Дулам Сэндэнжавын

Монгольские мифы

© Сэндэнжавын Дулам, текст, 2023

© Сэндэнжавын Дулам, фото, 2023

© Давлетбаева В. В., обложка, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Введение. Образы мифологии монгольских кочевников

Известно, что мифология является древнейшей формой и своеобразным выражением художественного мышления человечества. Она представляет собой совокупность мифологических рассказов, выражающих первые попытки разъяснения причин непонятных древнему человеку явлений природы и общества, его взгляды на окружающий мир. Эти первые попытки осмыслить окружающее и первые взгляды в мифологии приобретают формы как реалистические, так и фантастические.

Монгольская мифология, как и мифология других народов, — часть художественного мышления всего человечества, развивавшаяся в конкретно-исторических условиях. Монгольская мифология как цельная образная система, имеющая свою внутреннюю структуру, прошла три исторических этапа своего развития: дошаманский, шаманский, послешаманский[1]. В этой книге мы расскажем о дошаманском этапе истории монгольской мифологии, отличительной особенностью которого было «формирование общей картины мира»[2]. Реконструкция этой первоначальной картины мира будет нами осуществлена с помощью устных и литературных памятников в исконно монгольских образах мифологии монголоязычных народов. Российский читатель познакомится с некоторыми итогами многолетнего изучения автором книги генезиса и поэтапной эволюции монгольской мифологии.

В процессе изучения монгольской мифологии можно выявить все истоки человеческого знания. Она представляет собой особый синкретизм раннего искусства, первобытных верований, донаучных представлений о мире, еще не дифференцированных.

Несомненно, на генезис монгольской мифологии оказали большое влияние такие первобытные верования, как фетишизм, тотемизм, анимизм. Однако самым главным источником появления мифов оказались разные явления природы и отношения в обществе, реально существовавшие на стадии первобытно-общинного строя, трансформированные в фантастических образах, рожденных мифологическим мышлением древних монголов.

Хотя при беглом знакомстве причудливая фантастичность монгольских мифов, первоначально выраженных в зооморфных, затем в антропоморфных образах, мало похожа на действительность, сама эта фантастичность основана на реальности; эти мифологические рассказы воспринимались древними монголами-кочевниками как реальность, ибо они имели не столько умозрительные, сколько практические цели.

* * *

Сложность изучения мифов заключается в том, что они возникли в период дикости, через который прошло в отдаленные века все человечество[3]. За этот долгий путь они претерпели значительные изменения, проникли в самые различные области человеческой культуры. К сожалению, у монголов не было традиции мифографии, как у греков и индусов (например, древнегреческая «Теогония» Гесиода или древнеиндийские «Веды»). Такое положение заставляет нас обращаться к древнейшим слоям, сохранившимся в устных и литературных памятниках, которые первоначально могли быть связаны с мифом.

К примеру, монголы с ранних времен фиксировали элементы своей мифологии во введениях к историко-литературным сочинениям и в других памятниках письменности. Историко-литературный памятник XIII века «Монголын нууц товчоо» («Сокровенное сказание монголов») сохранил мифы о тотемистических первопредках монголов[4], о происхождении монгольских родов и племен.

И другие исторические сочинения, такие как «Алтан товч» («Золотой свод») Лувсанданзана, «Эрдэнийн товч» («Драгоценный свод») Саган сэцэна, «Эрдэнийн эрхи» («Драгоценные четки») Галдана, «Цагаан туух» («Белая история»), «Шар тууж» («Желтое повествование») неизвестных авторов, обычно начинаются с мифологического введения. Правда, мифология последних тесно связана с индийской и тибетской традицией, но сильно измененной, перемешанной с исконно монгольской. Эти черты особенно ярко проявляются в мифах о происхождении Вселенной и человека, затем в рассказах о первых мифических ханах.

Для серьезного знакомства российских читателей с мифологией монгольских народов как художественного целого автором были записаны непосредственно от сказителей исчезающие, а также ранее неизвестные сюжеты мифов. Этот новый материал был дополнен ранее опубликованными вариантами мифов многих монголоязычных народностей: халхасцев, ойратов, бурят, хорчин, монгоров и других, а также материалами, касающимися мифологических образов из различных произведений монгольского фольклора и литературы: обрядовой лирики, эпоса, летописей, сказок, легенд, преданий.

* * *

В первой главе нашего повествования речь идет о генезисе монгольской мифологии, зарождении ее архаичных образов, таких как образ-фетиш, образ-тотем, образ-дух. В качестве примеров этих образов приводятся: образ-фетиш «разбивающего камня», приведший к появлению мифов о чудодейственных камнях; образ-тотем прародительницы монголов — Каурой лани (Хоо марал) — главной героини древних монгольских генеалогических мифов; образы-духи (гении-хранители): дух — покровитель огня — Отхан Галайхан эхэ, дух — покровитель охотничьего промысла и зверей Манахан тэнгри и другие образы-духи древнемонгольской мифологии.

Процесс дальнейшей эволюции монгольской мифологии связывается с появлением на более высоком уровне развития общества антропоморфных божеств, прародителей всех живых существ, создателей мира, таких как божество Земли — мать Этугэн и божество Неба — отец-Вечное Небо (Вечный Всевышний Тэнгри). Они — первая божественная пара, породившая все другие божества.

Следующая ступень развития монгольской мифологии, о которой идет речь в нашей книге, характеризуется переходом от единобожия к множеству, что проявилось в образе божества Милиян тэнгри, а также в так называемом последнем поколении, т. е. множестве 99 божеств-тэнгриев мифического пантеона монголов.

В книге даются характеристики таким божествам-тэнгриям мифического пантеона древних монголов, как Багатур тэнгри, Дайчин тэнгри и Кисаган тэнгри. Первого древние монголы-кочевники считали своим главным защитником от внутренних и чужеземных врагов, он вселял мужество в воинов. Во время походов монголы молились другому божеству, а именно Дайчин тэнгри — «божеству-воителю». Победу приписывали третьему божеству — Кисаган тэнгри.

Далее в нашей книге повествуется о культах Солнца и Луны, существовавших у кочевников-монголов с древних времен и упоминающихся в различных монгольских источниках и памятниках. В частности, еще Плано Карпини[5] во времена Чингисидов отметил в своих заметках, что монголы «набожно поклоняются Солнцу и Луне». Он же заметил, что монголы называли Луну «Великим владыкой», а Солнце — «Матерью Луны», светящейся от лучей Солнца. Отсюда видно, что солярный и лунарный культы, еще с хуннских времен существовавшие у монголов, сохранились у них вплоть до Средневековья. Значит, мифы о Солнце и Луне, естественно, должны предшествовать культу.

Рассказывая о различных вариантах мифа о происхождении Солнца и Луны, мы не могли не упомянуть об условиях жизни наших далеких предков, когда они жили в норах. Такое архаическое представление о первоначальной жизни человека редко встречается в мифологии других народов. Это может быть связано с более древним антропогенезом. И в других солярно-лунарных мифах монголов представлены также довольно архаические мотивы о «добывании» небесных светил из ящика, о «доделывании» их культурными героями или же о биологическом порождении их демоническим существом.

Вторая глава нашей книги повествует о многочисленных образах монгольских астральных мифов, которые повествуют о происхождении таких созвездий, как Большая Медведица, Орион, галактики Млечный Путь. Представленные в книге мифические элементы из шаманских текстов свидетельствуют о великом почитании древними монголами созвездия Большой Медведицы. Из астрального мифа о Млечном Пути становится ясно, что древнемонгольские роды и племена по-разному представляли себе происхождение небесных тел и звезд.

Проанализированный далее нами цикл астральных мифов о появлении галактики Млечный Путь, созвездия Орион и других позволил сделать вывод о том, что в этом цикле отражены природные явления, происходившие перед глазами кочевников, и социальные события, связанные с Великим переселением народов. Эти явления вызывали у кочевников стремление творчески осмыслить тайны природы и общества в их взаимосвязи и взаимодействии. Они не отделяли явления природы и общества друг от друга.

Третья глава нашей книги посвящена космогенезу в монгольской мифологии, т. е. мифам о сотворении мира. Как известно, почти вся мифология Древнего мира констатирует, что Хаос является первоначальным, неупорядоченным состоянием космоса. Мифологическая концепция монгольской космологии не исключает это положение. Во всех анализируемых в книге версиях и вариантах монгольского мифа о сотворении мира, как правило, упоминается о первоначальном космическом океане; в них конкретизировано участие в сотворении мира двух или трех творцов и демиургов, которые моделируют верхнее небо и нижнюю землю. В ходе и в результате сотворения мира между ними возникает непримиримое противоречие. В монгольских мифах о сотворении мира дается ответ на вопрос: «Откуда и как берется суша в монгольской мифологии?» Для многих вариантов этих мифов весьма характерен сюжет о ныряльщике (в различных вариантах мифа — лягушка, птица, рыба), доставшем землю со дна Мирового океана.

* * *

В заключение можно сделать вывод о том, что представленные в нашей книге вниманию российского читателя образцы архаических хтонических[6], уранических[7], астральных и космогонических мифов, бытующих с древнейших времен до наших дней, свидетельствуют о наличии богатейшей и своеобразной мифологии у монголов, представителей древнейшей кочевой цивилизации. Ее создатели отличались чрезвычайной наблюдательностью, при этом отдавали предпочтение небу и небесным персонажам, что было непосредственно связано с их кочевым образом жизни.

Когда на современном этапе развития науки истинные причины разных явлений природы и общества становятся понятными и общеизвестными, тогда подрываются корни мифологии и мифотворчества; в дальнейшем мифология больше не может служить средством выражения мировоззрения, миросозерцания. И тем не менее для нас, монголов, монгольская мифология навсегда останется бесценным наследием древнейшей кочевой цивилизации, «арсеналом и почвой возникновения и развития искусства»[8], источником вдохновения современных художников и литераторов.

Глава 1

Генезис пантеона монгольской мифологии

Образ-фетиш, образ-тотем, образ-дух — древнейшие образы монгольской мифологии

Сознание древнего человека характеризовалось образным мышлением, которое отличалось от представлений современных людей тем, что предмет или явление, их образ, действие и, наконец, мысль об этом предмете или явлении по отдельности друг от друга абстрактно не осознавались.

Некоторые интересные факты, позволяющие установить начало генезиса монгольской мифологии в далекой древности, поначалу передавались изустно, а затем были зафиксированы в дошаманских памятниках. Так, в одном из них говорится:

Прошу благоденствия

у хозяев[9] протянувшихся вдаль горных хребтов,

у хозяев стремительно текущих рек,

у хозяев ощетинившихся своими вершинами

горных хребтов,

у хозяев деревьев с раскидистыми ветвями,

пышно растущих трав.

Прошу благоденствия

у хозяев текущих рек,

у хозяев пугающих водоворотов в излучинах рек,

у хозяев дующего ветра,

у хозяев лежащего камня[10].

При вдумчивом рассмотрении этого фрагмента можно обнаружить своеобразный комплекс: образ — действие — объект (явление) — мысль. Здесь объекты и явления природы (гора, трава, деревья, вода, ветер), их образ (протянувшийся вдаль; стремительно текущий; возвышающийся вершинами; с раскидистыми ветвями, пышно растущий и т. д.) и их действия (ощетинившийся; текущий; растущий; пугающий; дующий; лежащий) вместе с их одухотворением (хозяева) представляют собой некое диффузное явление, иначе говоря, их совокупность.

Именно такой этап развития человеческого сознания весьма характерен для возникновения художественного образа и искусства. По данным археологической науки, со времени ашельского периода, т. е. 250 000–300 000 лет[11] тому назад, на монгольской земле донеандертальский человек в течение среднего и верхнего палеолита создавал свою самобытную культуру[12]. Открытия, сделанные в уникальной пещере Хойд Цэнхэр в Кобдоском аймаке, подтверждают наличие палеолитического искусства у предков монголов. Изумительные по реалистическому исполнению рисунки, сделанные охрой, отличаются от других памятников азиатского региона той же эпохи специфическим мастерством. В них нет изображения человека, что доказывает принадлежность рисунков периоду палеолита. И еще в рисунках пещеры Хойд Цэнхэр, кроме ныне обитающих, изображались животные, которые жили и были уничтожены в начале четвертичного периода.

Изображения животных и птиц (горных баранов, козлов, лошадей, страусов, слонов (или мамонтов)) в пещере Хойд-Цэнхэрийн-агуй

Впервые человек начал отделяться от природы на этапе собирательско-охотничьего образа жизни. В это время люди почти ничего не производили для себя, а лишь пользовались готовыми продуктами природы. Их орудиями труда были простые камни. Постепенно животный инстинкт предков приобрел признаки человеческого сознания. Первоначально это было непосредственное чувственное восприятие, «простая фиксация единичных предметов физического сознания»[13].

Вышеупомянутый фрагмент древнего памятника как раз и свидетельствует о выделении человеком этой горы, этой травы, этого дерева, этой реки, этого ветра, этого камня и т. д. Но вещи предстают не сами по себе, а как силы, как скрытые возможности воздействия на человека[14] и на другие предметы внешнего мира.

Поверье монголов о «задын чулуу» (бурят. «задай шулуун»), дословно — о «разбивающем камне», сохраняет отголоски именно таких представлений. Вероятно, в первоначальном восприятии задын чулуу должен был мыслиться как камень, с помощью которого человек сможет разбивать любую твердость и уничтожить любое чудовище. Именно в этом его таинственная сила. Первобытный человек выделяет из объективных качеств предмета то, что имеет непосредственное отношение к его практическому использованию[15]. Он превращает вещи в фетиш[16]. Именно с этого момента начинается становление образа-фетиша, древнейшего образа монгольской мифологии. Понятие о задын чулуу у монголов не что иное, как образ-фетиш. Твердость камня (как одно из качеств) первобытные люди воспринимали не по объективному качеству, а видели в ней особую сверхсилу.

Задын чулуу — «Разбивающий камень»

Разбивающий камень — задын чулуу — у древних монголов отождествляется и с молнией, и с грозой. Во всей Монголии распространено поверье о камне, который имеет способность низвергать дождь с неба. Дербеты называют его дзада, урянхайцы и алтайцы — джада. Некоторые говорят, что его находят на горах, другие — в голове змеи, в головах зверей, например изюбря, или птиц — утки и пр. Находят камни дзада и в животе быка. Цветом они бывают черные и полосатые, а величиной иногда с кулак[17].

Таким образом, у разбивающего камня (задын чулуу) первоначально олицетворялось его объективное качество — твердость, которая позволяла убивать животных и обрабатывать предметы. Впоследствии ему уже приписывалась способность оказывать влияние на любые явления неба и земли. К примеру, автор «Сокровенного сказания монголов» (1240 г.) повествует о попытке вражеского шамана погубить войско Чингисхана, обрушив на него с помощью задын чулуу (разбивающего камня) хляби небесные:

«А назавтра сошлись две рати в сражении в урочище Хойтэн. И бились они, попеременно тесня друг друга; Буйруг-хан и Хутуга владели волшебством разбивающего камня обрушивать ненастье на ворогов своих. И принялись они шаманить, вызывая ливень или ураган на головы ратников Чингисхана. Но разверзлись хляби небесные над ними самими. И скользили их ноги и вязли в непролазной грязи. „То гнев небесный пал на нас!“ — возопили они, и разбежалось воинство Жамухи в разные стороны»[18].

Древние монголы превратили в образ-фетиш не только разбивающий камень, но и ветви деревьев и ивовые прутья-бургас, также обладавшие, по их разумению, тайной внутренней силой. Из них древние кочевники начали изготовлять пруты для взбивания шерсти, заградительные преграды-рогатки, стрелы, копья и прочие орудия и домашние принадлежности, крайне необходимые им в повседневной жизни.

Христианский миссионер Плано Карпини, побывавший в Монгольской империи в середине XIII века и засвидетельствовавший традицию, освещавшую фетишизированные кусты, деревья, их ветви, писал: «Мы видели также, что Угэдэй-хан, отец нынешнего императора, посадил куст за упокой своей души[19], вследствие этого он предписал, чтобы никто там ничего не срезал, если же кто срезал какой-нибудь прут, то, как мы сами видели, подвергался бичеванию, снятию одежды и злым побоям. И, хотя мы сильно нуждались подогнать коня[20], мы не смели срезать ни одного прута»[21].

Камлание монгольского шамана

В древнемонгольских преданиях, посвященных поклонению огню, кусты, деревья, их ветви упоминаются с большим почтением:

Один человек — еще не всемогущ.

Одна щепка не превратится в огонь.

Два человека, объединив силы,

Превратятся во всемогущего человека.

Применив в деле сразу две щепки,

Разожжешь огонь[22].

Впоследствии использование ветвей деревьев и ивовых прутьев древнемонгольскими мастерами для изготовления стрел и копий послужило поводом для появления многочисленных мифов о «быстрокрылых белых стрелах» и их хозяевах — метких стрелках.

Неслучайно и то, что главными героями монгольских мифов о звездах и планетах являются те же меткие лучники. А сами стрелы в монгольских мифах и легендах прославлялись как самое дорогое и священное оружие воинов-монголов, которого враги пытались лишить их в первую очередь.

Свое почтенное отношение к стрелам засвидетельствовал и неизвестный автор историко-литературного памятника XIII века «Сокровенное сказание монголов». В рассказанной им легенде об Алан гоо прородительница «золотого рода» Чингисхана, давая наставление своим сыновьям крепить дружество, использует как раз стрелы:

Луки и стрелы на оленных камнях (1–23) и петроглифах (24–35, 37) Монголии

Мать Чингисхана Огэлун пересказывает своим сыновьям легенду об Алан гоо. Панорама. Музей города Хух-хот (КНР)

«Алан гоо однажды по весне сварила вяленое мясо, накормила им сыновей своих — Бэлгунудэя, Бугунудэя, Бугу хатаги, Бугуту салжи и Бодончар мунхага, посадила их в ряд пред собой и, дав каждому из них по стреле, сказала: „Преломите!“ Что те легко и сделали. Когда же Алан гоо, связав пять стрел вместе, дала каждому из них со словами: „Преломи!“ — никто из них не смог сломать связку…

И заповедала им мать Алан гоо: „Из чрева родились не одного ли вы, пятеро сынов моих?! И коли разлучитесь вы друг с другом, любой из вас легко врагом повержен будет; точь-в-точь как та стрела, которую вы с легкостью такою преломили. Но коль родство и дружество меж вами укрепятся, вы уподобитесь той связке стрел, которые не так уже легко сломать; и вас, сыны мои, не просто будет одолеть злым силам“»[23].

На этих примерах мы наглядно видим, как из восходящих к образу-фетишу обыкновенных ветвей деревьев и ивовых прутьев, которые были орудиями труда древних монголов, их художественное мышление создало многогранные образы стрел.

В свою очередь, отметим, что истоки мифологии первобытного общества восходят именно к этому фетишистскому олицетворению, т. е. к образу-фетишу. Из фетишизации различных объектов и явлений природы постепенно выделились и архаические мифы, в том числе хтоническне мифы, поскольку они всегда связаны с явлениями надземными, а также с подземными. В этот период возникли не только образ-фетиш разбивающего камня и образ-фетиш ветвей деревьев и ивовых прутьев, но и образы-фетиши травы, цветов, воды, ветра. К сожалению, до наших дней дошла слишком малая часть из них, которая передавалась из века в век, вбирая в себя довольно большое количество напластований.

Из этого можно сделать вывод о том, что в результате выделения из вышеназванной совокупности «образ — действие — объект (явление) — мысль» двух ее элементов — образа и действия — и их осмысления начали образовываться первые и древнейшие формы образов — образы-фетиши.

Упомянутые выше мифы о «разбивающем камне», «волшебных ветвях деревьев» и «быстрокрылых белых стрелах» свидетельствуют о том, что эти древнейшие формы восходят к эпохе нижнего палеолита. И если с теоретической точки зрения считается, что зарождение мифологии начинается с фетишизма[24], то и зарождение монгольской мифологии должно быть связано с указанными выше ее первыми образами — образами-фетишами.

* * *

Не только предметы неодушевленной природы, но и представители живой природы воспринимались древними людьми как таинственные обладатели сверхъестественных сил. Отсюда и возникают культы зверей. Именно о них и рассказывает палеолитическое искусство: наскальные изображения зверей и птиц — петроглифы Монголии.

Ученые считают, что таким образом «древние художники пещер, находящихся на территории современной Монголии, оставили свои закодированные символы мифа… Но для того, чтобы появились символические образы, необходимо было существование мифа — определенных представлений об окружающем мире, о Вселенной. Формирование мифа, как идеологии родового общества, относится к эпохе палеолита»[25].

Рисунки барана и антилопы (пещера Хойд-Цэнхэрийн-агуй)

В те далекие времена люди еще не отделяли себя от природы и поэтому либо считали себя ее частью, либо, как отдельные роды или племена, верили в то, что имеют общее происхождение с конкретными видами растений или животных, а иногда и с неодушевленными предметами. Между тем группы людей или же члены одного рода имели невидимую таинственную связь с каким-либо животным и поэтому запрещали его убивать, есть мясо, использовать шкуру этого животного. Это явление было порождением родо-племенного строя и явилось этапом генезиса древних верований и мифологических образов. Наглядным свидетельством тому являются творения «звериного стиля», сохранившиеся на территории Монголии, которую ученые по праву называют «подлинной и неистощимой сокровищницей наскального искусства»[26].

Так называемый звериный стиль с его изумительными рисунками разных животных, в том числе фантастических зооморфных изображений горных козлов, аргалов (горные бараны), различных хищников, чаще всего кошачьих (барс, рысь), редчайших в мире антилоп-сайги, кабарги, а также косуль, дзеренов, благородных оленей, изюбра, лосей, в большом количестве — быстроногих лошадей тахи (лошадь Пржевальского), кулана (дикий осел), верблюдов, собак, представителей пернатых[27], свидетельствует о господствующем положении культа зверей в древнем искусстве.

К интересным образцам творений «звериного стиля» можно отнести оленные камни, распространенные в Монголии, Забайкалье, Туве и на Алтае. Если считать, что искусство «звериного стиля» ведет свое происхождение от тотемных животных, которые почитались соответствующим родом, то резонно утверждать, что эти памятники — оленные камни — являются тотемом их создателей или, иначе говоря, эти люди считали, что в стародавние времена произошли от оленей.

Изображения на оленных камнях (Монголия)

Развернутая композиция с рельефным изображением человека на оленных камнях. Вблизи города Мурэна Хубсугульского аймака (Монголия)

О том, что именно олень (лань, маралиха), изображенный на каменных изваяниях, является тотемом древнемонгольских родов и племен, свидетельствуют многочисленные монгольские и иностранные историко-литературные памятники. Правду сказать, автор «Сокровенного сказания монголов» в части, посвященной происхождению монголов — «Легенде о Бортэ чоно», — называет имена двух легендарных прародителей Чингисхана, а значит, и всех монголов: Бортэ чоно и его жену Хоо марал[28].

Имена этих мифологических прародителей Чингисхана, в переводе с монгольского означающие Серый Волк[29] и Каурая Лань, свидетельствуют о тотемизме древних монголов. Эти священные животные были объектами религиозного почитания (тотемом) древних монголов, считались их покровителями. Причем первым тотемом и прародительницей древних монголов считается Хоо марал (Каурая Лань), подтверждением чему являются упомянутые выше произведения «звериного стиля» в искусстве древних монголов — оленные камни.

Существует замечательное наскальное изображение Хоо марал, связанное с ритуалом почитания древнего тотема монголов. Антропоморфное изображение праматери монголов Хоо марал осталось в наскальном рисунке в пади Их Тэнгэрийи Ам. Среди изумительных реалистических рисунков животных и людей центральное место принадлежит фигуре женщины, и при этом, бесспорно, монголке по национальности, одетой в типично монгольский костюм[30]. Очевидно, что именно она и есть прародительница монголов Каурая Лань. На это указывает соседний рисунок явно культового характера, связанный с первобытными верованиями степных племен[31]. Рядом с фигурой женщины изображена Каурая Лань с повернутой назад головой, подогнутыми к животу ногами и с длинными миндалевидными ушами.

Очевидно, это соседство было характерно для всей монгольской пещерной мифологии той эпохи; как правило, «хозяин жизни — копытное животное — показан часто в соединении с источником жизни — женщиной. В сознании палеолитического человека эти образы неделимы. Итак, в центре пещерной мифологии был образ первопредка — копытного животного. Второй по значимости персонаж палеолитической эпохи — образ женщины-матери, прародительницы, охранительницы огня, главы материнского рода. Но в пещерном искусстве-мистерии женщина выступает не только как прародительница, но и как олицетворение многообразных связей рода с животным-предком, животным — источником существования. Отсюда вытекает воплощение культа плодородия в образе двух сторон одного явления: женщины и зверя»[32]. Именно таким образом происходило «сложение древнего мифа, зашифрованного в изображениях диких зверей — копытных и женщин — прародительниц рода»[33].

Еще одним тотемом — прародителем древних монголов был упомянутый выше Бортэ чоно (Серый Волк). Его последующее главенствующее положение среди тотемов — прародителей древних монголов является подтверждением вывода Л. Л. Викторовой об эволюции «рода и общины у монголов, которые становятся постепенно патрилинейными, а на смену тотемическому материнскому роду приходит генеалогический отцовский род»[34].

А помимо «Легенды о Бортэ чоно» важным подтверждением существования образа-тотема Бортэ чоно является «Легенда об Алан гоо», которая, будучи использована автором «Сокровенного сказания монголов», логически продолжала «Легенду о Бортэ чоно».

В этой легенде Алан гоо попыталась развеять сомнения ее старших сыновей по поводу рождения ее троих последних детей рассказом об их небесном происхождении: «Бэлгунудэй, Бугунудэй, сыны мои! У вас явились подозренья, как это ваша мать троих вам братьев народила и чьими будут эти сыновья. В своих сомнениях сыновьих вы правы. Но вам неведомо одно лишь только. И истинно вам это говорю: к нам в юрту каждой ночью чрез верхнее орхо Всевышний Тэнгри нисходил, вокруг сиянье исторгая. Он гладил чрево грешное мое, сияние его в меня входило. Когда ж Луна должна сойтись и разминуться с Солнцем, он, словно желтый пес, виляющий хвостом, поспешно уходил; и яркий свет за ним струился. Ужели нужно что-то молвить боле. Ведь ваши братья — Небесного Владыки сыновья»[35].

Алан гоо и мифологический образ-тотем прародителя монголов Бортэ чоно (Серого волка). Иллюстрация из книги-свитка «Subj I Panjane» (середина XV века), хранящейся во Дворце-музее Топкапы (Стамбул, Турция)

Обращает на себя внимание следующая фраза Алан гоо: «Когда ж Луна должна сойтись и разминуться с Солнцем, он, словно желтый пес, виляющий хвостом, поспешно уходил…» Поскольку у монголов табуировано слово «волк» и последний зовется «хангайской собакой», «степной собакой», а в некоторых местах «желтой собакой», можно предположить, что «желтый пес» в устах Алан гоо — это уважительное именование прародителя монголов — Бортэ чоно, рожденного по благоволению Всевышнего Тэнгри. А это, естественно, дало основание Алан гоо говорить, что родившиеся уже после смерти мужа три сына — «Небесного Владыки сыновья».

Глубокие мифологические корни этой легенды были понятны древним монголам, сородичам Алан гоо. Ведь древние монголы (хунну, сяньби, жужан, кидане) и тюрки считали Серого Волка своим тотемом, а впоследствии почитали Вечное Синее Небо как верховное божество — Всевышнего Тэнгри или Небесного Владыку, который дарует жизнь, одушевляет все живое, обычно вместе с Матерью-Землею управляет миром и руководит делами человека[36], иногда посылает на землю своего избранника, которому суждено быть вершителем великих дел; такой посланец входит в бытие сверхъестественным образом, примером чему и является предание о рождении троих сыновей Алан гоо.

Упоминание мифологического образа-тотема Бортэ чоно помогло Алан гоо убедить старших сыновей и сородичей в своей непорочности, а также подтвердить право своих младших сыновей, а значит, и их потомков на главенствующее положение среди коренных монгольских родов и племен[37].

Таким образом, древние художники пещер и неизвестный автор средневековой монгольской хроники, сохранив следы почитания древних тотемов монголов-кочевников, помогли нам рассказать о таком важном аспекте развития монгольской мифологии, каким являются образы-тотемы[38].

* * *

Первые этапы генезиса мифологии монгольских народов характеризуются единством предметов и представлений о них. На следующем этапе в упомянутой нами выше совокупности образ — действие — объект (явление) — мысль две ее составляющие, объект (явление) и мысль, стали постепенно отделяться друг от друга, что в то время явилось прогрессом в развитии человеческого сознания. В результате в монгольской мифологии пришел конец такому положению, когда у каждого явления или объекта (предмета) природы был свой собственный «хозяин». Вместо этого у реальных однородных явлений или вещей появился единый «хозяин» — дух-покровитель, в единстве с которым они стали изображаться и почитаться. Эти духи — покровители предметов и явлений природы — предстали образами-духами в монгольской мифологии. Вначале они представлялись аморфными, бесформенными, не имеющими внешнего облика существами, вызывающими страх, чудовищными и демоническими силами, но впоследствии приобретали внешний облик, становясь зооморфными или антропоморфными существами (как правило, в женской ипостаси).

Именно таким образом в древние времена у монголов появился обряд почитания огня и жертвоприношения духу — покровителю огня — Отхан Галайхан эхэ, ставшему прообразом образа — духа Матушки Галайхан монгольской мифологии.

Этимология названия духа огня указывает на первоначальное происхождение культа огня у тюрко-монголоязычных племен, где слово «Отхан» (божество огня) является древнетюркским, а слово «Галайхан» (тоже божество огня) — древнемонгольским. Установлено, что «различной трактовке происхождения огня соответствуют и различные представления о внешнем облике божества огня. В наиболее ранних описаниях „между божеством огня и самим огнем нет различия“». Божество огня обладает всеми свойствами материального огня: блеском, жаром, дымом, оно красного цвета, многоязыкое (языки пламени)[39].

Очевидно, что культ духа — покровителя огня — матушки Отхан Галайхан эхэ — возник одновременно с началом использования огня монгольскими племенами. Культ духа огня является отражением того периода в жизни древнего рода, когда женщина в обществе занимала главенствующее положение и была хранительницей очага и огня в целом, а мужчины занимались только охотой. Именно поэтому дух — покровитель огня и приобрел облик «эхэ», «матушки», т. е. женское начало.

Наука подтверждает, что в среднем палеолите (100–40 тыс. лет до н. э.) во всей Центральной Азии, включая Монголию, наступило похолодание, связанное с оледенением. Изменение климата заставило древних предков монголов укрываться в гротах и пещерах и использовать огонь. Именно в эту эпоху огонь был лучшей защитой не только от холодной погоды, но и других опасностей. С появлением огня древние люди начали употреблять в пищу не только сырое, но и жаренное на огне мясо. Огонь в представлении древних людей был связан с самыми лучшими и светлыми сторонами жизни, благодаря чему постепенно сформировался культ духа — покровителя огня, что нашло отражение в обрядовой поэзии. Так, в древней рукописи «Культ огня» говорится:

Пусть все монгольские народы,

кочующие под Вечным Синим небом

по золотой Земле-матушке,

приносят в жертву

великой и несокрушимой Богине-Матери огня

грудинную кость овцы, масло, архи[40].

Поклонение духу — покровителю огня у монголов отличается не только своеобразием обряда, но и своей направленностью, прежде всего на увеличение поголовья скота, устранение разных бед и недугов. Западноевропейские миссионеры, побывавшие в Монгольской империи в XIII веке, оставили конкретные описания почитания «Великой и несокрушимой богини — матери огня», приносимых ей пожертвованиях, запретах, связанных с огнем:

«Монголы имеют некоторые предания о том, что называют грехами… Одно состоит в том, чтобы вонзать нож в огонь или также каким бы то ни было образом касаться огня ножом… также рубить топором возле огня, ибо они веруют, что таким образом должна быть отнята голова у огня[41]»[42].

Несомненно, здесь идет речь о традиции, которая дошла до монголов XIII века из глубокой древности. Строгое запрещение приближать холодное оружие к огню, в результате чего «у огня может быть отнята голова», свидетельствует о его олицетворении древними монголами.

Другой западноевропейский миссионер Вильгельм Рубрук дополнил наблюдения своего коллеги: «И всякий раз, как они соберутся для питья… слуга выходит из дома с чашей и питьем и кропит трижды на юг, преклоняя каждый раз колена, и это делается для выражения почтения к огню…»[43]

Подобные обрядовые действия древних монголов свидетельствуют о том, что, по их представлению, дух — покровитель огня Отхан Галайхан эхэ обитает в южной части света.

Монголы XIII века свято верили в то, что огонь обладает очищающими и обеззараживающими качествами. Плано Карпини по этому поводу писал: «Они веруют, что огнем все очищается; отсюда когда к ним приходят послы или вельможи или какие бы то ни было лица, то и им самим, и приносимым ими дарам надлежит пройти между двух огней, чтобы подвергнуться очищению, дабы они не устроили какого-нибудь отравления и не принесли яду или какого-нибудь зла[44].

Точно так же если огонь упадет с неба на стада или на людей, что там часто случается, или если с ними случится что-нибудь подобное, почему они могли бы считать себя нечистыми или несчастливыми, то им равным образом надлежит подвергнуться очищению при посредстве колдунов; и, так сказать, всю свою надежду они возложили на подобных лиц…

Родственников же [усопшего] и всех тех, кто пребывает в его ставках, надлежит очистить огнем; это очищение делается следующим образом. Устраивают два огня, и рядом с огнями ставят два копья с веревкой на верхушке копий, и над этой веревкой привязывают какие-то обрезки из букарана; под этой веревкой и привязками между упомянутых двух огней проходят люди, животные и ставки. И присутствуют две женщины, одна отсюда, другая оттуда, прыскающие воду и произносящие какие-то заклинания, и если там сломаются какие-нибудь повозки или даже там упадут какие-нибудь вещи, это получают колдуны. И если кого-нибудь убьет громом, то всем людям, которые пребывают в тех ставках, надлежит пройти вышесказанным способом чрез огонь. Ставка, постель, повозки, войлоки и все, что у них будет тому подобного, не подлежат чьему-либо прикосновению, но отвергаются всеми как нечистое»[45].

Из записок Плано Карпини следует, что обряд очищения огнем в те времена проводили женщины. Очевидно, по той причине, что древним монголам дух — покровитель огня Отхан Галайхан эхэ представлялся в женском обличье. А произносили они во время обряда «Сутру Огня», «Молитву Огню», «Благопожелание Огню» или какие-то другие заклинания.

Несомненно, зарождение первых образов-духов является результатом сравнительно развитой творческой деятельности древних людей, их пробуждающегося сознания и связано с повседневной жизненной необходимостью. Так, в древние времена монгольские мужчины охотились на зверей, поэтому естественно, что у них существовал дух — покровитель охотничьего промысла и зверей по имени Манахан тэнгри.

Дух — покровитель охотничьего промысла и зверей по имени Манахан тэнгри

Манахан тэнгри изображается как

«имеющий тело, подобное раскаленному серебру,

хранитель всех диких зверей»[46].

В другом гимне этот дух воспевается как

«Манахан с телом, подобным серебряному слитку,

Манахан с телом, подобным подошвам многотысячных антилоп»[47].

Происхождение духа — покровителя охотничьего промысла и зверей Манахаи тэнгри восходит к древнейшей эпохе собирательско-охотничьего образа жизни. Хотя внешний облик духа-покровителя тогда еще не был конкретизирован, все-таки он имел функцию покровительства над животными и охотничьим промыслом. Добыча древних охотников зависела, как им казалось, от его щедрости и податливости. Чтобы вызвать гения — хранителя зверей и охоты Манахан тэнгри и попросить у него покровительства, охотники произносили возглас-заклинание «čoo čoo», а также хвалебные гимны, о чем свидетельствуют древние рукописи. Манахан тэнгри всегда предстает в мужской ипостаси и связан с Всевышним Тэнгри[48]. Манахан тэнгри как гений — хранитель зверей и охоты у монголов почитался вплоть до проникновения в Монголию буддизма. Из монгольских шаманских и дошаманских источников известно, что монголы также почитали духа — покровителя ветра — Хинггана, духа — покровителя трав — Хуухэн гургума, духа — покровителя деревьев — Илэ салата сал модона[49].

Процесс дальнейшей эволюции монгольской мифологии связывается с появлением на более высоком уровне развития общества антропоморфных божеств, прародителей всех живых существ, создателей мира.

Мифы о Матери-Земле и владыке преисподней Эрлэг-хане

Трихотомическая модель космоса[50] в монгольской мифологии «нашла отражение в пещерной палеолитической живописи древних монголов: небесный мир — в образе птиц, подземный и подводный — в образе змей и рыб и земной — в виде зверей, прежде всего копытных… Можно предположить, что идея мирового дерева с его трехмерным делением была стержнем палеолитического мифа»[51], в котором ведущие роли были отведены новоявленным божествам — Матери-Земле Этугэн эх и отцу — Небесному владыке Всевышнему Вечному Тэнгри[52]. Эта первая божественная пара, породившая все другие божества-тэнгрии, почти всегда упоминается вместе, что и было отражено в древней формуле: «наверху — Небесный владыка Всевышний Вечный Тэнгри, внизу — Мать-Земля Этугэн эх».

Таким образом, модель космоса, представлявшаяся прежде в основном как двухмерная и плоская, начала превращаться в вертикальную. А в монгольской мифологии осуществился переход от образов-духов к образам-божествам (тэнгриям), среди которых над миром и всеми живыми существами главенствовали верховные божества — Мать-Земля Этугэн эх и отец — Небесный владыка Всевышний Вечный Тэнгри.

Поначалу существовал зооморфный образ богини земли. В частности, в монгольской и бурятской мифологии она уподоблялась птице Ангир (крылатый турпан). Это было связано с непосредственным участием птицы Ангир в доставании со дна океана глины для сотворения поверхности Земли. На следующем этапе эволюции Мать-Земля Этугэн эх стала изображаться антропоморфно. Так, божество Земли у родственных монголам киданей (IV–XII вв.) имеет облик старой женщины[53]. Однако, как бы ни изменялся внешний облик божества Матери-Земли на всем протяжении эволюции монгольской мифологии, Этугэн эх сохранила женское начало.

Наскальные рисунки Центральной и Восточной Монголии

Исторические источники свидетельствуют о различных обрядах поклонения монголов родной Матери-Земле. Автор «Сокровенного сказания монголов» оставил потомкам детальное описание особого обряда поклонения горе Бурхан халдун, который совершил Тэмужин-Чингисхан после своего спасения в этих горах от погони ворогов-мэргэдов.

Воздавая хвалу горе Бурхан халдун, укрывшей его от погони, он клянется чтить священную гору из поколения в поколение:

Чуть напал на нас

Чужеземный враг,

Как от ястреба,

Я метнулся прочь,

За сохатым вслед

Средь отвесных скал

До горы дошел,

До Бурхан халдун.

Веток, прутьев взял,

Сплел себе шалаш,

В нем укрылся я,

Вот и спасся так.

Вся в дремучих лесах,

Гора Бурхан халдун

Жизнь ничтожную мне

Милосердно спасла,

Невредимым оставила

Тело мое.

Месть жестоких врагов

Отвела ты от нас,

Ты для нас, для сирот,

Покровительница.

Что ни утро —

Тебя молоком окропим,

Каждодневную жертву

Тебе принесем;

Детям, внукам велим

Поклоняться тебе,

В поколениях станем

Тебя почитать[54].

И, вознеся с благоговением такую молитву, Тэмужин увенчал себя поясом, словно четками, поддел на руку шапку и, оборотясь к солнцу и окропляя молоком землю, трижды по три раза поклонился горе Бурхан халдун[55].

Общее представление о ритуале почитания Матери-Земли дают заметки иностранцев, побывавших в Монгольской империи в течение XIII века. Марко Поло по этому поводу писал: «А вера у них вот какая: есть у них бог, зовут они его Начигай и говорят, что то бог земной (божество Матери-Земли. — С. Д.); бережет их сынов и их скот да хлеб»[56].

Плано Карпини добавляет: «Они усиленно предаются гаданиям вообще, а также по полету птиц и внутренностям животных, чародействам и волшебствам. И, когда им отвечают демоны, они веруют, что это говорит им сам Бог. Этого Бога они называют Итога[57], а Команы[58] именуют его Кам[59], они удивительно боятся и чтут его и приносят ему много даров и начатки пищи и питья, и делают все согласно его ответам»[60].

В записках обоих западноевропейских авторов речь идет о божестве Матери-Земле Этугэн эх. Правда, имя ее было искажено: Начигай у Марко Поло и Итога — у Плано Карпини.

С появлением большого количества божеств-тэнгриев на более поздних этапах развития монгольской мифологии образ и изображение Матери-Земли Этугэн эх еще более усложнялись. Так, в поэтическом обращении к богине Земли Этугэн эх говорится:

Прошу благословения

У семидесяти семислойной

Верховной Богини Земли Этугэн эх,

Подпирающей мировую гору Сумбэр уул,

Ставшей истоком мирового моря Сун,

Над которым шелестит листвой мировое

дерево Сосна,

В которой укоренилось степное разнотравье![61]

Примечательно, что, упомянув вместе с Верховной Богиней Земли Этугэн эх мировую гору Сумбэр, мировое море Сун и мировое дерево Сосну, автор Обращения создал образ мира монгольской мифологии. Включение в эту картину мира мирового дерева свидетельствует о важном этапе дальнейшего формирования его вертикальной, трихотомической модели.

И главное, обращаясь к семидесятисемислойной Верховной Богине Земли Этугэн эх, автор говорит о Земле не как о плоском пространстве, а как о состоящем из многочисленных слоев теле.

Очевидно, в это же время вслед за владениями Матери-Земли наблюдается усложнение иерархической модели «Небесного царства»: наряду с семьюдесятью семью Этугэн эх — внизу появляются так называемые девяносто девять Тэнгриев — наверху. Это представляет большой интерес в связи с цифровой символикой монголов.

Испокон веков цифры 9 и 3 у монголов ассоциировались с Вечным Синим Небом и почитались как очень важные и счастливые. В то время как цифра 7, напротив, считалась несчастливой, так как ассоциировалась с земным и в особенности с подземным миром, символизировала смерть, крах, безрадостное существование.

Таким образом, мы вплотную подошли к периоду появления трихотомической структуры мира, что явилось важной стадией развития монгольской мифологии. Помимо Верхнего (Вечное Синее Небо) и Среднего (Родная Мать-Земля) мира появился подземный Нижний мир, в котором господствует вечный мрак, мерзлота, зловоние, где обитали владыка подземного мира Эрлэг-хан (Всемогущий хан) и его подручные, подчиненные ему нечистые духи.

* * *

Исконный монгольский мифический образ владыки подземного царства Эрлэг-хана и причина его владычества в преисподней связаны с мифом о сотворении мира. Тогда его мифические творцы (Всевышний Тэнгри, Этугэн эх и Эрлэг-хан) поссорились из-за сотворенной ими Земли. Один из них, Эрлэг-хан, не сумев получить свою долю, с досады воткнул палку в землю и сквозь нее провалился. Это означало, что Эрлэг-хан, которому не суждено было жить на Земле, превратился во всемогущего владыку подземного мира.

Из отверстия, проделанного палкой Эрлэг-хана в земле, наружу выползли вызывающие отвращение змеи, ящерицы, черви и прочие гады — обитатели Подземного мира. Один из двух оставшихся творцов Земли заткнул образовавшееся в ней отверстие, тем самым преградил им путь. Это показывало, от кого ведут свое начало демонические образы жителей Подземного мира.

Можно говорить об эволюции образа Эрлэг-хана в монгольской мифологии: от первоначального неясного представления об одноногом демоническом существе, которое шлет своих подручных — демонов-шулмусов за душами живущих на земле людей, до совершенно очеловеченного владыки Нижнего мира, предстающего в разных ипостасях.

Владыка Подземного мира Эрлэг-хан. Музей изобразительных искусств. Улан-Батор, Монголия

Эрлэг-хан появляется на земле перед простыми смертными в своем земном обличье. Он похож на рядового кочевника, который ездит верхом на белом коне, в белой шелковой шубе[62]. В бурятской мифологии на Эрлэг-хана работают несколько писарей, которые описали весь мир: небо со звездами, землю со всеми растениями и животными, а также всех людей на земле[63]. В мифе об антропогенезе говорится о том, что у Эрлэг-хана было ружье, которое заряжалось бездымным порохом. Каждую ночь он выходил на землю и убивал людей, а души их забирал к себе. При этом красавиц он делал поварихами, а юношей — стремянными. Ульген (т. е. Творец земли и людей. — С. Д.) стал замечать, что из его дворца пропадает народ. Тогда он незаметно всыпал в пороховницу Эрлэг-хана другой порох. Когда владыка подземного мира ночью выстрелил из ружья, раздался оглушительный гром, он испугался, выронил из рук ружье и скрылся в подземелье. С тех пор он перестал сам выходить на землю, а отправлял за душами людей своих подручных[64].

То, что Эрлэг-хан испугался выстрела, означает победу человеческого разума и умелых рук человека. Именно с этого момента в мифах начинает заметно убывать всемогущество Эрлэг-хана. Появились сюжеты о неудачных попытках его подручных забрать души людей, изображается духовная и физическая немощь самого Эрлэг-хана.

Все эти сюжеты обычно связаны с достижениями или преимуществом человеческой культуры. Так, в монгольском мифе о шахматах рассказывается о том, что, умерев и попав в подземное царство, бедняк спасает от смерти своего друга, сына богача. Во сне он подсказал другу о приближении смерти, открыл способ спасения от нее, в результате чего подручные Эрлэг-хана так и не смогли забрать его друга в подземное царство. Тогда сам Эрлэг-хан явился за ним на землю. А покойный друг-бедняк еще раз помогает своему товарищу, подсказав ему во сне сыграть в шахматы с Эрлэг-ханом. В конце мифа говорится о том, что в ходе азартной игры Эрлэг-хан сам пожелал своему противнику долголетия в знак благодарности за оказанное ему почтение и предложенное угощение[65].

В этом монгольском мифе, как и в других развитых мифологиях народов мира, преданность и верность человека берет верх над стихией смерти. В нем не только воспеты лучшие человеческие качества, но и отображено самопознание человека как высшего существа бытия, осознание им себя отдельно от природы.

Беспощадность и хищнический характер Эрлэг-хана меняются в позднейших мифах. В нем появляются даже гуманность и сочувствие к людям. Сила и стойкость простых смертных соизмеримы с могуществом владыки Подземного мира и его слуг и даже зачастую превосходят их. В ряде вариантов этого мифа владыка подземного царства показан окончательно растерявшим свое могущество: он настолько рассеян и глуп, что сначала меняет своего белого скакуна на черного быка, а затем, желая ускорить ход быка, следует совету хитреца, бьет быка по голове топором и убивает его…

Мифы о Всевышнем Вечном Тэнгри и других божествах-тэнгриях мифологического пантеона древних монголов

Своеобразной спецификой монгольской мифологии является ее так называемая ураничность, которая определяет главенствующее место в монгольской мифологии Небесного Владыки — Всевышнего Вечного Тэнгри[66] и других божеств-тэнгриев, им порожденных и его олицетворяющих.

Ураничность монгольской мифологии была обусловлена реальной основой, лежащей в быту и истории жизни кочевников.

Первое, что кочевники наблюдали в окружающей их среде, оказалось «Вечное Синее Небо наверху»[67], представлявшееся им только материальной субстанцией, которой они поначалу просто поклонялись. Затем древние монголы признали Небо своим Божеством и наконец разъединили Вечное Синее Небо и самого Небесного Владыку — Всевышнего Вечного Тэнгри.

Постепенно выкристаллизировавшимися главными чертами Небесного Владыки — Всевышнего Вечного Тэнгри являются:

— с точки зрения пространства — всевышность;

— с точки зрения времени — вечность[68];

— с точки зрения иерархии — главенствующая роль в тэнгрианском пантеоне.

Таким образом, после того, как к двухмерной плоской модели мира была прибавлена вертикальная ось, помимо «подземного мира» был создан «верхний мир», мир божеств-тэнгриев. Кроме того, синее небо, солнце, луна, планеты, звезды — все небесные тела превратились в мифологические образы. Именно с тех пор божества-тэнгрии стали объектом особого преклонения, почитания и воспевания.

«Всевышность» и «Всесильность» Всевышнего Вечного Тэнгри подчеркиваются в старомонгольских дошаманских и шаманских текстах. Так, в ойратской (калмыцкой) «Сокровенной сутре Вечного Тэнгри» ему даются следующие восторженные определения:

Приди на милость тот, кто превыше всех,

Всевышний Вечный Тэнгри.

Окажи милость, тот, кто превыше всех,

Всевышний Вечный Тэнгри.

Предстань пред нами, Высшее существо,

Всевышний Вечный Тэнгри[69].

Всевышний Вечный Тэнгри не только представляется всевышним и всесильным божеством, которое не имеет ни начала, ни конца, но и подчеркивается, что с его благоволения были созданы мир и все живые существа. В той же ойратской сутре говорится:

О, да! С благоволения того, кто превыше всех,

Всевышнего Вечного Тэнгри,

был создан весь мир.

О, да! С благоволения Всевысшего существа,

Всевышнего Вечного Тэнгри,

были созданы все живые существа[70].

Отмечая значение «благоволения» Всевышнего Вечного Тэнгри в создании мира и появлении всех живых существ, древние сутры не забывают и об участии Матушки-Земли Этугэн эх в этом созидательном процессе. Именно в этом духе в сутре, именуемой «Благопожелание в честь юрты», звучат обращенные к ним строки:

О, Всемогущий Вечный Тэнгри и

Матушка-Земля Этугэн эх,

Сотворившие этот мир!

О, Всемогущий хан Вечный Тэнгри и

Владычица земли и вод Этугэн эх,

По воле которых появились все живые существа![71]

Образы, подобные праматери (Этугэн эх) и праотцу (Всевышний Вечный Тэнгри) в монгольской мифологии, являются универсальными для всемирной мифологии. Однако следует остановиться на особенностях образов этих монгольских божеств.

Описание Всевышнего Вечного Тэнгри в призываниях и восхвалениях этого божества обычно начинается словами «Всемогущий Тэнгри, обитающий в стороне двери юрты, отворяющейся на юг…». Получается, что именно южная сторона является тем направлением, в котором владычествует Всемогущий Тэнгри.

Интересно, что в письменных источниках ХIII века подмечены аналогичные моменты и в отношении других божеств-тэнгриев: «…У них есть какие-то идолы из войлока[72], сделанные по образу человеческому, и они ставят их с обеих сторон двери ставки… И всякий раз, как они приступают к еде или питью, они прежде всего приносят им часть от кушаний и питья»[73].

Таким образом, описание ритуала почитания Всевышнего Вечного Тэнгри и других божеств-тэнгриев (о них будет рассказано далее) связано с символикой пространства и направления монгольской мифологии.

В Призывах, обращенных к Всевышнему Вечному Тэнгри, древние кочевники-монголы просили жизненного спокойствия и благополучия, увеличения поголовья своих стад, избавления от греховных искушений, страданий и мучений смерти. Вознесенные ими молитвы и высказанные просьбы наглядно отражали социальные условия жизни и уровень сознания людей.

Впоследствии, в частности в эпоху Чингисхана, по свидетельству автора «Сокровенного сказания монголов», мифологический образ Всевышнего Вечного Тэнгри приобрел социальное значение, став символом централизованного единого монгольского государства.

Дошедшие до нас с тех далеких времен законодательные акты-ясы, пайцзы, международные послания неизменно начинались с сакральной формулы: «Силою Всевышнего Вечного Тэнгри…», что означало признание «благоволения и помощи» Всевышнего Вечного Тэнгри делу формирования монгольской государственности.

* * *

В Призывании божеств-тэнгриев вслед за «Генеральным Божеством», Всевышним Вечным Тэнгри, как правило, «призывался» Милиян тэнгри[74]. Помимо него, в призывах и восхвалениях божеств-тэнгриев чаще всего упоминаются (обычно в следующем порядке): Багатур тэнгри[75], Хисан тэнгри, Ата тэнгри[76], Заягач тэнгри[77], Дархан Гужир тэнгри[78].

Мифы монгольских народов (монголы-халх, буряты, алтайские урянхайцы) свидетельствуют о том, что божеством, «сотворившим этот мир и по воле которого появились все живые существа», вместо Всевышнего Вечного Тэнгри стали называть Милиян тэнгри, Великого владыку, взявшего под свое покровительство каждого монгола, принявшего под свою защиту всех новорожденных монголов. В связи с этим появилась традиция провести сажей из жертвенного костра черту от темени до кончика носа новорожденного. Это цветовой символ, своего рода метка, равнозначная оттиску печати-клейма Милиян тэнгри, по которой божество узнает своего подзащитного.

Судя по всему, изображавшийся в древних мифах плешивым старцем Милиян тэнгри является антропоморфным образом Всевышнего Вечного Тэнгри. А если вспомнить, что в монгольской мифологии божество Этугэн эх принимала облик старой женщины, то можно считать, что окончательно сложился образ так называемых старика со старухой: Всевышнего Вечного Тэнгри, теперь называемого Милиян тэнгри, и Матушки-Земли Этугэн эх.

* * *

На смену степенной божественной паре пришло так называемое второе поколение божеств-тэнгриев, которое характеризовалось достаточно сложной структурой, очевидно отражавшей особенности общественного строя того времени. «Второе поколение» состояло из девяноста девяти божеств-тэнгриев и семидесяти семи божеств-матерей Этугэн эх.

Хан Хурмаста

«Девяносто девять тэнгриев во главе с Хурмастой, ханом всех божеств…» — так в «Гимне божеству Огня» возвещается о том, что девяносто девять божеств-тэнгриев имеют свое Верховное божество, хана Хурмасту. Он является своеобразным симбиозом традиций и взаимного влияния древней монгольской, иранской и индийской мифологии. В мифах различных традиций кочевников-монголов Хан Хурмаста называется сыном Милияна тэнгри. А как образ божества-тэнгрия монгольской мифологии, по существу, он является главным представителем «второго поколения» божеств-тэнгриев мифологического пантеона древних монголов.

Что касается количества и целенаправленности действий божеств-тэнгриев «второго поколения», то в разных мифологических традициях (монгольской шаманской мифологии, бурятской шаманской мифологии) они различаются. В наиболее ранних монгольских мифологических источниках, а также в древних сказаниях, магталах-восхвалениях, призываниях, образцах древней поэзии, хорошо сохранивших древние традиции монголов, повествуется о

— пятидесяти пяти добродетельных синих и белых божествах-тэнгриях, занимавших западную (правую) часть мира, и

— сорока четырех злокозненных черных и серых божествах-тэнгриях, занимавших восточную (левую) часть мира.

Хотя все эти божества-тэнгрии являются детьми Всевышнего Вечного Тэнгри или между ними существует братское родство, они постоянно противоборствуют. Причиной этого, как сказано в бурятском эпосе, является стремление западных и восточных божеств-тэнгриев привлечь на свою сторону занимавшего центральную позицию Сэгэн Сэбдэг тэнгри.

В описании «второго поколения» божеств-тэнгриев явно проглядывается числовая, пространственная и цветовая символика монгольской мифологии. Из этого описания следует, что во втором поколении преобладают добрые божества-тэнгрии, и поэтому «пятерка» и белый цвет являются символами добра, а «четверка» и черный цвет — символами зла. А вот занимающий «центральную позицию» Сэгэн Сэбдэг тэнгри, который не творит ни добро, ни зло, имеет нейтральный сизый цвет. Распределение же божеств-тэнгриев по сторонам света на самом деле является продолжением трехчленной (Верхний, Средний и Нижний миры) структуры мира монгольской мифологии.

Все эти божества-тэнгрии неразрывно связаны с той или иной стороной жизни древних предков монголов. В образах, функциях и целях деятельности этих божеств-тэнгриев просматриваются образ жизни, исконные устремления и чаяния древних кочевников.

В монгольском мифологическом пантеоне особая роль принадлежит Багатур тэнгри,

Ставшему гением — хранителем хана,

духом — покровителем мирян,

предводителем воинов-богатырей,

охранителем пастбищ зажиточных людей[79].

Однако его важнейшая функция заключалась в том, чтобы собрать небесное воинство, навострить его оружие — мечи, копья и стрелы, поднять его боевой дух:

Формирующий тумэны воинов,

Булатными мечами их вооружающий.

Формирующий тысячи воинов,

Булатными мечами всех вооружающих[80].

Это описание Багатура тэнгри напомнило нам свидетельства автора «Сокровенного сказания монголов» о военно-административном делении Великого Монгольского Улуса и децимальной системе построения войска Чингисхана:

«На Великом хуралтае 1206 года Чингисхан „всех, кто усердие приложил к созданию государства, назначил ноёнами тумэнов, тысяцкими, сотниками и десятниками…“»[81].

Багатур тэнгри

Помимо формирования небесного воинства, Багатур тэнгри обладал магическими способностями «воодушевлять», «вдохновлять на подвиги» обычных, земных воинов; он являлся главным защитником древних кочевников-монголов от природных катаклизмов и вражды чужеземцев. Их победам сопутствовал культ божества Багатура тэнгри, «гения — хранителя от своего врага (среди сородичей), гения — хранителя от чужеземного врага»[82]. Считалось, что, «находясь под покровительством Багатур тэнгри, воины перестают страшиться смерти, их стойкость становится непоколебимой, а жизнь продлевается, у их скакунов вырастают крылья».

О значении культа Багатура тэнгри, вселявшего в сердца древних кочевников-монголов отвагу и мужество, бурятский ученый-востоковед Д. Банзаров (1822–1855) писал: «Для человека, который ведет кочевую жизнь, подверженную всем опасностям со стороны людей, зверей и самой природы, мужество есть важнейшая добродетель, без которой номаду нельзя обойтись, потому что он принужден воевать то с людьми, то с животными, он предоставлен сам себе, у него нет ни крепких стен, ни особенного, постоянного войска, под прикрытием которых мог бы он жить спокойно»[83].

Действительно, для человека тех далеких времен не было ничего более важного и почитаемого, чем воинское мужество. Именно им наделял Багатур тэнгри тогдашних воинов. Может быть, именно поэтому Багатур тэнгри изображался обычным, мужественного вида воином, скачущим «под синим стягом, на вороном коне, с мечом из булатной стали в руках»[84].

Дайчин тэнгри

Однако, как отмечал Д. Банзаров, «этот Багатур тэнгри вселяет мужество в воинов, но не участвует в войне. Во время походов монголы молились другому божеству, а именно: Дайчин тэнгри — „божеству-воителю“. Они иногда приносили ему в жертву пленных людей. Победу же приписывали третьему божеству — Хисан тэнгри»[85].

Хисан тэнгри в монгольской мифологии исполнял особую роль: содействовал в сведении счетов и осуществлении возмездия. Возможно, и поэтому он изображался мужчиной боевого вида

в скрытой под одеждой кольчуге

воина отборного войска;

в чешуйчатой кольчуге

воина регулярного войска[86].

О том, как этот бравый воин Хисан тэнгри помогает человеку, которому он покровительствует, мы узнаем из следующего обращения к божеству:

О, благодетельный Хисан тэнгри!

Ты, приторачивающий к седлу с правой стороны

окровавленный халат-дээл убитого врага;

Ты, ведущий неприятельского коня

за собою с левой стороны[87];

Ты, не позволящий спотыкнуться коню победителя

даже на камешке величиной с альчик[88];

Ты, не дающий подскользнуться коню победителя

даже на льду величиной с черпак;

Ты, не дающий ему замешкаться

даже в самых непроходимых местах;

Ты, не позволяющий создать для него препятствие

в самой недоступной местности[89].

В этом обращении к Хисан тэнгри, одному из древнейших божеств монгольского мифологического пантеона, нашел свое отражение ритуал древних монголов, символизировавший отмщение побежденному врагу. И дошедшее до нас из глубокой древности само это обращение — свидетельство непоколебимой веры и надежды, которую возлагали на Хисан тэнгри в доисторические времена кочевники-монголы.

В Обращениях к божествам-тэнгриям в так называемых Призываниях вслед за Хисан тэнгри, как правило, взывают к Атаа тэнгри, «обладающему громоподобным голосом, с огромным молниеподобным телом, образователю небесных туч, обладающему способностью перевоплощения…[90] чей громоподобный глас, грохочущий в пади, объединяет мысли всех монголов, чей громоподобный глас, обрушивающийся на скалы, объединяет мысли всех номадов».

После подобных определений резонно предположить, что Атаа тэнгри выполняет две функции: «естественную», связанную с явлениями природы, и социальную. И действительно, поначалу Атаа тэнгри представлял силы природы — гром и молнию, но затем в результате социализации он превратился в борца с черной завистью, с разносчиками сплетен, сеятелями раздора. Отныне его важнейшей социальной функцией стало объединение мыслей и чаяний всех монголов, устранение всех раздоров, разногласий, злости, зависти, наказание носителей этих греховных деяний. Именно этой обязанности Атаа тэнгри посвящены следующие строки:

Воздай же тем, кто

не радуется, когда у других счастье,

но испытывает радость, когда у других беда.

Воздай же тем, кто

не радуется обогащению других,

но радуется их обнищанию.

Воздай же тем, кто

не радуется здравствованию ближних,

но радуется их смерти.

Воздай же тем, кто

не радуется сдружившимся людям,

но радуется их разрыву[91].

Несомненно, что появление образа божества Атаа тэнгри было вызвано настоятельной социальной необходимостью покончить с междоусобицами, обеспечить единство монгольских кочевников. Что же касается монгольской мифологии, то в ней в божестве Атаа тэнгри персонифицировались такие абстрактные понятия, как «зависть», «единомыслие», «добродетельность». Тем, кто завистлив, он воздает по «заслугам», а тем, кто благожелателен, добродушен, он помогает объединять усилия, приносит им победу, дарует счастливую жизнь: дает людям пищу, одежду, домашних животных. Он отпугивает посланцев Эрлэг-хана, приходящих по души людей. К нему обращаются с просьбой о защите и избавлении от зла, страданий, злых духов, смерти.

В мифологическом пантеоне монголов важное место занимает божество Заягач тэнгри, прародитель всех живых существ на этом свете и вершитель их судеб. В мифах его называют «царственным создателем всего, исполняющим желание Заягачи тэнгрием», «божеством, являющимся отцом для всех живых существ, подобных муравьям…». В этом смысле Заягач тэнгри является созидательным началом Всевышнего Вечного Тэнгри, демиургом, культурным героем.

Подтверждение сказанному мы находим в сутре, посвященной Заягач тэнгри:

По твоему благоволению

Старший стал моим старшим братом,

Младший стал моим младшим братом.

И моя жена, что лежит в моих объятиях,

И мой ребенок, что пристроился у меня в ногах, —

Все они были милостливо сотворены тобой[92].

В монгольских мифах Заягач тэнгри предстает как в мужской, так и в женской ипостаси, что, очевидно, связано с существованием в стародавние времена двух божеств Заягач тэнгри — мужского и женского. Явные отголоски древних верований мы находим в книге «Путешествие в восточные страны» Вильгельма дэ Рубрука, побывавшего в Монгольской империи в середине XIII века:

«В северной части юрты над головою господина бывает всегда изображение, как бы кукла или статуэтка из войлока, именуемая братом хозяина; другое похожее изображение находится над постелью госпожи и именуется братом госпожи; эти изображения прибиты к стене; а выше среди них находится еще одно изображение, маленькое и тонкое, являющееся, так сказать, сторожем всего дома. Госпожа дома помещает у своего правого бока, у ножек постели, на высоком месте козлиную шкурку, наполненную шерстью или другой материей, а возле нее маленькую статуэтку, смотрящую в направлении служанок и прочих женщин. Возле входа, со стороны женщин, есть опять другое изображение, с коровьим выменем, для женщин, которые доят коров; ибо доить коров принадлежит к обязанности женщин. С другой стороны входа, по направлению к мужчинам, есть другая статуя, с выменем кобылы, для мужчин, которые доят кобыл»[93].

Что касается женской ипостаси божества Заягач тэнгри в монгольском пантеоне, то, возможно, именно от нее появилась «матушка» Юул Заягач тэнгри и аналогичная ей Эмгэлжин Заягач тэнгри, покровительница детей, потомков кочевников-монголов.

Д. Банзаров писал о двух ипостасях божества Заягач тэнгри следующее: «Бог, покровитель стад и имущества, назывался Заягачи, который являлся в двух видах: I. Зол-Заягач, т. е. Счастье-Заягач… Он — бог счастья разумного, а не случайного, как фортуна. Следовательно, Заягач есть разумная, чистая, девственная природа человека, которого она всегда старается отвлечь от всего дурного, противного природе, которого защищает от покушений злых людей и духов. Заягач как бог счастья, печется не только о здоровье своего любимца, но и о материальном его благосостоянии, он не только защищает его от опасностей и удаляет от всего дурного, но и хранит его стада и имущество. II. Другой вид Заягач называется Эмгэлжин Заягач тэнгри, которая считалась богиней детей, их здоровья и счастья»[94].

Древние кочевники-монголы считали Заягач тэнгри своим покровителем, «являющимся их ближайшим верным помощником», «приносящим благополучие и благоденствие», «пополняющим их стада, вдоволь обеспечивающим их пропитанием»[95]. Именно об этом говорится в их обращении к Заягач тэнгри:

О Заягачи тэнгэр! Будь милостив

К нашим верблюдам-самцам с густой гривой,

К нашим жеребцам с не стриженной много лет гривой,

К нашим громогласным быкам-производителям,

К нашим годовалым ягнятам, блуждающим в степи,

К нашим ягнятам, отставшим от стада![96]

В этом поэтическом обращении в виде благопожелания отражена обыденная многотрудная жизнь кочевников-монголов, неустанный труд скотоводов ради увеличения своего главного богатства — поголовья скота. В этом смысле Заягач тэнгри является особенным образом монгольской мифологии, настоящим творением разума простых монгольских кочевников.

Древние мифы указывают на «старшинство» Дархан Гужир тэнгри среди 99 божеств-тэнгриев «второго поколения». Добавление же к его первоначальному титулу имени одного из девяти Грозных божеств буддистского пантеона — Гомбо Махакали («Великого Грозного») — является свидетельством влияния на шаманизм и монгольскую традиционную мифологию идеологии буддизма в эпоху ее активного распространения на территории Монголии.

На самом деле образ Дархан Гужир тэнгри, что в переводе с монгольского означает «Могучий мастер — божество кузнечного дела», появился достаточно поздно: во времена начала обработки бронзы и железа. И это важное событие в развитии производительных сил, повлекшее за собой развитие и совершенствование процесса производства орудий труда и военного оружия, не могло не отразиться в монгольской мифологии. Монгольские мастера кузнечного дела, изготовлявшие оружие и воинское снаряжение, попали под покровительство божества Дархан Гужир тэнгри, который «выковывает из крепкого железа колчаны, выковывает из твердого железа кольчуги и шлемы»[97].

Примечательно, что в бурятской мифологии небесный кузнец Божинтой по велению Дархан Цагаан тэнгри посылает на землю девять своих сыновей для обу- чения людей кузнечному искусству. Они стали гениями — покровителями девяти разных атрибутов кузнечного дела: мехов, горна, наковальни, кувалды, тисков, больших и маленьких клещей и т. д.

Что же касается добавления к первоначальному титулу монгольского божества («Могучий мастер — божество кузнечного дела») имени одного из девяти Грозных божеств буддистского пантеона Гомбо Махакали («Великого Грозного»), то оно было сделано в период ожесточенной борьбы между буддийскими проповедниками и шаманистами; тогда чужая религия шла на компромисс с целью глубже проникнуть в сознание народа. Буддисты неоднократно намеренно отождествляли имена некоторых божеств-тэнгриев монгольского шаманизма и мифологического пантеона с ламаистскими докшитами (т. е. гневными воплощениями бодхисаттвы). Примером этого является отождествление Грозного Махакали с Дархан Гужир тэнгри.

Многие другие божества-тэнгрии так же, как рассмотренные нами выше пять божеств, взяли под свое покровительство какое-нибудь явление природной или социальной жизни. Как явствует из памятников монгольской мифологии, кочевники-монголы, желавшие преумножить свое имущество, молились Элбэсхою тэнгри; те, кто хотел увеличить свою физическую силу, — Висману тэнгри; те, кто стремился добиться симпатии со стороны ханов и ноёнов, — Хормусте тэнгри; те, кто желал поразить всех своей красотой, — Анарбану тэнгри; те, кто старался заслужить почет и всеобщее уважение, — Байшичи тэнгри; те, кто хотел избавиться от физических недостатков, вылечиться от болезней, уничтожить домашних паразитов-насекомых, — Хулчину тэнгри. Из этих свидетельств древних памятников легко понять, что Элбэсхой тэнгри — это божество благосостояния; Висман тэнгри — божество силы и мощи; Хормуста тэнгри — божество полномочной власти; Анарбан тэнгри — божество красоты; Байшичи тэнгри — божество почета и уважения; Хулчин тэнгри — божество — врачеватель недугов.

Мифы о Солнце и Луне

Наряду с олицетворением Всевышнего Вечного Тэнгри и других божеств-тэнгриев мифологического пантеона монголов все небесные тела — планеты, звезды — превратились в образы мифологии кочевников-монголов. В результате этого возникли и прошли долгий путь развития мифологические образы Солнца и Луны, особо почитавшиеся древними монголами.

О существовании с древних времен таких культов упоминается в различных источниках и памятниках. Так, в китайском источнике, процитированном российским востоковедом Н. Я. Бичуриным (1777–1853), сообщалось о том, что в ответ на грамоту, направленную правителем китайской империи Хань хуннскому Лаошан-шаньюю[98], хуннский правитель писал: «Рожденный Небом (Всевышним Тэнгри. — С. Д.) и Матерью-Землею, поставленный Солнцем и Луною, хуннский Великий хан почтительно желает китайскому императору здоровья»[99].

Начиная с эпохи империи Хунну культ Солнца и Луны, которому, естественно, должны были предшествовать мифы о них, передаваясь из поколения в поколение, просуществовал до эпохи Чингисхана и его преемников. Об отголосках таких мифов живой свидетель той эпохи Плано Карпини (1182–1252) писал: «…Они набожно поклоняются Солнцу, Луне и Огню, а также воде и земле, посвящая им начатки пищи и пития и преимущественно утром, раньше чем станут есть или пить. Все то, что они желают делать нового, они начинают в начале луны или в полнолуние, откуда именуют Луну великим императором, преклоняют перед ней колена и молятся. Солнце они называют также матерью Луны, потому что она получает свет от Солнца…»[100]

Вчитываясь в заметки Плано Карпини, можно прийти к выводу о том, что во времена Чингисидов монголы почитали Луну больше, чем Солнце, называли именно Луну «Великим императором». По этому же поводу высказался и Доржи Банзаров: «Луну монголы почитали как указательницу времени и признавали ее влияние на дела людей…»[101]

Золотые предметы в форме солнца и полумесяца, относящиеся к XIII–XIV вв. и свидетельствующие о преемственности верований и ритуалов хунну и монголов. Экспонат из Национального музея Монголии (г. Улан-Батор)

Очевидно, существовавший у кочевников-монголов культ Луны, а также лунарная мифология связаны с лунной астрологией и лунным календарем, создание которых имеет прямое отношение к культуре древних кочевников[102]. А вот что писал венецианский купец Марко Поло (1257–1324) об использовании лунной астрологии при дворе монгольского императора династии Юань Хубилай-хана (1215–1294), у которого он прослужил 17 лет: «Ежегодно… астрологи рассматривают по этой астролябии ход и характер каждого года сообразно положению каждой луны, чтобы рассмотреть и определить, какая должна быть погода по естественному ходу вещей и по расположению планет и знаков и какие особенности произведет каждая луна того года, например, что в такой-то луне будут грозы и бури, в такой-то — землетрясения, в такой-то — дожди, в такой-то — болезни, [большая] смертность, война, раздоры и заговоры. Они объявляют обстоятельства каждой луны сообразно тому, что нашли, прибавляя, что Бог может сделать больше или меньше по своей воле… Также если кто-нибудь задумает совершить какой-нибудь большой труд или отправиться в какую-нибудь далекую страну для торговли или с какой-нибудь другой целью и захочет узнать, каков будет исход его предприятия, он идет к одному из тех астрологов и говорит ему: „Посмотрите в своих книгах, в каком положении теперь небо, так как я хочу отправиться за таким-то делом или для торговли“. Тогда астролог говорит вопрошающему, что он должен сказать ему год, месяц и час своего рождения, что тогда он рассмотрит, как согласуются созвездия, под которыми он родился, с теми, что были в небе в тот час, когда был поставлен вопрос, и предскажет ему, хорошо ли или дурно кончится для него будущее сообразно с расположением небесных созвездий. Нужно знать, что монголы ведут счет своим годам по кругам из двенадцати лет…»[103]

СОЁМБО — символ свободы и независимости монгольского народа

О неизменном почитании монгольскими кочевниками Луны и Солнца в последующие века свидетельствует символ свободы и независимости Mонголии — «Соёмбо»[104], увенчанный изображением Солнца и Луны, что говорит о несомненной связи этого символа с солярным и лунарным культами, унаследованными кочевниками-монголами из глубокой древности.

Бесспорно, что лето-, месяце-, дне-, часо- исчисления по лунному календарю имеют древнейшее происхождение, и тем не менее они неразрывно связаны с ежедневным распорядком жизни кочевников. Все дело в том, что половина трудового дня кочевников-скотоводов приходится на ночное время суток. Если их дневная работа проходила относительно спокойно, то в ночное время они исполняли свою важнейшую обязанность: защищали свои стада, свое главное богатство, от природных катаклизмов, плотоядных зверей, охраняли от посягательств внешних врагов и местных грабителей. В этом деле их главным верным помощником была Луна, освещавшая ночную тьму. Несомненно, что они высоко ценили и значение солнца в своей трудовой деятельности. Но так как под прикрытием темноты хозяйство кочевника могло подвергнуться любой опасности, особую надежду он возлагал только на Луну и ее сияющий в ночи свет. С его помощью он находил дорогу, ориентировался во времени, спасался от стихийных бедствий и неожиданных набегов врагов. Так, исходя из жизненно важных потребностей, древние предки монгольских кочевников с помощью Луны учились ориентироваться во времени и пространстве, наблюдали и изучали природу, и все приобретенные знания они отразили в созданном ими лунном календаре, а также мифах о Луне — продукте своего образного мышления.

Как и многие другие народы мира, монголы в своей мифологии представляли Солнце и Луну как мужское и женское начало, как своих отца и мать соответственно. И хотя Плано Карпини пишет, что монголы «именуют Луну великим императором», т. е. видят в Луне мужское начало, а в Солнце — женское, в большинстве монгольских мифологических источников, в частности в «Сутре жертвоприношения Огню», в женском, материнском обличье все же выступает Луна, а в мужском, отцовском — Солнце.

Примечательно, что и эмблема Соёмбо подтверждает мужскую природу Солнца и женскую природу Луны, т. е. сохраняет следы древней монгольской мифологии, рассказывающей, что Солнце и Луна — мифологические отец и мать монголов соответственно.

В найденных или записанных к настоящему времени монгольских мифах о происхождении Солнца и Луны фигурируют пять основных сюжетов. Первым является сюжет «перемещения» Солнца и Луны из другого места[105]. В этом монгольском мифе рассказывается о том, что «раньше, когда в мире не было ни Солнца, ни Луны и вокруг было темно, внутри каждого человека горел свет. Их враги, мифические чудовища-мангасы[106], по этому горевшему свету находили людей и съедали их. Люди для того, чтобы защитить себя от мангасов, рыли землю и жили в ямах.

Люди жили в кромешной тьме долгие годы, пока владыка кальпы[107] Шагжамуни откуда-то не принес Солнце и Луну и повесил их над миром людей. Тогда люди не знали, что такое Солнце и Луна, и боялись, что все это проделки мангасов, и поэтому снова зарылись еще глубже в землю. Но постепенно они привыкли и поняли, что это не уловки кровожадных мангасов; перестав бояться, они вышли из своих нор. С того времени и свет, что горел внутри человека, исчез»[108].

В этом мифе, повествующем о «перемещении» Солнца и Луны из одного места в другое, мне представляется наиболее любопытным мотив о том, что «внутри каждого человека горел свет». Помимо подобного мотива, в монгольских мифах нередко рассказывается о «растворении небесного света в теле человека» и «возникновении после этого рода человеческого». Появляющийся в этом мифе «владыка кальпы Шагжамуни» играет роль покровителя человеческого рода, мифического культурного героя[109].

Другими мотивами в монгольских мифах о происхождении Солнца и Луны являются такие, как «выковывание небесных светил», «освобождение небесных светил из запертого ящика», «биологическое порождение небесных светил существами-творцами» и «изымание небесных светил у их хранителя».

В сюжете о «порождении» Солнца и Луны рассказывается о том, что Солнце, Луна и мифическая птица Шунгут-щубуун были созданы от света, исходившего из золотого чрева Матери-Земли Этугэн эх[110].

А в свадебной бурятской песне сохранились отголоски мифического сюжета о «выковывании» небесного светила культурными героями — девятью мифическими мастерами, сыновьями небесного кузнеца Божинтоя (Буянтая):

Из куска латуни с ладонь величиною

девять небесных кузнецов

золотое Солнце выковали.

Из куска латуни длиной с палец

девять небесных мастеров

яркое Солнце создали[111].

Следующий сюжет, «освобождение небесных светил из запертого ящика», также связан с демиургами — культурными героями: девятью сыновьями и девятью дочерьми Всевышнего Вечного Тэнгри.

Главные персонажи этого мифа — Высокое Небо и Широкая Земля (их более поздняя персонификация — Всевышний Вечный Тэнгри и Этугэн эх). В мифе они решили породниться, и Мать-Земля в качестве калыма за свою дочь потребовала от Небесного владыки Солнце и Луну. Небесный владыка отдал Матери-Земле эти светила. Однако мир тут же канул во тьму, так как Широкая Земля заперла Солнце и Луну в свой ящик[112]. Небесный владыка решил вернуть Солнце и Луну на небо и для этого призвал к себе в качестве советчиков своих девять сыновей и девять дочерей, а также Зара-Азарга[113].

Однако Зара-Азарга, оскорбленный насмешками над собой девяти сыновей и девяти дочерей Небесного владыки, покинул последнего. Тогда Всевышний Тэнгри послал пять зверей: зайца, козленка, горностая, белку и хорька — подслушать слова рассерженного Зара-Азарга.

И вот когда брюзжащий про себя Зара-Азарга вдруг заговорил о способе «освобождения небесных светил из запертого ящика» Широкой Земли, заяц услышал это и донес Небесному владыке.

Всевышний Тэнгри, надоумленный разумным Зара-Азарга, потребовал от Матери-Земли в качестве свадебных даров преподнести ему «эхо леса и мерцание воды». Однако три сына Матери-Земли не смогли выполнить поручение матери и поймать эхо леса и мерцание воды, после чего ей пришлось вернуть Небесному владыке Солнце и Луну, освободив их из своего ящика[114].

Из приведенных выше примеров монгольских мифов явствует, что пять сюжетов о происхождении Солнца и Луны не так уж и далеки друг от друга; налицо сближающие и объединяющие их связи. Вспомним, как сначала от света, исходившего из золотого чрева Матери-Земли Этугэн эх, «появились» небесные светила — Солнце и Луна. Были они еще несовершенными — не в полную величину и не столь яркими, поэтому культурные герои, девять небесных кузнецов следующей эпохи, довели дело до конца: «выковали золотое, яркое Солнце». Однако вскоре истинные хозяева дневного светила его лишились. И только благодаря приложенным ими усилиям и смекалке их советчиков и помощников им удалось вернуть бесценную потерю.

По-моему, после этого мы вправе рассматривать все мотивы пересказанных нами монгольских мифов о Солнце и Луне как единое целое.

Глава 2

Образы астральных мифов

Мифы о созвездии Семи Старцев[115]

Основная причина образования в монгольской мифологии культа божеств-тэнгриев заключалась в том, что модель космоса, представлявшаяся прежде в основном как двухмерная и плоская, превратилась в вертикальную. При этом превращение небесных тел — солнца, луны, звезд и планет — в мифологические образы в большей степени было связано со специфическими особенностями и традициями кочевого образа жизни монголов.

Как уже отмечалось выше, половина рабочего дня степняков-кочевников приходилась на ночное время суток, поэтому они постоянно наблюдали за звездным небом, устанавливали, как соотносится схождение и расхождение небесных тел с природными и погодными изменениями, и выражали все это характерными для того времени художественно-мифологическими представлениями.

Многочисленные небесные тела и звезды древним кочевникам-монголам представлялись людьми, которые давным-давно родились на земле, а затем вознеслись на небеса. Поэтому все герои монгольских мифов о планетах и звездах изображались в них совершившими на земле славные дела или же, наоборот, принесшими своими действиями вред, а после вознесения на небеса продолжившими там свои деяния.

Среди монгольских народов получил широкое распространение мифологический мотив о семи смелых, находчивых, дружных богатырях, разгромивших врагов, заслуживших титул дарханов, вознесшихся в небо и превратившихся в созвездие Семи Старцев, или же Большой Медведицы, как принято называть его в России. Этот общий мотив в различных своеобразных вариантах до сих пор бытует у халхасцев, ордосцев, дархадов, бурят, западных монголов. Среди них весьма интересным представляется дархадский вариант мифа, названный по имени главного героя «Алахай мэргэн»[116]. Этот вариант интересен тем, что в нем наиболее ярко показаны внутриродовые противоречия между мужчинами и женщинами, которые являются главной завязкой мифического сюжета[117].

Итак, в этом мифе рассказывается о том, что старшая сестра главного героя Алахая мэргэна по имени Цэцэн Цэвэр, представляющая женщин этого рода, вступила в сговор с чужим родом, замыслила убить родного брата и, вопреки существовавшим традициям, хотела выйти замуж за представителя чужого рода[118]. Для осуществления своих коварных замыслов Цэцэн Цэвэр призвала войско чужого рода напасть на ее сородичей. Своими лживыми речами она усыпила бдительность брата, нанесла невосполнимый вред его войску: испортила луки и поломала стрелы, вследствие чего войско брата оказалось побежденным…

Дальнейшее повествование свидетельствует о том, что Алахай мэргэн является тем героем, который из мифического богатыря постепенно перевоплощается в героя эпоса, которого враги не смогли убить ни стрелами, ни саблями, не смогли сжечь на костре. Это, с одной стороны, напоминает нам присущую мифам фантастичность, а с другой — демонстрирует эпический героизм.

Удрученные своим бессилием, враги бросили Алахая мэргэна в бездонную яму. Пролежав целый год в этой адской яме, он тем не менее остался жив и вскоре был спасен сорокой, вороном и мифическим царем птиц Хан Гаруди…

Но прежде чем отомстить врагу, Алахай мэргэн собрал вокруг себя верных богатырей, каждый из которых обладал какими-либо магическими способностями. Так, например, один из них был способен услышать разговор на небе и под землей, знал, что обсуждают жители всех трех миров: Верхнего, Среднего и Нижнего. Сам Алахай мэргэн был метким стрелком: пущенная им утром стрела возвращается обратно к полудню с убитой птицей. Еще один из богатырей — удалец-бегун: он был способен догнать антилопу. Другой — удалец-силач: чтобы размять суставы рук, он поднимал западную гору и ставил ее на место восточной, а восточную гору переставлял на место западной. Следующий богатырь — ловкач: он мог незаметно выщипать перья из хвоста летящей птицы и так же незаметно засунуть их в хвост другой. И наконец, последний из них мог опустошить до дна целое море, а потом извергнуть все обратно…

Семь богатырей обладали замечательными способностями, отличавшимися друг от друга. Однако, объединив их, богатыри сплотились все как один, явив врагу всю свою мощь. И в этом нашло свое полное отражение преклонение людей эпохи родоплеменного общества перед объединенной силой рода. С другой стороны, говоря о сверхъестественных способностях своих героев, авторы мифов зримо, явственно продемонстрировали сокровенные чаяния этих мифических людей овладеть силами природы. На примере каждого богатыря были показаны по отдельности вечные стремления людей: свернуть горы, переплыть моря, заглянуть за горизонт, подчинить себе ветер и бурю, солнце и луну, диких животных и птиц. Индивидуальный характер этих способностей лишний раз свидетельствовал о том, что трудовая деятельность людей дифференцировалась и распределялась между людьми. Эта дифференциация только приумножила их силы, а не посеяла меж ними рознь. Магу-одиночке, какими бы способностями он ни обладал, одному со всем не справиться. Зато, собрав все силы воедино, можно преодолеть любые трудности. Таким образом, семерых богатырей сплотило не кровное родство, а общее дело, на осуществление которого были направлены все их магические способности и усилия.

Объединившись, они совершали набеги на общих врагов. Эти события нашли отражение в различных вариантах этого мифа и неизменно заканчивались их вознесением на небеса.

Так, во многих вариантах мифа рассказывается о том, что у одного хана царем птиц Хан Гаруди была похищена двадцатипятилетняя дочь. Астрологи подсказали хану, что в возвращении дочери ему может помочь старик, у которого восемь сыновей, обладающих сверхъестественными способностями[119].

Мифический царь птиц Хан Гаруди во время Цама — религиозного танца-пантомимы в храме-музее Чойжи ламы

После того как брат-нюхач «вынюхал» (в прямом и переносном смысле этого слова), а брат — зоркий глаз «высмотрел», где находится Хан Гаруди, братья убедились в том, что именно царь птиц похитил ханскую дочь. И тогда брат — меткий стрелок с помощью стрелы-присоски «стянул» пленницу у Хан Гаруди из-под носа. Таким образом братья вернули хану его дочь.

На радостях хан, сдержав свое слово, возвел на ханский престол своего старшего сына, а остальных сделал его нукерами-дружинниками. Однако старший сын отказался занять трон, но спросил, кому отец вручит свою золотую стрелу. Отец ответил, что выстрелит золотой стрелой в небо. И тот, кто первым достигнет небесной выси и поймает золотую стрелу, и станет ее новым обладателем.

После этих слов хан выстрелил из лука в небо. Младший из восьми братьев, опередив всех, поймал золотую стрелу и тут же превратился в звезду Алтан Гадас[120]. Все остальные его братья последовали за ним и обернулись в семь звезд-божеств[121], как будто явившихся навестить своего младшего брата.

Как мы видим, в этом варианте мифа повествуется не о семи богатырях, а о восьми братьях. Соответственно увеличилось и количество сверхъестественных способностей, которыми они обладали. Это свидетельствовало о том, что желания и устремления людей безграничны и что люди мечтали о тех же сверхъестественных способностях, с помощью которых братья добились желаемого.

В различных вариантах мифа обращает на себя внимание еще один мотив, как правило, предшествующий военному противостоянию наших героев с их врагами. Им являются «три состязания мужей» (монг. «эрийн гурван наадам»), которые в обязательном порядке проводились между враждующими сторонами.

«Три состязания мужей»

Существующие до настоящего дня у монголов «три состязания мужей»[122] возникли еще в глубокой древности как неотъемлемая часть их охотничье-скотоводческой жизни. Борьба, стрельба из лука и скачки не были простой забавой, разгоняющей скуку, они были своеобразным испытанием перед облавными охотами или военными походами, серьезной проверкой силы и ловкости мужчин.

Мифические и сказочные герои кровопролитному сражению предпочитали «три состязания мужей», где они мерились силами с представителями враждующей стороны. И в том случае, если враги не признавали свое поражение в этих состязаниях, их громили на поле боя…

Благодаря еще одному варианту рассматриваемого нами мифа мы узнаем о том, что определило форму созвездия Семи Старцев. Дело в том, что воришка-ловкач, который уже давно вынашивал план украсть у ханши драгоценные браслеты, сдружившись с другими удальцами, обладавшими сверхъестественными способностями, осуществил-таки с их помощью свою задумку. Один браслет этот ловкий малый, потянув за него, как за ниточку, стянул с одной руки ханши, а второй браслет стащил ладонью с запястья другой ее руки.

Поняв, что здесь им оставаться больше нельзя, подельники подались на небеса, на которых драгоценный браслет ханши превратился в созвездие семи божественных звезд. Первые три звезды, находящиеся слева, напоминают первый браслет ханши, сдернутый с ее руки, словно за «изогнутую ниточку», а четыре другие звезды приняли форму растянутого браслета, который ловкий воришка стащил с запястья ханши.

Примечательно, что в этом варианте мифа в божественные звезды превращаются два драгоценных браслета, а не сами сдружившиеся богатыри. Но так или иначе в большинстве упомянутых вариантов мифа о сотворении созвездия Семи Старцев (созвездия Большой Медведицы) повествуется о сроднившихся между собой богатырях, которые после героических поступков на земле вознеслись на небо. Несомненно, что они являются культурными героями монгольской мифологии, которые в древние времена передали монголам многие свои способности.

«Мириады звезд во главе с семью старцами…», «Семь старцев, породившие все живые существа…» — так в «Сутре о созвездии Семи Старцев» и в других шаманских призываниях превозносят это созвездие. Из этого следует, что монголы считали созвездие Семи Старцев, ведающее рождением и смертью живых существ, наиважнейшим среди всех звезд и созвездий. Связанные с ним мифологические представления позднее трансформировались в культ созвездия в шаманском пантеоне. В соответствии с этим культом до сих пор сооружаются изображения этого созвездия, рядом с ним зажигаются семь лампад, совершаются жертвоприношения.

Небесный путь, или галактика Млечный Путь

Вспомним, что галактика, о которой пойдет рассказ, в мифологии различных народов мира называется Млечный Путь.

В мифах монгольских народов, посвященных этой галактике, последняя именуется по-разному в зависимости от того, как эти народы представляли себе ее образование: «Небесный путь», «Небесный шов», «Дорога божеств», «Молочная дорога».

Монгольский миф об образовании этой галактики повествует о том, что «в давние времена многочисленные массы людей, войска с бесчисленными стадами кочевали, отправлялись в завоевательные походы, и тогда часть из них оказалась в Верхнем мире. И вот когда наступает ночь, на безоблачном небе виден Небесный путь, по которому следуют кочевники-монголы и их стада»[123].

В этом мифе слышатся отголоски древних событий в жизни кочевников-монголов. В поисках лучших кочевий и благоприятных условий жизни они не раз перекочевывали по всей Центральной и Средней Азии, Европе вместе со своими стадами под охраной многочисленных воинов. Часть из них откочевала так далеко, что остальные даже не смогли их догнать и подумали, что те скрылись за небосклоном и оттуда отправились в Верхний мир. Согласно традиционному мифическому мышлению, галактика, которую они видели на небе, представлялась им Небесным путем, а мириады ее звезд — кочующими по этому пути их сородичами.

Следующее название галактики — Небесный шов — связано с мифическим рассказом о небесном катаклизме. Тогда разверзлись Небеса, и Земле суждено было быть затопленной. Однако Матерь Небесная Манзан Гурмэ тоодэй молоком из своей груди «залатала дыру в небе» и спасла все живые существа[124].

В бурятском эпосе, тесно связанном с их древней мифологией, галактика Млечный Путь называется Дорогой божеств, по которой они шествуют. В эпосе «Абай-Гэсэр хубуун» не раз встречаются эпизоды, где сами боги или дети божеств спускаются на Землю по той самой дороге, которую для них сотворила покровительствовавшая им Манзан Гурмэ тоодэй.

А вот другое название этой дороги — Молочная — произошло от того, что Манзан Гурмэ тоодэй нацедила молоко из своей груди и выплеснула его вслед обманувшему ее внуку Абай-Гэсэру[125].

Если учесть, что помимо двух последних мифов, в которых образование галактики связывается с Манзан Гурмэ тоодэй, ей приписывается и появление на небосводе Небесного шва. Выходит, что Манзан Гурмэ тоодэй является главным действующим лицом бурятских астральных мифов, в частности, посвященных образованию описываемой нами «многоименной» галактики. Это находит свое подтверждение в уже цитированном нами эпосе «Абай-Гэсэр хубуун», в котором о Манзан Гурмэ тоодэй говорится следующее:

Носящая круглую серебряную чашу

Манзан Гурмэ тоодэй родилась,

Чтобы стать Небесным швом

Для пятидесяти пяти божеств-тэнгриев.

Манзан Гурмэ тоодэй родилась,

Чтобы стать предводительницей всех шаманок[126].

Итак, Манзан Гурмэ тоодэй в одно и то же время представала и в образе, олицетворяющем галактику Небесный путь, и в образе прародительницы высших небесных божеств. Объявление Манзан Гурмэ тоодэй «Небесным швом для пятидесяти пяти божеств-тэнгриев» по сути дела означало то, что она является главной героиней мифа об образовании галактики Небесный путь.

А образным сравнением с этой галактикой являлась «Великая серебряная чаша», провозглашенная обязательным мифическим атрибутом восхваления Манзан Гурмэ тоодэй.

Персонажи мифа об образовании созвездия Трех Маралих[127] и других звезд и созвездий

Миф об образовании галактики Небесный путь (Млечный Путь) вместе с другими монгольскими астральными мифами составляют единый цикл. При этом отметим, что из мифического рассказа о завоевательных походах и перекочевках древних монголов ответвились многие другие мифические рассказы, в частности, мифы об образовании созвездия Трех Маралих и некоторых других звезд и созвездий.

Существуют различные варианты мифа об образовании созвездия Трех Маралих (созвездия Ориона), записанные русским ученым Г. Н. Потаниным у алтайцев, ойратов, халхасцев и бурят[128]. И хотя самым систематичным, логически объединяющим все другие варианты этого мифа является халхасский вариант, рассматривая персонажей этого мифа, создавая собирательный портрет его главного героя — Хухдэй мэргэн хана, — мы будем использовать и другие варианты этого мифа.

В халхасском его варианте делается акцент на охотничьи способности Хухдэй мэргэн хана, повествуется о том, что

Следовавший со своим войском Хухдэй мэргэн хан

во время облавной охоты

наводил на зверей такой ужас,

что звери северной стороны

обделывались от страха,

а устрашенные им звери южной стороны

были повергнуты в прах[129].

Более того, в алтайском варианте мифа говорится о том, что Хухдэй мэргэн хан во время подобных облавных охот истреблял бедное зверье чуть ли не под корень[130]. Именно это, а также его высокомерие, по теленгидской версии мифа, явились причинами того, что Хухдэй мэргэн хан впал в немилось к Всевышнему тэнгри[131] и был им наказан[132].

А случилось это вот как. Когда Хухдэй мэргэн хан во время очередной облавной охоты истребил всех

Изображения воинов и охотников карасукского времени на петроглифах

животных, оказавшихся в облаве, не дав уйти из сом- кнутого кольца ни одному зверю[133], люди спросили его: «Ты по божьему повелению истребляешь зверей или по своей воле?» — «Что мне бог! — отвечал высокомерный Хухдэй мэргэн хан. — Я кого хочу, того и убиваю».

Вскоре после этого случая Хухдэй мэргэн хан снова отправился на охоту, где ему повстречались три маралихи, которые, очевидно, были посланы самим Небесным владыкой, чтобы урезонить зарвавшегося меткого стрелка. Догнать этих трех маралих Хухдэй мэргэн хан не смог: лошадь устала, собаки выбились из сил. Когда же три маралихи взмыли в небо, за ними устремился и Хухдэй мэргэн хан вместе со своими лошадьми и собаками[134]. Пущенная им стрела навылет поразила среднюю маралиху и окровавленной вышла из ее тела. Затем Хухдэй мэргэн хан вместе со своими охотничьими псами, Асаром и Басаром, погнался за тремя следовавшими за матерями детенышами маралих… И тогда они все превратились в звезды[135].

Таким образом Хухдэй мэргэн хан был наказан за свою гордыню Всевышним Тэнгри. И теперь все персонажи этого мифа, превратившись в звезды, сияют на небе: созвездие Трех Маралих[136], или созвездие Орион, а чуть пониже — созвездие трех ее детенышей; созвездия двух гончих собак Хухдэй мэргэн хана — Асара и Басара, или созвездия Большого и Малого Пса; и, наконец, звезда их хозяина, самого Хухдэй мэргэн хана, или звезда Сириус. По преданию, своих двух соловых коней Хухдэй мэргэн хан на ночь оставляет на Золотой привязи[137], которую обходят семь старцев, охраняющие этих соловых скакунов. Этих старцев иногда называют еще семью божествами[138].

Как нам представляется, среди монгольских кочевников были такие меткие стрелки, как Хухдэй мэргэн хан, славившиеся охотничьим мастерством. Когда древние люди видели на небе созвездие Трех Маралих и другие созвездия и звезды, они представляли себе картины охоты и поэтому воспевали их. Таким образом, в монгольской мифологии появился целый цикл астральных мифов, в которых отражены и природные явления, происходившие перед глазами кочевников[139], и социальные события, связанные с Великим переселением народов. Эти явления вызывали у кочевников-монголов стремление творчески осмыслить тайны природы и общества в их взаимосвязи и взаимодействии. Они не отделяли друг от друга явления природы и события, происходившие в обществе.

Мотивы и образы мифа о созвездии Обезьян[140]

Меткие стрелки являются главными героями монгольских астральных мифов, героями планетарного масштаба, ведь их мишенями являются небесные тела, звезды и созвездия. Примером тому служит миф о шести звездах созвездия Обезьян.

Правда, в стародавние времена этих звезд было не шесть, а семь или даже двенадцать. Об этом рассказывается в одном из вариантов мифа о созвездии Обезьян, который до сих пор бытует среди халх-монголов: «В далекие времена было в созвездии Обезьян двенадцать звезд. Появляясь на небосклоне в зимние месяцы, холодно светили они. Жил в те времена знаменитый стрелок-лучник Эрхий мэргэн, который, будучи уверенным в своем стрелковом мастерстве, поклялся созвездию Обезьян: „Я буду стрелять по очереди в каждую из твоих двенадцати звезд. Если я попаду в каждую из них, то созвездию Обезьян придет конец, а если я промахнусь, то я сам превращусь в зверя, которому не пить воды родниковой, не есть травы сочной“.

Дав такую клятву, Эрхий мэргэн начал стрелять. В шесть звезд он попал, и те мгновенно исчезли с небосвода; а в шесть оставшихся — промахнулся. И тогда Эрхий мэргэн превратился в степного сурка-тарбагана, который не пьет воды студеной, не ест травы сочной»[141].

Меткий лучник, стреляющий в небесное светило. Святилище Хуругийн узуур, Архангайский аймаг, Монголия

Как явствует из этого мифа, созвездие Обезьян (Плеяд), состоящее из шести звезд, в глубокой древности насчитывало двенадцать звезд, приносящих на землю холод. Главный герой мифа стреляет в двенадцатизвездное созвездие для того, чтобы спасти людей и все живые существа от холода, а также продемонстрировать людям свою меткость.

Во втором варианте халхасского мифа говорится о том, что «в те далекие времена, когда созвездие Обезьян состояло из двенадцати звезд, на земле была вечная зима. В местности под названием Тарвага проживал стрелок из лука по имени Эрхий по прозвищу мэргэн, что значит „меткий“. Желая, чтобы в их краях стояло вечное лето, Эрхий мэргэн точными выстрелами из лука сверг с небосвода морозившие Землю звезды и приказал своему скакуну раздавить их. Однако коня Эрхий мэргэна опередил бык, вызвавшийся самолично раздавить ненавистные звезды. И вот когда он наступил на них, половина звезд, проскользнув через его раздвоенное копыто, вознеслась назад на небо. По этой причине теперь в тех краях половина года приходится на зиму, а вторая половина — на лето.

Обвиняя в случившемся только себя, Эрхий мэргэн отсек свой большой палец, поклялся, что подавится и умрет, если притронется к сухой прошлогодней траве, захлебнется и умрет, если решит испить студеной воды, после чего превратился в суслика-тарбагана и скрылся под землей. Сказывают, что именно в этом причина того, что зимней порой, когда созвездие Обезьян появляется на небосводе, тарбаганы не показываются на поверхность земли»[142].

Знаменитый мифический стрелок-лучник Эрхий мэргэн. Наскальный рисунок. Скала Талын улаан, или Баатар хайрханы хад. Вблизи города Ховд (Монголия)

Еще в одном халхасском варианте этого мифа, записанном Г. Н. Потаниным, рассказывается о том, что «в прежние времена в созвездии Обезьян было семь звезд. С их появлением на небе Земля охлаждалась, люди мерзли. Чтобы прекратить эти напасти, меткий лучник по имени Эрхий мэргэн дал клятву низвергнуть эти зловредные звезды с небосвода. При этом он сказал, что если не сможет сделать это одним выстрелом, то отрежет себе большой палец; более того, превратится в сурка-тарбагана, не будет пить студеную воду и питаться сухой прошлогодней травой, не будет выбираться из норы в ветреную погоду и в снежную пору, чтобы насладиться прохладой, и, наконец, превратится в мишень и добычу мужей-охотников.

Поклявшись, Эрхий мэргэн натянул лук и выстрелил. Стрелок смог поразить только одну из звезд созвездия Обезьян, поэтому с тех пор это созвездие насчитывает не семь, а шесть звезд. Сам же Эрхий мэргэн был верен своей клятве и превратился в сурка-тарбагана»[143].

Что прежде всего объединяет все перечисленные версии этого мифа, так это то, что меткий лучник по имени Эрхий мэргэн поклялся покончить с созвездием Обезьян. Однако, не сумев этого сделать, стрелок был верен своей клятве и превратился в сурка-тарбагана. Таким образом автор мифа, с одной стороны, предостерегал от излишней уверенности в своих силах и способностях, показывал плачевные последствия этих необдуманных шагов, а с другой стороны, продемонстрировал непоколебимую верность древних монгольских богатырей клятвенным обещаниям.

Древние монголы, будучи кочевниками, жили среди природы и наблюдали за каждым явлением на небе и на земле, следили за появлением и исчезновением звезд, созвездий, изменением погоды, жизнью животного мира.

Как явствует из различных вариантов этого мифа, монголам в древности представлялось, что именно с появлением на небосводе осенью, зимой и весной созвездия Обезьян на Земле наступают холода.

Однако степняки-монголы подметили, что с появлением созвездия Обезьян на небе порой связано не только похолодание, но и наступление благополучной зимы. Так, до сих пор существует такое поверье, что с появлением рядом с этим созвездием малых звезд («рождением звезд-детенышей») наступает теплая зима, стоит великолепная погода.

И все же упрек созвездию Обезьян в том, что оно приносит на Землю холода, остается главным в отношении этого созвездия. Интересно объяснение, почему именно звезды-обезьяны приносят холода на Землю. Сказители рассказывают, что давным-давно, когда обезьяны жили в этих местах, они подвергались гонениям и притеснениям со стороны местного населения. Из-за этого они и перебрались на небеса и с тех пор мстят таким образом обижавшим их людям. Возможно, и по этой причине кочевники-монголы назвали эти звезды созвездием Обезьян.

С другой стороны, из мифа о созвездии Обезьян явствует, что в нем в какой-то мере отразились происходившие природные и климатические изменения. Таким изменением, очевидно, был переход территории Центральной Азии, в частности Монголии, от жаркого и теплого климата к холодному и прохладному. Вместе с изменением климата изменилась и живая природа. Как считал российский академик А. Н. Окладников, это касалось и территории современной Монголии: «Как известно, исходя из представления о том, что эволюция обезьян — предков человека, которые сначала вели древесный образ жизни, должна была протекать в условиях страны, где происходила постепенная смена растительных ландшафтов от лесных: тропических или субтропических, к ландшафтам открытых пространств, ряд видных ученых в XIX и в начале XX столетия считал, что наиболее благоприятные общие условия для этого существовали в конце третичного — начале четвертичного периода именно во Внутренней Азии»[144].

В период подобных природно-климатических изменений развитая часть предков человека, сумев приспособиться и защитить себя, осталась на прежнем месте, а малоразвитая их часть либо погибла, либо перебралась в жаркие страны и там осела. Как мне представляется, люди в силу своего древнего мифологического мышления вполне могли решить, что их предки вознеслись на небеса и превратились в звезды; а поскольку в прежние времена эти предки подвергались гонениям и притеснениям за то, что предпочитали жару прохладе и холоду, люди могли подумать, что именно обиженные предки в отместку за прежние обиды теперь насылают на них холода.

Особенность мифологического мышления заключается в том, что его плоды в отношении последовательности каких-либо явлений становятся главенствующими, т. е. превращаются в непосредственную причину следующих за ними событий.

Так, люди вполне могли считать, что исчезновение обезьян является непосредственной причиной похолодания в их местности. А когда они вдруг заметили, что исчезла одна из звезд созвездия Обезьян, появление на небе которого вызывало похолодание на Земле, они, естественно, подумали, что ее истребил какой-нибудь меткий лучник. Ведь именно такие богатыри являлись главными защитниками и опорой рода в эпоху охоты и собирательства съедобных растений; они почитались как избавители сородичей от всех бед. Свистящая стрела метких лучников казалась им способной истреблять все, что они захотят, живое и неживое, земное и неземное. Именно поэтому они посчитали, что исчезнувшая звезда была уничтожена каким-то метким стрелком. Тогдашним людям это казалось абсолютно реальным. Впоследствии люди постепенно адаптировались в новых климатческих условиях, что способствовало созданию у них представления о том, что исчезновение одной из звезд созвездия Обезьян повлияло на изменение погоды.

Таким образом, весь сюжет мифа отнюдь не выдуман: он связан с реальными изменениями природно-климатических условий той далекой эпохи. Именно так древние люди благодаря своему мифологическому мышлению познавали окружающий мир.

Глава 3

Космогенез в монгольской мифологии

Хаос как первоначальное состояние мира

В мифологии Древнего мира констатируется, что Космос образовался из Хаоса, который «большей частью конкретизируется как мрак или ночь, как пустота или зияющая бездна, как вода или неорганизованное взаимодействие воды и огня, как аморфное состояние вещества в яйце, а также в виде отдельных демонических (хтонических) существ, таких как змеи-драконы, древние великаны и боги старшего поколения. Превращение Хаоса в Космос оказывается переходом от тьмы к свету, от воды к суше, от пустоты к веществу, от бесформенного к оформленному, от разрушения к созиданию»[145].

Мифологическая концепция монгольской космологии также сохраняет эту основную идею, о чем свидетельствует упомянутое в так называемом мифическом введении бурятского эпоса «Абай Гэсэр хубуун» довольно смутное и «неконкретизированное» состояние Хаоса, предшествовавшее образованию Космоса:

Когда великая Земля

еще была Хаосом,

когда великая Кальпа[146]

еще не была сотворена[147].

По поводу того, что представлял из себя этот Хаос, знаток монгольской мифологии Доржи Банзаров отмечал, что «из некоторых только намеков в молитвах можно заключить, что, по мнению монголов, Небо и Земля некогда были слиты, соединены в одну массу вроде Хаоса. По крайней мере, в молитве огню говорится, что огонь зародился при отделении Неба от Земли…»[148].

Представленные ниже версии и варианты мифа о сотворении мира дают возможность конкретизировать понятие Хаоса в монгольской мифологии: во всех этих мифических рассказах, как правило, Хаос изображается в виде бескрайней водной стихии:

«В те давние времена

не существовало земной тверди,

подобной нынешней,

все было покрыто водой»[149];

«Сначала земли не было.

Были лишь смешавшиеся между собой

огонь, вода и ветер»[150];

«В те далекие времена

Земли не было.

Существовали только

Воздушное и водное пространство»[151].

Как явствует из процитированных выше монгольских мифов, их авторы в своих представлениях сходятся в одном: во времена, предшествовавшие сотворению мира, земная поверхность отсутствовала и все поднебесное пространство занимал безграничный Мировой океан.

Далее монгольские авторы мифических рассказов поведали нам о том, кто был основным творцом Земли, кем были его помощники, откуда «взялась», как образовалась на океанской поверхности земная твердь и какие события произошли после ее образования.

Так, в одном из вариантов халхасского мифа о сотворении мира говорится о том, что «Хурмаст тэнгри отправил птицу Галбинга[152], чтобы создать земную твердь. Эта птица живет тридцать тысяч лет. Через первые десять тысяч лет она сносит первое яйцо. Облетев всю водную поверхность, птица Галбинга так и не нашла кусочек суши, чтобы свить гнездо. Тогда она выдернула из своего оперенья несколько перьев и свила гнездо прямо на водной глади. В этом гнезде она и снесла свое первое яйцо. В течение долгого времени на ее гнездо оседала песчаная пыль, вот так и образовывалась земная твердь»[153].

В отличие от этого варианта монгольского мифа о сотворении мира, в котором наблюдается значительное влияние древнеиндийской мифологии[154], большинство других, более древних вариантов объединяет сюжет о доставании ныряльщиком горсти земли со дна безграничного Мирового океана и последующего сотворения из нее земной тверди.

Мифические образы Первотворцов Мира и их помощников-ныряльщиков

В монгольских мифах о сотворении мира констатируется, что сначала существовал безграничный Мировой океан. Затем появляется Верховное божество — Тэнгри, Первотворец Мира, который, оглядев эту водную гладь и не найдя земной тверди для пристанища, задумывается над вопросом о сотворении Земли. Поскольку материал для земной тверди следовало извлечь со дна океана, для этого необходимо было туда нырнуть. В это время появляется помощник Первотворца Мира, ибо последний начинает искать и находит себе помощника — сотворца Мира. Именно об этом повествуется в варианте монгольского мифа о сотворении мира, записанного Г. Н. Потаниным и взятого нами за основу при изложении мифологической концепции монгольской космологии:

«В то время пребывавший на небесах божество-тэнгри Очирмани (Очурмани)[155] взглянул с небес вниз и подумал: „Хорошо бы вместо этого безбрежного океана сотворить землю. Но одному мне с этим делом не справиться, мне нужен помощник“. Такого помощника — соучастника сотворения Мира Очирмани нашел в лице мифической птицы Цагаан Шунгуд, что означает „Белая Птица-ныряльщик“[156].

Когда соучастники сотворения Мира приблизились к водной глади, они увидели гигантскую лягушку. „Плыви к той лягушке, — приказал Очирмани птице Цагаан Шунгуд. — Притащи ее сюда и переверни вверх пузом. Я посижу у нее на животе, а ты тем временем донырни до дна и принеси мне оттуда горсть-другую земли. При необходимости вспоминай меня. И тогда нам удастся свершить задуманное“.

Птица Цагаан Шунгуд выполнила первое поручение Очирмани, притащила ему гигантскую лягушку, которая превратилась в помост для Тэнгри — Первотворца Мира, а затем и в опору сотворенной Земли[157]. Когда же птица-ныряльщик нырнула и добралась до дна океана, она не смогла схватить даже горсть твердой, как камень, земли. „Это же не я решила взять со дна горсть земли, — подумала она. — Это Очирмани приказал мне взять и принести ему горсточку“. Едва так подумав, птица-ныряльщик с легкостью взяла со дна полную горсть земли и тут же поднялась на поверхность океана.

Птица-ныряльщик Цагаан Шунгуд попыталась было сотворить Землю самостоятельно. Но ее попытка оказалась неудачной по причине того, что тэнгри Очирмани не были произнесены магические заклинания, необходимые для успешного осуществления задуманного[158]. По этой причине птице-ныряльщику пришлось еще раз нырнуть за новой горстью земли.

На этот раз Тэнгри — Первотворец Мира высыпал на лягушку, принесенную птицей-ныряльщиком, горсть земли и прочитал заклинания. Тут же под ними стала образовываться земная твердь, фундаментом которой и стала эта гигантская лягушка…»[159].

В различных вариантах монгольского мифа о сотворении мира выступают два или три творца-демиурга. Так, в рассматриваемом нами варианте это божество-тэнгри Очирмани (Очурмани) и птица-ныряльщик Цагаан Шунгуд[160]; в алтайском варианте — Улгэн[161] и Эрлэг[162]; в бурятском варианте — Эсэгэ-Малаан тэнгри[163], Ой-Харьхан[164], Эхэ бурхан, Эхэ ехэ бурхан, Сомбол бурхан. Причем в каждой группе творцов инициатором сотворения Мира, Тэнгри — Первотворцом Мира, является Всевышнее божество (Очирмани, Эсэгэ-Малаан, Улгэн), а остальные — его помощники — соучастники сотворения Мира. Главенствующую роль божеств-тэнгриев в сотворенном мире не признали демоны, а также обиженные Первотворцами их помощники — соучастники сотворения Мира (Шулмас в халхасской версии, Архан Шудхэр — в бурятской, Эрлэг — в алтайской), которые попытались покончить с божествами-тэнгриями — Первотворцами Мира.

Вот что об этом повествуется в халхасской версии:

«После сотворения Земли двое ее Творцов присели отдохнуть, да и заснули, хотя в прежние времена они не знали, что такое отдых и сон. В этот момент явился демон — Шулмас[165]. Увидев двух творцов, которые лежали на клочке только что сотворенной ими Земли и спали, Шулмас решил сбросить их в океан вместе с сотворенной ими пядью Земли. Однако, едва он схватился за край Земли и хотел сбросить ее вместе с творцами в воду, края воды рядом не оказалось. Тогда Шулмас сгреб двух творцов в охапку и побежал за удаляющимся от него краем воды. Сотворенная Земля так быстро расширялась, что Шулмас не смог догнать отступающую воду. Когда демон и вовсе выбился из сил, он просто бросил творцов на землю и был таков. Пробудившись от глубокого сна, Очирмани сказал своему помощнику: „Когда Шулмас хотел нас сбросить в воду и утопить, Земля нас защитила“»[166].

Заметим, что в различных версиях мифа о сотворении мира повествуется не только о противоборстве между божествами-творцами и демоном, как в халхасском варианте, но и между Первотворцами Мира и их помощниками.

Трения между ними начали возникать еще в процессе сотворения земли. Так, в халхасском варианте мифа конфликт между Первотворцом Мира Очирмани и его помощником птицей-ныряльщиком Цагаан Шунгудом возник из-за желания божества-тэнгри заставить своего помощника беспрекословно выполнять его приказы.

А в алтайском варианте мифа конфликт возник между богиней-творцом Улгэн и ее помощником Эрлэгом, выступавшим здесь в роли ныряльщика: «Эрлэг нырнул в воду и на дне нашел гору. Он оторвал от нее кусок земли и набил ею свой рот. Вернувшись на поверхность воды, Эрлэг выплюнул землю на ладонь богини-творца Улгэн. Та разбросала эту землю по поверхности воды, и образовалась земная твердь.

У Эрлэга же между зубами забились остатки земли; тот сплюнул их на только что сотворенную Землю, после чего на ней появились кочковатые, болотистые места. Улгэн страшно разгневалась и стала упрекать Эрлэга за то, что по его вине гладкая поверхность Земли местами стала неровной, холмистой. „Чтобы духу твоего на этой земле больше не было!“ — вскричала разгневанная богиня-творец»[167].

Подобные трения впоследствии переросли в непремиримые противоречия. О том, как это происходило, повествуется в одном из бурятских вариантов мифа о сотворении мира: «Эсэгэ-Малаан тэнгри, Ой Харьхан (Ээ-Хайрхан в монгольских мифах) и Архан-Шудхэр (т. е. Арахан-Зэдхэр) договорились втроем сотворить мир. Архан-Шудхэр с внешнего Моря (т. е. океана) принес во рту землю. Творцы сотворили Землю идеально гладкой, как стол. На вопрос Архан-Шудхэра, „какая часть сотворенной Земли полагается ему“, его сотоварищи посулили ему лишь клочок земли, на котором он мог только стоять, опираясь на палку.

Тогда Архан-Шудхэр в сердцах воткнул в землю свой посох, и из проделанной им ямки наружу поползли различные насекомые. Спохватившись, Эсэгэ-Малаан тэнгри заткнул эту дыру тлеющей головешкой, чем предотвратил появление насекомых на земле»[168].

Ситуация, описанная в бурятском варианте мифа, развита в алтайском варианте, в котором Эрлэг, как участник сотворения, просит у богини Улгэн свою долю сотворенной Земли. Та сначала не хотела ему ничего давать, потом разрешила взять ему пядь земли на кончик его посоха. Рассерженный Эрлэг проткнул землю своим посохом и через образовавшееся отверстие исчез под землей. В алтайском варианте мифа кажущееся несправедливым распределение Земли оправдывается только намеком на злоумышленность Эрлэга.

Во всех вариантах монгольского мифа о сотворении мира логично и ясно растолковывается, что Земля принадлежит Первотворцам Мира, а преисподняя — Эрлэгу. При этом подземное царство противопоставляется земной жизни, где обитают только красивые, светлые существа. Наоборот, существа, живущие в преисподней, где господствует вечная тьма, вызывают ужас и страх. Таким образом, представление первобытных людей о подземной и земной жизни объективно отражает явления живой природы. Но персонификация и олицетворение Первопредка и Творца Мира или его врага — Разрушителя жизни — естественно, имеют фантастический характер. Их божественный или демонический образ присущ мифологическому мышлению кочевников-монголов той далекой эпохи.

Еще раз о Первотворце Мира

Помимо сюжета монгольского мифа о сотворении мира, согласно которому Первотворец сотворяет его, достав со дна океана с помощью героя-ныряльщика горсть земли, существует и другой мотив, по которому Первотворец Мира Шагжамуни[169] получает горсть земли от Всеведущего Владыки Хана Хурмасты[170], стреляет из лука в черепаху и превращает ее в опору сотворенной Земли.

Миф со вторым мотивом начинается с индийских и буддистских мифологических понятий и представлений о Калпах[171]:

«Прежде чем возникли Небо и Земля, существовала Калпа, после которой наступила новая Калпа. Владыку третьей Калпы звали Шагжамуни. Шагжамуни долго находился в Пещере созерцания, а когда он поднялся и вышел, то Калпа уже прошла. Как владыка будущей Калпы, он радовался, но и грустил оттого, что Калпы так быстро проходят. В то время он еще не принял обет гэлэна[172].

Его Великий Учитель, Таван Номын эзэн (Владыка пяти законов), во время собрания божеств-тэнгриев в первой Калпе назначил Шагжамуни владыкой грядущей Калпы. Шагжамуни вспомнил об этом и пришел к нему.

Великий Учитель спросил Шагжамуни:

— Почему ты так долго не появлялся в эти годы?

Он ответил:

— О! Великий Учитель! Вам известно, что я находился в пещере созерцания, откуда выхожу лишь один раз в течение Калпы. Вот поэтому я и вышел только теперь.

— Да, да! Все это мне известно, — сказал Учитель. — Так проходи же в мою обитель!

Когда они вошли в пещеру и прошли три ее отсека, Шагжамуни почувствовал страх, у него дрогнуло сердце, и он не мог дальше идти.

Учитель ему объяснил причину его состояния:

— Так и должно было быть. Ведь ты оставался бессмертным в течение трех Калп. Всему есть свой предел.

Тогда Шагжамуни спросил:

— Сколько в пещере отсеков?

— Семь, — ответил Учитель.

— А в котором вы сами находитесь? — поинтересовался Шагжамуни.

— В последнем, седьмом, — сказал Учитель…»[173].

В этой части мифического рассказа мы знакомимся с еще одним героем этого мифа, но не постоянным героем монгольской мифологии: великим наставником Будды Шагжамуни и Хана Хурмасты, преподававшим им буддистский канон.

В образе упоминаемой тут пещеры Владыки пяти законов нашли свое представление не только вселенские явления, предшествовшие сотворению Земли, понятия пространства (семь отсеков пещеры) и времени («Шагжамуни оставался бессмертным в течение трех Калп»), но и категории нравственности и психологии (страх, почувствованный Шагжамуни), понятия границы и пределов познания (оставшиеся непройденными Шагжамуни четыре отсека пещеры). Само вхождение в пещеру означало возвращение к своим истокам с последующим вознесением на небеса и явлением в мирское бытие.

Именно об этом далее повествуется в рассказываемом нами мифе:

«Теперь отправляйтесь к Всеведущему божеству Хану Хурмасте! — сказал Учитель.

— О, Великий Учитель! Как же я к нему попаду? — выразил свои сомнения Шагжамуни. — Ведь меня к Хану Хурмасте просто так не пропустят.

— Об этом не беспокойся, — успокоил его Учитель. — Я напишу ему письмо, поставлю свою подпись и печать.

Когда Шагжамуни явился в страну небожителей к Хану Хурмасте с письмом от Учителя, стражники остановили его и сказали:

— В страну божеств кого попало не пропускают! Кем вы будете?

— Я приехал из Нижней Калпы с письмом к Хану Хурмасте, — ответил Шагжамуни и вручил послание Учителя.

После этого Хан Хурмаста принял Шагжамуни и, благословив его, предложил присесть. Шагжамуни удивился, не найдя в указанном месте стула. Но стул оказался невидимым, поэтому Хан Хурмаста как ни в чем не бывало усадил-таки на него своего гостя. Затем Хан Хурмаста созвал великое собрание всех подданных ему божеств-тэнгри, объявил, что к ним в гости прибыл владыка юго-восточного материка, что с горой Сумэру в центре. Затем Шагжамуни принял обет гэлэна. Хан Хурмаста приказал стражникам отныне пропускать его без всякой проверки…»[174].

Как явствует из этой части мифического рассказа, Шагжамуни по велению Владыки пяти буддистских законов явился к Хану Хурмасте, получил от него благословение, принял обет гэлэна и оказался в полном его подчинении, что на самом деле не соответствовало буддистскому канону. Из этого следовало, что Шагжамуни на самом деле является только образом, который «подменяет» героя древнего мифа. Однако озвученное Ханом Хурмастой представление о мире соответствует представлениям буддистов о горе Сумэру и окружающих ее материках. Иначе говоря, в этом мифе представления монгольской и восточной мифологии смешаны с канонами буддизма, зачастую вступают в противоречие друг с другом. В этом мы лишний раз убедимся из дальнейшего изложения монгольского мифа:

«Тем временем Хан Хурмаста спросил его:

— Что там происходит в Нижнем мире?

— Владыка! Там ничего нет, кроме воды, — ответил Шагжамуни.

— А ты представляешь, где находятся четыре океана Нижнего мира? — допытывался Хан Хурмаст Тэнгри.

— Да, мне это известно, — уверенно ответил Шагжамуни.

— Ну коли знаешь, — продолжил Хан Хурмаст Тэнгри, — тогда возьми у меня этот комок земли и брось ее посередине восточного океана, старейшего из всех четырех. Через некоторое время над водой образуется земная твердь, точь-в-точь как пенка на молоке.

Сказав это, Хан Хурмаст Тэнгри дал ему комок желтой земли, состоящий из десяти тысяч драгоценностей.

Шагжамуни взял у Хан Хурмаст Тэнгри комок земли, бросил его посреди восточного моря и стал дожидаться, когда появится земная твердь. Но она не появлялась. Шагжамуни стало ясно, что обыкновенными глазами эту земную твердь не разглядеть. Он напряг свое магическое зрение и действительно увидел, что над водой образуется земная твердь, точь-в-точь как пенка на молоке. Не ускользнуло от его магического взгляда и то, что сотворенную им земную твердь пытается подмять под себя и прижать к груди гигантская черепаха. Шагжамуни прекрасно понимал, что, если с черепахой не покончить, землю у нее не отобрать. Однако, поскольку он уже дал обет гэлэна, он не то что убить черепаху, не мог выдернуть из земли даже обыкновенную травинку. Тогда он решил обратиться за советом к Владыке пяти законов. Учитель, снабдив его письмом, направил Шагжамуни в диважин, райское место обитания западных божеств-тэнгриев.

Его приезд переполошил западных тэнгриев, а когда он рассказал о случившемся, те восприняли это с пониманием.

Луки и гориты на оленных камнях и на наскальных рисунках (Монголия)

— Да, такое случается, — посетовали они и, вручив ему лук со стрелами, наказали: — Стреляй из этого лука и убей зловредную черепаху.

Тогда Шагжамуни спросил их в недоумении:

— Так мне же нельзя убивать живые существа! Я же дал обет гэлэна!

— Это не важно, — стояли на своем западные тэнгрии. — Убийство позволительно, если оно совершено на благо большинства живых существ…»[175].

В этой части мифического рассказа проявляются противоречия между мифическим Первотворцом Мира и Великим Учителем буддистов. Иначе говоря, обет гэлэна, данный владыкой Калпы Шагжамуни, вступает в противоречие с обязанностями мифического Первотворца Мира. В соответствии с буддистским каноном лишение жизни живого существа монахом, принявшим обет гэлэна, является наипервейшим грехом из десяти запрещенных деяний. И тем не менее это греховное деяние оправдывается формальным заявлением о том, что «убийство позволительно, если оно совершено на благо большинства живых существ».

А упоминаемое здесь «райское место обитания западных божеств-тэнгриев» хотя и является местом пребывания западной части девяносто девяти тэнгриев, т. е. пятидесяти пяти из них, тем не менее эта страна прозвана диважином, т. е. «райским местом обитания» буддистских божеств. Таким образом, этот монгольский миф о сотворении мира имеет много пластов, является мифологическим «накоплением» различных наций и народов и различных эпох. Беря во внимание тот факт, что этот мифический мотив не встречается ни в джатаках[176], ни в других произведениях, предположу, что в данном случае мы имеем дело с древним мифом о сотворении мира, в который были внесены изменения исходя из буддистской догматики. И поэтому герой этого мифа Шагжамуни, как и Очирмани из предыдущего халхасского варианта мифа, является мифическим Первотворцом Мира, божеством-тэнгри, а вовсе не Буддой, «избегающим все греховные деяния и распространяющим мудрость».

Именно поэтому Шагжамуни, расспросив у западных тэнгриев, как ему стрелять в черепаху, вернулся к восточному океану; там он увидел черепаху; та лежала головой, обращенной к северу, животом, обращенным вверх, прижимая к груди комок земли.

Следуя полученному совету, Шагжамуни прицелился в грудную полость черепахи и выстрелил. Пронзенная стрелой черепаха вздрогнула и оборотилась головой к югу. Изо рта у нее вырвалось пламя, сзади полилась моча, и она скончалась.

С тех пор монголы южное направление называют стороной красного огня, а северное направление — стороной черной воды, западное направление, куда был направлен железный наконечник стрелы Шагжамуни, — стороной белого железа, а восточное направление, куда указывал деревянный конец его стрелы, — стороной синего дерева. А поскольку из комка желтой земли, который черепаха прижимала к груди, земная твердь возникла прямо посередине, центральное направление отныне звалось стороной желтой земли[177],[178].

Мифический сюжет об убийстве из лука черепахи и сотворении Мира отсутствует и в китайской мифологии, и в исторических источниках. Это доказывает, что его авторами являются северные номады, монгольские скотоводы-кочевники. Но особенно важно то, что этот миф о сотворении Мира, опирающегося на черепаху, до сих пор бытует среди всех монгольских народов. Что же касается нашего вывода о трансформировании под влиянием буддистской доктрины этого древнемонгольского мифа, то подтверждением может служить еще один бурятский вариант мифа[179], в котором еще более проясняется процесс сотворения земли:

«Лебедь в поисках земли летел по воздуху, а Ворон искал грунт под водой. Когда они увидели Золотую черепаху, которая в лапах держала комья земли, они сообщили об этом Хухдэй мэргэну[180]. Тот выстрелил в черепаху из лука и убил ее…»[181].

Отсюда логично предположить, что Первотворец мира и мифический стрелок, убивший черепаху, — одно и то же лицо. Причем это не Шагжамуни, а богатырь-лучник монгольской мифологии Хухдэй мэргэн. И только в более позднюю эпоху под влиянием буддизма главная роль мифического Первотворца Мира была «передана» буддистскому пророку.

Как бы там ни было, в пересказанных нами мифических рассказах Первотворец делает черепаху опорой земли в момент сотворения Мира. Мифическое понятие о том, что опорой Земли является золотая черепаха, сохраняется многими народами Востока и поныне. Именно черепаха символизирует у них модель Вселенной[182]. У монголов мифическая черепаха является символом прочности и вечности. Неслучайно каменные изваяния черепах в древней столице Монгольской империи городе Каракорум служили постаментом для императорских декретов, высекавшихся на гранитных стелах.

Незаконченная скульптура каменной черепахи свидетельствует о том, что материал, из которого сделана заготовка, бесспорно, местный[183]. Действительно, четыре изваяния черепахи символизируют четыре стороны света, как и говорится в монгольских мифах. Памятники изобразительного искусства вполне правомерно утверждают исконность монгольских мифов о сотворении Мира, сочинение которых свидетельствовало о «высокой ступени развития человеческого сознания»[184] их авторов.

Мифы о сотворении человека

Мифы о сотворении человека и возникновении человечества всегда входили в состав космогонических мифов. И в найденных до настоящего времени монгольских космогонических мифах вслед за рассказом о сотворении Мира повествуется о сотворении человека.

В монгольской мифологии Первотворцы Мира одновременно являются и создателями человека, и к тому же принимают человеческое обличье. Нельзя однозначно сказать, о чем повествуют эти мифы: о появлении всего человечества или о происхождении какого-либо определенного народа.

В монгольской мифологии сотворение человека относят к тому времени, когда был сотворен Мир, когда его материальные и духовные признаки были уже налицо, когда, как изрек древнемонгольский сказитель,

Возникла земная твердь,

запылал огонь;

когда мифическое море Сун

было еще лужей,

а гора Сумбэр — пригорком;

когда только-только взошло Солнце,

а на деревьях распустились листья;

когда на небе только-только появилась Луна,

а в степи расцвели цветы[185].

Упомянутая в стихотворении «земная твердь» — это то самое «мифическое пространство», которое, как явствует из монгольских мифов, было сотворено Первотворцами Мира, после чего оно стало так быстро увеличиваться в размерах, что за его краем не удалось угнаться даже Демону. Именно здесь, на этой сотворенной Первотворцами Мира земле, был создан и человек.

В различных вариантах этого мифа в создании человека участвовали Бурхан[186] (у халхассцев), Шагжамуни (у монголов из Внутренней Монголии), Шибэгэни (Шагжамуни) бурхан, Майдар бурхан и Эсэгэ бурхан (у бурятов по версии М. Н. Хангалова), Улгэн и Эрлэг (у алтайцев).

В бурятской версии «Шибэгэни бурхан, Майдар бурхан и Эсэгэ бурхан, высыпав на воду землю, песок и глину, сотворили земную твердь, на которой выросли деревья и трава. Затем трое божеств приступили к созданию человека: тело слепили из глины, кости сделали из белого камня[187], кровью стала океанская вода. Поначалу они сотворили мужчину и женщину…»[188].

Мифический рассказ о сотворении человека из глины и камня позволяет предположить, что этот миф создавался в эпоху расцвета гончарного искусства.

Тогда древнему сказителю впервые пришла мысль о том, что Мир и человек, возможно, были сотворены из глины и камня. Интересные факты, связанные с эпохой развития горчарного дела, содержатся и в опубликованном М. Н. Хангаловым бурятском варианте мифа о создании человека, цитирование которого и будет нами далее продолжено:

«Поставив рядом с лежанкой ночной горшок и лампаду, три божества-бурхана улеглись на боковую. Но прежде они порешили, что властвовать над сотворенными ими людьми станет тот из них, кто их оживит. А право оживить сотворенную пару и в дальнейшем над ними властвовать получит тот из них, у кого наутро в горшке вырастет цветок, а лампада будет по-прежнему ярко пылать.

Сосуды из Улангомского могильника

Шибэгэни бурхан проснулся раньше других творцов и увидел, что в горшке, стоящем рядом с лежанкой Майдара бурхана, вырос цветок и зажженная вечером Майдаром лампада по-прежнему ярко горит. Шибэгэни бурхан взял их себе, а на их место поставил свой пустой горшок и потухшую лампаду. После этого он снова заснул.

Утром, когда все бурханы разом проснулись, они увидели возле лежанки Шибэгэни выросший в горшке цветок и ярко пылающую лампаду. Как они и сговорились, Шибэгэни бурхан оживил сотворенных ими мужчину и женщину и стал властвовать над ними.

Тем не менее Майдар бурхан, узнав про то, что Шибэгэни бурхан его обокрал, сказал вору: „Поскольку ты украл мою лампаду и горшок с цветком, люди, которых ты оживил, станут обкрадывать друг друга, ссориться и ругаться друг с другом“.

С тех самых пор среди людей процветает воровство, нередки раздоры и склоки.

Майдар бурхан и Эсэгэ бурхан возвратились на небеса, а Шэбэгэни бурхан вместе с людьми остался на земле»[189].

А вот в алтайской версии мифа о создании человека рассказывается о том, что «Улгэн с помощью заклинаний сотворила человека. Ее старший брат Эрлэг украл у нее золотую чашу с синим цветком и с их помощью сотворил другого человека. Прогневавшись на брата, Улгэн прокляла его творение: „Человеку, сотворенному тобой, быть черным шаманом, подпоясанным черным поясом, и пусть он убирается на запад. Мое же творение станет белым шаманом и отправится на восток“. Говорят, что вскоре черный шаман, сделав кожаный бубен, впервые на земле принялся камлать»[190].

Как мы видим, в бурятском варианте повествуется не только о сотворении человека, но и о появлении таких связанных с нравственностью представлений, как воровство, раздоры и склоки, которые были вызваны жульничеством одного из Первотворцов. В алтайской версии, наряду с демонстрацией появления тех же нравственных представлений, рассказывается о зарождении идейных противоречий, о расколе в шаманском корпусе на белых и черных шаманов. Рассмотренные варианты мифа взаимно дополняют, проясняют и восстанавливают «темные места» друг друга.

Если кульминацией сюжета рассказанных ранее вариантов мифов о создании человека был возникший раздор между его Первотворцами, то в двух следующих, халхасских вариантах[191] мифа о сотворении человека Первотворцу противостоит, пытается причинить вред Дьявол:

«Сотворив мужчину и женщину из глины, Бурхан отправился за вечным рашаном — живой водой, которой Первотворец намеревался оживить сотворенных людей. Опасаясь появления Дьявола-Злодея, Бурхан оставил сотворенные им глиняные тела людей под присмотром собаки и кошки, которым строго-настрого наказал: „Вы уж хорошенько присмотрите за этими людьми! Никого не подпускайте к ним до моего возвращения с вечным рашаном! Эти люди станут вашими хозяевами; в дальнейшем вы будете находиться под их опекой, и потому не спускайте с них глаз, надежно охраняйте!“

Как только Бурхан отправился за вечным рашаном, нагрянул Дьявол, чтобы испортить его творения. Поскольку собака с кошкой не позволяли Дьяволу приблизиться к глиняным людям, он дал кошке молока, а собаке мяса. И пока те ели, Дьявол осквернил творения Бурхана своей мочой.

Вернувшись с вечным рашаном, Бурхан хотел было оживить сотворенных им людей, но обнаружил, что волосы, покрывавшие их тела, осквернены мочой Дьявола. Разгневанный Бурхан повелел кошке вылизать и повыдергать все волосы с тел людей, оскверненные мочой Дьявола. Кошка беспрекословно исполнила волю Бурхана. Волосы у людей остались лишь на их головах, где они не были осквернены, а также в паху и под мышками, куда кошка не смогла добраться своим языком. В наказание за нерадивость Бурхан покрыл тело собаки тем самым оскверненным волосом. С тех пор не только шерсть собаки, но и язык кошки считаются оскверненными. Да и человек, оскверненный мочой Дьявола, хотя и был оживлен вечным рашаном, не обрел бессмертие, а превратился в обычное, смертное существо»[192].

Сюжет о создании человека из глины подразумевает, что человек не прибыл откуда-то на Землю, а сотворен из ее глины, является только ее плотью и кровью. Этот мотив характерен не только для монгольской мифологии. Из Монголии и Центральной Азии через северную часть азиатского материка, через Берингов пролив этот мотив добрался до Северной Америки и был обнаружен в мифологии индейцев…

Возвращаясь к рассмотренным вариантам монгольского мифа о сотворении человека из глины, обратим внимание читателя на их отрицательных героев. С ними (Дьяволом — в халхасском варианте; Эрлэгом — в алтайском варианте) мы уже встречались в мифах о сотворении Мира, в которых они, хотя и входили в состав Первотворцов Земли, но не удостоились своей доли — земельных владений. Как явствует из различных вариантов мифа о сотворении человека, те же персонажи зачастую участвовали и в создании людей, но затем вступили в борьбу за власть над ними. Потерпев в этой борьбе поражение, они стремились нанести максимальный вред и ущерб Первотворцам-соперникам.

Вполне возможно, что события, описываемые в этих вариантах монгольского мифа о сотворении человека, являются художественным отражением процессов, которые происходили в родо-племенном обществе монгольских кочевников: разделение общественного труда в преддверии образования классов; использование властных полномочий для присвоения родо-племенной знатью накопленных богатств и подчинения себе других членов племени. Все это явилось причиной распада родо-племенного общества, разделения его на классы, превращения знати в собственников материальных богатств, создания идеологии, защищавшей ее интересы. В алтайском варианте мифа засвидетельствован идеологический раскол: образование шаманов двух направлений — черных и белых[193].

* * *

В отличие от рассмотренных нами вариантов мифа о создании человека, в которых человек, как правило, был сотворен из глины, у северных хорчинов[194] бытует вариант этого мифа, в котором повествуется о том, что «Всевышний Тэнгри отправил на Землю восемнадцать мужчин и восемь женщин и дал им наказ: „Станьте прародителями людского рода!“

Сначала посланники Всевышнего Тэнгри не имели представления о соитии мужчины и женщины, но в конце концов с этим разобрались. Не знали они, и как рожать потомство. Когда во время родов дети появлялись на свет: „Что происходит?!“ — орали они от страха.

В то время на небе не было ни Солнца, ни Луны, ни звезд. Вокруг была тьма-тьмущая. После родов матери от страха тут же бросали своих детей. Послед матери брошенного ребенка укоренялся, и из него вырастало фруктовое дерево, плодами которого ребенок и питался. Став взрослым, он обрывал материнский послед, связывавший его пуповину с деревом, и становился полностью самостоятельным.

Изображение рожениц на петроглифах эпохи энеолита на реке Чулуут (Монголия)

Разные способы изображения матерей-прародительниц на реке Чулуут (Монголия)

Таким образом, каждый человек имел собственное фруктовое дерево, и только его плоды он употреблял в пищу. А плоды чужих деревьев он не ел, опасаясь нанести ущерб его хозяину.

И еще в те времена каждый человек обладал собственным светом, сопровождавшим его, где бы он ни был. Зловредные мангасы, завидев свет, понимали, что там находится человек, нападали и съедали бедолагу.

Довольно долго люди жили впотьмах. И вот в один прекрасный день явился Шагжамуни и неизвестно откуда принес и подвесил на небе Солнце.

„Это же мангас!“ — в страхе вскричали люди и принялись копать ямы и прятаться в них. Дело в том, что мангас знал, что за существа эти люди, а вот люди не знали, что из себя представляет мангас. А тот, кто хотел бы это узнать, рисковал быть проглоченным тем же мангасом.

„Пусть и ночью людям будет светло!“ — решил Шагжамуни и подвесил на небе звезды.

„Явились детеныши Мангаса!“ — снова ужаснулись люди и стали копать свои укрытия еще глубже…»[195].

Изображенная в этом мифе картина крайне интересна тем, что в ней совмещено реальное бытие первых людей, находившихся «на самой нижней ступени дикости», с художественным вымыслом.

Упомянутые в мифе восемнадцать мужчин и восемь женщин, отправленные на Землю, чтобы «стать прародителями людского рода», с точки зрения числовой символики монголов имеют глубокий смысл: число восемь символизирует существование Верхнего и Среднего миров, т. е. Вселенной и Земли[196].

В мифе повествуется о том, что в те далекие времена «послед матери укоренялся, и из него вырастало фруктовое дерево, плодами которого питался родившийся ребенок». Таким образом, нам был продемонстрирован монгольский вариант распространенного в мировой мифологии сюжета о «Древе Жизни».

Этот миф свидетельствует о том, что «Возникновение жизни» может быть представлено не только последовательностью «Растение — Животное — Человек», но и обратной последовательностью «Человек — Растение — Плод». Таким образом, была смоделирована поступательная линия жизни, иначе говоря, поступательное движение, подразумевающее рождение, рост, развитие и расцвет.

Следует заметить, что мотивы «Древа жизни» и «света, которым обладал каждый человек» впоследствии получили свое развитие и новую интерпретацию в устной традиции и других монгольских народов. Так, в мифе ойратов Синьцзяня (КНР) повествуется о том, что «Давным-давно, в благословенные Бурханом времена, люди рождались из цветов, и все, что бы они ни захотели из еды или одежды, получали от цветов. В ту пору они жили счастливо и были бессмертны. Но порой люди появлялись на свет с врожденными изъянами. Начинали убивать одних, красть добро у других. От подобного рода деяний свет, которым они обладали, постепенно тух. Когда свет угас, в мире воцарилась темнота. И тогда людям пришлось жестоко расплачиваться за свои деяния: они срывались со скал, с речных круч и погибали»[197].

Таким образом, фруктовое дерево, которое фигурировало в мотиве «Древа Жизни» монгольского варианта мифа, в ойратском мифе заменено на цветы, исполняющие все желания людей. А мотив «света, которым обладал каждый человек», был развит, очевидно, уже с позиций буддистской догматики, повествованием о неминуемой расплате за греховные деяния. Немудрено, что мотив о «затухающем от греховных деяний свете» нашел свое отражение и в письменной традиции монголов, в частности, в произведении Саган Сэцэна «Драгоценный изборник» (XVII в.)[198], написанном после принятия монголами буддизма в форме ламаизма.

* * *

В дошедших до нашего времени монгольских космогонических мифах помимо рассказа о сотворении тела и органов человека имеются и другие интересные мотивы. Так, в мифическом рассказе «О продолжительности жизни, дарованной Бурханом живым существам» рассказывается о том, что «Бурхан багш[199], раздумывая над тем, какой продолжительности должна быть жизнь живых существ, молвил:

— Человек — по предопределению высшее существо, поэтому сделаем его долгожителем, не имеющим ограничений по продолжительности жизни.

На это один человек ему возразил:

— Если люди будут жить вечно, они не поместятся на Земле.

— Так что вы предлагаете? — спросил Бурхан багш. — Как нам ограничить продолжительность жизни людей?

— Полагаю, — ответил один человек, — надо уравновесить рождаемость и смертность людей. К примеру, если за день рождается сто людей, столько же должны и умереть.

В конце концов сошлись на том, чтобы ограничить продолжительность жизни человека ста годами. Когда же речь зашла о продолжительности жизни домашнего скота, Бурхан багш сказал:

— Домашняя скотина — по предопределению низшие творения; одни из них используются человеком как гужевой транспорт, мясо других идет в пищу людей. Поэтому продолжительность жизни животных, за исключением лошади, пусть составит треть от человеческой, то есть тридцать лет. И только лошадиная жизнь пусть продолжается тридцать три года.

Определившись с продолжительностью жизни домашних животных: овцы, козы, коровы, верблюда и лошади, — заговорили об осле и посулили ему восемьдесят лет жизни.

— Какой я, однако, счастливчик! Вот это я понимаю: судьба! — воскликнул осел.

— Закусив удила, возить на своем горбу разный груз — вот что тебе предопределено судьбой! — одернул осла Бурхан багш.

— Ну если так, прошу вас убавить продолжительность моей жизни, — попросил осел.

Учтя просьбу осла, Бурхан багш ограничил продолжительность его жизни тридцатью годами.

Современная ипостась „Древа Жизни“ — „Дерево-Мать“ или „Мать на золотом плато“, издревле почитаемое местными жителями (Сэлэнгинский аймаг, Монголия)

Поскольку лошадь — это самый надежный товарищ степняка-кочевника, Бурхан багш наделил ее и бо льшим, чем у остальных, умом. Вот поэтому-то лошадь так умна, что никогда не бросит своего хозяина одного в степи на произвол судьбы»[200].

Главный смысл этого ойрадского по своему происхождению мифа заключается в том, что продолжительность жизни человека является основополагающим ориентиром для всех живых существ, предельный возраст которых должен был соответствовать их жизненному предназначению. При этом философия жизни самого человека, его пути от рождения к смерти, по мысли древних людей, заключалась в том, чтобы предыдущее поколение освободило занимаемое пространство на земле последующему поколению.

А вот как представлялось древним людям сотворение души человека: «Два Бурхана, сотворив человеческое тело, принялись обсуждать, какой сделать его душу.

— Пусть душа человека будет белой, как лебедь, — предложил один из Бурханов.

— Ан, нет! Путь она будет черной, как ворон! — возразил другой Бурхан.

— Но если душа человека будет черной, как ворон, — рассуждал первый Бурхан, — он превратится в зловредное существо, подобное чертям и прочей нечисти.

— А если у него будет белая, как у лебедя, душа, человек раздаст всю свою пищу другим живым существам и умрет от своего милосердия, — высказал свои доводы второй Бурхан.

И тогда два Бурхана порешили сделать душу человека пестрой, как сорока. Отныне в его душе сосуществовали и белое, и черное»[201].

В этом мифе способом метонимии[202] через образы лебедя, ворона и сороки были представлены соответственно «белое», «черное» и «пестрое» в разнообразной человеческой жизни. В качестве основной позиции в отношениях между людьми божественной волей была объявлена «золотая середина», противостоящая двум крайностям. Иначе говоря, человек, не замышляя ничего дурного против себе подобных, в то же время должен был отказаться от сверхмилосердных поступков, которые могли навредить ему самому. Очевидно, с этим связаны монгольские поговорки, которые издревле звучали из уст умудренных жизнью людей:

«Не порть отношения, не ровен час, придется их восстанавливать. Не спеши сдружиться с человеком, не ровен час, начнете враждовать»,

«Нет ничего хорошего в том, что вы неразлучны. Нет ничего плохого в том, что ваши отношения приносят страдания».

* * *

Из всего того, что было рассказано в этой главе, можно заключить, что монгольские мифы о сотворении Мира и человека вместе с мифами о других культурных героях сформировали целый цикл мифических рассказов, наглядно демонстрирующий довольно высокий уровень развития монгольской мифологии.

Заключение

Я думаю, что, прочитав эту книгу, вы, уважаемый читатель, согласитесь с мнением советского археолога, историка, этнографа академика А. П. Окладникова (1908–1981), который считал, что «своеобразные географические условия, характерные ландшафты Внутренней Азии не могли не отразиться и на ее историческом прошлом, на судьбах и культуре ее древнего населения, на том месте, которое принадлежит этим народам в истории мировой культуры, во всемирной истории человечества»[203].

Это замечание уважаемого академика А. П. Окладникова имеет непосредственное отношение и к монголам, к их культуре, в том числе к монгольской мифологии, «дошаманскому этапу» развития которой и посвящена наша книга.

Поскольку особенностью этого этапа истории развития монгольской мифологии являлось формирование общей картины мира, берясь за эту книгу, мы и хотели продемонстрировать российским читателям через монгольские устные и литературные памятники эту первоначальную картину мира в исконно монгольских образах мифологии монгольских народов, показать процесс генезиса и развития архаических мифологических образов, сюжетов, мотивов в историческом плане.

Из рассказанного выше можно заключить, что первые и древнейшие формы монгольских мифологических образов, образы-фетиши, начали образовываться в результате выделения из совокупности «образ — действие — объект (явление) — мысль» двух ее элементов: образа и действия — и их осмысления. В результате фетишизации различных объектов и явлений природы в эпоху нижнего палеолита появились архаические мифы, в том числе мифы о «разбивающем камне», «волшебных ветвях деревьев» и «быстрокрылых белых стрелах». Таким образом, зарождение монгольской мифологии, первая ступень генезиса ее исконно монгольских мифологических образов связаны с образами-фетишами.

А вот древние художники пещер и неизвестный автор средневековой монгольской хроники «Сокровенное сказание монголов», сохранив следы почитания древних тотемов монголов-кочевников, помогли нам рассказать о второй ступени развития монгольской мифологии и о таком важном аспекте ее генезиса, каким являются образы-тотемы.

Перенесение человеческих качеств на природу, ссылка на генеалогическую связь человеческого рода с определенными видами зверей и растений, неодушевленных предметов, — вот реальная предпосылка возникновения образа-тотема. «Звериный стиль» наскального искусства, своеобразное его выражение — оленные камни явно культового характера — подсказывают нам мысль о происхождении и господстве тотемистических мироощущений, когда не только предметы неодушевленной природы, но и представители живой природы воспринимались древними людьми как таинственные обладатели сверхъестественных сил. Отсюда и возникают культы зверей. Именно о них рассказывает палеолитическое искусство, наскальные изображения зверей и птиц — петроглифы Монголии.

Первые ступени генезиса мифологии монгольских народов характеризуются единством предметов и представлений о них. На следующем этапе объект (явление) и мысль стали постепенно отделяться друг от друга, в результате чего в монгольской мифологии у реальных однородных явлений или вещей появился единый «хозяин» — дух-покровитель. То есть лес имел своего духа-покровителя, отличного от духов гор и рек. Эти духи-покровители и гении — хранители предметов и явлений природы предстали образами-духами на третьей ступени эволюции монгольской мифологии. Такие анимистичные взгляды были характерны для древних монголов, которые с тех самых пор проводили обряд почитания огня и жертвоприношения духу — покровителю огня Отхан Галайхан эхэ, ставшему прототипом образа-духа Матушки Галайхан монгольской мифологии.

Процесс дальнейшей эволюции монгольской мифологии связывается с переходом от образов-духов к образам-божествам (тэнгриям), среди которых главенствовали верховные антропоморфные божества, прародители всех живых существ, создатели мира: Отец — Небесный владыка Всевышний Вечный Тэнгри и Мать-Земля Этугэн эх. Явление этой пары божеств-тэнгриев, почти всегда упоминающихся вместе, стало четвертой ступенью развития монгольской мифологии и было отражено в сакральной формуле: «Наверху — Небесный владыка Всевышний Вечный Тэнгри, внизу — Мать-Земля Этугэн эх».

Судя по монгольским мифологическим рассказам, главенствующее место в этой паре мифических божеств-тэнгриев занимал Небесный Владыка — Всевышний Вечный Тэнгри. Это ведущее положение Всевышнего Тэнгри было обусловлено реальной ролью его изначальной ипостаси — Вечного Синего Неба в быту и истории жизни кочевников. Первое, что кочевники наблюдали в окружающей их среде, оказалось «Вечное Синее Небо наверху», представлявшееся им только материальной субстанцией, которой они поначалу просто поклонялись. Затем древние монголы признали Небо своим Божеством и, наконец, разъединили Вечное Синее Небо и самого Небесного Владыку — Всевышнего Вечного Тэнгри. Постепенно выкристаллизировавшимися главными чертами Небесного Владыки — Всевышнего Вечного Тэнгри являются: всевышность, вечность, главенствующая роль в тэнгрианском пантеоне. Именно с тех пор Всевышний Вечный Тэнгри и другие божества-тэнгрии стали объектом особого преклонения, почитания и воспевания. Впоследствии, в частности в эпоху Чингисхана, мифологический образ Всевышнего Вечного Тэнгри приобрел социальное значение, став символом централизованного единого монгольского государства. Дошедшие до нас с тех далеких времен законодательные акты-ясы, пайцзы, международные послания неизменно начинались с сакральной формулы: «Силою Всевышнего Вечного Тэнгри…», что означало признание «благоволения и помощи» Всевышнего Вечного Тэнгри делу формирования монгольской государственности.

Процессу дальнейшей эволюции монгольской мифологии сопутствовало изменение модели космоса, прежде представлявшейся в основном как двухмерная плоская и превратившейся в вертикальную. Эта трихотомическая модель космоса в монгольской мифологии «нашла отражение в пещерной палеолитической живописи древних монголов: небесный мир — в образе птиц, подземный и подводный — в образе змей и рыб и земной — в виде зверей, прежде всего копытных…» Можно предположить, что идея Мирового дерева с его трехмерным делением была стержнем палеолитического мифа, в котором ведущие роли были отведены новоявленным божествам — Отцу — Небесному владыке Всевышнему Вечному Тэнгри и Матери-Земле Этугэн эх. Однако не стоит забывать, что на этой стадии развития монгольской мифологии помимо Верхнего (Вечное Синее Небо) и Среднего (Родная Мать-Земля) мира появился подземный Нижний мир, в котором господствуют вечный мрак, мерзлота, зловоние, где обитали владыка подземного мира Эрлэг-хан (Всемогущий хан) и его подручные, подчиненные ему нечистые духи.

Пока не установлены первоначальные внешние облики этих божеств-тэнгриев. Однако известно, что у родственных монголам киданей Владычица Земли Этугэн эх имела облик старой женщины, а Всевышний Тэнгри, или Милиян тэнгри, являвшийся его антропоморфным образом, представлялся плешивым старцем. А Эрлэг-хан, как следует из мифических рассказов, был похож на рядового кочевника, который ездил верхом на белом коне, в белой шелковой шубе.

Развитие производительных сил и становление монгольского общества, естественно, требовали отражения этого процесса в их художественной практике. Именно исходя из этой потребности на смену степенной божественной паре — Отцу — Небесному владыке Всевышнему Вечному Тэнгри и Матери-Земле Этугэн эх — пришло так называемое второе поколение божеств-тэнгриев, которое характеризовалось достаточно сложной структурой, отражавшей особенности общественного строя того времени. «Второе поколение» состояло из 99 божеств-тэнгриев и 77 божеств-матерей Этугэн эх. Все эти божества-тэнгрии неразрывно связаны с той или иной стороной жизни древних предков монголов. В образах, функциях и целях деятельности этих божеств-тэнгриев просматриваются образ жизни, исконные устремления и чаяния древних кочевников. В этой связи не будет преувеличением сказать, что монгольская мифология в своем развитии достигает высоты, равной древнегреческому Олимпу. Монгольская мифология имеет своего Зевса, Посейдона, Аида, Аполлона и других абстрагированных божеств любви и счастья, отмщения и храбрости. Они отличаются тем, что каждое из этих божеств связано с той или иной стороной жизни кочевников, их стремлениями и чаяниями. Таким образом, свойства, характерные для развитой мифологии, формируются в этот же период. Значит, пятая ступень эволюции монгольской мифологии — образы множества тэнгриев.

Наряду с олицетворением Всевышнего Вечного Тэнгри и других божеств-тэнгриев мифологического пантеона монголов все небесные тела: Солнце, Луна, планеты, звезды — превратились в образы мифологии кочевников-монголов, что в большей степени было связано со специфическими особенностями и традициями кочевого образа жизни монголов. Они постоянно наблюдали за звездным небом, устанавливали, как соотносится схождение и расхождение небесных тел с природными и погодными изменениями, и выражали все это характерными для того времени художественно-мифологическими представлениями. Появившиеся таким образом хтонические и уранические мифы вместе с космогоническими и астральными составляют, так сказать, ядро, демонстрируют специфику богатейшей и своеобразной мифологии у монголов.

Специфичность образов монгольской мифологии в известной степени определяется такими чертами, как чистота, цельность, а ее создатели отличались чрезвычайной наблюдательностью, вниманием к природе. Они отдавали предпочтение небу и небесным персонажам, что было непосредственно связано с их кочевым образом жизни. Необходимо отметить также поляризацию сил добра и зла, обусловленную межплеменными и внутриродовыми противоречиями.

При рассмотрении образов монгольской мифологии выявляется ясная картина их преемственной связи с древней литературной традицией монголов. Зарождение литературной традиции связано с фиксированием и переосмыслением мифов. Такие уранические и хтонические образы главных божеств монгольской мифологии, как Всевышний Вечный Тэнгри, Этугэн эхэ, Бортэ чино, Гоо Марал, Алан Гоо, Милиян тэнгри, Хан Хурмаста, Эрлэг-хан и другие, нашли непосредственное отражение в литературе, особенно в древней и средневековой обрядовой поэзии монголов. Персонажи самого раннего историко-литературного памятника монголов «Монголын Нууц товчоо» («Сокровенное сказание монголов») и других памятников довольно часто генетически восходят к мифу, а историческое прошлое в этих произведениях постепенно мифологизируется. Такое тесное взаимопроникновение и переплетение мифологических и литературных образов обусловило дальнейшую эволюцию монгольской мифологии и ее литературные параллели.

* * *

В конце своего краткого Заключения я хотел бы выразить надежду на то, что эта книга породит в вас, уважаемый читатель, интерес к занятиям интереснейшей наукой, образно называемой археологией человеческого разума. А возможность самостоятельно начать или продолжить эти занятия вам будет предоставлена автором прямо сейчас в приложении к этой книге.

Приложение

Мифические рассказы о противоборстве божеств-тэнгриев и чудовищ-мангасов[204]

Миф о происхождении людей

Всевышний Хан Хурмаст Тэнгри[205] приказал восемнадцати мужчинам и восьми женщинам создать род человеческий. Те сначала не ведали о половом сношении, но потом познали это; не имели они понятия и о рождении детей, поэтому, когда начали рождаться дети, люди пришли в великое смятение.

В то время не было ни солнца, ни звезд, кромешная тьма царила вокруг. И люди, когда у них рождались дети, в страхе бросив их на том месте, где те рождались, уходили прочь. От последа младенца вырастало плодовое дерево; оно цвело, плодоносило; этими плодами дети и питались. Повзрослев, дети разрывали пуповину, которой были присоединены к дереву. У каждого человека было свое дерево, и ели они только его плоды; к плодам других не прикасались, дабы не убавилось число плодов на чужом дереве.

У каждого человека был свой свет. Чудовище-мангас по этому свету узнавало местонахождение человека и, явившись туда, съедало его.

Шагжамуни в мир, много лет существовавший в кромешной тьме, откуда-то принес солнце и повесил его на небе для людей, но те, подумав, что это, наверное, явился мангас, в испуге начали зарываться в землю. В то время как мангас прекрасно знал, что из себя представляют люди, люди же не знали, как выглядит мангас, а при желании узнать это были бы им проглочены.

Тогда же Шагжамуни принес и повесил на небе звезды, чтобы был какой-то свет и ночью, но и это людей испугало: они приняли звезды за маленьких мангасов и стали зарываться в землю еще глубже.

Миф о божествах-тэнгриях

Шло время. Человеческий род размножился; люди стали владеть горами и водами, их численность достигла трех тысяч. Однако вскоре число людей неожиданно сократилось до двух тысяч; они переполошились. Оказалось, что недостающую тысячу человек съели мангасы.

Об этой беде доложили Всевышнему Хурмаст Тэнгри. Небесный Владыка собрал великое собрание тэнгриев и приказал всем божествам-тэнгри, в том числе Хадаргаан Хар Боомон Тэнгри[206] и главе тридцати шести тэнгриев — Суунаг Цагаан Тэнгри[207], спуститься на землю и расправиться с мангасовым родом. Однако все тэнгрии отказались.

И тогда Хурмаст Тэнгри приказал своим дочерям-тэнгриям (своим четвертой и седьмой дочерям), чтобы одна из них стала дочерью владыки всех мангасов[208], а другая — женой Алтан Галав Сандал хана[209]. Дочери не имели права перечить воле родителя. Услышав об этом приказе, другие тэнгрии справедливо признали:

— Коль Небесный Владыка Хурмаст Тэнгри своим дочерям столь опасное дело поручает, то мы не вправе перечить воле Всевышнего Тэнгри; как бы это неповиновение не вышло нам боком.

И решено было спуститься на землю семерым божествам-тэнгри: Алтан Галав Сандал хану, Шилэн Галзуу багатуру, Суунаг Цагаан багатуру, Хар багатуру (Хар Сандалу), Цагаан Сандал багатуру[210] и двум богиням-тэнгри Тувдэн Нямаа Осорме[211] и Сам бурхан.

Из них Шилэн Галзуу багатур, Суунаг Цагаан[212] и Сам бурхан должны были родиться на Земле от мангасов, а остальные четверо — от людей. Первые трое были рождены от мангасов потому, что бессильные перед этими чудовищами люди через породнение с ними хотели овладеть их силой.

Богиня-тэнгри Сам бурхан

Семеро божеств-тэнгри спустились на землю не с пустыми руками; вместе с ними с неба спустилась крепость, вокруг которой постоянно горел огонь. Люди испугались этой огненной крепости, приняв ее за пышущее огнем чудовище. На самом деле это был не мангас, а крепость, защищавшая людей от ненасытных людоедов.

Семь божеств-тэнгри прожили на земле двадцать лет. В борьбе с мангасовым родом они поднаторели и прославились среди людей. Алтан Галав Сандал хан стал правителем ханства; ему служили четыре верных нукера: Шавдай, что значит «выносливый», «сильный», Нявдай, Лувсан и Хастара, что значит «хитрый», «остроумный», «мудрый».

Миф о рождении божеств-тэнгриев на Земле

В стародавние времена жил богач, обладавший богатырской силой, по имени Алтан Дуулга баян[213]. На голове у него был шлем из золота, владел он тринадцатью тумэнами[214] лошадей и другим скотом. Весь свой скот он поил через каждые пятнадцать дней из колодца, огороженного забором из серебра и золота. У него на привязи выстаивались десять прекрасных аргамаков, которых он седлал поочередно, выезжая поить скот.

Так как Алтан Дуулга баян был человеком, наделенным сверхъестественной богатырской силой, он поил свой скот пятнадцать дней подряд бадьей из шкуры вола пятилетного возраста, которую простой человек не мог даже поднять.

Помимо большого количества скота, богач владел домами, постройками, многими дворцами и несметным количеством слуг. Долгое время он оставался бездетным, и вдруг на склоне лет его жена Нарангэрэл Цогт хатан забеременела. Однажды, когда богач Алтан Дуулга баян ехал поить скот, на дороге он увидел громадное седло. Как и всякий богач, он был жадным. Очень обрадованный находкой, Алтан Дуулга баян спешился и хотел было поднять седло, но сумел лишь чуть-чуть сдвинуть его с места. Тогда он напрягся, и у него появилась сила, равная мощи двадцати человек. Богач Алтан Дуулга баян привез-таки седло домой и положил свою находку в кладовую.

Отдохнув пятнадцать дней, он снова поехал на водопой. На дороге его снова ждала находка: Алтан Дуулга баян увидел лежащую на дороге булаву. Как и в прошлый раз, он с трудом погрузил ее на коня и, приехав домой, запер в кладовой.

Однажды, когда Алтан Дуулга баян уехал поить скот, у его жены начались роды. Детишки шумели в чреве матери. Один говорит: «Выйдем через левую подмышку». Прижала тогда жена левую подмышку, а тут из правой подмышки высунулся наружу один чернолицый младенец. Снова раздался голос: «Выйдем через правую подмышку». Она прижала правую подмышку, и тут из левой появился на свет белолицый ребенок. Самой последней из материнского чрева родилась девочка.

Мать приподнялась и огляделась. Чернолицый младенец, унеся и выбросив испачканные матерью подстилки, сел на черную лавку и начал готовить бульон. Тем временем слуги наблюдали за всем происходящим снаружи через окно. Увидев впервые в жизни страшное черноликое существо, они подумали, что у госпожи родился мангас-людоед, который ее и сожрал.

После пятнадцатидневной отлучки, напоив скот, вернулся Алтан Дуулга баян.

— Что случилось? Мангас пришел? — спросил он слуг.

— Нет, мангас извне не приходил, но он появился из чрева госпожи, — ответили те. — У госпожи родилось черноликое чудище, которое проглотило ее. Сейчас это чудище сидит в юрте.

Алтан Дуулга баян был храбрым человеком и решил: «Раз потерял я верную свою супругу, то какая разница для меня, вдовца, умереть или жить».

Вошел он в юрту и увидел свою жену, которая восседала на кошме и ела бульон. Рядом с ней был черноликий мальчик, который приготовил бульон и теперь ухаживал за матерью.

Мать, увидев мужа, сказала:

— Дети! Это — ваш отец! Пойдите поприветствуйте отца.

Тогда белолицый младенец встал, подошел к отцу, поприветствовал его и поклонился. Чернявый же, не вставая с топчана, сказал:

— Благополучно ли ты вернулся, Алтан Дуулга баян?

Мать сказала черноликому сыну, чтобы он подошел к отцу и как следует поприветствовал его.

— Я же только что поприветствовал его, — удивился чернявый, но с места так и не сдвинулся.

Жена попросила Алтан Дуулга баяна, чтобы тот дал имена своим детям.

Белолицего отец назвал Цагаан Сандал, а чернявого — Хар Сандал.

Тогда мать сказала:

— Я же дам имя своей дочери сама.

Мать назвала ее Тувдэн Нямаа Осорма, после чего девочка встала и поклонилась матери.

Старый богач был бесконечно рад рождению детей, однако на чернявого сына поглядывал с опаской и думал: «Выйдет ли толк из этого упрямца?!»

Через пятнадцать дней он хотел отправиться поить скот, как вдруг Цагаан Сандал сказал:

— Я хочу поехать с вами, отец, поить скот. Возьмите меня с собой.

Отец сказал:

— Конечно, я возьму тебя с собой.

Тогда Хар Сандал говорит:

— Эй, Алтан Дуулга баян, и я поеду с тобой.

— А тебя я с собой не возьму, — сказал отец. — И знай: я все решаю сам и по твоему хотению здесь ничему не бывать!

Цагаан Сандал выбрал себе серого коня, на котором и поехал на водопой вместе с отцом.

Оставшись один, Хар Сандал схватил за гриву статного сивого скакуна и вывел его из табуна. Оседлав его, Хар Сандал, не надевая на голову лошади уздечки, поскакал за отцом и братом. А конем он управлял, просто вытягивая руки вперед — то вправо, то влево.

Едва отец с сыном Цагаан Сандалом начали поить скот, как вдруг примчался Хар Сандал на сивом коне без уздечки. Верблюд-самец, увидев не встречавшееся ему доселе черноликое существо, напал на него. Однако Хар Сандал не стушевался, схватил верблюда за ногу и так долбанул о скалу, что тот мгновенно испустил дух.

Отец спросил:

— Зачем ты убил верблюда, сынок?

— Так я же защищал свою жизнь от твоей злобной животины, — не раздумывая ответил Хар Сандал.

Когда настал полдень, Хар Сандал, обращаясь к отцу Алтан Дуулга баяну, сказал:

— Отдохните, попейте чаю. А поить скот буду я сам.

С этими словами Хар Сандал взялся за рукоять и стал накачивать воду в бадью; так за один день и одну ночь он напоил весь отцовский скот.

«Да, парень силен. И мне надо быть с ним помягче, чтобы он подчинялся и служил мне», — подумал Алтан Дуулга баян.

Хар Сандал, будто прочитав мысли отца, сказал:

— Старик, дай мне коня. А не дашь, не буду тебя слушаться.

— Хорошо! Бери! — согласился Алтан Дуулга баян. — Но не самого хорошего и не самого плохого, — одним словом, среднего.

Выслушав отца, Хар Сандал сказал:

— Я и хорошего коня не возьму, да и средний мне без надобности. А возьму-ка я самого худого!

С этими словами Хар Сандал указал на косматого, худого конягу сивой масти. Не конь, а кожа да кости.

Алтан Дуулга баян, обрадованный тем, что тот выбрал плохого коня, предложил:

— Давай я поймаю его тебе укрюком[215].

Хар Сандал сказал:

— Старче! Думаю, вам будет не под силу удержать в руках укрюк!

Задетый за живое Алтан Дуулга баян накинул на шею выбранного Хар Сандалом коня петлю, но остановить его не смог и выпустил укрюк из рук.

— Зря ты меня не послушался, старче, — укоризненно молвил Хар Сандал. — Ну да ладно. Теперь просто подгони табун поближе. Когда табун приблизился, Хар Сандал подхватил волочившуюся по земле за конем рукоять укрюка и, сильно дернув, остановил лошадь.

— Я уже тридцать лет ловлю укрюком лошадей. И ни разу так не облажался, — сказал Алтан Дуулга баян, от стыда готовый сквозь землю провалиться.

Вместе с другим своим сыном Цагаан Сандалом он отправился домой, в глубине души надеясь, что Хар Сандал не сумеет оседлать своего коня.

Когда же, обогнув гору с востока, под вечер они вернулись домой, то увидели норовистого сивого коня в своем стойбище на привязи, а его нового хозяина, своего сына Хар Сандала, — спящим в юрте.

Алтан Дулга баян спросил жену, когда он вернулся. Та ответила:

— Вернулся он давно; поел и прилег отдохнуть. Когда Хар Сандал проснулся, отец его спросил:

— Какой дорогой ты ехал, и когда ты вернулся?

— Я обогнул западное подножье горы. А вас ждать не стал, потому что, как мне показалось, вы не очень-то и хотели ехать вместе со мной.

«Этот чернявый парень, видать, непрост. И чтобы он служил мне верой и правдой, к нему особый подход нужен», — подумал отец.

Хар Сандал сказал:

— Алтан Дуулга баян[216], ты дай-ка мне хорошее седло.

— О, конечно, конечно! — ответил отец. — Такое седло имеется.

И Алтан Дулга баян велел вынести из кладовой найденное им когда-то большое седло.

— Зная о том, что я явлюсь, хорошее ты мне приготовил седло, — сказал Хар Сандал и добавил:

— А есть ли у тебя что-то такое, чем я мог бы вооружиться?

Тогда Алтан Дуулга баян велел достать тяжелую черную булаву, которую он нашел на дороге. Хар Сандал повертел ею, словно детской игрушкой, и сказал:

— Слишком легкая она, но ничего, сойдет и такая.

Когда же Хар Сандала спросили, для чего ему нужна эта булава, он ответил:

— Эта булава

с главой мифической змеи Ман,

с рукоятью из сандала Марву,

обтянутая кожей с шерстью мангаса,

предназначена для подавления мангасова рода.

Что касается дочери Алтан Дуулга баяна, то она не занималась шитьем, как остальные девушки и женщины, а все время ковала железо, занималась кузнечным делом.

Миф об Алтан Галав Сандал хане

Алтан Галав Сандал хан многие годы жил, не выбираясь из своей огненной крепости. И вот однажды он решил выйти за пределы крепости, но его нукеры[217] не выпустили хана, предостерегая, что мангасы могут напасть и съесть его.

Прошел еще год. Алтан Галав Сандал хан больше не мог усидеть взаперти и изъявил желание выйти из крепости, чтобы взглянуть на мир. На это самый мудрый из его нукеров по имени Хастара ответил:

— Сегодня, в отличие от других дней, можно выйти. Но только на два часа. В противном случае вы рискуете быть схваченным мангасами.

Вскоре Алтан Галав Сандал хан выехал из крепости в сопровождении четырех своих нукеров; они взобрались на гору, что возвышалась в северо-западной стороне от крепости. Алтан Галав Сандал хан, озираясь по сторонам, обо всем расспрашивал нукеров, как вдруг появился прекрасный олень с ветвистыми рогами. При виде людей животное вприпрыжку стало удаляться.

Увидев оленя, хан и его нукеры вытащили луки и стрелы и приготовились стрелять. Но прежде Алтан Галав Сандал хан сказал:

— Неужели вы решили состязаться со мной в меткости и хотите сами добыть дичь в родных горах Хангая?

От этих слов нукеры смутились, к тому же первым стрелять все равно должен был хан.

И Алтан Галав Сандал хан действительно выстрелил первым и ранил оленя, который с пронзенным насквозь боком пустился наутек.

И хотя уже пора было возвращаться восвояси, хан и его нукеры все же бросились за подранком в погоню.

В этот момент навстречу оленю выскочил белолицый человек и, ударив его ногой, повалил наземь; он выдернул из тела оленя стрелу и привязал ее к седельному ремешку. Тут прискакали хан со свитой.

— Отдай моего оленя, — сказал хан.

— Как говорится, добыча достается тому, у кого руки длиннее, — последовал ответ опередившего его белолицего незнакомца.

— Нет, ты не прав! — возразил хан. — Сначала его настигла моя стрела.

— Все равно, чья стрела его настигла первой, — стоял на своем незнакомец. — Моя рука первой коснулась его, значит, добыча моя.

Каждый из спорщиков, желая присвоить добычу, стал тянуть ее в свою сторону: один — за голову оленя, другой — за хвост.

Тем временем подъехали четыре ханских нукера.

— Это ведь хан! А ну, отпусти! — крикнул Хастара.

Но Лувсан его перебил:

— Замолчи! Если два человека спорят с одним, то это уже нечестно. Не будем вмешиваться, просто посмотрим, чья возьмет.

Остальные нукеры последовали совету Лувсана и, стоя на некотором отдалении, наблюдали за происходящим.

Белолицый соперник Алтан Галав Сандал хана так разгорячился, что жир, прилепленный к мочке его уха, растаял, и на ней показалась маленкая дырочка.

Увидев это, Хастара вскрикнул:

— Мой хан! Отпустите ее, пожалуйста, ведь это же женщина.

И тут же незнакомка, бросив тягаться с ханом, убежала.

Хан со свитой поскакали вдогонку. Они прискакали в незнакомое стойбище.

Хозяева сначала встретили их недружелюбными окриками:

— Стой! Что за люди?

Нукеры хана ответили:

— Хан со свитой изволят ехать.

Алтан Дуулга баян, услышав имя Алтан Галав Сандал хана, сказал: «Милости просим!» — и принял их с почестями.

Усадив хана на хойморе[218], Алтан Дуулга баян стал угощать его молочной водкой — архи, вином и яствами. Гость рассказал ему о том, что случилось во время охоты.

— Очевидно, вы встретились с моей дочерью, — предположил хозяин.

Тогда хитрый Хастара сказал:

— Раз так, то у нас есть просьба: отдайте свою дочь в жены нашему владыке-хану.

— На это я не могу согласиться, — последовал ответ Алтан Дуулга баяна.

Хастара был хитрым и изворотливым человеком, поэтому начал всячески увещевать Алтан Дуулга баяна, говоря, что «мужчина когда-нибудь да должен жениться, а женщина когда-нибудь да должна выйти замуж и стать счастливой — таков закон бытия». И еще он сказал:

— Вот если бы вы с женой не были вместе, то откуда бы взяться такому счастливому житью-бытью, да и откуда бы появились такие прекрасные дети? К тому же редко какой женщине выпадает счастье стать женой хана.

Эти убедительные доводы достигли своей цели, и Алтан Дуулга баян после недолгих раздумий сказал:

— Хорошо. Я согласен. Но я возьму от вашего хана много подарков.

— Дадим все, что душе вашей угодно, — пообещал нукер Хастара.

И тогда Алтан Дуулга баян стал перечислять, начиная с драгоценностей и кончая «девятью девятками» — восемьюдесятью одной редкостью мира[219]. В том числе были названы девять рогатых мангасов.

— Что ж, найдем и такое, — пообещал Хастара.

— А не слишком ли многого ты тут наобещал? — тронув друга за плечо, молвил Лувсан. — Ведь у нас не то что рогатого — и безрогого мангаса нет.

— Да погоди ты! — перебил его Хастара. — Сейчас лишь бы его дочку взять, а наобещать можно все что угодно.

Поскольку ни в чем ему не было отказано, Алтан Дуулга баян согласился отдать дочь в жены Алтан Галав Сандал хана. А жена Алтан Дуулга баяна сказала, чтобы приезжали за невестой в новолуние четвертого месяца будущего года.

Договорившись обо всем, Алтан Дуулга баян перед отъездом будущего зятя решил ему подарить что-нибудь такое, чья горловина обращена вверх.

— Когда мы справляли свадьбу, моя теща подарила мне футляр для чаши. Давай подарим ему этот футляр, — сказал он своей матери.

Мать вышла из юрты и рассказала об этом жене Алтан Дуулга баяна и еще спросила:

— Есть ли у тебя еще что-нибудь подарить хану?

— Есть, — ответила та и дала ей шкуру быка, снятую чулком, с торчащими рогами и хвостом.

Мать хотела было преподнести Алтан Галав Сандал хану ту шкуру быка, но Алтан Дуулга баян, сказав, что она притащила ненужный мусор, рассердился и дал жене пощечину. Сам же преподнес будущему зятю футляр для чаши, после чего проводил гостей.

Дочь, увидев выезжающих из стойбища гостей, спросила мать:

— Что случилось? Почему жених не взял шкуру быка? Хан погнушался таким подарком или отец не захотел преподнести его?

— Твой отец сказал, что это ненужный мусор, рассердился и ударил меня, — ответила матерь.

— Но ведь теперь этот хан станет легкой добычей мангаса! — вскричала дочь. — Эта шкура превратилась бы в ловушку для мангаса, если бы тот вздумал напасть на хана.

Дочь Тувдэн Няма Осорма была очень сердита на отца и тем не менее спросила его:

— Как же теперь ваш зять-хан отправится к мангасу без этой шкуры?

— Как я мог подарить зятю-хану испорченную шкуру быка? — недоумевал Алтан Дуулга баян.

— Отец! Ты не прав! — пыталась образумить Алтан Дуулга баяна его дочь. — Это ведь не простая шкура. Это — единственное оружие, с которым можно одолеть мангасов.

— Где такое видано? — стоял на своем отец. — Мангасов не то что эта паршивая шкура, даже мужи-богатыри не сумеют одолеть.

— Тогда я вам сейчас кое-что покажу, — сказала дочь.

Тувдэн Няма Осорма сплюнула, и та обыкновенная бычья шкура встала на дыбы и с силой боднула ее отца в ляжку.

— Что ты делаешь, дочка? Отца хочешь убить? — закричала мать, от страха чуть не лишившись рассудка.

— Это не страшно, — ответила дочь. Она провела рукой вокруг раны на отцовской ноге и мгновенно заживила ее.

Миф о Хар багатуре

Алтан Галав Сандал хан вместе со своими нукерами вернулся в крепость. И стали они созывать мужей-богатырей на войну с ханством мангасов. Однако прошло три месяца после того, как все были оповещены, однако ни один муж-богатырь не явился и не встал под знамена Алтан Галав Сандал хана.

Когда зашел разговор о том, где взять ездовых коней для войска, было предложено взять их у Алтан Дуулга баяна, владеющего тринадцатью тумэнами скакунов. Однако Хастара засомневался:

— Алтан Дуулга баян если даже сам отдаст осиротевшего козленка, то представит это невосполнимой утратой. Он даже не подумает отдать нам столько коней. Зато у него есть другое: в его стойбище нами был замечен один чернявый богатырь, который нам сейчас очень даже пригодился бы.

Правду сказать, Алтан Галав Сандал хан, поглощенный переговорами с отцом девушки о свадьбе, видно, вообще не обратил внимания на Хар Сандала. Тем не менее, обращаясь к Хастару, хан сказал:

— Тогда давай вызовем того богатыря к нам!

— Вызвать его к нам, конечно, можно, — согласился с ханом нукер Хастара. — Но я предлагаю пойти на хитрость и сначала послать гонца к Алтан Дуулга баяну с требованием отдать коней. Посмотрим, какая будет его реакция, а уж потом призовем к себе его сына-богатыря.

Хан согласился и послал своему будущему тестю гонца.

Алтан Дуулга баян радушно встретил ханского гонца, но, услышав весть о том, что хан требует пятнадцать тысяч коней, схватился за голову и упал, потеряв сознание. Так он пролежал целые сутки, и невозможно было определить, жив он или мертв.

Когда Алтан Галав Сандал хан спросил гонца о том, что случилось, тот рассказал:

— Алтан Дуулга баян, выслушав меня и не издав ни звука, схватился за голову и упал.

— Что и следовало ожидать, — сказал Хастара и добавил:

— А вот теперь мы и вызовем Хар Сандала и скажем ему, что, если Алтан Дуулга баян отдаст его в наше войско, мы не заберем его коней. Таким образом дело будет улажено.

Когда Алтан Дуулга баян, схватившись за голову, упал без чувств, Хар Сандал спросил у матери:

— Что с ним случилось?

Мать сказала сыну причину, и тот спокойно, как ни в чем не бывало рассудил:

— Зря он так близко к сердцу принял просьбу хана.

Тем временем в их стойбище снова прибыл ханский гонец и передал пришедшему в сознание Алтан Дуулга баяну новое послание от хана. Выслушав его, Алтан Дуулга баян тут же поднялся с постели и проговорил:

— Мой чернявый сын очень упрям и не очень-то слушается меня. Все, что я ему говорю, для него пустой звук. Если вы ему прикажете и если ему заблагорассудится воевать с мангасами, он, конечно же, вступит в ваше войско. Со своей стороны я согласен его отпустить.

— Хар Сандал! — позвал к себе сына Алтан Дуулга баян. — Тебя призывает в свое войско Алтан Галав Сандал хан.

— Я обязательно присоединюсь к войску хана, — твердо сказал Хар Сандал. — К тому же мой конь уже готов скакать хоть на край света.

И действительно, его худой сивый конь, который не тучнел, когда пасся в табуне и, как все остальные лошади, ел траву, за пятнадцать дней выдержки, во время которой его лишь поили водой, но не кормили травой, преобразился, набрался сил.

Обращаясь к матери, Хар Сандал сказал:

— Хорошо бы мне перед отъездом вдоволь наесться.

— Конечно, сын мой, ты должен хорошенько подкрепиться! Скажи, что ты будешь есть? — спросила мать.

— Сперва, мать, зарежь-ка для меня десять баранов, — сказал Хар Сандал.

Мать улыбнулась и сказала:

— Твой отец богат, и ты можешь есть сколько душе угодно. — Алтан Дуулга баян был недоволен прожорливостью сына, однако виду не подал.

Для Хар Сандала сварили десять баранов, тот съел все мясо и выпил весь бульон.

— Сейчас я поеду к хану, — сказал Хар Сандал напоследок, — там месяц пробуду, а потом отправлюсь повоевать с мангасами. А сейчас хочу попрощаться с братом и сестричкой и дать им наказ.

Первым позвали его брата Цагаан Сандала.

— Брат, Цагаан Сандал! — сказал Хар Сандал. — Я сейчас отправлюсь к хану, ты же остаешься хозяином имущества и скота. Не будь скупым, как отец. Сами ешьте вдоволь, делитесь с бедными людьми.

Дав наказ брату, Хар Сандал позвал сестричку и спросил ее:

— Определи-ка ты мне, сестричка, благоприятный день для моего отъезда. И проясни: зачем меня хан к себе вызывает?

— Зовет тебя хан, чтобы сделать своим воином-богатырем, — ответила сестра. — А завтрашний день, пожалуй, будет самым подходящим днем для того, чтобы тебе отправиться в путь-дорогу.

— Да, хану действительно ничего не остается делать, как призвать меня в ряды своих воинов-богатырей, ведь в Среднем мире снова началась смута, — согласился со своей сестрой Хар Сандал.

На следующий день он покинул родное стойбище и вскоре подъехал к ханской крепости.

— Отвори ворота! — крикнул он страже.

Стражник, увидев его черное лицо, прокричал:

— А ты человек или мангас?

Стража за крепостной стеной, увидев чернявого юношу, заслонившего проем ворот, переполошилась. А черноликий великан и говорит:

— Да человек я! Где это вы видели мангаса, похожего на человека? Пойдите к Алтан Галав Сандал хану и доложите, что прибыл Хар Сандал, сын Алтан Дуулга баяна.

Услышав доклад стражника, хан дал указ страже, и та, отворив ворота, с почестями впустила Хар Сандала.

Хар Сандал, который головы не склонил перед родным отцом, перед ханом небрежно изобразил что-то наподобие поклона. Хан с четырьмя нукерами проследовал во дворец и приказал, чтобы Хар Сандалу приготовили удобное седалище. Ханский приказ был выполнен, но тут раздался треск и грохот. Показалось, что земля затряслась. На самом деле приготовленный для Хар Сандала топчан под ним просто-напросто развалился. Такая же участь ждала и вторую, и третью скамью. В конце концов ханский нукер Хастара приказал внести снаружи огромный валун. И только это каменное седалище, которое в юрту втаскивали восемь человек, оказалось под стать богатырскому телосложению Хар Сандала.

Когда он уселся на каменное седалище, Алтан Галав Сандал хан сказал:

— Я жалую тебе титул Багатура, Богатыря государства. По правде говоря, перевелись в нашем государстве настоящие богатыри. Три месяца прошло, как мы бросили клич, однако ни один богатырь не явился. Приняв этот титул, ты должен победить мангасово племя и защитить всех нас.

С этими словами Алтан Галав Сандал хан показал ему крепость, вокруг которой пылал до небес красный огонь. И тогда Богатырь Хар Сандал сказал:

— В крепость сквозь огонь мангасы пройти не смогут. Правда, придется как следует укрепить ворота. Перед выступлением на бой с мангасами мне нужно хорошенько подумать и наесться до отвала.

Тогда Хастара спросил:

— А что тебе подать: корову? барана?

— Пятьдесят баранов и двадцать волов я, пожалуй, съем, — ответил Богатырь.

…Пока Хар Сандал ел очередную тушу, следующую едва успевали опускать в кипящий бульон, чтобы мясо стало коричневым и его можно было подать Богатырю. Так он ел трое суток. Наконец Богатырь Хар Сандал насытился и сказал:

— Теперь я буду спать двадцать суток. И прошу вас ни в коем случае меня не будить.

Тут Хастара его спросил:

— Вы у отца Алтан Дуулга баяна так же много ели?

— Конечно нет! — ответил Богатырь. — Старик — человек скупой. Вот только перед отъездом съел у него десять баранов.

— А вот так насытившись, сколько дней можете обходиться без еды? — снова поинтересовался ханский нукер.

— Три месяца я могу обходиться без еды, — ответил Богатырь Хар Сандал и тут же заснул.

Хан каждый день посылал человека в юрту, где почивал Хар Сандал, и справлялся: «Как там наш Богатырь?»

«Спит», — неизменно отвечали ему в течение двадцати дней.

И никто за это время не осмелился разбудить Хар Сандала. Поговаривали, если он не доспит, то разбудившему его человеку несдобровать.

Наконец ровно через двадцать дней Богатырь проснулся.

— А теперь мне поскорее надо отправиться в путь, — сказал он. — Но прежде мне надо напиться чаю.

И пока Богатырь Хар Сандал целый день пил чай, ханский нукер Хастара обратился к ясновидящему с вопросом:

— Когда Богатырю Хар Сандалу следует отправиться в путь?

Поворожив, ясновидящий ответил:

— Лучше всего выступать в поход послезавтра.

Отдохнув еще три дня, Богатырь Хар Сандал отправился в путь на своем сивом коне златокрылом, туловище которого было в семьдесят аршин, а шея — в семь аршин.

И отправился Богатырь Хар Сандал на северо-восток, по направлению к мангасовым владениям. Его сивый скакун одним махом перелетел через семь гор; и преодолел он весь путь за три дня и три ночи.

Богатырь Хар Сандал в мангасовых владениях

Владыку мангасов звали Лан-аа Ринжуу, его сына — Гаарий Унчог, дочь — Галвин Сеерий.

Однажды Галвин Сеерий сказала, что у нее правое веко подергивается, в правом ухе звенит и в носу что-то щекочет.

— К чему бы это? — удивилась она и стала ворожить. Как принято у мангасов при ворожбе, она пальцами сделала движение пряхи и щелкнула по ногтю. По всему выходило, что во владения ее отца, владыки всех мангасов Лан-аа Ринжуу, скачет Богатырь Алтан Галав Сандал хана по имени Хар Сандал, или, как его еще называли, Хар багатур.

И подумала тогда Галвин Сеерий: «Я хотела выйти замуж за хана, но, судя по моей ворожбе, сюда по своей воле скачет ханский Богатырь. Выйду-ка я к нему навстречу, а там, глядишь, и замуж за него выйду».

И начала она прихорашиваться: чтобы скрыть свои косые глаза и покрытое пятнами лицо, она обмазала его желтой сухой глиной, а поверх ее добавила еще и белой глины. Галвин Сеерий посмотрелась в воду: ее лицо стало белым, как белая яшма.

Подумала, что гость, увидев ее космы, может погнушаться ею, Галвин Сеерий выдернула из земли с корнем дерево, намотала на него свои волосы, так и пошла встречать чернявого Богатыря.

Увидев ее, Богатырь Хар Сандал спросил:

— Что ты за существо такое? Человек ты или мангас?

— Хи-хи-хи, — покатилась со смеху Галвин Сеерий. — Мангас-то я, конечно, мангас. Но я еще и дочь владыки всех мангасов. А пришла я к тебе, Богатырь Хар Сандал, чтобы выйти за тебя замуж.

Слова мангасши-людоедки Галвин Сеерий Богатырю Хар Сандалу не понравились, и он со всего маху метнул в нее свою булаву. Резвая дочь владыки мангасов увернулась, булава угодила в скалу и расколола ее.

Тем не менее игривая Галвин Сеерий не унималась.

— Шутить-то шути, Богатырь. Но только полегче, — насмешливо сказала мангасша-людоедка. — Не слишком ли жесткие у тебя игры?!

Решив, что дочь владыки всех мангасов над ним издевается, Богатырь Хар Сандал рассвирепел; он натянул поводья так, что конь встал на дыбы. Богатырь размахнулся и снова метнул свою булаву. На этот раз булава попала мангасше Галвин Сеерий прямо в грудь, превратив ее в кровавое месиво.

— Эй, жених! Ты что вытворяешь? Хочешь вовсе обескровить свою будущую жену? — прохрипела мангасша-людоедка.

Поняв, что Богатырь Хар Сандал скорее ее убьет, чем возьмет в жены, Галвин Сеерий решила погубить незваного гостя. Но в тот же миг над ней сгустились тучи, и на землю снизошел владыка Калпы Шагжамуни, одетый в желтую жанчу[220] и держащий в левой руке чашу-бадар[221], а в правой — скипетр-очир[222].

Владыка Калпы Шагжамуни

— Умерь свой пыл, Галвин Сеерий, — повелел Шагжамуни.

При виде владыки Калпы мангасша-людоедка приняла смиренный вид и сказала:

— Что вам от меня нужно, Учитель? Я ничего дурного не замышляю, стою как вкопанная.

— Знай же! — сурово изрек Шагжамуни. — Тебе противостоит великий Богатырь Алтан Галав Сандал хана — Хар Сандал. Если ты убьешь этого Богатыря, ты будешь повергнута небесной молнией!

Шагжамуни хотел было накрыть ее бадар-чашей[223], однако, сочтя подобный шаг недостойным данного им обета, не сделал этого.

А Галвин Сеерий, услышав угрозу Владыки Калпы, быстро ретировалась.

Тогда Шагжамуни обратился к Богатырю Хар Сандалу:

— Выслушай меня хорошенько, Хар багатур! Впредь не связывайся с этой чертовкой. Учти: она сильнее тебя. И если она с тобой расправится, ты не сможешь победить ее отца, владыку всех мангасов. Знай: я — твой учитель, сопровождающий тебя везде, где бы ты ни был. Если тебе будет грозить опасность, ты только скажи: «Шагжамуни, мой учитель, ом мани падмэ хум». И я тут же приду к тебе на помощь.

— Раз вы мой учитель, то я преклоняюсь перед вами, — смиренно проговорил Хар Сандал и поклонился Шагжамуни.

Тот пожелал Богатырю Хар Сандалу благополучного пути; с этими словами Шагжамуни вознесся на небо и исчез из виду. А Богатырь Хар Сандал продолжил свой путь.

Он ехал еще три дня и три ночи и, как ему показалось, достиг мангасовых владений, где вершины перевернутых вверх дном гор были воткнуты в землю. С мангасовой стороны к Богатырю Хар Сандалу подлетела сорока и едва слышно пробурчала человечьим голосом:

— К нам пожаловал сын Алтан Дуулга баяна — Хар Сандал. Отведаю-ка я его плоти, попью-ка я его кровушки.

«В нашей местности горы возвышаются вершинами вверх, а здесь, в мангасовой стороне, оказывается, они обращены вершинами вниз, — удивился Богатырь Хар Сандал. — В нашем краю сорока стрекочет, а в мангасовых владениях она, оказывается, говорит человечьим голосом: „Отведаю плоти, попью кровушки“».

На самом деле эта сорока была вовсе не сорокой, а мангасом в ее обличье, и бурчал мангас едва слышно, потому что не хватало у него сил схватить и съесть Богатыря Хар Сандала.

Чернявый Богатырь хорошенько пригляделся и увидел вдали огромную пещеру.

И сказал тогда Богатырь Хар Сандал своему коню:

— Хотя внутри тебя, мой скакун, трава пережеванная, а снаружи ты шерстью покрыт, какой же ты у меня умник! Хоть ты и не говоришь человечьим голосом, но речь мою ты понимаешь. Настало время показать, на что мы с тобой способны. И поскачем мы с тобой вон в ту пещеру.

Хар Сандал пришпорил коня и на полном скаку влетел в пещеру, которая оказалась совершенно пустой. На правой и левой стене пещеры были окна. Через левое окно Богатырь снова выскочил наружу, но и тут никого не застал. Тогда он размахнулся и что есть мочи ударил булавой по стене пещеры. Пещера застонала.

Хар Сандал подумал: «Преподнесу-ка я хану эту пещеру в знак того, что я побывал в мангасовых владениях. Поставлю ее напротив ханского дворца, буду иногда подходить к ней и ради потехи бить по стене пещеры так, чтобы она застонала».

Поднапрягшись, Богатырь Хар Сандал взвалил пещеру на коня, но потом, видно, передумал: «Нечего мне эту пещеру с собой таскать, заберу-ка я ее на обратном пути. А пока оставлю где-нибудь в приметном месте».

Огляделся Богатырь и увидел к юго-востоку от себя три тополя. Отнес он пещеру туда, взгромоздил ее на рогульки тополя, а сам поехал дальше.

По пути Богатырь Хар Сандал наехал еще на одну пещеру. Оставляя коня у входа в пещеру, он дал ему наказ:

— Ты никуда не уходи! Без тебя я стану легкой добычей мангасов-людоедов.

Затем он вошел в пещеру через правый проем; в глубине пещеры Хар Сандал увидел одного рогатого мангаса, который сидел к нему спиной и громко рыдал.

Богатырь Хар Сандал подкрался к мангасу сзади и двинул булавой ему на голову. Тот свалился, а Хар багатур, оседлав его, несколько раз со всей мочи саданул его по заду. Мангас застонал от боли и тем не менее, желая знать, кто на него напал, щелкнул пальцами по когтю и этим магическим способом узнал, что по его душу явился Богатырь Хар Сандал, сын Алтан Дуулга баяна.

— Да постой же ты! — вскричал мангас и, прикинувшись, что не знает Богатыря, добавил: — Скажи, кто это меня так безжалостно лупит?

— Это я, сын Алтан Дуулга баяна, Богатырь Хар Сандал, — молвил пришелец.

— Что ж, тогда выслушай, что я тебе скажу, мой добродушный племянник! — поспешил продолжить разговор мангас. — Да-да! Я — старший брат Алтан Дуулга баяна, а значит, твой дядя! Скажи: разве Алтан Дуулга баян — не твой отец, владеющий тринадцатью тумэнами коней и живущий на южном склоне горы Сумбэр?

— Да, это мой отец, — подтвердил Хар Сандал.

— А я, выходит, твой дядя, — уверенно сказал мангас. — Было время, когда я работал на твоего отца, поил его табуны; сильно тогда ругал меня Алтан Дуулга баян. Устал я там, потому и сюда подался. Однако как хорошо, что ты приехал, мой племянник. Помнится мне, твою мать зовут Нарангэрэл Цогт хатан! Не так ли?

После этих слов мангаса Богатырь Хар Сандал еще больше поверил в правдивость его слов.

— Выходит, я родного дядю побил. Вот незадача! — покаянно проговорил Богатырь Хар Сандал.

— Ничего, ничего, племянник! — попытался успокоить раскаявшегося Богатыря Хар Сандала родственник-мангас. — Это не твоя вина, что ты меня не знаешь. Напротив, я очень даже счастлив, что был побит племянником. Однако расскажи мне, зачем ты сюда приехал, что тебе нужно в этих краях?

— Мне ничего не нужно, — отвечал новоявленный племянник, — а вот для хана я должен схватить и доставить двух мангасов.

— Ну, это проще простого, — сказал мангас. — Бери их сколько угодно. Что тебе еще бы хотелось?

— Я бы не отказался бы поспать, отдохнуть у тебя, дядя, несколько дней, — ответил Богатырь Хар Сандал.

На том они и порешили.

Обиталище дяди-мангаса оказалось заваленным человеческими костями, волосом, полуобглоданными мертвецами.

— Что это? — спросил Богатырь Хар Сандал.

— Что поделаешь? — покаянно молвил мангас-людоед. — Как говорится, «приходится следовать обычаям той местности, чью воду пьешь». Да, вот так и живет твой дядя…

— Дядя! Я уведу вас на родину. Только прошу вас: вы больше не ешьте человечину! — сказал Хар багатур и, чтобы не дышать этим спертым, страшно вонючим воздухом, вышел наружу и лег там поспать.

— Если ехать целый месяц без отдыха, немудрено и устать, — с пониманием сказал дядя-мангас. — Приляг, поспи, племянничек. А я постерегу тебя от мангасов этих проклятых.

Самого мангаса звали Марву Осор. Когда Хар Сандал уснул, мангас подумал: «Сяду-ка на его коня и уеду восвояси». Но когда мангас подошел к скакуну Богатыря Хар Сандала, тот взбрыкнул, стал бить копытом оземь, не подпуская мангаса к себе.

Обескураженный мангас Марву Осор подошел к Хар Сандалу и, порезав шершавым языком его горло, стал с наслаждением сосать богатырскую кровь.

В тот же миг у Шагжамуни стало дергаться веко, в ушах послышался звон; углубившись в созерцание, он увидел спящего Хар багатура и мангаса-людоеда, сосущего его кровь.

Тогда Шагжамуни сказал своему ученику Бадмаагаатагу:

— На земле, что внизу, стряслась беда. Мне нужно туда срочно спуститься. Ты побудь здесь да наглухо закрой вход в пещеру. Если плохо запрешь, явится мангас и тебя съест.

— Учитель, возьмите меня с собой, — взмолился ученик Бадмаагаатаг. — Мне так хочется выйти из пещеры.

— Ты лучше помалкивай! — перебил его Шагжамуни. — Сказано тебе: запри хорошенько вход в пещеру…

Бадмаагаатаг подумал: «С тех пор, как себя помню, я ни разу не выходил из пещеры и не видел мира. Вот бы на него посмотреть!»

Печальный, как узник в темнице, он стал толочь камень, чтобы приготовить ядовитое снадобье, умертвить им учителя и стать свободным.

Шагжамуни, спустившись на землю, вскричал:

— Марву Осор! Спрячь свой поганый язык!

Увидев Владыку Калпы, держащего чашу-бадар, мангас от страха чуть не потерял сознание.

— Ты что делаешь? — прокричал Шагжамуни.

— Проголодался я. Вот и лизнул горло Хар Сандала, — признался Марву Осор.

— Не делай больше этого! — назидательно промолвил Шагжамуни. — Сойди с дурной тропы и отныне следуй по дороге добра! А теперь ступай отсюда!

Мангас рванул наутек, но вдруг остановился в отдалении и стал наблюдать.

Тем временем Шагжамуни разбудил Богатыря Хар Сандала. Увидев Учителя, Богатырь Хар Сандал поклонился ему и произнес молитву.

— Что ты здесь делаешь? — спросил его Шагжамуни.

— Вот к дяде приехал и отдыхаю с дороги, — ответил Богатырь Хар Сандал.

— А ты не чувствуешь, что у тебя с горлом? — спросил Учитель.

Только теперь Хар багатур заметил, что из его горла сочится кровь. Тут он сразу обо всем догадался.

— Да! Это не твой дядя, — объяснил ему Учитель, — а настоящий рогатый мангас. Но сейчас тебе грозит еще большая опасность. Скоро сюда явится обладающий свехъестественной силой и магическими чарами Суунаг Цагаан — сын мангаса Марву Осор. Телом он втрое больше тебя. Если говорить о его силе, то этого мангаса не одолеют даже три Богатыря Хар Сандала. Однако хитростью это глупое-преглупое существо победить очень даже легко.

Когда он явится сюда, ты скажи ему: «Мы оба с тобой богатыри. Настал час узнать, кто кого одолеет в битве не на живот, а на смерть. Если мы с тобой начнем биться, то наше сражение продолжится семь дней и семь ночей. Зачем, скажи, нам с тобой зря тратить силы?! Лучше давай сделаем так: ты ударишь меня что есть силы только три раза, и если я испущу стон, ты меня съешь. А если я тебя ударю три раза и услышу твой стон, то ты будешь недоуздком моего смирного мерина, седлом для неоседланного коня, исчезнешь там, где я замахнусь на тебя, и появишься там, где я тебя подзову». Он охотно согласится с тем, что ты скажешь.

С этими словами Учитель удалился.

Вернувшись к себе, Шагжамуни увидел ученика Бадмаагаатага, который, слепив фигурку, похожую на самого Учителя, собирался принести ее в жертву, т. е. погубить самого Шагжамуни.

— Ну и что же ты тут делаешь? — спросил Учитель Шагжамуни своего ученика.

— Я ничего особенного здесь не делаю, — запинаясь, ответил растерявшийся ученик.

— А это что? — спросил Учитель, указывая на жертвенную фигурку.

— Так это ж игрушка. Я сижу и просто в нее играю, — продолжал отпираться ученик.

— Ах вот во что ты теперь стал играть? — грозно проговорил Учитель. — А ну, говори правду, паршивец!

— Это не то, что вы подумали, Учитель! — взмолился Бадмаагаатаг. — Я просто хотел принести мангаса в жертву.

— Ах вот оно как! — гневно воскликнул Учитель. — Ну тогда последний раз тебя спрашиваю: будешь ты говорить правду или нет?

— Хорошо, Учитель. Я все скажу, — наконец признался Бадмаагаатаг. — После вашего ухода я действительно совершал обряд проклятия, потому что вы не позволяете мне выйти из пещеры. Прошу вас: только сурово не наказывайте меня.

Учитель не стал ни бить, ни бранить своего ученика, а просто сказал:

— Время твоего выхода из пещеры еще не наступило. Когда оно придет, я возьму тебя с собой. Я выведу тебя из пещеры, когда мангасово племя будет истреблено. И тогда я допущу тебя до участия в собрании божеств-тэнгриев.

Миф о том, как был усмирен Богатырь Суунаг Цагаан

Суунаг Цагаан был вторым Богатырем владыки всех мангасов Лан-аа Ринжуу Намжил хана. Только родившись, он сожрал свою мать, но не сумел проглотить ее серебряную голову. Та самая пещера, которая повстречалась на пути Богатырю Хар Сандалу, и была серебряным черепом, некогда принадлежавшим серебряноголовой мангасше Мэгэлмэ. Сожрав мать, Суунаг Цагаан надолго куда-то исчез, и это крайне опечалило его отца.

И вот наконец Суунаг Цагаан объявился. Богатырь Хар Сандал увидел, что к нему издалека приближается какое-то чудовище, за поясом которого трепыхались пятъ-шесть человек.

— Ты человек или мангас? — спросил его Богатырь Хар Сандал. И в ответ услышал:

— Я — второй Богатырь владыки мангасов Лан-аа Ринжуу хана Суунаг Цагаан багатур. А ты кто?

— Я — человек, — ответил Хар Сандал. — Первый Богатырь Алтан Галав Сандал хана — Хар багатур. Выходит, пришло время нам помериться силами, узнать, кто кого одолеет.

Хар багатур предложил противнику-мангасу условия, которые посоветовал ему Учитель, а Суунаг Цагаан и впрямь охотно их принял.

Помимо того совета Учитель дал Богатырю Хар Сандалу три обруча и сказал: «Если ты при каждом ударе мангаса будешь надевать на голову по кольцу, то непременно выживешь». И еще Учитель наказал: «Если мангас захочет бить первым, соглашайся».

Мангас действительно сказал:

— Первым буду бить я.

— Не возражаю, — согласился Богатырь Хар Сандал и, подтрунивая над мангасом, добавил: — Все равно быть тебе моим слугой!

— Это тебе быть моей пищей, — злорадно возразил мангас-людоед.

После словесной перепалки Хар багатур нашел хорошее ровное место и удобно уселся на землю.

Марву Осор, наблюдая издали за происходящим, крикнул сыну-мангасу:

— Эй, сынок! Половину трупа Хар багатура дашь мне!

Мангас Суунаг Цагаан, сначала отбежав к вершине далекой горы, там развернулся и помчался в обратную сторону. Пока он добежал до Хар Сандал багатура, тот успел надеть на голову первый обруч. От удара Суунаг Цагаана обруч расплющился, и Богатырь Хар Сандал упал без сознания.

Очнувшись, Богатырь Хар Сандал увидел, как мангас Суунаг Цагаан снова бежит к далекой горе, там разворачивается и устремляется к нему. Второй обруч, надетый на голову Богатырем Хар Сандалом, от удара богатыря-мангаса лопнул, как и первый, а сам Хар Сандал снова упал, потеряв сознание.

Казалось, что Суунаг Цагаан, пока бежал к горе, свирепел до безумия. И лишь там, на вершине, опомнившись и придя в себя, он устремлялся в обратную сторону. Мангас был так разъярен, что не услышал бы даже самого громкого стона противника.

После третьего удара по увенчанной обручем голове Богатыря Хар Сандала мангас снова сбегал к горе и примчался назад, но тут его вовремя остановил пришедший в себя Хар багатур:

— Ну хватит! Разошелся! Ты меня уже ударил три раза.

Мангас Суунаг Цагаан, уставившись на Богатыря Хар Сандала, дрожащим голосом пролепетал:

— Да, этот Богатырь не только не простонал ни разу, наоборот, его глаза как будто повеселели. Боюсь, не выдержать мне его удара. Вот и пришел мой смертный час…

Мангас смиренно уселся на скале, готовый испытать силу ударов Хар багатура.

Богатырь Хар Сандал предупредил мангаса:

— Ты бил с разбегу, а я буду бить тебя, сидя на коне.

Он сел на коня, размахнулся своей булавой и ударил мангаса. Тот взревел от боли и упал. Тогда Богатырь Хар Сандал взгромоздился на мангаса и давай лупить его булавой по заду.

— Прошу тебя: сжалься надо мной, не убивай меня! — взмолился очнувшийся мангас. — Я понял, что слабее тебя, поэтому клянусь, что буду недоуздком твоего смирного мерина, путами для строптивого аргамака. Буду являться туда, куда позовешь, и буду исчезать оттуда, откуда прогонишь.

Приняв клятву мангаса Суунаг Цагаана, Богатырь Хар Сандал сказал:

— Отныне ты будешь водить моего коня под уздцы. А прямо сейчас мы отправимся ко мне на родину. В моих краях не питаются человечиной, там живут спокойные, прекрасные люди. Я сделаю так, чтобы и ты пошел по праведному пути.

Затем они тронулись в обратный путь, на всем протяжении которого, как и приказал Богатырь Хар Сандал, мангас вел под уздцы его коня.

В пути Богатырь Хар Сандал обратил внимание на то, что через левое и правое плечи Суунаг Цагаана были переброшены две подобные огненным змеям плети, а на ремнях тех двух змеевидных плетей светилась шестислоговая буддистская мантра мани[224], что должно было умиротворить души погубленных мангасом людей.

Тут Богатырь Хар Сандал вспомнил про череп-пещеру, которую он собирался захватить с собой на обратном пути. «Раз я подчинил себе мангаса, то на что мне этот испоганенный череп», — подумал Хар багатур и решил не тащить в родные края этот треклятый хлам.

Через три дня и три ночи они добрались до родного стойбища Хар багатура. Тот понимал, что с отцом Алтан Дуулга баяном они не сладят никогда, и все же решил заехать попроведовать свою мать.

Подъехав к северо-западным воротам стойбища, Хар Сандал крикнул:

— Отворяй ворота!

Узнав его голос, все домочадцы обрадовались, заголосили: «Хар багатур наш приехал!»

Отворив ворота, они увидели стоявшего перед ними страшного мангаса. Люди переполошились, доложили хозяину: «Услышав голос Хар багатура, мы подумали, что он приехал, а это оказался мангас. Что нам прикажете делать, хозяин?»

Алтан Дуулга баян, выйдя к воротам взглянуть на мангаса, крикнул:

— Эй, Хар багатур! Говорят, голос твой остался прежним, так почему же ты принял мангасово обличье?

И тогда Богатырь Хар Сандал, догадавшись, в чем дело, сказал:

— Эй, Суунаг Цагаан! Отойди-ка ты в сторону.

Мангас попятился назад, и тут же в проеме ворот показался Хар багатур на коне.

— Как тебе удалось поймать и привести сюда этого страшного мангаса? — спросил сына Алтан Дуулга баян.

— Да очень просто, отец, — ответил Хар Сандал. — Ведь у меня есть задын чулуу, камень, обладающий магической силой[225]. С его помощью я полонил и подчинил себе мангаса. Так что принимайте пленника.

Поверив в россказни Хар Сандала, мангас Суунаг Цагаан испугался пуще прежнего. «Теперь мне ясно, — подумал он, — почему Хар багатур так безбоязненно взгромоздился на меня и так нещадно избивал».

Помня вампирские замашки мангаса Суунаг Цагаана, Хар багатур его предупредил:

— Все люди в нашем стойбище боятся тебя, поэтому ты должен вести себя смирно. А возьмешься за старое — я тебя прикончу.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — смиренно ответил Суунаг Цагаан.

Войдя в юрту, Хар багатур занял место на хойморе, отец Алтан Дуулга баян разлегся на топчане, справа от очага, а мать села напротив сына. Суунаг Цагаан примостился возле двери.

Хар багатур стал рассказывать о том, что видел во владениях мангасов: «А горы там перевернуты вверх основанием, а сороки там говорят человеческим голосом. Вот с этим мангасом схватился и одолел его…»

Пока Богатырь Хар Сандал рассказывал историю своего путешествия, Суунаг Цагаан сидел и облизывался, глядя на Алтан Дуулга баяна. Как ни сдерживал мангас самого себя, все же не стерпел. Улучив момент, Суунаг Цагаан лизнул-таки толстую шею хозяина стойбища, расцарапав ее до крови. Алтан Дуулга баян вскрикнул от боли.

— Что ты себе позволяешь, паскудник?! — заорал Хар Сандал и набросился на мангаса с кулаками.

— Прости меня, Хар багатур! — запросил пощады Суунаг Цагаан. — Не сдержался и лизнул этого жирного дядьку. Клянусь, больше это не повторится!

— Смотри у меня! Если еще раз сделаешь что-то подобное, в живых я тебя не оставлю, — пригрозил Хар багатур.

Вдруг он заметил стоящую у входа в юрту сестру. Та не решалась войти вовнутрь, боясь мангаса; так и простояла в дверях, пока Хар Сандал рассказывал о своих приключениях во владениях мангасова рода.

— Не расстраивайся, сестричка! — попытался утешить ее Хар Сандал. — Мать перескажет тебе все то, что я здесь наговорил.

— А тебе, старик Алтан Дуулга баян, — обратился Хар Сандал к отцу, — я должен сообщить, что этот мангас — один из тех девяти существ, которых вместе с другими подарками должны были преподнести тебе в качестве калыма за твою дочь.

— Никакого калыма за дочь мне не надо! — вскричал старик Алтан Дуулга баян. — Пусть просто так ее забирают.

Перед тем как отправиться к хану, Хар багатур взял с Суунаг Цагаана слово, что тот навсегда покончит со своими вампирскими замашками.

Алтан Галав Сандал хан, увидев Суунаг Цагаана, поступил так же, как в свое время и в отношении Хар Сандала: присвоил ему звание Богатыря.

— Отныне ты стал Богатырем нашего ханства, — приветствовал его Хар багатур.

Но у Суунаг Цагаана на уме сейчас было совсем другое.

— Не пора ли нам поесть? — поинтересовался мангас.

Прислуга хана спросил его, что и в каком количестве он будет есть.

— Двести волов и пятьсот баранов, — не раздумывая ответил мангас.

Два Богатыря ели десять дней. Наевшись от пуза, они легли спать. Укладываясь на боковую, Хар багатур сказал мангасу:

— Нас будут стеречь, сменяя друг друга, четыре ханских нукера. Если беда какая случится, разбуди меня.

Суунаг Цагаан, находясь среди чужих людей, чувствовал себя неуютно, не мог крепко уснуть, время от времени просыпался. Когда он проснулся в очередной раз, возле него находился ханский нукер Хастара. Суунаг Цагаан попросил у него чаю. Хастара налил ему чай и принялся расхваливать свое ханство:

— Как же хорошо у нас всем живется! Едим баранину и говядину, не то что в ваших краях, где все питаются только человечиной.

Мангас слушал да на ус мотал, чем его тут кормили; и захотелось ему тогда поживиться человечиной. Как на грех, рядом сидел сытый, тучный ханский нукер Хастара. Не удержался мангас, лизнул его прямо в левое ухо и, оторвав его, тут же проглотил.

— Ой! — заорал Хастара и упал на спящего Хар багатура.

Тот проснулся и увидел, как Суунаг Цагаан облизывает окровавленные губы. Посмотрел он на Хастару, а у того левого уха нет. Почувствовав неладное, Хар багатур обрушился на Суунаг Цагаана с руганью:

— В первый раз я тебя простил. Но ты не унимаешься. Ты что, забыл клятву, которую ты мне дал? Я бы убил тебя тут же на месте, да жаль тебя. Ведь такую дальнюю дорогу вместе одолели…

— Хар багатур мой! Если такое еще раз повторится, умертви меня собственными руками! — прося о пощаде, взмолился мангас.

Простили его тогда, и со временем Суунаг Цагаан превратился в нормального человека.

Миф о ханстве Жан Шамбала

Алтан Галав Сандал хан наконец-то женился, его ханшей стала Тувдэн Нямаа Осорма. Однако его окружение подбирало для него и других невест. Так, мудрый нукер Хастара, погадав, рассказал, что на северо-западе от ханства Алтан Галав Сандал хана существует ханство Жан Шамбала; у его правителя хана Жамсрангонбу есть замечательная дочь, которую нукер Хастара и предложил сосватать для хана.

Стали решать, кого послать сватами. И тогда мудрый Хастара сказал: «Кто бы ни поехал, у всех, кроме Хар багатура, дело успехом не увенчается».

И пришлось Хар багатуру, оседлав своего сивого коня, ехать в ханство Жан Шамбала за невестой для хана.

Поскольку с недавних пор Суунаг Цагаан постоянно находился среди приближенных хана и его супруги, он очень привязался к ним. Кроме того, Хар багатур отвадил его от человечины. Тем не менее, перед тем как отправиться в путь, он дал Суунаг Цагаану следующий наказ:

— Я еду в страну Жан Шамбала, чтобы привести девушку в жены нашему хану. Путь неблизкий: туда три месяца пути и обратно столько же. Все это время глаз с хана и ханши не своди! Ворота запирай крепко-накрепко. Если они станут жертвой мангаса, не сносить тебе головы! А захочет хан открыть ворота, чтобы посмотреть, не еду ли я с невестой, ты не открывай.

— Хар багатур! — молвил в ответ Суунаг Цагаан. — Благодаря тебе я встал на верный путь, живу праведной жизнью и потому буду беспрекословно следовать твоему наказу…

В то же время, оседлав серого осла, обладающего силой, ничуть не меньшей, чем у сивого скакуна Хар багатура, в страну Жан Шамбала поехал Гаарий Унчог, сын владыки всех мангасов; и он тоже намеревался взять в жены дочь хана Жан Шамбалы.

Тамошних людей страшно перепугало появление мангаса. Когда же его спросили, зачем он приехал, тот ответил:

— Я — Гаарий Унчог, сын владыки всех мангасов, пришел взять дочь вашего хана в жены. Если же вы воспротивитесь, я уничтожу ваше ханство и всех вас сожру.

Услышав угрозы мангаса, дочь хана сказала:

— Я не хочу, чтобы из-за меня уничтожили наше ханство, поэтому я пойду за него замуж. А захочет меня съесть, пусть ест меня одну.

Тогда и хан согласился отдать мангасу свою дочь.

Мангас спросил, какой калым хан хочет получить за дочь.

— Я от вас ничего не возьму, — решительно ответил хан.

Да и что было с него взять, если мангас питался человечиной, а здешний люд даже мясо скота не ел, а питался лишь фруктами и овощами. Да и малорослыми были подданные хана, поэтому даже при желании им нечем было поживиться у мангасов.

Однако мангас Гаарий Унчог стоял на своем:

— Я должен что-нибудь подарить тестю. Не годится оставлять его без подарков. Пожалуй, отдам я ему осла, на котором езжу. Не гляди, что зовется ослом, на самом деле это прекрасный скакун, он может и на небо взлететь. И еще я даю слово, что не съем ни одного человека из ханства тестя, позабочусь о том, чтобы тут царили мир и покой.

Уже собираясь отправиться восвояси, мангас спросил хана:

— Когда мне приходить за невестой?

— Она пока еще дитя, — ответил хан. — Приезжай по истечении семи лет.

— Что ж, семь так семь! Они пройдут мигом, — сказал мангас Гаарий Унчог и уехал.

Поскольку никто не мог подступиться к ослу мангаса, напоследок тот дал свой наказ: «Не кормите осла травой, давайте ему лишь воду».

С тех пор стоял у них этот осел на привязи; к нему никто близко не подходил, лишь наливали воду в поставленное рядом с ним корыто.

Миф о Цагаан Сандале

Цагаан Сандал, родной брат Хар Сандала, по традиции был хранителем очага семьи и унаследовал все добро и скот своего отца. Скупостью и радением о скотине он явно превзошел своего родителя Алтан Дуулга баяна. Цагаан Сандал знал по масти каждого из ста тринадцати тысяч коней своих табунов.

Однажды весной, во время огула[226] скота, проверяя свои табуны, он недосчитался молодой кобылицы рыжей масти. Цагаан Сандал поехал по следу пропавшей кобылицы. Он проскакал два дня и две ночи и наконец издали увидел ее. Целый день Цагаан Сандал следовал за своей кобылицей, однако ночью потерял ее из виду.

Наутро он обнаружил, что очутился в жутких местах: чего стоили хотя бы здешние горы, которые стояли вершинами вниз. Тут Цагаан Сандал вспомнил рассказы своего старшего брата Хар Сандала и понял, что очутился во владениях мангасов-людоедов. Цагаан Сандал так перепугался, что, не оглядываясь, пустился наутек.

Как потом выяснилось, осел-самец ослепительно-белой масти по кличке Бонбу, служивший ездовой лошадью Гаарий Унчогу, сыну владыки всех мангасов, прибрал молодую кобылицу из табуна Цагаан Сандала, покрыл ее, и от них родился мул.

Вскоре Гаарий Унчог, оседлав ослепительно-белого Бонбу, поехал в ханство Жан Шамбала сватать себе невесту. Кобылица с детенышем-мулом последовали за ними. Там Гаарий Унчог в качестве калыма за невесту преподнес своего чудесного осла будущему тестю. Кобылица же не захотела разделить судьбу с отцом своего детеныша-мула и поплелась в родные края. Сам же детеныш-мул не пошел за матерью и остался с отцом…

Суунаг Цагаан во владениях мангасов-людоедов

Хар багатур, строго-настрого наказав Суунаг Цага- ану не отворять ворота крепости, отправился в ханство Жан Шамбала сватать ханскую дочь. До ханства Жан Шамбала было три месяца пути.

Целый месяц Суунаг Цагаан не сводил глаз с хана. И вдруг хан ему говорит:

— Отворяй ворота, Суунаг Цагаан! Желаю посмотреть, не едет ли Хар багатур!

Но Суунаг Цагаан стал прекословить хану и не отворил ворота.

Не спавший много ночей, охраняя хана, Суунаг Цагаан так сильно устал, что нечаянно задремал. Этим не преминул воспользоваться хан, который приказал страже: «Сейчас же отворяйте ворота! Желаю посмотреть, не едет ли восвояси Хар багатур!»

А в это время дочь владыки всех мангасов Галвин Сеерий поворожила, посучив пальцами и щелкнув по когтю, и узнала про то, что Хар багатур в отъезде; обрадовалась людоедка и решила схватить хана и сделать его своим мужем.

Она предчувствовала, что в один прекрасный день ворота откроются, и потому надела свой самый красивый наряд, притаилась на расстоянии двадцати бээр[227] от крепости и стала ждать.

На беду хана, на счастье мангасши-людоедки, ворота действительно отворились, и Галвин Сеерий стрелой влетела в крепость, схватила Алтан Галав Сандал хана и, засунув его под мышку, стрелой же вылетела за ворота и умчалась в северо-восточном направлении.

Нукер Хастара, ставший невольным свидетелем произошедшего, заметил, что хана похитила женщина с пестро накрашенным лицом, у которой один глаз смотрел вверх, а другой вниз. Хастара увидел, что задремавший Суунаг Цагаан от шума людей проснулся. Заметив, что хана поблизости нет, Суунаг Цагаан спросил, что случилось. Когда Хастара рассказал ему о случившемся, Суунаг Цагаан предположил, что это все проделки Галвин Сеерий, ведь, помимо нее, среди мангасов нет никого, кто на такое был бы способен.

— До возвращения Хар багатура мне нужно найти и вернуть обратно Алтан Галав Сандал хана. В противном случае я нарушу данное Хар багатуру обещание, — сказал Суунаг Цагаан и тотчас погнался за похитительницей.

Оставив позади большую часть мангасовых владений, Суунаг Цагаан добрался до пещеры мангаса; дальше его ожидали семь непреодолимых для людей препятствий: человек непременно погибал либо от лютого холода, либо от нестерпимой жажды, либо от укусов ядовитых змей. Но первой преградой на этом пути было море крови Мулэдэн, через которое никто, кроме мангасов, переправиться не мог. Подошел Суунаг Цагаан к берегу того моря и хотел было в него войти, да не смог. По причине того, что последние семь лет прожил он за пределами земель мангасов-людоедов и ни разу за это время не ел человечины, перед ним выросла невидимая непреодолимая стена. Тогда Суунаг Цагаан попробовал обогнуть море крови Мулэдэн по суше, но снова уперся в непроходимую стену. Не получилось у него обойти море и с другой стороны. Озадаченный Суунаг Цагаан, не зная, что делать, бесцельно брел то в одну, то в другую сторону, то спускался к воде, то снова поднимался на крутой берег.

Хар багатур в Жан Шамбале

Хар багатур без отдыха и сна скакал уже два месяца. А если учесть, что он и перед отъездом толком не выспался (ханский нукер Хастара разбудил его раньше времени), то неудивительно, что его сморило. Хар багатур взобрался по склону горы на поросшую соснами террасу и сказал своему коню:

— Хотя ты и скотина с утробой, набитой пережеванной травой, а снаружи заросшая шерстью, речь человеческую ты понимаешь. Если после того, как я засну, явится враг, фыркни погромче, а лучше заржи так, чтобы я пробудился.

Хар багатур привязал коня к дереву, снял с коня седло и, положив седло под голову, заснул.

Времени прошло совсем немного, как вдруг его конь почуял неладное, заржал, потряхивая гривой и хвостом. Хар багатур мгновенно проснулся, встал, оседлал коня и поехал дальше. Глядь, а навстречу ему идет мангас-людоед, заткнув за пояс мертвых и живых людей — человек пять, не меньше. Хар багатур признал в нем старого знакомого Марву Осора.

— А ты что здесь делаешь? — спросил его Хар багатур.

— Да пропитание я себе ищу, багатур! Что мне еще здесь делать? — сознался мангас-людоед.

— А ну, выбрось все, что за поясом, на землю! — потребовал Хар багатур.

Мангас Марву Осор подчинился и освободился от добычи.

— Багатур! А ты куда путь держишь? — на всякий случай поинтересовался мангас-людоед.

— Я еду в ханство Жан Шамбала. Хочу сосватать своему хану в жены дочь тамошнего хана, — ответил Хар багатур и в свою очередь спросил:

— Ты знаешь тамошнего хана Жамсрангонбу Намжила?

— В его ханстве бывать не бывал, но дорогу туда знаю, — ответил мангас-людоед Марву Осор.

— Послушай, Марву Осор! — обратился Хар багатур к мангасу. — Твой сын Суунаг Цагаан стал моим слугой. Теперь твой черед вести моего коня!

С этими словами Хар багатур продолжил свой путь, а мангас Марву Осор засеменил позади него.

Через месяц они наконец доехали до ханства Жан Шамбала.

Приказав Марву Осору стеречь его коня, Хар багатур пошел к хану Жан Шамбалы. Здешний люд переполошился, увидев Хар багатура и приняв его за мангаса.

— Да я не мангас, а человек, усмиривший и подчинивший себе мангаса, — попытался их переубедить Хар багатур. — Доложите своему хану, что прибыл Хар багатур от владыки восточного ханства Алтан Галав Сандал хана.

Уведомленный о прибытии посланника Алтан Галав Сандал хана, владыка Жан Шамбалы Жамсрангонбу Намжил подумал, что если не впустить Хар багатура, то это для него может плохо кончиться. «Эх, была не была», — решил рискнуть он и приказал:

— Впустите же Хар багатура! По всему видно, что он не мангас, а на самом деле человек!

Когда Хар багатура впустили в ханские покои, хан Жан Шамбалы Жамсрангонбу Намжил спросил у него о цели приезда.

— Я — посланник Алтан Галав Сандал хана, — ответил Хар багатур. — Мой владыка хочет взять вашу дочь себе в жены. Для этого он и послал меня к вам.

— К сожалению, вы немного опоздали, — сокрушенно ответил хан Жан Шамбалы Жамсрангонбу Намжил. — Недавно у нас побывал сын владыки всех мангасов по имени Гаарий Унчог; он сосватал мою дочь и обещал приехать за ней в день новолуния четвертого месяца будущего года. Если мы отступимся от данного ему слова, быть всем нам съеденными мангасами-людоедами.

Выслушав Жамсрангонбу Намжил хана, Хар багатур сказал:

— О хан! Вам нечего бояться мангасов-людоедов. Я сумею их всех укротить. До того как он снова явится сюда, я приведу своих доблестных мужей и защищу вас. В нашем ханстве храбрых богатырей много!

Жамсрангонбу Намжил хан созвал своих нукеров, чтобы решить на общем хуралдане, кому отдать в жены свою дочь.

— Лучше будет, если принцессу Задангуй отдать человеку, — говорили одни.

— Возьмет принцессу, обманет нас, и мы станем жертвой мангаса, — сомневались и предполагали другие.

И все же взяли верх те, кто предлагал отдать ханскую дочь в жены Алтан Галав Сандал хану и отправить ее на чужбину вместе с Хар багатуром.

Оказалось, что Хар багатуру нечем насытиться перед дальней дорогой: к его великому удивлению, здешние люди не употребляли в пищу мясо, а питались исключительно фруктами. Не нашлось у них и хорошего коня для ханской дочери. Те клячи, которых здешние люди называли добрыми лошадьми, не выдержали бы и пятнадцатидневной езды.

Хотел было Хар багатур посадить принцессу Задангуй на своего коня, но передумал, ведь это могло быть воспринято как неуважение по отношению к ханской дочери.

Долго стоял он обескураженный, не зная, что делать. Но тут ему на глаза попался стоящий на привязи белый осел.

— Что это за осел? — поинтересовался Хар багатур.

— Это осел того мангаса, который сосватал ханскую дочь, — пояснили ему ханские конюхи.

— Вот он-то нам и нужен! — радостно воскликнул Хар багатур.

Он уже хотел посадить ханскую дочь на осла и отправиться в путь, как вдруг хан сказал:

— Возьми с собой тысячу лучших воинов!

— Что вы такое говорите, хан?! — возразил ему Хар багатур. — Ведь до нас не то что тысяча воинов, даже два ваших лучших богатыря не смогут добраться.

Они вдвоем долго спорили, но в конце концов сошлись на том, что в пути ханскую дочь и Хар багатура будут сопровождать восемь человек.

Когда же пришло время отправиться в путь, оказалось, что стерегший коня Хар багатура мангас Марву Осор, устав ждать, сбежал; пришлось двинуться в путь без него.

На шестые сутки пути шесть человек из охранной свиты, не в силах угнаться за остальными, отстали. Теперь ханскую дочь и Хар багатура сопровождали только двое охранников. Но и они начали отставать. Тогда Хар багатур подумал: «Если продолжить путь, бросив тех двоих на произвол судьбы, то получится, что я принебрег подданными хана-тестя. Однако если замедлить наше передвижение и таким образом сохранить тех двоих в свите, в опасности окажется сам хан — владыка Жан Шамбалы. Как же мне быть? Что делать?»

Пока он раздумывал, не зная, как поступить, к нему на помощь пришла Задангуй, дочь хана Жан Шамбалы.

— Выслушай меня, Хар багатур! — сказала она. — Давай посадим по одному из них за собой и поедем дальше на наших лошадях по двое.

— Разумно! — согласился Хар багатур, и они, посадив за собой по одному охраннику, продолжили путь.

Однако вскоре те стали жаловаться, что растрясли все свои внутренности. Пришлось крепко привязать их к себе и ехать медленнее. Замедляло движение и несметное количество еды, которое было также навьючено на сивого коня Хар багатура и белого осла ханской дочери. Провианта, предназначенного для дочери хана Задангуй, с лихвой хватило бы и на три года пути…

Возвращение Хар багатура

После трех месяцев пути они наконец подъехали к воротам огненной крепости.

— Отворяй ворота! Это я, Хар багатур, вернулся! — прокричал Богатырь.

— Наш Богатырь вернулся! — радостно закричали стражи и отворили ворота.

— Какие же у вас новости? — спросил Хар багатур у вышедшего ему навстречу ханского нукера Хастара.

— О, могучий Богатырь! — ответствовал нукер Хастара. — Остались мы без хана. Пока вас не было, Су- унаг Цагаан сожрал нашего владыку-хана и скрылся в северо-восточном направлении.

Три других ханских нукера Шавдай, Нявдай и Лувсан изложили случившееся несколько иначе:

— Хан приказал отворить ворота. Тут пришла косоглазая и рябая мангасша и, сунув под мышку хана, убежала. Суунаг Цагаан тут же пустился за ней в погоню, чтобы найти и доставить хана обратно.

— А что делал Суунаг Цагаан, когда в открытые ворота проникла эта мангасша? — грозно спросил Хар багатур у нукера Хастары.

Мстя Суунаг Цагаану за свое оторванное ухо, Хаcтара продолжал на него клеветать:

— О, мой Богатырь! Тогда Суунаг Цагаан преспокойно спал, — выпалил он.

Хар багатур, поверив словам нукера Хастары, заключил с сожалением:

— Суунаг Цагаан не оправдал мое доверие!

Хар багатур тотчас пустился вдогонку за Суунаг Цагааном. Он ехал три дня и три ночи и наконец приехал на берег кровавого моря Мулэдэн и хотел перейти его вброд. Однако, как Хар багатур ни старался, конь фыркал и ни за что не хотел входить в море.

— Обогну-ка я его по суше, — подумал он, но вскоре убедился, что это бесполезно. С какой бы стороны Хар багатур ни пытался обогнуть море, его конь постоянно натыкался на невидимую преграду.

Вдруг Хар багатур увидел какое-то высокое белое существо, которое, пошатываясь, брело ему навстречу. Приглядевшись, он узнал Суунаг Цагаана. Тот уж какой день ничего не ел и не спал и потому отощал и ослабел до крайности.

Подъехав к нему вплотную, Хар багатур так сильно ударил Суунаг Цагаана булавой, что у того ноги подкосились. А Хар багатур взгромоздился на него и принялся бутузить Суунаг Цагаана что есть силы.

Суунаг Цагаан кое-как пришел в себя и прокричал:

— Эй, Хар багатур! За что ты меня так бьешь?

— Бью за то, что ты попрал мою веру в тебя и сожрал нашего хана!

— Кто тебе такое сказал? — ужаснулся Суунаг Цагаан.

— Об этом мне поведал ханский нукер Хастара, — ответил разгорячившийся Хар багатур. — Правда, другие ханские нукеры Шавдай, Нявдай и Лувсан сказали, что его утащила рябая мангасша.

— Они говорят правду, — подтвердил Суунаг Цагаан, не скрывая обиду. — Поверь мне. Если бы я съел хана, давно бы переправился через этот проклятый океан крови. Но я уже семь лет не брал в рот человечины и потому перейти его не в силах. Я тут скитаюсь по округе, мучаюсь, а ты являешься и, толком не разобравшись, чуть не убиваешь меня.

— Раз так, делать нам здесь больше нечего, — заключил Хар багатур. — Давай вернемся восвояси. У меня есть мудрая сестра Тувдэн Нямаа Осорма. Помнится, она пророчила хану быть похищенным мангасом. Так поедем же обратно и расспросим хорошенько мою сестру. Глядишь, она и подскажет нам, что дальше делать.

Семь подвигов Суунаг Цагаана

Вернувшись назад, они подъехали к воротам стойбища Алтан Дуулга баяна, и Хар багатур крикнул дворовым людям:

— Отворяйте ворота! Это я, Хар багатур.

Рассказав родным обо всем случившемся, Хар багатур и Суунаг Цагаан поели и заснули. Отоспавшись, Хар багатур познакомил свою сестру Тувдэн Нямаа Осорму с ханской невестой Задангуй, и те подружились. И спросил тогда Хар багатур сестру, хочет ли она вместе с Задангуй помочь им вызволить хана-владыку.

— Что бы там нас ни ждало, смерть или жизнь, мы все равно пойдем с вами, чтобы спасти хана, — решительно ответила Тувдэн Нямаа Осорма.

На том и порешив, вчетвером они отправились в земли мангасов. В пути они уже провели три дня и три ночи, когда им навстречу вышло страшное черноликое железное чудище Тувдэн Хар мангас. Тогда Суунаг Цагаан сказал:

— Мой Хар багатур! Оставайтесь здесь и сразитесь с этим мангасом. А мы втроем проследуем дальше.

Хар багатур послушался Суунаг Цагаана; он вступил в сражение и справился с черноликим, железным Тувдэн Хар мангасом. Побежденный мангас пустился наутек восвояси, а Хар багатур, желая продолжить битву, по пятам преследовал врага.

Тем временем Суунаг Цагаан вместе с двумя ханшами подъехал к берегу океана крови Мулэдэн.

— Уважаемые ханши! — обратился Суунаг Цагаан к своим спутницам. — Нам втроем нужно обязательно переправиться через этот океан крови Мулэдэн. Но как это сделать, я не знаю.

— На двух змеевидных плетях, что переброшены через ваши плечи, — сказала Тувдэн Нямаа Осорма, — я вижу шестислоговую буддистскую мантру мани. Если хлестнуть такой плетью по поверхности океана крови Мулэдэн, то она разверзнется и мы сможем пройти между расступившейся кровавой жижей. Только вы поезжайте вперед, хлещите по поверхности океана крови не переставая, а мы вдвоем поедем следом за вами.

Действительно, став слугой Хар багатура, Суунаг Цагаан вечно таскал с собой две змеевидные плети, кнутовища которых были заткнуты за пояс, а длинные, из сыромятной кожи ремни были переброшены через оба плеча. На кожаных ремнях и было видно шестислоговую буддистскую мантру мани.

Следуя совету Тувдэн Нямаа Осормы, Суунаг Цагаан начал хлестать поверхность океана крови своими плетьми — и кровавая жижа действительно разверзлась и отхлынула в обе стороны, и две ханши последовали за Суунаг Цагааном по проложенному им пути.

Оглянувшись, они увидали, что отхлынувшая было в обе стороны кровавая жижа вслед за ними снова смыкается, поглощая проложенный Суунаг Цагааном и пройденный ими только что путь.

Вслед за первым их ожидало второе препятствие, суть которого им разъяснил Суунаг Цагаан.

— Послушайте, сестрички[228] мои! — сказал он. — Следующая преграда, которая нас ожидает, — это мороз-гора, поднявшись на которую, человек легко может замерзнуть. Как бы вам ни было холодно, вы не должны стучать зубами и показывать, что вы замерзаете. Но если вы произнесете хоть звук, то мы все втроем пропадем.

— Хорошо, братишка! Потерпим, — уверили Суунаг Цагаана две ханши.

Поднявшись на мороз-гору, все трое страшно замерзли, отморозили пальцы и уши, но не издали при этом ни звука.

— Какие вы у меня молодцы, сестрички! — похвалил своих спутниц Суунаг Цагаан. — Однако сейчас нам предстоит преодолеть очередное препятствие: «жаркий» перевал. И не приведи Всевышний Тэнгри вам заохать или заахать на этом перевале, не то мы все втроем погибнем.

Предостережения Суунаг Цагаана были не напрасными. Когда они преодолевали «жаркий» перевал, кругом стояла страшная жара: у них даже уши обгорели. Но никто из них ни разу не охнул и не ахнул, поэтому они выбрались из этого пекла живыми и невредимыми.

— Что ж, сестрички! Четыре перевала мы благополучно преодолели, — сказал Суунаг Цагаан. — Но сейчас нас ждет кое-что пострашнее. Это перевал ядовитых змей, где вы, даже будучи укушенными, не должны простонать ни разу!

— Мы постараемся, наш старший брат, — уверили его ханши.

Когда они ехали через этот опасный перевал, ядовитые змеи искусали их икры, но никто не застонал, все терпели. Однако когда ядовитые гады стали их кусать в щиколотку, то боль стала нестерпимой. И укушенная в щиколотку Задангуй, не стерпев, застонала от боли.

— Что же ты наделала, сестричка! Ты нас всех погубила! — глядя на Задангуй, досадовал Суунаг Цагаан.

— Что вы такое говорите, мой старший брат! — оправдывалась Задангуй. — Ведь я вовсе не хотела никого погубить. Просто змея укусила меня в щиколотку, и я, не стерпев, застонала.

— Что ж тут поделаешь? — сокрушался Суунаг Цагаан. — Видно, суждено нам умереть именно здесь. Эти семь гор сейчас поднимутся в небо и оттуда рухнут на нас. Но я постараюсь их подпереть, а вы, сестрички, попробуйте быстро выбраться из-под них.

И впрямь, семь гор тотчас поднялись в небо. Увидев это, две ханши со всех ног бросились наутек. Когда же горы рухнули с неба, Суунаг Цагаан успел упереться в них руками и не дал раздавить себя и двух ханш. От страшного напряжения его глаза вылезли из глазниц. Удерживая горы из последних сил, Суунаг Цагаан огляделся, выбирая место, куда можно было бы сбросить эту проклятую ношу. Однако Суунаг Цагаан явно медлил: ему казалось, что две ханши еще не так далеко ушли от этого злополучного места.

Когда же его силы иссякли, Суунаг Цагаан бросил удерживаемые им на вытянутых руках горы, но не назад, а вперед. Те рухнули на океан крови Мулэдэн и превратились в мост в форме луки седла, соединивший противоположные берега океана.

Суунаг Цагаану сперва показалось, что его глаза от перенапряжения вылезли из глазниц и он вот-вот ослепнет, но получилось совсем наоборот. Суунаг Цагаан ощутил сверхъестественную способность видеть даже то, что было скрыто горами. Обрадованный этим, он помчался догонять ханш.

Увидев Суунаг Цагаана, ханши возликовали:

— Какое счастье, что наш старший брат вернулся к нам живым и невредимым! Мы ведь сначала подумали, что это небо низверглось на землю, а оказалось, что наш старший брат сначала умудрился подпереть руками рухнувшие с неба семь гор, а затем и вовсе сбросил их в океан крови Мулэдэн.

Но тут ханши обратили внимание на вылезшие из глазниц глаза Суунаг Цагаана и приуныли, стали его жалеть. Суунаг Цагаан поспешил их успокоить:

— Сестрички мои, не горюйте! И за глаза мои не беспокойтесь! Брат ваш стал еще зорче, видит даже сквозь горы.

И поскакали они дальше. А зоркий Суунаг Цагаан то и дело оповещал своих спутниц об увиденных им за горами мангасах. После этого они корректировали свой путь, дабы не наехать на мангасов-людоедов.

Шилэн Галзуу багатур

Хар багатур, погнавшийся за черноликим железным мангасом, выехал на берег океана крови Мулэдэн, где неожиданно столкнулся с другим мангасом Марву Осором. Хар багатур тут же предъявил ему свои претензии:

— Я велел тебе приглядеть за моим конем. Так почему же ты бросил его и удрал?

— Мой Богатырь! Тогда я ушел, потому что устал как собака, — покаянно молвил Марву Осор. — Но сейчас я готов снова повести под уздцы вашего коня.

— Что у вас тут новенького? — спросил Хар багатур.

— Родился в наших краях могучий мангас, — отвечал Марву Осор. — Наш владыка даровал ему имя Шилэн Галзуу и титуловал его Багатуром. Появившись на свет, Шилэн Галзуу заснул на сорок лет и все еще не проснулся. Других новостей, кроме этой, нет.

— Ты знаешь, где находится этот Шилэн Галзуу? — спросил Хар багатур.

— Конечно, знаю, — ответил мангас Марву Осор.

— Тогда покажи мне, — приказал Хар багатур.

— Будь по-твоему, — согласился Марву Осор. — Только приближаться к нему небезопасно. Ведь когда он выдыхает воздух, валуны величиной с барана катятся от него, а когда вдыхает, те же валуны катятся назад. Одно неловкое движение, и эти валуны расплющат тебя всмятку.

Опасливый мангас Марву Осор согласился показать Хар багатуру Шилэн Галзуу мангаса только издали, и они тронулись в путь. Вскоре они увидели черное чудище, улегшееся посреди дороги и возложившее голову на семь гор.

— Вот он, — сказал Марву Осор.

Приближаться к Шилэн Галзуу мангасу он отказался, поэтому Хар багатур сам подъехал к спящему черному чудовищу, попытался его растормошить, но безуспешно. Тогда Хар багатур намотал на локоть высунутый язык мангаса-великана длиной в десять бээр и принялся дубасить его булавой по голове.

Наконец тот проснулся и удивленно спросил у Хар багатура:

— Кто вы такой и почему меня бьете?

— Я — человек по имени Хар багатур, — ответил Богатырь Алтан Галав Сандал хана и продолжил бутузить Шилэн Галзуу багатура.

— Что же вы за чудовище такое?! Прошу, не бейте же меня! — взмолился Шилэн Галзуу багатур. — Вы мне повстречались первым и, значит, должны стать моим названым старшим братом. Я буду следовать всему, что вы скажете.

— Ах вот оно что! — обрадовался Хар багатур. — Тогда помоги мне одолеть владыку всех мангасов.

— Хорошо, — ответил Шилэн Галзуу багатур.

Вскоре они вдвоем ворвались на сборище мангасов; там мангасы обсуждали, как привезти и принять дочь Жамсрангонбу Намжил хана. Хар багатур и Шилэн Галзуу багатур увидели, что уже были приготовлены свадебные подарки, а угощение состояло сплошь из человечьего мяса, а напитки — из человечьей крови. Когда они увидели все это, два багатура принялись безжалостно истреблять собравшихся там мангасов.

Как потом выяснилось, Шилэн Галзуу багатур был рожден мангасом неслучайно; он должен был унаследовать всю их мангасову силу. Не успел Шилэн Галзуу багатур проснуться после рождения, как ему повстречался Хар багатур, который научил его человеческой речи и наставил на верный жизненный путь.

Миф о богине Сам бурхан

Богиня Сам бурхан появилась на свет по благоволению Всевышнего Тэнгри в семействе мангасов неспроста, а для того, чтобы погубить мангасов-людоедов. Достигнув двадцати лет, богиня Сам бурхан должна была вырвать сердца у мангасов[229]. У нее было семь сестер, которые обещали в случае необходимости ей помогать.

У богини Сам Бурхан клюв был медный. И когда мангасы пришли ее сватать, она поставила им условие:

— Этим клювом я ударю вас три раза, и если вы не застонаете, я соглашусь стать женой вашей.

Поскольку мангасы всегда были глупыми существами, они согласились. Богиня Сам бурхан ударила своим клювом лежащих ничком мангасов в первый раз и пробила им спины, ударила повторно — вырвала их сердца и выбросила вон. Мангасы застонали от боли, а богиня Сам бурхан, гордо подняв медный клюв, удалилась.

Мангасы без сердца не умирали, но пугались любого громкого шума. Они убегали прочь, напуганные до смерти, когда Хар багатур, обладавший громовым голосом, вдруг его повышал.

Тем временем богиня Сам бурхан вырвала сердца у большинства мангасов. И самым последним повстречался ей чернолицый железный мангас. Когда тот согласился на ее условия, богиня Сам бурхан ударила его клювом по спине. Однако в том месте, куда пришелся удар, кожа лишь слегка побелела. Когда же она ударила железного мангаса во второй раз, ее медный клюв раскололся у основания.

Пришлось тогда богине Сам бурхан стать женой чернолицего железного мангаса. Ее небесные сестры-божества, узнав, что с их младшей сестрой случилась беда, спустились на землю, чтобы ей помочь. Перво-наперво они разыскали зловредную Галвин Сеерий и, дабы нейтрализовать могущественную мангасшу, накрыли ее магической чашей-бадар. А потом они разожгли волшебный огонь, желая и вовсе умертвить злодейку.

Когда волшебный огонь заполыхал под чашей-бадар, сестры не почувствовали смрада от горелой мангасовой плоти. Они удивились и решили проверить пепел. Однако под чашей пепла не оказалось. Галвин Сеерий, протиснувшись в образовавшуюся в земле трещину, на этот раз от них ускользнула. Чертовка не просто скрылась, она похитила у одной из богинь огненную плеть, которой подавляют мангасов.

Как вернули Алтан Галав Сандал хана

— Суунаг Цагаан! — сказали ханши. — Вы ведь видите сквозь горы. Посмотрите, где сейчас находится Хар багатур.

— Хар багатур вон за теми горами вместе с другим багатуром уничтожил великое множество мангасов, — ответил тот.

— Тогда ступайте и приведите Хар багатура сюда, а мы вас здесь подождем. И если что, будем защищаться вашими огненными плетьми, — сказали ханши.

Суунаг Цагаан съездил за гору и вернулся оттуда вместе с Хар багатуром и Шилэн Галзуу багатуром.

Собравшись все вместе, они несказанно обрадовались и отправились впятером на поиски Алтан Галав Сандал хана. Вскоре они добрались до пещеры Галвин Сеерий.

Хитрая чертовка Галвин Сеерий после того, как спаслась от волшебного огня богинь, пришла к спрятанному в пещере Алтан Галав Сандал хану и строго-настрого ему наказала:

— Сейчас я пойду помочь приготовить свадебные подарки для своего старшего брата, а потом буду на сходе мангасов. Вход в пещеру я завалю скалой. Не вздумай пытаться его открыть! В противном случае мой страж-мангас тебя просто сожрет.

— Сидя в твоей пещере, я очень скучаю, — пожаловался хан своей похитительнице. — Хочется хоть раз выйти наружу. Если ты отдашь мне огненную плеть, которой подавляют мангасов, я бы мог сидеть снаружи, их не боясь. Но если они все же решатся на меня напасть, хлестану так, что сгорят заживо.

— Ну ладно! — согласилась Галвин Сеерий и отдала хану огненную плеть.

— Ты поднимись на тот холмик, что на юге, и оттуда обозревай округу, — предложила она хану, а затем ускакала по своим делам.

Тем временем и Хар багатур скакал по степи, ведя за собой своих спутников. Всех попадавшихся им на пути мангасов они уничтожали. Приблизившись к пещере Галвин Сеерий, Хар багатур сказал:

— Вон на холме сидит какой-то хиляк, возможно, это детеныш мангаса.

«Убьем его!» — решили они и приблизились к холму. Однако Хар багатур остановил их: он первым узнал Алтан Галав Сандал хана.

Хан был неописуемо рад, узнав подъехавших к нему Хар багатура и Суунаг Цагаана.

— Неужто я вижу вас наяву, мои Богатыри, или же мне все это снится? — молвил он. — Да я уже и не надеялся, что встречусь с вами.

— Перед вами, наш владыка, действительно ваши багатуры, — удостоверили хана Хар багатур и Суунаг Цагаан. — Мы на самом деле приехали за вами.

Перед своими спасителями Алтан Галав Сандал хан предстал практически голым; в плену у мангаса-людоедки Галвин Сеерий он ел только человечье мясо, поэтому его тело покрылось шерстью. Хана одели и обули, после чего тронулись в обратный путь в родные края.

Державшая в руке огненную плеть ханша Задангуй расшалилась: на полном скаку она старалась осалить плетью других, что, впрочем, не причиняло им никакого вреда. Но как только Задангуй коснулась ею хана, плеть воспламенилась и опалила волосы, которыми было покрыто его тело.

— Вот и здорово! — весело проговорил Хар багатур. — Плеть очистила владыку от мангасовой скверны. — Так Алтан Галав Сандал хан принял человеческий облик и отправился восвояси вместе со своими ханшами и багатурами.

Вернувшись, Алтан Галав Сандал хан устроил восьмидесятидневный пир, на котором Суунаг Цагаан пожаловался Хар багатуру:

— Не дает мне покоя прежняя обида. Пока не отомщу, не успокоюсь.

— Что за обида? — поинтересовался Хар багатур. — Скажи, и я постараюсь тебе помочь.

— Я хочу посчитаться с ханским нукером Хастарой за его навет, — признался Суунаг Цагаан. — Вот поколочу его, тогда и успокоюсь.

— Что ж, это можно устроить, — с пониманием откликнулся Хар багатур. — А как ты будешь его бить? С разбегу?

— Нет, не с разбегу, — сказал Суунаг Цагаан. — Если я ударю его с разбегу, то убью беднягу. А у меня нет ни малейшего желания убить человека. Просто хочу отомстить за навет.

— Что ж, это твое право, — согласился Хар багатур. — Разрешаю тебе закрыть глаза и ударить нукера Хастару с расстояния двадцати шагов. А я буду стоять рядом в качестве судьи.

Прежде чем бить, Суунаг Цагаан заставил нукера Хастару лечь на землю ничком, а сам встал на расстоянии двадцати шагов от него, закрыл глаза и размахнулся, чтобы нанести удар…

В тот же миг Хар багатур подставил под удар Суунаг Цагаана свою булаву, которую до этого держал за спиной. Его сокрушительный, звонкий удар пришелся как раз по булаве, а хитрый нукер Хастара, изображая боль и страдания, громко застонал.

Не успел Суунаг Цагаан открыть глаза, как Хар багатур снова спрятал свою булаву за спиной. Суунаг Цагаан же прежде всего взглянул на ханского нукера Хастару, чтобы убедиться, что тот не помер. Ну а Хастара был, как всегда, бодр и весел.

— Хастара — мужик жилистый! — глядя на него, сказал Суунаг Цагаан. — Из него и багатур может получиться.

Приход Шагжамуни к Хан Хурмаст Тэнгри

Владыка Калпы Шагжамуни постоянно наблюдал, что происходит в мире, как живут люди и другие живые существа. Он обратил внимание на то, что в ханстве мангасов-людоедов готовятся к свадебному пиру: губят жизни многих людей, чтобы приготовить еду из человечины и вино — из человечьей крови.

Шагжамуни, сняв мантию, сотворил из нее корабль и наказал ученику Бадмаагаатагу:

— Смута в мире началась, грядут большие беды. Пойду-ка я к Всевышнему к Хан Хурмаст Тэнгри и доложу ему обо всем этом. Ты уж веди себя смирно и пристойно. И не вздумай совершать зловредных обрядов, наводить на меня порчу!

— Учитель, я буду вести себя благопристойно, — пообещал ученик Бадмаагаатаг. — И никогда не позволю себе действий, враждебных вам.

Явившись к Хан Хурмаст Тэнгри, Шагжамуни сказал:

— Мангасы готовятся к свадьбе сына своего владыки, истребили великое множество моих людей. Скажи, Небесный Владыка, что же нам делать?

Хан Хурмаст Тэнгри ответил:

— Ты об этом не беспокойся. Пускай мангасы беснуются. Их конец уже близок. Любому падению предшествует взлет. Это закон жизни. Пускай себе порадуются напоследок. Не знают, бедолаги, что их час пробил. Они прибудут в страну Жан Шамбала всем своим обществом, чтобы сыграть свадьбу сына своего владыки, но там все они будут истреблены, и ни один мангас не вернется восвояси. Такая им уготовлена судьба. Пришло время, когда багатуры, посланные мною на землю, должны сразиться с ними внизу, а силы небесные низвергнут на них громы и молнии сверху. Совместными усилиями зловещие мангасы-людоеды будут уничтожены. И потому тебе, Учитель Шагжамуни, не стоит печалиться. Живи себе спокойно!

Возвратившись в свою пещеру, Шагжамуни обрадовал ученика Бадмаагаатагу:

— Мой ученик! Час твоего выхода из пещеры наружу близится!

— И когда же это случится? — радостно спросил Бадмаагаатаг. — Когда я смогу спокойно созерцать этот мир?

— Как только этот час настанет, мы вместе с тобой покинем эту обитель. А пока в ожидании своего часа веди себя благоразумно.

— Хорошо, мой Учитель, — покорно молвил Бадмаагаатаг.

Рождение двух небесных охранников

Владыка мангасов Лан-аа Ринжуу Намжил обратился ко всем своим подданным-мангасам с приказом:

— Все мои подданные-мангасы, без исключения, должны прийти на свадьбу моего сына. Кто осмелится ослушаться, тот будет обезглавлен.

В то время богиня Сам Бурхан, которая стала женой чернолицего железного мангаса, была на сносях. Тогда она сказала мужу:

— Пойди к моему отцу, владыке мангасов Лан-аа Ринжуу Намжилу, и скажи ему, что я беременна и что срок родов приближается. Поэтому я не могу поехать на свадьбу; и вообще, я буду лишь обузой на пиру.

Слова дочери были переданы ее отцу. Владыка мангасов обрадовался, что любимая дочь продолжит род, родит еще несколько мангасов.

— Конечно, пусть моя дочь останется дома, — согласился владыка мангасов. — Но все другие должны явиться на свадьбу моего сына.

И вот наступил день, когда мангасы собрались все вместе и отправились на свадьбу сына владыки мангасов Лан-аа Ринжуу Намжила, где всем им было суждено проститься с жизнью.

Тем временем богиня Сам бурхан покинула место своего обитания и направилась во владения Алтан Галав Сандал хана. Подойдя к берегу океана крови Мулэдэн, богиня Сам бурхан увидела, что он весь ушел под землю, а на его дне, уже покрытом ярким разнотравьем, была хаотично разбросана горная порода — остатки тех семи гор, которые сбросил в океан Суунаг Цагаан. В центре дна бывшего океана осталась одна-единственная щель, которую сверху накрывал ниспосланный с небес Всевышним Тэнгри великолепный дворец.

Богине Сам бурхан повстречался белолобый мул, детеныш ослепительно-белого осла Гаарий Унчога, сына владыки мангасов.

— Эй, мул! Иди ко мне! — позвала животину богиня Сам бурхан. — Ты, хотя и животное, внутри набитое пережеванной травой, а снаружи обросшее шерстью, речь мою понимаешь.

Мул и впрямь понял ее и подошел. Тогда богиня Сам бурхан сняла пояс и сделала из него поводок. Набросив петлю на шею мула, она пошла дальше, ведя его за собой.

Богиня Сам бурхан подошла к трем тополям и села под ними передохнуть. Тут она почувствовала, как в ее чреве зашумели готовые родиться дети. «Выйди через правую подмышку», — услышала богиня Сам бурхан чей-то голос. Она машинально прижала правую подмышку, и тут же у нее родился мальчик, который вышел на свет через ее левую подмышку.

— Ой, что же делать? — воскликнула богиня Сам бурхан и прижала левую подмышку. И тут же у нее родился еще один мальчик, который вышел на свет через правую подмышку.

И последней из чрева богини Сам бурхан родилась девочка. Облик двух мальчиков, которые родились через ее правую и левую подмышки, был человечий, и только девочка родилась в мангасовом обличье.

«Она пойдет в мангаса», — подумала мать и, свернув девочке шею, умертвила ее.

Новорожденные мальчики сразу же превратились во взрослых мужей; поддерживая мать, они помогли ей подняться с земли. Тут братья увидели висевший на ветке тополя череп; они сняли его и смастерили из него седло; из сухожилий умерщвленной матерью сестры сделали ремень для подвески стремян и четыре седельных ремешка. Затем братья оседлали мула, усадили на него мать и втроем тронулись в путь в Средний мир[230]. Один из сыновей богини Сам бурхан повел мула под уздцы, другой погонял животину сзади.

Вскоре они подъехали ко дворцу, что был ниспослан с небес Всевышним Тэнгри, и прочли видневшуюся на нем надпись: «Под этим дворцом есть щель, ведущая в океан крови Мулэдэн. Никуда не уходите, ждите возле этой щели. Мангасов, которые ехали на свадебный пир в ханство Жан Шамбала, пленят и приведут связанными в этот дворец, чтобы сбросить их через эту щель в океан крови Мулэдэн».

Оказалось, что сыновьям богини Сам бурхан суждено было стать двумя из девяти небесных охранников, посланных на землю Всевышним Тэнгри. И звали их Сэнгэ Донран и Шуусрэн Донран.

Всевышний Тэнгри помимо дворца послал богине Сам бурхан с небес еще крепкие веревки, которыми следовало опутать плененных мангасов и ведьм. Во время пленения мангасов Сэнгэ Донран должен был связывать мангасов, пойманных на небе, а Шуусрэн Донран — захваченных на земле. Убивать их на месте было строжайше запрещено. Богиня Сам бурхан передала сыновьям этот указ Небесного владыки, отдала им веревки и отправила в ханство Жан Шамбала. Сама же осталась в Небесном Дворце.

Миф о подавлении мангасов

В ханстве Алтан Галав Сандал хана долго пировали в честь его восьмидесятилетия. Торжество прошло весело, народ наелся от пуза. По окончании празднества Хар багатур, Суунаг Цагаан, Шилэн галзуу и ханша Задангуй вчетвером решили, что пришло время покончить с мангасами. Тувдэн Нямаа Осорма осталась в стойбище, ибо была она на сносях.

Перед отъездом Хар багатур, обращаясь к Алтан Галав Сандал хану, сказал:

— Мой хан! Мы едем в ханство Жан Шамбала и не возвратимся до тех пор, пока не изведем всех мангасов. А вы будьте осторожны. В прошлый раз вы не послушались меня, отворили ворота крепости и попали в плен мангаса-людоедки Галвин Сеерий. Умоляю вас: больше этого не делайте! Если вновь неосторожно отворите ворота и попадете в плен, то на этот раз мы вас не спасем.

— О мой багатур! Теперь-то я буду осторожен и ворота не отворю, — пообещал хан.

Вскоре Хар багатур, Суунаг Цагаан, Шилэн галзуу и ханша Задангуй прибыли в ханство Жан Шамбала, граничившее с владениями владыки мангасов Лан-аа Ринжуу Намжила. На границе двух ханств с восточной стороны, у ворот, где начинались мангасовы земли, стоял стражник-мангас, а с западной стороны, у ворот, откуда простирались земли ханства Жан Шамбала, стоял стражник-багатур.

В ханстве мангасов сутки напролет готовились к свадьбе сына своего владыки Лан-аа Ринжуу Намжила; уже скоро невесту должны были привезти из ханства Жан Шамбала. А в самом ханстве Жан Шамбала люди не могли отделаться от мысли, что вот-вот станут жертвами мангасов-людоедов, по той простой причине, что обещанную сыну владыки мангасов Лан-аа Ринжуу Намжила невесту они выдали за другого жениха. Так вот и жили по соседству два ханства — людей и мангасов-людоедов.

Подъехали Хар багатур со товарищи к западным воротам, ведущим в ханство Жан Шамбала.

— Отворяй ворота! — крикнули они.

Жаншамбалинцы переполошились, решив, что это мангас явился за невестой.

— А вы кто? Откуда прибыли? — вопрошали стражники.

— Я — Хар багатур. Служу Алтан Галав Сандал хану. Как и обещал, прибыл со своими друзьями вас защищать, — отрапортовал Хар багатур.

Услышав такое, все жаншамбалинцы, и стар и млад, возрадовались; стражники отворили ворота и впустили в крепость Хар багатура со товарищи. Жаншамбалинцы наперебой стали рассказывать о своих тревогах. Оказалось, что мангасы-людоеды после помолвки не напали ни на одного подданного будущего тестя, хана Жан Шамбалы.

Перед тем как Хар багатур отправился в ханство Жан Шамбала, его младшая сестра Тувдэн Нямаа Осорма сообщила ему месяц, день, час и миг окончательного подавления мангасов и строго-настрого наказала: «Если выступишь раньше того времени, ты не сможешь победить мангасов. Поэтому не торопись! Если поспешишь, небесное воинство не успеет явиться к вам на подмогу и вы не выдержите натиска врага».

Таким образом, Тувдэн Нямаа Осорма передала брату Хар багатуру наказ, который она получила от Небесного владыки перед тем, как им с братом объявиться на Земле.

Два дня отдыхали и пировали Хар багатур со товарищи в ханстве Жан Шамбала. А третий день и его ночной час были теми самыми днем и часом, о которых шла речь в наказе Тувдэн Нямаа Осормы. Как назло, той ночью у двенадцатиголовой мангасши Аржаг Хар начались предродовые схватки; она долго мучилась, но ничто ей не помогало. И тогда мангасы послали гонца за шаманкой из ханства Жан Шамбала. Собственный же шаман мангасов, поворожив, узнал, что на них надвигается беда, остался в родных краях в надежде спасти свою жизнь.

В просьбе мангасов о помощи, переданной их гонцом, жаншамбалинские стражники попытались тут же отказать, заявив:

— Нет у нас никаких шаманов и шаманок.

Однако Хар багатур вовремя вмешался в их разговор и опроверг слова стражника:

— Что вы такое говорите! У нас есть две великие шаманки. Только вот не стоит пугаться их величественного вида.

Когда Хар багатур переодел Суунаг Цагаана и Шилэн Галзуу в шаманское платье и отправил их во владения мангасов, наступил тот самый ночной час, когда должно было начаться окончательное истребление мангасов.

Явившись к мангасам в шаманском одеянии, багатуры Суунаг Цагаан и Шилэн Галзуу сказали, что будут принимать роды у Аржаг Хар, и выгнали из дома наружу всех мангасов. После этого они разрубили мангасшу пополам и учинили погром.

Мангасы, увидевшие все это через щели в двери, закричали:

— Багатуры Суунаг Цагаан и Шилэн Галзуу явились, чтобы истребить нас!

В паническом страхе они бросились наутек, но два багатура хватали в охапку мечущихся мангасов, а Шуусрэн Донран связывал их. В стане мангасов, до этого занимавшихся приготовлением к свадьбе, поднялась паника, и некоторые из них, чтобы спастись от ворвавшихся багатуров, попытались взлететь на небо.

Но не тут-то было. Вовремя подоспели небесные воины: они ловили устремившихся в небо мангасов, которых тут же перехватывал и связывал приготовленной веревкой Сэнгэ Донран.

Битва продолжалась два дня и две ночи — до тех пор, пока не были связаны все мангасы. Затем их повели к щели, которую охраняла богиня Сам бурхан во дворце, чтобы сбросить в океан крови Мулэдэн.

Богиня Сам бурхан на своем муле, с притороченными к седлу головами убитых демонов-мангасов

Сказывают, что мангасов было так много, что их до сих пор через щель сталкивают в океан крови Мулэдэн. А стерегут ту щель по-прежнему богиня Сам бурхан и ее сыновья Сэнгэ Донран и Шуусрэн Донран.

А еще сказывают, что мангасы в океане крови Мулэдэн создали свое новое ханство.

Рождение Сэнлуна

После ухода Хар багатура на решающую схватку с мангасами ханше Тувдэн Нямаа Осорме пришло время рожать. Алтан Галав Сандал хан, взволнованный и возбужденный, приказал отворить ворота крепости, чтобы посмотреть, не едет ли Хар багатур.

Как раз в это время притаившаяся поблизости мангасша-людоедка Галвин Сеерий, поворожив, узнала, что у ханши Тувдэн Нямаа Осормы начались предродовые схватки и что взволнованный Алтан Галав Сандал хан приказал отворить северные ворота, чтобы посмотреть, не едет ли Хар багатур.

Мангасша стала ждать, когда откроются ворота, чтобы ворваться и схватить хана.

И вот когда ворота со скрипом открылись, мангасша-людоедка Галвин Сеерий стремглав бросилась вовнутрь ханской ставки.

Алтан Галав Сандал хан узнал Галвин Сеерий и обмер от испуга.

— Мой хан! — воскликнула Галвин Сеерий. — Ведь это я — ваша настоящая ханша. Почему же вы оставили меня? Вы ушли, поэтому я и пришла за вами.

Сильно дунув вверх, она обернулась писаной красавицей, а затем, зажав хана под мышкой, вошла во дворец.

Боясь быть съеденным, Алтан Галав Сандал хан безропотно следовал всему, что мангасша говорила.

Когда Тувдэн Нямаа Осорма родила, мангасша-людоедка Галвин Сеерий приказала бросить ее ребенка в пустыне либо отдать на съедение собакам и птицам. И еще она повелела вернуть Тувдэн Нямаа Осорму ее родителям. Алтан Галав Сандал хану ничего не оставалось, как беспрекословно соглашаться с новоявленной ханшей.

И хотя Тувдэн Нямаа Осорма еще не пришла в сознание после тяжелых родов, тем не менее он отвез ее в стойбище отца Алтан Дуулга баяна.

Ханские нукеры Хастара и Лувсан, которым было поручено избавиться от ребенка Тувдэн Нямаа Осормы, решили, что бросать ханское дитя в пустыне негоже, и аккуратно положили ребенка на ветки одной раскидистой сосны, что росла возле восточных ворот.

Тувдэн Нямаа Осорма, придя в сознание, догадалась, почему она оказалась в родительском стойбище. И тогда она послала к Алтан Галав Сандал хану гонца, разузнать, кто у нее родился: мальчик или девочка.

Когда гонец вернулся, он передал ей слова, сказанные нукером Хастара: «Сын у тебя родился. Его не убили, как приказывала мангасша-людоедка Галвин Сеерий, а положили на ветки раскидистой сосны, что растет у восточных ворот. Там он пролежал двое суток, а потом на вороном коне прискакал багатур, такой же чернявый, как твой брат Хар Сандал, и увез ребенка…»

Тем человеком, который забрал ребенка Тувдэн Нямаа Осормы, был Богатырь по имени Хайчин Хар багатур. Он служил хану Хасбатору, правителю Южного мира, или, как его еще называют, материка Дарь Эхэ.

Жена хана была беременной, и нукерам хана приходилось часто выполнять ее прихоти.

— Хочу поесть мясо черного оленя и попить сваренный на оленьем мясе бульон, — потребовала на этот раз своевольная ханша.

— Кто из вас пойдет за мясом? — обратилась она к нукерам хана.

Вызвался идти Хайчин Хар багатур. И оседлал он коня вороного, захватил свою алебарду и поскакал на север.

Хайчин Хар багатур ехал два дня и две ночи, однако ему не то что олени и лоси — даже костлявая косуля не повстречалась.

На третий день пошел дождь, поднялся туман, и Хайчин Хар багатур заблудился. Потеряв направление, он долго плутал. Когда дождь перестал, он осмотрелся кругом и видит, что находится в совсем незнакомом месте. «Владения нашего хана находятся к югу отсюда», — сообразил он. Потом Хайчин Хар багатур долго ехал на юг, пока не увидел замок, окруженный полыхающим до небес огнем.

«Сказывали, что в Среднем мире живет Алтан Галав Сандал хан, который, опасаясь мангасов, обитает в зам- ке, окруженном огнем. По всему выходит, это его замок и есть», — подумал Хайчин Хар багатур, проезжая мимо восточных ворот крепости.

И тут он оторопел: на ветках растущей у ворот раскидистой сосны лежал и плакал младенец.

«У моей жены дети все не рождаются и не рождаются; зато мне Небесный владыка даровал сына», — возрадовался багатур. Он снял ребенка с дерева, положил к себе за пазуху и тронулся в путь.

Ребенок ненадолго успокоился. Хайчин Хар багатур принял это за добрый знак и еще больше обрадовался. Однако от тряской езды голодный ребенок проснулся, снова расплакался и долго не успокаивался.

«Важно, как на это еще посмотреть, — подумал Хайчин Хар багатур. — Если по-хорошему, то я подобрал этого младенца в местах безлюдных и, значит, спас его. А если посмотреть по-плохому, выходит, что я его украл. Но как бы там ни было, живым мне этого ребенка до дома не довезти, как бы я этого ни хотел».

Находясь на грани отчаяния, Хайчин Хар багатур собрал вокруг себя сухую траву, связал ее пучками и зажег, как благовоние. Чуть не плача, он обратился с мольбой к Всевышнему Тэнгри:

— О Небесный владыка! Спаси и сохрани жизнь этого беспомощного, хрупкого краснолицего существа!

В тот же миг его тело словно онемело, его черная грудь напряглась, стали выпирать и набухать соски. Хайчин Хар багатур потянул за свои соски, из них тут же брызнуло молоко.

Хайчин Хар багатур был безмерно этому рад; он накормил младенца досыта и поехал дальше.

Добравшись до ставки своего хана, Хайчин Хар багатур узнал, что ханша давно разрешилась от бремени девочкой.

— Так где же оленье мясо? — при виде Хайчин Хар багатура спросила злопамятная ханша. — Что это выпирает у тебя за пазухой?

Хайчин Хар багатур, рассказав о своих приключениях, покаялся:

— Не привез я тебе, ханша, оленьего мяса, зато заимел я сына.

— Смотри, как хорошо получается! — обрадовался хан. — Моя ханша родила девочку, а ты привез мальчика. Давай мы его усыновим!

— Мой хан! Я во всем повинуюсь вам, но на этот раз я не подчинюсь вашей воле, — молвил Хайчин Хар багатур. — Моя жена бесплодна, и потому ребенка я возьму себе. К тому же пока я могу его кормить своим молоком. Если же оно пропадет, надеюсь, ваша ханша накормит его…

Хасбатор-хан согласился с Хайчин Хар багатуром, признав его правоту.

Через три дня молоко Хайчин Хар багатура пропало. И его жена стала носить младенца к ханше, и та кормила его.

А когда ребенок вырос и ему исполнилось восемнад- цать лет, жена Хайчин Хар багатура сказала мужу:

— Нареки же своего сына достойным именем!

Хайчин Хар багатур дал сыну имя Сэнлун.

Миф о том, как Хар багатур привез Сэнлуна

Хар багатур со товарищи расправились с мангасами, и вот настало время возвратиться им восвояси. Об этом узнала мангасша Галвин Сеерий. Она поворожила, как обычно, посучив пальцами и щелкнув по когтю, и поняла, какая смертельная опасность ей грозит.

— Мне надо уходить, а то плохо будет, — призналась она ханскому нукеру Хастаре. — Когда Хар багатур вернется, он вытрясет из меня душу: заставит навсегда отказаться от человечьего мяса, будет вечно наставлять, как жить праведной жизнью. Клянусь, я соглашусь на это только в том случае, если люди меня победят!

— Не покидайте нас, уважаемая ханша! — притворно взмолился хитрюга Хастара.

Мангасша Галвин Сеерий, приняв его слова за правду, даже растрогалась.

— Хастара! — обратилась она к ханскому нукеру напоследок. — Передай Хар багатуру, что сын хана и ханши Тувдэн Нямаа Осормы сейчас находится у Хайчин Хар багатура, который служит Хасбатор-хану, владыке Южного мира.

С этими словами мангасша Галвин Сеерий удалилась.

Вскоре вернулся Хар багатур; перво-наперво он расспросил нукера Хастару, что произошло в ханстве за время, пока он отсутствовал.

— Беды были и прошли, только сейчас наступает покой, — многозначительно молвил Хастара, тем самым предваряя свой подробный рассказ обо всем, что случилось в ханстве.

Внимательно выслушав его, Хар багатур приказал:

— Ханшу Тувдэн Нямаа Осорму следует с почетом вернуть назад в ставку хана. В этой схватке сильных мира сего моя сестра пострадала, но от законов человеческих не отреклась.

— А можно я привезу сестричку, которую я так люблю? — вызвался Суунаг Цагаан.

Затем он отправился в стойбище Алтан Дуулга баяна, где они с Тувдэн Нямаа Осормой радостно встретились, как настоящие брат и сестра. Вскоре Суунаг Цагаан привез ханшу Тувдэн Нямаа Осорму назад, в ставку своего хана.

После своего возвращения ханша Тувдэн Нямаа Осорма первым делом спросила:

— А кто поедет к Хасбатор-хану за моим сыном?

— За своим племянником, конечно, я поеду, — ответил Хар багатур.

Сев на своего сивого коня, он выехал за восточные ворота. Рядом с росшими там соснами Хар багатур отыскал конские следы, которые через семь дней и семь ночей привели его к воротам крепости Хасбатор-хана.

На его требование отворить ворота стражники спросили, кто он и откуда прибыл.

— Я — первый Богатырь владыки Среднего мира Алтан Галав Сандал хана, — ответил Хар багатур. — Приехал, чтобы поймать у вас вора.

Стража доложила Хасбатор-хану и Хайчин Хар багатуру о приезжем и цели его визита.

— Я пойду повидаюсь с ним, — сказал ханский нукер.

Хайчин Хар багатур, держа алебарду наперевес, выехал на вороном коне за ворота навстречу Хар багатуру.

— Надо же! — вскричал Хар багатур. — Вор сам явился ко мне! Идя по твоему следу, я, первый Богатырь Алтан Галав Сандал хана, пришел забрать своего племянника.

Хайчин Хар багатура не на шутку разозлил надменный тон незваного гостя; он вспылил и ударил его своей алебардой. В ответ на это Хар багатур достал свою булаву и ударил ею ханского нукера. Завязалось сражение двух багатуров; они бились неистово и беспощадно три дня и три ночи, до тех пор, пока Хасбатор-хан с крепостной стены не крикнул им:

— Эй, багатуры! Прекратите сражаться! Выслушайте меня!

Услышав призыв хана, багатуры остановились. И тогда хан продолжил:

— Уважаемые мужи-багатуры! Вы затеяли эту драку, так толком и не разобравшись, что да как!

— Что касается меня, — пояснил Хар багатур, — то я собираюсь у вашего вора забрать украденного им человека.

Хайчин Хар багатур в порыве гнева снова рванулся было к Хар багатуру, но Хасбатор-хан остановил его окриком:

— Не сметь! Негоже нападать на чужестранца, кичливо выказывая свою грубую силу. Не лучше ли будет разобраться, выслушать, наконец, друг друга?! Ступайте сюда, ко мне!

Хасбатор-хан отворил ворота крепости настежь и пригласил двух багатуров к себе во дворец.

Увидев, что их гнев улегся, хан сказал:

— Выслушай меня, Хар багатур! Когда ханша моя была на сносях, Хайчин Хар багатур поехал на охоту, чтобы привести ей оленьего мяса для бульона. В пути он нашел младенца, оставленного на ветвях сосны, и увез его восвояси. Хайчин Хар багатур обратился с мольбой о помощи к Всевышнему Тэнгри; с его благоволения мой багатур вскормил ребенка собственным молоком и привез сюда. Это — истинная правда. А ты знаешь пол найденыша?

— В то самое время я бился с мангасами, — отвечал Хар багатур. — И знаю только то, что на ветвях раскидистой сосны, растущей у Восточных ворот нашей крепости, был оставлен младенец ханского происхождения, которого забрал с собой черноликий человек, прискакавший на вороном коне. Следы копыт этого коня и привели меня к воротам вашего дворца.

— Раз так, то я не вижу причины для противоборства, — сказал Хасбатор-хан. — Если бы это дитя было рождено простолюдином, мы бы его не отдали, но ханского отрока придется вернуть. Только вот скажи: по-твоему, сколько ему лет?

— Ему ровно восемнадцать лет, — ответил Хар багатур.

— Пожалуй, спорить тут не о чем, — заключил хан и распорядился:

— Приведите их!

Вскоре привели двоих молодых людей в одинаковой одежде и, по всей видимости, одинакового возраста.

— Кто из них твой племянник? — обращаясь к Хар багатуру, спросил Хасбатор-хан.

— Этот, — не колеблясь сказал Хар багатур, указывая на молодого человека.

— Кровь родную признал, — заметил хан.

Затем он обратился к Сэнлуну:

— Мой сын! Ты поедешь к своим настоящим родителям. Ты согласен?

— Нет, не поеду, — возразил хану Сэнлун.

И тут в разговор вступил Хайчин Хар багатур.

— Я поеду вместе с Сэнлуном, — сказал он.

В этом решении Хайчин Хар багатура поддержала и его жена.

А неугомонный Хасбатор-хан не только подтвердил свое согласие отпустить Сэнлуна, но и пошел еще дальше.

— Отдадим ему в жены нашу дочь, — повелел он. — Пусть она едет с вами. Вот, однако, как бывает: приехал человек один, а уезжает, забрав с собой целых трех моих людей. Видно, это судьба!

И устроил тогда Хасбатор-хан проводы, и стоял на этих проводах пир горой.

А затем Хар багатур вместе с Сэнлуном, ханской дочерью и Хайчин Хар багатуром отправились в путь. Семь дней и семь ночей ехали они, пока не приехали к крепости Алтан Галав Сандал хана. Хан и ханша Тувдэн Нямаа Осорма проглядели все глаза в ожидании приезда сына.

Хар багатур привел всех во дворец и, указав на Алтан Галав Сандал хана, сказал:

— Племянник мой! А вот и твой отец. Подойди и поприветствуй его!

Сэнлун подошел ближе и поклонился отцу.

— А это — твоя мать, — сказал он и указал на Тувдэн Нямаа Осорму.

Сэнлун поклонился матери, и та сказала:

— Сын мой, если ты действительно мое чадо, выпавшее из пазухи моей, прильни к моей груди. Вот уже восемнад- цать лет, как в ней пропало молоко, и если после твоего прикосновения из нее снова пойдет молоко, признай меня матерью родной, а я признаю тебя сыном родным.

Как только Сэнлун припал к ее груди, из левого соска пролилось три глотка молока, а из правого соска пролилось четыре глотка молока. И тогда его мать Тувдэн Нямаа Осорма сказала:

— Я никогда не слышала, чтобы из грудей, которые восемнадцать лет были сухими, снова пошло молоко. Воистину ты — чадо мое, а я — твоя мать.

К торжеству победы над мангасами добавилась радость долгожданной встречи матери Тувдэн Нямаа Осормы и ее сына, и по этому случаю объявлен был пир на целых восемьдесят дней.

На пиру Тувдэн Нямаа Осорма обратилась к мужу, Алтан Галав Сандал хану, с просьбой дать их сыну имя.

— Дадим ему имя Сэнлун, — не раздумывая молвил хан.

«Нет, неспроста Алтан Галав Сандал хан дал своему сыну то же имя, что и я, — подумал Хайчин Хар багатур. — Как видно, человек он непростой!»

На пиру Хар багатур, объявив, что с ним приехала дочь Хасбатор-хана Сайханцэцэг, помолвленная с Сэнлуном, подвел ее к свекру-хану и свекрови-ханше, и невеста Сэнлуна поклонилась им.

Сказывают, что впоследствии Сэнлун и Сайханцэцэг стали отцом и матерью Гэсэр Богдо хана[231].

Как был вызван дух Алтан Галав Сандал хана

Мангасша-людоедка Галвин Сеерий, покинув дворец Алтан Галав Сандал хана, добралась до реки Шарай-гол и, бросив гадальные кости, принялась ворожить. Она хотела узнать, сколько мангасов осталось в живых.

По всему выходило, что в живых остался всего один мангас, и это был ее шаман-учитель.

Несказанно обрадовавшись, Галвин Сеерий разыскала его в своих краях и попросила о помощи.

— Мой шаман-учитель! — сказала она. — Помоги мне. В чреве своем я ношу дитя, отец которого сейчас мне очень нужен.

— Не беспокойся, Галвин Сеерий! Я тебе помогу, — пообещал мангас-шаман. — Но тогда нам надо поторапливаться.

Но тут шаман-учитель о чем-то задумался, а потом сказал:

— А знаешь что, Галвин Сеерий, ходить нам никуда не надо. Приведу-ка я сюда твоего муженька, не сходя с места.

Прошло несколько дней, и Галвин Сеерий спросила шамана:

— Учитель! Так где же мой муж?

— Немного потерпи! И не сомневайся! Я его обязательно сюда доставлю, — обнадежил шаман-мангас мангасшу-людоедку Галвин Сеерий.

Прошла еще одна ночь.

— Так где же мой муж-хан? — сгорая от нетерпения, снова обратилась с вопросом к шаману-мангасу Галвин Сеерий.

Ничего не ответив, шаман собрал вокруг себя камни, растолок их и сделал фигурку, похожую на Алтан Галав Сандал хана. Затем он ее покрасил и начал камлание, призывая дух Алтан Галав Сандал хана.

В тот самый миг веселившемуся на пиру Алтан Галав Сандал хану стало дурно, и он слег. День ото дня он стал терять силы, потом и вовсе впал в забытье. Тогда Тувдэн Нямаа Осорма бросила гадальные кости, чтобы выяснить, почему занемог хан.

Кости показали, что хан занемог из-за Всевышнего Тэнгри.

— Это неправда! Тэнгри, избавивший нас от мангасов, такого не сделает, — сказала она и снова бросила гадальные кости.

На этот раз выпало, что виной всему какой-то человек.

— Это тоже ложь! Люди не пожелают такого зла друг другу, — сказала она и снова бросила кости.

И только теперь ей все стало ясно: муж занемог из-за шамана-мангаса, который вызывает его дух. Словом, худо дело!

Тогда ханша собрала всех нукеров, чтобы держать совет, как спасти Алтан Галав Сандал хана.

— В стародавние времена, — напомнил нукер Хастара, — в таких случаях за помощью обращались к гениям — хранителям рода. Не попробовать ли нам сделать то же самое?

— Недаром нашего нукера Хастару называют мудрым провидцем, — одобрительно закивала Тувдэн Нямаа Осорма. — Он и сейчас говорит дело! Нужно немедленно провести обряд призывания гениев — хранителей рода.

Сложив в ритуальный ларец шелка девяти цветов, тринадцать сокровищ и многие другие подношения, предназначенные для духов-сахиусов, они все направились на родовое кладбище, где покоился прах отца и матери Алтан Галав Сандал хана. Там они немедленно начали обряд призывания духа хана:

— Мать твоя здесь. Приди, мой сын! Отец твой здесь. Приди, мой сын! Жены и дети твои здесь. Приди, мой сын!

В это время дух хана по зову шамана мангасов уже удалился от дворца на семьдесят верст и продолжал продвижение в ту сторону, где находились шаман и Галвин Сеерий. «Скоро, очень скоро к нам явится дух хана!» — приговаривал шаман-мангас, успокаивая мангасшу-людоедку.

Однако, услышав голос матери, голос отца и голоса жен и детей, дух хана двинулся в обратный путь; об этом свидетельствовал священный амулет, который вначале едва шевелился, потом движение его стало ритмичнее, а под конец его и вовсе было не удержать.

По мере приближения к крепости ханского духа сам Алтан Галав Сандал хан постепенно пришел в себя и, приподнявшись, сказал:

— Долго же я спал, однако.

— Какой сон?! О чем ты говоришь?! — попыталась вразумить мужа Тувдэн Нямаа Осорма. — Шаман мангасов остался в живых. Он и вызвал твой дух для Галвин Сеерий. Мы тебя с трудом вернули к жизни.

— Пожалуй, все так и было, — согласился с женой Алтан Галав Сандал хан. — Помню только, что плутал я долго по совсем незнакомым местам.

Окончательно придя в себя, хан продолжил пировать и наслаждаться счастливой жизнью.

Поскольку шаман-мангас так и не смог призвать ханский дух, Галвин Сеерий пришла в отчаяние, ведь теперь ей предстояло подчиниться людям, а значит, выполнить данную ею клятву: навсегда отказаться от человечьего мяса и вести праведную жизнь.

Поселившись у реки Шарай-гол, она родила троих сыновей, которые впоследствии стали тремя ханами Шарай-гола[232].

Узнав, что Галван Сеерий встала на праведный путь и изменила образ жизни, Тувдэн Нима Осорма наказала, чтобы ее не убивали.

Задангуй хатан родила сына, которому Алтан Галав Сандал хан дал имя Чутан. Чутан был братом шарай-гольских ханов и приходился дядей Гэсэр Богда хану. Когда Чутан приезжал в Шарай-гол, здешние ханы, которые враждовали с Гэсэром, обрадовавшись, говорили: «Приехал наш старший брат», — и принимали его с почестями. Гэсэр тоже уважительно называл его дядей. Поэтому двуличных людей у нас (у хорчинов. — С. Д.) называют Чутаном. Чутан стал именем нарицательным.

Когда закончился восьмидесятилетний пир, Тувдэн Нямаа Осорма, обращаясь к мужу, сказала:

— Давай построим нашим детям дворец-ставку. Ведь нам уже пора возвращаться на небеса.

— Зачем нам дворец-ставка, когда есть такая прекрасная огненная крепость? — возразили дети.

— Эта огненная крепость была опущена с небес, чтобы в ней мы убереглись от мангасов, — разъяснила им мать. — А сейчас мы построим вам настоящий прекрасный ханский дворец.

И вот в один прекрасный день дети проснулись и видят: нет рядом ни отца, ни матери, ни багатуров, ни четырех ханских нукеров. Не стало на земле и огненной крепости. А Сэнлун и Сайханцэцэг остались одни в прекрасном дворце.

Так Алтан Галав Сандал хан, Хар Сандал, Суунаг Цагаан, Шилэн галзуу, Тувдэн Нямаа Осорма — пять из десяти божеств-тэнгриев, спустившихся с небес, чтобы расправиться с мангасами, вернулись на небо. А Цагаан Сандал так и остался гением — хранителем скота[233].

Богиня Сам бурхан вместе с сыновьями Сэнгэ Донраном и Шуусрэн Донраном по сей день стерегут щель под замком, куда были загнаны мангасы.

Ханские нукеры Шавдай и Нявдай стали духами — покровителями гор, Лувсан, человек честный, спокойного нрава, — духом — покровителем земли. А Хастара, человек хитрый, изворотливый, сметливый, от которого всего можно было ожидать, стал духом — покровителем вод.

Сказывают, что пять божеств-тэнгри, вернувшись на небеса, были щедро вознаграждены за подавление мангасов.

Иллюстрации

Неизвестный мастер. Гобийские Лха (Пять Гобийских божеств). Частная коллекция Дашбалдана

Вожаки стада. Дерево. Музей изобразительных искусств имени Занабазара (Монголия, Улан-Батор).

Хуннский (гуннский) войлочный ковер (фрагмент).

Государственный национальный музей Монголии,

Улан-Батор

Неизвестный мастер. Покровители дней недели

(Селена, Марс, Меркурий). Частная коллекция

Н. Цултэма

Рисунки художника ЖИГЖИДА:

Богатырь

Мифическая птица Гаруда

Барсы

Львы

Неизвестный мастер. Покровители дней недели

(Юпитер, Венера, Сатурн, Гелиос). Частная коллекция

Н. Цултэма

Неизвестный мастер. Марс.

Частная коллекция Н. Цултэма

Неизвестный мастер. Духи.

Частная коллекция Н. Цултэма

Неизвестный мастер. Духи сторон света.

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Неизвестный мастер. Черные духи.

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Б. ШАРАВ (?). Осень (фрагмент).

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Б. ШАРАВ. Праздник кумыса (фрагмент).

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Котлы и подставки-таганы. Бронза.

Музей-резиденция Богдо-хана

Сосуд с рельефным орнаментом.

АН Монголии, Улан-Батор

Неизвестный мастер. Стрелки. Музей изобразительных искусств имени Занабазара (Монголия, Улан-Батор)

Седло, уздечка, кнут.

Среднегобийский аймак, Монголия

Рисунки художника ЛОДОЯ. Монгольский айл.

Иллюстрация к народной песне «Три соревнования

мужей»

Э. ПУРЭВЖАЛ. Гэсэр-хан в пути.

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Б. ШАРАВ (?). Осень (фрагмент).

Музей изобразительных искусств имени Занабазара

(Монголия, Улан-Батор)

Примечания

1

Жуковская Н. Л. Бурятская мифология и ее монгольские параллели // Символика культов и ритуалов народов зарубежной Азии. — М.: Наука, 1980. С. 93.

2

Там же, с. 98.

3

Тэйлор Э. Первобытная культура. — М.: Соцэкгиз, 1939. С. 206.

4

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 50.

5

Джованни дель Плано Карпини (1182–1252) — итальянский монах-францисканец, который первым из европейцев в 1245–1247 гг. посетил Монгольскую империю и оставил описание своих путешествий.

6

Хтонические (греч. Χθων — «земля») мифы повествуют о божествах, которые так или иначе были связаны с производительными силами земли или с подземным миром. Хтонический в мифологии — это олицетворяющий дикую мощь земли или подземного царства.

7

Уранические (др. — греч. Οὐρανός — «небо») мифы повествуют о Небесных владыках, главенствующих в мире.

8

Маркс К. Из экономических рукописей 1857–1858 годов // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — Т. 12. С. 737.

9

В этом обращении к хозяевам гор, рек и т. д., относящемся к эпохе дошаманских верований, имеются в виду духи-покровители всех этих частей природы.

10

Odun tengri-yi uriqu takiqu sudur orusiba. Рукописный фонд Восточного факультета ЛГУ. Инв. 634, монг. Д-162, XyL Q-456.

11

Дорж Д., Цэвээндорж Д. Монголын палеолит (Палеолит Монголии). — Улаанбаатар: ШУАХ, 1978. С. 90.

12

Там же.

13

Теория литературы: основные проблемы в историческом освещении: в 3 т. — М.: Изд-во АН СССР, 1962. — Т. 1: Образ, метод, характер. С. 187.

14

Там же.

15

Там же.

16

Фети́ш (фр. fétiche от порт. feitiço — «амулет», «волшебство») — предмет, вещь, становящаяся объектом поклонения, фетишизма.

17

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. СПб., 1883. С. 189. Далее — Потанин Г. Н. Очерки…

18

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 107.

19

У монголов-шаманистов наблюдался культ деревьев, которые были, пo их представлению, местом обитания гениев. Существовал не только культ отдельных деревьев, но были целые священные рощи, где запрещалось не только охотиться, но куда нельзя было даже и входить. О культе кустa у монголов имеются сведения в русских летописях.

20

Т. е. «нам был нужен прут, чтобы погонять коня…» — Прим. ред.

21

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 11.

22

Сборник народного фольклора (на монг. яз.). — Улан-Батор, 1949. С. 149.

23

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 52–53.

24

Лосев А. Ф. Античная мифология. — М.: Гос. уч. — пед. изд-во, 1957. С. 16.

25

Новгородова Э. А. Древняя Монголия. — М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989. С. 46–47.

26

Археология и этнография Монголии. — Новосибирск: Наука, 1978. С. 159.

27

Там же. С. 118.

28

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М., Эксмо, 2009. С. 50.

29

На этой стадии религиозного развития монголов было характерно отождествление родоначальника с божеством-тотемом. Что и сделал автор «Сокровенного сказания монголов», назвав родоначальника монголов именем их тотемного кумира Бортэ чоно (Серый Волк).

30

Монгольский археологический сборник. — М.: Наука, 1962. С. 70.

31

Там же. С. 72.

32

Новгородова Э. А. Мир петроглифов Монголии. — Режим доступа: https://culture.wikireading.ru/h4UrC3HVyb

33

Новгородова Э. А. Древняя Монголия. — М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989. С. 48.

34

Викторова Л. Л. Монголы. Происхождение народа и истоки культуры. — М.: Наука, 1980. С. 112.

35

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 50–53.

36

Дулам С. Образы монгольской мифологии (на монг. яз.). — У-Б., 2009. С. 82–86.

37

Дулам С. Главная книга монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 26.

38

Отметим, что у многих родственных монгольских народов имеются свои образы-тотемы, объясняющие их происхождение. В частности, у каждого бурятского племени есть свой тотем. Так, у племени эхирит тотемом был пестрый налим. Прочие племена говорили про эхиритов: «У Эхирита мать — расщелина в береге, отец — пестрый налим». Булагаты имели в качестве тотема сивого подоза; племя хонгодор — лебедя, племя хори — гуся (Балдаев С. П. Родословные предания и легенды бурят. Ч. 1: Булагаты и эхириты. — Улан-Удэ, 1970. С. 362.

39

Галданова Г. Р. Культ огня у монголов // Исследования по истории и филологии Центральной Азии. Вып. 4. — Улан-Удэ, 1976. С. 150.

40

Yal-un takilγ-a-yin sudur (рукопись). Государственная Публичная Библиотека МНР — Монгольский фонд. Инв. № 601. С. 10б–11а.

Архи — водка, преимущественно приготовленная из кислого молока.

41

Многие из этих запретов существовали среди монголов до последних лет: например, нельзя бросать в огонь нечистые вещи, нельзя плевать в огонь, перешагивать через костер и пр. В «Книге Великой Ясы» Чингисхана имелась особая статья, которая запрещала осквернять огонь, за что пoлагалась смертная казнь.

42

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 9.

43

Вильгельм Рубрук. Путешествие в восточные страны. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 72.

44

О монгольском ритуале очищения oгнем в русских летописях гoворится следующее: «Обычай бо имея Кан и Батый аще кто придеть поклонитися имa, не повелевает пред ся вести, но приказано бяше влъхвом вести я сквозе огнь и поклонится кусту и огневи и идолом: а иже что приношахуть дары цареви, и от всего того взимающе влъеви и вметахуть во огнь; таже пред царя пущающе с дары» (Ростовская летопись). — «Повелеваше своим волхвом скласти два огня, и провести всех князей русских избояры их сквозе oгнь, и поклонитись кусту и идолом их и огню; и дары, елико приносят царю, часть некую в огнь вметаху и тако привожаху их ко царю… Дошедшим же им месга идежее бе огнь накладен но обе cтраны, и мнозии князи Рустии збояры своими идяху сквозе огнь, и поклоняхуся солнцу и oгню идолом их» (Никоновская летопись, III, 20). (Прим. А. И. Малеина.)

45

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 10, 12.

46

Yal-un tngri yumu-yi delgerenggűilen takiqu yosun. Jang űile selte takilγ-a sudur orusibai (Культ божества огня Юма). Государственная Публичная Библиотека МНР, 294–2, А-9; 294–2, Г-19, с. 7а.

47

Tatar M. Three Manuscripts witness to the mongolian hunter’s worship of the saddle-thongs. — Acta Ethnographica ASH, Budapest, 1976, t. 25 /3–4/, pp. 349–372.

48

Древние монголы, и эта мысль главенствует в их мифологии и шаманизме, почитали Вечное Синее Небо как верховное божество — Всевышнего Тэнгри или Небесного Владыку.

49

Rintchen B. Les matériaux pour l’étude du chamanisme mongol. — Wiesbaden: Otto verlag Harrassowits, vol 3, 1975, p. 24. Далее — Rintchen B. Les matériaux…

50

Трихотомическая модель космоса — это деление макрокосма на Верхний, Средний и Нижний миры, между которыми распределены все живые существа, все боги и духи.

51

Новгородова Э. А. Древняя Монголия. — М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989. С. 46–47.

52

«Согласно монгольскому шаманизму, Тенгери (Всевышний Вечный Тэнгри) как нечто, отвлеченное понятие, подобное Богу, представляет собою высшее мужское начало, управляющее всеми природными и социальными явлениями в мироздании, в то время как Земля является подчиненным женским началом…» (Бира Ш. Журнал: Век глобализации. Выпуск № 1/2009).

53

Неклюдов С. Ю. Проблемы исторической эволюции монгольской мифологии // Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Востока. — М., 1978. С. 233.

54

Перевод с монгольского А. В. Мелехина, стихотворное переложение Г. Б. Ярославцева.

55

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 80.

56

Книга Марко Поло. — М.: Государственное изд-во Географической литературы, 1956. С. 90.

57

Искажение монгольского названия богини земли Этугэн.

58

То есть кыпчаки, народ тюркского происхождения, населявший южнорусские степи в XI–XV вв. Византийские авторы, а также авторы, писавшие на латинском языке, называют кыпчаков команами. В русских летописях они называются половцами.

59

Плано Карпини, не зная монгольского языка, смешал название богини земли Этугэн со словом «удаган» или «идоган», что значит «шаманка», и поэтому дал неверное объяснение, написав «Этого бога они называют Итога, а команы именуют Кам». На самом деле речь идет о двух понятиях: 1) о богине Этугэн, 2) о тюркском слове qam — «кам», что значит «шаман».

60

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 10.

61

Дулам С. Образы монгольской мифологии (на монг. яз.). — Улан-Батор, 2009. С. 70.

62

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. — СПб., 1883. С. 171.

63

Шаракшинова Н. О. Мифы бурят. Иркутск: Восточно-сибирское книжное издательство, 1980. С. 167.

64

Анохин А. В. Материалы по шаманству у алтайцев, собранные во время путешествия по Алтаю 1910–1912 гг. по поручению Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии. — СПб.: Музей антропологии и этнографии, 1924. Т. 4, вып. 2. С. 19.

65

Рукопись хранится в личной коллекции автора; запись сделана со слов скотовода Далантайна Лувсаншарава (сомон Биндэр, Хэнтэйский аймак, Монголия) студенткой отделения монгольского языка и литературы МонГУ Д. Баясгалан в 1974 г.

66

Слово «Тэнгри» (tngri или tengri) в монгольском языке обозначает как реальное физическое небо, так и абстрактное мифологическое божество. Перенесение смысла «неба» на божество, обитающее на небесах, связано с мифологической метонимией замещения места с его жителями.

67

Yal takiqu yosun. -in: Damdinsűrűng Če. Jaγun bilig… С. 122.

68

Эпитет «вечное» указывает на безначальность, несотворенность (Неклюдов С. Ю. Мифология тюркских и монгольских народов // Тюркологический сборник. — М.: Наука, 1981. С. 189).

69

Heissig W. Mongolische volksreligiöse und folkloristische Texte. — Wiesbaden, 1966, S. 58. (Далее — Heissig W. Volksreligiöse Texte.)

70

Heissig W. Volksreligiöse Texte. S. 58.

71

Heissig W. Volksreligiöse Texte. S. 59.

72

Речь идет о весьма почитаемом монголами-шаманистами божестве-тэнгрии Заягач тэнгри.

73

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 10.

74

Милиян тэнгри (древн. монг. Miliyan tngri; бурят. Эсэгэ Малаан) — антропоморфное изображение Всевышнего Вечного Тэнгри в образе Плешивого старца.

75

Багатур тэнгри (древн. монг. Bagatur tngri) — божество, хранящее воина во время боя, защищающее от страшных врагов, дающее храбрость, смелость.

76

Атаа тэнгри (древн. монг. Atag-a tngri; бурят. Атай Улаан) — божество единства мыслей, устраняющее раздоры, ссоры, укрепляющее межплеменные связи. В бурятской мифологии Атай Улаан — глава 44 восточных тэнгриев.

77

Заягач тэнгри (древн. монг. Jayagaci tngri; бурят. Заяахша) — божество, дающее счастливую судьбу, или бог-творец.

78

Дархан Гужир тэнгри (древн. монг. Gujir tngri; бурят. Гужэр тэнгэри) — в дословном переводе «Кузнец-силач» — покровитель небесных и земных кузнецов, культурный герой, обучивший монголов кузнечному ремеслу.

79

Odun tengri-yi uriqu takiqu sudur orusiba. 32,7х10 см. Рукописный фонд библиотеки Восточного факультета ЛГУ [Санкт-Петербургского университета]. Инв. 634, монг. Д-162, XyL Q-456. С. 55.

80

Odun tengri-yi uriqu takiqu sudur orusiba. 32,7х10 см. Рукописный фонд библиотеки Восточного факультета ЛГУ [Санкт-Петербургского университета]. Инв. 634, монг. Д-162, XyL Q-456. С. 5а.

81

Сокровенное сказание монголов // Чингисиана. Свод свидетельств современников. — М.: Эксмо, 2009. С. 182.

82

Колл. Жамцарано, 1903. ЛО ИВАН. 1-C. 148.

83

Банзаров Д. Собр. соч. — М., 1955. С. 76–77.

84

Там же, с. 158.

85

Там же. С. 77.

86

Odun tengri-yi uriqu takiqu sudur orusiba. 32,7х10 см. Рукописный фонд библиотеки Восточного факультета ЛГУ [Санкт-Петербургского университета]. Инв. 634, монг. Д-162, XyL Q-456.

87

В знак победы над обладателем лошади.

88

Альчик — надпяточная кость (таранная кость) овцы. — Прим. ред.

89

Odun tnri-yi uriqu takiqu sudur orusiba. Рукописный фонд библиотеки Восточного факультета ЛГУ [Санкт-Петербургского университета]. Инв. 634, монг. Д-162, Хуl Q-456.

90

Колл. Казанск. духовн. академии. — ЛО ИВАН, АВ 105-С. 234.

91

Bauden G. R. A prayer to Qan Ataga tngri. — Gentral Asiatic journal, 1977, vol. 21, № 3–4.

92

Колл. Казанск. духовн. академии. — ЛО ИВАН, АВ 105-С. 234.

93

Рубрук Вильгельм. Путешествие в восточные страны. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 71.

94

Банзаров Д. Черная вера. — СПб., 1891. С. 27–28.

95

Благопожелание Заягачи тэнгри (на старомонг. яз.). — Рукописный фонд Восточного факультета СПбГУ. Инв. № 632, монг. Д-160, ХуL. О-454.

96

Там же.

97

Jayaγači tngri terigűten yisűn tngri-yin bsang mal-un seter-űn sudur. — Архив востоковедов при ЛО ИВАН СССР, Коллекция Казанской духовной академии. 105-C. 234, 4b.

98

С империи Хунну (209 г. до н. э. — 93 г. н. э.) началась эпоха раннефеодальных государств кочевых народов, существовавших на территории Монголии. Хунну, древние предки монголов, стали известны в Европе, куда они вторглись в IV в. под именем гунны. Шаньюй — хан, правитель империи.

99

Н. Я. Бичурин. Записки о Монголии. — Самара: Агни, 2010. С. 167.

100

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. — М.: ООО «Литео», 2014. С. 8, 10.

101

Банзаров Д. Черная вера, или Шаманство у монголов. Собр. соч. — М.: 1955. С. 63.

102

Шахнович М. И. Первобытная мифология и философия. — Л.: Наука, 1971. С. 83.

103

Поло М. Книга о разнообразии мира. — СПб.: Амфора, 1999. С. 161–162.

104

Монгольский национальный символ Соёмбо разработан и популяризован в монгольском обществе во второй половине XVII в. крупнейшим политическим и религиозным деятелем страны Занабазаром (1635–1723). Соёмбо увенчан знаком огня; ниже огня на эмблеме представлены солнце и луна («Народ монгольский, чей отец — золотое солнце, а мать — молодой месяц»); в центре Соёмбо изображен знак «Инь-Ян»; примыкающие к ним сверху и снизу прямоугольники равнозначны призыву «Пусть все, что вверху и внизу, честно служит народу»; два вертикальных прямоугольника по сторонам всей эмблемы символизируют крепостные стены и выражают мысль о том, что два друга сильнее любых укреплений; верхний и нижний треугольники, повернутые острием вниз, выступают как предупредительный знак для врагов (верхний треугольник — для внутренних, нижний — для внешних).

105

Записан нами 13 мая 1977 г. в городе Улан-Баторе у 73-летнего хорчина Чунра, жителя Сухэ-Баторского района.

106

Мангасы — в мифах монголов, бурят и близких им народов — сказочные чудовища, людоеды или вампиры, живущие в горной пещере и наносящие вред людям. Иногда мангаса описывают как гигантское чудовище, в утробе которого вмещаются проглоченные им стада животных и толпы людей. — Прим. ред.

107

Кальпа (санскрит कलल्पप — букв. «формирование» или «творение») — длительный период времени (эон) в индуистской и буддийской космологии, обычно между сотворением и воссозданием мира или вселенной.

108

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. P. 152.

109

Культурный герой — мифический персонаж, который добывает или впервые создает для людей различные предметы культуры (огонь, культурные растения, орудия труда), учит их охотничьим приемам, ремеслам, искусствам, вводит определенную социальную организацию, брачные правила, магические предписания, ритуалы и праздники.

110

Шаракшинова Н. О. Бурятское народное поэтическое творчество. — Иркутск, 1975. С. 46.

111

Жамцаранов Ц. Материалы к изучению устной литературы монгольских племен // Записки вост. отд. императ. русск. археол. общества. Т. 17, 1906. — СПб.: ТИАН, 1907.

112

Хангалов М. Н. Балаганский сборник: сказки, поверья и некоторые обряды у северных бурят // Тр. Вост. — сиб. отд. рус. геогр. о-ва. Т. 5. — Томск, 1903. С. 188.

113

Зара-Азарга — мифическое ежеподобное безногое существо, очевидно, отличавшееся незаурядными умственными способностями.

114

Хангалов М. Н. Балаганский сборник: сказки, поверья и некоторые обряды у северных бурят // Тр. Вост. — сиб. отд. рус. геогр. о-ва. Т. 5. — Томск, 1903. С. 188–189.

115

Так монголы называют созвездие Большой Медведицы.

116

Санжеев Г. Д. Дархатский говор и фольклор. — Л.: Изд-во АН СССР, 1931.

117

При пересказе мифа о появлении созвездия семи старцев за основу взят дархадский вариант этого мифа под названием «Алахай мэргэн», который был дополнен вставками из вариантов этого мифа, бытующих у других монгольских народов.

118

Имеются в виду традиции, бытовавшие в эпоху эндогамного брака.

Эндогамия — заключение брака в пределах определенной социальной группы, чаще всего родственной. Обязательная или предпочтительная эндогамия считается одним из признаков этнической общности, наиболее характерной для первобытного племени.

119

Речь идет о тех же способностях богатырей, о которых рассказывалось выше. В данном варианте мифа обладателями этих способностей являются кровные братья.

120

Алтан Гадас — в переводе с монгольского языка означает «Золотой прикол», то есть звезда, находящаяся на золотой привязи, в которую превратилась золотая стрела. В России ее называют Полярной звездой.

121

Созвездие Большой Медведицы монголы называют не только созвездием Семи Старцев, но и созвездием Семи Звезд-божеств.

122

Проводятся во время национального праздника Монголии — Дня независимости, 11–13 июля.

123

Тэнгэрийн замын учир («Суть созвездия Млечного Пути»). Запись сделана В. Ринченом 13 июля 1936 г. у Дагийраза из шарнудского рода.

124

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 203.

125

Хангалов М., Затопляев Н. Бурятские сказки и поверья // Зап. ВСОРГО по этнографии. — Иркутск, 1889. Т. 1, вып. 1. С. 127.

126

Абай-Гэсэр хубуун. — Улан-Удэ: Бурятское книжное издательство, 1959. С. 23.

127

Созвездие Ориона монголы издревле называют созвездием Трех Маралих.

128

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. — СПб., 1883. С. 204–206.

129

Rintchen B. Folklore mongol. Livre 4, 1965. Р. 32.

130

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. — СПб., 1883. С. 204.

131

Хотя Хухдэй мэргэн хан ни разу не упоминается как сын Вечного Синего Неба (Всевышнего Тэнгри) в халхасских и других вариантах, его имя Хухдэй, по-видимому, обозначает детское имя сына Хух-Мунгун Тэнгри, которое происходит от слова «хух» («голубой», «синий») при помощи уменьшительного суффикса «дэй». Это имя некоторыми исследователями разъяснено как «небесный стрелок» (Михайлов Т. М. Из истории бурятского шаманиазма. — Новосибирск: Наука, 1980. С. 105).

132

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. — СПб., 1883. С. 204.

133

Подобные действия Хухдэй мэргэн хана противоречили монгольской традиции из милости выпускать живыми на волю из сомкнутого кольца охотников некоторое количество зверей.

134

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4. — СПб., 1883. С. 204–205.

135

Rintchen B. Folklore mongol. Livre 4, 1965. Р. 32.

136

Согласно мифу, Хухдэй мэргэн хан смог лишь ранить одну из маралих, и именно поэтому пронзившая ее окровавленная стрела багровеет сейчас в середине созвездия Трех Маралих, или, как принято называть его в России, созвездия Орион.

137

По бурятской мифологии, Полярная звезда (монг. Золотой кол, или Золотая привязь) — это коновязь Хан Хурмаст Тэнгри. Две звезды около нее — это два соловых коня Хан Хурмаст Тэнгри, привязанные к коновязи. Сам Хан Хурмаст Тэнгри живет на Полярной звезде (запись сделана Н. О. Шаракшиновой у 64-летнего бурята Нанзада Юндунова из Шарайдского рода, Цогт-Хангил Агинского района, 11 августа 1956 г.).

138

Rintchen B. Folklore mongol. Livre 4, 1965. Р. 32.

139

Как нам представляется, объективной реальной основой цикла астральных мифов является появление новых звезд на ночном небе. Исчезновение же или падение звезд отражено в мифе о созвездии Плеяд.

140

Монгольское название созвездия Плеяд — «Гурван мичид» — переводится как «созвездие Обезьян».

141

Запись сделана со слов арата Ш. Дулама (сомон Баян-Овоо, Хэнтэйский аймак, Монголия) студенткой отделения монгольского языка и литературы МонГУ А. Тунгалаг в 1975 г. Оригинал сделанной записи хранится в личной коллекции автора.

142

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 74.

143

Потанин Г. Н. Монгольские сказки и предания. — Семипалатинск, 1919. С. 17–18.

144

Окладников А. Н. Внутренняя Азия в каменном веке: нижнем и среднем палеолите. — Studia mongolica, t. I (9), 1973. С. 141.

145

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. — М.: Наука, 1976. С. 206.

146

В данном случае термин «кальпа» употребляется в значении «стихия Земли», т. е. просто «Земля».

147

Абай Гэсэр хубуун. — Улан-Удэ: Бурятское книжное издательство, 1959. С. 21.

148

Банзаров Д. Собрание сочинений. — М., 1955. С. 56.

149

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 38.

150

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. — СПб., вып. 4, 1883. С. 268.

151

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. — СПб., вып. 4, 1883. С. 218.

152

Птица Галбинга, или Калавинка — название фантастической птицы Гаруди.

153

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 38.

154

Дулам С. Введение в восточную литературу (на монг. яз.). — Улан-Батор: Мунхийн усэг, 2004. С. 33.

155

Очирмани — хотя по имени это тантристское божество, бодисаттва Очирвани, однако в этом мифе, судя по выполняемой им роли, это не будда Очирвани, имя которого Г. Н. Потанин записал как «Очурмани», а божество-тэнгри, Первотворец Мира. Это связано с тем, что в эпоху распространения буддистской религии и мифологии среди монголов зачастую имена героев — сотворителей мира заменяли именами будд и бодхисаттв. В частности, Хухдэй-батор сначала превратился в божество-тэнгри, а уж потом стал буддой Очирвани (Жамцарано Ц. Ж. Копии дневника, 1903. С. 67).

156

Птицы-ныряльщики в бурятском мифе называются Ангат, Ангир или Шунгуд. Мы полагаем, что все это названия одной и той же птицы турпана, потому что «Ангат» — множественное число от слова «Ангир». Другое же название «Шунгуд» — производное от слова «шунгах» («нырять»), обозначающее общее название всех ныряющих птиц — турпанов. Неслучайно мифотворцы в ныряльщики выбрали именно турпана, который великолепно ныряет.

157

Мотив «помоста для Тэнгри — Первотворца Мира» и «опоры сотворенной Земли» обычно связан у монголов и с лягушкой, и с черепахой. Он характерен для мифов о сотворении мира всех мифологий Центральной, Восточной и Южной Азии (Тэйлор Э. Первобытная культура. — М.: Соцэкгиз, 1939. С. 240).

158

Этот эпизод однозначно свидетельствует о том, какое огромное значение в монгольской мифологии придавалось обладающему магической силой слову. Без произнесенных заклинаний дело не клеилось, все старания оказывались бесполезными. И только тогда приложенные усилия дают ожидаемый результат, когда они подкреплены могущественным словом. Монгольский миф о сотворении мира — яркое свидетельство веры древнего человека в сверхъестественную силу слов-заклинаний.

159

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. — СПб., вып. 4, 1883. С. 218–220.

160

Птица-ныряльщик Цагаан Шунгуд — мифическая птица, принесшая со дна моря горсть земли, из которой был сотворен мир.

161

Улгэн (тюрк.) — творец мира в древней монгольской и тюркской мифологии. Богиня земли в бурятской мифологии.

162

Эрлэг-хан — участвовал в сотворении мира, однако затем рассорился с Тэнгри — Первотворцом Мира, который отказался передать ему во владение часть земли. Впоследствии стал Владыкой подземного царства, который посылает своих помощников забрать души умерших.

163

Эсэгэ́-Мала́ан тэнгри́ — верховное божество в мифологии бурят и монголов.

164

Ээ Хайрхан — высшее божество, творец всего, в том числе и самого Эсэгэ-Малаана (Жамцарано Ц. Ж. Из выступления на заседании Ассоциации монголоведения при монгольском кабинете Института востоковедения АН СССР, 26.02.1935).

165

В халхасском варианте Эрлэг выступает в образе Шулмаса-демона, который не участвует в сотворении мира и появляется как раз после его сотворения.

166

Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. — СПб. Вып. 4, 1883. С. 219–220.

167

Анохин А. В. Материалы по шаманству у алтайцев… — СПб.: Музей антропологии и этнографии, 1924. Т. 4, вып. 2. С. 18.

168

Шаракшинова Н. О. Материалы по бурятской мифологии (рукопись). Эсхэбэрийн гурбан бурхан, рассказал Суханов Василий Андреевич, уроженец дер. Гоохон, в селе Алексеева по Куленге, Качугский район Иркутской области.

169

Шагжамуни (древн. монг. Šagjamuni; бурят. Шибэгэни) — имя Будды, означающее «аскет из рода Шагжа или Шакъя»; в монгольской мифологии — Первотворец Мира.

170

Всеведущий Владыка Хан Хурмаста — Хан Хурмаст Тэнгри (древн. монг. Qan Qurmusta tngri; бурят. Хан Хюрмас тэнгэри) — Небесный хан — глава девяноста девяти божеств-тэнгриев. Само название «Хурмаст» связано с именем верховного божества иранской мифологии Ахурамазды из древнеиранского священного писания «Авесты».

171

Ка́льпа, или ка́лпа (санскрит कल्प — «порядок», «закон»; монг. «галав») — единица измерения времени или длительный период времени (эон) в индуистской и буддийской космологии, обычно между сотворением и воссозданием мира или вселенной.

172

Гэлэн («просящий подаяние») — звание так называемого полного буддистского монаха, принявшего 253 обета.

173

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 11–12.

174

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 12.

175

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 12–14.

176

Джа́таки (мн. ч. от джа́така, санскрит जातक, IAST: jātaka — «рожденный») — древнеиндийские притчи о земных перевоплощениях Будды.

177

Таким образом в монгольской мифологии были введены понятия основных и промежуточных направлений света, а также пяти основных цветов и четырех первоначальных веществ, стихий или элементов (огонь, вода, железо и дерево), которые присутствуют в каждом живом организме, в отличие от «земли», принесенной извне. Отметим, что четыре промежуточные стороны света произошли от расположения четырех лап черепахи, державшей в них землю.

178

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 14.

179

То, что рассказывается в этой версии о первоначальном, бескрайнем океане, а также о «бросании» горсти земли в воду для образования земной тверди, идентично сюжету рассмотренной нами прежней версии.

180

Хухдэй мэргэн (монг. Х́хдэй мэргэн) — мифический стрелок-охотник, преследовавший трех мифических маралих и вознесшийся на небеса; бог-громовержец. В некоторых вариантах мифа о сотворении мира — Первотворец мира, покончивший с черепахой и сотворивший землю.

181

Шаракшинова Н. О. Мифы бурят. — Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1980. С. 25.

182

У истоков творчества. — Новосибирск: Наука, 1978. С. 40.

183

Киселев С. В. Каменная черепаха, «бежавшая» из Каракорума // Монгольский археологический сборник. — М., 1962. С. 65.

184

Шахнович М. И. Мифы о сотворении мира. — М.: Знание, 1968. С. 9.

185

Гаадамба Ш., Цэрэнсодном Д. Антология монгольского народного фольклора (на монг. яз.). — Улан-Батор: Госиздат, 1978. С. 139. Rintchen B. Folklore mongol. Livre 4, 1965. Р. 31.

186

Бурхан — в переводе с монгольского языка означает «повелитель деревьев и кустарника»; впоследствии стало означать «старец, похороненный среди деревьев и кустарника». И в конце концов под влиянием буддистской мифологии стало употребляться в значении «Буддха», «Учитель Будда». Однако в смысле «прародитель», «старец» он выступает Первотворцом Мира и человека.

187

Почти во всех версиях халхасского и бурятского мифа мужчину и женщину творят из глины и камня. В алтайской версии людей сотворили с помощью магического заклинания, а в ар-хорчинской версии верховные божества для умножения человеческого рода отправили на сотворенную Землю восемнадцать мужчин и восемь женщин (Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 14.

188

Хангалов М. Н. Мифы космогонические и этнологические // Собрание сочинений. — Улан-Удэ, 1960. Т. 3. С. 9.

189

Хангалов М. Н. Мифы космогонические и этнологические // Собрание сочинений. — Улан-Удэ, 1960. Т. 3. С. 10.

190

Анохин А. В. Материалы по шаманству у алтайцев. — СПб.: Музей антропологии и этнографии, 1924. Т. 4. — Вып. 2. С. 18.

191

Первый вариант будет пересказан далее, а со вторым можно ознакомиться по изданию: Rintchen B. Folklore mongol. Livre 4, 1965. Р. 31.

192

Гаадамба Ш., Цэрэнсодном Д. Антология монгольского народного фольклора (на монг. яз.). — Улан-Батор: Госиздат, 1978. С. 139–140.

193

Шаманы делятся на белых и черных. Белые шаманы общаются с добрыми духами, а черные служат силам зла.

194

Ар хорчины, северные хорчины (монг. Ар хорчин) — один из монгольских этносов, проживающих на территории Внутренней Монголии (КНР). Потомки средневековых хорчинов-кешиктенов — стрельцов из личной гвардии великих ханов Монгольского государства.

195

Dulam S., Vacek J. Mongolian mythological text. — Prague: Charles Universite, 1983. Р. 14–15.

196

Дулам С. Монгольская символика. Книга первая: Числовая символика // Серия: Культура Монголии. Т. VIII (на монг. яз.). — Улан-Батор, 2007. C. 126.

197

Damrinjab, Ulayantuya-a. Sayali mergen bolun Sayaday mergen. Qara-a usu-yin mongyol uliger. Undusuten keblel-un qoriy-a, 1996. Р. 665.

198

Sayang secen. Erdeni-yin tobci. Obur mongyol-un arad-un kebllel-un qoriy-a, 1984. Р. 612.

199

Багш (монг.) — учитель, наставник.

200

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 140–141.

201

Монгол ардын домог, улгэр («Мифы и сказки монголов» на монг. яз.). — Улан-Батор, 1989. С. 140.

202

Метонимия (греч. metonomadzo — «переименовываю») — вид тропа: сближение, сопоставление понятий, основанное на замене прямого названия предмета другим по принципу смежности: содержащее — содержимое, вещь — материал, цвет — качество. Замещающее слово при этом употребляется в переносном значении.

203

Окладников А. П. Внутренняя Азия в каменном веке. Studia mongolica, t. I (9). — Улан-Батор, 1973. С. 140.

204

Весь текст, составленный из 23 мифологических рассказов, записан автором в мае 1977 г. в городе Улан-Баторе у 73-летнего Хорчина Баярын Чунра, жителя Сухэ-Баторского района.

205

Хан Хурмаст Тэнгри — Небесный Владыка, предводитель девяноста девяти божеств-тэнгриев.

206

Хадаргаан Хар Боомон Тэнгри — грозный «черный» тэнгри, истребляющий врагов божеств-тэнгриев и людей. Был отправлен на Землю под видом богатыря Хар багатура (богатыря Хар Сандала) для того, чтобы покончить со всем мангасовым родом, истребляющим человеческий род.

207

Суунаг Цагаан Тэнгри — глава тридцати шести тэнгриев, появившихся на Земле, дабы покончить с мангасами. Для этого они родились в образе мангасов. В частности, Суунаг Цагаан Тэнгри был сыном Рогатого мангаса Марвуу Осора.

208

Речь идет о богине Сам бурхан, которая, для того чтобы погубить мангасов-людоедов, появилась на свет по благоволению Всевышнего Тэнгри в семействе владыки всех мангасов, а затем стала женой чернолицего железного мангаса.

209

Речь идет о богине-тэнгри Тувдэн Нямаа Осорме, которая появилась на свет в человеческой семье Алтан Дулга баяна и впоследствии стала женой Алтан Галав Сандал хана.

210

Цаган Сандал багатур — божество-тэнгри, ставшее впоследствии гением — хранителем пяти видов скота.

211

Хар багатур (Хар Сандал), Цагаан Сандал багатур, Тувдэн Нямаа Осорма — божества-тэнгри, появившиеся на земле в образах детей, родившихся у жены Алтан Дулга баяна (см. следующий миф).

212

Суунаг Цагаан — появился на свет в семействе мангаса Марву Осора и серебряноголовой мангасши Мэгэлмы, которую родившийся ребенок тут же сожрал.

213

Алтан Дуулга баян (монг.) — в переводе с монгольского языка означает «богач с золотым шлемом на голове».

214

Тумэн (монг.) — десять тысяч.

215

Укрюк — легкий шест с веревкой и арканом или петлей на конце для поимки пасущихся лошадей или других животных. — Прим. ред.

216

Хар Сандал не мог обращаться к отцу с уважением на «вы», потому что он был «перерожденцем» Хадаргаан Хар Боомон Тэнгри.

217

В созданном ханстве Алтан Галав Сандал хана ему служили четыре нукера: Шавдай, что значит «выносливый», «сильный», Нявдай, Лувсан и Хастара, что значит «хитрый», «остроумный», «мудрый».

218

Хоймор — самое почетное место в юрте (в ее северной части), где сидит хозяин; туда же приглашают сесть и уважаемых гостей.

219

Речь идет о древнем монгольском обычае дарить девять видов подарков по девять штук каждого.

220

Жанча — верхняя одежда, накидка высших монахов, обязательная часть одеяния во время медитации и больших торжественных молебнов. Шьется из сукна желтого цвета.

221

Бадар — глиняная чаша выпуклой формы для сбора пожертвований, подаяний; появилась после наставления, данного ученикам Учителем Буддой, о необходимости иметь такую чашу.

222

Очир — символ буддизма; ламский скипетр, жезл.

223

Существо, накрываемое магической бадар-чашей Шагжамуни, прекращает свое существование.

224

Ом ма́ни па́дме хум — одна из самых известных мантр в буддизме Махаяны, особенно характерная для тибетского буддизма, шестислоговая мантра бодхисаттвы сострадания Авалокитешвары.

225

Задын чулуу (монг.) — в дословном переводе означает «разбивающий камень». В первоначальном восприятии древних монголов-кочевников задын чулуу — камень, с помощью которого человек сможет разбивать любую твердость и уничтожить любое чудовище.

226

Огул — случка, спаривание животных с целью получения потом- ства. — Прим. ред.

227

Бээр — мера длины (около 2 км).

228

Обращения «сестричка», «братишка», «старшй брат», «младшая сестра» и т. д. в монгольской речи применяются как в отношении родственников, так и неродственников (как в нашем случае). Во втором случае употребление этих обращений свидетельствует об уважительном отношении говорящего к человеку, с которым он общается, независимо от возраста последнего.

229

Раньше, когда рассказывали эту часть мифа, зажигали лампаду.

230

Средний мир (монг. Дунд тив) — в трехчленной космической модели мира — Земля.

231

Гэсэ́р — в мифологии монгольских народов и народов Тибета ниспосланный Небесным владыкой культурный герой: Сын Всевышнего Тэнгри, небесный всадник, бог войны (покровитель воинов) и царь-избранник, очищающий землю от чудовищ — демонов-мангасов.

232

О них подробно в книге Дамдинсурэн Ц. Исторические корни Гэсэриады. — М.: Издательство АН СССР, 1957.

233

Изображается он на сером коне, а в руке держит укрюк.

Content

Дулам Сэндэнжавын
Монгольские мифы

Введение. Образы мифологии монгольских кочевников

Глава 1 Генезис пантеона монгольской мифологии

Образ-фетиш, образ-тотем, образ-дух — древнейшие образы монгольской мифологии

Мифы о Матери-Земле и владыке преисподней Эрлэг-хане

Мифы о Всевышнем Вечном Тэнгри и других божествах-тэнгриях мифологического пантеона древних монголов

Мифы о Солнце и Луне

Глава 2 Образы астральных мифов

Мифы о созвездии Семи Старцев

Небесный путь, или галактика Млечный Путь

Персонажи мифа об образовании созвездия Трех Маралих и других звезд и созвездий

Мотивы и образы мифа о созвездии Обезьян

Глава 3 Космогенез в монгольской мифологии

Хаос как первоначальное состояние мира

Мифические образы Первотворцов Мира и их помощников-ныряльщиков

Еще раз о Первотворце Мира

Мифы о сотворении человека

Заключение

Приложение Мифические рассказы о противоборстве божеств-тэнгриев и чудовищ-мангасов

Миф о происхождении людей

Миф о божествах-тэнгриях

Миф о рождении божеств-тэнгриев на Земле

Миф об Алтан Галав Сандал хане

Миф о Хар багатуре

Богатырь Хар Сандал в мангасовых владениях

Миф о том, как был усмирен Богатырь Суунаг Цагаан

Миф о ханстве Жан Шамбала

Миф о Цагаан Сандале

Суунаг Цагаан во владениях мангасов-людоедов

Хар багатур в Жан Шамбале

Возвращение Хар багатура

Семь подвигов Суунаг Цагаана

Шилэн Галзуу багатур

Миф о богине Сам бурхан

Как вернули Алтан Галав Сандал хана

Приход Шагжамуни к Хан Хурмаст Тэнгри

Рождение двух небесных охранников

Миф о подавлении мангасов

Рождение Сэнлуна

Миф о том, как Хар багатур привез Сэнлуна

Как был вызван дух Алтан Галав Сандал хана

Иллюстрации

Примечания