Томока Сибасаки

ВЕСЕННИЙ САД

Роман

С балкончика второго этажа что-то высматривала женщина. Оперлась на перила, вытянула шею — и так и замерла в этой позе.

Таро смотрел на нее, забыв, что собирался закрыть окно: женщина словно застыла. Солнце отражалось в стеклах ее очков с черной оправой, так что было непонятно, на что она смотрит, но лицо обращено куда-то прямо перед собой. На жилье домовладелицы по ту сторону забора из бетонных блоков.

Их дом, состоящий из нескольких квартир, если смотреть на него сверху, имеет форму заваленной вправо заглавной буквы «Г». Квартирка Таро — на первом этаже с выступающей стороны. Сейчас, когда он хотел закрыть выходящее во внутренний дворик окошко, ему и бросилась в глаза женская фигура на балкончике квартиры, расположенной в конце второго этажа, дальше всех от его обиталища. Внутренний дворик — одно только название: на несуразном, шириной всего три метра пространстве лезут из щелей в бетоне сорняки, да и выходить туда не разрешается. Бетонный забор, разделяющий дома, весной густо оплел дикий виноград. Клен и сосну, которые растут по ту сторону в саду домовладелицы, никто не стрижет: их ветви свисают через ограду. Дальше за деревьями — обшитое досками двухэтажное строение преклонного возраста. И, как всегда, никаких признаков жизни.

Таро опять перевел взгляд на женщину. Стоит в той же позе. Из комнаты Таро, с первого этажа, видна только крыша, но со второго определенно можно увидеть и первый этаж, и двор домовладелицы. Однако вряд ли там есть что-нибудь заслуживающее внимания. На выкрашенной в красный цвет жестяной кровле, на темно-коричневой обшивке стен бросаются в глаза царапины и трещины. Жившая тут одинокая старушка уж год как переселилась в дом престарелых. Прежде Таро иногда видел, как она убирает двор: тогда она выглядела довольно бодрой, но ей уже исполнилось восемьдесят шесть. Узнал он об этом от агента по недвижимости.

А за крышей — небо и облака. С утра было ясно, а потом появились облака. Огромные, белоснежные глыбы. Еще май, а они как в разгар лета. «Да, такие облака в высоту на тысячи метров тянутся», — Таро наблюдал, как они, поднимаясь, расползаются в стороны. Контраст с глубокой синевой неба был слишком сильным — глазам становилось больно.

Вглядываясь в облака, Таро представил себя там, на одном из них. Он всегда так делал. Вот он долго-долго идет, наконец, добирается до края облака и оттуда, держась руками, смотрит вниз. Видны улицы. До них тысячи метров, но они четко видны во всех подробностях — и вливающиеся одна в другую дороги, и теснящиеся крыши домов. По дорогам, словно крошечные букашки, скользят автомобили. Пространство между ним и улицами пересекают крошечные самолетики. Картинка из мультика. За стеклом кабины на месте пилота никого нет. Звука тоже нет. Бесшумно летит не только самолет, не слышно вообще никаких звуков. А если осторожно подняться на ноги, коснешься головой небесного потолка. И никого нет.

Эта цепь видений — пейзаж, неизменно всплывающий перед глазами с самого детства. Таро смотрит на балкон в конце второго этажа. Виден кусок белого прямоугольника — раньше его не было. Появился незаметно. Женщина положила на перила лист бумаги, нет, скорее, это альбом для набросков. Дерево, что ли, рисует? Балкон выходит на южную сторону, козырек у него короткий. Сейчас два часа дня. Солнце наверняка слепит.

Иногда женщина вдруг подавалась вперед. Тогда можно было разглядеть ее лицо. Очки в черной оправе, волосы непонятной длины, но, скорее, коротко стриженые. Она переехала сюда в феврале. Таро несколько раз замечал ее перед домом, ему показалось, что ей за тридцать: столько же, сколько ему, или чуть меньше. Невысокого роста, в неизменных футболке или свитере. Склонившаяся над альбомом женщина вдруг вытянула шею. Наклонилась вперед. И тут Таро наконец понял, что смотрит она вовсе не в сад домовладелицы. А в его сторону, на соседний дом. Дом голубого цвета.

«Пии, пии», — тишину внезапно нарушили пронзительный крик птицы, шорох и шум листьев. В следующий миг Таро и женщина встретились взглядами. Прежде чем Таро отвел глаза, женщина захлопнула альбом. Раздался стук закрываемой рамы. Больше она не появилась.

В среду вечером, возвращаясь с работы, Таро столкнулся на верхней площадке наружной лестницы с жиличкой со второго этажа. Но не с той, которую он на днях видел на балконе, а с ее соседкой. Эта, похоже, жила здесь давно и выглядела постарше матери Таро. В доме, носящем громкое название Дворца семейства Саэки — «Палаццо Саэки III», где Таро снимал жилье, на первом и втором этажах было по четыре квартиры и двери помечены не номерами, а иероглифами знаков Зодиака. Квартирка Таро в конце левого от входа крыла первого этажа — «Свинья», далее «Пёс», «Курица», «Обезьяна»; на втором этаже — «Овца», «Лошадь», «Змея», «Дракон». Фамилии ни на дверях, ни на почтовых ящиках по большей части не указаны. Эта женщина жила в квартирке под знаком Змеи, поэтому для Таро она была «госпожа Змея». Очень приветливая: при встрече они с Таро обязательно обменивались парой слов.

«Змея» через перила лестницы что-то выглядывала на первом этаже и, заметив стоявшего перед входом Таро, спустилась вниз. Волосы она всегда собирает в пучок на макушке, носит что-то переделанное из кимоно. Сегодня на ней шаровары с рисунком из черепах и черная рубашка.

— Не вы уронили ключи?

— Ключи?

Таро перевел взгляд на свои руки. Ключи были зажаты в кулаке.

— Вот эти…

Брелок-грибочек… Ключи, которые рассматривала «Змея», он определенно где-то видел.

— Утром здесь лежали. Но у вас в руках тоже ключи.

— Так это от офиса! С работы. Думал, что забыл их дома. Спасибо большое.

— Вот и хорошо. Я-то беспокоилась: явится вдруг к вам такая тетка с ключами, вы и станете ее подозревать. Я их не брала, они действительно тут лежали.

«Змея» подошла, протянула ключи. Таро взял их. Крошечная — прямо в карман поместится — «Змея» смотрела на него снизу вверх.

— Так вы сегодня не могли попасть на работу?

— Что? Да нет, в компании я не один, есть и другие.

— Конечно же. Что-то я совсем не соображаю. Простите.

— Ну, не стоит.

Таро вспомнил, что в портфеле у него лежит сушеная селедка. Сослуживец привез гостинец из командировки, но Таро вообще-то не любил сушеную рыбу.

— Вот это вам, ну, не то чтоб в благодарность…

«Змея» обрадовалась:

— Это я люблю!

Она так выражала свою радость, что Таро стало просто неловко. Повторяя «Спасибо, спасибо», она буквально заскакала вверх по лестнице.

Таро разглядывал ключи, которые ему вернула «Змея». Брелок он сам купил когда-то в автомате с мелкими игрушками. Шампиньон. Но должен быть еще один грибок. Ключи легко теряются, поэтому, чтобы бросались в глаза, Таро и прицепил брелок. Второй грибок, похоже, оторвался: ни шнурка, ни металлического кружочка не осталось. «Прицеплю еще колокольчик», — с такими мыслями Таро разогрел в микроволновке купленную по дороге домой готовую еду — говядину по-корейски. Открыл и банку пива.

Снимая высохшее полотенце, Таро взглянул на балкон квартирки «Дракон» в конце второго этажа — в окне горел свет. Прошло уже три дня, но та женщина больше не показывалась.

Его сослуживец Нумадзу, тот, что привез ему в подарок рыбу, во вторник ездил в командировку в Окаяма[1], а в понедельник у него был выходной, и он три дня провел в Кусиро на Хоккайдо. Нумадзу в прошлом месяце женился и теперь навещал родителей жены. Та была единственной дочерью и носила редкую фамилию, так что Нумадзу после женитьбы взял фамилию жены. У них в компании был еще один сотрудник, тоже поменявший фамилию, но продолжавший пользоваться старой, а Нумадзу очень нравилась его новая фамилия: он даже сделал себе новые визитные карточки. Таро к этому еще не привык и обращался к нему по-прежнему: «Нумадзу».

В обеденный перерыв, после того, как рыбные гостинцы были розданы, Нумадзу заговорил с Таро: фамилию, мол, он взял с удовольствием, но лежать на чужом кладбище не собирается. Его семья из Сидзуока, хотя их фамилия буквально значит «болотистый залив», могилы предков находятся на склоне над рыбачьей гаванью, в воды которой вечерами погружается сверкающее солнце; Нумадзу представлял себе, как упокоится там, у храма, окруженного мандариновыми деревьями, поэтому, когда увидел кладбище в лесу, где зимой страшно холодно, ему стало как-то грустно. Нумадзу приводил и другие доводы:

— Вот женщина, наверное, спокойно воспринимает, что ее похоронят там, где лежат предки мужа, ведь ей, пожалуй, не так трудно жить в окружении чужих людей.

Таро ответил вполне серьезно:

— В последнее время с этим стало проще, есть выбор. Хоть на дереве похорони. Вот у отца я часть пепла захоронил, часть развеял.

— Тогда я хочу, чтобы меня зарыли во дворе родительского дома. У меня в детстве была собака, звали Гепард, так вот рядом с ней.

Нумадзу принялся рассказывать, как его старший брат подобрал беспородного щенка с черными, как у гепарда, пятнами на голове; он очень любил куриные косточки и всегда увязывался за Нумадзу, когда тот, еще маленький, отправлялся в школу. В старости у Гепарда отказали ноги: он даже не мог гулять, но прожил долго, а вообще вырос очень крупным, и вырыть яму, чтобы его похоронить, оказалось не так легко. Такова была изложенная в пять минут история одиннадцатилетней жизни собаки. Рассказывая, Нумадзу несколько раз сглатывал слезы.

— Вот если останутся кости, то могут обвинить в том, что выбросил тело, нужно все превратить в порошок.

— А у тебя получилось?

— Кости были твердые, так что помучился.

— А я думал, что после того, как сожгут, это легко.

У отца Таро кости оказались прочными, да и кариеса почти не было. К восьмидесяти годам у него вполне могло остаться зубов двадцать, но умер он, не дожив до шестидесяти. Тому уже лет десять. Во всяком случае, скоро десять, как Таро живет в Токио.

Керамическую ступку размером с пиалу, в которой он измельчал неожиданно прочные кости отца, и пестик Таро привез в Токио из родительского дома в Осака, они и сейчас были у него. Все три года, что он жил с женой, с которой три года назад развелся, этот набор хранился в глубине посудного шкафа. Бывшая жена не раз говорила, что, раз эти вещи так ему дороги, надо их спрятать, а то она по ошибке может ими воспользоваться, но Таро оставил все на месте. С порядком в доме было не очень, он беспокоился, вдруг не вспомнит, куда спрятал, а порой ему казалось, что если этих предметов не будет на видном месте, то он забудет и про отца, и про его смерть.

— И что делать? Когда умрешь, думать будет поздно. В Кусиро холодно. Природа природой, но холодно. А я плохо переношу холод.

Таро хотел было сказать, что после смерти уже не замерзнешь, но вдруг понял, что Нумадзу говорит сам с собой. Высказывает то, что у него на душе, и вовсе не ждет ответа. В это время в офисе, занимавшем одну из квартир большого многоквартирного дома, кроме Таро и Нумадзу были еще два сотрудника, они, должно быть, слышали, о чем речь, но к разговору никто не присоединился.

Таро получил от Нумадзу в качестве гостинца из Кусиро упаковку сушеных палочек из кеты, но и ее сразу засунул в посудный шкаф. Потом проверил третью полку сверху: посудный-то посудный, но он использовал шкаф и как книжный. За стаканами и кружками из Макдональдса там стояла ступка с пестиком: Таро купил их в центре товаров для дома через два дня после похорон отца. Со ступкой он ошибся. Из бороздок внутри, предназначенных для измельчения продуктов, застрявшие частички костей было не вытащить. Вымыть ступку Таро не решался. Ведь там и сейчас оставались, словно запутавшиеся в расческе волосы, осколочки костей и белый порошок. Так они не видны, но должны были остаться. Кости отца частью были захоронены в могиле на родине, частью хранились у алтаря в его родном доме. Стертую в порошок часть развеяли над морем с мыса в префектуре Эхимэ, куда отец часто ездил на рыбалку. Подхваченный ветром и смытый волной, пепел сразу исчез. А оставшийся в ступке порошок и мелкие крошки — они от тех же костей. Какая это часть отца? Действительно ли в его теле жили эти белые, крепкие кости? Это они сидели, ходили? В младших классах Таро однажды рассек подбородок, налетев на металлический прут: тогда одноклассники всё заглядывали в рану, где видна была кость, Таро и теперь жалел, что сам не смог ее увидеть.

Пиво в банке было чересчур холодным. Купленный в магазине сэконд-хэнд холодильник в последнее время издавал какие-то странные звуки.

В пятницу утром, отправляясь на работу, Таро открыл входную дверь и тут увидел женщину из «Дракона» — она уходила направо. Таро, стоявшего за полуоткрытой дверью, она не заметила, шагала, глядя прямо перед собой. Железнодорожная станция была в противоположной стороне. Подумав — о чем, он и сам не осознал, — и секунду помешкав, Таро двинулся в том же направлении.

Женщина медленно прошла мимо соседнего, похожего на огромный сейф дома — всю его территорию окружал бетонный забор — и повернула за угол. Таро заметил, как она свернула, и дошел до того же угла. У «бетонного сейфа», верно, был внутренний дворик: на улицу смотрели только крошечные окошки. Таро как-то видел автомобиль, выезжавший из гаража, рольставня на котором сейчас была опущена; автомобиль был английский, полноприводный, жильцы же на глаза как-то не попадались. Женщина остановилась на другом углу и принялась разглядывать что-то впереди.

А остановилась она перед домом голубого цвета, который стоял дальше за «бетонным сейфом». Вытянувшись во весь свой маленький рост, она пыталась заглянуть за ограду. Повертела головой, потом снова двинулась с места, но лицо ее все время оставалось обращенным в сторону голубого здания. В мятой рубашке и тренировочных брюках; на голове, наверное, чтобы скрыть непричесанные волосы, вязаная шапочка. Вид — будто ее совсем не заботит мнение окружающих. Как-то нелепо смотрится в очках и этой шапочке. Женщина прошла вдоль забора и свернула направо.

Дом голубого цвета — здание, которое сразу бросается в глаза. Построено в европейском стиле. Доски обшивки покрашены светлой голубой краской. Крыша под бурой черепицей имеет форму приплюснутой пирамиды, сверху украшение, напоминающее наконечник копья.

По белой штукатурке забора, окружающего дом, мастерком нанесен чешуйчатый узор. С дороги виден только второй этаж. С левой стороны — терраса, справа — два небольших окна с поднимающимися створками. Все оконные рамы выкрашены, как и крыша, рыжевато-бурой краской.

На воротах — изящные металлические украшения: цветы, похожие на розы, а по бокам входной двери, видной из-за забора, вставлены витражные стекла, тоже с растительным орнаментом. Таро в этом не очень разбирался, но вроде ирисы: пятна из синего, зеленого, желтого цветов. Из комнаты Таро видна задняя стена этого дома. Там в стене есть маленькое окошко, в нем — витражное стекло с красными стрекозами.

Таро вспомнил дома иностранцев в городе Кобэ, куда в начальных классах их возили на экскурсию, но по сравнению с теми домами в этом ощущался какой-то дисбаланс. На первый взгляд, здание отражало определенный вкус и эпоху, но через некоторое время возникало чувство, будто крышу, стены, витражи, забор, ворота, окна — все соединили, взяв из разных мест.

Справа от ворот на стеклянной табличке было выгравировано «Морио». Дом, по меньшей мере, около года стоял пустой. Новые жильцы въехали незаметно. У входа детский велосипед и коляска. Справа от ворот, уже на улице, на парковочном месте для двух машин, стоит почти такого же цвета, как и дом, легковая машина.

Треть всей территории занимает сад. Он по ту сторону дома, поэтому из комнаты Таро не виден. В том месте, где дорога делает поворот, за забором — большое дерево индийской сирени. Таро сразу узнал ее по коре, клочьями свисавшей с гладкого ствола. Чуть поодаль выглядывают еще два лиственных дерева — поменьше и совсем маленькое. Таро проходил здесь редко, но помнил: сирень — лилового цвета, средней высоты дерево — слива, она цветет белыми цветами, а маленькое деревце — горная сакура.

Поравнявшись с сиренью, Таро остановился и посмотрел направо, туда, куда свернула женщина. Та в очередной раз поворачивала направо, за следующий угол, и была метров на тридцать впереди. Направо, направо, направо. Получается, возвращается к своему же дому.

Дом, где квартировал Таро, стоял на участке, со всех сторон окруженном дорогой шириной всего в одну машину. На этой территории располагалось четыре здания, и, если смотреть сверху, они выглядели бы как расчерченный квадрат рисового поля. В левом верхнем углу — их дом, справа от него — территория «бетонного сейфа», справа внизу — голубой двухэтажный дом европейского типа, слева внизу — старое деревянное строение, принадлежащее домовладелице.

Женщина, видно, намеревалась обойти весь квадрат.

Проследив взглядом, как она очередной раз повернет, Таро на углу с сиренью тоже свернул направо. Поднял глаза на голубой дом: и окна, выходящие на террасу, и окна с поднимающимися створками плотно закрыты белыми шторами. На веранде — ни сохнущего белья, ни палок, на которые его обычно вешают.

Таро дошел до следующего угла, до ворот домовладелицы, убедился, куда направляется женщина, — как он и предполагал, она как раз входила в их дом. У ворот домовладелицы стоял фургончик. На белом крыле надпись: «Уход за больными и престарелыми». То ли бабушка вернулась из богадельни, то ли что-то случилось. Машина уже какое-то время здесь, но ничего не происходит, все тихо, и Таро, на этот раз не сворачивая, зашагал прямо к станции.

В следующий раз он встретил ту женщину в субботу вечером, уже после захода солнца. Шел мелкий дождик, сосед Таро из квартирки «Пёс» с утра переезжал, шумел, и Таро, не поспавший днем, теперь, когда, наконец, стало тихо, собрался лечь, но тут зазвонил домофон.

Через кухонное окно, выходившее на галерею, доносились голоса, Таро взял трубку, в ней раздался голос: «Это со второго этажа». Так, госпожа Змея.

Он открыл дверь: позади «Змеи» стояла та женщина. Соседка «Змеи» из квартиры под знаком Дракона.

— Добрый вечер!

Улыбка, приветливый голос — Таро даже попятился. Женщина выглядела как всегда: очки в черной оправе, никакой косметики, но волосы причесаны, к белой рубашке синий кардиган, темно-синие брюки — всё в тон.

— Это вам в благодарность за селедку.

«Змея» буквально всучила Таро плоскую коробочку, завернутую в подарочную бумагу с цветочным узором. «Дракониха» только кивнула, улыбаясь. Обе были маленькие, почти одного роста, Таро заметил, что они чем-то похожи, и вспомнил в этой связи старую сказку о благодарности бога Дзидзо[2]. «Змея» глянула поочередно на Таро и «Дракониху».

— В доме ведь только мы и остаемся? Давайте держаться вместе.

В марте агент по недвижимости сообщил, что владелица «Палаццо Саэки III», построенного 31 год назад, передает его сыну; решено, что дом будут сносить, и владельцы хотят, чтобы жильцы выехали бы сразу, как только закончатся сроки контрактов.

Фасад кремового цвета отнюдь не выглядел ветхим, водопровод и все прочее работало нормально, поэтому Таро считал это расточительством: ему было жаль, что дом, который по возрасту моложе его, снесут.

Таро переехал сюда три года назад, в июле прошлого года заключил новый двухгодичный контракт, так что он действует до июля будущего года.

В других квартирках, сдаваемых в обычную аренду, съемщики, вероятно, получили компенсацию за преждевременное выселение, во всяком случае, до конца майских каникул выехали один за другим жильцы «Лошади», «Овцы» и «Курицы». Обитатель «Пса» — вечно чем-то недовольный мужчина лет сорока, носивший очки в золотой оправе, встретив Таро в коридоре, сказал, что, если от него не отстанут, он потребует «ого-го-го какую компенсацию», но съехал тихо, даже не попрощавшись. В «Обезьяне» жила молодая пара, они никогда ни с кем не здоровались, а из их квартиры время от времени доносились звуки ссоры.

— А, у меня еще кое-что есть.

Таро принес из кухни палочки кеты, но пакет был всего один, и он растерялся, кому его дать: «Змее» или «Драконихе».

— Меня недавно угостили, вот, возьмите.

— Большое спасибо. Я такие люблю: хорошая закуска к сакэ.

Мокрый бетон под ногами буквально впитывал радостный голос «Змеи».

— Если что-нибудь будет нужно, скажите. Обязательно скажите. Не стесняйтесь, — повторяла «Змея», а «Дракониха», все так же приветливо улыбаясь, вернулась вместе с ней на второй этаж.

Таро открыл подаренную коробочку: пакетики с молотым кофе. Очень удобно пить на работе.

От дома Таро до ближайшей железнодорожной станции пешком минут пятнадцать. Порой ему хотелось жить поближе, но нынешнее жилье он искал, когда после развода нужно было поскорее выехать из прежней квартиры; тогда стояла ужасная жара и сил на поиски никаких не было. Эту квартирку он смотрел первой, условия были понятны, квартплата — довольно низкой, и он легко принял решение. Посчитал, что сейчас договор на два года, а там, глядишь, работа и жизнь войдут в колею и можно будет переехать. Но «Свинья» в «Палаццо Саэки III» его вполне устраивала, особенно если учесть, сколько сил и денег пришлось бы потратить на обременительный переезд, так что два года спустя он перезаключил договор. Таро все, что ему предстояло делать, оценивал прежде всего с точки зрения «обременительности». Не то чтобы он был совсем лишен любопытства, но считал: лучше, по возможности, жить без проблем, нежели напрягаться ради будущего счастья или событий, представляющих какой-то интерес. Тем не менее проблемы все-таки его находили.

Ориентироваться в окрестностях «Палаццо Саэки III» было довольно сложно. В Сэтагая[3], чтобы не заблудиться, навигатору можно было доверять лишь отчасти: в отличие от города, где Таро жил до двадцати трех лет и где кварталы напоминали шахматную доску, здесь большинство улиц были с односторонним движением и часто кончались тупиками. Дойти от дома до станции по прямой — невозможно. Какую дорогу ни выберешь, обязательно сделаешь крюк. По карте — приложению в смартфоне — получалось примерно три одинаковых маршрута пешком, и, отправляясь на работу, Таро выбирал путь в зависимости от настроения.

На третьем маршруте дорога в одном месте сильно сужалась. Увидев однажды, как в щель между домами, стоящими на ширине раскинутых рук, нырнул человек с собачкой, Таро последовал за ним. Середина дорожки была ниже краев и шла по бетонным плитам. Покрытие сточной канавы. Таро по телевизору смотрел как-то передачу о том, как ищут следы засыпанных речушек, и с тех пор это его заинтересовало. Оказывается, тут неподалеку есть и зеленая аллея, появившаяся на месте засыпанной речки, и извилистый переулок, который, судя по карте, легко принять за речку. Однако когда Таро выбрался из этого закоулка, бетонные плиты вдруг кончились. И на карте поблизости не было никаких следов реки. В тот раз он решил, что это канализационный сток, но через несколько дней обратил внимание на перекресток недалеко от поворота. В выходной он отправился туда и обнаружил улицу, уходившую куда-то вниз. Она делала плавный поворот, по обеим сторонам ее сохранились одноэтажные деревянные домики. Рядом с домом, где и у входа, и внутри за окном громоздились мешки с мусором и сваленные в кучу тюфяки, эта сумрачная дорога уперлась в школьный двор. Он присел на корточки — послышались звуки текущей рядом в канаве воды. У Таро ночами постоянно работал телевизор, и однажды он видел сюжет, где служащий проверял, не протекают ли проходящие под землей водопроводные трубы. Прикладывал к асфальту прибор, похожий на стетоскоп, и через наушники ловил подземные звуки. Так глубокой ночью посреди затихшего во сне жилого квартала он находил места протечек. Фигура человека, молча выполнявшего свой долг, когда все вокруг давно спят, выглядела очень внушительно.

Таро иногда размышлял, что хорошо бы иметь такую работу. Редкие навыки, приобретенные с опытом. Энтузиазм мастера своего дела. Жизнь, когда о тебе не знают, но без тебя, поддерживающего существование общества, никак не обойтись.

До развода Таро работал парикмахером. Он заправлял всем в филиале парикмахерской, принадлежавшей тестю, а с разводом потерял и работу. Тесть был хорошим человеком: сказав, что его дочь и профессиональные качества бывшего зятя — совершенно разные вещи, предложил работу в филиале, находящемся в соседней префектуре. Но Таро, знавший, что через несколько лет его ждут постоянные боли в спине, и вообще уставший от такой жизни, в любом случае хотел сменить род занятий. Как раз в это время, приехав в родные места по случаю седьмой годовщины смерти отца, он встретил бывшего одноклассника и узнал, что старший брат того набирает сотрудников для нового дела в Токио. И вот он уже три года работает в компании из пяти человек, занимающейся оборудованием для продвижения товаров, обустройством помещений для торговых выставок и рекламными кампаниями. Казалось, что это совершенно другая область, но в парикмахерской реклама тоже была частью его работы, а возможность бывать в разных местах помимо офиса внесла свежую струю в его жизнь. Теперь он каждый день ходит на службу, выполняет определенную работу, в конце месяца получает зарплату, пусть немного меньше, чем раньше, но, если сравнить это с прежней жизнью, когда каждый месяц — погоня за клиентурой, злость на подчиненных, когда тебя напропалую использует тесть — глава сети парикмахерских, когда несколько лет работаешь практически без выходных, нынешняя работа кажется просто праздником.

Как-то на переговорах, приехав в компанию по импорту продуктов питания, с которой был заключен контракт на рекламное сопровождение, Таро узнал, что его собеседник раньше жил рядом с «Палаццо Саэки III».

— В тех краях живут многие известные личности из мира искусства.

— Да, похоже на то.

Собеседник назвал некоторых. В частности, уже пожилого театрального актера, игравшего еще и в приключенческих фильмах, певца, замешанного в громкой истории с кредитами, — Таро удивленными возгласами поддерживал разговор.

Двигаясь по второму маршруту, Таро заметил табличку с именем, которое тогда услышал. Этот актер играл главные роли в боевиках задолго до того, как Таро подростком стал смотреть такие фильмы. Дом актера представлял собой трехэтажное здание, облицованное белой плиткой, левая половина имела форму цилиндра. Таро посмотрел выше: круглое окно было открыто, но ощущения, что здесь живут люди, почему-то не возникало. Таро подумал: столкнись ты в детстве на улице с обычного вида человеком, которого видел в сериале по телевизору, то, скорее, растеряешься, чем обрадуешься. Ему нравились герои боевиков, но он был из тех детей, которые со смехом подмечают всякие несообразности. В детском саду сверстников, которые верили в реальность таких героев, Гаро доводил до слез: «Вранье все это!» Он рос в Осака и считал, что события, разворачивающиеся в телевизионных драмах, происходят где-то далеко и не имеют никакого отношения к месту, где он живет. Все было так непохоже на их квартал, на его улицу, проложенную на месте засыпанного участка моря и окруженную заводскими корпусами, и даже язык, на котором говорили персонажи, был каким-то другим. Поэтому происходившее на экране он воспринимал спокойно, мог даже посмеяться. Вот если бы этот мир возник вдруг на его улице… Он, пожалуй, не понял бы, что случилось, не смог бы даже выйти из дома. Как детям, растущим на такой улице, различить эти два мира?

Таро решил, что и в том голубом доме, наверное, живет кто-то из мира таких знаменитостей. Женщина из квартиры «Дракон» то ли его фанатка, то ли просто очень любопытная. В любом случае все это какая-то ерунда.

В середине ночи Таро проснулся от вороньего карканья. Хотелось спать, и он не открыл глаз. Слышно было, как ворона стучит когтями по железу. Видно, гуляет по крыше дома старушки-домовладелицы. «Надо бы мусор вынести», — подумал Таро. Вороны-то лучше помнят, когда приезжает мусоровоз и пора выносить отходы: если разодрать пакет, найдешь, чем поживиться. Они, наверное, научились видеть и летать в полной темноте. Крылья у ворон черные-черные: все для того, чтобы искать прячущихся от них сов. Где-то он об этом читал? Смутно всплыла в памяти комната в детском саду, и Таро снова заснул.

Назавтра была суббота: Таро открыл глаза в одиннадцатом часу. Мусор он вынести не успел. Выпил кофе, взяв пакетик из тех, что брал с собой на службу, съел булочку с ревенем — ею угостил начальник — и вновь растянулся на полу. Таро после еды сразу ложился; в детстве родители часто предупреждали: «Смотри, бычком станешь»; и он тогда думал: «У Тельца на голове слева и справа бугорки, когда-нибудь он станет бычком», но у него самого рожки так и не выросли.

Со стороны дома, принадлежащего домовладелице, время от времени доносилось карканье. Если где-то появляется ворона, другие птицы замолкают. Погода вроде хорошая. Сквозь москитную сетку двери, выходящей на балкон, видно небо. Рассеченное ячейками сетки, оно напоминает поверхность какого-то непрозрачного кристалла.

Послышался шум. Сначала Таро подумал, что это ветер, а то ворона или кошка, но потом понял, что это стук ударяющихся друг о друга камней или, может, кусков бетона. Поднялся, подошел поближе к балкону и увидел снаружи человеческую фигуру.

Заросший сорняками внутренний дворик. В углу сложенного из блоков забора, в том месте, где участок их домовладелицы граничит с территориями голубого здания и «бетонного сейфа», — женщина в спортивной рубашке и джинсах. «Дракониха» со второго этажа. Притащила откуда-то два обломка бетона, взгромоздила их один на другой, встала на них и теперь, подтягиваясь на руках, пытается взобраться на забор. Но забор плотно увит разросшимся плющом, сверху простер свои ветви клен, поэтому женщина все ищет место, куда бы поставить ногу, и никак не может влезть наверх.

— Простите… — окликнул ее Таро с балкончика.

«Дракониха» обернулась.

— Думаю, отсюда не получится.

Несколько секунд «Дракониха» смотрела на Таро без всякого выражения, но быстро сменила его на приветливую улыбку.

— Да, похоже.

Она подошла к балкону.

— Можно вас кое о чем попросить?

«Ну вот, начинаются проблемы», — подумал Таро.

Он часто оказывался не готов, когда его спрашивали «Можно..?», обращаясь с просьбой или каким-то ерундовым делом.

— Я хотела проверить… посмотреть на тот дом.

«Дракониха» показала за увитый плющом забор, на голубое здание в европейском стиле. Таро молча перевел туда взгляд.

— Я подумала, может, вы разрешите мне встать на перила вашего балкона? Конечно, лучше всего видно из комнаты, что прямо над вами, но оттуда жильцы съехали. Я не собираюсь ничего красть или тайком фотографировать, нет-нет. Просто… мне очень нравится этот домик.

Домик.

Таро посмотрел на невзрачную заднюю стену здания. Голубые доски, крыша, покрытая бурой черепицей. Где-то поют птички, но людей не видно.

— Это частное владение.

— Честно-честно, я не делаю ничего плохого. Просто такой милый дом, я по работе пишу картины и хочу кое-что уточнить.

— Картины, говорите…

— Я ведь вам не помешаю…

— Да-а… Ну давайте, — коротко бросил Таро. Начавшееся общение его угнетало. Он старался избегать сиюминутных проблем, представляя, что дальше они будут только разрастаться. Эту черту его характера жена назвала одной из причин при разводе.

«Дракониха» поблагодарила, перетащила обломки к балкону и вскарабкалась на перила. Таро, показывая, что не хочет иметь к этому никакого отношения, прошел было в комнату и остановился в шаге от двери. Он думал, что ей, как и ему, за тридцать, но в ярком свете дня, на близком расстоянии увидел усталое, немолодое лицо: теперь она представлялась Таро значительно старше. Вообще же на взгляд возраст определить сложно. Можно было согласиться и с тем, что ей сорок, и с тем, что она старшеклассница. На лице без следа косметики бросались в глаза лишь очки в черной оправе.

— Вон то окно, оно на лестнице.

Сидя на перилах, «Дракониха» указывала на голубой дом. Ровно посередине между первым и вторым этажами было маленькое окошко. На витражном стекле две красные стрекозы. Таро показалось, что недавно он видел в том окошке свет, но не был уверен в этом. «Дракониха» перебралась по перилам в угол, держась за стену, осторожно поднялась на ноги и показывала теперь рукой куда-то на границу голубого дома с участком «бетонного сейфа». Таро вышел на балкон, взглянул туда, но в густой тени ничего не разглядел.

— А то окошко должно быть в ванной комнате. Я ждала, что удастся его увидеть, но нет, не видно. Простите.

«Дракониха» спустилась с перил, теперь уже на балкон.

Услышав голоса, с балкона второго этажа свесилась «Змея». Она хитро и многозначительно улыбнулась и слегка поклонилась, здороваясь. Смотрит на них… Таро ответил на поклон, и «Змея» тут же исчезла.

«Дракониха», не меняя выражения, отряхнула с рук и коленей песок, потом, держа в руке снятые кроссовки, без приглашения прошла в комнату Таро.

— Я выйду через прихожую? Школа, где я училась в старших классах, была по соседству с полицейским участком, и, если в классе мальчик и девочка оставались вдвоем, полицейские немедленно звонили в учительскую. Такие у них были дикие фантазии.

Таро подумал, что вообще не понимает смысла этого разговора. Но молчать было неудобно, поэтому он открыл рот:

— А сколько лет госпоже Змее, не знаете?

— Госпоже Змее?

— Ну, она живет в квартире «Змея».

— Да, действительно…

«Дракониха» знала и возраст, и настоящую фамилию «Змеи». Таро же про себя решил, что «Змея» подходит той больше. Он также узнал, что та родилась под знаком Скорпиона. Услышав, сколько лет «Змее», Таро подумал: «Да она ровесница отцу». Он не помнил точно дату рождения, но в возрасте отца никогда не ошибался. Ведь отец родился в год окончания войны, и летом то тут, то там появлялись цифры, напоминавшие о том, сколько с тех пор прошло лет. Отец умер от кровоизлияния в мозг, будь он жив, сейчас ему было бы столько же. Мать была младше отца ровно на десять лет и вот-вот перешагнет тот возраст, когда его не стало. Отец родился в феврале, значит, «Змея» моложе всего на девять месяцев. Но отец навсегда остался пятидесятидевятилетним. Пока он был жив, естественно было представлять себе, каким он станет с возрастом, но теперь Таро просто не мог вообразить отца «дедушкой». В сознании всплыли ступка и пестик с посудной полки. Теперь для Таро эти предметы были навсегда связаны с отцом. Но отец-то про них знать не знал.

— Ну, тогда мне надо было бы жить на первом этаже. Я — Ниси, есть на первом этаже квартира под знаком Курицы? Иероглифы очень похожи: запомнить легко.

— А-а.

— А у вас в квартире расположение немного другое. Ванная на эту сторону.

Ниси, с кроссовкам в руках, оглядела комнату и направилась к выходу. Таро двинулся следом.

— Я думаю, на общую площадь это не влияет.

Его квартира под знаком Свиньи находилась в углу дома и была чуть больше вытянута в длину, чем прочие, но кухня в шесть дзё[4], застланная циновками комната в восемь дзё, раздельные ванна и туалет были как и в остальных квартирах.

— А кажется больше. И когда кухня так расположена, это удобнее.

— Правда?

— Ну, я так думаю.

Ниси, закончив беглый осмотр квартиры, надевала у двери кроссовки.

— Может, я в благодарность угощу вас ужином?

Пивная, куда Ниси привела Таро, находилась за переездом прямо перед соседней станцией. Там останавливались поезда, следовавшие со всеми остановками, поэтому Таро эти края не знал.

«Тут еда в кляре просто объедение», — сообщила Ниси. Сказала, не знает, что выбрать: курицу или кальмара. В итоге заказала и то, и другое, а еще по средней кружке разливного пива.

Ниси сидела напротив, и Таро смог наконец рассмотреть ее бледное при свете дня лицо и физически развитую фигуру. И руки, и шея, не скрытые футболкой, были плотными, мускулистыми, крепкими.

Он спросил, занималась ли она спортом, и получил неожиданный ответ: «Бейсболом».

«В младших классах. В соревнованиях не участвовала, все только тренировалась», — добавила она и, не дожидаясь, когда принесут еду, залпом выпила кружку пива и сразу же попросила еще.

Потом достала из пестрой матерчатой сумки что-то напоминавшее детскую книжку с картинками.

— Это вот тот дом.

Тоненькая книжка большого формата оказалась фотоальбомом с заголовком «Весенний сад». Таро полистал его: на каждой странице по четыре или шесть фотографий. Почти все они были черно-белые.

— Вот, ведь одно и то же.

Ниси показала Таро страницу с общим видом дома. Одна из немногих в альбоме цветных фотографий, на ней — определенно тот дом: голубые доски обшивки, крыша под бурой черепицей, украшенная острой пикой. Снимок сделали из сада, и Таро впервые увидел выходящий туда нижний этаж. За стеклянными дверьми просматривалась большая веранда.

— Да-а, — Таро чуть подался вперед. — А внутри все по-японски.

Первый этаж состоял из переходящих одна в другую больших комнат, выдержанных в японском стиле. На веранде стояли плетеные кресла, и сидящая в одном из них женщина широко улыбалась в объектив. Молодая женщина с короткой стрижкой. На соседней фотографии перед японским комодом стоял худой с длинными волосами мужчина в белой рубашке. Комод с черными металлическими накладками был изумителен: такую вещь встретишь разве что в антикварном магазине.

— Ну да. Впечатление совсем другое, не то, когда смотришь снаружи, верно? А панно наверху — в индийском стиле: вот со слонами.

Панно были над перекладиной, делившей переходящие одна в другую комнаты. На этой перекладине, ухватившись рукой, повисла та же коротко стриженная молодая женщина. Смеется во весь свой большой рот. Витраж со стрекозами, который виден из комнаты Таро, тоже сфотографировали. Он действительно оказался на лестнице. Длинноволосый мужчина заглядывает в старинную фотокамеру — зеркальную, с двумя объективами.

И выходящая на террасу второго этажа комната, и комната с окнами в европейском стиле, рамы у которых поднимаются вверх, затянуты циновками. Перед окном — письменный стол. Стоящая к нему спиной молодая женщина изготовилась запустить в фотографа подушкой.

— Его построили в 1964 году, значит, в год Токийской олимпиады. Типичный для того времени дом деятеля культуры. Сейчас, говорят, такими мало интересуются — уж очень много всяких украшений.

— Точно.

Фотографии, сделанные в комнатах, были черно-белые, но с десяток снимков сада оказались цветными. Сад фотографировали с веранды. Персидская сирень в глубине, слева у забора, горная сакура справа и слива рядом с ней — все так, как Таро на днях разглядел с улицы, только прямо перед сливой тянется ввысь великолепная сосна. Под ней, воссоздавая реку, уложены круглые камни и нашел свое место небольшой каменный фонарь. На страницах в самой середине альбома — две большие фотографии, на них сад запечатлен практически целиком. На правой странице в саду позирует женщина, на левой — в том же самом месте — длинноволосый мужчина. Весенний сад. На сливе, где ветвей меньше, чем сейчас, уже появились блестящие зеленые листочки, деревце слева буквально усыпано цветами, похожими на цветы сакуры, но более яркими. И дерево персидской сирени ниже, чем теперь. Листья уже появились, а цветы вот-вот распустятся. На земле видны маленькие белые цветочки.

На последней странице в альбоме помещена всего одна цветная фотография — как подарок от издательства. Снята ванная комната. Ее стены и пол покрывает мозаичный узор из плитки: цвет плиток незаметно переходит от желто-зеленого[5] к зеленому. Это напоминает и лес, и волны.

Ни молодой женщины, ни худого мужчины — никого здесь нет, ванна тоже пуста. Свет из маленького окошка мягко ложится на зеленое пространство.

— До чего ж хороша ванная! Моя любимая фотография. Эта желто-зеленая плитка…

Потом Ниси рассказала о том, что ее связывает с этим домом.

Ниси обнаружила его на портале по аренде недвижимости: она просматривала разные сайты в поисках жилья, тогда-то и увлеклась изучением богатых усадеб, которых много в районе Сэтагая.

В тот день, когда Ниси наткнулась в сети на фото голубого дома и ванной комнаты с желто-зеленой плиткой, она стала искать в интернете этот фотоальбом, выбрала экземпляр с пометкой «Новый», стоивший чуть дороже фиксированной цены, и кликнула «Купить». Через три дня альбом «Весенний сад» был доставлен. Со времен его выпуска прошло целых двадцать лет, но, видно, потому, что он без движения пролежал на складе, на обложке кроме совсем мелких царапин не было ни повреждений, ни выгоревших пятен. Выглядел он так, словно его только что отпечатали. «Весенний сад» отражал в фотографиях повседневную жизнь супружеской четы, обитавшей в этом доме двадцать лет назад. Муж в свои тридцать пять лет был продюсером рекламных роликов, жена, двадцати семи лет, — актрисой, играла в небольшой театральной труппе.

Фотографии в альбоме были такими, как их помнила Ниси. Когда она сравнила их со снимками на сайте недвижимости, стало совершенно ясно, что изображен пусть и переделанный, но тот же самый дом. Ниси одно за другим скачала себе в смартфон фото с сайта. Теперь она в любое время могла рассматривать фотографии дома, расположение комнат. На первом этаже прихожая с витражами, большая, в 25 дзё жилая комната, веранда, кухня белого дерева, ванная комната; на втором — небольшая, в 6 дзё европейская комната и две по 8 дзё комнаты в японском стиле, терраса, еще сад с персидской сиренью, сливой и розами.

К великому сожалению, она не могла поселиться в этом великолепии. Двухэтажный, с большим количеством комнат дом был слишком велик для нее одной, да и арендная плата составляла 300 тысяч иен в месяц. Но, сказала Ниси, ей повезло: в доме позади сдавались квартиры и нашлась подходящая свободная. Здорово, когда в рутине жизни вдруг блеснет нечаянная радость. Ниси с детства считала, что она из тех, кому везет.

Таро спросил: если уж ей так хотелось жить в этом доме, можно было осмотреть его с агентом или снять с кем-то вскладчину? На это Ниси ответила, что предпочитает жить одна: ее раздражает, когда кто-то мельтешит рядом. Она также не считает правильным докучать агенту по недвижимости, заставляя его показывать жилье, куда не собирается переезжать. Она не похожа на человека, способного платить 300 тысяч в месяц; как-то она смотрела квартиру, плата за которую чуть превышала ее бюджет, так хозяйка прямо сказала ей: «Это место не для вас!» Ха-ха.

Тогда Ниси и отправилась смотреть квартирку, расположенную в пятнадцати минутах ходьбы от станции, на втором этаже «Палаццо Саэки III». Договор предусматривал аренду на два года, агент сообщил, что существует план сноса здания, но для нее это не имело значения. В начале февраля она переехала. В Токио Ниси живет двадцать лет. И нынешний переезд был для нее здесь четвертым.

Ее детство прошло в Нагоя, в огромном районе рядом с прибрежной промышленной зоной. В северной и южной частях находилось, соответственно, муниципальное и кооперативное жилье. Ниси с родителями и младшим братом жила на четвертом этаже пятиэтажного муниципального дома, который стоял в середине улицы, состоящей из двенадцати таких же домов. За окном выстроились одинаковые пятиэтажки. Когда она бывала в гостях у одноклассников — начальная школа была построена одновременно с жилым кварталом, — везде было одно и то же. Тогда у нее и появилась мечта о доме, где были бы лестница, коридор — то, что она видела по телевизору или в комиксах. Может быть, не мечта. Интерес. Что ты чувствуешь, когда живешь в доме, где есть лестница и коридор, что за люди живут в таких домах? Она собирала рекламные листовки всякой недвижимости, рисовала в тетрадке идеальный дом и его планировку, рассматривала все это с подругами. Представляла, где тут будет жить она, где — семья, какие разговоры будут вестись в связи с этим — в общем, играла в «свой дом».

Когда она перешла в старшую школу, семья перебралась в Сидзуока. Здесь были исключительно четырехэтажные дома, но почти такие же, как те, пятиэтажные. И планировка квартир ничем не отличалась: даже мебель можно было расставить так же. Окрестный пейзаж очень походил на прежний. Вдоль моря тянулись заводы и торговые склады, город окружало скоростное шоссе. По пыльной дороге катили огромные грузовики, рядом с которыми она на велосипеде ехала в школу.

Фотоальбом «Весенний сад» попался Ниси на глаза в классной комнате в один из обеденных перерывов ее последнего школьного года. Его принесла одноклассница. Она и не вспомнит сейчас, кто именно. Фотографический бум еще не настал, но популярных тогда беллетриста и актрису хвалили в журналах, освещавших культурную жизнь, о них писали, создавая им определенную известность. Принести альбом могла Кобаяси, которая играла в оркестре, или Накамура, нацелившаяся поступать в художественный институт, но запомнила Ниси другое: вот в обеденный перерыв, присев за стол, она ест свой ланч из коробки, и маленький помидорчик, непременно входивший в набор «Такахаси», катится по странице альбома.

Альбом «Весенний сад» был совместным творчеством Усидзима Таро и его жены Умамура Кайко[6]: две трети фотографий сделаны продюсером рекламных роликов Усидзима Таро, треть — актрисой небольшой театральной труппы Умамура Кайко.

В то время Усидзима Таро сделал несколько популярных реклам на телевидении и у него часто брали интервью. Рекламные ролики, стилизованные под драму, где действие разворачивалось в тщательно отретушированном, абсолютно нереальном мире с актрисами, чьи фигуры казались продуктом компьютерной графики и оставляли ощущение фарфора и металла. Они были оригинальны, им даже стали подражать, но Ниси этот напыщенный стиль не нравился.

Но «Весенний сад», для которого Усидзима Таро и Умамура Кайко фотографировали друг друга, в отличие от всей той рекламы, составляли в основном безыскусные, схватившие момент фотографии. Ниси считала «Весенний сад»

очень хорошим фотоальбомом. Ей нравилось наивное выражение лица Умамура Кайко, занимало, что та принимала неожиданные позы: вот она оглядывается в объектив, вот — лежит на боку. Были фотографии, где она чистит зубы в саду или спит, спрятав ноги под одеяло, накрывшее грелку-жаровню.

Ниси внимательно рассматривала дом, в котором жили эти двое. Он разительно отличался от стандартных квартир, в которых доводилось жить ей. Сделанные по специальному заказу витражи и фрамуги. Резьба, украшающая перила на лестнице. Конечно, благодаря телевизору и комиксам Ниси знала, что существуют окна европейского типа — с поднимающейся рамой, такие веранды и такие сады, но в реальной жизни ни с чем этим не сталкивалась. И больше всего ей нравилась ванная комната с удивительным рисунком, который создавала желтая и зеленая мозаичная плитка.

Она напоминала стены домов архитектора Гауди. Ниси не считала это проявлением хорошего вкуса, но, когда представляла себе человека, пожелавшего иметь такую ванную комнату и воплотившего свое желание, человека, который каждый день принимает там ванну, она невольно улыбалась.

Когда Ниси рассматривала альбом, ей впервые пришла в голову мысль, что замужество и любовь — это совсем не плохо. На фотографиях Усидзима Таро и Умамура Кайко выглядели вполне довольными жизнью. Ниси не довелось испытать, как это — жить с любимым человеком. Через полгода она поступила в университет в Токио и, поддавшись уговорам девушки, с которой оказалась рядом на вступительной церемонии, выбрала отделение фотографии. Фотоальбом «Весенний сад» стоял на книжном стеллаже в аудитории, и она часто его рассматривала. Сама его не покупала: деньги нужны были на фотоаппарат и пленку, а в классе альбом всегда был под рукой. После того как Ниси окончила университет и не могла больше пользоваться фотолабораторией, она практически перестала снимать. Ей и раньше больше всего нравился момент, когда в темной комнате на погруженной в проявитель фотобумаге проступает вид из прошлого, и, если она не могла больше этого переживать, занятия фотографией теряли смысл.

В Токио, куда она перебралась, чтобы учиться в университете, Ниси в начале своей самостоятельной жизни поселилась в старом доме в пригороде. Дом стоял на том же земельном участке, что и дом владельца. Из окна второго этажа были хорошо видны деревья в большом саду. Цвели огромные кусты с мелкими розочками, распускался вяз; подхватив краски гортензий, целых три месяца рассыпала цветы персидская сирень, благоухала душистая маслина, осыпались красно-желтые листья; в феврале по плывущему аромату взгляд находил цветущую сливу, раскрывала свои огромные лепестки магнолия. Они были особенно красивы — магнолия и кусты, усыпанные розами.

До тех пор Ниси полагала, что деревья — принадлежность дорог или парков, а то и далеких гор, поэтому ее поражала смена времен года прямо возле дома. И еще: сад был не виден с улицы, поэтому про времена года знали лишь семья владельца и жильцы, снимавшие квартиры. Здесь не просто цвели старые деревья, вырастали и новые: зимой на сухих ветках в набухающих почках дремала жизнь. У Ниси в семье никогда не держали животных, не было комнатных цветов, так что ее приводило в изумление присутствие в ее жизненном пространстве чего-то живого, существующего независимо от ее воли.

К сожалению, дом этот, уже после того как Ниси оттуда выехала, сгорел. По счастливой случайности никто не пострадал. Дом был очень похож на здешний, принадлежащий хозяйке «Палаццо Саэки III». Поэтому Ниси казалось, что она не случайно поселилась в своем нынешнем обиталище.

Альбом «Весенний сад», сделанный Усидзима Таро и Умамура Кайко, сейчас уже не найти в продаже, и информации — что это за фотографии, где именно они были сделаны — тоже нет. Супружеская пара выпустила одну единственную книгу. И через два года после этого они развелись. Усидзима Таро сменил специальность — стал писать об искусстве и переехал жить в Берлин (в одном из тогдашних интервью он упомянул о разводе). Временами, и даже совсем недавно, Ниси встречала его имя в сообщениях о разных культурных мероприятиях, проходящих здесь, в Японии. Умамура Кайко, похоже, завершила свою актерскую карьеру. Даже в той своей труппе она была актрисой второго плана, изредка снималась в эпизодах в кино, и больше сведений о ней не было.

Сколько Ниси ни рассматривала дом, по сравнению с фотографиями он почти не изменился. В просторной, обращенной на юг комнате теперь был деревянный пол, в альбоме же солнечный свет глубоко проникал в анфиладу комнат, застланных соломенными циновками, а в самом центре, спиной, повернув голову к объективу, стояла Умамура Кайко. Даже когда она не висла на перекладине, ее тело было натянуто как струна. Судя по всему, Умамура Кайко была чрезвычайно гибкой: в театральных постановках она демонстрировала сложные кувырки назад, повороты тела, типичные для традиционного театра, — это Ниси слышала от своей университетской подруги, которая тогда увлекалась театром.

Вот на веранде висит клетка, в ней — птица, похожая на попугая: свет падает сзади, поэтому не очень разглядишь. Кто забрал птицу после развода? Ниси была уверена, что Умамура Кайко. И имя ей, конечно, дала в свое время Кайко. Ниси читала в интернете заметку о том, что до сих пор жив попугай, принадлежавший Уинстону Черчиллю, так что, может быть, и у Умамура Кайко где-то все еще живет та птица.

В начале февраля, когда Ниси сюда переехала, деревья в саду домовладелицы почти полностью облетели. Но в холодном воздухе уже раздавались голоса прилетавших птиц. Черные соловьи, горлицы, воробьи, синицы, голубые сороки… Она определяла их по описаниям голосов и фотографиям из таблицы в электронном словаре. Пение черного соловья там характеризовалось как «надоедливое», а в справочнике по диким птицам говорилось, что водится он только на Японском архипелаге и ближайших к нему территориях, в других же частях света встречается крайне редко.

Сидя на балконе своей квартирки под знаком Дракона, Ниси рисовала деревья, которые одно за другим распускались в саду домовладелицы, кошку, гулявшую по забору из бетонных блоков, крыши и окна, бабочек…

Ниси выбрала своей профессией рисование: комиксы и иллюстрации. После окончания университета она работала в маленькой компании, выполнявшей заказы рекламного агентства, но понемногу стала делать иллюстрации и, когда пять лет назад один журнал опубликовал серию ее комиксов, ушла с постоянной работы. В настоящее время ее основным занятием было переводить в комиксы содержание информационного сайта по трудоустройству, а также сайтов по кулинарии; иногда она делала иллюстрации для журналов и рекламы. На собственном сайте, обновляемом довольно нерегулярно, Ниси выкладывала короткие рисованные истории, основывавшиеся на исторических выражениях и китайских сказках.

В марте у Ниси была встреча в издательстве по поводу возможности выпустить свои истории отдельной книгой, и редактор рассказал ей, что планировал некий альбом фотографий, но начальство ему отказало, сказав, что такие альбомы сейчас не продать. Тогда она заговорила о «Весеннем саде». Однако редактор, которому было лет двадцать пять, не знал ни об альбоме «Весенний сад», ни об Усидзима Таро, ни об Умамура Кайко и никак не заинтересовался. Несколько дней спустя этот редактор, ища тему для разговора со своей начальницей, вспомнил, что та прежде работала по теме искусства, в том числе театра, и спросил, не знает ли она Усидзима Таро или Умамура Кайко. Начальница, погрузившись в приятные воспоминания, рассказала, что в период ее работы в одном из информационных журналов она несколько раз делала материал про Умамура Кайко. Ей довелось побывать и на последнем выступлении актрисы, и по этому случаю она получила от Умамура Кайко сделанный той после развода с Усидзима Таро сборничек иллюстрированных эссе. «Какое совпадение», — восхитился редактор: Ниси — горячая поклонница Умамура Кайко; начальница, было, подумала, что слово «совпадение» употреблено здесь неправильно, но, видя искренний интерес, с которым подчиненный, недавно влившийся в коллектив и не знавший толком, за что ухватиться, слушает ее рассказ, отыскала и принесла тот сборник. Через несколько дней в конверте для особо хрупких вещей его доставили Ниси.

Сложенные пополам и соединенные скрепками листы размером А4 напоминали скорее бесплатный журнал или пачку рекламных листовок. Восемнадцатистраничная цветная копия оригинала. Маленькие, с почтовую марку картинки, сделанные цветными карандашами, разбросаны произвольно. Витраж с красными стрекозами, плетеное кресло, веранда, посуда. Похоже на фрагменты голубого дома и вещи, которыми в нем пользовались. Так обычно рисуют на стенах, но линии уверенные. Между картинками тянулись ряды мелких подписей. «Скучаю по деревянному дому», «На веранде гусеница. Ненавижу насекомых», «Почему стрекозы? Ненавижу насекомых», «Что с татами? На первом и втором этажах узор на них разный. Что за узор, не поймешь, но память возвращает в детство», «Я люблю эти окна. Стекло не очень ровное, и воздух снаружи кажется волнистым. Свет преломляется. Источник света отодвигается». «Хочется спать», «Чашка разбилась. Думала выбросить, а вдруг стало жаль, и не выбросила» — в этих коротких, в одно-два предложения записях нигде не присутствовал Усидзима Таро, не упоминался ни театр, ни друзья самой Умамура Кайко. Только частички дома и связанные с ним мысли.

Ниси чувствовала в рисунках руку мастера. Сопровождавший их текст не представлял особого интереса, но Ниси показалось, что Умамура Кайко и на фотографиях в альбоме хотела что-то сказать. «Вот если на фотографиях поместить пузыри с речью, это было бы в самый раз», — подумала Ниси, сделала копию, разрезала ее и разложила кусочки с репликами по фотографиям.

Через несколько дней от того же редактора Ниси получила сообщение, что Умамура Кайко в настоящее время ведет занятия йогой. Очевидно, это разузнала его начальница. В электронном письме был адрес сайта школы йоги. «А я ведь могу пойти на занятия и встретиться с самой Умамура Кайко», — Ниси с надеждой и некоторой робостью подвела курсор к строчке и кликнула.

Открывшийся сайт был прост, оформлен не без вкуса. На заглавной странице — картинка: в весеннем лесу женщина в одной из поз йоги. Она сидит спиной к свету, поэтому выражение лица не разглядеть. Адрес указывал на летний курорт в префектуре Яманиси. Ниси кликнула строчку «Инструктор», и появилась фотография женщины. «Савада Асука». Наверное, это настоящее имя Умамура Кайко.

«Красавица», — было первой мыслью Ниси. Длинные черные волосы, собранные в узел, поза — в Савада Асука определенно было что-то от Умамура Кайко. Длинный разрез глаз, большой рот. И фигура с откинутой назад спиной вызывала в памяти акробатические позы, запечатленные на фотографиях «Весеннего сада».

Однако Ниси все больше охватывало ощущение, что эта женщина — не Умамура Кайко. «Послание» инструктора, отчаянно составленное из таких формулировок, как «естественная сила», «очищение», «оздоровление», никак не вязалось ни с Умамура Кайко, улыбавшейся со страниц фотоальбома, ни с Умамура Кайко, сделавшей рисунок камелии в своем сборнике. Ниси несколько раз пересматривала сайт, и в ее представлении «Савада Асука» и «Умамура Кайко» расходились все больше.

Ниси ушла с сайта, раскрыла «Весенний сад» и успокоилась: Умамура Кайко существует. Вышла на балкон — солнце по-прежнему заливало лучами голубой дом.

Там, внутри, были нарисованные Умамура Кайко окна и лестница. Когда Ниси подумала об этом, ее охватило желание убедиться в том, что они сохранились.

Дважды в день она проходила мимо голубого дома, разглядывала его с балкона своей квартирки Дракона. В середине февраля с сайта недвижимости исчезло объявление о том, что дом сдается, но никаких признаков жизни не последовало, поэтому она предположила, что в силу каких-то обстоятельств дом сдаваться не будет.

Было очень досадно, что по стечению обстоятельств она отсутствовала в тот день, когда в дом въехали новые жильцы. В конце марта Ниси уезжала на пару дней повидаться с матерью, живущей в Тиба. Отправившись после возвращения в свой утренний обход, она увидела перед домом легковую машину светло-голубого цвета, а во дворе за воротами — трехколесный велосипед. Ниси была потрясена до глубины души. Подойдя к воротам, обнаружила уже прикрепленную табличку с фамилией Морио, а подняв глаза, заметила, что на окнах второго этажа опущены белые, солнцезащитные жалюзи.

Первой мыслью было: «Не то!»

…Не так, как на фотографиях в альбоме «Весенний сад». На окне, где должны висеть шторы, оказались жалюзи, рядом с входом стояли легковая машина и трехколесный велосипед, валялись, словно так и надо, детские игрушки, имя на табличке выполнено в современной каллиграфии.

Взбудораженная, Ниси вернулась к себе, внутри все дрожало, работать она не могла. Каждый час она выходила, чтобы пройти мимо дома, и застала тот момент, когда машина, исчезнувшая около часа дня, ближе к четырем вернулась. Спрятавшись за фонарным столбом, она наблюдала, как из машины вышли молодая мать и двое детей. Мальчик, которому вот-вот поступать в школу, и девочка, которую мать держала на руках.

Ниси была поражена и растеряна при мысли о том, что здесь действительно кто-то поселился. Сначала это было похоже на страх: вдруг все изменится до неузнаваемости, — но, совершая свои прогулки туда-сюда мимо дома, где жила теперь «семья Морио», через неделю Ниси отметила, что этого не случилось.

Кончилось время, когда дом пустовал. Здание, где еще неделю назад никого не было, осталось тем же, но его пространство, его цвета изменились. Дело было не только в том, что появились люди, казалось, сам дом внезапно ожил. Он, который всегда выглядел, как на фотографиях, зашевелился. Можно, конечно, считать это преувеличением, но в нем появилось что-то живое: словно кукла превратилась в человека. Теперь каждый раз, когда Ниси проходила мимо и видела торчащий из почтового ящика конверт или сохнущее на веранде белье, на душе у нее теплело.

Видела она и жильцов из дома Морио. Двух детишек автобус забирал в детский сад. Отец, похоже, возвращался домой поздно: на глаза Ниси он попался всего один раз. Высокий мужчина, которому очень шел черный костюм.

Этот дом стал Ниси ближе, чем тот, пустой, но теперь он принадлежал чужим людям: войти туда было нельзя. Осознание невозможности породило непреодолимое желание попасть внутрь. Ниси размышляла так: будь она знакома с хозяевами — была бы вхожа в дом, так нельзя ли как-нибудь с ними познакомиться? Но род их занятий и образ жизни слишком отличались от ее собственных.

В течение своего рассказа Ниси выпила семь средних кружек пива и дважды выходила в туалет. Таро выпил одну кружку и перешел на чай. После развода он решил выпивать не больше одной кружки пива за раз и три года соблюдал это правило.

У Таро и сейчас временами всплывала в памяти фигура пьяного отца, который, зацепившись одной ногой за другую, падает в комнате на пол. Отец поначалу пил только пиво, потом стал пить и водку — в какой же момент число этих рюмок выросло до двух-трех? Будь он жив, наверняка количество потребляемого алкоголя увеличилось бы еще.

Ниси сделала глоток — отхлебнула из восьмой кружки, глаза ее из глубины очков в черной оправе пристально всматривались в лицо Таро.

— Знаешь, что меня давно беспокоит…

«Глаза пьяного», — подумал Таро.

— А где крыса или заяц?

— Крыса?

— Я о квартирах. Они начинаются с Дракона, так что первых четырех знаков зодиака не хватает. Я думаю, что были еще «Палаццо Саэки Один» и «Два».

— По порядку должно быть так.

— Наверное, эти дома уже снесли?

— Ты думаешь? Но «Крыса», «Бык», «Тигр», «Заяц» — это всего четыре? Ведь домов с двумя квартирами практически не бывает. Они назывались по-другому? Или в этом есть какой-то скрытый смысл?

— Ну, не знаю…

Таро поднял свой стакан с чаем — в нем остался один лед. Еда здесь действительно была вкусной. Таро больше понравилась курица в кляре, чем кальмар.

— Прости, мне как-то неловко, вот и болтаю о чем попало.

Ниси, ухмыляясь, осушила восьмую кружку. Посмотрев на нее в профиль, Таро сказал:

— Я думаю, вы ровесница моей старшей сестры.

— Да? У меня тоже есть младший брат. Немного младше. А чем занимается ваша сестра?

— Она в Нагоя, преподает в техникуме.

— Аа, Нагоя. А где она там живет?

— Где? Я не помню.

— Так спросите. Она на вас похожа?

— Мне как-то не говорили. Пять лет уже мы каждый сам по себе. Кажется, она работает только ради того, чтобы раз в год съездить за границу, недавно вот, а-а… какие-то памятники в Мексике.

— Да, я слышала о них. Она приезжает в Токио?

— Совсем не бывает. Года три уже не виделись.

— Что?! Целых три года!

— Вот так. Пришлет иногда письмо по электронной почте.

— Как же так! Как же! Нет, ну как это так?!

Видимо, под влиянием выпитого Ниси вдруг стала сама непосредственность. Таро решил, что дальнейший интерес к его персоне обременителен, и не стал говорить, что он и мужчина, живший в голубом доме, — тезки и что вырос он в таком же спальном районе, что и Ниси. Только не в пятиэтажке, а на тринадцатом этаже пятнадцатиэтажного дома, построенного по самым передовым технологиям того времени. У окна, выходившего на галерею, стояла двухъярусная кровать, и, когда Таро пошел в школу, он стал спать наверху, а старшая сестра — внизу. Каждый вечер перед сном он с высоты смотрел на город. Мост, перекинутый через канал, голый металлический остов фабрики и труба мусоросжигательного завода. Сделаешь три раза вдох в такт красному огоньку, который мигает на трубе, и уснешь. Этому его научила сестра.

Счет оказался небольшим, Таро даже решил, что в нем ошибка; Ниси, как и обещала, заплатила всю сумму. Когда они вышли из пивной, Ниси сказала, что идет на вечеринку, которую устраивает у себя приятельница, и направилась к станции. Таро дошел с ней до входа. Расставаясь, Ниси достала из матерчатой сумки давешний фотоальбом. Разделила его на две части. Оказалось, что так были сложены два одинаковых экземпляра, и Ниси протянула один Таро.

— Это я от жадности купила два, вот один — дарю.

Таро, держа в руке подарок, побрел назад по дороге, которой они шли два часа назад, в сторону «Палаццо Саэки III». Небольшая торговая улочка кончилась, жилой квартал был сумрачен и безлюден.

Он шел один в тишине и думал о том, что место, где он сейчас живет, и сохранившееся в памяти место, где он родился и рос, очень разные и по размерам зданий, и по тому, как они расположены, и по населенности: прежний город представлялся теперь далеким и чужим. Он ведь просто ошибся: воспринял как свой пейзаж, увиденный по телевизору или в кино. Ему даже казалось, что кто-то другой из живших в одной из тысячи квартир жилого квартала его детства видел окружавший пейзаж, и тот просто проник в его сознание.

На следующее утро Таро, уходя на работу, увидел под дверью бумажный пакет. Внутри была квадратная коробка размером сантиметров в двадцать и записка, написанная зелеными чернилами: «Получила от знакомых по случаю закрытия их магазина аксессуаров. Часы с кукушкой. Вам в знак благодарности. Ниси». Таро решил, что не в состоянии слышать каждый час «ку-ку, ку-ку», поэтому только открыл крышку, глянул на деревянную поверхность и, не вынимая часы, затолкал коробку в стенной шкаф.

Тapo, хотя это получалось несколько кружным путем, стал ходить на станцию мимо дома Морио.

На парковке кроме голубой машины изредка стоял еще один автомобиль, немецкой марки. От Ниси Таро слышал, что на нем ездит на работу глава семьи. Кузов машины был неброского темно-синего цвета. А стены дома и машина жены — голубые, из чего Таро заключил, что в семье любят синий цвет.

Иногда из дома слышался детский визг, но самих детей Таро ни разу не видел. Ниси, по несколько раз в день совершавшая променад мимо дома, наверное, уже вызывала подозрения.

Прошло несколько дней, и Таро по дороге стал разглядывать не только дом Морио, но и другие здания. В округе был «район элитного жилья», но это не значило, что улица служила какой-то границей, разделявшей социальные слои. В отдалении от станции располагались в основном дорогие особняки и многоквартирные дома; а по мере приближения к ней все больше становилось жилья с однокомнатными квартирками, домов барачного типа, а также построек, где находил себе пристанище самый разношерстный люд. По соседству с домами, утыканными видеокамерами, теснились домишки с квартирками еще меньше, чем в «Палаццо Саэки III», в глубине же торгового квартала встречались и настоящие помещичьи усадьбы с искусно украшенными воротами.

И испытанные временем здания, и новостройки, и элитное жилье, и заметно обветшалые дома соседствовали, смешивались. Здесь были особняки известных людей, но при поиске жилья рядом можно было обнаружить квартирки, где даже не было ванны.

В каждый дом были, очевидно, вложены идеи или устремления его создателя, в общем же район не выглядел единым целым, для чего-то предназначенным, — просто нагромождение вдруг пришедших в голову мыслей и местного колорита. Таро нравилось думать, что каждая деталь здесь развивалась самостоятельно, и в результате возник этот вот пейзаж. Тут, в своем уголке, он прикорнет днем на полу — и выходной, можно сказать, закончился.

А еще Таро стал присматриваться к пустующим домам. Как и говорила Ниси, атмосфера у них была совсем иная, нежели у тех, где жили люди. Даже у домов ухоженных и выглядевших так, словно жильцы куда-то вышли, это угадывалось сразу. Они были разные: пустующие дома, пустующие комнаты. Из окон электрички, идущей по эстакаде, можно было заглянуть внутрь находящихся на той же высоте нежилых квартир и не работающих офисов. Казалось очень странным, что их так много — домов, где никто не живет. И в других местах то тут, то там открывались большие привокзальные пространства, утратившие царившую здесь прежде оживленность, целые улицы с опущенными на магазинах рольставнями — так, в торговом квартале рядом с родительским домом Таро даже днем было темно. Однако по сравнению с пустующими домами, которые находились в терявших свой статус районах, в дорогих кварталах, куда продолжали вливаться жители со всей Японии и где квартплата была немыслимо высока, подобные дома не казались заброшенными и жалкими, а производили впечатление промежутков, естественных пустот. В этих местах продолжали строить: росли огромные жилые и нежилые здания, но между ними было множество таких пространств. Все это напоминало купленную и забытую редьку, покрытую многочисленными трещинами. Однако — тут Таро поправил себя — пустующие дома заселялись, старые здания сносили и строили новые — у него всплыли ассоциации с губкой или с сыром в дырках, но удачного сравнения в голову так и не пришло.

Наверное, можно тайком пробраться в такой дом и жить в нем — никто не заметит. Коммуникации, скорее всего, отключены, однако на одном из домов он заметил табличку: «При стихийных бедствиях снабжается водой из колодца». «Да, была бы вода — проживем». Он размышлял и о других вещах, делать которые не собирался. На задах торговой улицы, тянувшейся от станции, в переулке, по которому пролегал один из его маршрутов, пустовал отдельный дом с большим садом. Стоявшая внутри за воротами малолитражка, по всей видимости, уже несколько лет не трогалась с места, днище, наверное, прохудилось, и в кузов пробилась трава. Деревья разрослись и оплели электрические провода, ветви лезли уже на дом, который сужал здесь дорогу. Сквозь щели в дощатом заборе была видна веранда на первом этаже. Ставни отсутствовали, но окна изнутри закрывали раздвижные японские стены сёдзи. Они частично пропускали свет, поэтому комнаты не казались непроглядно темными. Циновки покрылись плесенью. Оставленные, равно как и проржавевшая машина или металлический прут для сушки белья, какие-то предметы мебели. Череда темных ночей и полутемных дней. Иногда раздастся топоток мышиных лап: мыши пробрались через вентиляцию. Таро очень ясно представлял себе все это. Вид комнаты в мельчайших подробностях, словно он видел ее собственными глазами.

И вот однажды на месте этого дома возникло пустое пространство. Неделю назад что-то было — и вдруг в одночасье исчезло. Ни разросшихся деревьев, ни дома, ни машины, ни травы — Таро поначалу даже не мог вспомнить, что же здесь находилось раньше.

Наискосок тоже образовалась пустота. Сколько Таро ни старался, он так и не восстановил в памяти, какое же здание снесли. На некоторых долго пустовавших участках началось строительство. В глаза вдруг стали бросаться щиты, сообщавшие имена подрядчиков, разбиравших старые дома и строивших новые. Таро представил, как в будущем году или через год рядом с домом, где он живет, появится такой же щит. В пустующие по соседству с ним квартирки никто больше не въезжал, уборку в них сделали, но ремонтировать не стали. В памяти всплыли сломанные двери стенного шкафа в темной глубине соседней квартиры — он видел это через окно, — и Таро решил, что стоит подумать о переезде.

Ниси, видно, раскаивалась в том, что за совместным ужином выпила лишнего и слишком разболталась, при встрече приветливо здоровалась, но была довольно сдержанна: не заходила и не заговаривала.

Когда Таро возвращался домой, в комнате Дракона, хорошо видной с дороги, всегда горел свет, но на балконе Ниси не появлялась. Изредка к Таро заходила «Змея».

В середине июня дождей было не так уж много, но и солнце особенно не показывалось.

День за днем тучи низко накрывали землю. В дождливую и пасмурную погоду, когда не видно ни клочка синего неба, Таро не воображал, как он сидит на облаке. И не мог представить себе небо за тучами. Там нет синевы, нет даже тьмы космоса — во все стороны раскинулось пустое призрачное пространство.

Когда он впервые летел на самолете, шел дождь, взлетевший лайнер прошел сквозь белую, словно дым от сухого льда, пелену и поднялся над облаками. Таро глубоко поразила отчаянная синева неба. Он испугался: уж не перенесся ли он в другой мир. Но поверхность белоснежных облаков, на которые он смотрел сквозь двойное стекло иллюминатора, их ослепительная яркость, подавляющие размеры, бесконечность — все было таким, как он неоднократно рисовал в своем воображении. Таро недоумевал: «Как же могло сознание так ясно нарисовать то, чего я ни разу не видел?» Он искал фигуру человека, шагающего по облакам. И никого не обнаружил. Между двойными стеклами оседал похожий на кристаллики снега иней.

Когда в белой пелене появился разрыв, внизу показались море и суша. Линия морского берега была точь-в-точь такой, как ее изображают на карте. Таро вдруг понял, что мир, который ты себе представляешь, и земля, по которой изо дня в день ходишь, — это одно и то же. Так он полюбил летать.

Отец умер, ни разу не испытав радости полета. Он очень редко ездил куда-нибудь, кроме рыбалки. «Америка — то, американские власти — сё», — часто говаривал он, но сам ни разу не побывал ни в Америке, ни вообще за границей.

Мать в этом году на новогодние праздники в третий раз ездила на Гавайи, сестра точно была и в Нью-Йорке, и в Сан-Франциско; Таро же всегда удручали сборы перед поездкой, поэтому за границей он был только один раз — в свадебном путешествии в Италии. Лучше всего ему запомнились развалины древнего рынка в Риме.

Когда после возвращения с работы у Таро оставалось время до сна, он листал альбом «Весенний сад». Пытался сравнивать фотографии с оригиналом, который был виден с балкона.

Однако к человеку, делавшему фотографии, запечатленному на фотографиях, носившему то же, что и он, имя, интереса не возникало. Ниси говорила о наивном выражении лица Умамура Кайко, о том, что сами фотографии передают близость супругов, что особая атмосфера этого дома и отношения между ними влияли одно на другое, но Таро этого не чувствовал.

Интимное, естественное выражение, запечатленное на моментальных снимках, конечно, присутствовало, но после внимательного просмотра альбома оно казалось как-то чересчур естественным. И интерес к старой мебели, и разбросанные в художественном беспорядке маленькие столики — всё словно напоказ. Особенно это было заметно по Усидзима Таро: на любой фотографии он выглядел будто застигнутым врасплох — живое выражение лица, волосы, словно их не касался парикмахер, одет в белую рубашку, которая кажется повседневной одеждой. Таро не любил мужчин, озабоченных тем, как они выглядят. В конце концов, может быть, именно это чувство и мешало ему просто рассматривать фотографии.

В какой-то момент он вдруг осознал, что запечатленные на фотографиях комнаты находятся совсем рядом, за голубыми стенами по ту сторону забора, и ему стало понятно желание Ниси убедиться в этом.

Почти в самом конце альбома была фотография Усидзима Таро, сделанная в саду. Он копает яму в правой половине участка, перед сосной и сливой. Несмотря на то что возится в саду, опять в белой рубашке; Таро показалось только, что на этом снимке в фокусе камеры оказался не Усидзима Таро, а яма. Яма диаметром в метр и глубиной сантиметров тридцать. На других фотографиях видно, что в саду растут саженцы, поэтому можно было предположить, что хозяин затеял пересадку.

Развешивая белье сушиться, Таро разглядывал голубой дом, но сада не было видно. На участке домовладелицы и деревья, и дикий виноград разрастались на воле, ветки клена, перебравшись через забор, наступали уже на балкон квартирки Таро. Закаркали вороны. Словно переговаривались между собой. Таро вспомнил рассказ своего сослуживца Нумадзу, как тот хоронил в саду свою собаку. Яма, которую копал на фотографии Усидзима Таро, могла предназначаться для того, чтобы что-то зарыть. Например, попугая из клетки. Хронологического порядка у фотографий не было, поэтому птица вполне могла умереть. Да нет: чтобы похоронить птицу, яма слишком велика.

У Таро зачесалась нога. Впервые за это лето его укусил комар.

Как-то в конце июня всю субботу лил дождь, но у Таро закончилась еда, и он собрался в минимаркет; перед наружной лестницей ему встретились «Змея» и Ниси. Они о чем-то говорили, указывая на концы веток растущего рядом с лестницей дерева.

Таро не знал его названия; тонкие ветви покрывали изумрудные листья. В начале лета позапрошлого года с этого дерева во множестве свисали маленькие белые цветочки; когда Таро впервые их увидел, то просто восхитился, как на дереве могли появиться такие прелестные цветы. Потом на концах ветвей образовались гроздья причудливой формы плодов, совсем не гармонировавших с недавними цветами. Таро не помнил, чтобы видел такие прежде. Похоже, «Змея» и Ниси показывали именно на эти странные гроздья.

— Что это?

— Чернильный орешек, — ответила «Змея».

— Что?

— «Кошачьи лапки» на стираксе. На этом дереве — стираксе — поселилась тля, вот почки и превратились в такое. Внутри растут личинки. Похоже на кошачьи лапки, поэтому так называют.

— Прямо обезьяньи бананы. Я бы сказала, что это хвост кошки-оборотня. Девять хвостов.

— Уж скорее лиса. А если кошка, то с двумя хвостами.

Тут Ниси почему-то самодовольно рассмеялась. «Змея», посмотрев на Таро так, словно собиралась спрятаться ему за пазуху, сказала:

— Лис тут нет, а кошки есть. Знаете? Живут у линии Сэтагая, там кошки с котятами. Чем питаются, непонятно. А может, это еноты?

Глаза у нее сияли. Таро несколько раз видел, как «Змея» подзывает у дороги кошек, и понял, что та очень любит животных.

— Токио, а какая природа! — высказался Таро, и глаза у «Змеи» засияли еще ярче.

Вечером, когда Таро у себя в комнате ел лапшу, «Змея» принесла ему атлас растений, атлас диких птиц и атлас животных. Уверяя, что они ему пригодятся, она буквально всучила Таро книги.

Таро неожиданно пришло в голову спросить «Змею», что за люди жили раньше в том голубом доме. Так он впервые узнал, что сама она поселилась здесь семнадцать лет назад. Переехала, когда Усидзима Таро и Умамура Кайко уже съехали из того дома. «Змея» помнила, что лет десять там жила чета американцев, потом лет пять супруги с сыновьями, которые учились в средней и старшей школе. Эту семью Таро как-то раз видел, но особенно не запомнил.

С супругами-американцами «Змея», можно сказать, общалась. Муж был в Японии по работе, связанной с авиацией. Жена часто возилась в саду: ее видели у клумбы перед входом. Языком американка не владела, но приветливо окликала «Змею» одной из немногих известных ей японских фраз, вроде «Добрый день», поэтому «Змея», чувствуя себя обязанной откликнуться на любезность, как-то даже поговорила с ней, сообщив по-английски, что ей нравится Нил Янг[7] и что они с ним ровесники. Раза три супруги приглашали ее в гости. На большой стереосистеме ставили записи Нила Янга. В это время пол в доме был уже деревянным, но сосна в саду еще росла и кухню не переделали. Ниси, тоже на днях узнавшая обо все этом, говорила, что безумно завидует «Змее».

«Так Нил Янг ровесник моему отцу?» — для Таро это было неожиданностью, он почти не знал музыку Нила Янга. Избегая взгляда сияющих глаз «Змеи», Таро сказал:

— Мой отец, как и многие, считал, что рок и хард-рок слишком шумная музыка, а рок-музыканты — просто грязные молодые люди; он был так в этом убежден, что страшно рассердился, когда я купил гитару. Отец до восемнадцати лет жил в горах на Сикоку, поэтому был непохож на своих городских сверстников.

— Меня тоже в молодости, хоть мы и жили совсем рядом с Токио, соседи называли пропащей девчонкой. Приятно вспомнить то время. Я горжусь, что была на выступлении «Битлз»: они тогда приезжали в Японию.

— Вот здорово!

— А ваш отец в добром здравии?

— Нет, уже почти десять лет, как отошел в мир иной.

— Вот как? Еще молодым. Жаль его.

«Змея» понизила голос, в глазах появились слезы. Таро с любопытством воззрился на нее: речь идет о человеке, которого она никогда не видела, с Таро тоже не особенно близка, чего же плакать?

«Змея», стоя в дверях, еще некоторое время предавалась воспоминаниям. В этот день Таро получил массу новой информации: родилась она в городе Танаси — сейчас он Ниси-Токио, еще несколько лет назад преподавала кройку и шитье в училище по пошиву женского платья, была на выступлении «Битлз», Нила Янга ходила слушать и в Америке, Нил Янг — канадец; владельцы их дома — потомственные помещики, когда бабушка, переехавшая ныне в пансионат для престарелых, пришла в дом невесткой, поля до самых железнодорожных путей принадлежали семье Саэки («Змея» считала это преувеличением); покойный муж бабушки был директором средней школы, в квартире Свиньи до Таро жила студентка, приехавшая в Японию учиться из Китая.

Нумадзу, который женился на девушке из Кусиро, в конце июня уволился из компании: они с женой переезжали в город Куттян: он собирался работать там в гостиничном комплексе. Таро решил было, что они будут жить рядом с родителями жены, но сослуживец посмеялся, объяснив, что между Кусиро и Куттян около четырехсот километров, на машине — семь часов езды: все равно что от Токио до Осака. Таро не понравилось, что Нумадзу, еще недавно ничего не знавший о Хоккайдо, теперь его поучает. В последний день работы Нумадзу в их компании Таро подарил ему на память часы с кукушкой, которые получил от Ниси и запихнул тогда в стенной шкаф.

Настало время влажной духоты, теперь все чаще окно, выходившее на балкон, оставалось открытым. Рама с сеткой плохо держалась в пазах и время от времени выскакивала. Когда Таро в очередной раз собрался поправить ее, чтобы не было щелей, она окончательно вывалилась наружу. «Возиться или оставить ее снаружи», — размышляя над этим, он заметил, что в правом углу между направляющими полозьями застряло что-то вроде круглого камешка. Таро присел на корточки, вгляделся — это оказался миниатюрный горшочек. Один-два сантиметра, примерно с ноготь круглый горшочек.

Таро сходил за карманным фонариком, посветил. Со всех сторон выглядит как крошечный горшочек. Верхняя часть — с горлышком, как у фарфоровой бутылочки для сакэ. Прекрасная, без изъянов, форма, ну прямо с гончарного круга. Пепельного цвета. Таро осторожно потрогал — твердый. Как цемент. Такого Таро еще не видел, но предположил, что это личинка или гнездо насекомого.

С неприятным ощущением он прикрыл окно, оставив горшочек-бутылочку в правой части вне направляющих: даже если полностью открыть левую раму, там оставалась небольшая щель.

Среди атласов, которые принесла «Змея», атласа насекомых, к сожалению, не было.

Таро попытался узнать что-нибудь, набирая в смартфоне ключевые слова «горшок, бутылочка», «насекомое», «гнездо», и получил несколько изображений, очень похожих на предмет, прилепившийся к раме. Это оказалось гнездо одного из видов ос. Внутри оса откладывала яйца, закладывала личинки других насекомых, которые станут кормом, и запечатывала гнездо чем-то вроде крышки. В пояснении было написано, что для каждой личинки делается отдельное гнездо, поэтому Таро решил проверить, нет ли еще таких горшочков-бутылочек, осмотрел балкон и оконную раму, но ничего больше не обнаружил.

Еще из пояснений следовало, что вылупившаяся из яйца личинка, став взрослой, ломает крышку и выбирается наружу. «Бутылочка», которую нашел Таро, была без крышки. Значит, оса уже покинула гнездо. Приоткрыв сетку, Таро еще раз посветил фонариком. Внутри бутылочки было непроглядно темно. В крошечном пространстве тьма казалась бездонной.

Затем Таро попытался узнать что-нибудь о «кошачьих лапках» на стираксе, но на сайте с подробным объяснением оказалась масса изображений роящихся насекомых: ему стало противно, и он закрыл страницу.

Из-за дел, оставшихся после Нумадзу, да еще необходимости обучать пришедшего на смену тому временного сотрудника Таро весь остаток лета был занят. В жару, пока он добирался на службу, палящие лучи солнца и разгоряченные тела набившихся в электричку людей каждый раз просто высасывали из него физические силы. На пересадочной станции Синдзюку закончился ремонт в одном переходе и сразу же начался в другом. Тринадцать лет назад, когда Таро по делам парикмахерской, где он вначале работал, впервые посетил Токио, на этой станции уже проводились ремонтные работы, и с тех пор в этом районе они постоянно велись то тут, то там. Таро решил уже, что это никогда не кончится: ремонт прекратится лишь тогда, когда станцию Синдзюку закроют совсем. Сейчас все дни были похожи один на другой: он поздно возвращался домой и только затем, чтобы поспать в комнате с закрытыми окнами и включенным кондиционером. Кондиционер был модели десятилетней давности, вся его мощность уходила в звук: он изо всех сил старался охладить помещение, но температура в комнате не снижалась — комфорта в помещении он никак не создавал. В общем, работал он кое-как, словно знал, что через пару лет ему придет конец. Холодильник тоже все чаще издавал странные звуки. Таро, случалось, просыпался от тарахтения, похожего на выхлопы мотоциклетного двигателя.

Иногда «Змея» приносила ему какую-нибудь еду: говорила, что ей привезли гостинец из очередной поездки. Таро как-то отправился к ней с ответным подарком — полученными от сослуживца приторно-сладкими конфетами. Посещение второго этажа само по себе было для него в новинку.

Бросив взгляд из прихожей, он сразу обратил внимание, что в комнате у «Змеи» мало мебели и вообще мало вещей. В кухне — одна посудная полка, в комнате в японском стиле — только маленький столик. Телевизор ему на глаза не попался. Это пространство, выглядевшее намного больше комнаты Таро, никак не вязалось с теми ассоциациями, которые вызывали одежда и речь «Змеи». Сам порядок в помещении не стал неожиданностью, на ящике для обуви стояли лиловые цветы, подушки для сидения и скатерть на столике были благородных темно-синего и каштанового цветов, таких же, как ее одежда. Но еще большее впечатление, чем идеальный порядок, на Таро произвело отсутствие, казалось бы, необходимых вещей. Жилье выглядело как комната в гостинице или шоу-рум: никакого запаха жизни.

«Всё как в пустующем доме», — мелькнуло в голове у Таро, но он тотчас отогнал эту мысль. «Змея» предлагала зайти, выпить чаю, но он поспешно отказался, вернулся к себе, а после жалел об этом.

С Ниси, возвращаясь с работы, он как-то раз столкнулся в минимаркете у станции. Когда они вместе шли к дому, Таро рассказал о порядке в квартирке «Змеи», на что Ниси сообщила, что у нее самой слишком много вещей и, хотя переезд уже не за горами, она никак не может сократить их количество — вот бы поучиться у «Змеи».

«Она всегда жила одна?» — спросил Таро, и Ниси рассказала, что та была замужем, но в патриархальной семье мужа свекровь над ней просто издевалась и выгнала ее с маленьким, тогда двухлетним сыном. И историю с Нилом Янгом, и истории про жильцов голубого дома Ниси, похоже, слышала с бо́льшими подробностями, нежели Таро.

Когда они подошли к дому, Ниси обратилась к Таро с просьбой: ей нужно заменить лампочку на потолке, но с ее ростом ей не дотянуться, не может ли Таро ей помочь.

В квартире Ниси, как она и говорила, везде — и в прихожей, и в комнате, и на кухне — был жуткий беспорядок. Все стены заняты полками, в них втиснуты коробки и книги, в щели между ними засунуты бумаги и всякие мелочи.

— В таких случаях я думаю: как хорошо, если в доме есть мужчина. Еще когда не можешь открыть бутылку или когда тяжести таскаешь. А тут пара минут — и готово.

— Ну, что об этом говорить.

— Вечно я несу глупости.

— Да и я тоже.

На верхней полке книжного шкафа, покрашенного, как и тот дом, голубой краской, стояла зеркальная фотокамера. Таро в этом не очень разбирался, но вещь, похоже, старинная. Верхняя часть, серебристого цвета, имела форму треугольной крыши. Таро она напомнила крышу голубого дома. Большой объектив не был закрыт крышкой, в глубине его зияла темнота. В памяти всплыла тьма в гнезде осы. Фотоаппарата с тех пор, как его положили сюда, наверное, ни разу не касались: в глаза бросалась скопившаяся на нем и вокруг пыль.

На столе рядом с балконной дверью большой монитор и белая клавиатура. Вокруг них — нагромождение комиксов, журналов, ручек, кофейных кружек.

— И комиксы вы сейчас рисуете на компьютере?

— Сначала от руки — теперь полно гелевых ручек, потом в красках. Пользуюсь всем этим, прорабатываю детали.

— А у вас есть изданные книги, ваши комиксы?

— Нет… чего напрягаться…

…Таро спрашивал не из вежливости, ему на самом деле было интересно, но Ниси то ли стеснялась, то ли не хотела говорить серьезно: она даже не сказала, под каким псевдонимом публикуются ее работы.

Когда, покончив с делами, Таро надевал в прихожей обувь, Ниси сказала: «Я отблагодарю»; он же отозвался, что в этом нет нужды. Вернулся к себе — холодильник встретил его привычным тарахтением.

В конце сентября, наконец, стало прохладнее, а когда Таро немного освободился по службе, перевалило уже на вторую половину октября.

В ясный воскресный день после обеда Таро, открывая жалюзи балкона, был поражен, увидев вдруг Ниси.

В голубом доме рама с витражом красных стрекоз была поднята, и оттуда высовывалась голова Ниси. Окно на лестничной площадке. Место, где на фотографии из «Весеннего сада» Усидзима Таро стоит, изготовившись, со старинным фотоаппаратом.

— Что?!

— …Что?!

Таро и Ниси вскрикнули почти одновременно. Но по Ниси нельзя было сказать, что ее застали врасплох. Таро никогда и не видел ее ни сильно удивленной, ни очень сердитой, ни особо радостной.

— Незаконное проникновение — это ни в какие рамки…

— Нет, нет. Мы с госпожой Морио теперь приятельницы, — Ниси произнесла это, понизив голос, и Таро не расслышал.

— Ниси! — позвал ребенок. Кажется, мальчик.

— Иду! — обернувшись, ответила Ниси и закрыла окно.

Таро еще некоторое время смотрел на витраж. Он и не подозревал, что это окно открывается.

Вечером Ниси позвонила в дверь Таро.

…Они опять отправились в пивную, где были в мае.

Таро попросил курицу в кляре и кальмаров в кляре. Ниси выпила среднюю кружку пива и стала рассказывать о том, как ей удалось попасть в голубой дом.

Это случилось в середине сентября в душный по-летнему день.

После захода солнца Ниси, совершая свой ставший обязательным обход, заметила прямо у дома Морио на дороге какую-то движущуюся тень. Ниси на улице всегда высматривала кошек, потому в первый момент решила, что это кошка. Но, приглядевшись, поняла, что тень значительно больше и на двух ногах. Вот она остановилась на середине улицы, тронулась дальше. На перекрестке по одной из дорог ходили машины. Ниси, решив, что это небезопасно, подошла поближе и окликнула ребенка.

— А где мама? — обернувшись, отчетливо произнес ребенок.

Ниси всмотрелась в лицо и узнала девочку из семьи Морио. За руку она отвела ее к дому и позвонила. Никто не отозвался. Позвонила еще раз.

— Минуту! — раздался взволнованный голос, входная дверь с силой распахнулась и на пороге показалась мать.

— Вот, ребенок… — начала было Ниси, и тут ее перебил крик матери: «Юна!»

Девочка громко заплакала.

— Я ее не уводила, она там, на дороге…

Мать, не слушая оправданий Ниси, сжала ребенка в объятьях. Потом, непрерывно кланяясь, благодарила; Ниси тоже поклонилась, и мать с ребенком скрылись в доме.

Когда на следующее утро часов в десять Ниси проходила мимо голубого дома, госпожа Морно, развешивавшая на террасе второго этажа белье, заметила ее и окликнула. Спустившись к входу, она извинилась, что прошлым вечером в спешке не поблагодарила ее как следует. Ниси объяснила, что снимает квартиру в доме рядом и вчера случайно проходила мимо их ворот. Морио еще несколько раз повторила слова благодарности и пригласила Ниси выпить чаю.

— А я вас не отвлеку? — Ниси вгляделась в лицо женщины. «Намного младше меня».

На лице той появилась приветливая, без малейшей настороженности улыбка.

— Что вы, конечно нет. Пожалуйста, заходите, — и показала правой рукой в сторону дома.

Ниси миновала ворота со створками, украшенными изображением терновника, и поднялась на три ступеньки к входной двери.

Витраж с узором из ирисов вблизи оказался очень красив: толстое стекло рассеивало свет, и он окрашивал в разные цвета пространство коридора, уходящего вглубь дома.

В прихожей, где на полу можно было растянуться во весь рост, Ниси сняла обувь и двинулась по коридору. Морио открыла дверь с правой стороны, и Ниси буквально ослепило — на миг у нее закружилась голова. Жилая комната, куда ее пригласили, была гораздо просторнее и светлее, чем она себе представляла. Пол отражал падавшие с южной стороны лучи солнца.

Новый угловой диван, обращенный к саду, был размером с большую кровать. Ниси, словно во сне, не чувствуя собственного тела, безвольно опустилась на него. И утонула в мягких подушках; ей казалось, что она плывет. На низком овальном столике перед диваном стояли в вазе мелкие белые цветы.

Морио поставила на стол чай и овсяное печенье — сказала, что пекла сама. Ее звали Мивако, старшего сына — Харутэру, дочь — Юна. У пятилетнего мальчика участились приступы астмы, последние несколько ночей она почти не спала, вчера задремала у его постели, а в это время трехлетняя дочка и вышла из дома — рассказала Мивако. «И как это она так сразу дотянулась до ключа!» — на лице матери отразились недоумение и беспокойство. «Белая кожа, не полная, но с округлыми формами, говорит просто, окружающим внушает спокойствие», — так Ниси охарактеризовала хозяйку. Когда ее пригласили в дом, Юна была в детском саду, а Харутэру все это время лежал на втором этаже. Ниси сказала, что она в детстве тоже страдала от астмы и знает, что в межсезонье болезнь обостряется. Мивако, широко распахнув глаза и подавшись вперед, принялась рассказывать: у нее самой крепкое здоровье — с детских лет почти не простужалась; среди близких никто не болел астмой, поэтому ее тревожит, что же делать в таких случаях, насколько серьезны эти приступы. «Он такой маленький», — в глазах матери стояли слезы. Ниси с участием выслушала и описала симптомы и течение собственной болезни: мало ли пригодится. «Астма, от приступов которой страдают в детстве, с возрастом часто проходит, у меня все прекратилось, когда я перешла в среднюю школу». Мивако кивнула: «Матери ничего нельзя упускать, ведь страдает ребенок».

— Маа-ма, — со второго этажа спустился мальчик. На нем была пижама, но днем он, похоже, чувствовал себя нормально. Мать напомнила, и он вежливо поздоровался.

…Ниси сказала ему несколько слов, но без опыта общения с детьми ей было трудно, и она, воспользовавшись лежавшим рядом блокнотом, нарисовала несколько зверюшек и героев из комиксов — Харутэру пришел в восторг. Ниси объяснила, что рисовать комиксы — ее профессия, и у Мивако тоже заблестели глаза: «Потрясающе, я так завидую тем, у кого есть талант!» Сама она была с Хоккайдо, во время учебы в университете подрабатывала в ресторане гостиницы, где и встретилась с приехавшим в командировку Морио; после окончания учебы сразу вышла замуж и перебралась в Токио. Поэтому друзей у нее здесь нет, и она сидит затворницей дома. «Приходите еще», — пригласила она Ниси.

Ниси решила было, что Мивако принадлежит к типу людей, легко приобретающих друзей, но та сказала, что мамаши, с которыми она встречается в частном детском саду, в большинстве своем страшно увлечены образованием, держатся своими группками и владеют собственной информацией, а она их стесняется. «Владеют собственной информацией», — Ниси эти слова рассмешили, Мивако тоже улыбнулась: «Странно, правда?»

Ее мужу очень понравился этот дом, вот они и переехали, сам он только что получил новую должность, поэтому сильно занят, даже по субботам часто отправляется на работу, а по соседству ее ровесниц практически нет — ровным тоном сетовала Мивако.

«Действительно… Вот как… Да, здесь в основном люди в возрасте», — поддакивала Ниси, а сама оглядывала комнату.

Деревянный пол и снежно-белые стены. Не так, как в альбоме «Весенний сад», но так, как на снимках с сайта недвижимости.

Двадцать лет назад это была комната в японском стиле, здесь стоял комод, купленный в каком-нибудь антикварном салоне. Сейчас — низкий столик с огромным телевизором. Панели со слонами сохранились. На веранде — не плетеная мебель, а два основательных зеленых кресла округлой формы. Сад со слегка выцветшим за лето газоном, в левом углу, у забора — персидская сирень, в самом центре — розовые кусты, справа угадывается слива. А вот сосны и каменного фонаря, которые двадцать лет назад сразу бросались в глаза, в саду больше нет.

На белой стене в белой рамке висит нарисованная детской рукой картина. В линиях, сделанных красным карандашом, угадывались и цветы, и рыбки. Под ней на полке стоят фотографии со свадебной церемонии супругов Морио, рядом — фото детей, совсем еще маленьких. На одном из рисунков из сборника Умамура Кайко тоже была изображена полка с фотографиями. Точно, среди них был снимок золотой рыбки.

Мивако, заметив взгляды, которые Ниси бросала вокруг, решила, что ту подавляет вся эта роскошь, и с извиняющейся улыбкой сказала: «Мне кажется, этот дом слишком велик и роскошен для нас и детей, мне-то просто хотелось жить там, где чувствуешь природу, времена года». И добавила, что раньше они жили в многоквартирном доме в Мэгуро, но она никак не могла привыкнуть к тому, что Токио так плотно застроен и в нем так мало зелени, а в этом доме ей больше всего нравится сад, пусть он и небольшой. «Да, сад хороший», — поддержала разговор Ниси. «В сад прилетают птички, всё прыгают с ветки на ветку. В Токио у меня сразу оказалась уйма времени, которое я проводила одна дома, все готовила что-нибудь сладкое, будь у меня сейчас больше времени, я бы выращивала в горшках овощи», — рассказывала Мивако. Потом посмотрела на стенные часы: «Простите, я вас задержала», — и поспешно поднялась.

Ниси не отказалась бы бывать в доме Морио хоть каждый день, но, чтобы ее не сочли навязчивой, определила для себя, как часто приходить и сколько времени проводить в гостях: один-два раза в неделю, часа два днем или вечером, после того, как автобус привезет детей из детского сада.

Играя с детьми, она побывала в разных частях дома. Перила на лестнице с таким же, как на створках ворот, узором терновника остались прежними. Она узнала, что витражное окно на лестничной площадке открывается. Комната, где в окне поднималась рама, оказалась детской, пол там был деревянный. Обращенная в сад комната на втором этаже, как и двадцать лет назад, была в японском стиле. Теперь в ней стоял диван с откидной спинкой.

В прежнем виде здесь сохранилось много больше, чем Ниси предполагала, но везде угадывалось присутствие семьи Морио. Это был дом с тех фотографий, но уже дом Морио. Так и не определившись, неприятно ей или интересно ощущение того, что эти два дома чем-то похожи, а в чем-то различны, Ниси искала детали, которые изобразила на своих рисунках Умамура Кайко, и отдыхала душой в местах, которые остались такими же, как на фотографиях. Во всяком случае, глядя с дивана на сад за верандой, она чувствовала полное умиротворение. На нее падали косые лучи солнца, кроме птичьих голосов сюда почти не доносилось звуков. Пол на веранде местами стерся, проступили белые доски; вот где было видно, как накапливается время: прошедшие десятки лет и нынешние послеполуденные часы.

Главы семейства Морио вечно не было дома: лишь месяц спустя Ниси впервые застала его вернувшимся со службы, и они познакомились. Господин Морио вежливо поклонился: «Спасибо, что проводите время с женой»; он был одного возраста с Ниси.

На прошлой неделе Ниси с Мивако и опять оставленным дома Харутэру втроем отправились в ближний парк. Ниси спросила Харутэру, для которого пропускать детский сад уже стало привычным: «По вечерам тебе плохо, а днем нормально, да?!» Харутэру с улыбкой кивнул.

Парк был небольшой, но там нашлось место для огороженной сеткой площадки размером с баскетбольную: Ниси кидала Харутэру мячик, а тот ловил. Харутэру был физически развитым ребенком, он постепенно отходил все дальше и бросал мяч прямо Ниси. Мивако, которая ничего не смыслила в бейсболе, сопровождала каждый бросок восхищенными возгласами.

С тех пор, как Ниси исполнилось четыре года, и до десяти лет отец усиленно занимался с ней бейсболом. В парке жилого района каждый день в шесть утра и вечером с половины шестого, когда отец приходил с завода, они отрабатывали броски и передачи. Отец хотел как-то укрепить здоровье девочки, страдавшей приступами астмы, и внушал ей, что наступают времена, когда и женщина сможет свободно выбирать себе занятие, так что лучше уметь делать что-то особенное. Еще, наверное, ему хотелось вернуться в собственное детство, когда из-за бедности семьи он не мог заниматься в спортивных секциях. Отец передал дочери свою мечту — решил сделать из нее первую в Японии женщину — профессионального игрока в бейсбол, как в комиксах Мидзусима Синдзи[8], которые он очень любил. Ниси пересматривала сделанный по ним мультфильм и думала, что его героиня Юки — это она сама в будущем. Она верила, что будет, как Юки, бороться и побеждать, поэтому, когда не было приступов астмы, упорно тренировалась. Собственного спортивного опыта у отца не имелось, поэтому он прочитал несколько книг, написанных известными бейсболистами и тренерами, и составил план тренировок.

В младших классах Ниси по субботам ходила на бейсбольный стадион — он находился рядом с заводом, где работал отец. Тогда с ней вместе ходил брат, который был моложе ее на год, но отец говорил, что мужчина среди игроков в бейсбол — явление обычное, мальчишки обычно не знают, чего хотят, при серьезном же воспитании должны сами выбирать, чем им заниматься; и младший брат, насмотревшись фильмов с Джеки Чаном, начал посещать секцию каратэ, но через пару месяцев бросил. Ниси была уже в четвертом классе, когда отец смирился наконец с тем, что для бейсбола у дочери недостаточно физических данных. Раньше после уроков и в выходные, если одноклассники предлагали пойти куда-нибудь поиграть, она неизменно отказывалась, и они перестали звать ее с собой. Теперь школьные перемены и время после уроков, оставаясь одна в классе, она проводила за чтением библиотечных комиксов из серии «Птица огня» Тэдзука Осаму[9] или набрасывала рисунки на обложках тетрадей, на обороте рекламных листовок. Ниси считала, что ей повезло: теперь она может заниматься любимым делом, и все, в конечном счете, благодаря дням, проведенным на бейсбольной площадке. В пятом классе она подружилась с девочкой, которую перевели из другой школы и которая сидела в классе рядом, — так в конце концов и другие дети приняли ее в свой круг.

Занятия бейсболом ей пригодились и позже, когда она пришла на работу в компанию: после устроенной для новичков вечеринки пятнадцать человек отправились в бейсбольный центр, и там она удивила всех, когда заняла первое место, выбив на стенде 7 очков. Она, как и все, была тогда пьяна, и ей очень захотелось сообщить радостную весть отцу, но незадолго до перехода Ниси в старшие классы родители развелись, и она больше не знала, как с ним связаться.

Харутэру от похвал Ниси был в прекрасном настроении, глаза его горели: «Хочу быть бейсболистом!» В последующие дни он как-то заявил, что будет играть в команде «Янкиз» или «Рейнджерс»[10], и Ниси вдруг остро ощутила, как много воды утекло со времен ее детства.

Девочка Юна усваивала новые слова и порой что-то спрашивала. Ниси прежде мало соприкасалась с детьми, и ей нравилось, что Юна обращается к ней со своими странными, неожиданными вопросами. Мивако же говорила, что муж теперь уходит на работу со спокойной душой, так как она в последнее время пребывает в хорошем настроении.

— А что на самом деле? — спросил Таро, выжимая лимон на вторую порцию курицы в кляре.

— Я вроде как обманом попала в дом…

— Сами же сказали: просто подвернулся случай. У Морио замечательные дети. Такое чувство, что они всем верят. Вы, наверное, рады очутиться в этом загадочном доме; говорите, что там хорошая атмосфера, у них счастливая семья… Есть же они, эти идеальные семьи, о которых пишут в журналах. Даже не верится, правда…

Ниси пила шестую кружку пива.

— Вы ведь что-то скрываете?

— Это у меня такое правило: пока желание не исполнится, никому о нем не говорить. Я держала в тайне, что собираюсь поступать в университет и что рисую комиксы, — ни подругам, никому не говорила.

Ниси заказала седьмую кружку.

— Хорошо, подождем, пока ваше желание исполнится.

— Но я никак не могу попасть туда, где ванна. Она в глубине туалетной комнаты, и из коридора не разглядеть. Увидеть бы только ту желто-зеленую плитку. И сфотографировать — с того же места, с какого сделана фотография на последней странице.

Таро внимательно посмотрел в лицо Ниси, грызущей сушеную рыбку, и насторожился. Готова через любую щель пролезть в семейство Морио. Может, она их обманывает. Испортила что-нибудь в ванной и теперь хочет его, Таро, использовать.

— А вы говорили Морио, что их дом есть на фотографиях в альбоме?

— Нет, это ведь…

— То есть, скрыли…

— Но если им сказать, что я давно изучаю их дом, они, чего доброго, еще испугаются?

— Вообще-то, вполне можно было бы сказать про альбом.

— A-а, ну да…

Ниси, склонив голову набок, улыбнулась — Таро рассердила эта деланная улыбка. Кто ее знает, а что если под видом дружбы она использует Морио в каких-то своих целях?

— Может, уже хватит? И в доме побывали, и сад осмотрели…

— Да, но я ведь не знаю, когда этот дом исчезнет. Ему лет пятьдесят? Сейчас конъюнктура хорошая, везде идет стройка. Вот вы говорили, рядом с железной дорогой разбирают дом — наверное, построят многоквартирный.

«Да», — Таро наконец вспомнил, о чем в последнее время регулярно сообщали в новостях: и резко возросшие повсюду строительство и всякие реконструкции, и работы по благоустройству — все это связано с экономикой, необходимостью вложений перед повышением налогов. Нельзя сказать, что он не слышал подобных разговоров на работе, просто считал, что к нему это не имеет никакого отношения. Даже по дороге к станции на глаза теперь все время попадались затянутые строительной сеткой здания. Через дорогу, напротив «Палаццо Саэки III», тоже начали сносить жилой дом.

Ниси одним глотком отпила половину седьмой по счету кружки.

— В Токио здания возникают одно за другим, открываются новые рестораны; встретишься со знакомыми и каждый раз слышишь: «Я был там-то, там интересно», «Ходил туда-то» — все меняется ежедневно. Разве нет? Улучшается быстро, ухудшается медленно.

— Да, но Токио ведь очень разный. Когда я сюда приехал, то жил сначала в Ситамати — изначально очень простом районе: там и жилые кварталы, и заводы.

— Точно. А здесь я часто думаю: есть ли другие районы или какие-то другие места. Кроме той улицы, где я живу.

— Мне здесь очень нравится.

— А что именно и почему? — Ниси положила скрещенные руки на стол и посмотрела прямо на Таро.

— Да потому что здесь можно встретить все, что угодно. Ну, например, те «кошачьи лапки» на деревьях.

— Разве только в Токио?

— Я впервые увидел их здесь.

— Вы не знаете других мест…

— Может быть…

— Не обижайтесь, я не о вас говорю.

— Да?

В пивной уже не осталось других посетителей. Официант посматривал в их сторону — собирался закрывать. Видимо, в воскресенье они заканчивали раньше.

— Хотела бы я свободно провести хотя бы денек в том доме, — Ниси вздохнула и допила пиво.

Когда они вышли на улицу, Ниси сказала, что поедет к матери в Тиба, и направилась к станции.

C тех пор Ниси иногда приносила Таро то печенье, то какой-нибудь кекс, испеченные Мивако. Таро благодарил, брал, но в старших классах он как-то отравился, съев чиз-кейк, который приготовила старшая сестра, — промучился несколько дней, и с тех пор у него было стойкое предубеждение против домашней выпечки, так что все это он относил на работу и скармливал там сослуживцам, любившим сладкое. Сослуживцы были очень довольны. Нахваливали: «Опытная хозяйка готовила. Вот счастье для детишек, которые каждый день едят такую вкуснятину. Я из сладкого больше всего люблю пирожки, очень хочу попробовать, как она их готовит». Таро даже показали на карте с десяток мест в Токио, куда следует пойти, чтобы отведать замечательных пирожков.

В воскресенье в конце октября Таро, растянувшись на циновке, просматривал в смартфоне новости и задержал взгляд на заметке о неразорвавшейся бомбе.

«27 числа в первой половине дня из жилого квартала Минами Синагава в районе Синагава в Токио было временно эвакуировано 1150 жителей близлежащего района, после чего отряд Сухопутных сил самообороны обезвредил неразорвавшийся снаряд времен войны. Снаряд обнаружили на участке работ, ведущихся в пятистах метрах к северу от железнодорожной станции Оимати. Участок диаметром 130 метров признан опасным, заходить туда запрещено. На расписание движения поездов предпринятые меры не повлияли. Саперный взвод вспомогательных частей Восточного отделения Сухопутных сил самообороны возвел из мешков с песком защитную стену и около 11 часов утра с помощью дистанционного устройства обезвредил снаряд. В 1.30 пополудни предписание об эвакуации было отменено. По свидетельству местных властей, снаряд имел 15 сантиметров в диаметре и 55 сантиметров в длину».

Таро представил себе зарывшийся глубоко в почву снаряд, его скрытую мощь, которая таилась в рыжем от ржавчины коме земли и, несмотря на прошедшие десятки лет, все еще представляла опасность, — это воспринималось не столько как страшное, а скорее как нереальное, существующее по ошибке явление.

Этому снаряду, наверное, столько же лет, сколько его отцу и «Змее». Его изготовили тогда, когда они только родились, и он неподвижно лежал в земле долгие годы, пока люди проживали свою обычную жизнь.

На прошлой неделе в понедельник была очередная годовщина смерти отца. Таро совсем забыл об этом и вспомнил лишь через несколько дней. Вспомнил, но время уже прошло, поэтому никак эту дату не отметил. «Хоть пива духу преподнести», — подумал Таро, достал из шкафа ступку и пестик, выставил, как на алтаре, перед телевизором. Наверное, надо было бы поставить цветы или свечи зажечь. Но ничего такого дома не было. Таро жил в этой квартире три года и еще ни разу не отмечал здесь день смерти отца.

И сейчас ему порой казалось, что отец просто ненадолго куда-то вышел. Таро определял это как «ощущение, когда во сне забываешь о собственном присутствии. И отсутствуешь достаточно долго». Наверное, такие мысли возникали потому, что он хотел забыть о смерти отца. И в Осака он поэтому ездил редко.

Листья клена в саду домовладелицы покраснели и начали опадать. Плющ тоже побагровел. Цвет был таким ярким, будто растение подсвечивали изнутри.

Таро по-прежнему отправлялся на работу, выбирая по настроению один из трех маршрутов до станции. Участков, где шла стройка, становилось все больше. Как-то раз он увидел, как увозят разобранный дом. Деревянный каркас жилого здания подняли и поставили на самосвал.

Под землей, по которой ходит он каждый день, течет река из сточных вод. Тянутся водопроводные и газовые трубы. Может быть, прячутся неразорвавшиеся снаряды. Как с этим в их районе, он не знал, но, когда работал парикмахером, слышал от пожилого клиента, что места возле Синдзюку сильно пострадали от воздушных налетов. Если бомбы и остались, то они погребены под обломками сгоревших тогда домов и мебели. Еще раньше в этих краях был смешанный лес и поля, поэтому каждый год здесь образовывался очередной слой из опавших листьев, плодов и даже из водившейся тут мелкой живности, и слои эти погружались глубже и глубже в землю.

И по всему этому теперь ходил Таро.

Как-то в холодную ветреную ночь Таро, возвращаясь домой прямо от клиента, шел с другой станции и заметил животное, которое, переваливаясь, переходило железнодорожные пути линии Сэтагая. Сперва он решил, что это толстая неуклюжая кошка, но, присмотревшись, узнал барсука.

Маленькие лапки под шарообразным телом. Не останавливаясь, барсук перебрался через рельсы и исчез в посадках по другую сторону линии. Таро еще некоторое время постоял у сетки, несколько раз мысленно возвращаясь к облику увиденного зверя и стараясь его как следует запомнить.

В середине декабря съехала пара из квартиры Обезьяны. До самого отъезда они с Таро так ни разу не обменялись и словом.

Обитаемыми в «Палаццо Саэки III» остались три квартиры. Уехала парочка, чьи громкие голоса порой разносились по всему дому, и сразу стало как-то печально. Дом постепенно превращался в «пустующее жилье».

Таро встретил Новый год в своей комнате под знаком Свиньи.

…С 31 декабря по 2 января во всем доме кроме него никого не было. Все эти дни Таро провел перед телевизором. Третьего числа он обратил внимание, что исчезла табличка с соседнего, похожего на бетонный сейф дома. На памяти Таро оттуда вообще не доносилось никаких звуков, поэтому кроме таблички других изменений не произошло. Когда Таро спросил об этом у Ниси, встретившись с ней у входа, она сообщила, что там уже с месяц никого нет. Но как жильцы оттуда выезжали, она не видела. Таро еще раз посмотрел со своего балкона: растения на крыше пожелтели и завяли, по этим признаками он в конце концов понял, что дом еще некоторое время назад был обитаем.

Со стиракса перед их входом листья полностью облетели, но несколько «кошачьих лапок», черных и сморщенных, на дереве еще оставались. Тля покинула свои гнезда, и они теперь тоже пустуют. Остались одни пустующие дома. И осиное гнездышко — бутылочка, приклеившаяся к раме его окна, — осталось на месте. Таро иногда проверял его, но оса не возвращалась. И «кошачьи лапки», и эта бутылочка, наверное, одноразовые. Потому и превратились в пустующее жилье, покинутое их обитателями. В «Палаццо Саэки III» новые жильцы уже не въедут. А в «бетонном сейфе», может быть, еще появятся.

Таро снова открыл в смартфоне сайт, где читал о «кошачьих лапках» на стираксе: в прошлый раз он бросил его изучать. Фотографии насекомых по-прежнему производили неприятное впечатление, но он старался по возможности не отвлекаться на картинки, а читал текст. Там было написано, что тля, которая паразитирует на стираксе и строит гнезда — «кошачьи лапки», мигрирует с него на рисовые культуры и чередует однополые и двуполые способы размножения. Поэтому она может жить только в тех местах, где встречаются оба рода растений.

Таро подумал, уж не проявляется ли в его нынешнем любопытстве возникшее у него в старших классах желание заняться вопросами эволюции живых существ; он знал о наличии в биологии и эволюционной теории спорных мест и сейчас, читая об этих таинственных формах жизни, размышлял о происхождении, существовании и долгом будущем этих форм — эволюции, похоже, нет конца.

Он продолжал размышлять, почему его занимают такие сложные проблемы: не проще ли тле питаться другими листьями или плодами, почему природа лишь повторяет однажды созданную структуру. А если ей не дать ее воспроизводить, то нынешняя форма исчезнет.

Осы — достаточно простые организмы, и все-таки как, должно быть, обременительно лепить для каждой особи свою отдельную бутылочку-гнездо. Может быть, по сравнению с большими гнездами, где насекомые живут роем, процент выживания в итоге выше? Или живые организмы всегда выбирают самый эффективный способ выживания.

У Таро, естественно, не было ответов на эти вопросы, но он решил, что жить автономно в маленькой бутылочке все же лучше, чем в мешке «кошачьих лапок», битком набитом многочисленными братьями и сестрами.

В субботу, в начале долгих выходных приехал грузовичок доставки и привез Таро две посылки, упакованные в коробки из-под дешевого пива в банках. Посылки были от Нумадзу, который уже переселился в Куттян. Накануне вечером от него, после большого перерыва, пришел имэйл. Он писал, что наконец освоился на новом месте и на новой работе и отправляет Таро деликатесы, которыми славится Кусиро. Он просит прощения, что делает это с опозданием, но от всей души благодарит за часы с кукушкой, которые Таро подарил ему по случаю переезда: жена, как-то увидев такие, потом долго искала, чтобы купить. Еще он писал, что зимой было непривычно холодно, но, в общем, терпимо, прилагалась и фотография жены, держащей упомянутые часы. Внешне она была чем-то похожа на Нумадзу. Глядя на редкую фамилию, написанную от руки на бланке посылки, Таро почувствовал, что Нумадзу с новой фамилией полностью освоился.

В коробке из-под пивных банок были крабы. Три штуки; в другой коробке — сушеный терпуг и банка с красной икрой. «Стоило бы ему сказать, что я не ем сушеную рыбу, — пожалел Таро. — Может, тогда он положил бы что-нибудь другое. Побольше икры или кальмаров и крабовых палочек». Во всяком случае, продуктов было много, сразу не съесть. Нумадзу знал, что Таро живет один, похоже, он старался проявить благодарность количеством. Таро понятия не имел, как готовить крабов, поэтому поднялся на второй этаж и постучал в дверь со знаком Змеи. Никто не отозвался. Свет не горит, наверное, куда-то отправилась. И в самом деле, он уже некоторое время не встречал «Змею». Вряд ли она переехала бы не попрощавшись, но, может статься, готовится куда-нибудь перебраться. Таро постучал в соседнюю дверь, с Драконом. Часы с кукушкой он в свое время получил от Ниси, так что благодарность Нумадзу имела отношение и к ней. Ниси открыла сразу. На свитер с капюшоном надета зеленая в клетку душегрейка, на голове — толстая вязаная шапка. И босиком.

Таро сообщил о прибывших морепродуктах, и у Ниси загорелись глаза: «Пойдем к Морио!»

Таро вернулся к себе: ему как-то не доводилось есть крабов, поэтому он принялся разглядывать глаза и шипы на панцире, переворачивать их с боку на бок: выпученные глаза морских чудищ были круглыми, абсолютно черными, страшными, словно и не глаза вовсе, — и тут появилась Ниси. Вместо свитера она надела красный кардиган, к нему толстые серые брюки — вид очень опрятный. Ниси объявила: в семье Морио еще не готовили ужин, так что они очень вовремя: с икрой можно сделать суси и вместе поужинать.

Ниси присела на корточки у коробки, которую Таро поставил на кухне, потыкала крабов пальцем.

— У меня уже совсем не осталось времени, — вдруг выдала она сценическим тоном, поднялась и посмотрела на Таро. — Я в следующем месяце переезжаю.

У матери Ниси, живущей в новом районе на севере префектуры Тиба, четыре года назад обнаружили рак груди, после операции по удалению опухоли рецидива не было, но полгода назад ее здоровье стало ухудшаться, и Ниси решила поселиться с ней вместе. До сих пор она раз в неделю-две ездила ей помогать, но это достаточно далеко. У младшего брата в Нагоя только что родились близнецы, так что его не сдвинешь. Она же получила предложение публиковаться еще на одном сайте, связей у нее достаточно, поэтому на работе переезд не скажется. Опять же, жилой район, возвращающий к детским воспоминаниям, а из квартиры на седьмом этаже чудесный вид — вокруг роскошные кроны дзелькв.

— Вот я хочу вас попросить, можно?

Таро подумал, что уже слышал такое, поэтому кивать не стал.

— Вот мы пойдем к Морио, будем есть крабов, и в разгар пира я улучу момент, поставлю на край стола стакан с пивом, а вы как бы нечаянно его столкнете, сможете? — Ниси сопровождала объяснение движением рук.

— Вы поставите стакан, а я его уроню?..

— Да, у меня ведь одежда намокнет? И я попрошу разрешения пойти в ванную комнату.

— В ванную комнату, — повторил ее слова Таро.

Ниси явно нравилась ее идея, она излагала все это радостным тоном.

— Столик-то на колесиках — неустойчивый, узкий и длинный.

— Да-а…

Таро предусмотрительно отвечал неопределенно. «Лучше б Ниси проделала все это одна», — подумал он, но ему любопытно было посмотреть, каков дом внутри. Не столько убедиться в сходстве с фотографиями, сколько просто взглянуть на дом, к которому Ниси так привязана.

В пять часов Таро и Ниси, неся каждый по коробке даров моря, отправились к Морио. Позвонили у ворот — в прихожей раздался топот ног.

— Здра-авствуйте! — дверь резко распахнулась, за ней стояли мальчик и девочка. Позади появилась Мивако, поздоровалась с Таро, поблагодарила, сказала, что дети очень любят крабов и что Ниси о нем рассказывала.

Дети с двух сторон вцепились в Ниси: было видно, что они действительно к ней привязались.

Комната на первом этаже, куда их провели, была очень просторной, вся залита электрическим светом. Она произвела на Таро совсем другое впечатление, нежели на фотографии из альбома. И правда: в «Весеннем саду» не было ни одного снимка, сделанного вечером.

— Вообще-то, Ниси, я тоже хотела встретиться с вами. Мне нужно вам кое-что сообщить, — сказала Мивако, вкатывая столик с чаем.

— Мы решили переехать в Фукуока. Очень жаль: с таким трудом приобрела в Токио приятельницу — и вот…

И Мивако ровным тоном принялась рассказывать: родительский дом Морио — в городе Фукуока, там у его семьи химическое предприятие; муж сейчас работает в смежной компании, в свое время было решено, что он в будущем наследует дело своего отца, однако здоровье свекра ухудшилось, и планы приходится менять раньше; жить они будут вместе с родителями мужа, дом перестроили так, чтобы там могли жить две семьи, но деверь пока работает за границей, поэтому они могут расположиться на его половине; место чуть в стороне от оживленных торговых улиц Фукуока, но близко к морю, и это хорошо для здоровья Харутэру.

Ниси, почти не меняясь в лице, слушала, перекидываясь словами с Юна, подносившей ей игрушки:

— А, это дедушка! Да, его все знают. У тебя такой огромный медведь! Совсем как в зоопарке.

У Харутэру, который что-то говорил, размахивая руками, волосы спереди лезли в глаза — Таро обратил на это внимание:

— А ты здорово оброс.

— Да. Стригли давно, да и второпях. Я могла бы и сама его постричь, но челку как-то раз испортила, с тех пор он мне не доверяет.

— Ведь надо мной смеются же.

— Я могу его постричь. Когда-то давно был парикмахером, — Таро самому показалось смешным это «давно». Каких-нибудь три-четыре года назад. Но для него, действительно, это было уже давно.

Таро усадил Харутэру на диван лицом к веранде, накрыл диван газетами и мешками для мусора и, взяв у Мивако ножницы, принялся за стрижку. Он давно не держал в руках ножниц и чувствовал, как отличаются эти дешевенькие домашние ножницы от того хорошо заточенного инструмента, каким он пользовался, когда работал. Знакомое, подзабытое щелканье отдавалось в ушах. В стенном шкафу у него хранились две пары ножниц. Таро пока не решил, отказался ли он совсем от профессии парикмахера или еще как-нибудь попробует снова. Избегал самого решения.

За стеклами обозначился сад, освещенный падающим из комнаты светом. Отражение в стекле не позволяло подробно его рассмотреть, но это был сад с фотографий в альбоме.

Таро перевел взгляд на сливу в правом углу. В темноте было не разобрать, но там как будто ничего не было. Это возле нее Усидзима Таро рыл яму. Что-то пересаживал или закапывал.

Приступая к стрижке, Таро заметил, что Харутэру держит во рту палец.

— Что такое?

— И у Кэйго, и у Юки выпали…

Мальчик указательным пальцем дотрагивался до нижних передних зубов. Мивако из-за кухонной стойки пояснила:

— У его друзей молочные зубы выпадают, вот он и переживает. Не нравится быть последним.

Харутэру повернулся к Таро и широко раскрыл рот. Голубовато-белые зубки выстроились в ряд.

— Если сейчас эти не выпадут, новые зубы вырастут в другом месте. Ну, скажем, на руке, — сказал Таро, но сразу извинился за шутку, потому что заметил на лице у Харутэру испуг.

Таро вспомнил, как еще в старших классах считал, что коренные зубы выпадают, как и молочные. Кто-то из родственников рассказывал, как ужасно, когда удаляют зуб мудрости, и посмеялся над вопросом Таро, в чем ужас-то. Должно быть, из-за строения челюсти у Таро все зубы мудрости выросли одновременно, ни одного не пришлось удалять. Ему никогда не говорили, что он похож на отца, но кости, видно, у него были такими же прочными.

После стрижки Таро надолго захватили дети. Он когда-то играл с племянником и племянницей бывшей жены, поэтому ему было привычнее, чем Ниси, общаться с ними. Слушая, как детишки выкрикивают имена персонажей мультфильмов, он подумал, что тоже, пожалуй, уже подпал под воздействие этого дома.

Мивако и Ниси готовили крабов. Мивако, родители которой были с побережья Охотского моря, обращалась с ними привычно: не прерывая рассказ, она ловко ломала клешни сваренных крабов, заметно оживилась и совсем не походила на себя прежнюю.

Таро слышал от Ниси, что Мивако неуютно в слишком большом доме, и подозревал в этих словах лукавство, но, глядя на грызущую краба молодую женщину, поразился тому, что это может быть правдой. Жизнь, которой все завидуют, может оказаться не для тебя. Таро подумал: дайте всем возможность жить в этом доме, так кто-то согласится, а кто-то и нет.

Нумадзу — тот уже, наверное, пристрастился к крабам. И засыпанное снегом, стынущее на морозе кладбище тоже когда-нибудь станет ему родным. Таро чувствовал, что и ему здешний пейзаж давно стал ближе, чем улица его детства, а в голове всплыла картинка: Нумадзу с женой на лыжной прогулке, довольные, в одинаковых вязаных шапочках.

Вокруг большого стола на колесиках, стоявшего на зеленом коврике, ели крабов, делали роллы с икрой, тунцом и лососем, взрослые пили пиво. Мивако, видно, уже давно не пила и несколько раз спрашивала Ниси, не покраснело ли у нее лицо. Дети были совершенно довольны: съев присланное из родительского дома Мивако мороженое, возбужденные приходом гостей, они принялись носиться друг за другом по комнате.

Харутэру и Юна с громким смехом бегали вокруг стола. Мивако встала и пыталась их урезонить, но дети не обращали внимания и, распалившись, гонялись наперегонки. Они преследовали друг друга, кружа по комнате, словно подхваченные водоворотом: «Стой! Не поймаешь!» — и уже не могли остановиться.

«И как им не надоест», — с легкой тревогой подумал Таро; вдруг ему показалось, что огромная комната с потолочными перегородками в индийском стиле сама начинает вращаться. Он заметил пристальный взгляд Ниси и вспомнил: «А, да, я должен опрокинуть стакан», и тут ему бросился в глаза несущийся на них Харутэру.

— Ах! — вскрикнул Таро.

В следующий миг Харутэру врезался в спину Ниси, и та от сильного толчка упала головой на стол. Не только ее стакан, но и другие стаканы, и тарелки посыпались с накренившейся столешницы, раздался звон бьющегося стекла. Харутэру, оседлавший Ниси, ничуть не смутившись, с воинственным кличем соскочил на пол. Позади уткнувшейся лицом в стол Ниси с растерянным видом стояла Юна.

— А-а! — раздался теперь вопль Мивако.

…Бросив взгляд на ее лицо, Таро понял, что имела в виду Ниси, характеризуя Мивако словами «прямо как ребенок».

Ниси медленно приподнялась. В ее левую руку вонзились осколки стекла. Рукав был засучен; на голой руке в нескольких местах выступила кровь. И на лице — кровь.

Подскочившая Мивако, увидев лицо Ниси, снова закричала. Харутэру и Юна как по команде заревели.

— Ничего страшного.

Ниси уцелевшей от порезов правой рукой вытерла кровь с левой щеки. Кровавый след, словно размазанная по картине краска, полосой протянулся к уху.

— Можно мне воспользоваться ванной комнатой?

Мивако, словно в шоке, переспросила:

— Что?

— Можно мне в ванную, смыть кровь?

— Да, да.

Мивако подчинилась было желанию Ниси, но у двери остановилась:

— Лучше бы в больницу.

…— Сначала в ванную. Во всяком случае, хоть раны промоем, — внезапно подал голос Таро.

Мивако несколько секунд стояла с бессмысленным видом, но потом пришла в себя:

— А, да. Я принесу что-нибудь переодеться.

Таро остановил ее:

— Сначала убрать: для детей это опасно. Я займусь Ниси.

Таро подумал, что для человека, который ради достижения цели готов на такие раны, сделаешь что угодно. Уже несколько лет у него не возникало желания кому-либо помогать. Сейчас же он чувствовал, что просто обязан это сделать. Таро подхватил медленно поднявшуюся Ниси, вывел в коридор и открыл дверь находившейся справа туалетной комнаты. Ниси показывала ему план дома, и он запомнил расположение комнат.

Они прошли между стиральной машиной и двумя раковинами — не такими, как в альбоме «Весенний сад», открыли узорчатую стеклянную дверь в глубине помещения. Таро нажал выключатель, и сразу же вокруг них возникло желто-зеленое пространство. Ниси увидела его целиком. Да, здесь ее окружала гамма цветов от зеленого до желто-зеленого. На стенах, на краях самой ванны пересекались, натекали одна на другую линии разного цвета, и сам воздух казался окрашенным в зеленоватый цвет.

В отличие от альбомного снимка, сейчас был вечер: из окна не падал свет. При электрическом освещении зеленый цвет плитки был менее ярким, чем на фотографии, которую Таро часто рассматривал. Он испытал легкое разочарование. Всего лишь ванная комната в чужом доме. С резиновыми мячиками, в которые играли дети, с раковинами, на которых наклеены картинки с персонажами мультиков, с выстроившимися в ряд простенькими бутылочками шампуня.

Ванная комната в доме, где в 2014 году живет молодая семья.

Ниси, забыв о впившихся в руку осколках, присела на край ванны и оглядывала окружающее их небольшое пространство. Губы приоткрыты, глаза за стеклами очков поблескивают: смотрит на воплотившуюся мечту. Кровь из раны на щеке подсохла, теперь это бурая царапина. Таро заметил на ее губах легкую улыбку. И вспомнил ее слова: «Мне повезло».

Ниси, увы, так и не сфотографировала ванную комнату с зеленой плиткой, хотя маленькая камера лежала у нее в кармане. Она забыла. Только запечатлела в памяти.

Вызвали такси, и Таро повез Ниси в больницу, где пациентов принимали круглые сутки. Ждать им пришлось довольно долго, но Ниси ни разу не пожаловалась на боль. Она была сильно возбуждена, без умолку говорила о мозаике в ванной комнате.

— Что же смешать, чтобы получить такой цвет? Может, акварель с акрилом? Вдруг да подойдет, чтобы передать такое. Как вы думаете?

— Я же не пишу картины…

— Ну да, конечно. Я не такой уж профессионал, но, думаю, в данном случае лучше не красить каждую плитку отдельно, а придать цвет всему интерьеру. Можно раскрасить и цветными карандашами.

— …как было на фотографии.

Ниси ничего не ответила.

Раздалась сирена скорой помощи: погрузили в машину и увезли пациентку на носилках. У стойки регистрации какой-то старик настойчиво бубнил одно и то же.

На руке раны у Ниси оказались глубокими: в трех местах наложили одиннадцать швов. На лице, к счастью, были только царапины — видимо, очки послужили защитой. Скулы в порезах, но обошлось без зашивания.

Ниси и Таро ждали счет, и тут появился муж Мивако. Таро впервые увидел Ёсукэ. Высокого роста, с правильными чертами лица и безупречными манерами. Ёсукэ прежде всего принес извинения Ниси и заплатил по счету. Потом отвез их домой на своей темно-синей машине немецкой марки. И Ниси, и Таро пришли в восхищение от того, как в ней комфортно. На следующий день семейство Морио в полном составе посетило Таро — с глубокими извинениями и благодарностями. Харутэру напряженным голосом произнес: «Извините», но головы так и не поднял; Таро, присев на корточки, погладил его по щеке.

Неделю спустя Ниси сообщила, что Морио раздают мебель и электроприборы, и затащила Таро посмотреть. Царапины на лице у нее почти зажили, через три дня обещали снять швы на руке. В доме у Морио Мивако угощала их горячими оладьями. Они были обильно политы кленовым сиропом. Таро хотел воздержаться от домашней выпечки, но перед ним поставили тарелку, причин отказаться не нашлось, так что он попробовал их как бы от лица своих коллег-сладкоежек. Повторяя про себя все похвалы, которые сослуживцы адресовали кулинарному искусству Мивако, он опустошил посуду.

Насчет мебели Мивако объяснила, что дома в Фукуока все есть, везти отсюда — целая морока, поэтому они будут благодарны, если Ниси и Таро заберут себе то, что им нравится. «Даром?» — спросил Таро, на что Мивако рассмеялась: «Дотошный!»

Ниси взяла одно из двух зеленых кресел с веранды, пароварку и домашнюю хлебопечку.

Таро — второе зеленое кресло, угловой диван и оттоманку, которые занимали середину большой комнаты, а со второго этажа — диван с откидной спинкой и софу в форме огромной подушки, а также громадный холодильник.

Десять лет назад, еще живя в Осака, Таро как-то попал в кафе, где стояло множество самых разных диванов, воспроизведенных с известных в истории дизайна образцов, и с тех пор он мечтал жить в комнате, сплошь заставленной диванами, — и вот это осуществилось.

Спустя несколько дней с помощью Морио Ёсукэ и его сотрудников он втащил все диваны в комнату, и та в них просто потонула: свободного пространства не осталось совсем. Теперь все время, что Таро находился дома, он проводил на диванах. На оттоманку положил доску и превратил ее в стол. На угловом диване и диване с откидной спинкой попеременно спал. Когда он, завернувшись в одеяло, сворачивался в клубок у спинки, то ощущал себя животным, устроившимся в норе. Таро казалось, что так должна была чувствовать себя личинка в той прилепившейся к раме бутылочке.

«Змее» тоже предлагали взять какую-нибудь мебель, но та категорически отказалась: дескать, в ее возрасте пора уже избавляться от вещей, поэтому ей ничего не нужно. Таро предвидел такой ответ: он сам чувствовал, что в комнате «Змеи» любая мебель станет лишней. Он подарил ей полученный от сослуживца пригласительный билет на художественную выставку, и «Змея» очень обрадовалась. Похоже, она еще не нашла новую квартиру.

Ниси переехала во вторник, пока Таро был на работе. Когда он вечером возвратился домой, квартирка под знаком Дракона уже опустела. В покинутом помещении на первый взгляд ничего не изменилось по сравнению с предыдущим днем, но темнота внутри была уже другой — не такой, какой она бывает за окном дома, где живут люди. Темнота, в которой ничего нет, которая скрывает абсолютную пустоту.

Поздно вечером от Ниси пришло по имэйлу короткое письмо. Она писала: «Спасибо, что помогли увидеть ванную комнату. „Палаццо Саэки III“ — хорошее место, желаю вам наслаждаться этим, пока вы там живете. Завидую: скоро вы увидите свежую зелень и цветы в саду домовладелицы». Ниси добавила также адрес сайта, на котором можно смотреть нарисованные ею комиксы.

Разминувшись со съехавшими Ниси и семьей Морио, вернулся домой старший сын владелицы дома. Он посетил Таро с просьбой освободить квартиру. Рост за метр восемьдесят и круглое лицо как-то не гармонировали друг с другом; он сказал, что некоторое время поживет в доме матери: вышел на пенсию, нужно решать, что делать дальше с земельным участком, и понемногу избавляться от вещей в доме. Его мать в добром здравии, находится в местном доме престарелых, она продает землю, где стоит ее собственный дом и дом со сдаваемыми квартирами, здесь будут строить большой многоквартирный комплекс. На визитной карточке, которую он вручил Таро, было напечатано: «Саэки Торахико[11]».

— У ваших братьев — старшего и младшего — в именах, случайно, нет иероглифов «бык» и «заяц»?

— Я единственный ребенок, — с удивлением отрезал Торахико. — Одинок, родственников, на которых можно положиться, тоже нет, поэтому, если при жизни не разделаюсь с домом… после меня никого не останется, так что я должен сделать все возможное… Как говорится, вылетевшая птица не пачкает гнезда.

«Ловко!» — прозвучало в голове Таро. Это был его собственный голос, но он не вырвался наружу, и, что это могло означать, Таро пока не понял.

— А вы знали Усидзима Таро и Умамура Кайко, которые давно, лет двадцать назад, жили в доме позади вашего?

— Аа, эта странная пара. Тот альбом с фотографиями… сразу после того, как он вышел, наезжали тут подростки посмотреть на дом… Кажется, те и жили-то здесь всего год или два. Мамаша у меня вечно сует всюду свой нос, ее иногда приглашали в гости. Говорила, что однажды пошла попросить клетку для птицы.

— Птицы?

— После того как умер волнистый попугайчик, он у них раньше жил. Клетку потом использовали под цветы.

— А клетка сохранилась?

— Ну, наверное, где-нибудь валяется.

Таро, вернувшись в комнату, перелистал «Весенний сад». Фотографий с клеткой было три. На всех она оказывалась не в фокусе, смутно виден был силуэт птицы, похожей на попугая. Сколько Таро ни напрягал зрение, рассмотреть толком не получалось.

Через три дня неожиданно появились работники ландшафтной службы и занялись основательной подрезкой деревьев в саду домовладелицы. И плети дикого винограда, обвивавшего блоки забора, были безжалостно срезаны.

Я навестила Таро где-то в феврале.

Мы не виделись три года. С тех пор, как встречались в родных краях в седьмую годовщину смерти отца. Тогда мы провели вместе три дня, но не на тринадцатом этаже муниципального дома, где росли, а в квартире на пятом, куда переехала мать и откуда был виден наш прежний дом. Там я выслушала рассказ Таро о его жизни после развода.

В Нагоя я преподавала в техникуме и обычно раз в году во время отпуска позволяла себе удовольствие поехать куда-нибудь за границу. В этот раз я заехала к подруге в Йокогама: предполагалось, что, встретившись еще с одной нашей общей подругой, втроем мы из аэропорта Нарита отправимся на Тайвань, но из-за сильного снегопада всякое сообщение с Нарита было прервано, узнать, когда же вылетит наш рейс, не было никакой возможности, поэтому, рассудив так и эдак, мы решили отказаться от поездки. Мать, когда я сообщила ей об этом, сказала: «Тогда навести Таро». Я зачем-то сказала Таро, который пришел на станцию встретить меня, что поезда опаздывают и как тяжело было добраться из Йокогама до Сэтагая. Таро в ответ неопределенно хмыкнул, и, как обычно, было не понять, слушает он или нет. С нашей прошлой встречи он слегка пополнел.

Шел четвертый час дня, на улице почти никого не было. Пепельные тучи затянули низкое небо, вокруг раскинулась снежная страна. Дул сильный ветер, и даже под зонтом пальто мгновенно стало белым от снега. Мы с трудом вытаскивали ноги из сугробов — намело уже сантиметров двадцать, особенно досталось Таро, потому что он тащил чемодан. Я по дороге поскользнулась и плюхнулась лицом в снег. Таро громко рассмеялся. Бросилось в глаза несколько снежных баб и снежный домик, скорее даже снежная пещера. Я вспомнила, как мы в детстве строили домик из снега, когда соседи взяли нас с собой кататься на лыжах. Решив, что Таро тоже об этом помнит, я весело выпалила: «Здорово было тогда, правда?» — но Таро вспомнил только лыжи. Прошло уже двадцать пять лет.

Растаявший снег проникал под пальто и в обувь, начали болеть руки и ноги, когда мы наконец добрались до «Палаццо Саэки III» и я впервые вошла в квартиру под знаком Свиньи, где обитал Таро. Беспорядка, который я себе представляла, в квартире не было, но меня поразило, что вся комната заставлена диванами. Прямо из прихожей вы попадали на мягкое зеленое кресло и диван в форме подушки, дальше в комнате стояли с одной стороны обращенные друг к другу большой угловой диван и оттоманка, с другой — диван с откидной спинкой. Впечатлял и громадный серебристый холодильник, важно занимавший половину кухни-столовой. Мне давно хотелось такой, с функцией, позволявшей замораживать продукты так, чтобы потом их резать, не размораживая, и я, открывая и закрывая дверцы, все повторяла Таро, как я ему завидую. Таро неопределенно поддакивал, но я поняла, что он гордится этой вещью.

Покончив с изучением холодильника, я обратила внимание на фотоальбом, лежавший на оттоманке. Альбом большого формата назывался «Весенний сад». Заметив, что я взяла его в руки, Таро сказал:

— Это дом позади нашего.

— Да что ты?!

— Удивлена?

— Ну, вообще-то понятно, что дом, который фотографировали, где-то существует.

— Ага, там, — Таро указал на окно балкона, я прошлась по диванам и посмотрела на улицу.

За снегом, покрывшим забор и ветки деревьев, за косо падавшими хлопьями был виден угол голубого здания. Смеркалось.

— Какой большой дом!

— А альбом мне подарила одна женщина, твоя ровесница. Она недавно съехала…

Я разложила на оттоманке привезенные от подруги ветчину, сыр, печенье, мы открыли банки с пивом. Таро перекатывался с середины на край углового дивана, я устроилась на раскладном диване — то боком, то подтянув колени; думаю, будь здесь мама, она отчитала бы на нас за плохие манеры. А может быть, она уже давно пережила тот возраст, когда мать делает замечания детям. И все-таки со стороны посмотреть на нас, ведущих себя совсем по-детски, наверное, было бы смешно и малоприятно. Таро, листая «Весенний сад», рассказывал о своей соседке из квартиры «Змея» на втором этаже, о доме, стоящем позади их жилья, о семье Морио, которая там обитала, а я слушала.

Я когда-то уже видела этот альбом «Весенний сад». В старших классах моя подруга была фанаткой Усидзима Таро. Причем в восторге она была вовсе не от его творений: увидев как-то фотографию, сопровождавшую интервью, она уверовала, что именно у него то идеальное лицо, которое она всегда искала. Поэтому подруга сразу же невзлюбила Умамура Кайко. «Прикидывается естественной, да и имя какое-то странное», — говорила подруга. Когда я сказала, что та играет в театре и это сценический псевдоним, подруга все равно продолжала придираться: «Ну, кому придет в голову взять такое имя…»

— Вот что он здесь делает? — Таро открыл альбом и показал мне страницу с фотографией, на которой Усидзима Таро копает яму.

— Ну, может, хочет вырыть пруд?

— Пруд?

Таро такая мысль, похоже, не приходила в голову, и он некоторое время с интересом изучал снимок.

За голым, без штор, окном спустилась ночь, но выпавший снег отражал свет из комнаты, и было достаточно светло. Казалось, что мы приехали отдохнуть на горячий источник. Комната Таро совсем не походила на тамошние гостиничные номера, да и зимой на горячем источнике я была больше десяти лет назад, но чувствовала себя сейчас именно так.

— Достаточно по размеру, чтобы похоронить собаку?

И Таро, рассматривая фотографию, рассказал про Нумадзу и его собаку Гепарда. Слушая этот рассказ, я вспомнила Питера. В квартале, где мы жили, на парковке — я тогда только пошла в школу — дети какое-то время заботились об одной потерявшейся собаке. Я и несколько мальчишек на пару лет постарше приносили ей еду, но спустя несколько недель Питер вдруг исчез: от кого-то мы услышали, что его отвезли в ветлечебницу. На стволе камфарного дерева один из мальчишек вырезал ножом «Питер». Непосвященным это ничего не говорило, но мы знали, что это в память о Питере. И потом, каждый раз, глядя на эти вырезанные буквы, мы вспоминали нашу собаку.

В том жилом квартале мы всегда были одним большим коллективом. На каждом этаже жили одноклассники, маленький сквер служил местом разборок. Сейчас стоит проблема ликвидации или слияния незаполненных начальных школ, а тогда в классе, где сидело сорок пять учеников, за партой было не повернуться, и, пока наше школьное здание расширяли, уроки проводились во времянках. На узких улочках, куда бы ты ни пошел, ты обязательно встречал знакомых. Я всегда была лишь частью группы. Как ни странно, я никогда не рассказывала Таро об одноклассниках той поры и о Питере.

— Вспомню Питера, и грустно.

— Так, может, это он. У него еще уши висели, белые с коричневой каймой. В четвертом классе у моего приятеля Мацумура была дома такая. Его старший брат говорил, что ребята из их района уговорили взять.

— Даже так? Я и в старших классах, когда рассказывала о нем подругам, ужасно переживала: ветлечебница, какой ужас. А оказалось, все не так.

— Говорят, он долго прожил. Семейство Мацумура сначала жило во втором квартале, по соседству с длинным домом, который сгорел. Как раз перед пожаром переехали куда-то за школу, местные тетки говорили: «Повезло!»

— Там еще за неделю до пожара грузовик во что-то врезался, мы бегали смотреть. Играли в сквере, и тут вдруг жуткий грохот, мы — туда, а шофер, говорят, сел в другую машину и сбежал. Погнались было за ним, но так и не поймали. Никто не любит потом забирать машину.

— Я эту историю еще от кого-то слышал, но сам совсем не помню.

— Да тебе было-то года два. Там построили многоквартирный дом, так те, кто теперь в нем живет, ничего об этом не знают.

— …А если там в саду покопать, глядишь, что-нибудь найдешь…

— Да, верно, уже несколько хозяев сменилось.

— После тех, что на фотографиях, уже третьи.

— Его еще сдают? Можно снять с кем-нибудь вместе. Сейчас это модно.

— Жить с кем-то? Это не для меня.

— Да уж, ты такой чувствительный. Как-то не могла заснуть при свете, сказала тебе: «Погаси ночник», — так ты сразу в рёв.

— Да не ревел я.

Таро пил не пиво, а чай из бутылки. Посмотрел в окно, словно желая убедиться, что уже стемнело, и сказал:

— Я помню, ты говорила, можно заснуть, если смотреть на красные огоньки заводской трубы.

— Не помню. Может, и говорила что-то такое, уж очень ты мне надоедал.

Сначала на верхней кровати спала я, но когда Таро пошел в школу, то захотел спать наверху, и только потому, что я была старшей, решили, что будем спать там по очереди. Я перед сном всегда смотрела в окно — на ночные улицы и красные огни завода. «Ночь дышит», — думала я.

— День за днем в одной комнате!

— Да и не знали мы тогда, что такое отдельная комната.

И в этот момент я вдруг осознала, что мне больше никогда не придется жить вместе с Таро. Скорее всего, и Таро впервые почувствовал то же самое.

— Может, такой дом вообще не сдадут нескольким жильцам. Я не интересовался.

Слушая Таро, я открыла последнюю банку пива. Потом взяла в руки альбом.

— Если поселится кто-нибудь знакомый… Тогда можно ходить к нему в гости.

— Я не думал об этом.

— Может, так и сделать?

— В каком смысле?

— Как просторно!

— Это комната, не прихожая.

— А фотографий за едой нет.

Тут Таро, который сидел, откинувшись на спинку углового дивана, посмотрел на меня с растерянным видом, напоминавшим его в детстве, так, словно он наткнулся на кошку. Я протянула ему раскрытый на очередной странице «Весенний сад».

— Ведь они жили в этом доме, а ни одной фотографии, где едят. Да и самой еды тоже нигде нет.

Таро перелистнул несколько страниц и пробормотал:

— Действительно.

— Ниси тоже это заметила бы!

— Не хотели выставлять?..

Таро все вглядывался в снимки.

И пиво, и закуска кончились. На засыпанных снегом улицах было тихо и спокойно. Они, наверное, такие же и без снега. Временами вдруг раздавался шорох: снег осыпался с крыши или с ветвей деревьев. Довольно громко. Гроздья белых кристаллов поглощали тепло. А дом, деревья, провода, асфальт, воздух, сама ночь — остывали.

И еще один день я провела в «Палаццо Саэки III». Стояла неправдоподобно дивная погода, тающий снег дождем капал с кромки крыш. Таро и я с помощью кастрюли и сковородки попытались хоть как-то расчистить дорожку от снега. Подобное занятие было для меня внове. Ни в голубом доме, ни в «бетонном сейфе» признаков жизни не наблюдалось, но из дома наискосок от нас появились люди и тоже принялись убирать снег; вчера я там никого не заметила, но теперь стало ясно: точно, здесь живут. Хотела познакомиться со «Змеей», но той не было дома.

Вечером, после того как Таро сходил проголосовать на выборы мэра Токио, мы зашли в ресторанчик-якитория возле станции, но, видно, продуктов не подвезли, и из того, что я пыталась заказать, в меню ничего не оказалось. Таро же как-то незаметно уничтожил порцию вареного тунца.

Мы вернулись в квартирку под знаком Свиньи, и я подумала, что комната слишком маленькая, поэтому мне стоило бы взять себе зеленое кресло, о чем сказала Таро. Ему было неохота возиться, он что-то буркнул, но согласился. Готовя кресло к пересылке, я думала о том, что в нашу следующую встречу Таро в этой комнате уже не будет, да и сама квартира перестанет быть жильем, исчезнет.

Сразу же после моего отъезда Таро зашел на сайт аренды жилья. Пора было подыскать себе что-то, но он абсолютно не представлял, в каком районе и в какой квартире он хочет жить. Кликая попеременно то «Похожие условия», то снимки всплывающей рекламы, Таро наткнулся на квартирку в местечке Тэппотё. Вокруг скромного двухэтажного домика лежал снег.

«Я могу жить здесь», — почувствовал он сразу. Место незнакомое, неизвестное. «Непонятно, как все пойдет, но жить смогу». В доме с японской комнатой, где так хорошо лежать на полу. Он развернул на экране фотографии, на одной была ванная комната. Увидел стены, облицованные черной и белой плиткой, и решил, что ему больше ничего не нужно искать.

Через месяц, уже в Нагоя, я вернулась с работы домой — в свою квартиру на шестом этаже многоквартирного дома. Устроилась в зеленом кресле, когда-то принадлежавшем семье Морио, а теперь составлявшем пару с креслом Ниси, и открыла банку пива. Я, как и Таро, не волновалась по поводу того, сколько я пью, но меня беспокоило то, что мой почерк становится похожим на отцовский. С годами буквы приобретали форму, определенно напоминавшую походку пьяного. Раз мне на глаза попалась написанная когда-то второпях записка — полная иллюзия того, что ее написал отец. Он никогда не учил меня писать, так почему же почерк похож? То, как писал брат — я видела его записи, когда ездила к нему, — не походило ни на материнскую, ни на отцовскую руку.

Я открыла ноутбук, прошлась по блогам и твиттерам, которые обычно посещала, удостоверилась, как теперь выглядит кошка моей подруги из далекого Торонто, и стала смотреть взятый в прокате фильм. Фильм был о Второй мировой войне. Минут через тридцать я наконец обнаружила, что уже смотрела его раньше.

Машинально сунула руку в щель между подушкой сиденья и подлокотником кресла: пальцы коснулись чего-то твердого. Зацепив, вытянула руку — на пол упал маленький белый камушек. Когда я его подняла, это оказался зуб. Крошечный, без корня молочный зубик. По форме передний, но верхний или нижний — не определишь.

Я вспомнила, о чем слышала в детстве: «Нижний зубик забрось в воздух, верхний — закопай».

Он выглядел скорее как верхний, к тому же, сколько ни подбрасывай, верхний ли, нижний ли — зуб все равно упадет на землю. И я решила его закопать. Для этого нужно было подыскать подходящее место, и я вышла на улицу. Днем было холодно и дул такой сильный ветер, что валил стоявшие велосипеды, но вечером все накрыло мягким теплым воздухом.

В только что виденном прогнозе погоды сообщалось, что разница температур в Токио и Осака около десяти градусов. Между двумя городами несколько часов назад прошла граница холодной и теплой воздушных масс — как раз в том месте, где я сейчас находилась.

Выйдя из дома, я стала спускаться с горки. Я долго мечтала жить на холме, потому и выбрала в свое время этот дом. На склоне даже была лестница. «Прямо как на открытке», — так я чувствовала себя, когда семь лет назад впервые проходила здесь с агентом по недвижимости.

По дороге я вспомнила новый комикс Ниси, который посмотрела накануне. На экране ноутбука картинки сами сменяли одна другую. Это была перенесенная в современный Токио старинная китайская легенда о том, как рыбак-выпивоха поделился с рекой сакэ, а она в благодарность преподнесла ему утопленника. Рисунки Ниси с их персонажами, порой напоминавшими змей, были очень симпатичные. Шагая вдоль автобусного маршрута, я столкнулась с человеком, выгуливавшим собаку. Порода была мне незнакома. Мордой похожа на колли, но маленькая и с короткими лапами. Хозяин все время с ней разговаривал: «Устала? Еще не устала? Хочешь домой? Еще хочешь погулять?»

Часов через шесть после того, как я вышла из дома подыскать место, где зарыть зуб, Таро перелез через перила своего балкона и спустился во внутренний дворик, куда входить не разрешалось. Он погасил дома весь свет и теперь, напрягая в темноте зрение, принялся складывать в углу дворика один на другой куски бетона. Все необходимое было сложено в матерчатые сумки, висевшие у него на плечах. Занося ногу на забор, Таро обернулся: свет горел только на втором этаже во втором слева окне. Сегодня днем он впервые за две недели встретился со «Змеей». Та была очень довольна: на выставке, куда она пошла по билету, подаренному Таро, она оказалась стотысячным посетителем, и ей вручили подарок. Таро порадовался за нее. Что, «Змея» в такое время бодрствует? Или, в отличие от него, не может спать без света.

Таро перебрался через забор, спустился к голубому дому. Кольнуло ладонь, оцарапанную уцелевшей сухой плетью дикого винограда. Он осторожно двинулся по узкому проходу между забором и зданием. Под ногами тихо поскрипывал гравий.

Когда он вышел в сад, навстречу ему распахнулось небо. На ночном небосводе мигали звезды. Облака, тянувшиеся с запада, в свете городских огней выглядели тускло-белыми.

Ночное небо и звезды не вызвали у Таро привычного ощущения, что он сидит на облаке. Вместо этого в голове всплыла картинка из твиттера: во весь экран космонавт на космической станции. На поверхности земли, увиденной из тьмы космоса, зернышками огоньков нарисована карта. Город как огромный сгусток света. Таро никак не мог поверить, что свет города доходит так далеко. Он помнил, какое впечатление на него произвели сведения, которые он ребенком почерпнул в научно-популярной книге: если на глобусе диаметром в два метра воспроизвести земной рельеф, то не будет различима даже высота Эвереста; поэтому в голове не укладывалось, как свет от города, который сам есть всего лишь небольшое утолщение земной поверхности, заметен из космоса.

Где-то в подсознании возник ночной пейзаж, виденный из самолета. В непроглядной тьме бескрайнего океана сгрудились огни. Там, где огни, лежат города, там живут люди.

Луна зашла, но уличные фонари за забором давали достаточно света, чтобы выкопать яму. Сейчас сад казался большим. На землю падали тени от искривленных, еще голых веток персидской сирени. Возле сливы Таро присел на корточки. Садовый совок, купленный в торговом центре, был в заднем кармане рабочих брюк. Таро вонзил совок в землю, там, куда осыпались лепестки цветов. Энергично принялся разгребать почву. Она была чуть теплой. Минут через десять совок уткнулся во что-то твердое. Таро руками выбрал грунт и принялся осторожно окапывать предмет.

Это оказался камень. Круглый, величиной с яйцо камень. И таких было еще несколько. Сколько Таро ни доставал, всё одни камни. Когда в яме их не осталось, на краю ее выросла целая гора камней.

Вместо камней Таро положил в яму принесенные из дома ступку и пестик, а также гнездышко осы. Обеими руками набросал сверху вырытую мягкую почву, а когда ступка, пестик и бутылочка скрылись под слоем земли, совком забросал оставшуюся.

Он подумал, что следовало в свое время спросить отца, бывал ли тот в Токио, но не мог вспомнить случая, подходящего для такого вопроса. Он определенно помнил, как отец говорил, что любит дерево сливу. Она ближе ему, чем сакура, о которой по всему миру идет такая слава. Тогда Таро с ним согласился. «Вот чудеса!» — отреагировал отец. Таро решил тогда, что «чудеса» относятся к совпадению их мнений, но, может, это было не так. Может быть, странными тому показались слова сына, что он любит цветы. Таро пришла в голову мысль, что теперь воспоминания об отце больше не будут связаны со ступкой и пестиком. Сам-то отец их вообще не видел.

Таро приблизился к росшим по соседству со сливой маленьким деревцам и обнаружил набухшие на концах веток почки. Ниси называла эти деревца «розовыми кустами». Впервые услышав, он решил было, что это не название, но сейчас в памяти всплыли ярко-розовые цветы с иллюстрации в атласе-подарке «Змеи».

В этом году Ниси эти цветы не увидит, а он увидит. Сфотографирует и пошлет ей.

Окна, выходившие на террасу второго этажа, уже отражали предрассветное небо.

Таро снова влез на забор из блоков и по водосточному желобу добрался до террасы на втором этаже голубого дома.

Оконные рамы, выходящие на веранду первого этажа, в свое время заменили новыми, на втором же остались старые окна. Когда в прошлом месяце Таро заходил в японскую комнату, чтобы забрать диван, он слышал от Морио, что замки не в порядке: чуть стукнешь по раме, и окно открывается. Таро так и сделал: несколько раз ударил кулаком в месте, где окно запиралось, пошатал раму и убедился, что замок, похожий на ушную раковину, отошел. Именно так он себе это и представлял. Таро открыл окно, снял ботинки, положил их в сумку и спустился на покрытый циновкой пол.

Ниси больше всего нравилась ванная, а Таро считал лучшей эту комнату на втором этаже. У него была привычка: вернувшись домой, он сразу ложился на пол, поэтому больше любил помещения, застланные циновками. В альбоме было пять фотографий этой комнаты. Умамура Кайко в центре делает мостик. Оперлась головой о пол, а руки гордо скрестила на груди. Смеется. На другом снимке она наклонилась в сторону. От быстрого движения фотография получилась смазанной. Несмотря на это, камера схватила блеск ее глаз.

Комната была очень просторной. От циновки исходил едва уловимый запах травы. Таро лег, достал из сумки тонкий плед, укутался в него. Повернулся головой к окну — за ним было видно небо. «А я ведь ни разу не видел, как падают звезды», — подумал Таро. Снаружи донеслось воронье карканье.

Когда Таро проснулся, солнце стояло высоко. Он взглянул на экран смартфона: одиннадцатый час. Внизу послышались какие-то звуки. И голоса людей. Не вставая, он прислушался, но слов было не разобрать. «Новые жильцы, приехали смотреть дом». Таро предусмотрительно поднялся на ноги.

…Он осторожно спустился на несколько ступенек и, скрываясь за перилами лестницы, посмотрел вниз.

Там стоял человек в синей рабочей форме. На спине — желтые буквы. Написано «Полиция». Фуражка того же цвета надета козырьком назад.

— В саду обнаружено тело женщины.

Мужской голос. Звучит странно. И как-то знакомо.

— Вы этой ночью слышали что-нибудь?

— Нет, ничего.

Молодой женский голос.

Таро, стараясь ступать беззвучно, ступенька за ступенькой спустился по лестнице. Когда он добрался до лестничной площадки, то рядом со следственной группой увидел человека в костюме. Напротив него — женщину. Она стояла, потупившись, нервно теребя длинные волосы. И в профиль была очень похожа на Умамура Кайко. Таро вспомнил фотографию: Умамура Кайко читает, сидя в плетеном кресле на веранде.

— В котором часу вы вчера вернулись домой?

— Господин следователь, что вы хотите сказать?

— Ну, хорошо.

Зазвучали голоса, внизу вдруг стало шумно. Освещение убавили, трое в синей полицейской форме прохаживались по коридору. То ли режиссер, то ли его помощник достал записи с указаниями к съемкам следующей сцены.

Женщина, не двинувшаяся с места, подняла голову. Анфас она уже не так походила на Умамура Кайко. Скорее, у нее было что-то общее с Ниси. Однако эта мысль возникла у Таро лишь на миг — он почти сразу вспомнил фамилию актрисы.

Она пристально посмотрела в лицо Таро, потом сделала жест, словно подняла что-то. Таро понял, что он означает: «Поднимись на второй этаж». Он кивнул. Губы женщины зашевелились, но слов он не разобрал.

Таро поднялся на второй этаж, вернулся в комнату, взял свои сумки и вышел на террасу. На стоянке видны два микроавтобуса, возле дома снуют рабочие с осветительными приборами и микрофонами. Когда начнут работать? Да, съемки закончатся не скоро.

Таро вылез с террасы, по водосточному желобу добрался до забора и ступил на него. Опираясь рукой о голубую стену, осторожно пошел по верху бетонных блоков. День полностью вступил в свои права, температура воздуха поднималась. На спине у Таро выступил пот.

Дойдя до места, где забор отделял участок дома Саэки от «бетонного сейфа» и «Палаццо Саэки III», Таро остановился. Держась за голубые доски стены, он рассматривал свой дом. На балконе квартирки «Змеи» — второй слева на втором этаже — сохло белье. В ряд висели темно-синее и ярко-зеленое полотна, но какую форму они принимали, когда их носила «Змея», было не понять. Шесть квартир, кроме квартиры «Змеи» на втором этаже и «Свиньи» в правом крыле первого, стояли пустыми.

Балконы и окна чередовались в строгом порядке. В окна одинаковой формы лился солнечный свет. На стенах квартир второго этажа и на полу комнат первого ясно обозначилась граница света и тени. Она ничего не меняла. Не издавала звуков. Лишь двигалась, как в солнечных часах.

Комната Таро, заставленная диванами. Все накрыто полотном цвета слоновой кости. Сев на забор, Таро заглянул глубже внутрь — там тускло поблескивал серебром огромный холодильник. Таро вспомнил: в холодильнике лежит тофу, его нужно съесть сегодня.

Примечания

1

Мы не склоняем японские топонимы, так как русские падежные окончания искажают значения японских слов. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Сказка повествует о том, как Дзидзо — бог детей и путников — отблагодарил прохожего, который поднял у дороги его опрокинувшееся каменное изваяние: обратившись в «небесную канцелярию», бог попросил «счастья» для своего спасителя, и того «осчастливили» — он и его жена прожили долгую жизнь, не страдая от болезней.

3

Район Токио.

4

Дзё — единица измерения жилой площади, изначально — площадь соломенного мата, чуть больше 1.5 кв. м.

5

Традиционно японский цвет, получаемый при смешивании желтой краски с индиго.

6

В переводе в фамилиях и именах сохранен японский порядок следования: фамилия, имя.

7

Нил Персиваль Янг (р. 1945) — канадский певец, автор песен, режиссер, основатель группы Buffalo Springfield (1966–68), участник группы Crosby, Stills, Nash & Young.

8

Мидзусима Синдзи (р. 1939) — художник японских комиксов манга. Известен комиксами на тему бейсбола.

9

Тэдзука Осаму (1928–1989) — выдающийся автор японских комиксов манга и анимэ.

10

«New York Yankees» и «Texas Rangers» — американские профессиональные бейсбольные клубы и их команды.

11

В имени Торахико часть «Тора-» — знак зодиака «Тигр», который находится между знаками «Бык» и «Заяц».

Content

Томока Сибасаки
ВЕСЕННИЙ САД
Роман

Примечания