему Пасквино римляне в минувшие века: «Куда подевалось фирменное папское милосердие?»

Рим остается сценой, с которой папа обращается к миру. В марте 2020 года улицы города были безлюдны. Но папа по-прежнему не сходил с Ватиканского холма. Мировая пандемия коронавируса унесла, согласно подсчетам, жизни 179 тысяч итальянцев. Римляне сидели взаперти по домам, а в это время папа, одинокая белая фигурка, брел по площади Святого Петра. Дойдя до специально построенного возвышения, он смотрел на притихший город, поливаемый дождем. В тот день папу сопровождал один-единственный помощник, а еще рядом с ним были символы, вписывающие в вековой нарратив, что объединяет пап, народ и город Рим. Слева от него находилось распятие Сан-Марчелло, которое носили по зачумленным улицам Рима в 1522 году, справа – Salus Populi Romani, «Спасение народа Рима», лик Девы Марии, не покидающий Рим с конца VI века. Тогда папа Григорий Великий вел процессию отчаявшихся римлян к могиле святого Петра, моля Бога о милосердии. В марте 2020 года Франциск, стоя в тени Григория, утверждал, что колоннада перед собором по-прежнему «ограждает Рим и мир».

В тот дождливый день папа только казался одиноким на площади Святого Петра. Вопреки видимости, он был там далеко не один. Франциск обращался к граду и миру со своего места в хвосте вереницы из более чем 260 пап, каждый из которых полнился силой, исходящей от могилы Петра под их ногами. Говоря о пандемии, папа не мог не напомнить об «оглушающей тишине и пугающей пустоте». На первый взгляд тихая пустая площадь, на которой царил понтифик, могла показаться разящей метафорой пропасти между Церковью и современным Западом. Однако при том она служила мощным свидетельством поразительной стойкости папства в нашем меняющемся, ненадежном мире, чьи корни уходят в ту землю, по которой ходили первые уверовавшие в святого Петра.

Благодарности

Составить историю такого города, как Рим, протяженностью почти в две тысячи лет, в одиночку невозможно. Я писала эту книгу в нескольких странах в течение нескольких лет, пользуясь бесценной помощью коллег, друзей и учреждений, а также богатыми познаниями множества историков, ссылки на труды которых приводятся в этой работе.

Мои познания в истории Рима, особенно раннего Нового времени, опираются на многие годы научной работы в этом городе. За помощь и поддержку, оказанные мне, выражаю благодарность Британской школе в Риме, университету Сент-Эндрюс и Обществу изучения Ренессанса, а также сотрудникам Archivio Apostolico Vaticano, Archivio del Dicastero per la Dottrina della Fede, Archivio di Stato di Roma, Archivum Romanum Societatis Iesu, Archivio storico della Penitenzieria Apostolica, Biblioteca Apostolica Vaticana, Biblioteca Nazionale Centrale di Roma and Biblioteca di Storia Moderna e Contemporanea. Находясь в Риме, я углубляла понимание города и его истории, беседуя с некоторыми из историков, которыми больше всего восхищаюсь. Особенно я в долгу перед профессором Ирене Фози, профессором Винченцо Лавениа, доктором Эмли Микельсон, доктором Камиллой Расселл и перед многими другими за ту доброту и щедрость, с которыми они откликались на множество моих вопросов и идей. Спасибо святому отцу Энтони Робби, водившему меня по отдаленным уголкам города и рассказывавшему об их истории.

Находясь вдали от Рима, но продолжая работать над его историей, я опиралась на труды многих крупных историков, но не могла бы обойтись без тех, кто хранит их книги в Британской библиотеке, Институте классических исследований, институте Варбурга и Kungliga biblioteket в Стокгольме. Когда я выходила из читального зала, римские друзья помогали мне ориентироваться в концепциях и идеях, не находящих отражения на страницах книг. Особенно я благодарю Джакопо Бенчи и Мануэлу Гадзано за помощь в понимании современной истории Рима и его жителей. За великодушное разрешение побывать в частных покоях некоторых действующих лиц этого повествования я признательна сестрам-монахиням Каса-ди-Санта-Бригида и церкви Сан-Джироламо-делла-Чарита в Риме.

Для изысканий, потребовавшихся для этой книги и для самого ее текста, я пользовалась советами и помощью ученых, редакторов и экспертов, с которыми мне повезло быть знакомой лично. Особенно я признательна Джеймсу Кроссу, Кристоферу Мейсону, Тому Перрину и доктору Артуру дер Ведувену, не жалевшим времени на чтение текста частично или полностью, от этапа замысла до окончательного варианта. Моя сердечная благодарность профессору Саймону Дитчфилду, не только прочитавшему с присущим ему великодушием весь текст, но и помогавшему мне прояснить и оформить собственные мысли в наших с ним многочасовых беседах. Я также в большом долгу перед профессором Эндрю Петтегри за ценные комментарии к моим ранним наброскам, а также за поддержку и практическую помощь, когда я вынырнула из академического мира и нырнула опять – уже в издательскую сферу.

Излишне говорить, что все ошибки в тексте книги остаются на моей совести.

В процессе написания книги я не могла бы пожелать себе более заботливого и более профессионального литературного агента, чем Кэтрин Кларк. Я благодарна ей и Дункану Хиту, бывшему сотруднику Icon Books, за то, что они сразу разглядели в моей идее потенциал и поверили в мою способность осуществить этот проект. То, что мне это удалось, – огромная заслуга Дункана с его терпением и с его столь полезными указаниями в процессе моей работы над текстом. Было наслаждением работать с ним и с другими редакторами в Icon и Pegasus, в особенности с Коннором Стейтом, чья энергия, участие и трудолюбие были жизненно важны на заключительных этапах перед публикацией.

Наконец, этой книги не было бы, не будь поддержки моих друзей и семьи, особенно неустанно вдохновлявших меня любимых родителей, брата, свекра и свекрови, моего дорогого друга Джеймса Косси и бесконечно мудрых и участливых Ли Кларка и Тома Перрина. Мотивация, проницательность и редакторская помощь моего мужа Карла Гастела Вернберга обогащали этот проект от замысла до завершения. По этой причине и по бесконечному количеству других причин эта книга посвящается ему.

Джессика Вернберг, Лондон

Примечания

Пролог. Город отголосков

1. Harrison H. The Missionary’s Curse and Other Tales from a Chinese Catholic Village. Berkeley: University of California Press, 2013. P. 10. В первое десятилетие китайское правительство пыталось усилить контроль над китайскими католиками, вытравляя римский характер церкви Китая. См., например: China wants to «sinicise» its Catholics // Economist. 22 November 2022.

1. По стопам Петра

1. Процитировано в: Eusebius of Caesarea. Ecclesiastical History. 2.25.5–7. Даты понтификатов первых пяти пап, кроме Климента I, точно неизвестны и в тексте не приводятся.

2. Buranelli F. The Vatican Necropoles. Rome’s City of the Dead. Turnhout: Brepols, 2010. P. 55, fn. 29.

3. Baumgartner F. Behind Locked Doors: A History of the Papal Elections. London: Palgrave Macmillan, 2003. P. 4.

4. Lampe P. Roman Christians Under Nero (54–68 CE) // The Last Years of Paul. Essays from the Tarragona Conference, June 2013 / Ed. Armand Puig I Tàrrech, John M. G. Barclay, Jörg Frey. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015. P. 118.

5. Buranelli. Op. cit. P. 48.

6. Ibid. P. 52–54.

7. Lanciani R. Pagan and Christian Rome. Boston; New York: Houghton Mifflin, 1892. P. 129–130; Nunn H. P. V. St. Peter’s Presence in Rome: The Monumental Evidence // Evangelical Quarterly. Vol. 22. 1950. P. 133.

8. O’Malley J. A History of the Popes: From Peter to the Present. Lanham: Rowman & Littlefield, 2009. P. 10.

9. Kaas L. LIFE. 27 March 1950. P. 82.

10. Marucchi O. Christian Epigraphy. An Elementary Treatise with a collection of ancient Christian inscriptions mainly of Roman origin / trans. Willis J. Armine. Cambridge: Cambridge University Press, 1912. P. 81.

11. Vinzent M. Rome // Cambridge History of Christianity / Ed. M. M. Mitchell, F. M. Young. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 402.

12. Dijkstra R. Peter, Popes, Politics and more: the Apostle as Anchor // The Early Reception and Appropriation of the Apostle Peter (60–800 CE) / Ed. R. Dijkstra. Leiden: Brill, 2020. P. 4.

13. 1 Peter. 5: 13.

14. Demacopoulos George E. The Invention of Peter: Apostolic Discourse and Papal Authority in Late Antiquity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013. P. 14.

15. Romans. 15: 20.

16. Epistle of Ignatius to the Romans. Chapter 4.

17. Irenaeus of Lyon. Against Heresies. Book III. Chapter 3: 3.

18. Beard M., North J., Price S. Religions of Rome. Vol. 1. A History. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 295.

19. Lampe P. Op. cit. P. 118.

20. Beard, North, Price. Op. cit. P. 177.

21. Ibid. P. 36.

22. Dionysius of Halicarnassus. Roman Antiquities. Book VII. 72: 15–18.

23. Rasmussen S. W. Roman Religion // The Handbook of Religions of Ancient Europe / Ed. L. Bredholt Christensen, O. Hammer, D. A. Warburton. London: Routledge, 2014. P. 203.

24. Suetonius. Augustus. 43: 1.

25. Horster M. Living on Religion: Professionals and Personnel // A Companion to Roman Religion / Ed. Jörg Rüpke. Oxford: Wiley-Blackwell, 2011. P. 337.

26. Beard, North, Price. Op. cit. P. 298.

27. Beard M. The Cult of the «Great Mother» in Imperial Rome. The Roman and the «Foreign» // Greek and Roman Festivals. Content, Meaning and Practice / Ed. J. R. Brandt, J. W. Iddeng. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 340–341.

28. Beard, North, Price. Op. cit. P. 245.

29. Ibid. P. 226.

30. Malaise M. Inventaire préliminaire des documents égyptiens découverts en Italie. Leiden: Brill, 1972. P. 187–192.

31. Lampe. Op. cit. P. 118.

32. Savage S. M. The Cults of Ancient Trastevere // Memoirs of the American Academy in Rome. Vol. 17. 1940. P. 52–53.

33. Icks M. The Crimes of Elagabalus. The Life and Legacy of Rome’s Decadent Boy Emperor. London: I. B. Tauris, 2013. P. 30.

34. Cook J. G. Crucifixion in the Mediterranean World. Tübingen: Mohr Siebeck, 2014. P. 182.

35. Clark G. Christianity and Roman Society. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 6.

36. Gruen E. Jews of Rome Under Nero // The Last Years of Paul / Ed. Puig I Tàrrech, Barclay, Frey. P. 100.

37. Ibid. P. 93.

38. Green B. Christianity in Ancient Rome: The First Three Centuries. London: Bloomsbury, 2010. P. 21–23.

39. Gruen. Op. cit. P. 93.

40. Acts of the Apostles. 18: 1–3.

41. Lampe. Op. cit. P. 359.

42. Bowes K. Private Worship, Public Values and Religious Change in Late Antiquity. Cambridge University Press, 2008. P. 49.

43. Minucius Felix. Octavius. 8: 4.

44. Lampe. Op. cit. P. 118.

45. Lucius Apuleius. The Golden Ass. Book IX: 22–25.

46. Bowes. Op. cit. P. 54.

47. Tobin T. H. Paul’s Letter to the Romans // The Blackwell Companion to the New Testament / Ed. David E. Aune. Oxford: Wiley–Blackwell, 2010. P. 399.

48. Miller P. C. Women in Early Christianity. Translations from Greek Texts. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2005. P. 62.

49. Tàrrech Puig i. Paul’s Missionary Activity during his Roman Trial: The Case of Paul’s Journey to Hispania // The Last Years of Paul / Ed. Puig I Tàrrech, Barclay, Frey. P. 473.

50. Shaw B. D. The Myth of the Neronian Persecution // Journal of Roman Studies. 2015. P. 4–5.

51. Ibid.

52. Suetonius. The Lives of the Twelve Caesars. Claudius. Ch. 25.

53. Tacitus. Annals. Book 15. Ch. 44.

54. Это слова Лактанция, автора, родившегося примерно в 250 г. Его характеристика Нерона типична для раннехристианских авторов: Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. 2.

55. Tacitus. Op. cit. Book 15. Ch. 44.

56. Shaw. Op. cit. P. 4–5.

57. Некоторые доказывают, что Петра распяли на холме Яникул, но консенсус ученых сходится на том, что он погиб на Ватиканском холме. См.: Marco Angelus A. de. The Tomb of Saint Peter. A Representative and Annotated Bibliography of the Excavations. Leiden: Brill, 1964. P. 44.

58. The Acts of Peter. Ch. 53.

59. Tertullian. Prescription Against Heretics. Ch. 36: 3.

60. Suetonius. The Lives of the Twelve Caesars. Nero. Ch. 16.

61. Pliny the Elder. Natural History. 17: 5.

62. Pliny the Younger. Letters. 10: 96–97.

63. Benko S. Pagan Rome and the Early Christians. London: Batsford, 1985. P. 1.

64. Green. Op. cit. P. 124–125.

65. Benko. Op. cit. P. 8.

66. Beard M., Hopkins K. The Colosseum. Harvard: Harvard University Press, 2005. P. 23.

67. Ibid. P. 2.

68. Green. Op. cit. P. 125.

69. Lampe. Op. cit. P. 127.

70. Simonetti M. Le Origini di Roma Cristiana // Pietro e Paolo. La Storia, il culto, la memoria nei primi secoli / ed. Angela Donati. Milan: Electa, 2000. P. 24–25.

71. Ibid. P. 22–23.

2. «Ты победил, Галилеянин»: возвышение христианского Рима

1. Jerome. Letters. 22: 27 (to Eustochium).

2. Sociological Studies in Roman History / Ed. K. Hopkins, C. Kelly. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 439.

3. Teitler H. C. The Last Pagan Emperor. Julian the Apostate and the War Against Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2017.

4. Ibid. P. 3.

5. Ames C. C. Medieval Heresies: Christianity, Judaism and Islam. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 45–47.

6. Harries J. Imperial Rome AD284 to 363. The New Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2012. P. 42.

7. Ibid. P. 42–43.

8. Галерий (305–311 гг.) и Север (306–307 гг.) будут цезарями-августами соответственно Востока и Запада, а Максимин Даза (305–313 гг.) – аналогом Константина, цезарем Востока.

9. Omissi A. Emperors and Usurpers in the Later Roman Empire. Civil War, Panegyric and the Construction of Legitimacy. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 106.

10. Отец Максенция, Максимин (286–305, 306–308 гг.), был соправителем Диоклетиана до ухода последнего на покой.

11. Usherwood R. Political Memory and the Constantinian Dynasty. Fashioning Disgrace. Cham: Springer, 2022. P. 17.

12. Odahl C. M. Constantine and the Christian Empire. London: Routledge, 2004. P. 81.

13. Pohlsander H. A. The Emperor Constantine. London: Routledge, 1996. P. 23–24.

14. Jones A. Constantine and the Conversion of Europe. Toronto: University of Toronto Press, 1978. P. 49–50.

15. Potter D. S. Constantine the Emperor. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 143.

16. Процитировано в: Potter. Op. cit. P. 143–144.

17. Lactantius. On the Deaths of the Persecutors. Ch. 44: 1–11.

18. Kalas G. The Restoration of the Roman Forum in Late Antiquity. Transforming Public Space. Austin: Texas University Press, 2015. P. 51.

19. Eusebius. Life of Constantine. Ch. XL.

20. Baghos M. From the Ancient Near East to Byzantium. Kings, Symbols and Cities. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2021. P. 183.

21. Clark. Op. cit. P. 95–105.

22. Watson A. Aurelian and the Third Century. London Routledge, 2004. P. 200.

23. Eusebius. Oration of Constantine. Ch. 24.

24. Eusebius. Ecclesiastical History. Book VII. Ch. 30: 21; Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. VI.

25. Green. Op. cit. P. 210.

26. Clark. Op. cit. P. 50–51.

27. Ibid. P. 50.

28. Digeser E. De P. A Threat to Public Piety. Christians, Platonists and the Great Persecution. Ithaca: Cornell University Press, 2012. P. 1–2.

29. Green. Op. cit. P. 211.

30. P. Luther 4: Decian Libellus, Theadelphia, 12 June-14 July 250. Luther College, Iowa.

31. Beard, North, Price. Op. cit. P. 295.

32. Green. Op. cit. P. 211.

33. Hopkins K. (ed.) Op. cit. P. 452.

34. Bruce L. A Note on Christian Libraries during the Great Persecution 303–305 AD // The Journal of Library History. 1980. P. 131–132.

35. Eusebius. Ecclesiastical History. Book VII. Ch. 13.

36. Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. XXXIV.

37. Green. Op. cit. P. 212–213. К этому времени сменилось много епископов, возглавлявших либо отдельные христианские общины, либо (с начала III в.) сразу несколько христианских общин каждый. Stewart A. C. The Original Bishops. Office and Order in the First Christian Communities. Grand Rapids: Baker Academic, 2014. P. 1–2.

38. Ibid. P. 213.

39. Vinzent. Op. cit. P. 411.

40. Eusebius. Ecclesiastical History. Book X. Ch. 5.

41. Lactantius. Of the Manner in which the Persecutors Died. Ch. XLVIII.

42. Cameron A. The Last Pagans of Rome. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 3.

43. Religions of the Ancient World / Ed. S. I. Johnston. London: Belknap Press, 2004. P. 278.

44. Kalas. Op. cit. P. 70–71.

45. Thunø E. Image and Relic. Mediating the Sacred in Early Medieval Rome. Rome: l’Erma di Bretschneider, 2002. P. 14.

46. Humphries M. Early Christianity. London: Routledge, 2006. P. 40.

47. Lançon B. Rome in Late Antiquity: AD313–604 / Trans. A. Nevill. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2000. P. 100.

48. Old Saint Peter’s Rome / Ed. R. McKitterick, J. Osborne, C. M. Richardson, J. Story. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 2.

49. Ibid.

50. Lançon. Op. cit. P. 100.

51. Baumgartner. Op. cit. P. 5.

52. Lançon. Op. cit. P. 100; Walsh M. The Conclave. A sometimes secret and occasionally bloody history of papal elections. Norwich: Canterbury Press, 2003. P. 4–5.

53. Ignatius of Antioch. Epistle of Ignatius to the Smyrnaeans. Ch. 8.

54. Lançon. Op. cit. P. 100.

55. Ruggini L. C. Rome in Late Antiquity: Clientship, Urban Topography and Prosopography // Classical Philology. Vol. 98. No. 4. 2003. P. 374.

56. White C. The Emergence of Christianity. Minneapolis: Fortress Press, 2007. P. 111.

57. Norton P. Episcopal Elections 250–600. Hierarchy and Popular Will in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 64.

58. Humphries M. Cities and the Meanings of Late Antiquity. Leiden: Brill, 2019. P. 58.

59. Ibid.

60. Trout D. Damasus of Rome. The Epigraphic Poetry. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 7.

61. Lançon. Op. cit. P. 101.

62. Curran J. R. Pagan City and Christian Capital. Rome in the Fourth Century. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 136.

63. Leadbetter B. From Constantine to Theodosius (and beyond) // The Early Christian World / Ed. P. F. Esler. London: Routledge, 2000. Vol. 1–2. P. 264.

64. Bardill J. Constantine, Divine Emperor of the Christian Golden Age. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 381.

65. Chadwick H. The Church in Ancient Society. From Galilee to Gregory the Great. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 198–199.

66. Eusebius. Life of Constantine. Book 3. Chapter 10.

67. Chadwick H. Op. cit. P. 370.

68. Trout. Op. cit. P. 15.

69. Drever M. Image, Identity and the Forming of the Augustinian Soul. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 89.

70. Clark. Op. cit. P. 43.

71. Justin Martyr. Dialogue with Trypho. Ch. 110.

72. Marcus Aurelius. Meditations. Book 11. Ch. 3.

73. Tertullian. Ad Scapulam. Ch. V: 1.

74. Trout. Op. cit. P. 16.

75. Ibid.

3. Коронован на могиле империи

1. Pelagius. Letters. 30 (to Demetrias). Процитировано в: Brown P. Augustine of Hippo. A Biography. Berkeley: California University Press, 2000. P. 287.

2. Jerome. Letters. 127: 3 (to Principia).

3. Hartswick K. J. The Gardens of Sallust. A Changing Landscape. Austin: University of Texas Press, 2004. P. xii.

4. Moorhead J. The Popes and the Church of Rome in Late Antiquity. London: Routledge, 2015. P. 2–3.

5. D’Avray D. L. Stages of papal law // Journal of the British Academy. No. 5. 2017. P. 38.

6. Hobbes T. Leviathan; or, the matter, forme and power of a commonwealth, ecclesiasticall and civill. London: Andrew Crooke, 1651. P. 386.

7. D’Avray. Op. cit. P. 37–56.

8. Jordanes. The Gothic History of Jordanes / Trans. C. C. Mierow. Cambridge: Speculum Historiale, 1906. P. 98.

9. Ibid. P. 98.

10. Merrills A., Miles R. The Vandals. Oxford: Wiley, 2010. P. 117.

11. Ibid.

12. Salzman M. R. The Falls of Rome. Crises, Resilience and Resurgence in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

13. Gerontius. The Life of Melania the Younger // Lives of Roman Christian Women / Ed., trans. C. Witte. London: Penguin, 2010.

14. Coon L. L. Sacred Fictions. Holy Women and Hagiography in Late Antiquity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1997. P. 114.

15. Herrin J. Unrivalled Influence. Women and Empire in Byzantium. Princeton: Princeton University Press, 2013. P. 142.

16. Bowes. Private Worship, Public Values and Religious Change in Late Antiquity. P. 65.

17. Women Writers of Ancient Greece and Rome. An Anthology / Ed. I. M. Plant. Norman: University of Oklahoma Press, 2004. P. 170.

18. Augustine. Letters. 130: 3 (to Anicia Faltonia Proba).

19. Dunn G. The Christian Networks of the Aniciae: The example of the letter of Innocent I to Anicia Juliana // Revue d’études augustiniennes et patristiques. No. 55. 2009. P. 54–55.

20. Jerome. Letters. 130: 1 (to Demetrias).

21. MacGeorge P. Late Roman Warlords. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 13.

22. Ibid.

23. Stevenson S. W., Smith C. R., Madden F. W. A Dictionary of Roman Coins, Republican and Imperial. London: George Bell, 1889. P. 482.

24. Herrin J. Ravenna. Capital of Empire, Crucible of Europe. Princeton: Princeton University Press, 2020. P. 11–12.

25. Lançon. Op. cit. P. 105.

26. Beard, North, Price. Op. cit. P. 262–263.

27. Krautheimer R. Rome. Profile of a City, 312–1308. Princeton: Princeton University Press, 2000. P. 35.

28. Mullooly J. Saint Clement, Pope and Martyr and His Basilica in Rome. Rome: G. Barbera, 1873. P. 214.

29. Augustine. Letters. 138: 3 (to Marcellinus).

30. Ibid.

31. Beard, North & Price. Op. cit. P. 387.

32. Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. London: W. Strahan, 1776–1789.

33. Moorhead. Op. cit. P. 8.

34. Prosper of Aquitaine. Epitoma Chronicon // Monumenta Germaniae Historica. Inde ab anno Christi quingentesimo usque ad annum millesima et quingentesimum / Ed. T. Mommsen. Berlin: Weidmannsche, 1891. Vol. 9. Part 2. P. 484.

35. Wolfram H. The Roman Empire and its Germanic Peoples / Trans. T. Dunlap. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 172.

36. Wessel S. Leo the Great and the Spiritual Rebuilding of a Universal Rome. Leiden: Brill, 2008. P. 37.

37. Elton H. The Roman Empire in Late Antiquity. A Political and Military History. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 191.

38. Ibid.

39. Prosper of Aquitaine. Цитата в: Robinson James Harvey. Readings in European History. Boston: The Athenaeum Press, 1904. Vol. 1. P. 49–50.

40. Рассказ анонима, цитата в: Robinson. Op. cit. P. 50.

41. Ibid. P. 51.

42. McKitterick, Osborne, Richardson, Story (eds.). Op. cit. P. 3.

43. Schatz K. Papal Primacy. From Its Origins to the Present. Collegeville: The Liturgical Press, 1996. P. 17.

44. Ibid. P. 17–18.

45. Kaçar T. Constantinople and Asia Minor: Ecclesiastical Jurisdiction in the Fourth Century // Early Christianity in Asia Minor and Cyprus. From Margins to the Mainstream / Ed. S. Mitchel, P. Pilhofer. Leiden: Brill, 2019. P. 156.

46. Riddle J. E. The History of the Papacy, to the period of the Reformation. London: Richard Bentley, 1856. P. 170.

47. См. переводы петиций того времени против Диоскора в: Fleury C. The Ecclesiastical History. AD429 to AD456. Oxford: John Henry Parker, 1844. P. 355.

48. Allen P., Neil B. Crisis Management in Late Antiquity (410–590 CE). Leiden: Brill, 2013. P. 101.

49. Caner D. Wandering, Begging Monks. Spiritual Authority and the Promotion of Monasticism in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 227.

50. Schatz. Op. cit. P. 17.

51. Ibid. P. 44.

52. Neil B. Leo the Great. Abingdon: Routledge, 2009. P. 43.

53. Schatz. Op. cit. P. 44.

54. Ibid.

55. Neil. Op. cit. P. 42.

56. Ibid. P. 43.

57. Moorhead. Op. cit. P. 7.

58. Duffy E. Ten Popes Who Shook the World. New Haven: Yale University Press, 2011. P. 42.

59. Lewis N. D. The Early Modern Invention of Late Antique Rome. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. P. 243.

60. Dunkle R. Gladiators. Violence and Spectacle in Ancient Rome. Abingdon: Routledge, 2008. P. 119.

61. Ibid. P. 79.

62. Tertullian. Apology. De spectaculis / trans. T. R. Glover. London: William Heinemann Ltd., 1977. P. 231, 249.

63. Ibid. P. 251–253.

64. Leithart P. J. Defending Constantine. Twilight of an Empire and the Dawn of Christendom Downers Grove: Intervarsity Press, 2010. P. 196.

65. Devoe R. F. Christianity and the Roman Games. The Paganization of Christians by Gladiators, Charioteers, Actors and Actresses from the First through the Fifth Centuries AD. Philadelphia: Xlibris, 2002. P. 140.

66. Theoderet. Ecclesiastical History. Chapter XXVI.

67. Ibid.

68. Ibid.

69. Константин после победы над Максенцием в 312 г. и затем недолгое время в 315 и 326 гг.; Констанций II через четыре года после свержения Магненция в 357 г.; Валентиниан II в 388 г. после изгнания им узурпатора Максима; Феодосий в 389 г. после его победы над Максимом и (снова) после его победы над Евгением.

70. The Book of the Popes (Liber Pontificalis) / Ed., trans. L. R. Loomis. New York: Nova, 2018. P. 146.

71. West-Harling V. Rome, Ravenna and Venice, 750–1000. Byzantine Heritage, Imperial Present and the Construction of City Identity. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 112.

72. Ibid.

73. Paul the Deacon. History of the Langobards. Ch. XXIV.

74. Ibid.

75. The Black Death / Ed., thans. R. Horrox. Manchester: Manchester University Press, 1994. P. 95.

76. Forbis E. Municipal Virtues in the Roman Empire. The Evidence of Italian Honorary Inscriptions. Stuttgart: B. G. Teubner, 1996. P. 29–31.

77. Cicero. On Duty. 1: 42.

78. Parkin A. «You do him no service»: an exploration of pagan almsgiving // Poverty in the Roman World / Ed. M. Atkins, R. Osborne. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 64.

79. Thacker A. Popes, emperors and clergy at Old Saint Peter’s from the fourth to the eighth century // Old Saint Peter’s Rome. P. 146.

80. Lançon. Op. cit. P. 30.

81. Moorhead. Op. cit. P. 6.

82. Thacker. Op. cit. P. 57.

83. Moorhead. Op. cit. P. 4.

84. Thacker. Op. cit. P. 144.

85. Ibid. P. 137–144.

86. Sivan H. Galla Placidia. The Last Roman Empress. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 71.

87. Dolbeau F. Nouveaux sermons de saint Augustin pour la conversion des païens et des donatistes // Revue des Études Augustiniennes. No. 37. 1991. P. 76.

88. Ibid.

89. Liverani P. Saint Peter’s and the city of Rome between Late Antiquity and the early Middle Ages // Old Saint Peter’s Rome. P. 30.

90. Kahlos M. Religious Dissent in Late Antiquity, 350–450. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 155.

91. Ibid. P. 153.

92. Moorhead. Op. cit. P. 9.

93. Thunø. Op. cit. P. 84.

94. Krautheimer. Op. cit. P. 90.

95. Ibid.

4. Святой Рим: святыни, завоеватели, политика власти

1. Duckett E. S. Death and Life in the Tenth Century. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1967. P. 88–89.

2. Tellenbach G. The Church in Western Europe from the Tenth to the Early Twelfth Century / Trans. T. Reuter. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 71.

3. Partner P. The Lands of St Peter. The Papal State in the Middle Ages and the Early Renaissance. London: Eyre Methuen, 1972. P. 90.

4. Wickham C. Medieval Rome. Stability & Crisis of a City. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 336.

5. Goffart W. Barbarian Tides. The Migration Age and the Later Roman Empire. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006. P. 162.

6. Arnold J. J. Theodoric and the Roman Imperial Restoration. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 62.

7. Ibid.

8. Процитировано в: Brown P. The World of Late Antiquity. New York: W. W. Norton, 1989. P. 123.

9. Burns T. S. Theodoric the Great and Concepts of Power in Late Antiquity // Acta Classica. Vol. 25. 1982. P. 102.

10. Freeman C. A New History of Early Christianity. New Haven: Yale University Press, 2009. P. 308.

11. Barker J. W. Justinian and the Later Roman Empire. Madison: The University of Wisconsin Press, 1966. P. 102.

12. Cohen S. Spelunca pravitatis hereticae: Gregory I and the Rededication of «Arian» Church Buildings in Late Antique Rome // Journal of Early Christian Studies. Vol. 30. No. 1. 2002. P. 4–5.

13. Zeiller M. J. Les Églises Ariennes de Rome a l’époque de la domination gothique // Mélanges de l’école français de Rome. Vol. 24. 1904. P. 19.

14. Heather P. J. Rome Resurgent. War and Empire in the Age of Justinian. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 287–288.

15. Hülsen C. S. Agata dei Goti. Rome: Sansaini, 1924. P. 39.

16. Maskarinec M. City of Saints. Rebuilding Rome in the Early Middle Ages. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2018. P. 81–82.

17. Ekonomou A. J. Byzantine Rome and the Greek Popes. Influences on Rome and the Papacy from Gregory the Great to Zacharias, AD590–752. Lanham: Lexington Books, 2007. P. 4.

18. Kalas. Op. cit. P. 97.

19. Maskarinec. Op. cit. P. 80–81.

20. Козмедин имеет в виду монастырь в Константинополе или просто употребляет красивое греческое слово.

21. Baumgartner. Op. cit. P. 10.

22. Ekonomou. Op. cit. P. 199.

23. Sarris P. Empires of Faith. The Fall of Rome to the Rise of Islam, 500–700. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 283.

24. Ekonomou. Op. cit. P. 220.

25. Ibid. P. 270.

26. Herrin. Ravenna. P. 295.

27. McKitterick R. The papacy and Byzantium in the seventhand early eighth-century sections of the Liber Pontificalis // Papers of the British School at Rome. Vol. 84. 2016. P. 253.

28. Впервые этот рассказ появляется в истории Цезаре Баронио в XVI в.

29. McKitterick. Op. cit. P. 254.

30. Gregory T. E. History of Byzantium. Oxford: Wiley–Blackwell, 2010. P. 209.

31. Louth A. Greek East and Latin West. The Church, AD681–1071. Crestwood: St Vladimir’s Seminary Press, 2007. P. 82.

32. Maskarinec, City of Saints.

33. Roma Felix – Formations and Reflections of Medieval Rome / Ed. Ó Carragáin Éamonn, Neuman de Vegvar Carol. Aldershot: Ashgate, 2007. P. 2–3; Maskarinec. City of Saints. P. 41.

34. Ó Carragáin, Neuman de Vegvar (ed.). Op. cit. P. 2–3.

35. Freeman C. Holy Bones, Holy Dust. How Relics Shaped the History of Medieval Europe. New Haven: Yale University Press, 2011. P. 57.

36. Oxford Dictionary of National Biography. From the earliest times to the year 2000 / Ed. H. C. G. Matthew, B. Harrison. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 944–950.

37. Stephen of Ripon. The Life of Bishop Wilfrid by Eddius Stephanus. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 13.

38. Ibid. P. 67.

39. Ibid.

40. Freeman. Op. cit. P. 72.

41. Geary P. J. Sacred Commodities: The Circulation of Medieval Relics // Living with the Dead in the Middle Ages. Cornell University Press, 1994. P. 208.

42. The Venerable Bede. Ecclesiastical History of England. Book V. Ch. 7.

43. Paul the Deacon. History of the Lombards / Ed. E. Peters; trans. W. D. Foulke. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2011. P. 2–4.

44. Marazzi F. Byzantines and Lombards // A Companion to Byzantine Italy / Ed. S. Cosentino. Leiden: Brill, 2021. P. 169–170.

45. См., например, развлечения в конце 740-х гг.: Herrin. Op. cit. P. 339.

46. Noble T. F. X. The Republic of St. Peter: The Birth of the Papal State, 680–825. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1984. P. 32.

47. Herrin. Op. cit. P. 342.

48. Noble. Op. cit. P. 78–79.

49. A Companion to Byzantine Iconoclasm / Ed. M. Humphreys. Leiden: Brill, 2021. P. 35–36.

50. Noble. Op. cit. P. 80.

51. Jong Mayke de. Charlemagne’s Church // Charlemagne. Empire and Society / Ed. J. Story. Manchester: Manchester University Press, 2005. P. 116.

52. Lot F. The End of the Ancient World / Trans. P. Leon, M. Leon. Abingdon: Routledge, 2000. P. 301.

53. Drew K. F. Lombard Laws. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1996. P. 19–20.

54. Balchin P. Rome: The Shaping of Three Capitals. Abingdon: Routledge, 2020. P. 135.

55. Ekonomou. Byzantine Rome and the Greek Popes. P. 247.

56. Nash M. L. The History and Politics of Exhumation. Royal Bodies and Lesser Mortals. Cham: Springer International Publishing, 2019. P. 20–21.

57. Процитировано в: Liudprand of Cremona. The Complete Works of Liudprand of Cremona / Trans. P. Squatriti. P. 64.

58. Curta F. Eastern Europe in the Middle Ages (500–1300). Leiden: Brill, 2019. Vol. 1. P. 205.

59. West-Harling. Rome, Ravenna, & Venice, 750–1000. P. 67.

60. Ibid.

61. Partner. Op. cit. P. 79–82.

62. Liudprand of Cremona. Op. cit. P. 97.

63. Ibid. P. 96.

64. Bachrach D. S. Warfare in Tenth-century Germany. Woodbridge: Boydell Press, 2014. P. 62.

65. Liudprand of Cremona. Op. cit. P. 219.

66. West-Harling. Op. cit. P. 70.

67. Balchin. Op. cit. P. 135.

68. Gregorovius F. History of the City of Rome in the Middle Ages / trans. Annie Hamilton. Cambridge University Press, 2010. Vol. 3. P. 351–352.

69. Wickham. Medieval Rome. P. 22.

70. Robinson I. S. The Papal Reform of the Eleventh Century. Lives of Pope Leo IX and Pope Gregory VII. Manchester: Manchester University Press, 2004. P. 2–4.

71. Blumenthal U.-R. The Investiture Controversy. Church and Monarchy from the Ninth to the Twelfth Century. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010. P. 65.

72. Cowdrey H. E. J. Pope Gregory VII, 1073–1085. Oxford: Clarendon Press, 1998. P. 44.

73. Wickham. Op. cit. P. 181.

74. Beard H. The Colosseum. P. 163.

75. Wickham. Medieval Rome. P. 181.

76. Krautheimer. Op. cit. P. 157.

77. Robinson I. S. The Papacy 1073–1198. Continuity and innovation. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 13.

78. Ibid. P. 14.

79. Stadtwald K. Roman Popes and German Patriots. Antipapalism in the politics of the German humanist movement from Gregor Heimburg to Martin Luther. Geneva: Librairie Droz, 199. P. 58.

80. Robinson. Op. cit. P. 16.

81. John of Salisbury. Historia Pontificalis. Chapter 27. n. 13, 59. Процитировано в: Robinson. The Papacy 1073–1198. Continuity and innovation. P. 13.

5. Между Авиньоном, Вавилоном и Римом

1. Gayet L. Le Grand Schisme d’Occident. D’Après les documents contemporains déposés aux archives secrètes du Vatican. Florence: Loescher & Seeber, 1889. P. 100–101.

2. Rollo-Koster J. Civil Violence and the Initiation of the Schism // A Companion to the Great Western Schism / Ed. Rollo-Koster, Thomas M. Izbicki. Leiden: Brill, 2009. P. 24.

3. Rollo-Koster J. Raiding Saint Peter. Empty Sees, Violence and the Initiation of the Great Western Schism. P. 17.

4. Ibid. P. 201.

5. Dante Alighieri. Paradiso. XXVII.

6. Falkied U. The Avignon Papacy Contested. An Intellectual History from Dante to Catherine of Siena. London: Harvard University Press, 2017. P. 2–3.

7. Izbicki T. M. The Revival of Papalism at the Council of Basel // A Companion to the Council of Basel / Ed. M. Decaluwe, T. M. Izbicki & Gerald Christianson. Leiden: Brill, 2017. P. 137.

8. Bull M. Origins // The Oxford History of the Crusades / Ed. J. Riley-Smith. Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 27.

9. Prodi P. The Papal Prince. One body and two souls: the papal monarchy in early modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 46.

10. Dante Alighieri. Inferno. XIX: 115–117.

11. William of Ockham. A Short Discourse on the Tyrannical Government. Over Things Divine and Human, but Especially Over the Empire and Those Subject to the Empire, Usurped by Some Who Are Called Highest Pontiffs / Ed. A. Stephen McGrade; trans. J. Kilcullen. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 18.

12. Rollo-Koster J. Avignon and Its Papacy, 1309–1417. Popes, Institutions and Society. Lanham: Rowman & Littlefield, 2015. P. 25.

13. Musto R. G. Apocalypse in Rome. Cola di Rienzo and the Politics of the New Age. Berkeley: University of California, 2003. P. 60.

14. Magistris R. Ambrosi de. Storia di Anagni. Anagni: Vicenzo Apolloni, 1889. Vol. 1. P. 126.

15. Internullo D. Ai margini dei giganti. La vita intellettuale dei romani nel Trecento (1305–1367 CA). Rome: Viella, 2016. P. 23.

16. Birch D. J. Pilgrimage to Rome in the Middle Ages. Continuity and change. Woodbridge: Boydell Press, 1998. P. 198.

17. Webb D. Pardons and Pilgrims // Promissory Notes on the Treasury of Merits. Indulgences in Late Medieval Europe / R. N. Swanson. Leiden: Brill, 2006. P. 244.

18. Travaini L. From the treasure chest to the pope’s soup. Coins, mints and the Roman Curia (1150–1350) // Die römische Kurie und das Geld. Von der Mitte des 12. Jahrhunderts bis zum frühen 14. Jahrhundert 20 / Ed. W. Maleczek. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2018. P. 20.

19. Maas C. W. The German Community in Renaissance Rome, 1378–1523. Rome: Herder, 1981. P. 26.

20. Ibid. P. 26.

21. Travaini. Op. cit. P. 20.

22. Internullo. Op. cit. P. 35.

23. Rashdall H. The Universities of Europe in the Middle Ages. Vol. 2. Part 1: Italy, Spain, France, Germany, Scotland, etc. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 38.

24. Internullo. Op. cit. P. 36.

25. Falkied. Op. cit. P. 3–4.

26. Strayer J. R. The Reign of Philip the Fair. Princeton: Princeton University Press, 1980. P. 4.

27. Jordan W. C. The Capetians from the death of Philip II to Philip IV // The Cambridge Medieval History. Vol. V. C. 1198–C. 1300 / Ed. D. Abulafia. Cambridge: Cambridge University, 1999. P. 308.

28. Ibid.

29. France J. The Crusades and the Expansion of Catholic Christendom 1000–1714. London: Routledge, 2005. P. 220.

30. Non tam ex infirmitate quam cordis angustia.

31. Menache S. Clement V. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 15.

32. Ibid. P. 17.

33. Bombi B. Anglo-Papal Relations in the Early Fourteenth Century. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 135.

34. Menache. Op. cit. P. 17–18.

35. Musto. Op. cit. P. 60.

36. Rollo-Koster J. Mercator Florentinensis and others: Immigration in Papal Avignon // Urban and Rural Communities in Medieval France / Ed. J. Drendel, K. Reyerson. Leiden: Brill, 1998. P. 73–74.

37. Internullo. Op. cit. P. 41.

38. Pastor L. von. The History of the Popes, From the Close of the Middle Ages. London: Kegan Paul, Trench, Trübner, & co., 1906. Vol. 1. P. 92.

39. Zak G. Petrarch’s Humanism and the Care of the Self. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 7.

40. Francesco Petrarch // Petrarch. The First Modern Scholar and Man of Letters / Ed. J. H. Robinson. New York: Haskell House, 1970. P. 65.

41. Petrarch. Sine nomine quoted // Falkied. Op. cit. P. 98.

42. Petrarch. Invectiva contra eum qui maledixit Italiae // Falkied. Op. cit. P. 105–106.

43. Benedictow O. J. The Black Death 1346–1353. The Complete History. Woodbridge: Boydell Press, 2004. P. 93.

44. Musto. Op. cit. P. 257.

45. Ibid.

46. Re E. The English Colony in Rome during the Fourteenth Century // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 66. 1923. P. 77–78.

47. Ibid.

48. Palmer J. A. The Virtues of Economy. Governance, power and piety in late medieval Rome. Ithaca: Cornell University Press, 2019. P. 14.

49. Musto. Op. cit. P. 23.

50. Brentano R. Rome before Avignon. A Social History of Thirteenthcentury Rome. New York: Longman, 1974; Dey H. The Making of Medieval Rome. A New Profile of the City, 400–1200. Cambridge: Cambridge University Press, 2021. P. 170–175.

51. Internullo. Op. cit. P. 21.

52. Ibid. P. 26.

53. Palmer J. A. Medieval and Renaissance Rome: Mending the Divide // History Compass. 2017. P. 1–2.

54. Rollo-Koster. Avignon and Its Papacy, 1309–1417. P. 72.

55. Logan F. D. A History of the Church in the Middle Ages. London: Taylor and Francis, 2012. P. 303.

56. Ladurie E. Montaillou. Cathars and Catholics in a French Village 1294–1324. London: Penguin, 2013.

57. Rollo-Koster. Avignon and Its Papacy, 1309–1417. P. 59.

58. Collins A. Greater than Emperor. Cola di Rienzo (CA. 1313–54) and the World of Fourteenth-century Rome. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2002. P. 15.

59. Musto. Op. cit. P. 71.

60. Ibid. P. 29–31.

61. Collins. Op. cit. 40.

62. Musto. Op. cit. P. 56.

63. The Chronicle of an Anonymous Roman. Rome, Italy and Latin Christendom, C. 1325–1360 / Ed., trans. J. A. Palmer. New York: Italica Press, 2021. P. 183.

64. Ibid. P. 184.

65. Musto. Op. cit. P. 183.

66. Palmer (ed., trans.). Op. cit. P. 185.

67. Ibid.

68. Ibid. P. 186.

69. Collins. Op. cit. P. 38.

70. Musto. Op. cit. P. 180.

71. Palmer (ed., trans.). Op. cit. P. 193.

72. Palmer (ed., trans.). Op. cit. P. 193–194; Schwarz A. Eternal Rome and Cola di Rienzo’s Show of Power // Acts and Texts. Performance and Ritual in the Middle Ages and the Renaissance / Ed. L. Postlewate, W. Hüsken. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 66.

73. Schwarz. Op. cit. P. 68.

74. Internullo. Op. cit. P. 29.

75. Morris B. Birgitta of Sweden. Woodbridge: Boydell Press, 1999. P. 2.

76. Ibid. P. 57.

77. Vázquez M. G. Women and Pilgrimage in Medieval Galicia // Women and Pilgrimage in Medieval Galicia / Ed. C. Andrés González-Paz. London: Routledge, 2016. P. 38.

78. Falkied. Op. cit. P. 27.

79. Re. Op. cit. P. 76.

80. Sahlin C. L. Birgitta of Sweden and the Voice of Prophecy. Woodbridge: Boydell Press, 2001. P. 55.

81. Re. Op. cit. P. 82–83.

82. Ibid. P. 80–81.

83. Champ J. F. The English Pilgrimage to Rome. A Dwelling for the Soul. Leominster: Gracewing, 2000. P. 45–46.

84. Re. Op. cit. P. 83; См. также: Champ. Op. cit. P. 45–46.

85. Esposito A. National Confraternities in Rome and Italy in the Late Middle Ages and Early Modern Period: Identity, Representation, Charity // A Companion to Medieval and Early Modern Confraternities / Ed. K. Eisenbichler. Leiden: Brill, 2019. P. 246.

86. Ibid. P. 240.

87. Internullo. Op. cit. P. 30.

88. Schwarz. Op. cit. P. 69.

89. Partner. Op. cit. P. 333–334.

90. Collins. Op. cit. P. 236–237.

91. Falkied. Op. cit. P. 118.

92. Musto. Op. cit. P. 172.

93. Ibid.

94. Palmer (ed., trans.). Op. cit. P. 273.

95. Musto. Op. cit. P. 344.

96. Falkied. Op. cit. P. 103.

97. Rollo-Koster. Avignon and Its Papacy, 1309–1417. P. 89.

98. Palmer. Op. cit. P. 15.

99. Fosi I. Papal Justice. Subjects and Courts in the Papal State, 1500–1700 / trans. Thomas V. Cohen. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2011. P. 41.

100. Bridget of Sweden. The Revelations of St. Birgitta of Sweden / Ed. B. Morris; trans. D. Searby. Oxford: Oxford University Press, 2008. Vol. 2. P. 249.

101. Richardson C. M. Reclaiming Rome. Cardinals in the Fifteenth Century. Leiden: Brill, 2009. P. 15.

6. Отголоски Античности: ренессанс папского Рима

1. Partner. Op. cit. P. 398.

2. Rinne K. Renovatio Aquae: Aqueducts, Fountains and the Tiber River in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. P. M. Jones, B. Wisch, S. Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 327.

3. Точная дата суда над Финичеллой вызывает споры. См.: Mormando F. Bernardino of Siena and the Social Underworld of Early Renaissance Italy. Chicago: University of Chicago, 1999. P. 236.

4. Waite G. K. Heresy, Magic and Witchcraft in Early Modern Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003. P. 38.

5. Russell J. B. Witchcraft in the Middle Ages. Ithaca: Cornell University Press, 1972. P. 216.

6. Fosi. Op. cit. P. 1–6.

7. Cohen T. V., Cohen E. S. Justice and Crime // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 122; Fosi. Op. cit. P. 53.

8. Cohen, Cohen. Op. cit. P. 115–116.

9. Ibid. P. 122.

10. Gregorovius F. Op. cit. Vol. 6. Part 2. P. 668.

11. Ibid. P. 669.

12. McCahill E. Reviving the Eternal City. Rome and the Papal Court 1420–1447. Cambridge Mass.: Harvard University Press, 2013. P. 4.

13. Gregorovius. Op. cit. P. 493.

14. Hunt J. M. The Vacant See in Early Modern Rome. A Social History of the Papal Interregnum. Leiden: Brill, 2016. P. 73.

15. Ibid. P. 26.

16. Ibid. P. 43–44.

17. Hunt. Op. cit. P. 112.

18. Ibid. P. 44.

19. Rollo-Koster. Civil Violence and The Initiation of the Schism. P. 11.

20. Logan. Op. cit. P. 289.

21. Partner. Op. cit. P. 368.

22. Rollo-Koster Joëlle. The Great Western Schism, 1378–1417. Performing Legitimacy, Performing Unity. Cambridge: Cambridge University Press, 2022. P. 248.

23. Ibid. P. 2.

24. Logan. Op. cit. P. 307.

25. McCahill. Op. cit. P. 12.

26. Canepari E., Nussdorfer L. A Civic Identity // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 35.

27. Ibid.

28. Ibid. P. 30.

29. Pattenden M. Electing the Pope in Early Modern Italy, 1450–1700. Oxford: Oxford University Press, 2017. P. 34.

30. Ibid. P. 34.

31. Pattenden M. The Roman Curia // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 46.

32. McCahill. Op. cit. P. 12.

33. DeSilva J. M. Articulating Work and Family: Lay Relatives in the Papal States, 1420–1549 // Renaissance Quarterly. Vol. 69. No. 1. 2016. P. 2.

34. Dizionario Biografico degli Italiani. Rome: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1982. Vol. 27. P. 320–321.

35. Partner. Op. cit. P. 397.

36. Emich B. The Cardinal Nephew // A Companion to the Early Modern Cardinal / Ed. M. Hollingsworth, M. Pattenden, A. Witte. Leiden: Brill, 2020. P. 85.

37. Gregorovius. Op. cit. Vol. 7. Part 1. P. 10.

38. Rinaldo degli Albizzi. Comissioni di Rinaldo degli Albizzi per il Comune di Firenze dal MCCCXCIX AL MCCCCXXXIII. Volume secondo [1424–1426]. Florence: M. Cellini, 1869. P. 160.

39. Ibid.

40. Richardson. Op. cit. P. 6.

41. Pattenden. The Roman Curia. P. 50–51.

42. Rosa M. Curia Romana e pensioni ecclesiastiche: fiscalità pontificia nel mezzogiorno (secoli xvi–xviii) // Quaderni storici. Vol. 14. No. 42. 1979. P. 1030.

43. Grendler P. F. Universities of the Italian Renaissance. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2002. P. 497.

44. Richardson. Op. cit. P. 7.

45. Cowdrey. Op. cit. P. 44.

46. Zacour N. The Cardinals’ View of the Papacy, 1150–1300 // The Religious Roles of the Papacy: Ideals and Realities 1150–1300 / ed. Christopher Ryan. Toronto: Pontifical Institute of Medieval Studies, 1989. P. 416.

47. Wilson K. M. Medieval Women Writers. Manchester: Manchester University Press, 1984. P. 257.

48. Ibid.

49. Fletcher C. Diplomacy in Renaissance Rome. The Rise of the Resident Ambassador. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 17.

50. Pastor. Op. cit. P. 263.

51. McCahill. Op. cit. P. 3.

52. Dizionario Biografico degli Italiani. Rome: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2004. Vol. 63. P. 40.

53. Maas. Op. cit. P. 2.

54. Gregorovius. Op. cit. Vol. 6. Part 2. P. 655.

55. Belozerskaya M. To Wake the Dead. A Renaissance Merchant and the Birth of Archaeology. New York: W. W. Norton & Company, 2009. P. 130.

56. Partner P. Renaissance Rome, 1500–1559. A Portrait of a Society. Berkeley: University of California Press, 1979. P. 5.

57. Flavio Biondo. Roma Instaurata. Verona: Bonino de Boninis, 1482. ff. a10r-v.

58. Ibid.

59. Pope Innocent II (1130–1143). The world vs the city / Ed. J. Doran, D. J. Smith. London: Routledge, 2016. P. 7.

60. Horace. Odes. 3. 29. 5–12.

61. Grafton A. Leon Battista Alberti: Master Builder of the Italian Renaissance. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000. P. 240.

62. Ago R. Rome’s Economic Life, 1492–1692 // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 188.

63. Burke J. Rethinking the High Renaissance. The Culture of the Visual Arts in Early Sixteenth-century Rome. London: Taylor and Francis, 2017. P. 41–42.

64. Ibid. P. 42.

65. Belozerskaya. Op. cit. P. 130.

66. Ibid. P. 150.

67. Moor K. B. The Architecture of the Christian Holy Land. Reception from Late Antiquity through the Renaissance. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 54.

68. Brown A. The Return of Lucretius to Renaissance Florence. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2010.

69. Celenza C. C. The Intellectual World of the Italian Renaissance. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 237.

70. Guazzelli G. A. Roman Antiquities and Christian Archaeology // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 531–532.

71. Coffin D. Gardens and Gardening in Papal Rome. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 17.

72. Celenza. Op. cit. P. 237.

73. Kenneth G. Institutions and Dynamics of Learned Exchange // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 502.

74. Sachet P. Publishing for the Popes. The Roman Curia and the Use of Printing (1527–1555). Leiden: Brill, 2020. P. 7–8.

75. Meserve M. Papal Bull. Print, politics and propaganda in Renaissance Rome. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2021. P. 66.

76. Furstenburg-Levi S. The Academia Pontaniana. A Model of a Humanist Network. Leiden: Brill, 2016. P. 92.

77. Lorenzo Valla. On the Donation of Constantine / trans. G. W. Bowersock. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2008.

78. Ibid. P. 45.

79. Eire C. M. N. Reformations. The Early Modern World, 1450–1650. New Haven: Yale University Press, 2016. P. 74.

80. Beaven L. Elite Patronage and Collecting // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 390–391.

81. Poggio Bracciolini. De vera nobilitate / Ed. D. Canfrona. Rome: Edizioni di Storia e Letteratura, 2002. P. 6–7.

82. Ibid.

83. Partner. Renaissance Rome, 1500–1559. P. 5.

84. Ibid. P. 82–83.

85. Pattenden. The Roman Curia. P. 54–55.

86. Nussdorfer L. Men at Home in Baroque Rome // I Tatti Studies in the Italian Renaissance. Vol. 17. No. 1. 2014. P. 103.

87. Capgrave J. Ye Solace of Pilgrimes: a description of Rome, circa A. D. 1450 / Ed. C. A. Mills. Oxford: Oxford University Press, 1911. P. 161.

88. Champ. Op. cit. P. 50.

89. Capgrave. Op. cit. P. 162.

90. Filippi D. Roma Sonora: An Atlas of Roman Sounds and Musics // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 267.

91. Horsch N. The New Passion Relics at the Lateran, Fifteenth to Sixteenth Centuries: A Translocated Sacred Topography // Bosman L., Haynes I. P. & Liverani P. The Basilica of Saint John Lateran to 1600. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. P. 447.

92. Sumption J. The Age of Pilgrimage. The Medieval Journey to God. Mahwah: HiddenSpring, 2003. P. 368.

93. Walls J. L. Purgatory. The Logic of Total Transformation. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 16.

94. Documents on the Papal Plenary Indulgences 1300–1517 Preached in the Regnum Teutonicum / Ed. S. Jenks. Leiden: Brill, 2018. P. 112. Мой перевод.

95. Capgrave. Op. cit. P. 80.

96. Ibid. P. 112, 138.

97. Ibid.

98. Eire. Op. cit. P. 131.

99. McKitterick, Osborne, Richardson & Story (eds.). Old Saint Peter’s Rome P. 10.

100. Цитата Мартина Лютера в: Gregorovius. Op. cit. Vol. 8. Part 1. P. 250.

101. Luther M. Table Talk. London: Fount, 1995. P. 248.

102. Ibid. P. 248.

103. Archivum Romanum Societatis Iesu. Med. Hist. 79. ff. 7v-8v.

104. Gilbert C. J. If this Statue Could Talk: Statuary Satire in the Pasquinade Tradition // Rhetoric and Public Affairs. Vol. 18. 2015. P. 81.

105. The Sacralization of Space and Behavior in the Early Modern World. Studies and Sources / Ed. J. M. DeSilva. London: Routledge, 2016. P. 179–180.

106. Gilbert. Op. cit. P. 81.

107. The Classical Tradition / Ed. A. Grafton, G. W. Most, S. Settis. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 2010. P. 694.

108. Hunt J. The Pope’s Two Souls and the Space of Ritual Protest during Rome’s Sede Vacanta, 1559–1644 // The Sacralization of Space and Behavior in the Early Modern World. P. 177–196.

109. D’Elia A. A Sudden Terror: The Plot to Murder the Pope in Renaissance Rome. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009. P. 40–48.

110. D’Elia A. Stefano Porcari’s Conspiracy against Pope Nicholas V in 1453 and Republican Culture in Papal Rome // Journal of the History of Ideas. Vol. 68. No. 2. 2007. P. 207–231.

111. Pastor. Op. cit. Vol. 2. P. 310.

112. Ibid. Vol. 1. P. 170–171.

113. Eire. Op. cit. P. 1–2.

114. Keyvanian C. Hospitals and Urbanism in Rome, 1200–1500. Leiden: Brill, 2015. P. 382.

115. Gross H. Rome in the Age of Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 17.

116. Nussdorfer. Men at Home in Baroque Rome. P. 118.

117. Keyvanian C. Papal Urban Planning and Renewal: Real and Ideal, C. 1471–1667 // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 309.

118. Temple N. Renovatio Urbis. Architecture, Urbanism and Ceremony in the Rome of Julius II. London: Taylor and Francis, 2011. P. 27.

119. Prodi P. The Papal Prince. One body and two souls: the papal monarchy in early modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

120. Desiderius E. The Julius Exclusus of Erasmus / Ed. J. Kelley Edwards; trans. P. Pascal. Bloomington: Indiana University Press, 1968. P. 48.

7. Всемирный театр

1. Salvadore M. The African Prester John and the Birth of Ethiopian-European Relations, 1402–1555. London: Routledge, 2019. P. 54.

2. Lowe K. «Representing» Africa: Ambassadors and Princes from Christian Africa to Renaissance Italy and Portugal, 1402–1608 // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 17. 2007. P. 102.

3. Krebs V. Medieval Ethiopian Kingship, Craft and Diplomacy with Latin Europe. London: Palgrave Macmillan, 2021. P. 207.

4. Salvadore. Op. cit. P. 54.

5. Krebs. Op. cit. P. 207.

6. Adankpo-Labadie O. A Faith between Two Worlds. Expressing Ethiopian Devotion and Crossing Cultural Boundaries at Santo Stefano dei Mori in Early Modern Rome // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. M. Coneys-Wainwright, E. Michelson. Leiden: Brill, 2022. P. 170.

7. Salvadore. Op cit. P. 7.

8. Siecienski E. The Papacy and the Orthodox. Sources and History of a Debate. Oxford: Oxford University Press, 2017. P. 241–242.

9. Stroll M. Popes and Antipopes. The Politics of Eleventh Century Church Reform. Leiden: Brill, 2012. P. 44–45.

10. Kennerley S. Ethiopian Christians in Rome, с. 1400 – с. 1700 // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 145.

11. Ibid. P. 146.

12. Lowe. Op. cit. P. 122–123.

13. Ditchfield S. Papal Prince or Pastor? Beyond the Prodi Paradigm // Archivum Historiae Pontificiae. Vol. 51. 2013. P. 130; Riccardi L. An outline of Vatican diplomacy in the early modern age // Politics and Diplomacy in Early Modern Italy. The Structure of Diplomatic Practice, 1450–1800 / Ed. D. Frigo; trans. A. Belton. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 95–108.

14. Castiglionchio L. da. De curiae commodis. P. 139–141. Процитировано в: Fletcher. Op. cit. P. 15.

15. Roper L. Martin Luther. Renegade and Prophet. London: The Bodley Head, 2016. P. 17.

16. Pettegree A. Brand Luther. 1517, Printing and the Making of the Reformation. London: Penguin, 2015. P. 32.

17. Roper. Op. cit. P. 47.

18. Ibid.

19. Ibid. P. 65.

20. Marius R. Martin Luther. The Christian Between God and Death. Cambridge, Mass.: The Belknap Press, 1999. P. 135.

21. Luther M. Theses 27–28. Процитировано в: Yelle R. A. Sovereignty and the Sacred. Secularism and the Political Economy of Religion. Chicago: University of Chicago Press, 2019. P. 156.

22. Ibid.

23. Luther M. Thesis 86. Процитировано в: Mansch L. D., Peters C. H. Martin Luther. The Life and Lessons. Jefferson: McFarland & Company, 2016. P. 57.

24. Pettegree. Op. cit.

25. Henry VIII, King of England. Assertio Septem Sacramentorum or Defence of the Seven Sacraments / Ed. L. O’Donovan. New York: Benziger Brothers, 1908. P. 20.

26. Ibid. P. 154.

27. Parker G. Emperor. A New Life of Charles V. New Haven: Yale University Press, 2019. P. xii.

28. Pastor. Op. cit. Vol. 9. P. 271.

29. Fletcher. Op. cit. P. 16.

30. Le relazioni degli ambasciatori veneti al Senato / Ed. E. Albèri. Florence: Tipografia all’insegna di Clio, 1857. Vol. 10. P. 359.

31. Columbus C. The Letter of Columbus on the Discovery of America. New York: Lenox Library, 1892. P. 1–2.

32. Ibid.

33. Moudarres A. The Geography of the Enemy: Old and New Empires between Humanist Debates and Tasso’s Gerusalemme liberate // New Worlds and the Renaissance. Contributions to the History of European Intellectual Culture / Ed. A. Moudarres, C. Purdy Moudarres. Leiden: Brill, 2012. P. 313–314.

34. Ditchfield S. Translating Christianity in an Age of Reformations // Studies in Church History. Vol. 53. 2017. P. 165.

35. Jeffreys E., Mango C. Towards a Franco-Greek Culture // The Oxford History of Byzantium / ed. Cyril Mango. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 294.

36. Setton K. M. The Papacy and the Levant (1204–1571). Volume II. The Fifteenth Century. Philadelphia: The American Philosophical Society, 1978. P. 232–233.

37. Frazee C. A. Catholics and Sultans: the church and the Ottoman Empire 1453–1923. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 13.

38. Setton. Op. cit. P. 238.

39. Ison-Verhaaren C., Schull K. F. Living in the Ottoman Realm. Empire and Identity, 13th to 20th Centuries. Bloomington: Indiana University Press, 2016. P. 18.

40. Frazee. Op. cit. P. 18–20.

41. Murphey R. Exploring Ottoman Sovereignty. Tradition, Image and Practice in the Ottoman Imperial Household, 1400–1800. London: Continuum, 2008. P. 62.

42. Frazee. Op. cit. P. 20.

43. Maskarinec M. Mobilizing sanctity: Pius II and the head of Andrew in Rome // Liang Yuen-Gen, Rodriguez J. Authority and Spectacle in Medieval and Early Modern Europe. Essays in Honor of Teofilo F. Ruiz. London: Routledge, 2017. P. 186–202.

44. Lamers H. Greece Reinvented. Transformations of Byzantine Hellenism in Renaissance Italy. Leiden: Brill, 2015. P. 112.

45. Pastor. Op. cit. Vol. 3. P. 259.

46. Lamers. Op. cit. P. 259; Pastor. Op. cit. P. 259.

47. Jones, Wisch, Ditchfield (eds.). A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 4.

48. Ditchfield S. Romanus and Catholicus: Counter-Reformation Rome as Caput Mundi // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 139.

49. Lowe. Op. cit. P. 120.

50. Ibid.

51. Kaplan P. H. D. Italy, 1490–1700 // The Image of the Black in Western Art. Vol. III: From the «Age of Discovery» to the Age of Abolition: Artists of the Renaissance and Baroque / Ed. D. Bindman, H. L. Gates, Jr. Cambridge, Mass.: Belknap Press of the Harvard University Press, 2010. P. 167.

52. Partner. Renaissance Rome, 1500–1559. P. 32.

53. Ibid.

54. Hook J. The Sack of Rome 1527. London: Palgrave Macmillan, 2004. P. 177.

55. Sherer I. Warriors for a Living. The Experience of the Spanish Infantry During the Italian Wars, 1494–1559. Leiden: Brill, 2017. P. 172.

56. Marin S. I diarii (1496–1533) / Ed. Pagine scelte Paulo Margaroli. Vicenza: Neri Pozza Editore, 1997. P. 517.

57. Mallett M., Shaw C. The Italian Wars, 1494–1559. War, State and Society in Early Modern Europe. London: Routledge, 2014. P. 10–14.

58. Shaw C. The Papacy and the European Powers // Italy and the European Powers. The Impact of War, 1500–1530 / Ed. C. Shaw. Leiden: Brill, 2006. P. 108.

59. Pattenden. Electing the Popes in Early Modern Italy. P. 46.

60. Hook. Op. cit. P. 38–39.

61. Mallett, Shaw. Op. cit. P. 155.

62. Pastor. Op. cit. Vol. 9. P. 271.

63. Ibid.

64. Hook. Op. cit. P. 29.

65. Fenlon I. Music and Crisis in Florence and Rome, 1527–1530 // Italy and the European Powers. The Impact of War, 1500–1530. P. 279.

66. McClung Hallman B. The «Disastrous» Pontificate of Clement VII: Disastrous for Giulio de’ Medici? // The Pontificate of Clement VII. History, Politics, Culture / Ed. K. Gouwens, S. E. Reiss. Abingdon: Routledge, 2005. P. 36.

67. Ibid.

68. Gregorovius. Op. cit. Vol. 8. Part 2. P. 633.

69. Gamrath H. Farnese. Pomp, Power and Politics in Renaissance Italy. Rome: «L’Erma» di Bretschneider, 2007. P. 75–76.

70. Fujikawa M. Papal Ceremonies for the Embassies of Non-Catholic Rulers // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 17.

71. Osborne. Diplomatic Culture in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome. P. 64.

72. Dandelet T. J. Spanish Rome, 1500–1700. Yale: Yale University Press, 2001. P. 205.

73. Jones, Wisch, Ditchfield (eds.). A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 20.

74. Partner. Renaissance Rome. P. 76.

75. Ibid. P. 87.

76. Esposito. Op. cit. P. 238.

77. Cohen T. V., Cohen E. S. Words and Deeds in Renaissance Rome. Trials Before the Papal Magistrates. Toronto: University of Toronto Press, 1993. P. 58.

78. Partner. Renaissance Rome. P. 75.

79. Maas. Op. cit. P. 3.

80. Krautheimer. Op. cit. P. 156.

81. Maas. Op. cit. P. 1–3.

82. Ibid. P. 3.

83. Fosi I. The Plural City: Urban Spaces and Foreign Communities // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 181.

84. Maas. Op. cit. P. 11.

85. Gill M. J. The Fourteenth and Fifteenth Centuries in Marcia // Artistic Centers of the Italian Renaissance. Rome / Ed. B. Hall. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 62.

86. Esposito A. Il cardinale Guglielmo d’Estouteville, Ambrogio di Cori e l’area di Colli Albani // La carriera di un uomo di curia nella Roma del Quattrocento. Ambrogio Massari da Cori, agostiniano: cultura umanistica e committenza artistica / Ed. C. Frova, R. Michetti, D. Palombi. Rome: Viella, 2008. P. 161.

87. Schraven M. Roma theatrum mundi: Festivals and Processions in the Ritual City // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 263–264.

88. Nussdorfer L. The Politics of Space in Early Modern Rome // Memoirs of the American Academy in Rome. Vol. 42. 1997. P. 170.

89. Ibid.

90. Ibid.

91. Hunt J. M. The Ceremonial Possession of a City: Ambassadors and their Carriages in Early Modern Rome // Royal Studies Journal. Vol. 3. 2016. P. 72.

92. Hunt J. M. Carriages, Violence and Masculinity in Early Modern Rome // I Tatti Studies in the Italian Renaissance. Vol. 17. 2014. P. 183, fn. 29.

93. Fraga J. Representing the King: The Images of João IV of Portugal (1640–1652) // Revolts and Political Violence in Early Modern Imagery / Ed. D. de Boer, M. Griesse, M. Barget. Leiden: Brill, 2021. P. 210.

94. Hunt. The Ceremonial Possession of a City. P. 82.

95. Ibid.

96. Bibliothèque Nationale de France. La Rencontre et combat des ambassadeurs d’Espagne et de Portugal, arrive à Romme, l’an 1642 (Paris, 1642) // Hunt. The Ceremonial Possession of a City.

97. Fraga. Op. cit. P. 210.

98. Kirk T. The Political Topography of Early Modern Rome, 1870–1936: Via XX Settembre to Via dell’Impero // Rome Continuing Encounters between Past and Present / Ed. D. Caldwell, L. Caldwell. London: Routledge, 2011. P. 112.

8. Инквизиторы, гетто, исступленные святые

1. Gruber S. D. Mapping Jews: Cartography and Topography in Rome’s Ghetto // Giambattista Nolli and Rome. Mapping the City before and after the Pianta Grande / Ed. I. Verstegen, A. Ceen. Rome: Studium Urbis, 2013. P. 121.

2. Aron-Beller K. Ghettoization: The Papal Enclosure and its Jews // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 232.

3. Bullarum Diplomatum et Privilegiorum. Tomus VI / Ed. F. Gaude. Turin: Seb. Franco et Henrico Dalmazzo, 1860. P. 498–500.

4. Aron-Beller. Op. cit. P. 236.

5. Bullarum Diplomatum et Privilegiorum. Tomus VI. P. 498.

6. Ibid. P. 499.

7. Michelson E. Catholic Spectacle and Rome’s Jews. Early Modern Conversion and Resistance. Princeton: Princeton University Press, 2022. P. 8. В 1589 г. Сикст V расширил гетто, увеличив его площадь до трех гектаров. См.: Foa A. The Jews of Europe after the Black Death / trans. A. Grover. Berkeley: University of California Press, 2000. P. 145.

8. Aron-Beller. Op. cit. P. 237.

9. Ibid.

10. Katz D. E. The Jewish Ghetto and the Visual Imagination of Early Modern Venice. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 41–42.

11. Ibid. P. 8.

12. Цитата из Джироламо Приули в: Finlay R. The Foundation of the Ghetto: Venice, the Jews, and the War of the League of Cambrai // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 126. No. 2. 1982. P. 140.

13. Ibid.

14. Nepi S. di. Surviving the Ghetto. Toward a Social History of the Jewish Community in 16th-century Rome. Leiden: Brill, 2020. P. 27.

15. Schraven. Op. cit. P. 255–256.

16. Nepi. Op. cit. P. 30–32.

17. Foa. Op. cit. P. 124–125.

18. Levin M. J. Agents of Empire. Spanish Ambassadors in Sixteenthcentury Italy. Ithaca: Cornell University Press, 2005. P. 64.

19. Pattenden M. Pius IV and the Fall of the Carafa: Nepotism and Papal Authority in Counter-Reformation Rome. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 9.

20. Ibid. P. 8.

21. Цитату привел венецианский посол Бернардо Наваджеро 23 окт. 1557 г. См.: La corrispondenza di Bernardo Navagero, ambasciatore veneziano a Roma (1555–1558) / Ed. D. Santarelli. Rome: Aracne, 2011. P. 587–590.

22. Pattenden. Electing the Pope in Early Modern Italy. P. 166.

23. Ibid.

24. Van Boxel Piet. Jews in 16th-century Italy and the Vicissitudes of the Hebrew Book // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 330.

25. Black C. F. The Italian Inquisition. London: Yale University Press, 2016; Prosperi Adriano. Tribunali della Coscienza: Inquisitori, Confessori, Missionari. Turin: Einaudi, 1996.

26. Cantimori D. Eretici italiani del Cinquecento e altri scritti / ed. Adriano Prosperi. Turin: Einaudi, 1992; Church F. The Italian reformers, 1534–1564. New York: Columbia University Press, 1932.

27. Höpfl H. Jesuit Political Thought: The Society of Jesus and the State, C. 1540–1630. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 67.

28. Kamen H. The Spanish Inquisition a Historical Revision. London: Yale University Press, 2014.

29. Archivio di Stato di Modena. Inquisizione. Busta 270. Fasc. 3.

30. Santarelli D. Morte di un eretico impenitente. Alcune note e documenti su Pomponio Algieri di Nola // Medioevo Adriatico. Vol. 1. 2007. P. 117–134.

31. Cohen, Cohen. Justice and Crime. P. 123.

32. Giganti G. Tractatus de crimine laesae maiestatis insignis. Lyon: Jacopo Giunta, 1552. P. 445.

33. Firpo M. La presa di potere dell’Inquisizione Romana (1550–1553). Rome: Laterza, 2014; Fragnito G. La Bibbia al Rogo: la censura ecclesiastica e i volgarizzamenti della Scrittura 1471–1605. Bologna: Il Mulino, 1997.

34. Ditchfield. Papal Prince or Pastor? P. 122.

35. Rowland I. D. Giordano Bruno. Philosopher / Heretic. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008. P. 270.

36. Yates F. Giordano Bruno and the Hermetic tradition. London: Routledge, 2002.

37. Rowland. Op. cit. P. 273–274.

38. Nepi. Op. cit. P. 14.

39. Fosi I. Court and city in the ceremony of the possesso in the sixteenth century // Court and Politics in Papal Rome, 1492–1700 / Ed. G. Signorotto, M. A. Visceglia. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 31–52.

40. Ditchfield S. Reading Rome as a sacred landscape, C. 1586–1635 // Sacred Space in Early Modern Europe / Ed. W. Coster, A. Spicer. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 167.

41. Ibid.

42. Ibid. P. 171–175.

43. Ditchfield. Romanus and Catholicus. P. 137.

44. Black Cr. F. Italian Confraternities in the Sixteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 111.

45. Borromeo C. Selected Orations, Homilies and Writings / Ed. J. R. Cihak; trans. A. Santogrossi. London: Bloomsbury T&T Clark, 2017. P. 12–13.

46. O’Malley J. The Jesuits and the Popes. A Historical Sketch of Their Relationship. Philadelphia: Saint Joseph’s University Press, 2016. P. 13–14.

47. Ignatius L. The Spiritual Exercises of Saint Ignatius of Loyola / trans. M. Ivens. Leominster: Gracewing, 2004. P. 21.

48. Clossey L. Salvation and Globalization in the Early Jesuit Missions. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 142.

49. Laven M. Mission to China: Matteo Ricci and the Jesuit Encounter with the East. London: Faber and Faber, 2011.

50. Fontana M. Matteo Ricci. A Jesuit in the Ming Court. London: Rowman & Littlefield, 2011. P. 61.

51. Mostaccio S. A Conscious Ambiguity: The Jesuits Viewed in Comparative Perspective in Light of Some Recent Italian Literature // Journal of Early Modern History. No. 12. 2008. P. 410–441.

52. Jones P. M. Celebrating New Saints in Rome and across the Globe // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 151.

53. Ditchfield. Romanus and Catholicus. P. 131.

54. Coello de la Rosa A. Jesuits at the Margins. Missions and Missionaries in the Marianas (1668–1769). London: Routledge, 2016. P. 22–23. См. также: Prosperi A. La vocazione. Storie di gesuiti tra Cinquecento e Seicento. Turin: Einaudi, 2016.

55. Gwynne P. Francesco Benci’s Quinque martyres. Introduction, Translation and Commentary. Leiden: Brill, 2018.

56. Ditchfield S. Liturgy, Sanctity and History in Tridentine Italy. Pietro Maria Campi and the Preservation of the Particular. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 90.

57. Grendler P. F. The Jesuits & Italian Universities 1548–1773. Washington D. C.: The Catholic University Press, 2017. P. 320.

58. Petreman C. Host Desecration Narratives: Confirming Christ’s Physical Presence // Mediating Religious Cultures in Early Modern Europe / Ed. T. Kirby, M. Milner. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2013. P. 67.

59. Walters B. R. The Feast and its Founder // The Feast of Corpus Christi / Ed. B. R. Walters, V. Corrigan, P. T. Ricketts. Philadelphia: Penn State University Press, 2006. P. 9–10.

60. Томас Турк и Джон Милтон процитированы в: Coudert A. P. The Ultimate Crime: Cannibalism in Early Modern Minds and Imaginations // Crime and Punishment in the Middle Ages and Early Modern Age / Ed. A. Classen, C. Scarborough. Berlin: De Gruyter, 2012. P. 528.

61. Friedrich M. The Jesuits. A History. Princeton: Princeton University Press, 2022. P. 217.

62. Schraven. Op. cit. P. 259.

63. Burke P. Varieties of Performance in Seventeenth-century Italy // Performativity and Performance in Baroque Rome / Ed. P. Gillgren, M. Snickare. London: Routledge, 2016. P. 17.

64. Lepage A. Art and the Counter-Reformation // The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation / Ed. A. Bamji, G. H. Janssen, M. Laven. London: Routledge, 2013. P. 378–379.

65. Teresa of Avila. The Life of St. Teresa of Avila. New York: Cosimo, 2011. P. 226.

66. Mormando F. Bernini. His Life and his Rome. Chicago: University of Chicago Press, 2011. P. 240.

67. Fujikawa. Op. cit. P. 19.

68. Cosmacini G. Storia della medicina e della sanità in Italia. Rome: Laterza, 1988. P. 132.

69. Andrea B. The Global Travels of Teresa Sampsonia Sherley’s Carmelite Relic // Travel and Travail. Early Modern Women, English Drama and the Wider World / Ed. P. Akhimie, B. Andrea. Lincoln: University of Nebraska Press, 2019. P. 106.

70. Fosi I. Conversion and Autobiography: Telling Tales before the Roman Inquisition // Journal of Early Modern History. Vol. 17. 2013. P. 449.

71. Fosi I. Between Conversion and Reconquest. The Venerable English College between the Late 16th and 17th Centuries // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 118, 136.

72. Fosi. Conversion and Autobiography. P. 448–449.

73. Garstein O. Rome and the Counter-Reformation in Scandinavia. The Age of Gustavus Adolphus and Queen Christina of Sweden 1622–1656. Leiden: Brill, 1992. P. 749.

74. Ibid. P. 742–743.

75. Felice fausto q. ingressui. Anno dom. MDCLV.

76. Åkerman S. Queen Christina of Sweden and Her Circle. The Transformation of a Seventeenth-century Philosophical Libertine. Leiden: Brill, 1991. P. 225.

77. Rotta S. L’accademia fisico-matematica Ciampiniana: un’iniziativa di Cristina? // Cristina di Svezia. Scienza ed Alchimia nella Roma Barocca / Ed. W. di Palma, T. Bovi, B. Lindberg, F. Abbri, M. L. Rodén, S. Rotta, G., Iacovelli, S. Åkermann, F. Craaford. Bari: Edizioni Dedalo, 1990. P. 107.

78. Hollingsworth M. Cardinals in Conclave // A Companion to the Early Modern Cardinal. Leiden: Brill, 2020. P. 70.

79. Garstein. Op. cit. P. 767.

80. Ibid.

81. Kutasz Christensen T. A. Allegory, Antiquities and a Gothic Apollo: Queen Christina of Sweden and the Manufacture of Cultural Identity // Visualising the Past in Renaissance Art / Ed. J. Cochran Anderson, Douglas N. Dow. Leiden: Brill, 2021. P. 53.

82. Archivio della Congregatione per la Dottrina di Fede (ACDF). Decreta 1548–1558. 118v.

83. Nuova J. N. Being a New Christian in Early Modern Rome // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 197.

84. Ibid. P. 205.

85. Michelson E. Resist, Refute, Redirect. Roman Jews Attend Conversionary Sermons // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 349–350.

86. Dursteler E. R. Renegade Women. Gender, Identity and Boundaries in the Early Modern Mediterranean. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2011. P. 5.

87. Ibid. P. 93.

88. Iordanou I. Venice’s Secret Service. Organizing Intelligence in the Renaissance. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 178.

89. Michelson. Catholic Spectacle and Rome’s Jews. P. 29.

90. Michelson. Resist, Refute, Redirect. P. 351.

91. Wisch B. Promoting Piety, Coercing Conversion: The Roman Archconfraternity of the Santissima Trinità dei Pellegrini e Convalescenti and its Oratory // Predella. Journal of Visual Arts. Vol. 47. 2020. P. 267.

92. Michelson. Resist, Refute, Redirect. P. 353–354.

93. ACDF. Decreta 1548–1558. f. 125r.

94. Aron-Beller. Op. cit. P. 239.

95. Esposito A. «Charitable» Assistance between Lay Foundations and Pontifical Initiatives // Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 199–200.

96. Bolton B. Received in His Name: Rome’s Busy Baby Box // Studies in Church History. Vol. 31. 1994. P. 153–167.

97. Laes C. Disabilities and the Disabled in the Roman World. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 23.

98. Cohen E. Honour and Gender in the Streets of Early Modern Rome // The Journal of Interdisciplinary History. Vol. 22. No. 4. 1922. P. 600–603.

99. Esposito. «Charitable» Assistance. P. 210.

100. Ibid.

101. Eire. Op. cit. P. 432–433.

102. Ibid.

103. Burke P. Play in Renaissance Italy. Cambridge: Polity Press, 2021. P. 129.

104. Bacci P. The Life of Saint Philip Neri. Apostle of Rome and Founder of the Congregation of the Oratory / Ed. F. I. Antrobus. London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co., 1902. P. 113.

105. Eire. Op. cit. P. 433.

106. Esposito. «Charitable» Assistance. P. 205.

107. Coneys-Wainright M. Non-Catholic Pilgrims and the Hospital of SS. Trinita dei Pellegrini e Convalescenti (1575–1650) // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome. P. 96.

108. Ditchfield S. «One World is Not Enough»: The «Myth» of Roman Catholicism as a «World Religion» // British Protestant Missions and the Conversion of Europe, 1600–1900 / eds. Simone Maghenzani, Stefano Villani. London: Routledge, 2021. P. 25–26.

109. Storey T. Carnal Commerce in Counter-Reformation Rome. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 1.

110. Ibid.

9. От возвышенного к жалкому: Рим XVIII века

1. Goethe J. W. Johann Wolfgang von Goethe, Italian Journey 1786–1788 / Trans. W. H. Auden, E. Mayer. San Francisco: North Point Press, 1962. P. 477.

2. Boyle N. Goethe. The Poet and the Age. Vol. 1. The Poetry of Desire (1749–1790). Oxford: Oxford University Press, 1992. P. 353.

3. Israel J. I. Radical Enlightenment. Philosophy and the Making of Modernity 1650–1750. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 273–274.

4. Goethe. Op. cit. P. 115.

5. Coleridge S. T. The Principles of Genial Criticism // Shorter Works and Fragments / eds. Samuel Taylor Coleridge, H. J. Jackson & J. R. de J. Jackson. Princeton: Princeton University Press, 1995. Vol. 1. P. 364.

6. Goethe. Op. cit. P. 115.

7. Ibid. P. 116.

8. Ibid. P. 115.

9. Ibid. P. 116.

10. Ibid. P. 477.

11. Ibid.

12. Ibid.

13. Evelyn J. The Diary of John Evelyn. With an Introduction and Notes / Ed. A. Dobson. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Vol. 1. P. 203.

14. Thackeray W. M. The Newcomes. Memoirs of a Most Respectable Family / Ed. A. Pendennis. New York: Harper & Brothers, 1856. Vol. 2. P. 7.

15. Ibid.

16. Ibid.

17. Evelyn. Op. cit. P. 204.

18. Sweet R. Cities and the Grand Tour. The British in Italy, C. 1690–1820. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 99–163.

19. Eaton C. A. Rome in the Nineteenth Century. London: George Bell, 1892. Vol. 1. P. 59.

20. Ibid. P. 62.

21. Ayres P. Classical Culture and the Idea of Rome in Eighteenth-century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

22. Stanhope P. D. The Letters of Philip Dormer Stanhope, Earl of Chesterfield. Philadelphia: J. B. Lipincott Company, 1892. Vol. 1. P. 307.

23. Ayres. Op. cit. P. 74.

24. Godwin W. The Enquirer. London, 1797. P. vi. Цитата: Sachs J. Romantic Antiquity. Rome in the British Imagination, 1789–1832. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 7.

25. Grendler P. F. Jesuit Schools and Universities in Europe, 1548–1773. Leiden: Brill, 2019. P. 13; Maryks R. Saint Cicero and the Jesuits. The Influence of the Liberal Arts on the Adoption of Moral Probabilism. Aldershot: Ashgate, 2008.

26. Hsia Ronnie Po-Chia. The World of Catholic Renewal, 1540–1770. 2nd edition. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 32.

27. Linton M. Choosing Terror. Virtue, Friendship and Authenticity in the French Revolution. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 34.

28. Parker H. T. The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries: A Study in the Development of the Revolutionary Spirit. New York: Octagon, 1965. P. 39.

29. Johann J. W. History of the Art of Antiquity / Ed. A. Potts; trans. H. Francis. Los Angeles: Getty Research Institute, 2006. P. 8.

30. Goethe. Op. cit. P. 125.

31. Ibid. P. 127.

32. The Present State of the Republick of Letters. For January, 1734. Vol. XIII. London: W. Innys & R. Manby, 1734. P. 153.

33. Dabakis M. Angelika Kauffmann, Goethe and the Arcadian Academy in Rome // The Enlightened Eye. Goethe and Visual Culture / Ed. E. K. Moore, P. A. Simpson. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 33.

34. Ibid.

35. Casanova de Seingalt J. The Memoires of Casanova. Vol. IV. Frankfurt: Outlook, 2018. P. 113.

36. Dabakis. Op. cit. P. 33.

37. Staël de G. Corinne, or Italy / Trans. S. Raphael. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 22–23.

38. Dizionario Biografico degli Italiani. Rome: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2012. Vol. 76. P. 640.

39. Gross. Op. cit. P. 2.

40. Curzi V. Moral Subjects and Exempla Virtutis at the Start of the Eighteenth Century: Art and Politics in England, Rome and Venice // The Art Market in Rome in the Eighteenth Century. A Study in the Social History of Art / Ed. P. Coen. Leiden: Brill, 2019. P. 122.

41. Diesbach de G. Madame de Staël. Paris: Librairie Académique Perrin, 1983. P. 347.

42. Ibid.

43. Ibid.

44. Goodden A. Madame de Staël. The Dangerous Exile. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 167.

45. Goethe. Op. cit. P. 120.

46. Lassels R. The voyage of Italy, or, A compleat journey through Italy in two parts. Paris: 1670.

47. Fosi I. Convertire lo straniero. Forestieri e Inquisizione a Roma in età moderna. Rome: Viella, 2011. P. 235–238.

48. Verhoeven G. Calvinist Pilgrimages and Popish Encounters: Religious Identity and Sacred Space on the Dutch Grand Tour (1598–1685) // Journal of Social History. 2010. P. 615.

49. Goethe. Op. cit. P. 120.

50. Eaton. Op. cit. P. 66.

51. Ibid.

52. Hadfield A. The English and Other Peoples // A Companion to Milton / Ed. T. N. Corns. Oxford: Blackwell, 2003. P. 182–183; Lessay F. Hobbes, Rome’s Enemy // A Companion to Hobbes / Ed. M. P. Adams. Oxford: Wiley Blackwell, 2021. P. 332–348.

53. Verhoeven. Op. cit. P. 618.

54. Ibid. P. 615.

55. Chaney E. The Evolution of the Grand Tour. Anglo-Italian Cultural Relations since the Renaissance. London: Routledge, 1998. P. 83.

56. Fosi. Convertire lo straniero. P. 235–236.

57. Gross. Op. cit. P. 3.

58. Conybeare W. J., Howson J. S. The Life and Epistles of St. Paul. London: Longman, Brown, Green, Longmans & Roberts, 1856. Vol. 2. P. 597.

59. Ibid.

60. Ibid.

61. Fosi. Papal Justice. P. 23–24.

62. Corp E. The Stuarts in Italy, 1719–1766. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 330.

63. Palazzini P. Le Congregazioni Romane da Sisto V a Giovani Paolo ii // Sisto V. I. Roma e il Lazio / eds. in Marcello Fagiolo, Maria Luisa Madonna. Rome: Libreria dello Stato, 1992. P. 23–25.

64. Visceglia M. A. Morte e elezione del papa. Norme, riti e conflitti. L’Età moderna. Rome: Viella, 2013. P. 362.

65. Gross. Op. cit. P. 45–47.

66. Court and Politics in Papal Rome, 1492–1700 / Ed. G. Signorotto, M. A. Visceglia. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 152.

67. Gross. Op. cit. P. 51.

68. Ibid. P. 53–54.

69. Wright A. D. The Early Modern Papacy. From the Council of Trent to the French Revolution, 1564–1789. London: Longman, 2000. P. 247.

70. Gross. Op. cit. P. 45–47.

71. Andrieux M. Daily Life in Papal Rome / Trans. M. Fitton. London: Allen & Unwin, 1968. P. 70.

72. Ibid. P. 70–71.

73. Eaton. Op. cit. P. 181.

74. Ibid.

75. Strangio D. Public Debt in the Papal States, Sixteenth to Eighteenth Century // The Journal of Interdisciplinary History. Vol. 43. No. 4. 2013. P. 511.

76. Gross. Op. cit. P. 36, 112.

77. Ibid. P. 37.

78. Giuntella V. E. Roma nel settecento. Bologna: Licinio Capelli, 1971. P. 56.

79. Gross. Op. cit. P. 175.

80. Andrieux. Op. cit. P. 69–70.

81. Papenheim M. The Pope, the Beggar, the Sick and the Brotherhoods: Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Rome // Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Southern Europe / Ed. O. P. Grell, A. Cunningham, B. Roeck. London: Routledge, 2017. P. 166–167.

82. Vandiver N. S. Imperial City. Rome Under Napoleon. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 94.

83. Andrieux. Op. cit. P. 73.

84. Wisch B. Violent Passions: Plays, Pawnbrokers and the Jews of Rome, 1539 // Beholding Violence in Medieval and Early Modern Europe / Ed. A. Terry-Fritsch, E. F. Labbie. London: Routledge, 2016. P. 202.

85. Andrieux. Op. cit. P. 70–71.

86. Michelson. Catholic Spectacle and Rome’s Jews. P. 47.

87. Andrieux. Op. cit. P. 84.

88. Ibid. P. 86.

89. Pastor. Op. cit. Vol. XXXIV. P. 353.

90. Gross. Op. cit. P. 126–129.

91. Pattenden. Electing the Pope in Early Modern Italy. P. 242.

92. Pastor. Op. cit. P. 354.

93. Ibid. P. 143.

94. Moroni G. Dizionario di Erudizione Storico-Ecclesiastica da S. Pietro sino ai nostri giorni. Venice: Tipografia Emiliana, 1855. Vol. LXXIII. P. 309.

95. Ditchfield. Papal Prince or Pastor? P. 129.

96. O’Malley J. Trent: What Happened at the Council. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of the Harvard University Press, 2013. P. 250.

97. Ibid.

98. Weeks D. J. Gateways to Empire. Quebec and New Amsterdam to 1664. Bethlehem: Lehigh University Press, 2019. P. 143.

99. Lynch J. Philip II and the Papacy // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 11. 1961. P. 23.

100. Asch R. G. 1618–1629 // The Ashgate Research Companion to the Thirty Years War / Ed. O. Asbach, P. Schröder. Farnham: Ashgate, 2014. P. 127–129.

101. Bullarum diplomatum et privilegorium sanctorum romanorum pontificum. Tomus XV. Ab Urbano VIII (an. MDCXXXIX ad Innocentium X (an. MDCLIV)). Turin: A. Vecco et Sociis, 1868. P. 604.

102. Schneider C. «Types» of Peacemakers: Exploring the Authority and Self-Perception of the Early Modern Papacy // Cultures of Conflict Resolution in Early Modern Europe / Ed. S. Cummins, L. Kounine. London: Routledge, 2016. P. 96.

103. Gross. Op. cit. P. 43.

104. Braun G. The Papacy // The Ashgate Research Companion to the Thirty Years War. P. 111.

105. Fattori M. T. Lambertini’s Treatises and the Cultural Project of Benedict XIV // Benedict XIV and the Enlightenment. Art, Science and Spirituality / Ed. R. Messbarger, C. M. S. Johns, P. Gavitt. Toronto: University of Toronto Press, 2016. P. 259–266.

106. Van Kley D. K. Reform Catholicism and the International Suppression of the Jesuits in Enlightenment Europe. New Haven: Yale University Press, 2018. P. 244.

107. The Jesuit Suppression in Global Context. Causes, events and consequences / Ed. J. D. Burson, J. Wright. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 1–2.

108. Van Kley D. K. Plots and Rumors of Plots. The Role of Conspiracy in the International Campaign against the Society of Jesus, 1758–1768 // The Jesuit Suppression in Global Context. Causes, events and consequences. P. 31.

109. Van Kley D. K. Reform Catholicism and the International Suppression of the Jesuits in Enlightenment Europe. P. 5.

110. Clement XIV. Dominus ac Redemptor noster. Rome: Camera Apostolica, 1773.

111. Krautheimer R. The Rome of Alexander VII, 1655–1667. Princeton: Princeton University Press, 1985. P. 25.

112. Gross. Op. cit. P. 10.

113. Gutierrez-Folch A. The Neo-Classical Klismos Chair: Early Sources and Avenues of Diffusion // The Adventure of the Illustrious Scholar. Papers Presented to Oscar White Muscarella / Ed. E. Simpson. Leiden: Brill, 2018. P. 574.

114. Collins J. Papacy and Politics in Eighteenth-century Rome. Pius VI and the Arts. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 172.

115. Wittman R. A Partly Vacated Historicism: Artifacts, Architecture and Time in Nineteenth-century Papal Rome // Grey Room. Vol. 84. 2021. P. 11–12.

116. Ibid. P. 48.

117. Andretta E., Favino F. Scientific and Medical Knowledge in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692. P. 523–524.

118. Finocchiaro M. A. The Galileo Affair. A Documentary History. Berkeley: University of California Press, 1989. P. 303.

119. Ibid. P. 32–33.

120. Hammond F. The Artistic Patronage of the Barberini and the Galileo Affair // Music and Science in the Age of Galileo / Ed. V. Coelho. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1992. P. 73.

121. Findlen P. Women on the Verge of Science: Aristocratic Women and Knowledge in Early Eighteenth-Century Italy // Women, Gender and Enlightenment / Ed. S. Knott, B. Taylor. London: Palgrave Macmillan, 2005. P. 265.

122. Montègre G. La Rome des Français au temps des lumières, 1769–1791. Rome: École Francaise de Rome, 2011. P. 9.

123. Middleton W. E. K. Science in Rome, 1675–1700, and the Accademia Fisciomatematica of Giovanni Giustino Ciampini // The British Journal for the History of Science. Vol. 8. No. 2. 1975. P. 141.

124. Ibid. P. 142.

125. Leverne N. K. Spinoza’s Revelation. Religion, Democracy and Reason. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 79–80.

126. Nadler S. A Book Forged in Hell: Spinoza’s Scandalous Treatise and the Birth of the Secular Age. Princeton: Princeton University Press, 2011. P. 7.

127. Finocchiaro. Op. cit. P. 38.

128. Feldhay R. Galileo and the Church. Political Inquisition or Critical Dialogue. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 27.

129. Finocchiaro. Op. cit. P. 32–33.

130. Gross. Op. cit. P. 248.

131. Coppa F. The Modern Papacy since 1789. London: Longman, 1998. P. 27.

132. Alvazzi Del Frate P. Rivoluzione e giornalismo politico nello Stato pontificio // Mélanges de l’École française de Rome. Italie et Méditerranée. Vol. 102. No. 2. 1990. P. 412.

133. Vandiver N. Op. cit. P. 18–19.

134. Bourgoing de J.-F. Historical and philosophical memoirs of Pius the Sixth and of his Pontificate, down to the period of his retirement into Tuscany. Dublin: H. Colbert, W. Porter, J. Boyce, J. Rice & R. E. Mercier & co., 1800. P. 150.

135. Gross. Op. cit. P. 150.

136. Coppa. Op. cit. P. 30.

137. Gross. Op. cit. P. 150.

138. Vandiver N. Op. cit. P. 20.

139. Ibid.

140. Rowell D. Paris: The «New Rome» of Napoleon I. London: Bloomsbury, 2012. P. 140–141.

141. Giardina A., Vauchez A. Il Mito di Roma. Da Carlo Magnio a Mussolini. Bari: Laterza, 2000. P. 117–118.

142. Vandiver N. Op. cit. P. 21.

10. Non possumus: римские папы в век революций

1. Gilley S. The Papacy // The Cambridge History of Christianity. World Christianities C. 1815–C. 1914 / eds. Sheridan Gilley, Brian Stanley. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. 8. P. 13.

2. Hearder H. Italy in the Age of the Risorgimento. London: Routledge, 2013.

3. Borutta M. Anti-Catholicism and the Culture War in Risorgimento Italy // The Risorgimento Revisited: Nationalism and Culture in Nineteenth-century Italy / Ed. S. Patriarca, L. Riall. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2011. P. 201–203.

4. Riall L. Garibaldi. Invention of a Hero. New Haven: Yale University Press, 2008. P. 38.

5. Chadwick O. A History of the Popes, 1830–1914. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 266.

6. Kertzer D. Prisoner of the Vatican. Boston: Houghton Mifflin Company, 2004. P. 60–61.

7. Falconieri di Carpegna T. Ritratto in bianco e nero di un’aristocrazia // Roma capitale. La città laica, la città religiosa (1870–1915) / Ed. M. Formica. Rome: Viella, 2021. P. 267.

8. Kertzer. Op. cit. P. 79.

9. Amicis E. de. Ricordi del 1870–1871. Florence: G. Barbèra, 1873. P. 101.

10. Coulombe C. A. The Pope’s Legion. The Multinational Fighting Force that Defended the Vatican. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008. P. 51–58.

11. Veca I. Oggetti animati. Materialità, circolazione e usi della figura di Pio IX (1846–1849) // Il Risorgimento. Vol. 64. No. 1. 2017. P. 75.

12. Ibid.

13. О влиянии событий в Риме на католические общины в Америке см., например: D’Agostino P. Rome in America. Transnational Catholic Ideology from the Risorgimento to Fascism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

14. Caiani A. A. To Kidnap a Pope. Napoleon and Pius VII. New Haven: Yale University Press, 2021. P. 39.

15. Artaud de Montor. The Lives and Times of the Roman Pontiffs. From St Peter to Pius IX / Ed. W. Hayes Neligan. New York: D. & J. Sadler & co., 1866. Vol. 2. P. 494.

16. Aston N. Christianity and revolutionary Europe, 1750–1830. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 253.

17. Kolla J. Sovereignty, International Law and the French Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 267.

18. Bonaparte N. A Selection from the Letters and Despatches of the First Napoleon / Ed. D. A. Bingham. London: Chapman & Hall Ltd., 1884. Vol. 1. P. 282–283.

19. Rostirolla G. La Capella Giulia, 1513–2013. Cinque secoli di musica sacra in San Pietro. Kassell: Bärenreiter-Verlag, 2018. P. 744.

20. Sala G. A. Diario Romano degli anni 1798–1799. Parte II. dal I. Luglio al 31. Decembre 1798. Rome: Società Romana di Storia Patria, 1882. P. 4.

21. Ibid. P. 3.

22. Topi L. Un elenco di ‘giacobini romani dalle carte del console Pierelli (1798–1799) // Eurostudium. 2013. P. 24.

23. Ibid.

24. Vandiver N. Op. cit. P. 16.

25. Bonaparte N. // The French Revolution and Napoleon: A Sourcebook / Ed. P. McPhee, P. Dwyer. London: Routledge, 2002. P. 142–143.

26. Ibid.

27. Caiani. Op. cit. P. 56.

28. Coppa. Op. cit. P. 36–37.

29. Caiani. Op. cit. P. 56.

30. Johns C. M. S. Antonio Canova and the Politics of Patronage in Revolutionary and Napoleonic Europe. Berkeley: University of California Press, 1998. P. 65.

31. Coppa. Op. cit. P. 40.

32. Hearder. Op. cit. P. 100.

33. Aston. Op. cit. P. 267.

34. Dwyer P. Citizen Emperor. New Haven: Yale University Press, 2013. P. 317.

35. Hell J. The Conquest of Ruins. The Third Reich and the Fall of Rome. Chicago: University of Chicago Press, 2019. P. 160.

36. Pius VII. Quum memoranda. 10 June 1809. Цит. в: Allies M. H. The Life of Pope Pius the Seventh. London: Burns and Oates, 1875. P. 161–163.

37. Dwyer. Op. cit. P. 317.

38. Bonaparte N. The Corsican: A Diary of Napoleon’s Life in His Own Words / Ed. R. M. Johnston. Boston: Houghton Mifflin Company, 1910. P. 328.

39. Ibid.

40. Vandiver N. Op. cit. P. 16.

41. Dyson S. L. In Pursuit of Ancient Pasts. A History of Classical Archaeology in the Nineteenth and Twentieth Centuries. New Haven: Yale University Press, 2006. P. 226.

42. Johns. Op. cit. P. 65.

43. Cesare R. de. I Romani e la nascita del Re di Roma. Rome: Storia e Letterature, 1996. P. 198.

44. Ibid.

45. Vandiver N. Op. cit. P. 188.

46. Broers M. Politics and Religion in Napoleonic Italy. The War Against God, 1801–1814. London: Taylor Francis, 2003. P. 25.

47. Ware A. B. Tiber. Eternal River of Rome. Lebanon, New Hampshire: Foredge, 2019, 232.

48. Vandiver N. Op. cit. P. 188.

49. Insolera I. Modern Rome. From Napoleon to the Twenty-First Century / Ed. L. Bozzola, R. Einaudi, M. Zumaglini. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2018. P. 11–18.

50. Sala. Op. cit. P. 159–160.

51. Kaberidze A. The Napoleonic Wars. A Global History. Oxford: Oxford University Press, 2020. P. 528–529.

52. Schneid F. C. Napoleon’s Italian Campaigns. Westport: Praeger, 2002. P. 139–140.

53. Salons F. J. R. A Renewed Global Power: The Restoration of the Holy See and the Triumph of Ultramontanism, 1814–1848 // A History of the European Restorations. Volume Two. Culture, Society and Religion / Ed. M. Broers, A. A. Caiani, S. Bann. London: Bloomsbury Academic, 2020. P. 73.

54. Ibid.

55. Lok M. The Congress of Vienna as a Missed Opportunity: Conservative Visions of a New European Order after Napoleon // Securing Europe after Napoleon. 1815 and the New European Security Culture / Ed. B. de Graaf, I. de Haan, B. Vick. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 69.

56. Salons. Op. cit. P. 74.

57. Prosperi A. Crime and Forgiveness. Christianising Execution in Medieval Europe / trans. Jeremy Carden. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2020. P. 459.

58. Ibid. P. 460.

59. Memorie di un boia / Ed. F. Cavedagna, M. Donativi. Edizioni Trabant: 2009. P. 14–15.

60. Ibid. P. 6–7.

61. The Reformer. Philadelphia, January 1826. Vol. VII. No. 73. P. 30.

62. Ibid.

63. Ibid.

64. Gilley. Op. cit. P. 14.

65. Vick B. E. The Congress of Vienna. Power and Politics after Napoleon. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2014. P. 156.

66. Anderson R. Papa Pio VII (Barnaba Chiaramonti). La vita, il regno e il conflitto con Napoleone nel periodo seguente alla rivoluzione francese (1742–1823). Rome: Benedictina Editrice, 2000. P. 159–160.

67. Johns. Op. cit. P. 179–184.

68. Coppa. Op. cit. P. 51.

69. Michelson. Catholic Spectacle and Rome’s Jews. P. 79.

70. Coppa F. The Papacy, the Jews and the Holocaust. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2006. P. 63.

71. Ibid.

72. Gilley. Op. cit. P. 15.

73. Roma D. di. No. 10. 5 February 1831.

74. Gooch J. The Unification of Italy. London: Routledge, 1986. P. 5.

75. Chadwick O. Op. cit. P. 266.

76. Ademollo A. Le Giustizie a Roma. Dal 1674 al 1739. E dal 1796 a 1840. Rome: Forzani e C., 1881. P. 112.

77. Ibid.

78. Ibid.

79. Duggan Christopher. The Force of Destiny. A History of Italy Since 1796. Boston: Houghton Mifflin, 2008. P. 58–59.

80. Ibid. P. 58.

81. Cattaneo M. L’opposizione popolare al «giacobinismo» a Roma e nello Stato Pontifico // Studi Storici. Vol. 39. No. 2: Le insorgenze popolari nell’Italia rivoluzionaria e napoleonica. 1998. P. 544.

82. Ibid.

83. Ibid.

84. A Cosmopolitanism of Nations: Giuseppe Mazzini’s Writings on Democracy, Nation Building and International Relations / Ed. S. Recchia, N. Urbinati. Princeton: Princeton University Press, 2009. P. 4–5.

85. Pius VII. Litterae Apostolicae, quibus Societas vulgo – Carbonariorum nuncupata condemnatur. Rome: Typographia Rev. Camerae Apostolicae, 1821.

86. Rath R. J. The Carbonari: Their Origins, Initiation Rites and Aims // The American Historical Review. Vol. 69. No. 2. 1964. P. 353–370.

87. Fosi. Papal Justice. P. 237–238.

88. Hearder. Op. cit. P. 78–80.

89. Mack Smith D. The Revolutions of 1848–1849 in Italy // The Revolutions in Europe 1848–1849 / Ed. R. J. W. Evans, H. Pogge von Strandmann. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 64–66.

90. Borutta. Op. cit. P. 204–205.

91. Chadwick O. Op. cit. P. 50.

92. Schatz. Op. cit. P. 190.

93. Duffy E. Faith of our Fathers. Reflections on Catholic Tradition. London: Continuum, 2004. P. 172.

94. Mattei R. de. Pius IX / ed. John Laughland. Leominster: Gracewing, 2004. P. 14.

95. Ragguaglio storico di quanto è avvenuto in Roma e in tutte le province dello Stato pontificio in seguito del perdono accordato dalla santità di N. S. papa Pio IX come dal suo editto del 16 luglio. Rome: A. Ajani, 1846. P. 48.

96. Ibid.

97. Veca. Op. cit. P. 69–70.

98. Mattei de. Op. cit. P. 20.

99. Ibid. P. 26.

100. Borutta. Op. cit. P. 191.

101. Martina G. Pio IX (1846–1850). Rome: Università Gregoriana, 1974. P. 204.

102. Mattei de. Op. cit. P. 26, fn. 83.

103. Pius IX. Qui pluribus. On Faith and Religion, 1846.

104. Engel-Janosi F. The Return of Pius IX in 1850 // The Catholic Historical Review. Vol. 36. No. 2. 1950. P. 130.

105. Coppa. The Modern Papacy. P. 88.

106. Martina. Op. cit. P. 205.

107. Ibid. P. 118.

108. Coppa F. Cardinal Antonelli, the Papal States and the Counter-Risorgimento // Journal of Church and State. Vol. 16. No. 3. 1974. P. 460.

109. Ibid. P. 461.

110. Martina. Op. cit. P. 287.

111. Ibid. P. 287–288.

112. Smith Robertson P. Revolutions of 1848. A Social History. Princeton: Princeton University Press, 2020. P. 362.

113. Engel-Janosi. Op. cit. P. 130.

114. Kertzer. Op. cit. P. 9.

115. Roncalli N. Diario di Nicola Roncalli dall’Anno 1849 al 1870 / Ed. R. Ambrosi de Magistris. Rome: Fratelli Bocca Librai, 1884. P. 55.

116. Ibid.

117. Smith Robertson. Op. cit. P. 367.

118. Lancellotti Marchese L. Diario della rivoluzione di Roma. Dal 1. Novembre 1848 al 31 luglio 1849. Naples: Tipografia Guerrera, 1862. P. 128.

119. Smith Robertson. Op. P. 370.

120. Lancellotti. Op. cit. P. 128.

121. Martina. Op. cit. P. 328; Mattei. Op. cit. P. 34.

122. Lancellotti. Op. cit. P. 109.

123. Mattei. Op. cit. P. 38.

124. Trevelyan G. M. Garibaldi’s Defence of the Roman Republic. London: Longmans, Green, & Co, 1912. P. 111.

125. Ibid.

126. Lancellotti. Op. cit. P. 128.

127. Фемистокл Мариотти цитирует: Sterbini P. La Difesa di Roma nel 1849. Rome: Casa Editrice Italiana, 1892. P. 180.

128. Smith Robertson. Op. cit. P. 372.

129. Lancellotti. Op. cit. P. 129.

130. Tamblé D. Documents in the State Archive of Rome // Fuller M. Transatlantic Crossings in a Revolutionary Age / Ed. C. Capper, C. Giorcelli. Madison: University of Wisconsin Press, 2007. P. 242.

131. Ibid.

132. Smith Robertson. Op. cit. P. 375.

133. Trevelyan. Op. cit. P. 227.

134. Mattei de. Op. cit. P. 45.

135. Engel-Janosi. Op. cit. P. 136.

136. Ibid. P. 159.

137. Chadwick O. Op. cit. P. 65.

138. Engel-Janosi. Op. cit. P. 136.

139. Coppa. The Modern Papacy. P. 96.

140. Ibid. P. 100.

141. Roncalli. Op. cit. P. 287–288.

142. Engel-Janosi. Op. cit. P. 136.

143. O’Carroll C. Pius IX: pastor and prince // The Papacy Since 1500. From Italian Prince to Universal Pastor / Ed. J. Corkery, T. Worcester. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 137.

144. Chigi A. Diario del principe Agostino Chigi Albani. Parte prima. Tolentino: F. Filelfo, 1906. P. 132.

145. O’Carroll. Op. cit. P. 131–132.

146. Wittman. Op. cit. P. 22–23.

147. Kertzer D. The Kidnapping of Edgardo Mortara. New York: Picador, 1997. P. 171.

148. Подробно об описанном здесь инциденте и его последствиях см. Kertzer. The Kidnapping of Edgardo Mortara.

149. Kertzer. The Kidnapping of Edgardo Mortara. P. 5.

150. Ibid. P. 6–7.

151. The Spectator. 13 November 1858. 1197.

152. Kertzer. The Kidnapping of Edgardo Mortara. P. 123.

153. Monaco C. S. The Rise of Modern Jewish Politics. Extraordinary Movement. London: Routledge, 2013. P. 114.

154. Kertzer. The Kidnapping of Edgardo Mortara. P. 128.

155. Ibid. P. 120.

156. Messori V. Kidnapped by the Vatican? The Unpublished Memoirs of Edgardo Mortara. San Francisco: Ignatius Press, 2017. P. 91.

157. Negro S. Seconda Roma. 1850–1870. Vicenza: Neri Pozzi, 2015. P. 18.

158. Schelkens K., Dick J. A., Mettepenningen J. Aggiornamento? Catholicism from Gregory XVI to Benedict XVI. Leiden: Brill, 2013. P. 44.

159. Chadwick O. Op. cit. P. 215.

160. Cesare R. de. The Last Days of Papal Rome, 1850–1870. Boston: Houghton Mifflin, 1909. P. 444.

161. Ibid.

162. Ibid. P. 454.

163. Kertzer. Prisoner of the Vatican. P. 56.

11. Повесть о двух городах: Рим и Ватикан

1. Insolera. Op. cit. P. 193.

2. Pope Pius XII and the Holocaust / Ed. C. Rittner, J. K. Roth. London: Bloomsbury Academic, 2016. P. 28.

3. Bruce Johnson W. Miracles and Sacrilege. Roberto Rossellini, the Church and Film Censorship. Toronto: University of Toronto Press, 2008. P. 192.

4. Levai J. Interventions by the Pope and the Nuncio // Pius XII, the Holocaust and the Revisionists: Essays / Ed. P. J. Gallo. Jefferson: McFarland & Company, 2006. P. 111.

5. Morgan P. The Fall of Mussolini. Italy, the Italians and the Second World War. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 26–28.

6. Ibid. P. 29.

7. Burgwyn H. J., Amedeo Osti G. Mussolini and the Salò Republic, 1943–1945. The Failure of a Puppet Regime. London: Palgrave Macmillan, 2018. P. 8.

8. Katz R. The Battle for Rome. The Germans, the Allies, the Partisans and the Pope, September 1943–June 1944. London: Simon & Schuster, 2003. P. 39.

9. Ibid.

10. Monelli P. Roma 1943. Rome: Migliaresi, 1945. P. 403.

11. Ibid.

12. Katz. Op. cit. P. 193.

13. Hill L. Die Weizsäcker Papiere. P. 347. Процитировано в: The Nazi Holocaust. Historical Articles on the Destruction of European Jews / Ed. M. R. Marrus. London: Meckler, 1989. P. 1267.

14. Ibid.

15. Broglio F. M. Dalla Conciliazione al giubileo 2000 // Fiorani Luigi, Prosperi Adriano. Roma, la città del papa. Vita civile e religiosa dal giubileo di Bonifacio VIII al giubileo di papa Wojtyla. Turin: Giulio Einaudi, 2000. P. 1178.

16. Ibid. P. 1177.

17. Giardina, Vauchez. Op. cit. P. 187.

18. Ibid.

19. Dumont D. The nation as seen from below: Rome in 1870 // European Review of History – Revue européenne d’histoire. Vol. 15. No. 5. 2008. P. 481.

20. Burns G. The Frontiers of Catholicism. The Politics of Ideology in a Liberal World. Berkeley: University of California Press, 1994. P. 29.

21. Kertzer. The Prisoner in the Vatican. P. 79.

22. Ibid. P. 78.

23. Broglio. Op. cit. P. 1157.

24. Dumont. Op. cit. P. 482.

25. Ibid.

26. Falconieri. Op. cit. P. 265.

27. Coppa F. The Origins of the Italian Wars of Independence. London: Taylor and Francis, 2014. P. 143.

28. Dumont. Op. cit. P. 484.

29. Coppa. The Origins of the Italian Wars of Independence. P. 143.

30. Salomone A. W., Salvemini G. Italy in the Giolittian Era. Italian Democracy in the Making. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016. P. 8.

31. Insolera. Op. cit. P. 371.

32. Dumont. Op. cit. P. 484.

33. D’Annunzio G. The Virgins of the Rocks / trans. A. Huges. London: William Heinemann, 1899. P. 55–56.

34. Insolera. Op. cit. P. 31.

35. Kallis A. The Third Rome, 1922–1943. The Making of the Fascist Capital. London: Palgrave Macmillan, 2014. P. 4, 26.

36. Kirk T. Op. cit. P. 105.

37. Ibid.

38. Kirk T. The Architecture of Modern Italy. Volume 1: The Challenge of Tradition, 1750–1900. New York: Princeton Architectural Press, 2005. P. 231.

39. Kirk. The Political Topography of Modern Rome. P. 113.

40. Ibid.

41. Ibid.

42. Riall. Op. cit. P. 379.

43. Crowley J. J. The Pope. Chief of white slavers. High priest of intrigue. Aurora: The Menace Publishing Company, 1913. P. 430.

44. Ibid. P. 9.

45. Farrelly M. J. Anti-Catholicism in America, 1620–1860. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 162–189.

46. D’Agostino. Op. cit. P. 29.

47. Ibid. P. 30–31.

48. McGreevy J. T. Catholicism. A Global History from the French Revolution to Pope Francis. New York: W. W. Norton & Company, 2022. Chapter 5: Milieu. Why Nationalists Attacked Catholics and How Catholics Responded. I. para. 6.

49. Ibid.

50. Lynch J. New Worlds. A Religious History of Latin America. New Haven: Yale University Press, 2012. P. 208–210.

51. Leo XIII. Testem benevolentiae nostrae. 22 January 1899.

52. Coppa. The Papacy, the Jews and the Holocaust. P. 126.

53. Burns. The Frontiers of Catholicism. P. 4–5.

54. Pius IX. Gravibus ecclesiae. 24 December 1874.

55. Menozzi D. Un nuovo rapporto tra Chiesa e società // Roma capitale. La città laica, la città religiosa (1870–1915). P. 91.

56. Hittinger R. Pope Leo XIII (1810–1903) // The Teachings of Modern Roman Catholicism / Ed. J. Witte, F. S. Alexander. New York: Columbia University Press, 2007. P. 39.

57. Pius X. Iucunda sane. 12 March 1904.

58. Barbato M. P. The Holy See, Public Spheres and Postsecular Transformations of International Relations: An Introduction // The Pope, the Public and International Relations / Ed. M. P. Barbato. Cham: Palgrave Macmillan, 2020. P. 9–11.

59. Pew Research Center. The Global Catholic Population. 13 February 2013.

60. Barbato. Op. cit. P. 10.

61. Maunder C. Our Lady of the Nations. Apparitions of Mary in Twentiethcentury Catholic Europe. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 29–40.

62. Riall L. The Italian Risorgimento. State, Society and National Unification. London: Routledge, 1994. P. 48–53.

63. Dumont. Op. cit. P. 489.

64. Palmesi V. Del tabacco, specialmente del tobacco da fumo. Studii. Reggio-Emilia: Luigi Bondavalli, 1876. P. 58.

65. Dumont. Op. cit. P. 488.

66. Leo XIII. Rerum novarum. 15 May 1891; Pollard J. F. Money and the Rise of the Modern Papacy. Financing the Vatican, 1850–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 76.

67. Gregor A. J. Italian Fascism and Developmental Dictatorship. Princeton: Princeton University Press, 2014. P. 22.

68. Adler F. H. Italian Industrialists from Liberalism to Fascism. The Political Development of the Industrial Bourgeoisie, 1906–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 15.

69. Coppa F. Politics and the Papacy in the Modern World. Westport: Praeger, 2008. P. 72–74.

70. Coppa. The Modern Papacy. P. 149–151.

71. De Grand A. The Hunchback’s Tailor. Giovanni Giolitti and Liberal Italy from the Challenge of Mass Politics to the Rise of Fascism, 1882–1922. Westport: Praeger, 2001. P. 200.

72. Kertzer D. The Pope and Mussolini. The Secret History of Pius XI and the Rise of Fascism in Europe. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 3–4.

73. Carteny A. The Intervention of Volunteers for the French Front (1914): D’Annunzio and the Italian Legion // The First World War. Analysis and Interpretation / eds. Antonello Biagini, Giovanni Motta. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2015. Vol 1. P. 395.

74. Coppa. Politics and the Papacy in the Modern World. P. 87.

75. D’Agostino. Op. cit. P. 104.

76. Coppa. The Modern Papacy. P. 159.

77. Falconieri. Op. cit. P. 271.

78. Giardina, Vauchez. Op. cit. P. 213.

79. Duggan. Op. cit. P. 378.

80. Neiberg M. S. The Treaty of Versailles. A Concise History. Oxford: Oxford University Press, 2017. P. 28.

81. Ibid. P. 29–30.

82. Woodhouse J. Gabriele D’Annunzio. Defiant Archangel. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 345.

83. Pollard J. F. The Papacy in the Age of Totalitarianism, 1914–1958. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 49.

84. Ibid. P. 48.

85. Pollard J. F. Benedict XV. The Unknown Pope and the Pursuit of Peace. London: Bloomsbury Academic, 2005. P. 99.

86. Ibid.

87. Gentile E. Paramilitary Violence in Italy: The Rationale of Fascism and the Origins of Totalitarianism // War in Peace. Paramilitary Violence in Europe after the Great War / eds. Robert Gerwarth, John Horne. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 88.

88. Ibid.

89. Duggan. Op. cit. P. 367.

90. Pius X. In Fermo Proposito. 11 June 1905.

91. Pollard J. F. The Vatican and Italian Fascism, 1929–1932. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 21.

92. Hanson E. O. The Catholic Church in World Politics. Princeton: Princeton University Press, 1987. P. 50.

93. Gregor A. J. Young Mussolini and the Intellectual Origins of Fascism. Berkeley: University of California Press, 1979. P. 178.

94. Popolo d’Italia. Vol. 1. No. 36. 20 December, 1914.

95. Duggan. Op. cit. P. 416–417.

96. Ibid. P. 424.

97. Albanese G. The March on Rome. Violence and the Rise of Italian Fascism. London: Taylor and Francis, 2019. Chapter 2: Political Violence, para. 38.

98. Baxa P. Roads and Ruins. The Symbolic Landscapes of Fascist Rome. Toronto: University of Toronto Press, 2010. P. 44.

99. Albanese. Op. cit. Chapter 2. para. 40.

100. Gentile E. Fascism in Power. The totalitarian experiment // Fascism. Critical Concepts in Political Science / Ed. M. Feldman, R. Griffin. London: Routledge, 2004. P. 22.

101. Albanese. Op. cit. para. 42.

102. Giardina, Vauchez. Op. cit. P. 224.

103. Sassoon D. Mussolini and the Rise of Fascism. London: Harper Press, 2012. P. 13.

104. Duggan C. Fascist Voices: An Intimate History of Mussolini’s Italy. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 55.

105. Mack Smith D. Italy and its Monarchy. New Haven: Yale University Press, 1989. P. 249.

106. Segre C. G. Italo Balbo. A Fascist Life. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 100.

107. Adamson W. L. Modernism and Fascism: The Politics of Culture in Italy, 1903–1922 // The American Historical Review. Vol. 95. No. 2. 1990. P. 359.

108. Ceci L. The Vatican and Mussolini’s Italy. Leiden: Brill, 2016. P. 81.

109. Fattorini E. Hitler, Mussolini and the Vatican. Pope Pius XI and the Speech that was Never Made. Cambridge: Polity Press, 2011. P. 23.

110. Kertzer. The Pope and Mussolini. P. 48.

111. Duggan. Op. cit. P. 81.

112. Ibid.

113. Kertzer. The Pope and Mussolini. P. 49.

114. Pollard. The Vatican and Italian Fascism, 1929–1932. P. 22.

115. Adamson. Op. cit. P. 359.

116. Duggan. Op. cit. P. 205.

117. Ibid.

118. Maryks R. Pouring Jewish Water into Fascist Wine. Untold Stories of (Catholic) Jews from the Archive of Mussolini’s Jesuit Pietro Tacchi Venturi. Leiden: Brill, 2017. P. 9.

119. Blinkhorn M. Fascists and Conservatives. The Radical Right and the Establishment in Twentieth-century Europe. London: Taylor and Francis, 2012. P. 41.

120. Broglio. Op. cit. P. 1154.

121. Lateran Pacts. 1929. Section 3: The Concordat. Article 1.

122. Painter Borden W. Mussolini’s Rome. Rebuilding the Eternal City. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005. P. 93–94.

123. Berezin M. Festival State: Celebration and Commemoration in Fascist Italy // Journal of Modern European History. Vol. 4. No. 1. 2006. P. 70.

124. O’Brien A. C. Benito Mussolini, Catholic Youth and the Origins of the Lateran Treaties // Journal of Church and State. Vol. 23. No. 1. 1981. P. 124–126.

125. Fattorini E. Op. cit. P. 131.

126. Goeschel C. Mussolini and Hitler. The Forging of a Fascist Alliance. New Haven: Yale University Press, 2020. P. 131.

127. Kertzer D. Pietro Tacchi Venturi, Mussolini, Pius XI and the Jews // «The Tragic Couple». Encounters Between Jews and Jesuits / Ed. James Bernauer, Robert Aleksander Maryks. Leiden: Brill, 2013. P. 271.

128. Livingstone M. A. The Fascists and the Jews of Italy. Mussolini’s Race Laws, 1938–1943. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 17.

129. Maryks. Pouring Jewish Water into Fascist Wine. P. 10–13.

130. Ibid.

131. Fattorini E. Op. cit. P. 188–189.

132. Kertzer. The Pope and Mussolini. P. xxx-i.

133. Fattorini E. Op. cit. P. 189.

134. Kertzer D. The Pope at War. The Secret History of Pius XII, Mussolini and Hitler. New York: Random House, 2022. P. 37–40.

135. Ibid. P. 363–369.

136. Broglio. Op. cit. P. 1179.

137. Chamedes G. A Twentieth-century Crusade. The Vatican’s Battle to Remake Christian Europe. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2019. P. 255.

138. Broglio. Op. cit. P. 1186.

139. Drake R. The Aldo Moro Murder Case. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995. P. 53.

140. Castillo D. Papal Diplomacy from 1914 to 1989. Lanham: Lexington Books, 2019. P. 191.

141. Broglio. Op. cit. P. 1186.

142. Cecco M. de. The Italian Economy Seen from Abroad // The Oxford Handbook of the Italian Economy since Unification / Ed. G. Toniolo. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 146.

143. Crainz G. Storia del Miracolo Italiano. Culture, identità, trasformazioni fra anni cinquanta e sessanta. Rome: Donzelli Editore 1996. P. 136.

144. Ibid.

145. Broglio. Op. cit. P. 1188.

146. Domenico R. The Devil and the Dolce Vita. Catholic Attempts to Save Italy’s Soul, 1948–1974. Washington: Catholic University of America Press, 2021. P. 233.

147. Ibid. P. 254–258.

148. Fantuzzi V. La Ricotta // The Hidden God. Film and Faith / Ed. M. Lea Bandy, A. Monda. New York: Museum of Modern Art, 2003. P. 104. О Пазолине и Риме см.: Benci J. «An Extraordinary Proliferation of Layers» Pasolini’s Rome(s) // Rome: Continuing Encounters between Past and Present. P. 153–188.

149. Broglio. Op. cit. P. 1196–1197.

150. Ibid. P. 1193.

151. Ibid. P. 1188.

152. Ibid. P. 1198.

153. Ibid. P. 1203.

154. Weigel G. Witness to Hope. The Biography of Pope John Paul II. New York: Harper Collins, 2001. P. 398.

155. Процитировано в: L’eco di Bergamo. 10 January 2006.

156. Антонито Соччи выяснил имя этой монахини – Кристина Монтелла. См.: Socci. Il Segreto di Padre Pio. Milan: Rizzoli, 2007. P. 40.

157. Il Mondo prega per il Papa – Il crudele attentato profonda ferita al cuore dell’umanità // Avvenire. 14 May 1981.

158. Ibid.

159. Процитировано в: Church G. J., Morrow L., Mohs M., Leo J., Ostling R. N. Hand of Terrorism // Time. 25 May 1981.

160. Prial F. J. Leaders around the world voice shock and anger // New York Times. 14 May 1981. P. 5.

161. Ibid.

162. Ali Ağca non si pente: «Volevo Uccidere Wojtyla, sua sopravvivenza un miracolo» // La Repubblica. 24 April 2014.

163. Obsessions of ex-monk hijacker // Sydney Morning Herald. 5 May 1981.

164. Martindale C. C. The Meaning of Fatima. New York: P. J. Kennedy and Sons, 1950.

165. Maunder C. Our Lady of the Nations. Apparitions of Mary in Twentiethcentury Catholic Europe. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 29–40.

166. Vásquez M. A., Marquardt M. F. Globalizing the Sacred. Religion across the Americas. New Brunswick: Rutgers University Press, 2003. P. 173.

167. Ağca recalls prison visit by pope // New York Times. 5 February 1985.

168. Tranzillo J. John Paul II on the Vulnerable. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2013. P. 49.

169. Pew Research Center. The Global Catholic Population. 13 February 2013.

Избранная библиография

A Companion to Hobbes / Ed. M. P. Adams. Oxford: Wiley Blackwell, 2021.

Adamson W. L. Modernism and Fascism: The Politics of Culture in Italy, 1903–1922 // The American Historical Review. Vol. 95. No. 2. 1990. P. 359–390.

Adankpo-Labadie O. A Faith between Two Worlds. Expressing Ethiopian Devotion and Crossing Cultural Boundaries at Santo Stefano dei Mori in Early Modern Rome // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. M. Coneys-Wainwright, E. Michelson. Leiden: Brill, 2022. P. 169–191.

Ademollo A. Le Giustizie a Roma. Dal 1674 al 1739. E dal 1796 a 1840. Rome: Forzani e C., 1881.

Adler F. H. Italian Industrialists from Liberalism to Fascism. The Political Development of the Industrial Bourgeoisie, 1906–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

D’Agostino P. Rome in America. Transnational Catholic Ideology from the Risorgimento to Fascism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

Åkerman S. Queen Christina of Sweden and Her Circle. The Transformation of a Seventeenth-Century Philosophical Libertine. Leiden: Brill, 1991.

Albanese G. The March on Rome. Violence and the Rise of Italian Fascism. London: Taylor and Francis, 2019.

Allen P., Bronwen N. Crisis Management in Late Antiquity (410–590 CE). Leiden: Brill, 2013.

Allies M. H. The Life of Pope Pius the Seventh. London: Burns and Oates, 1875.

Alvazzi del Frate P. Rivoluzione e giornalismo politico nello Stato pontificio // Mélanges de l’École française de Rome. Italie et Méditerranée. Vol. 102. No. 2. 1990. P. 411–422.

Anderson R. Papa Pio VII (Barnaba Chiaramonti). La vita, il regno e il conflitto con Napoleone nel period seguente alla rivoluzione francese (1742–1823). Rome: Benedictina Editrice, 2000.

Andrea B. The Global Travels of Teresa Sampsonia Sherley’s Carmelite Relic // Travel and Travail. Early Modern Women, English Drama and the Wider World / Ed. P. Akhimie, Bernadette Andrea. Lincoln: University of Nebraska Press, 2019. P. 102–120.

Andretta E., Federica F. Scientific and Medical Knowledge in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. P. M. Jones, B. Wisch, S. Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 515–529.

Andrieux M. Daily Life in Papal Rome / trans. M. Fitton. London: Allen & Unwin, 1968.

Arnold J. J. Theodoric and the Roman Imperial Restoration. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Aron-Beller K. Ghettoization: The Papal Enclosure and Its Jews // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 232–246.

The Ashgate Research Companion to the Thirty Years War / Ed. O. Asbach, P. Schröder. Farnham: Ashgate, 2014.

Asch R. G. 1618–1629 // The Ashgate Research Companion to the Thirty Years War / Ed. O. Asbach, P. Schröder. Farnham: Ashgate, 2014. P. 127–138.

Aston N. Christianity and revolutionary Europe, 1750–1830. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

D’Avray D. L. Stages of papal law // Journal of the British Academy. No. 5. 2017. P. 37–59.

Ayres P. Classical Culture and the Idea of Rome in Eighteenth-Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Bacci P. The Life of Saint Philip Neri. Apostle of Rome and Founder of the Congregation of the Oratory / ed. Frederick Ignatius Antrobus. London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co., 1902.

Bachrach D. S. Warfare in Tenth-Century Germany. Woodbridge: Boydell Press, 2014.

Baghos M. From the Ancient Near East to Byzantium. Kings, Symbols and Cities. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2021.

Balchin P. Rome: The Shaping of Three Capitals. Abingdon: Routledge, 2020.

The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation / Ed. A. Bamji, G. H. Janssen, M. Laven. London: Routledge, 2013.

Barbato M. P. The Holy See, Public Spheres and Postsecular Transformations of International Relations: An Introduction // The Pope, the Public, and International Relations / Ed. M. P. Barbato. Cham: Palgrave Macmillan, 2020. P. 1–24.

The Pope, the Public, and International Relations / Ed. M. P. Barbato. Cham: Palgrave Macmillan, 2020.

Bardill J. Constantine, Divine Emperor of the Christian Golden Age. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Barker J. W. Justinian and the Later Roman Empire. Madison: The University of Wisconsin Press, 1966.

Baumgartner F. Behind locked doors: A History of the Papal Elections. London: Palgrave Macmillan, 2003.

Baxa P. Roads and Ruins. The Symbolic Landscapes of Fascist Rome. Toronto: University of Toronto Press, 2010.

Beard M. The Cult of the «Great Mother» in Imperial Rome. The Roman and the «Foreign» // Greek and Roman Festivals. Content, Meaning and Practice / Ed. J. R. Brandt, J. W. Iddeng. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 323–362.

Beard M., Hopkins K. The Colosseum. Harvard: Harvard University Press, 2005.

Beard M., North J., Price S. Religions of Rome. Volume 1. A History. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Beaven L. Elite Patronage and Collecting // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 387–411.

Belozerskaya M. To Wake the Dead. A Renaissance Merchant and the Birth of Archaeology. New York: W. W. Norton & Company, 2009.

Benedictow O. J. The Black Death 1346–1353. The Complete History. Woodbridge: Boydell Press, 2004.

Benko S. Pagan Rome and the Early Christians. London: Batsford, 1985.

Berezin M. Festival State: Celebration and Commemoration in Fascist Italy // Journal of Modern European History. Vol. 4. No. 1. 2006. P. 60–74.

«The Tragic Couple». Encounters Between Jews and Jesuits / Ed. J. Bernauer, R. A. Maryks. Leiden: Brill, 2013.

Birch D. J. Pilgrimage to Rome in the Middle Ages. Continuity and Change. Woodbridge: Boydell Press, 1998.

Black C. F. Italian Confraternities in the Sixteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

–. The Italian Inquisition. London: Yale University Press, 2016.

Blinkhorn M. Fascists and Conservatives. The Radical Right and the Establishment in Twentieth-century Europe. London: Taylor and Francis, 2012.

Blumenthal U.-R. The Investiture Controversy. Church and Monarchy from the Ninth to the Twelfth Century. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2010.

Revolts and Political Violence in Early Modern Imagery / Ed. D. de Boer, M. Griesse, M. Barget. Leiden: Brill, 2021.

Bolton B. Received in His Name: Rome’s Busy Baby Box // Studies in Church History. Vol. 31. 1994. P. 153–167.

Bombi B. Anglo-Papal Relations in the Early Fourteenth Century. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Borutta M. Anti-Catholicism and the Culture War in Risorgimento Italy // The Risorgimento Revisited: Nationalism and Culture in Nineteenth-Century Italy / Ed. S. Patriarca, L. Riall. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2011. P. 191–213.

Bosman L., Haynes I. P., Liverani P. The Basilica of Saint John Lateran to 1600. Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

Bourgoing J.-F. de. Historical and philosophical memoirs of Pius the Sixth and of his Pontificate, down to the period of his retirement into Tuscany. Dublin: H. Colbert, W. Porter, J. Boyce, J. Rice & R. E. Mercier & co., 1800. 2 vols.

Bowersock G. W. Peter and Constantine // St. Peter’s in the Vatican / Ed. W. Tronzo. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 3–15.

Bowes K. Private Worship, Public Values and Religious Change in Late Antiquity. Cambridge University Press, 2008.

Boyle N. Goethe. The Poet and the Age. Volume 1. The Poetry of Desire (1749–1790). Oxford: Oxford University Press, 1992.

Greek and Roman Festivals. Content, Meaning and Practice / Ed. Brandt, J. Rasmus, J. W. Iddeng. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Braun G. The Papacy // The Ashgate Research Companion to the Thirty Years War / Ed. Asbach, Schröder. Farnham: Ashgate, 2014. P. 101–114.

The Handbook of Religions of Ancient Europe / Ed. L. Bredholt Christensen, O. Hammer, D. A. Warburton. London: Routledge, 2014.

Brentano R. Rome before Avignon. A Social History of Thirteenth-century Rome. New York: Longman, 1974.

Bridget of Sweden. The Revelations of St. Birgitta of Sweden. Volume 2 / Ed. B. Morris; trans. D. Searby. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Broers M. Politics and Religion in Napoleonic Italy. The War Against God, 1801–1814. London: Taylor and Francis, 2003.

Brown A. The Return of Lucretius to Renaissance Florence. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2010.

Brown P. The World of Late Antiquity. New York: W. W. Norton, 1989.

Bruce L. A Note on Christian Libraries during the Great Persecution 303–305 AD // The Journal of Library History. 1980. P. 127–137.

Buranelli F. The Vatican Necropoles. Rome’s City of the Dead. Turnhout: Brepols, 2010.

Burgwyn H. J., Osti Guerrazzi A. Mussolini and the Salò Republic, 1943–1945. The Failure of a Puppet Regime. London: Palgrave Macmillan, 2018.

Burke J. Rethinking the High Renaissance. The Culture of the Visual Arts in Early Sixteenth-

Century Rome. London: Taylor and Francis, 2017.

Burke P. Play in Renaissance Italy. Cambridge: Polity Press, 2021.

–. Varieties of Performance in Seventeenth-Century Italy // Performativity and Performance in Baroque Rome / Ed. P. Gillgren, M. Snickare. London: Routledge, 2016. P. 15–23.

Burns G. The Frontiers of Catholicism. The Politics of Ideology in a Liberal World. Berkeley: University of California Press, 1994.

Burns T. S. Theodoric the Great and Concepts of Power in Late Antiquity // Acta Classica. Vol. 25. 1982. P. 99–118.

The Jesuit Suppression in Global Context. Causes, Events and Consequences / Ed. J. D. Burson, J. Wright. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Caiani A. A. To Kidnap a Pope. Napoleon and Pius VII. New Haven: Yale University Press, 2021.

Rome Continuing Encounters between Past and Present / Ed. Caldwell, Dorigen, L. Caldwell. London: Routledge, 2011.

Caldwell A. Christine, Medieval Heresies: Christianity, Judaism and Islam. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Cameron A. The Last Pagans of Rome. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Canepari E., Nussdorfer L. A Civic Identity // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 29–43.

Eretici italiani del Cinquecento e altre scritti / Ed. Cantimori, Delio, A. Prosperi. Turin: Einaudi, 1992.

Capgrave J. Ye Solace of Pilgrimes: a description of Rome, circa A. D. 1450 / Ed. C. A. Mills. Oxford: Oxford University Press, 1911.

Carpegna Falconieri T. di. Ritratto in bianco e nero di un’aristocrazia // Roma capitale. La città laica, la città religiosa (1870–1915) / Ed. M. Formica. Rome: Viella, 2021. P. 265–273.

Carteny A. The Intervention of Volunteers for the French Front (1914): D’Annunzio and the Italian Legion // The First World War. Analysis and Interpretation. Volume 1 / Ed. A. Biagini, G. Motta. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2015. P. 389–397.

Castillo D. Papal Diplomacy from 1914 to 1989. Lanham: Lexington Books, 2019.

Cattaneo M. L’opposizione popolare al «giacobinismo» a Roma e nello Stato Pontifico // Studi Storici. Anno 39. No. 2. 1998. P. 533–568.

Memorie di un boia / Ed. F. Cavedagna, M. Donativi. Edizioni Trabant: 2009.

Ceci L. The Vatican and Mussolini’s Italy. Leiden: Brill, 2016.

Celenza C. C. The Intellectual World of the Italian Renaissance. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Cecco M. de. The Italian Economy Seen from Abroad // The Oxford Handbook of the Italian Economy since Unification / Ed. G. Toniolo. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Cesare R. de. I Romani e la nascita del Re di Roma. Rome: Storia e Letterature, 1996.

–. The Last Days of Papal Rome, 1850–1870. Boston: Houghton Mifflin, 1909.

Chadwick H. The Church in Ancient Society. From Galilee to Gregory the Great. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Chadwick O. A History of the Popes, 1830–1914. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Chamedes G. A Twentieth-Century Crusade. The Vatican’s Battle to Remake Christian Europe. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2019.

Champ J. F. The English Pilgrimage to Rome. A Dwelling for the Soul. Leominster: Gracewing, 2000.

Chaney E. The Evolution of the Grand Tour. Anglo-Italian Cultural Relations since the Renaissance. London: Routledge, 1998.

Christensen T. A. K. Allegory, Antiquities, and a Gothic Apollo: Queen Christina of Sweden and the Manufacture of Cultural Identity // Visualising the Past in Renaissance Art / Ed. J. Cochran Anderson, D. N. Dow. Leiden: Brill, 2021. P. 53–79.

Church F. The Italian reformers, 1534–1564. New York: Columbia University Press, 1932.

Charles Borromeo. Selected Orations, Homilies and Writings / Ed. J. R. Cihak, trans. A. Santogrossi. London: Bloomsbury T&T Clark, 2017.

Clark G. Christianity and Roman Society. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Clossey L. Salvation and Globalization in the Early Jesuit Missions. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Music and Science in the Age of Galileo / Ed. V. Coelho. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1992.

Coello de la Rosa A. Jesuits at the Margins. Missions and Missionaries in the Marianas (1668–1769). London: Routledge, 2016.

The Art Market in Rome in the Eighteenth Century. A Study in the Social History of Art / Ed. P. Coen. Leiden: Brill, 2019.

Coffin D. Gardens and Gardening in Papal Rome. Princeton: Princeton University Press, 1991.

Cohen E. Honour and Gender in the Streets of Early Modern Rome // The Journal of Interdisciplinary History. Vol. 22. No. 4. 1922. P. 597–625.

Cohen S. Spelunca pravitatis hereticae: Gregory I and the Rededication of «Arian» Church Buildings in Late Antique Rome // Journal of Early Christian Studies. Vol. 30. No. 1. 2022. P. 119–148.

Cohen T. V., Cohen E. S. Justice and Crime // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 115–130.

–. Words and Deeds in Renaissance Rome. Trials Before the Papal Magistrates. Toronto:

University of Toronto Press, 1993.

Collins A. Greater than Emperor. Cola di Rienzo (ca. 1313–1354) and the World of Fourteenth-Century Rome. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2002.

Collins J. Papacy and Politics in Eighteenth-Century Rome. Pius VI and the Arts. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. M. Coneys-Wainwright, E. Michelson. Leiden: Brill, 2022.

Coneys-Wainwright M. Non-Catholic Pilgrims and the Hospital of SS. Trinita dei Pellegrini e Convalescenti (1575–1650) // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. Coneys-Wainwright, Michelson. Leiden: Brill, 2022. P. 89–114.

Cook J. G. Crucifixion in the Mediterranean World. Tübingen: Mohr Siebeck, 2014.

Coon L. L. Sacred Fictions. Holy Women and Hagiography in Late Antiquity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1997.

Columbus C. The Letter of Columbus on the Discovery of America. New York: Lenox Library, 1892.

Coppa F. Cardinal Antonelli, the Papal States, and the Counter-Risorgimento // Journal of Church and State. Vol. 16. No. 3. 1974. P. 453–471.

Politics and the Papacy in the Modern World. Westport: Praeger, 2008.

The Modern Papacy since 1789. London: Longman, 1998.

The Origins of the Italian Wars of Independence. London: Taylor and Francis, 2014.

The Papacy, the Jews, and the Holocaust. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2006.

Corkery J., Worcester T. The Papacy Since 1500. From Italian Prince to Universal Pastor. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Corp E. The Stuarts in Italy, 1719–1766. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

A Companion to Byzantine Italy / Ed. S. Cosentino. Leiden: Brill, 2021.

Cosmacini G. Storia della medicina e della sanità in Italia. Rome: Laterza, 1988.

Sacred Space in Early Modern Europe / Ed. W. Coster, A. Spicer. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Coulombe C. A. The Pope’s Legion. The Multinational Fighting Force that Defended the Vatican. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008.

Cowdrey H. E. J. Pope Gregory VII, 1073–1085. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Cracco Ruggini L. Rome in Late Antiquity: Clientship, Urban Topography, and Prosopography // Classical Philology. Vol. 98. No. 4. 2003. P. 366–382.

Crainz G. Storia del Miracolo Italiano. Culture, identità, trasformazioni fra anni cinquanta e Sessanta. Rome: Donzelli Editore, 1996.

Curran J. R. Pagan City and Christian Capital. Rome in the Fourth Century. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Curta F. Eastern Europe in the Middle Ages (500–1300). Leiden: Brill, 2019.

Curzi V. Moral Subjects and Exempla Virtutis at the Start of the Eighteenth Century: Art and Politics in England, Rome and Venice // The Art Market in Rome in the Eighteenth Century. A Study in the Social History of Art / Ed. P. Coen. Leiden: Brill, 2019. P. 115–130.

Dabakis M. Angelika Kauffmann, Goethe, and the Arcadian Academy in Rome // The Enlightened Eye. Goethe and Visual Culture / Ed. E. K. Moore, P. A. Simpson. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 25–40.

Dandelet T. J. Spanish Rome, 1500–1700. Yale: Yale University Press, 2001.

Demacopoulos G. E. The Invention of Peter: Apostolic Discourse and Papal Authority in Late Antiquity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013.

Denzey Lewis N. The Early Modern Invention of Late Antique Rome. Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

DePalma Digeser E. A Threat to Public Piety. Christians, Platonists and the Great Persecution. Ithaca: Cornell University Press, 2012.

DeSilva J. M. Articulating Work and Family: Lay Relatives in the Papal States, 1420–1549 // Renaissance Quarterly. Vol. 69. No. 1. 2016. P. 1–39.

The Sacralization of Space and Behavior in the Early Modern World. Studies and Sources. London: Routledge, 2016.

Devoe R. F. Christianity and the Roman Games. The Paganization of Christians by Gladiators, Charioteers, Actors and Actresses from the First through the Fifth Centuries, A. D. Philadelphia: Xlibris, 2002.

Dey H. The Making of Medieval Rome. A New Profile of the City, 400–1200. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

Diesbach G. de. Madame de Staël. Paris: Librairie Académique Perrin, 1983.

Dijkstra R. Peter, Popes, Politics and More: the Apostle as Anchor // The Early Reception and Appropriation of the Apostle Peter (60–800 CE) / Ed. R. Dijkstra. Leiden: Brill, 2020. P. 3–25.

The Early Reception and Appropriation of the Apostle Peter (60–800 CE) / Ed. R. Dijkstra. Leiden: Brill, 2020.

Ditchfield S. Liturgy, Sanctity and History in Tridentine Italy. Pietro Maria Campi and the Preservation of the Particular. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

«One World is Not Enough»: The «Myth» of Roman Catholicism as a «World Religion» // British Protestant Missions and the Conversion of Europe, 1600–1900 / Ed. S. Maghenzani, S. Villani. London: Routledge, 2021.

Papal Prince or Pastor? Beyond the Prodi Paradigm // Archivum Historiae Pontificiae. Vol. 51. 2013. P. 117–132.

Reading Rome as a sacred landscape, c. 1586–1635 // Sacred Space in Early Modern Europe / Ed. W. Coster, A. Spicer. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 167–192.

Romanus and Catholicus: Counter-Reformation Rome as Caput Mundi // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 131–147.

Translating Christianity in an Age of Reformations // Studies in Church History. Vol. 53. 2017. P. 164–195.

Dizionario Biografico degli Italiani. Rome: Istituto della Enciclopedia Italiana, 1960–2019. 95 vols.

Dolbeau F. Nouveaux sermons de saint Augustin pour la conversion des païens et des Donatistes // Revue des Études Augustiniennes. No. 37. 1991. P. 69–141.

Domenico R. The Devil and the Dolce Vita. Catholic Attempts to Save Italy’s Soul, 1948–1974. Washington: Catholic University of America Press, 2021.

Pietro e Paolo. La Storia, il culto, la memoria nei primi secoli / Ed. A. Donati. Milan: Electa, 2000.

Pope Innocent II (1130–1143). The world vs the city / Ed. J. Doran, D. J. Smith. London: Routledge, 2016.

Drake R. The Aldo Moro Murder Case. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995.

Drever M. Image, Identity and the Forming of the Augustinian Soul. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Duckett E. S. Death and Life in the Tenth Century. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1967.

Duffy E. Faith of our Fathers. Reflections on Catholic Tradition. London: Continuum, 2004.

Ten Popes Who Shook the World. New Haven: Yale University Press, 2011.

Duggan C. Fascist Voices: An Intimate History of Mussolini’s Italy. Oxford: Oxford University Press, 2013.

The Force of Destiny. A History of Italy Since 1796. Boston: Houghton Mifflin, 2008.

Dumont D. The nation as seen from below: Rome in 1870 // European Review of History – Revue européenne d’histoire. Vol. 15. No. 5. 2008. P. 479–496.

Dunkle R. Gladiators. Violence and Spectacle in Ancient Rome. Abingdon: Routledge, 2008.

Dunn G. The Christian Networks of the Aniciae: The example of the letter of Innocent I to Anicia Juliana // Revue d’études augustiniennes et patristiques. Vol. 55. 2009. P. 53–72.

Dursteler E. R. Renegade Women. Gender, Identity, and Boundaries in the Early Modern Mediterranean. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2011.

Dwyer P. Citizen Emperor. New Haven: Yale University Press, 2013.

Dyson S. L. In Pursuit of Ancient Pasts. A History of Classical Archaeology in the Nineteenth and Twentieth Centuries. New Haven: Yale University Press, 2006.

Eire C. M. N. Reformations. The Early Modern World, 1450–1650. New Haven: Yale University Press, 2016.

A Companion to Medieval and Early Modern Confraternities / Ed. K. Eisenbichler. Leiden: Brill, 2019.

Ekonomou A. J. Byzantine Rome and the Greek Popes. Influences on Rome and the Papacy from Gregory the Great to Zacharias, A. D. 590–752. Lanham: Lexington Books, 2007.

D’Elia A. A Sudden Terror: The Plot to Murder the Pope in Renaissance Rome. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009.

Stefano Porcari’s Conspiracy against Pope Nicholas V in 1453 and Republican Culture in Papal Rome // Journal of the History of Ideas. Vol. 68. No. 2. 2007. P. 207–231.

Elton H. The Roman Empire in Late Antiquity. A Political and Military History. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Emic B. The Cardinal Nephew // A Companion to the Early Modern Cardinal / Ed. M. Hollingsworth, M. Pattenden, A. Witte. Leiden: Brill, 2020. P. 71–87.

Engel-Janosi F. The Return of Pius IX in 1850 // The Catholic Historical Review. Vol. 36. No. 2. 1950. P. 129–162.

Esposito A. «Charitable» Assistance between Lay Foundations and Pontifical Initiatives // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 199–213.

Il cardinale Guglielmo d’Estouteville, Ambrogio di Cori e l’area di Colli Albani // La carriera di un uomo di curia nella Roma del Quattrocento. Ambrogio Massari da Cori, agostiniano: cultura umanistica e committenza artistica / Ed. C. Frova, R. Michetti, D. Palombi. Rome: Viella, 2008. P. 161–172.

National Confraternities in Rome and Italy in the Late Middle Ages and Early Modern Period: Identity, Representation, Charity // A Companion to Medieval and Early Modern Confraternities / Ed. K. Eisenbichler. Leiden: Brill, 2019. P. 235–256.

The Revolutions in Europe 1848–1849 / Ed. R. J. W. Evans, H. Pogge von Strandmann. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Sisto V. I. Roma e il Lazio / Ed. M. Fagiolo, M. L. M. Fagiolo. Rome: Libreria dello Stato, 1992.

Falkied U. The Avignon Papacy Contested. An Intellectual History from Dante to Catherine of Siena. London: Harvard University Press, 2017.

Farrelly M. J. Anti-Catholicism in America, 1620–1860. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Fattori M. T. Lambertini’s Treatises and the Cultural Project of Benedict XIV // Benedict XIV and the Enlightenment. Art, Science, and Spirituality / Ed. R. Messbarger, C. M. S. Johns, P. Gavitt. Toronto: University of Toronto Press, 2016. P. 255–276.

Fattorini E. Hitler, Mussolini and the Vatican. Pope Pius XI and the Speech that was Never Made. Cambridge: Polity Press, 2011.

Feldhay R. Galileo and the Church. Political Inquisition or Critical Dialogue. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Fenlon I. Music and Crisis in Florence and Rome, 1527–1530 // Italy and the European Powers. The Impact of War, 1500–1530 / Ed. C. Shaw. Leiden: Brill, 2006.

Filippi D. Roma Sonora: An Atlas of Roman Sounds and Musics / A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 266–284.

Findlen P. Women on the Verge of Science: Aristocratic Women and Knowledge in Early Eighteenth-Century Italy // Women, Gender and Enlightenment / Ed. S. Knott, B. Taylor. London: Palgrave Macmillan, 2005. P. 265–287.

Finocchiaro M. A. The Galileo Affair. A Documentary History. Berkeley: University of California Press, 1989.

Fiorani L., Prosperi A. Roma, la città del papa. Vita civile e religiosa dal giubileo di Bonifacio VIII al giubileo di papa Wojtyla. Turin: Giulio Einaudi, 2000.

Firpo M. La presa di potere dell’Inquisizione Romana (1550–1553). Rome: Laterza, 2014.

Fischer Drew K. Lombard Laws. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1996.

Fletcher C. Diplomacy in Renaissance Rome. The Rise of the Resident Ambassador. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Foa A. The Jews of Europe after the Black Death / Trans. A. Grover. Berkeley: University of California Press, 2000.

Fontana M. Matteo Ricci. A Jesuit in the Ming Court. London: Rowman & Littlefield, 2011.

Forbis E. Municipal Virtues in the Roman Empire. The Evidence of Italian Honorary Inscriptions. Stuttgart: B. G. Teubner, 1996.

Roma capitale. La città laica, la città religiosa (1870–1915) / Ed. M. Formica. Rome: Viella, 2021.

Fosi I. Between Conversion and Reconquest. The Venerable English College between the Late 16th and 17th Centuries // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. M. Coneys-Wainwright, E. Michelson. Leiden: Brill, 2021. P. 115–141.

Conversion and Autobiography: Telling Tales before the Roman Inquisition // Journal of Early Modern History. Vol. 17. 2013. P. 437–456.

Convertire lo straniero. Forestieri e Inquisizione a Roma in età moderna. Rome: Viella, 2011.

Court and city in the ceremony of the possesso in the sixteenth century // Court and Politics in Papal Rome, 1492–1700 / Ed. G. Signorotto, M. A. Visceglia. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 31–52.

Papal Justice. Subjects and Courts in the Papal State, 1500–1700 / Trans. T. V. Cohen. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2011.

The Plural City: Urban Spaces and Foreign Communities // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 169–183.

Fraga J. Representing the King: The Images of João IV of Portugal (1640–1652) // Revolts and Political Violence in Early Modern Imagery / Ed. D. de Boer, M. Griesse, M. Barget. Leiden: Brill, 2021. P. 198–218.

Fragnito G. La Bibbia al Rogo: la censura ecclesiastica e i volgarizzamenti della Scrittura 1471–1605. Bologna: Il Mulino, 1997.

France J. The Crusades and the Expansion of Catholic Christendom 1000–1714. London: Routledge, 2005.

Frazee C. A. Catholics and Sultans: the church and the Ottoman Empire 1453–1923. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Freeman C. A New History of Early Christianity. New Haven: Yale University Press, 2009.

Holy Bones, Holy Dust. How Relics Shaped the History of Medieval Europe. New Haven: Yale University Press, 2011.

Friedrich M. The Jesuits. A History. Princeton: Princeton University Press, 2022.

La carrier di un uomo di curia nella Roma del Quattrocento. Ambrogio Massari da Cori, agostiniano: cultura umanistica e committenza artistica / Ed. C. Frova, R. Michetti, D. Palombi. Rome: Viella, 2008.

Fujikawa M. Papal Ceremonies for the Embassies of Non-Catholic Rulers // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. Coneys-Wainwright, Michelson. Leiden: Brill, 2021. P. 13–54.

Furstenburg-Levi S. The Academia Pontaniana. A Model of a Humanist Network. Leiden: Brill, 2016.

Pius XII, the Holocaust and the Revisionists: Essays / Ed. P. J. Gallo. Jefferson: McFarland & Company, 2006.

Gamrath H. Farnese. Pomp, Power and Politics in Renaissance Italy. Rome: «L’Erma» di Bretschneider, 2007.

Garstein O. Rome and the Counter-Reformation in Scandinavia. The Age of Gustavus Adolphus and Queen Christina of Sweden 1622–1656. Leiden: Brill, 1992.

Gayet L. Le Grand Schisme d’Occident. D’Après les documents contemporains déposés aux archives secrètes du Vatican. Florence: Loescher & Seeber, 1889. 2 vols.

Geary P. J. Living with the Dead in the Middle Ages. Cornell University Press, 1994.

Gentile E. Paramilitary Violence in Italy: The Rationale of Fascism and the Origins of Totalitarianism // War in Peace. Paramilitary Violence in Europe after the Great War / Ed. R. Gerwarth, J. Horne. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 85–106.

Fascism in Power. The totalitarian experiment // Fascism. Critical Concepts in Political Science / Ed. Matthew Feldman & Roger Griffin. London: Routledge, 2004. P. 17–46.

Giardina A., Vauchez A. Il Mito di Roma. Da Carlo Magnio a Mussolini. Bari: Laterza, 2000.

Gilbert C. J. If this Statue Could Talk: Statuary Satire in the Pasquinade Tradition // Rhetoric and Public Affairs. Vol. 18. 2015. P. 79–112.

Gill M. J. The Fourteenth and Fifteenth Centuries // Artistic Centers of the Italian Renaissance. Rome / ed. Marcia B. Hall. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 27–108.

Gilley S. The Papacy // The Cambridge History of Christianity. World Christianities c.

1815 – c. 1914. Volume 8 / Ed. S. Gilley, B. Stanley. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 13–29.

The Cambridge History of Christianity. World Christianities c. 1815 – c. 1914. Volume 8 / Ed. S. Gilley, B. Stanley. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Performativity and Performance in Baroque Rome / Ed. P. Gillgren, M. Snickare. London: Routledge, 2016.

Giuntella V. E. Roma nel settecento. Bologna: Licinio Capelli, 1971.

Goeschel C. Mussolini and Hitler. The Forging of a Fascist Alliance. New Haven: Yale University Press, 2020.

Goffart W. Barbarian Tides. The Migration Age and the Later Roman Empire. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

González Vázquez M. Women and Pilgrimage in Medieval Galicia // Women and Pilgrimage in Medieval Galicia / Ed. C. A. González-Paz. London: Routledge, 2016. P. 27–50.

Gooch J. The Unification of Italy. London: Routledge, 1986.

Goodden A. Madame de Staël. The Dangerous Exile. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Gouwens K. Institutions and Dynamics of Learned Exchange // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 500–514.

Securing Europe after Napoleon. 1815 and the New European Security Culture / Ed. B. de Graaf, I. de Haan, B. Vick. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

Grafton A. Leon Battista Alberti: Master Builder of the Italian Renaissance. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000.

The Classical Tradition / Ed. A. Grafton, G. W. Most, S. Settis. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 2010.

Grand A. de. The Hunchback’s Tailor. Giovanni Giolitti and Liberal Italy from the Challenge of Mass Politics to the Rise of Fascism, 1882–1922. Westport: Praeger, 2001.

Green B. Christianity in Ancient Rome: The First Three Centuries. London: Bloomsbury, 2010.

Gregor A. J. Italian Fascism and Developmental Dictatorship. Princeton: Princeton University Press, 2014.

Young Mussolini and the Intellectual Origins of Fascism. Berkeley: University of California Press, 1979.

Gregorovius F. History of the City of Rome in the Middle Ages / Trans. A. Hamilton. Cambridge University Press, 2010. 8 vols.

Gregory T. E. History of Byzantium. Oxford: Wiley-Blackwell, 2010.

Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Southern Europe / Ed. O. P. Grell, A. Cunningham, B. Roeck. London: Routledge, 2017.

Grendler P. F. Jesuit Schools and Universities in Europe, 1548–1773. Leiden: Brill, 2019.

The Jesuits & Italian Universities 1548–1773. Washington D. C.: The Catholic University Press, 2017.

Grendler P. F. Universities of the Italian Renaissance. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2002.

Grig L. Throwing parties for the poor: poverty and splendour in the late antique church // Poverty in the Roman World / Ed. R. Osbourne, M. Atkins. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 145–161.

Gross H. Rome in the Age of Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Gruber S. D. Mapping Jews: Cartography and Topography in Rome’s Ghetto // Giambattista Nolli and Rome. Mapping the City before and after the Pianta Grande / Ed. I. Verstegen, A. Ceen. Rome: Studium Urbis, 2013. P. 121–132.

Gruen E. Jews of Rome Under Nero // The Last Years of Paul. Essays from the Tarragona Conference, June 2013 / Ed. A. Puig I Tàrrech, J. M. G. Barclay, J. Frey. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015. P. 91–109.

Guazzelli G. A. Roman Antiquities and Christian Archaeology // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 530–545.

Gutierrez-Folch A. The Neo-Classical Klismos Chair: Early Sources and Avenues of Diffusion // The Adventure of the Illustrious Scholar. Papers Presented to Oscar White Muscarella / Ed. E. Simpson. Leiden: Brill, 2018. P. 564–598.

Gwynne P. Francesco Benci’s Quinque martyres. Introduction, Translation, and Commentary. Leiden: Brill, 2018.

Hadfield A. The English and Other Peoples // A Companion to Milton / Ed. T. N. Corns. Oxford: Blackwell, 2003. P. 174–190.

Hammond F. The Artistic Patronage of the Barberini and the Galileo Affair // Music and Science in the Age of Galileo / Ed. V. Coelho. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1992. P. 67–89.

Hanson E. O. The Catholic Church in World Politics. Princeton: Princeton University Press, 1987.

Harries J. Imperial Rome AD284 to 363. The New Empire. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2012.

Hartswick K. J. The Gardens of Sallust. A Changing Landscape. Austin: University of Texas Press, 2004.

Hearder H. Italy in the Age of the Risorgimento. London: Routledge, 2013.

Heather P. J. Rome Resurgent. War and Empire in the Age of Justinian. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Hell J. The Conquest of Ruins. The Third Reich and the Fall of Rome. Chicago: University of Chicago Press, 2019.

Herrin J. Ravenna. Capital of Empire, Crucible of Europe. Princeton: Princeton University Press, 2020.

Unrivalled Influence. Women and Empire in Byzantium. Princeton: Princeton University Press, 2013.

Hittinger R. Pope Leo XIII (1810–1903) // The Teachings of Modern Roman Catholicism / Ed. J. Witte, F. S. Alexander. New York: Columbia University Press, 2007. P. 39–105.

Hollingsworth M. Cardinals in Conclave // A Companion to the Early Modern Cardinal / Ed. Hollingsworth, Pattenden, Witte. Leiden: Brill, 2020. P. 58–70.

A Companion to the Early Modern Cardinal / Ed. M. Hollingsworth, M. Pattenden, A. Witte. Leiden: Brill, 2020.

Hook J. The Sack of Rome 1527. London: Palgrave Macmillan, 2004.

Höpfl H. Jesuit Political Thought: The Society of Jesus and the State, c. 1540–1630. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Sociological Studies in Roman History / Ed. K. Hopkins, C. Kelly. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

The Black Death / Ed., trans. R. Horrox. Manchester: Manchester University Press, 1994.

Horsch N. The New Passion Relics at the Lateran, Fifteenth to Sixteenth Centuries: A Translocated Sacred Topography // The Basilica of Saint John Lateran to 1600 / Ed. Bosman, Haynes, Liverani. Cambridge: Cambridge University Press, 2020. P. 428–465.

Horster M. Living on Religion: Professionals and Personnel // A Companion to Roman Religion / Ed. J. Rüpke. Oxford: Wiley-Blackwell, 2011.

Hülsen C. S. Agata dei Goti. Rome: Sansaini, 1924.

A Companion to Byzantine Iconoclasm / Ed. M. Humphreys. Leiden: Brill, 2021.

Early Christianity. London: Routledge, 2006.

Cities and the Meanings of Late Antiquity. Leiden: Brill, 2019.

Hunt J. M. Carriages, Violence, and Masculinity in Early Modern Rome // I Tatti Studies in the Italian Renaissance. Vol. 17. 2014. P. 175–196.

The Ceremonial Possession of a City: Ambassadors and their Carriages in Early Modern Rome // Royal Studies Journal. Vol. 3. 2016. P. 69–89.

The Pope’s Two Souls and the Space of Ritual Protest during Rome’s Sede Vacanta, 1559–1644 // The Sacralization of Space and Behavior in the Early Modern World / Ed. DeSilva. P. 177–196.

Rome and the Vacant See // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 99–114.

The Vacant See in Early Modern Rome. A Social History of the Papal Interregnum. Leiden: Brill, 2016.

Icks M. The Crimes of Elagabalus. The Life and Legacy of Rome’s Decadent Boy Emperor. London: I. B. Tauris, 2013.

Modern Rome. From Napoleon to the Twenty-First Century / Ed. I. Insolera, L. Bozzola, R. Einaudi, M. Zumaglini. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2018.

Internullo D. Ai margini dei giganti. La vita intellettuale dei romani nel Trecento (1305–1367 ca.). Rome: Viella, 2016.

Iordanou I. Venice’s Secret Service. Organizing Intelligence in the Renaissance. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Ison-Verhaaren C., Schull K. F. Living in the Ottoman Realm. Empire and Identity, 13th to 20th Centuries. Bloomington: Indiana University Press, 2016.

Israel J. I. Radical Enlightenment. Philosophy and the Making of Modernity 1650–1750. Oxford: Oxford University Press, 2001.

A Companion to the Great Western Schism / Ed. T. M. Izbicki, J. Rollo-Koster. Leiden: Brill, 2009.

Izbicki T. M. The Revival of Papalism at the Council of Basel // A Companion to the Council of Basel / Ed. M. Decaluwe, T. M. Izbicki, G. Christianson. Leiden: Brill, 2017. P. 137–163.

Jeffrey E., Mango C. Towards a Franco-Greek Culture // The Oxford History of Byzantium / Ed. C. Mango. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 294–307.

Documents on the Papal Plenary Indulgences 1300–1517 Preached in the Regnum Teutonicum / Ed. S. Jenks. Leiden: Brill, 2018.

Johns C. M. S. Antonio Canova and the Politics of Patronage in Revolutionary and Napoleonic Europe. Berkeley: University of California Press, 1998.

Johnson W. B. Miracles and Sacrilege. Roberto Rossellini, the Church and Film Censorship. Toronto: University of Toronto Press, 2008.

Religions of the Ancient World / Ed. S. I. Johnston. London: Belknap Press, 2004.

Jones A. Constantine and the Conversion of Europe. Toronto: University of Toronto Press, 1978.

Jones P. M. Celebrating New Saints in Rome and across the Globe // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 148–168.

A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. P. M. Jones, B. Wisch, S. Ditchfield. Leiden: Brill, 2019.

Jong M. de. Charlemagne’s Church // Charlemagne. Empire and Society / Ed. J. Story. Manchester: Manchester University Press, 2005. P. 103–135.

Jordan W. C. The Capetains from the death of Philip II to Philip IV // The Cambridge Medieval History. Volume V c. 1198 – c. 1300 / Ed. D. Abulafia. Cambridge: Cambridge University, 1999. P. 279–313.

Kaberidze A. The Napoleonic Wars. A Global History. Oxford: Oxford University Press, 2020.

Kaçar T. Constantinople and Asia Minor: Ecclesiastical Jurisdiction in the Fourth Century // Early Christianity in Asia Minor and Cyprus. From Margins to the Mainstream / Ed. S. Mitchel, P. Pilhofer. Leiden: Brill, 2019. P. 148–164.

Kahlos M. Religious Dissent in Late Antiquity, 350–450. Oxford: Oxford University Press, 2020.

Kalas G. The Restoration of the Roman Forum in Late Antiquity. Transforming Public Space. Austin: Texas University Press, 2015.

Kallis A. The Third Rome, 1922–1943. The Making of the Fascist Capital. London: Palgrave Macmillan, 2014.

Kamen H. The Spanish Inquisition a Historical Revision. London: Yale University Press, 2014.

Kaplan P. H. D. Italy, 1490–1700 // The Image of the Black in Western Art. Vol. III: From the «Age of Discovery» to the Age of Abolition: Artists of the Renaissance and Baroque / Ed. D. Bindman. H. L. Gates, Jr. Cambridge, Mass.: Belknap Press of the Harvard University Press, 2010. P. 93–101.

Katz D. E. The Jewish Ghetto and the Visual Imagination of Early Modern Venice. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Katz R. The Battle for Rome. The Germans, the Allies, the Partisans, and the Pope, September 1943–June 1944. London: Simon & Schuster, 2003.

Kennerley S. Ethiopian Christians in Rome, c. 1400 – c. 1700 // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. Coneys-Wainwright, Michelson. Leiden: Brill, 2021. P. 142–168.

Kertzer D. The Kidnapping of Edgardo Mortara. New York: Picador, 1997.

Pietro Tacchi Venturi, Mussolini, Pius XI, and the Jews // «The Tragic Couple». Encounters Between Jews and Jesuits / Ed. Bernauer & Maryks. Leiden: Brill, 2013. P. 265–274.

The Pope and Mussolini. The Secret History of Pius XI and the Rise of Fascism in Europe. Oxford: Oxford University Press, 2014.

The Pope at War. The Secret History of Pius XII, Mussolini, and Hitler. New York: Random House, 2022.

Prisoner of the Vatican. Boston: Houghton Mifflin Company, 2004.

Keyvanian C. Papal Urban Planning and Renewal: Real and Ideal, c. 1471 – с. 1667 // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. P. 305–323.

Mediating Religious Cultures in Early Modern Europe / Ed. T. Kirby, M. Milner. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2013.

Kirk T. The Political Topography of Modern Rome, 1870–1936: Via XX Settembre to Via dell’Impero // Rome Continuing Encounters between Past and Present / Ed. Caldwell, Caldwell. P. 101–128.

The Architecture of Modern Italy. Volume 1: The Challenge of Tradition, 1750–1900. New York: Princeton Architectural Press, 2005.

Knowles M. W. E. Science in Rome, 1675–1700, and the Accademia Fisciomatematica of Giovanni Giustino Ciampini // The British Journal for the History of Science. Vol. 8. No. 2. 1975. P. 138–154.

Kolla J. Sovereignty, International Law, and the French Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Krautheimer R. Rome. Profile of a City, 312–1308. Princeton: Princeton University Press, 2000.

The Rome of Alexander VII, 1655–1667. Princeton: Princeton University Press, 1985.

Krebs V. Medieval Ethiopian Kingship, Craft, and Diplomacy with Latin Europe. London: Palgrave Macmillan, 2021.

Ladurie E. Montaillou. Cathars and Catholics in a French Village 1294–1324. London: Penguin, 2013.

Laes C. Disabilities and the Disabled in the Roman World. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Lamers H. Greece Reinvented. Transformations of Byzantine Hellenism in Renaissance Italy. Leiden: Brill, 2015.

Lampe P. From Paul to Valentinus. Christians at Rome in the First Two Centuries / trans. M. Steinhauser. London: Continuum, 2003.

Roman Christians Under Nero (54–68 CE) // The Last Years of Paul. Essays from the Tarragona Conference, June 2013 / Ed. A. Puig I Tàrrech, J. M. G. Barclay, J. Frey. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015. P. 111–129.

Lanciani R. Pagan and Christian Rome. Boston & New York: Houghton Mifflin, 1892.

Lançon B. Rome in Late Antiquity. Everyday Life and Urban Change, AD312–609 / trans. A. Nevill. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2000.

Lassels R. The voyage of Italy, or, A compleat journey through Italy in two parts. Paris: 1670.

Laven M. Mission to China: Matteo Ricci and the Jesuit Encounter with the East. London: Faber and Faber, 2011.

Leadbetter B. From Constantine to Theodosius (and beyond) // The Early Christian World. Volume I–II / Ed. P. F. Esler. London: Routledge, 2000. P. 258–294.

Leithart P. J. Defending Constantine. Twilight of an Empire and the Dawn of Christendom. Downers Grove: Intervarsity Press, 2010.

Lepage A. Art and the Counter-Reformation // The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation / Ed. A. Bamji, G. H. Janssen, M. Laven. London: Routledge, 2013. P. 373–394.

Lessay F. Hobbes, Rome’s Enemy // A Companion to Hobbes / Ed. M. P. Adams. Oxford: Wiley Blackwell, 2021. P. 332–347.

Levai J. Interventions by the Pope and the Nuncio // Pius XII, the Holocaust and the Revisionists: Essays / ed. Patrick J. Gallo. Jefferson: McFarland & Company, 2006. P. 104–109.

Leverne N. K. Spinoza’s Revelation. Religion, Democracy, and Reason. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Levin M. J. Agents of Empire. Spanish Ambassadors in Sixteenth-Century Italy. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Liverani P. Saint Peter’s and the city of Rome between Late Antiquity and the early Middle Ages // Old Saint Peter’s Rome / Ed. R. McKitterick, J. Osborne, C. M. Richardson, J. Story. Cambridge University Press, 2013. P. 21–34.

Livingstone M. A. The Fascists and the Jews of Italy. Mussolini’s Race Laws, 1938–1943. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Logan F. D. A History of the Church in the Middle Ages. London: Taylor and Francis, 2012.

Lok M. The Congress of Vienna as a Missed Opportunity: Conservative Visions of a New European Order after Napoleon // Securing Europe after Napoleon. 1815 and the New European Security Culture / Ed. B. de Graaf, I. de Haan, B. Vick. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 56–72.

Lot F. The End of the Ancient World / trans. P. Leon, M. Leon. Abingdon: Routledge, 2000.

Louth A. Greek East and Latin West. The Church, AD681–1071. Crestwood: St. Vladimir’s Seminary Press, 2007.

Lowe K. «Representing» Africa: Ambassadors and Princes from Christian Africa to Renaissance Italy and Portugal, 1402–1608 // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 17. 2007. P. 101–128.

Lynch J. New Worlds. A Religious History of Latin America. New Haven: Yale University Press, 2012.

Philip II and the Papacy // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 11. 1961. P. 23–42.

Maas C. W. The German Community in Renaissance Rome, 1378–1523. Rome: Herder, 1981.

MacGeorge P. Late Roman Warlords. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Magistris R. A. de. Storia di Anagni. Anagni: Vicenzo Apolloni, 1889.

Malaise M. Inventaire préliminaire des documents égyptiens découverts en Italie. Leiden: Brill, 1972.

Mallett M., Shaw C. The Italian Wars, 1494–1559. War, State and Society in Early Modern Europe. London: Routledge, 2014.

The Oxford History of Byzantium / Ed. C. Mango. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Mansch L. D., Peters C. H. Martin Luther. The Life and Lessons. Jefferson: McFarland & Company, 2016.

Marazzi F. Byzantines and Lombards // A Companion to Byzantine Italy / Ed. S. Cosentino. Leiden: Brill, 2021. P. 169–199.

Marco A. A. de. The Tomb of Saint Peter. A Representative and Annotated Bibliography of the Excavations. Leiden: Brill, 1964.

Marius R. Martin Luther. The Christian Between God and Death. Cambridge, Mass.: The Belknap Press, 1999.

The Nazi Holocaust. Historical Articles on the Destruction of European Jews / Ed. M. R. Marrus. London: Meckler, 1989.

Martina G. M. Pio IX (1846–1850). Rome: Università Gregoriana, 1974.

Martindale C. C. The Meaning of Fatima. New York: P. J. Kennedy and Sons, 1950.

Christian Epigraphy. An Elementary Treatise with a collection of ancient Christian inscriptions mainly of Roman origin / trans. O. Marucchi, J. Armine Willis. Cambridge: Cambridge University Press, 1912.

Maryks R. Pouring Jewish Water into Fascist Wine. Untold Stories of (Catholic) Jews from the Archive of Mussolini’s Jesuit Pietro Tacchi Venturi. Leiden: Brill, 2017.

Saint Cicero and the Jesuits. The Influence of the Liberal Arts on the Adoption of Moral Probabilism. Aldershot: Ashgate, 2008.

Maskarinec M. City of Saints. Rebuilding Rome in the Early Middle Ages. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2018.

Mobilizing sanctity: Pius II and the head of Andrew in Rome // Authority and Spectacle in Medieval and Early Modern Europe. Essays in Honor of Teofilo F. Ruiz / Ed. Y.-G. Liang, J. Rodriguez. London: Routledge, 2017. P. 186–202.

Mattei R. de. Pius IX / ed. John Laughland. Leominster: Gracewing, 2004.

Maunder C. Our Lady of the Nations. Apparitions of Mary in Twentieth-Century Catholic Europe. Oxford: Oxford University Press, 2016.

McCahill E. Reviving the Eternal City. Rome and the Papal Court 1420–1447. Cambridge Mass.: Harvard University Press, 2013.

McClung Hallman B. The «Disastrous» Pontificate of Clement VII: Disastrous for Giulio de’ Medici? // The Pontificate of Clement VII. History, Politics, Culture / Ed. K. Gouwens, S. E. Reiss. Abingdon: Routledge, 2005. P. 29–40.

McGreevy J. T. Catholicism. A Global History from the French Revolution to Pope Francis. New York: W. W. Norton & Company, 2022.

Old Saint Peter’s Rome / Ed. R. McKitterick, J. Osborne, C. M. Richardson, J. Story. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

McKitterick R. The papacy and Byzantium in the seventh- and early eighth-century sections of the Liber Pontificalis // Papers of the British School at Rome. Vol. 84. 2016. P. 241–273.

The French Revolution and Napoleon: A Sourcebook / Ed. P. McPhee, P. Dwyer. London: Routledge, 2002.

Menache S. Clement V. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Menozzi D. Un nuovo rapporto tra Chiesa e società // Roma capitale. La città laica, la città religiosa (1870–1915) / Ed. Formica. P. 89–100.

Merrills A., Miles R. The Vandals. Oxford: Wiley, 2010.

Meserve M. Papal Bull. Print, politics and propaganda in Renaissance Rome. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2021.

Benedict XIV and the Enlightenment. Art, Science, and Spirituality / Ed. R. Messbarger, C. M. S. Johns, P. Gavitt. Toronto: University of Toronto Press, 2016.

Messori V. Kidnapped by the Vatican? The Unpublished Memoirs of Edgardo Mortara. San Francisco: Ignatius Press, 2017.

Michelson E. Catholic Spectacle and Rome’s Jews. Early Modern Conversion and Resistance. Princeton: Princeton University Press, 2022.

Resist, Refute, Redirect. Roman Jews Attend Conversionary Sermons // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / Ed. Coneys-Wainwright & Michelson. Leiden: Brill, 2021. P. 349–374.

Miller Cox P. Women in Early Christianity. Translations from Greek Texts. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2005.

Monaco C. S. The Rise of Modern Jewish Politics. Extraordinary Movement. London: Routledge, 2013.

Montègre G. La Rome des Français au temps des lumières, 1769–1791. Rome: École Francaise de Rome, 2011.

Moor K. B. The Architecture of the Christian Holy Land. Reception from Late Antiquity through the Renaissance. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

The Enlightened Eye. Goethe and Visual Culture / Ed. E. K. Moore, P. A. Simpson. Amsterdam: Rodopi, 2007.

Morgan P. The Fall of Mussolini. Italy, the Italians, and the Second World War. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Moorhead J. The Popes and the Church of Rome in Late Antiquity. London: Routledge, 2015.

Mormando F. Bernardino of Siena and the Social Underworld of Early Renaissance Italy. Chicago: University of Chicago, 1999.

Bernini. His Life and his Rome. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Moroni G. Dizionario di Erudizione Storico-Ecclesiastica da S. Pietro sino ai nostri giorni. Vol. LXXIII. Venice: Tipografia Emiliana, 1855.

Morris B. Birgitta of Sweden. Woodbridge: Boydell Press, 1999.

Mostaccio S. A Conscious Ambiguity: The Jesuits Viewed in Comparative Perspective in Light of Some Recent Italian Literature // Journal of Early Modern History. No. 12. 2008. P. 410–441.

Moudarres A. The Geography of the Enemy: Old and New Empires between Humanist Debates and Tasso’s Gerusalemme liberate // New Worlds and the Renaissance. Contributions to the History of European Intellectual Culture / Ed. A. Moudarres, C. Purdy Moudarres. Leiden: Brill, 2012. P. 291–332.

Mullooly J. Saint Clement, Pope and Martyr, and His Basilica in Rome. Rome: G. Barbera, 1873.

Murphey R. Exploring Ottoman Sovereignty. Tradition, Image and Practice in the Ottoman Imperial Household, 1400–1800. London: Continuum, 2008.

Musto R. G. Apocalypse in Rome. Cola di Rienzo and the Politics of the New Age. Berkeley: University of California, 2003.

Nadler S. A Book Forged in Hell: Spinoza’s Scandalous Treatise and the Birth of the Secular Age. Princeton: Princeton University Press, 2011.

Nash M. L. The History and Politics of Exhumation. Royal Bodies and Lesser Mortals. Cham: Springer International Publishing, 2019.

Negro S. Seconda Roma. 1850–1870. Vicenza: Neri Pozzi, 2015.

Neiberg M. S. The Treaty of Versailles. A Concise History. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Neil B. Leo the Great. Abingdon: Routledge, 2009.

Nepi S. di. Surviving the Ghetto. Toward a Social History of the Jewish Community in 16th-Century Rome. Leiden: Brill, 2020.

Noble T. F. X. The Republic of St. Peter: The Birth of the Papal State, 680–825. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1984.

Norton P. Episcopal Elections 250–600. Hierarchy and Popular Will in Late Antiquity. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Nunn H. P. V. St. Peter’s Presence in Rome: The Monumental Evidence // Evangelical Quarterly. Vol. 22. 1950. P. 126–144.

Nuova J. N. Being a New Christian in Early Modern Rome // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / eds. Coneys-Wainwright & Michelson. Leiden: Brill, 2021. P. 192–236.

Nussdorfer L. Men at Home in Baroque Rome // I Tatti Studies in the Italian Renaissance. Vol. 17. No. 1. 2014. P. 103–129.

The Politics of Space in Early Modern Rome // Memoirs of the American Academy in Rome. Vol. 42. 1997. P. 161–186.

O’Brien A. C. Benito Mussolini, Catholic Youth, and the Origins of the Lateran Treaties // Journal of Church and State. Vol. 23. No. 1. 1981. P. 117–129.

Roma Felix – Formations and Reflections of Medieval Rome / Ed. É. Ó Carragáin, C. Neuman de Vegvar. Aldershot: Ashgate, 2007.

O’Carroll C. Pius IX: pastor and prince // The Papacy Since 1500. From Italian Prince to Universal Pastor / Ed. J. Corkery, T. Worcester. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 125–142.

O’Malley J. A History of the Popes: From Peter to the Present. Lanham: Rowman & Littlefield, 2009.

The Jesuits and the Popes. A Historical Sketch of Their Relationship. Philadelphia: Saint Joseph’s University Press, 2016.

Trent: What Happened at the Council. Cambridge, Mass.: The Belknap Press of the Harvard University Press, 2013.

Odahl C. M. Constantine and the Christian Empire. London: Routledge, 2004.

Omissi A. Emperors and Usurpers in the Later Roman Empire. Civil War, Panegyric and the Construction of Legitimacy. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Osborne T. Diplomatic Culture in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 60–74.

Painter B. W. Mussolini’s Rome. Rebuilding the Eternal City. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Palazzini P. Le Congregazioni Romane da Sisto V a Giovani Paolo ii // Sisto V. I. Roma e il Lazio / Ed. Fagiolo, Madonna. Rome: Libreria dello Stato, 1992. P. 19–38.

Cristina di Svezia. Scienza ed Alchimia nella Roma Barocca / Ed. W. di Palma, T. Bovi, B. Lindberg, F. Abbri, M. L. Rodén, S. Rotta, G., Iacovelli, S. Åkermann, F. Craaford. Bari: Edizioni Dedalo, 1990.

The Chronicle of an Anonymous Roman. Rome, Italy, and Latin Christendom, c. 1325–1360 / Ed. J. A. Palmer. New York: Italica Press, 2021.

Medieval and Renaissance Rome: Mending the Divide // History Compass. 2017. P. 1–10.

The Virtues of Economy. Governance, power, and piety in late medieval Rome. Ithaca: Cornell University Press, 2019.

Papenheim M. The Pope, the Beggar, the Sick, and the Brotherhoods: Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Rome // Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Southern Europe / Ed. Cunningham, Grell, Roeck. London: Routledge, 2017. P. 164–186.

Parker G. Emperor. A New Life of Charles V. New Haven: Yale University Press, 2019.

Parker H. T. The Cult of Antiquity and the French Revolutionaries: A Study in the Development of the Revolutionary Spirit. New York: Octagon, 1965.

Parkin A. «You do him no service»: an exploration of pagan almsgiving // Poverty in the Roman World / Eds. Margaret Atkins & Robin Osborne. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 60–82.

Partner P. The Lands of St. Peter. The Papal State in the Middle Ages and the Early Renaissance. London: Eyre Methuen, 1972.

Renaissance Rome, 1500–1559. A Portrait of a Society. Berkeley: University of California Press, 1979.

Pastor L. von. History of the Popes: From the Close of the Middle Ages, Drawn from the Secret Archives of the Vatican and Other Original Sources. London: 1891–1953. 40 vols.

The Risorgimento Revisited: Nationalism and Culture in Nineteenth-Century Italy / Ed. S. Patriarca, L. Riall. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2011.

Pattenden M. Electing the Pope in Early Modern Italy, 1450–1700. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Pius IV and the Fall of the Carafa: Nepotism and Papal Authority in Counter-Reformation Rome. Oxford: Oxford University Press, 2013.

The Roman Curia // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 44–59.

History of the Lombards / Paul the Deacon / Ed. E. Peters; trans. W. Dudley Foulke. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2011.

Petreman C. Host Desecration Narratives: Confirming Christ’s Physical Presence // Mediating Religious Cultures in Early Modern Europe / Ed. T. Kirby, M. Milner. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2013. P. 65–84.

Pettegree A. Brand Luther. 1517, Printing, and the Making of the Reformation. London: Penguin, 2015.

The Last Years of Paul. Essays from the Tarragona Conference, June 2013 / Ed. P. I Tàrrech, Armand, J. M. G. Barclay, J. Frey. Tübingen: Mohr Siebeck, 2015.

Women Writers of Ancient Greece and Rome. An Anthology / Ed. I. M. Plant. Norman: University of Oklahoma Press, 2004.

Po-Chia Hsia R. The World of Catholic Renewal, 1540–1770. 2nd edition. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Pohlsander H. A. The Emperor Constantine. London: Routledge, 1996.

Pollard J. F. Benedict XV. The Unknown Pope and the Pursuit of Peace. London: Bloomsbury Academic, 2005.

Money and the Rise of the Modern Papacy. Financing the Vatican, 1850–1950. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

The Papacy in the Age of Totalitarianism, 1914–1958. Oxford: Oxford University Press, 2014.

The Vatican and Italian Fascism, 1929–1932. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Acts and Texts. Performance and Ritual in the Middle Ages and the Renaissance / Ed. L. Postlewate, W. Hüsken. Amsterdam: Rodopi, 2007.

Potter D. S. Constantine the Emperor. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Prodi P. The Papal Prince. One body and two souls: the papal monarchy in early modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Prosperi A. Crime and Forgiveness. Christianising Execution in Medieval Europe / trans. J. Carden. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2020.

Tribunali della Coscienza: Inquisitori, Confessori, Missionari. Turin: Einaudi, 1996.

La vocazione. Storie di gesuiti tra Cinquecento e Seicento. Turin: Einaudi, 2016.

Rashdall H. The Universities of Europe in the Middle Ages. Volume 2, Part 1: Italy, Spain, France, Germany, Scotland, etc. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Rasmussen S. W. Roman Religion // The Handbook of Religions of Ancient Europe / Ed. L. Bredholt Christensen, O. Hammer, D. A. Warburton. London: Routledge, 2014. P. 192–207.

Rath R. J. The Carbonari: Their Origins, Initiation Rites, and Aims // The American Historical Review. Vol. 69. No. 2. 1964. P. 353–370.

Re E. The English Colony in Rome during the Fourteenth Century // Transactions of the Royal Historical Society. Vol. 66. 1923. P. 73–92.

A Cosmopolitanism of Nations: Giuseppe Mazzini’s Writings on Democracy, Nation Building, and International Relations / Ed. S. Recchia, N. Urbinati. Princeton: Princeton University Press, 2009.

Riccardi L. An outline of Vatican diplomacy in the early modern age // Politics and Diplomacy in Early Modern Italy. The Structure of Diplomatic Practice, 1450–1800 / Ed. D. Frigo, trans. A. Belton. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 95–108.

Riall L. Garibaldi. Invention of a Hero. New Haven: Yale University Press, 2008.

The Italian Risorgimento. State, Society and National Unification. London: Routledge, 1994.

Richardson C. M. Reclaiming Rome. Cardinals in the Fifteenth Century. Leiden: Brill, 2009.

Riddle J. E. The History of the Papacy, to the period of the Reformation. London: Richard Bentley, 1856.

Rinne K. Renovatio Aquae: Aqueducts, Fountains, and the Tiber River in Early Modern Rome // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 324–341.

Rittner C. R., Roth J. K. Pope Pius XII and the Holocaust. London: Bloomsbury Academic, 2016.

Petrarch. The First Modern Scholarand Man of Letters / Ed. J. H. Robinson. New York: Haskell House, 1970.

Readings in European History. Volume 1. Boston: The Athenaeum Press, 1904.

Robinson I. S. The Papacy 1073–1198. Continuity and innovation. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

The Papal Reform of the Eleventh Century. Lives of Pope Leo IX and Pope Gregory VII. Manchester: Manchester University Press, 2004.

Rocca S. In the Shadow of the Caesars: Jewish Life in Roman Italy. Leiden: Brill, 2022.

Rollo-Koster J. Avignon and Its Papacy, 1309–1417. Popes, Institutions, and Society. Lanham: Rowman & Littlefield, 2015.

Civil Violence and the Initiation of the Schism // A Companion to the Great Western Schism / Ed. J. Rollo-Koster, T. M. Izbicki. Leiden: Brill, 2009. P. 9–66.

A Companion to the Great Western Schism / Ed. J. Rollo-Koster, T. M. Izbicki. Leiden: Brill, 2009.

Rollo-Koster J. Mercator Florentinensis and others: Immigration in Papal Avignon // Urban and Rural Communities in Medieval France / Ed. J. Drendel, K. Reyerson. Leiden: Brill, 1998. P. 73–100.

Raiding Saint Peter. Empty Sees, Violence, and the Initiation of the Great Western Schism. Leiden: Brill, 2008.

Roper L. Martin Luther. Renegade and Prophet. London: The Bodley Head, 2016.

The Book of the Popes. Liber Pontificalis / Ed., trans. L. Ropes Loomis. New York: Nova, 2018.

Rosa M. Curia Romana e pensioni ecclesiastiche: fiscalità pontificia nel mezzogiorno (secoli xvi–xviii) // Quaderni storici. Vol. 14. No. 42. 1979. P. 1015–1055.

Rostirolla G. La Capella Giulia, 1513–2013. Cinque secoli di musica sacra in San Pietro. Kassell: Bärenreiter-Verlag, 2018.

Rotta S. L’accademia fisico-matematica Ciampiniana: un’iniziativa di Cristina? // Cristina di Svezia. Scienza ed Alchimia nella Roma Barocca / Ed. W. di Palma, T. Bovi, B. Lindberg, F. Abbri, M. L. Rodén, S. Rotta, G. Iacovelli, S. Åkermann, F. Craaford. Bari: Edizioni Dedalo, 1990. P. 99–186.

Rowell D. Paris: The «New Rome» of Napoleon I. London: Bloomsbury, 2012.

Rowland I. D. Giordano Bruno. Philosopher / Heretic. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008.

Russell J. B. Witchcraft in the Middle Ages. Ithaca: Cornell University Press, 1972.

Sachet P. Publishing for the Popes. The Roman Curia and the Use of Printing (1527–1555). Leiden: Brill, 2020.

Sachs J. Romantic Antiquity. Rome in the British Imagination, 1789–1832. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Sahlin C. L. Birgitta of Sweden and the Voice of Prophecy. Woodbridge: Boydell Press, 2001.

Salomone A. W., Salvemini G. Italy in the Giolittian Era. Italian Democracy in the Making. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016.

Salons F. J. R. A Renewed Global Power: The Restoration of the Holy See and the Triumph of Ultramontanism, 1814–1848 // A History of the European Restorations. Volume Two. Culture, Society and Religion / Ed. M. Broers, A. A. Caiani, S. Bann. London: Bloomsbury Academic, 2020. P. 72–84.

Savadore M. The African Prester John and the Birth of Ethiopian-European Relations, 1402–1555. London: Routledge, 2019.

Salzman M. R. The Falls of Rome. Crises, Resilience, and Resurgence in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

La corrispondenza di Bernardo Navagero, ambasciatore veneziano a Roma (1555–1558) / Ed. D. Santarelli. Rome: Aracne, 2011.

Morte di un eretico impenitente. Alcune note e documenti su Pomponio Algieri di Nola // Medioevo Adriatico. Vol. 1. 2007. P. 117–134.

Sarris P. Empires of Faith. The Fall of Rome to the Rise of Islam, 500–700. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Sassoon D. Mussolini and the Rise of Fascism. London: Harper Press, 2012.

Savage S. M. The Cults of Ancient Trastevere // Memoirs of the American Academy in Rome. Vol. 17. 1940. P. 26–56.

Schatz K. Papal Primacy. From Its Origins to the Present. Collegeville: The Liturgical Press, 1996.

Schelkens K., Dick J. A., Mettepenningen J. Aggiornamento? Catholicism from Gregory XVI to Benedict XVI. Leiden: Brill, 2013.

Schneid F. C. Napoleon’s Italian Campaigns. Westport: Praeger, 2002.

Schneider C. «Types» of Peacemakers: Exploring the Authority and Self-Perception of the Early Modern Papacy // Cultures of Conflict Resolution in Early Modern Europe / Ed. S. Cummins, L. Kounine. London: Routledge, 2016. P. 77–104.

Schraven M. Roma theatrum mundi: Festivals and Processions in the Ritual City // A Companion to Early Modern Rome, 1492–1692 / Ed. Jones, Wisch, Ditchfield. Leiden: Brill, 2019. P. 247–265.

Schwartz A. Eternal Rome and Cola di Rienzo’s Show of Power // Acts and Texts. Performance and Ritual in the Middle Ages and the Renaissance / Ed. L. Postlewate, W. Hüsken. Amsterdam: Rodopi, 2007. P. 63–76.

Segre C. G. Italo Balbo. A Fascist Life. Berkeley: University of California Press, 1990.

Setton K. M. The Papacy and the Levant (1204–1571). Volume II. The Fifteenth Century. Philadelphia: The American Philosophical Society, 1978.

Italy and the European Powers. The Impact of War, 1500–1530 / Ed. C. Shaw. Leiden: Brill, 2006.

Shaw B. D. The Myth of the Neronian Persecution // Journal of Roman Studies. 2015. P. 73–100.

Shaw C. The Papacy and the European Powers // Italy and the European Powers. The Impact of War, 1500–1530 / Ed. C. Shaw. Leiden: Brill, 2006. P. 107–128.

Sherer I. Warriors for a Living. The Experience of the Spanish Infantry During the Italian Wars, 1494–1559. Leiden: Brill, 2017.

Siecienski A. E. The Papacy and the Orthodox. Sources and History of a Debate. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Court and Politics in Papal Rome, 1492–1700 / Ed. G. Signorotto, M. A. Visceglia. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Simonetti M. Le Origini di Roma Cristiana // Pietro e Paolo. La Storia, il culto, la memoria nei primi secoli / Ed. A. Donati. Milan: Electa, 2000. P. 10–26.

Siva H. Galla Placidia. The Last Roman Empress. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Smith D. M. Italy and its Monarchy. New Haven: Yale University Press, 1989.

The Revolutions of 1848–1849 in Italy // The Revolutions in Europe 1848–1849 / Ed. R. J. W. Evans, H. Pogge von Strandmann. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 55–82.

Smith Robertson P. Revolutions of 1848. A Social History. Princeton: Princeton University Press, 2020.

Stadtwald K. Roman Popes and German Patriots. Antipapalism in the politics of the German humanist movement from Gregor Heimburg to Martin Luther. Geneva: Librairie Droz, 1996.

Stevenson S. W., Roach Smith C., Madden F. W. A Dictionary of Roman Coins, Republican and Imperial. London: George Bell, 1889.

Storey T. Carnal Commerce in Counter-Reformation Rome. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Strayer J. R. The Reign of Philip the Fair. Princeton: Princeton University Press, 1980.

Stroll M. Popes and Antipopes. The Politics of Eleventh Century Church Reform. Leiden: Brill, 2012.

Sumption J. The Age of Pilgrimage. The Medieval Journey to God. Mahwah: HiddenSpring, 2003.

Sweet R. Cities and the Grand Tour. The British in Italy, c. 1690–1820. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Tamilia D. Il Sacro Monte di Pietà di Roma: ricerche storiche e documenti inediti: contributo alla storia della beneficenza e alla storia economica di Rome. Rome: Forzani E. C., 1900.

Teitler H. C. The Last Pagan Emperor. Julian the Apostate and the War Against Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Tellenbach G. The Church in Western Europe from the Tenth to the Early Twelfth Century / trans. Timothy Reuter. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Temple N. Renovatio Urbis. Architecture, Urbanism and Ceremony in the Rome of Julius II. London: Taylor and Francis, 2011.

Terry-Fritsch A., Labbie E. F. Beholding Violence in Medieval and Early Modern Europe. London: Routledge, 2016.

Thacker A. Popes, emperors and clergy at Old Saint Peter’s from the fourth to the eighth century // Old Saint Peter’s Rome / Ed. R. McKitterick, J. Osborne, C. M. Richardson, J. Story. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 137–156.

Thackeray W. M. The Newcomes. Memoirs of a Most Respectable Family / Ed. A. Pendennis. New York: Harper & Brothers, 1856.

Thunø E. Image and Relic. Mediating the Sacred in Early Medieval Rome. Rome: l’Erma di Bretschneider, 2002.

Tobin T. H. Paul’s Letter to the Romans // The Blackwell Companion to the New Testament / Ed. D. E. Aune. Oxford: Wiley-Blackwell, 2010. P. 388–412.

Topi L. Un elenco di ‘giacobini romani’ dalle carte del console Pierelli (1798–1799) // Eurostudium. 2013. P. 20–43.

Tranzillo J. John Paul II on the Vulnerable. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2013.

Travaini L. From the treasure chest to the pope’s soup. Coins, mints and the Roman Curia (1150–1350) // Die römische Kurie und das Geld. Von der Mitte des 12. Jahrhunderts bis zum frühen 14. Jahrhundert 20 / Ed. W. Maleczek. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2018. P. 27–64.

Trevelyan G. M. Garibaldi’s Defence of the Roman Republic. London: Longmans, Green, & Co, 1912.

St. Peter’s in the Vatican / Ed. W. Tronzo. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Trout D. Damasus of Rome. The Epigraphic Poetry. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Usherwood R. Political Memory and the Constantinian Dynasty. Fashioning Disgrace. Cham: Springer, 2022.

Van Boxel P. Jews in 16th-century Italy and the Vicissitudes of Hebrew Book // A Companion to Religious Minorities in Early Modern Rome / eds. Coneys-Wainwright & Michelson. Leiden: Brill, 2022. P. 324–348.

Van Kley D. K. Plots and Rumors of Plots. The Role of Conspiracy in the International Campaign against the Society of Jesus, 1758–1768 // The Jesuit Suppression in Global Context. Causes, events and consequences / Ed. J. D. Burson, J. Wright. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 13–39.

Reform Catholicism and the International Suppression of the Jesuits in Enlightenment Europe. New Haven: Yale University Press, 2018.

Vandiver Nicassio S. Imperial City. Rome Under Napoleon. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

Vásquez M. A., Friedmann Marquardt M. Globalizing the Sacred. Religion across the Americas. New Brunswick: Rutgers University Press, 2003.

Vázquez M. G. Women and Pilgrimage in Medieval Galicia // Women and Pilgrimage in Medieval Galicia / Ed. C. A. González-Paz. London: Routledge, 2016. P. 27–50.

Veca I. Oggetti animati. Materialità, circolazione e usi della figura di Pio IX (1846–1849) // Il Risorgimento. Vol. 64. No. 1. 2017. P. 63–98.

Verhoeven G. Calvinist Pilgrimages and Popish Encounters: Religious and Sacred Space on the Dutch Grand Tour (1598–1685) // Journal of Social History. 2010. P. 615–634.

Vick B. E. The Congress of Vienna. Power and Politics after Napoleon. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2014.

Vinzent M. Rome // Cambridge History of Christianity / Ed. M. M. Mitchell, F. M. Young. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Visceglia M. A. Morte e elezione del papa. Norme, riti e conflitti. L’Età moderna. Rome: Viella, 2013.

Waite G. K. Heresy, Magic and Witchcraft in Early Modern Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

Walls J. L. Purgatory. The Logic of Total Transformation. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Walsh M. The Conclave. A sometimes secret and occasionally bloody history of papal elections. Norwich: Canterbury Press, 2003.

Walters B. R. The Feast and its Founder // The Feast of Corpus Christi / Ed. V. C. Walters, P. T. Ricketts. Philadelphia: Penn State University Press, 2006. P. 3–56.

Watson A. Aurelian and the Third Century. London Routledge, 2004.

Webb D. Pardons and Pilgrims // Swanson R. N. Promissory Notes on the Treasury of Merits. Indulgences in Late Medieval Europe. Leiden: Brill, 2006.

Weeks D. J. Gateways to Empire. Quebec and New Amsterdam to 1664. Bethlehem: Lehigh University Press, 2019.

Weigel G. Witness to Hope. The Biography of Pope John Paul II. New York: Harper Collins, 2001.

Wessel S. Leo the Great and the Spiritual Rebuilding of a Universal Rome. Leiden: Brill, 2008.

West-Harling V. Rome, Ravenna, and Venice, 750–1000. Byzantine Heritage, Imperial Present, and the Construction of City Identity. Oxford: Oxford University, 2020.

White C. The Emergence of Christianity. Minneapolis: Fortress Press, 2007.

Wickham C. Medieval Rome. Stability & Crisis of a City. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Wilson K. M. Medieval Women Writers. Manchester: Manchester University Press, 1984.

Winckelmann J. J. History of the Art of Antiquity / Ed. A. Potts, trans. H. Francis. Los Angeles: Getty Research Institute, 2006.

Wisch B. Promoting Piety, Coercing Conversion: The Roman Archconfraternity of the Santissima Trinità dei Pellegrini e Convalescenti and its Oratory // Predella. Journal of Visual Arts. Vol. 47. 2020. P. 255–277.

Violent Passions: Plays, Pawnbrokers, and the Jews of Rome, 1539 // Beholding Violence in Medieval and Early Modern Europe / Ed. A. Terry-Fritsch, E. F. Labbie. London: Routledge, 2016. P. 197–214.

Lives of Roman Christian Women / Ed., trans. C. Witte. London: Penguin, 2010.

The Teachings of Modern Roman Catholicism / Ed. J. Witte, F. S. Alexander. New York: Columbia University Press, 2007.

Wittman R. A Partly Vacated Historicism: Artifacts, Architecture, and Time in Nineteenth-Century Papal Rome // Grey Room. Vol. 84. 2021. P. 11–12.

Wolfram H. The Roman Empire and its Germanic Peoples / trans. T. Dunlap. Berkeley: University of California Press, 1990.

Woodhouse J. Gabriele d’Annunzio. Defiant Archangel. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Wright A. D. The Early Modern Papacy. From the Council of Trent to the French Revolution, 1564–1789. London: Longman, 2000.

Yates F. Giordano Bruno and the Hermetic tradition. London: Routledge, 2002.

Yelle R. A. Sovereignty and the Sacred. Secularism and the Political Economy of Religion. Chicago: University of Chicago Press, 2019.

Zacour N. The Cardinals’ View of the Papacy, 1150–1300 // The Religious Roles of the Papacy: Ideals and Realities 1150–1300 / Ed. C. Ryan. Toronto: Pontifical Institute of Medieval Studies, 1989. P. 413–438.

Zak G. Petrarch’s Humanism and the Care of the Self. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Zeiller M. J. Les Églises Ariennes de Rome a l’époque de la domination gothique // Mélanges de l’école français de Rome. Vol. 24. 1904. P. 17–33.

Избранные первоисточники

Acts of Peter // The Ante-Nicene Fathers. Translations of the writings of the fathers down to A. D. 325 / Ed., trans. A. Roberts, J. Donaldson. Edinburgh: T. & T. Clark, 1873. Vol. 16.

Le relazioni degli ambasciatori veneti al Senato / Ed. E. Albèri. Florence: Tipografia all’insegna di Clio, 1839–1863. 15 vols.

Albizzi R. degli. Comissioni di Rinaldo degli Albizzi per il Comune di Firenze dal MCCCXCIX AL MCCCCXXXIII. Volume secondo [1424–1426]. Florence: M. Cellini, 1869.

Amicis E. de. Ricordi del 1870–1871. Florence: G. Barbèra, 1873.

D’Annunzio G. The Virgins of the Rocks / trans. A. Hughes. London: William Heinemann, 1899.

Augustine of Hippo. Letters // A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. First Series / Ed. P. Schaff, H. Wace; trans. J. G. Cunningham. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1887. Vol. 1.

Biondo F. Roma Instaurata. Verona: Bonino de Boninis, 1482.

Bonaparte N. A Selection from the Letters and Despatches of the First Napoleon / Ed. D. A. Bingham. London: Chapman & Hall Ltd., 1884.

The Corsican: A Diary of Napoleon’s Life in His Own Words / Ed. R. M. Johnston. Boston: Houghton Mifflin Company, 1910.

Bracciolini P. De vera nobilitate / Ed. D. Canfrona. Rome: Edizioni di Storia e Letteratura, 2002.

Casanova de Seingalt J. The Memoires of Casanova. Volume IV. Frankfurt: Outlook, 2018.

Chigi A. Diario del principe Agostino Chigi Albani. Parte prima. Tolentino: F. Filelfo, 1906.

Cicero. De officiis [On Duty] / Trans. W. Miller. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1913.

Coleridge S. T. The Principles of Genial Criticism // Shorter Works and Fragments / Ed. S. T. Coleridge, H. J. Jackson, J. R. de J. Jackson. Princeton: Princeton University Press, 1995. Vol. 1.

Shorter Works and Fragments / Ed. S. Coleridge, H. J. Jackson, J. R. de J. Jackson. Princeton: Princeton University Press, 1995.

Conybeare W. J., Howson J. S. The Life and Epistles of St. Paul. London: Longman, Brown,

Green, Longmans & Roberts, 1856. 2 vols.

Crowley J. J. The Pope. Chief of white slavers. High priest of intrigue. Aurora: The Menace Publishing Company, 1913.

Dante A. The Divine Comedy of Dante Alighieri / Trans. C. Langdon. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1918–1921. 3 vols.

Dionysius of Halicarnassus. The Roman Antiquities of Dionysius / Trans. E. Cary. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1937–1950. 7 vols.

Eaton C. A. Rome in the Nineteenth Century. London: George Bell, 1892. 3 vols.

Erasmus D. The Julius Exclusus of Erasmus / Ed. J. Kelley Edwards, trans. P. Pascal. Bloomington: Indiana University Press, 1968.

Eusebius of Caesarea. Ecclesiastical History // A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. Second Series. Volume 1. Eusebius / Ed. P. Schaff, H. Wace; trans. A. Cushman McGiffert. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1890.

Oration of Constantine // A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church…Eusebius / Ed. Schaff, Wace; trans. E. Cushing Richardson. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1890.

Life of Constantine // A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church…Eusebius / Ed. Schaff, Wace; trans. Cushing Richardson. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1890.

Evelyn J. The Diary of John Evelyn. With an Introduction and Notes / Ed. A. Dobson. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. Vol. 1.

Gibbon E. The Decline and Fallof the Roman Empire. London: W. Strahan, 1776–1789.

Giganti G. Tractatus de crimine laesae maiestatis insignis. Lyon: Jacopo Giunta, 1552.

Goethe J. W. Italian Journey 1786–1788 / Trans. W. H. Auden, E. Mayer. San Francisco: North Point Press, 1962.

Ignatius of Antioch. Letters // The Ante-Nicene Fathers. Translations of the writings of the fathers down to A. D. 325 / Ed. Robertson, Donaldson, A. Cleveland Cox; trans. A. Roberts, J. Donaldson. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1885. Vol. 1.

Irenaeus of Lyon. Against Heresies // The Ante-Nicene Fathers. Translations of the writings of the fathers down to A. D. 325 / Ed. Robertson, Donaldson, A. Cleveland Cox; trans. Roberts, Donaldson. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1885. Vol. 1.

Jerome. Letters // A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. Second Series / Ed. P. Schaff, H. Wace; trans. W. H. Fremantle, G. Lewis, W. G. Martley. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1893. Vol. 6.

Jordanes. The Gothic History of Jordanes / Trans. C. C. Mierow. Cambridge: Speculum Historiale, 1906.

Justin Martyr. Dialogue with Trypho // The Ante-Nicene Fathers. Translations of the writings of the fathers down to A. D. 325 / Ed. Roberts, Donaldson, Cox; trans. M. Dods, G. Reith. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1885. Vol. 1.

Kaas L. LIFE. 27 March, 1950.

Lactantius. Of the Manner in Which the Persecutors Died // The Ante-Nicene Fathers. Translations of the writings of the fathers down to A. D. 325 / Ed. Robertson, Donaldson, Cleveland Cox; trans. W. Fletcher, A. Roberts, J. Donaldson. Buffalo, New York: Christian Literature Publishing Co., 1886. Vol. 7.

Loyola I. The Spiritual Exercises of Saint Ignatius of Loyola / Trans. M. Ivens. Leominster: Gracewing, 2004.

Liudprand of Cremona. The Complete Works of Liudprand of Cremona / Trans. P. Squatriti. Washington D. C.: The Catholic University of America Press, 2007.

Monelli P. Roma 1943. Rome: Migliaresi, 1945.

Paul the Deacon. The History of the Langobards / Trans. W. Dudley Foulke. New York: Longman, Green & Co., 1906.

Priuli G. I Diarii di Girolamo Priuli / Ed. A. Segre. Bologna: Rerum Italicarum Scriptores, 1912–1938.

Roncalli N. Diario di Nicola Roncalli dall’Anno 1849 al 1870 / Ed. R. Ambrosi de Magistris. Rome: Fratelli Bocca Librai, 1884.

Sala G. A. Diario Romano degli anni 1798–99. Parte II. dal I. Luglio al 31. Decembre 1798. Rome: Società Romana di Storia Patria, 1882.

Sanudo M. I diarii (1496–1533). Pagine scelte / Ed. P. Margaroli. Vicenza: Neri Pozza Editore, 1997.

Staël G. de. Corinne, or Italy / Trans. S. Raphael. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Stanhope P. D. The Letters of Philip Dormer Stanhope, Earl of Chesterfield. Philadelphia: J. B. Lipincott Company, 1892.

Suetonius. The Lives of the Twelve Caesars / Trans. J. C. Rolfe. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1913–1914. 2 vols.

Tertullian. Apology. De spectaculis / Trans. T. R. Glover. London: William Heinemann Ltd., 1977.

Bullarum diplomatum et privilegiorum sanctorum Romanorum pontificum Taurinensis editiolocupletior facta / Ed. A. Tomassetti. Turin: Seb. Franco, H. Fory and H. Dalmazzo, 1857–1888. 25 vols.

Valla L. On the Donation of Constantine / Trans. G. W. Bowersock. Cambridge, Mass.:Harvard University Press, 2008.

Избранные архивные источники

Archivio della Congregazione per la Dottrina della Fede. Decreta 1548–1558.

Archivio di Stato di Modena. Inquisizione. Busta 270.

Archivum Romanum Societatis Iesu. Med. Hist. 79.

Примечание: переводы

Там, где в тексте приводится цитата из оригинального источника на латыни или на иностранном языке со ссылкой на труд на английском, читатель может заключить, что автор этого труда – переводчик или другой переводчик, упомянутый в ссылке.

Цитаты из Библии приводятся по New Revised Standard Version Catholic Edition, за исключением «Деяний Петра».

В тех крайне редких случаях, когда переводы, особенно древних текстов, несколько устарели, я позволила себя чрезвычайно ограниченную их адаптацию с целью большей ясности (например, меняла «трофеи» на «памятники»).

Хронология

Ввиду длительности охватываемого периода и большого количества действующих лиц эта хронология выборочная. Поэтому она не может служить исчерпывающим перечнем правителей и событий; в ней приведены скорее фигуры и события, наиболее важные для нашего повествования.

41 г. н. э. – начало правления Клавдия

54 – конец правления Клавдия

54 – начало правления Нерона

Ок. 61 – появление в Риме святого Петра

64 – Великий пожар Рима

Ок. 64 – по традиции самая ранняя дата гибели святого Петра и святого Павла в Риме

68 – конец правления Нерона

98 – начало правления Траяна

117 – конец правления Траяна

177 – начало правления Коммода (в качестве соправителя отца, Марка Аврелия)

192 – конец правления Коммода

249 – начало правления Деция

251 – конец правления Деция

253 – начало правления Галлиена (в качестве соправителя отца, Валериана)

268 – конец правления Галлиена

270 – начало правления Аврелиана

275 – конец правления Аврелиана

284 – начало правления Диоклетиана

293 – Диоклетиан учреждает тетрархию, разделяя правление Римской империей между двумя старшими цезарями, Augusti, и двумя младшими цезарями

293 – начало правления Галерия как цезаря Восточной империи

303 – преследование христиан при дворе Диоклетиана

305 – конец правления Диоклетиана; Галерий становится цезарем-августом Востока

306 – Константин становится цезарем Запада

306 – Максенций узурпирует власть в Риме

308 – начало правления Лициния как цезаря-августа Запада

311 – конец правления Лициния как цезаря-августа Запада

312 – Константин наносит поражение Максенцию в битве у Мульвиева моста

313 – правление цезарей-августов Константина и Лициния; их «Миланский эдикт» предоставляет свободу христианам

Ок. 324 – заложена Латеранская базилика (впоследствии Сан-Джованни-ин-Латерано); строительство базилики Святого Петра

324 – казнь Лициния

324 – основание Константинополя

325 – первый Вселенский собор (Никейский)

337 – конец правления Константина I

361 – начало правления Юлиана I (Отступника)

363 – конец правления Юлиана I

393 – начало правления Гонория (как соправителя отца, Феодосия)

395 – начало правления короля вестготов Алариха I

410 – вестготы опустошают Рим

410 – смерть короля вестготов Алариха I

423 – конец правления Гонория

425 – начало правления Валентиниана III

428 – начало правления короля вандалов Гейзериха

449 – Второй Вселенский собор, Эфесский («Разбойничий синод»)

451 – Халкедонский собор

452 – встреча папы Льва Великого и гунна Атиллы

455 – убийство Валентиниана III в Риме

455 – разграбление Рима вандалами

475 – начало правления Ромула Августула, последнего императора Запада

476 – низложение Ромула Августула

476 – королем Италии становится Одоакр

493 – король остготов Теодорих Великий становится королем Италии

477 – конец власти Гейзериха над вандалами

526 – смерть Теодориха; начало правления короля Италии Аталариха

527 – начало правления императора Востока (императора Византии) Юстиниана I

565 – конец правления Юстиниана I

590 – чума в Риме

609 – Пантеон становится церковью Санта-Мария-ад-Мартирес

685 – начало первого срока правления императора Византии Юстениана II

692 – осуждение Пято-шестым собором римских религиозных практик

695 – конец первого срока правления Юстиниана II

717 – начало правления императора Византии Льва III Исавриана

729 – встреча папы Григория II и короля лангобардов Луитппранда в Сутри

741 – конец правления Льва III

751 – начало официального правления короля франков Пипина III (Короткого)

753 – папа Стефан II отправляется на встречу с королем франков Пипином

754 – помазание Пипина в короли папой Стефаном II под Парижем

768 – начало правления короля франков Карла Великого

800 – коронация Карла Великого, императора римлян (позже императора Священной Римской империи) папой Львом III в Риме

814 – конец правления Карла Великого

897 – суд над телом папы Формоза на «Трупном синоде»

950 – Беренгар II, маркграф Ивреи, становится королем Италии

959 – Беренгар II идет завоевывать Рим

962 – король германцев Оттон I наносит поражение Беренгару II. Папа Иоанн XII коронует его императором Священной Римской империи

963 – Оттон I пленяет Беренгара II

973 – конец правления Оттона I

1054 – начало Великой схизмы Римской и Восточной церквей

1143 – Революция и основание коммуны в Риме

1155 – коронование императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы в Риме

1188 – воссоединение папы Климента III и народа по Пакту о согласии

1285 – начало правления короля Франции Филиппа IV (Красивого)

1300 – Бонифаций VIII объявляет в Риме первый Святой (Юбилейный) год

1303 – нападение на папу Бонифация VIII в Ананьи; смерть Бонифация VIII

1309 – начало авиньонского папства

1314 – конец правления Филиппа IV

1342 – избрание для управления Римом Тринадцати добрых людей

1342 – в Авиньон отправляется римское посольство, в которое входит Кола ди Риенцо

1347 – Кола объявляет себя трибуном Рима

1348 – эпидемия чумы в Риме

1349 – многие памятники Рима повреждены землетрясением

1354 – убийство Риенцо в Риме

1377 – возвращение паства из Авиньона в Рим

1378 – конклав отвергает Урбана VI, после чего начинается Великий западный раскол

1413 – Владислав Неаполитанский грабит Рим

1417 – вторжение Браччо да Монтоне в Рим

1417 – Констанцский собор прекращает Великий западный раскол и избирает папой Мартина V

1434 – восстание против папы Евгения IV

1450 – папа Николай V объявляет Святой год

1453 – неудачная попытка восстания в Риме под предводительством Стефано Поркари

1478 – основание испанской инквизиции

1489 – под Римом найден Аполлон Бельведерский

1492 – изгнание евреев из Испании

1494 – после захвата Карлом VIII Неаполя начинаются Итальянские войны

1506 – папа Юлий II приступает к перестройке базилики Святого Петра

1512 – Микеланджело завершает работу над фреской на потолке Сикстинской капеллы

1517 – Лютер предлагает свои «95 тезисов» на диспуте в Виттенберге

1519 – начало правления Карла V как императора Священной Римской империи

1527 – разграбление Рима войсками Карла V

1542 – основание римской инквизиции

1545 – начало Тридентского собора

1553 – на Кампо-деи-Фиори сжигают книги Талмуда

1555 – образование римского гетто

1555 – по Аугсбургскому миру Европа делится на лютеранские и католические страны

1556 – Карл V покидает трон императора Священной Римской империи

1559 – Като-Камбрезийский мир кладет конец Итальянским войнам

1618 – начало Тридцатилетней войны

1648 – подписание Вестфальского договора кладет конец Тридцатилетней войне

1667 – Бернини завершает строительство колоннады на площади Святого Петра

1716 – первое известное захоронение на нехристианском кладбище в Риме

1771 – ватиканские собрания произведений искусства и древностей открываются как музей

1773 – папа Климент XIV официально упраздняет орден иезуитов

1789 – Французская революция

1793 – убийство в Риме французского дипломата Никола де Басвиля

1787 – Толентинский мирный договор между Францией и Папской областью

1797 – убийство в Риме французского генерала Мартюрена-Леонара Дюфо

1798 – Рим занимают французы; король Неаполя Фердинанд пытается освободить город

1799 – французы принуждают отречься Пия VI

1800 – Пий VII возвращает папство в Рим

1804 – Пий VII присутствует при коронации Наполеона Бонапарта в Париже

1808 – французские войска оккупируют Рим

1809 – французы принуждают Пия VII отречься

1811 – Наполеон Бонапарт коронует своего сына как короля Рима

1814 – возвращение Пия VII в Рим

1815 – завершение Наполеоновских войн

1830 – начало бунтов в Папской области

1831 – Джузеппе Мадзини основывает «Молодую Италию»

1848 – начало Первой войны за объединение Италии

1848 – убийство министра внутренних дел Пия IX Пеллегрино Росси

1848 – Пий IX бежит из Рима

1849 – на короткое время Рим объявлен республикой

1850 – возвращение в Рим Пия IX

1858 – похищение Эдгардо Мортара

1861 – провозглашение Королевства Италия

1869 – начало Первого Ватиканского собора

1870 – из Рима уходят французские войска; взятие Рима

1870 – Пий IX объявляет себя «ватиканским узником»

1878 – смерть Виктора Эммануила и Пия IX

1878 – начало правления короля Италии Умберто I

1900 – Лев XIII объявляет Святой год

1914 – начало Первой мировой войны

1915 – вступление Италии в Первую мировую войну на стороне Антанты

1918 – Первая мировая война завершается победой Антанты

1919 – начало Парижской мирной конференции

1921 – 3-й съезд Итальянского союза борьбы в Риме, его преобразование в Национальную фашистскую партию

1922 – всеобщая забастовка в Италии; Муссолини идет «маршем на Рим»

1929 – Латеранские соглашения; образование города-государства Ватикан

1933 – конкордат Святого престола с нацистами

1938 – визит Гитлера в Рим

1940 – вступление Италии во Вторую мировую войну на стороне нацистов

1943 – бомбардировки Рима; Рим объявлен «открытым городом»

1945 – Вторая мировая война завершается победой союзников

1946 – Италия становится республикой

1962 – открытие Второго Ватиканского собора

1975 – год Святого юбилея

1978 – похищение и убийство бывшего премьер-министра Италии Альдо Моро

1981 – покушение на жизнь папы Иоанна Павла II в Риме

2013 – отставка папы Бенедикта XVI

Годы понтификатов

Поскольку даже приблизительные даты первых пяти понтификатов, кроме понтификата Климента I, не установлены, они здеcь не приводятся. Антипапы – те, кто объявлял себя папой вопреки папе с большей легитимностью, – указаны в квадратных скобках. Когда антипапы числились под номерами, впоследствии использовавшимися законными папами, эти номера даются в круглых скобках. В древнейших списках пап не упоминается святой Петр – мы следуем этому правилу. В связи с ошибкой в транскрипции в Средневековье папы Иоанна ХХ не существовало. Данный перечень основан на списке, опубликованном в Duffy E., Saints and Sinners. A History of the Popes (London: Yale University Press, 2006).

Лин

Анаклет

Ок. 96 –? Климент I

Эварист

Александр I

Ок. 116 – ок. 125 Сикст I

Ок. 125 – ок. 136 Телесфор

Ок. 138 – ок. 142 Гигин

Ок. 142 – ок. 155 Пий I

Ок. 155 – ок. 166 Аникет

Ок. 166 – ок. 174 Сотер

Ок. 175 – ок. 189 Елевферий

Ок. 189 – ок. 199 Виктор

Ок. 199 – ок. 217 Зефирин

Ок. 217–222 Каллист I

[217 – ок. 235 Ипполит]

Ок. 222–230 Урбан I

230–235 Понтиан

235–236 Антер

236–250 Фабиан

251–253 Корнелий

[251–258 Новатиан]

253–254 Луций I

254–257 Стефан I

257–258 Сикст II

260–268 Дионисий

269–274 Феликс I

275–283 Евтихий

283–296 Гай

296 –? (ум. 304) Марцеллин

Ок. 308–309 Марцелл

310 Евсевий

311–314 Милтиад

314–335 Сильвестр I

336 Марк

337–352 Юлий I

352–366 Либерий

[355–365 Феликс II]

366–384 Дамас I

[366–367 Урсин I]

384–399 Сириций

399–401 Анастасий I

401–417 Иннокентий I

417–418 Зосим

[418 Евлалий]

418–422 Бонифаций

422–432 Целестин I

432–440 Сикст III

440–461 Лев I

461–468 Гиларий

468–483 Симплиций

483–492 Феликс III

492–496 Геласий I

496–498 Анастасий II

498–514 Симмах

[498–499? 501–506] Лаврентий

514–523 Гормизд

523–526 Иоанн I

526–530 Феликс IV

[530 Диоскор]

530–532 Бонифаций II

533–535 Иоанн II

535–536 Агапит I

536–537 Сильверий

537–555 Вигилий

555–561 Пелагий I

561–574 Иоанн III

575–579 Бенедикт I

579–590 Пелагий II

590–604 Григорий I

604–606 Сабиниан

607 Бонифаций III

608–615 Бонифаций IV

615–618 Адеодат I

619–625 Бонифаций V

625–638 Гонорий I

640 Северин

640–642 Иоанн IV

642–649 Теодор I

649–653 Мартин I

654–657 Евгений I

657–672 Витилиан

672–676 Адеодат II

676–678 Домн

678–681 Агафон

682–683 Лев II

684–685 Бенедикт II

685–686 Иоанн V

686–687 Конон

[687 Теодор]

[687 Паскаль]

687–701 Сергий I

701–705 Иоанн VI

705–707 Иоанн VII

708 Сиссиний

708–715 Константин I

715–731 Григорий II

731–741 Григорий III

741–752 Захария

752–757 Стефан II

757–767 Павел I

768–772 Стефан III

772–795 Адриан I

795–816 Лев III

816–817 Стефан IV

817–824 Паскаль I

824–827 Евгений II

827 Валентин

827–844 Григорий IV

[844 Иоанн]

844–847 Сергий II

847–855 Лев IV

855–858 Бенедикт III

[855 Анастасий Библиотекарь]

858–867 Николай I

867–872 Адриан II

872–882 Иоанн VIII

882–884 Марин II

884–885 Адриан II

885–891 Стефан V

891–896 Формоз

896 Бонифаций VI

896–897 Стефан VI

897 Роман

897 Теодор II

898–900 Иоанн IX

900–903 Бенедикт IV

903 Лев V

[903–904 Христофор]

904–911 Сергий III

911–913 Анастасий III

913–914 Ландон

914–928 Иоанн Х

928 Лев VI

928–931 Стефан VII

931–935/6 Иоанн XI

936–939 Лев VII

939–942 Стефан VIII

942–946 Марин II

946–955 Агапит II

955–964 Иоанн XII

963–965 Лев VIII

964 Бенедикт V

965–972 Иоанн XIII

973–974 Бенедикт VI

[974, 984–985 Бонифаций VII]

974–983 Бенедикт VII

983–984 Иоанн XIV

985–996 Иоанн XV

996–999 Григорий V

[997–998 Иоанн XVI]

999–1003 Сильвестр II

1003 Иоанн XVII

1003–1009 Иоанн XVIII

1009–1012 Сергий IV

[1012 Григорий VI]

1012–1024 Бенедикт VIII

1024–1032 Иоанн XIX

1032–1044 Бенедикт IX

1045 Сильвестр III

1045 Бенедикт IX (возвратившийся)

1045–1046 Григорий VI

1046–1047 Климент II

1047–1048 Бенедикт IX (возвратившийся опять)

1048 Дамас II

1049–1054 Лев IX

1055–1057 Виктор II

1057–1058 Стефан IX

[1058–1059 Бенедикт Х]

1058–1061 Николай II

1061–1073 Александр II

[1061–1064 Гонорий (II)]

1073–1085 Григорий VII

[1080? 1084–1100 Климент III]

1086–1087 Виктор III

1088–1099 Урбан II

1099–1118 Паскаль II

[1100–1101 Теодорих]

[1101/2 Альберт]

[1105–1111 Сильвестр IV]

1118–1119 Гелазий II

[1118–1121 Григорий (VIII)]

1119–1124 Каллист II

1124–1130 Гонорий II

[1124 Целестин II]

1130–1143 Иннокентий II

[1130–1138 Анаклет]

[1138 Виктор IV]

1143–1144 Целестин II

1144–1145 Луций II

1145–1153 Евгений III

1153–1154 Анастасий IV

1154–1159 Адриан IV

1159–1181 Александр III

[1159–1164 Виктор IV]

[1164–1168 Паскаль III]

[1168–1178 Каллист III]

[1179–1180 Иннокентий III]

1181–1185 Луций III

1185–1187 Урбан III

1187 Григорий VIII

1187–1191 Климент III

1191–1198 Целестин III

1198–1216 Иннокентий III

1216–1227 Гонорий III

1227–1241 Григорий IX

1241 Целестин IV

1243–1254 Иннокентий IV

1254–1261 Александр IV

1261–1264 Урбан IV

1265–1268 Климент IV

1271–1276 Григорий X

1276 Инокентий V

1276 Адриан V

1276–1277 Иоанн XXI

1277–1280 Николай III

1281–1285 Мартин IV

1285–1287 Гонорий IV

1288–1292 Николай IV

1294 Целестин V

1294–1303 Бонифаций VIII

1303–1304 Бенедикт XI

1305–1314 Климент V

1316–1334 Иоанн XXII

[1328–1330 Николай (V)]

1334–1342 Бенедикт XII

1342–1352 Климент VI

1352–1362 Иннокентий VI

1362–1370 Урбан V

1370–1378 Григорий XI

1378–1389 Урбан VI

[1378–1394 Климент VII]

1389–1404 Бонифаций IX

[1394–1417 Бенедикт XIII]

1404–1406 Иннокентий VII

1406–1415 Григорий XII

[1409–1410 Александр V]

[1410–1415 Иоанн XXIII]

1417–1431 Мартин V

[1423–1429 Климент VIII]

[1425 Бенедикт XIV]

1431–1447 Евгений IV

[1439–1449 Феликс V]

1447–1455 Николай V

1455–1458 Каллист III

1458–1464 Пий II

1464–1471 Павел II

1471–1484 Сикст IV

1484–1492 Иннокентий VIII

1492–1503 Александр VI

1503 Пий III

1503–1513 Юлий II

1513–1521 Лев X

1522–1523 Адриан VI

1523–1534 Климент VII

1534–1549 Павел III

1550–1555 Юлий III

1555 Марцелл II

1555–1559 Павел IV

1559–1565 Пий IV

1566–1572 Пий V

1572–1585 Григорий XIII

1585–1590 Сикст V

1590 Урбан VII

1590–1591 Григорий XIV

1591 Иннокентий IX

1592–1605 Климент VIII

1605 Лев XI

1605–1621 Павел V

1621–1623 Григорий XV

1623–1644 Урбан VIII

1644–1655 Иннокентий X

1655–1667 Александр VII

1667–1669 Климент IX

1670–1676 Климент X

1676–1689 Иннокентий XI

1689–1691 Александр VIII

1691–1700 Иннокентий XII

1700–1721 Климент XI

1721–1724 Иннокентий XIII

1724–1730 Бенедикт XIII

1730–1740 Климент XII

1740–1758 Бенедикт XIV

1758–1769 Климент XIII

1769–1774 Климент XIV

1775–1799 Пий VI

1800–1823 Пий VII

1823–1829 Лев XII

1829–1830 Пий VIII

1831–1846 Григорий XVI

1846–1878 Пий IX

1878–1903 Лев XIII

1903–1914 Пий X

1914–1922 Бенедикт XIV

1922–1939 Пий XI

1939–1958 Пий XII

1958–1963 Иоанн XXIII

1963–1978 Павел VI

1978 Иоанн Павел I

1978–2005 Иоанн Павел II

2005–2013 Бенедикт XVI

2013 – наст. вр. Франциск I

Фотоматериалы

Цветные изображения

1. Апостол Петр (Питер Пауль Рубенс, ок. 1610–1612 гг.). Public domain

2. Великий пожар Рима в 64 г. (Юбер Робер, 1785 г.). Public domain

3. Светочи христианства. Факелы Нерона (Генрих Семирадский, 1876 г.). Картина изображает казнь христиан после пожара, случившегося в Риме в 64 г. © Wikimedia Commons / Muzeum Narodowe w Krakowie

4. Первый Никейский собор 325 г. Фреска XVIII в. в монастыре Ставрополеос, Румыния. © Wikimedia Commons / Kostisl

5. Папа Лев I Великий. Миниатюра из Минология Василия II (X в., Ватиканская библиотека). © Wikimedia Commons / Wlbw68 / CC BY-SA 4.0

6. Встреча папы Льва I с правителем гуннов Аттилой в 452 г. Фреска Рафаэля Санти (1514 г.). © Wikimedia Commons / Palazzi Pontifici, Vatican

7. В Рождество 800 г. папа Лев III короновал короля франков Карла Великого, узаконив преемственность между Западной Римской империей и Священной Римской империей. Миниатюра Жана Фуке, ок. 1455–1460 гг. Public domain

8. Император Фридрих I Барбаросса (1122–1190) с сыновьями. Миниатюра из «Хроники гвельфов», XII в. Public domain

9. Нападение на папу Бонифация VIII в Ананьи в 1303 г. (Альфонс де Невиль, 1883 г.). Public domain

10. Смерть папы Бонифация VIII (неизвестный художник, XV в.). Public domain

11. Потолок Сикстинской капеллы (Микеланджело, 1508–1512 гг.). © Wikimedia Commons / Qypchak / CC BY-SA 3.0

12. Грехопадение и изгнание Адама и Евы из Рая. Фрагмент фрески потолка Сикстинской капеллы. Public domain

13. Папа Сикст IV и основатель испанской инквизиции Торквемада (Жан-Поль Лоран, 1882 г.). © Wikimedia Commons / Musée des Beaux-Arts de Bordeaux

14. Мартин Лютер сжигает папскую буллу Exsurge Domine, отлучающую его от церкви (Карл Аспелин, 1885 г.). Public domain

15. Папа римский Пий VI (Помпео Батони, 1775 г.). © Wikimedia Commons / National Gallery of Ireland, Dublin

16. Папа римский Пий VII (Жак Луи Давид, 1805 г.). © Wikimedia Commons / Musée de Louvre

17. Французская армия занимает Рим в 1798 г. Автор неизвестен. © Wikimedia Commons / Musée de la Révolution française

18. Джузеппе Гарибальди, лидер Рисорджименто. © Wikimedia Commons / Fratelli Alinari

19. Первая киносъемка в Италии. Папа Лев XIII благословляет камеру (Витторио Кальчина, ок. 1896 г.). © Wikimedia Commons / Library of Congress

20. Итальянский пропагандистский плакат времен Первой мировой войны. Художник Джованни Капранези изобразил Италию в виде вооруженной женщины в античной одежде и доспехах, противостоящей немецким «варварам» (1917 г.). © Wikimedia Commons / Sammlung Eybl, Plakatmuseum Wien / CC BY-SA 4.0

21. Подписание Латеранских соглашений между итальянским правительством и папством, в результате чего в 1929 г. было создано государство-город Ватикан. Фотограф неизвестен. Public domain

22. Подписание конкордата между Святым престолом и нацистской Германией в 1933 г. (Генрих Гофман) © Wikimedia Commons / Das Bundesarchiv / CC BY-SA 3.0

23. Бенито Муссолини и члены Национальной фашистской партии в Неаполе перед маршем на Рим, 1922 г. Public domain

24. Бенито Муссолини и Адольф Гитлер в Венеции, 1934 г. © Wikimedia Commons / Library of Congress

25. Британская армия в Риме, 12 июня 1944 г. © Wikimedia Commons / Imperial War Museum

26. Папа Пий XII во время мессы в честь 10-летия с момента его папской коронации, 1949 г. © Wikimedia Commons / Joachim Specht

27. Открытие Второго Ватиканского собора, 1962 г. © Wikimedia Commons / Peter Geymayer

Черно-белые изображения

1. Статуя св. Антония. © Wikimedia Commons / Yair Haklai / CC BY-SA 4.0 DEED

2. Саркофаг конца II в. с изображением столкновения римлян и варваров. © Wikimedia Commons / Filipo / CC BY 3.0 DEED

3. Знаменитая римская «говорящая статуя» Пасквино, на постаменте которой простые люди оставляли надписи, часто с критикой пап. Николя Беатризе, Николаус ван Альст, после 1582 г. © Wikimedia Commons / Metropolitan Museum of Art / CC0 1.0 DEED

4. Папа Пий XII с народом Рима после бомбардировки города в 1943 г. Public domain

Вклейка

Апостол Петр (Питер Пауль Рубенс, ок. 1610–1612 гг.)

Великий пожар Рима в 64 г. (Юбер Робер, 1785 г.)

Светочи христианства. Факелы Нерона (Генрих Семирадский, 1876 г.).

Картина изображает казнь христиан после пожара, случившегося в Риме в 64 г.

Первый Никейский собор 325 г. Фреска XVIII в. в монастыре Ставрополеос, Румыния

Папа Лев I Великий. Миниатюра из Минология Василия II (X в., Ватиканская библиотека)

Встреча папы Льва I с правителем гуннов Аттилой в 452 г. Фреска Рафаэля Санти (1514 г.)

В Рождество 800 г. папа Лев III короновал короля франков Карла Великого, узаконив преемственность между Западной Римской империей и Священной Римской империей. Миниатюра Жана Фуке, ок. 1455–1460 гг.

Император Фридрих I Барбаросса (1122–1190) с сыновьями. Миниатюра из «Хроники гвельфов», XII в.

Нападение на папу Бонифация VIII в Ананьи в 1 303 г. (Альфонс де Невиль, 1883 г.)

Смерть папы Бонифация VIII (неизвестный художник, XV в.)

Потолок Сикстинской капеллы (Микеланджело, 1508–1512 гг.)

Грехопадение и изгнание Адама и Евы из Рая. Фрагмент фрески потолка Сикстинской капеллы

Папа Сикст IV и основатель испанской инквизиции Торквемада (Жан-Поль Лоран, 1 882 г.)

Мартин Лютер сжигает папскую буллу Exsurge Domine, отлучающую его от Церкви (Карл Аспелин, 1885 г.)

Папа Римский Пий VI (Помпео Батони, 1775 г.)

Папа Римский Пий VII (Жак Луи Давид, 1805 г.)

Французская армия занимает Рим в 1798 г. Автор неизвестен

Джузеппе Гарибальди, лидер Рисорджименто

Первая киносъемка в Италии. Папа Лев XIII благословляет камеру (Витторио Кальчина, ок. 1896 г.)

Итальянский пропагандистский плакат времен Первой мировой войны. Художник Джованни Капранези изобразил Италию в виде вооруженной женщины в античной одежде и доспехах, противостоящей немецким «варварам» (1917 г.)

Подписание Латеранских соглашений между итальянским правительством и папством, в результате чего в 1929 г. было создано государство-город Ватикан

Подписание конкордата между Святым престолом и нацистской Германией в 1933 г. (Генрих Гофман)

Бенито Муссолини и члены Национальной фашистской партии в Неаполе перед маршем на Рим, 1922 г.

Бенито Муссолини и Адольф Гитлер в Венеции, 1934 г.

Британская армия в Риме, 1 2 июня 1944 г.

Папа Пий XII во время мессы в честь 10-летия с момента его папской коронации, 1949 г.

Открытие Второго Ватиканского собора, 1962 г.

Сноски

1

Одно из главных женских божеств в мифологии южноамериканских кечуа, богиня земли и плодородия. – Прим. пер.

2

Тем не менее сами гладиаторские бои были трансформацией публичных человеческих жертвоприношений, присущих не только римской культуре. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

3

Центр мира (лат.).

4

Ужасный год (лат.).

5

Бургундское королевство, называемое так по наименованию столицы, Арля.

6

В конце XIII – начале XIV века в ходе противостояния с английской монархией к Франции были присоединены территории по течению рек Дордонь и Гаронна, части Аквитании, Лангедока, Наварры. В 1303 году между Францией и Англией был заключен мирный договор, однако он не разрешил противоречия окончательно. Спустя три десятилетия давний конфликт разгорится в тяжелую Столетнюю войну (1337–1453 гг.).

7

Притом поддержку Филиппу IV оказали не только королевские придворные: для обсуждения вопроса об осуждении папы король созвал в 1302 году Генеральные штаты, на которых присутствовали духовенство, дворяне и городские депутаты. Помимо части дворянства на стороне французского короля оказались горожане.

8

Впоследствии этот период, на протяжении которого основной резиденцией пап был Авиньон, стали называть «Авиньонским пленением пап».

9

При вакантном престоле (лат.). Словосочетание обозначает время, когда папский престол не занят.

10

Итальянская денежная единица, которая была распространена в Средние века и Новое время.

11

И от сына (лат.).

12

Вернее, процесс осложнялся тем, что у Генриха и Екатерины был консумированный брак с выжившим ребенком – дочерью Марией. Отменить его как недействительный было уже нельзя, а развод как расторжение брака католическая церковь не признавала.

13

Разграбление Рима в 1527 году подтвердило, что злить Карла V не следовало.

14

Надпись на кресте (лат.). Христианская реликвия, дощечка с Креста Господнего.

15

Посольство Тэнсе, отправленное тремя самурайскими правителями о. Кюсю, принявшими христианство. Молодых послов привез в Европу первый католический миссионер в Японии иезуит Франсиско Хавьер; этим объясняется странное сочетание японских и испанских имен. – Прим. пер.

16

Пропаганда веры (лат.).

17

За трапезой Господней (лат.).

18

«Вперед!» (ит.)

19

«Народ Италии» (ит.).

Content

Вернберг Дж.
Город отголосков. Новая история Рима, его пап и жителей

Пролог Город отголосков

I Становление Рима

1 По стопам Петра

2 «Ты победил, Галилеянин»: возвышение христианского Рима

II Непокорные пастыри

3 Коронован на могиле империи

4 Святой Рим: святыни, завоеватели, политика власти

5 Между Авиньоном, Вавилоном и Римом

III Возвышение и падение царственного папства

6 Отголоски Античности: ренессанс папского Рима

7 Всемирный театр

8 Инквизиторы, гетто, исступленные святые

IV Сражаясь с новизной

9 От возвышенного к жалкому: Рим XVIII века

10 Non possumus: римские папы в век революций

11 Повесть о двух городах: Рим и Ватикан

Благодарности

Примечания

Избранная библиография

Хронология

Годы понтификатов

Фотоматериалы

Вклейка

Сноски