Море и жаворонок

Из европейских и американских поэтов XVI–XX вв.

© Г. М. Кружков, перевод, составление, 2019

© Н. А. Теплов, оформление, 2019

© Издательство Ивана Лимбаха, 2019

Григорий Кружков

Предисловие

Эта книга юбилейная – она подытоживает 50 лет переводческой работы. А началось всё с того, что никому не известный аспирант-физик сведал адрес издательства «Художественная литература», приехал на Ново-Басманную улицу, поднялся на пятый этаж, в отдел зарубежной литературы, постучался в первую дверь и спросил, кому можно показать свои переводы. Их у меня было ровно два: «Ода Греческой Вазе» Джона Китса и сонет, начинающийся по-английски словами «I cry you mercy, pity, love – ay, love». Мне повезло, меня не завернули с порога, а наоборот – прочли, ободрили и вскоре предложили попробовать свои силы в переводе Эдгара По и Теофиля Готье. И даже – вот чудо! – приняли мои еще ученические опусы к печати. Там были, в частности, «Луксорский обелиск» Готье и «К Елене» Эдгара По; посмотрите, если интересно, – с этого я начинал.

Хотя, если разобраться, начало можно отнести еще дальше назад – к школьным временам. Помню, кто-то сказал мне, что в Москве на улице Качалова есть букинистический магазин, где продают книги на иностранных языках. Я поехал туда и за сущие пустяки купил восхитительный томик Генри Лонгфелло 1860 года и двухтомник Альфреда Теннисона, тоже прижизненный, с иллюстрациями, прикрытыми тонкой папиросной бумагой. Для молодых читателей уточню: в те баснословные времена граница, конечно, была на замке, так что современные английские книги не могли проникнуть в СССР. Купленные мной были обломками каких-то еще дореволюционных библиотек.

Я жил тогда в подмосковном поселке на улице 2-я Крестьянская. В детстве у меня не было ни заветного отцовского шкафа с книгами, ни вдохновенного учителя литературы, читающего наизусть Блока, вообще ничего подобного. Но тем сильнее меня тянуло в сторону стихов, а стихи на чужом языке были еще таинственней и тем самым притягательней.

У Олега Чухонцева есть такие строки:

Смотри, как сладко ягоды висят,

Но слаще среди них чужая ветка.

«Малина ваша проросла в наш сад», —

Через забор мне говорит соседка.

Чужое манит, потому что есть какой-то всеобщий закон тяготения, из которого закон Ньютона вытекает как частное следствие. И еще: без чужого не бывает нового. Вся история литературы это доказывает.

Как возникло желание переводить, это невольное шевеленье губ, все время пытающихся сказать по-русски то, что они прочитали по-английски? Я думаю, в основе было желание приблизиться, понять и присвоить. Аркадий Гаврилов, переводчик стихов Эмили Дикинсон, однажды заметил: «Стихотворение на чужом языке похоже на негатив портрета, в котором с трудом можно угадать черты личности поэта. Многое остается непонятным, пока не переведешь портрет с негатива на бумагу и не обработаешь отпечаток „химией“ своей души».

Сейчас я могу как-то это объяснить, отрефлектировать; а тогда, в юности, я действовал спроста, не задумываясь. Откуда взялась первая сноровка? Откуда пришло чувство (наиважнейшее для переводчика), что если не получается как следует, ты должен или расшибиться в лепешку – или уж оставить стихотворение в покое, не портить хорошую вещь? Видимо, какой-то переводческий ген сидел во мне с самого начала.

Но дальше судьба сделала зигзаг. В юности бывает так (и даже очень часто!), что человек увлекается одновременно или почти одновременно сразу двумя девушками. Вот так и я, не разлюбив стихов, увлекся естественными науками и почти на десять лет ушел в физику. Сказать точнее, я жил, как тот крестьянин у Маяковского: «землю попашет, попишет стихи». Но поэзия в конечном счете взяла верх. Произошел как бы переворот оверкиль – не так внезапно и не так драматически, как переворачивается айсберг – с оглушительным треском и шумом, рассыпая хрустальные обломки льда, – но все-таки это произошло.

Переводческое искусство схоже с актерским. И там и тут главный инструмент – ты сам, со своим характером, темпераментом, складом речи, и так далее. Физиономия актера неизбежно проглянет в любой его роли.

За свою переводческую жизнь я переиграл десятки ролей – от поэзии XVI века до современности. И они нисколько не мешают друг другу. Наоборот, чем ты больше вобрал, чем больше можешь уловить связей, отзвуков и параллелей у поэтов, тем больше это тебе помогает: ведь лучшее объяснение стихов – другие стихи.

Как у всякого переводчика, у меня есть любимые авторы, давно ставшие моими постоянными спутниками. Это англичане Джон Донн, Уильям Шекспир, Джон Китс; из ирландской поэзии – средневековая монастырская лирика, Уильям Батлер Йейтс, Джеймс Джойс, Шеймас Хини; из американцев – Эмили Дикинсон, Роберт Фрост и Уоллес Стивенс; из классиков нонсенса – Эдвард Лир и Льюис Кэрролл.

Но наряду с ними есть и другие – поэты, которыми я занимался, может быть, и меньше, но с не меньшим интересом и увлечением. Это, например, сэр Томас Уайет, граф Сарри, Джордж Гаскойн, сэр Филип Сидни, сэр Уолтер Рэли – романтические фигуры, настоящие люди Возрождения; иные из них сложили свои головы на поле боя, другие – на эшафоте. Это и Томас Кэмпион, самый музыкальный из елизаветинских поэтов, лютнист и врач, и Эндрю Марвелл, сатирик и возвышенный метафизик в одном лице. Далее, три поэта трагической судьбы: Кристофер Смарт, в сумасшедшем доме написавший свои самые потрясающие строки; Уильям Каупер, всю жизнь боровшийся с душевной болезнью; поэт-крестьянин Джон Клэр, закончивший дни в скорбном доме. И выглядящие по сравнению с ними совершенно благополучными Уильям Вордсворт и Альфред Теннисон, удостоенный за свои стихи титула лорда. Эмили Бронте и Элизабет Браунинг, две замечательные женщины, погубленные чахоткой, но успевшие оставить яркий след в литературе. (Почему-то этот недуг в девятнадцатом веке был особенно беспощаден к женщинам.) Далее, знаменитый художник Данте Габриэль Россетти – и никому при жизни неведомый священник-иезуит Джерард Хопкинс; автор мужественных баллад, рано завоевавший славу Редьярд Киплинг – и поэты-декаденты 1890-х годов Эрнст Даусон и Лайонел Джонсон с их неприкаянными судьбами и ранним концом. Какие поразительно разные поэтические личности в рамках одной эпохи, одной поэтической традиции.

Но, помимо этих достаточно известных имен, есть другие, пребывающие в тени; помимо хрестоматийных стихов, есть и редко вспоминаемые, и практически забытые. Некоторые из этих вещей – наиболее удачно получившиеся по-русски – я тоже решил включить в эту книгу. Ведь не зря же я отыскивал их в старинных антологиях, в библиотечных закоулках, пленялся ими и переводил, мечтая поделиться с русским читателем своей находкой. Удивительное чувство – вывести из темноты забытого автора или неизвестное стихотворение; какой-то ток проходит в это мгновение по твоей руке. Всего лишь несколько миллиампер, но ты его ощущаешь.

Вот лишь два примера: героические стихи Анны Эскью, мученицы за веру, написанные перед казнью в последние годы правления Генриха VIII, и исполненные изящного юмора стихи ее современника Джона Харингтона, посланные в письме матушке в оправдание долгого молчания. В книге они стоят рядом, и этот контраст дополняет картину времени.

Михаила Леоновича Гаспарова однажды спросили: перед тем как переводить, стараетесь ли вы больше узнать о поэте? «Не то слово, – отвечал Гаспаров, – я обязан знать о нем всё». К этому можно добавить: переводчик должен знать «всё» не только о самом поэте, но и его современниках и предшественниках. Можно ли, например, разумно судить о сонетах Шекспира (не говоря о том, чтобы их переводить), не зная Гаскойна, Сидни и Донна, не изучив в целом сонетной продукции последнего десятилетия царствования Елизаветы? Только сравнивая, мы можем сказать, где открытие поэта, где новая и яркая метафора, а где обычное для того времени поэтическое клише.

Одна из выгод переводческой профессии в том, что она заставляет тебя все время выведывать и узнавать новое. А узнав, хочется этим поделиться. Исторический фон, судьбы поэтов, обстоятельства создания стихотворений и так далее – делают наше понимание глубже и качественней, тем самым умножая удовольствие от прочитанных строк. Мне нравится вести за собой читателя в эти обширные пространства за стихами, предлагать ему не только переводы, но и свои рассказы о любимых поэтах. Многие из них собраны в книгах: «Ностальгия обелисков» (2001), «Лекарство от Фортуны» (2003), «Пироскаф» (2008), «Очерки по истории английской поэзии» в 2 томах (2015; 2016), и последняя: «Ветер с океана: Йейтс и Россия» (2019).

Моя основная область – английская поэзия (а также ирландская и американская); но были у меня вылазки и за пределы англоязычных стран, во французский и испанский огород, и не только. Всё связано со всем. Без Пьера Ронсара и других поэтов Плеяды трудно понять сонетный бум в ренессансной Англии, начавшийся с «Астрофила и Стеллы» Филипа Сидни; эта та самая малина, которая «проросла в наш сад». И конечно, без Верлена и «прóклятых поэтов» не было бы Эрнста Даусона и его друзей-декадентов.

Особое место в этой книге занимает средневековая ирландская поэзия, которую также называют монастырской лирикой, потому что авторы по большей части были монахи. Это самая ранняя рифмованная поэзия в Европе (не считая арабской андалузской) и во многих отношениях уникальная. Уже в VIII–IX веках ирландские поэты разработали весьма изощренную систему стихосложения – силлабическую в своей основе и сложно зарифмованную. Не зная древнеирландского языка, я переводил по подстрочникам, но при этом смотрел в оригинал и старался сколько можно сохранить звучание и формальную структуру стихов.

В заключение хочу процитировать сонет Джона Китса. Предварю его только одним примечанием: в самом начале у Китса, по-видимому, аллюзия на слова Филипа Сидни из его знаменитого трактата «Защита поэзии»: «Природа – бронзовый истукан, лишь поэты покрывают его позолотой».

Как много славных бардов золотят

Чертоги времени! Мне их творенья

И пищей были для воображенья,

И вечным, чистым кладезем отрад;

И часто этих важных теней ряд

Проходит предо мной в час вдохновенья,

Но в мысли ни разброда, ни смятенья

Они не вносят – только мир и лад.

Так звуки вечера в себя вбирают

И пенье птиц, и плеск, и шум лесной,

И благовеста гул над головой,

И чей-то оклик, что вдали витает…

И это все не дикий разнобой,

А стройную гармонию рождает.

Из древнеирландской поэзии

Песнь Амергина

Я сохач – семи суков

Я родник – среди равнин

Я гроза – над глубиной

Я слеза – ночной травы

Я стервятник – на скале

Я репейник – на лугу

Я колдун – кто как не я

Создал солнце и луну?

Я копье – что ищет кровь

Я прибой – чей страшен рев

Я кабан – великих битв

Я заря – багровых туч

Я глагол – правдивых уст

Я лосось – бурливых волн

Я дитя – кто как не я

Смотрит из-под мертвых глыб?

Я родитель – всех скорбей

Поглотитель – всех надежд

Похититель – всех быков

Победитель – всех сердец

Монах и его кот

С белым Пангуром моим

вместе в келье мы сидим;

не докучно нам вдвоем:

всякий в ремесле своем.

Я прилежен к чтению,

книжному учению;

Пангур иначе учен,

он мышами увлечен.

Слаще в мире нет утех:

без печали, без помех

упражняться не спеша

в том, к чему лежит душа.

Всяк из нас в одном горазд:

зорок он – и я глазаст;

мудрено и мышь споймать,

мудрено и мысль понять.

Видит он, сощуря глаз,

под стеной мышиный лаз;

глаз мой видит в глубь строки:

бездны знаний глубоки.

Весел он, когда в прыжке

мышь настигнет в уголке;

весел я, как в сеть свою

суть премудру уловлю.

Можно днями напролет

жить без распрей и забот,

коли есть полезное

ремесло любезное.

Кот привык – и я привык

враждовать с врагами книг;

всяк из нас своим путем:

он – охотой, я – письмом.

Рука писать устала

Рука писать устала

писалом острым, новым;

что клюв его впивает,

то извергает словом.

Премудрости прибудет,

когда честно и чисто

на лист чернила лягут

из ягод остролиста.

Шлю в море книг безбрежно

прилежное писало

стяжать ума и блага;

рука писать устала.

Король и отшельник

Гуаири:

Отшельник Морбан, молви:

зачем бежишь из келий?

зачем ты спишь в лесу один

среди осин и елей?

Морбан:

Моя обитель в чаще,

несведущим незрима;

ее ограда с двух сторон —

орешня и рябина.

Столбы дверные – вереск,

а жимолость – завеса;

там по соседству дикий вепрь

гуляет среди леса.

Мала моя лачужка,

но есть в ней всё, что надо;

и с крыши песенка дрозда

ушам всегда отрада.

Там дни текут блаженно

в смиренье и покое;

пойдешь ли жить в жилье мое?

Житье мое такое:

Тис нетленный —

мой моленный

дом лесной;

дуб ветвистый,

многолистый —

сторож мой.

Яблок добрых,

алых, облых —

в куще рай;

мних безгрешен,

рву с орешин

урожай.

Из криницы

ток струится

(свеж, студен!);

вишней дикой,

земляникой

красен склон.

Велий заяц

вылезает

из куста;

скачут лани

по поляне —

лепота!

Бродят козы

без опаски

близ ручья;

барсучаты

полосаты

мне друзья.

А какие

всюду снеди —

сядь, пируй! —

сколько сочных

гроздий, зелий,

светлых струй!

Мед пчелиный

из дуплины

(Божья вещь!);

грибы в борах,

а в озерах

язь и лещ.

Все угодья

многоплодье

мне сулят,

терн да клюква

(рдяна, крупна!)

манят взгляд.

Коноплянка

тонко свищет

меж ветвей;

дятел долбит —

абы токмо

пошумней.

Пчел жужжанье,

кукованье,

гомон, гам:

до Самайна

не утихнуть

певунам.

Славки свищут,

пары ищут

допоздна;

ноша жизни

в эту пору

не грузна.

Ветер веет,

листья плещут,

шелестят;

струйным звоном

вторит в тон им

водопад!

Буря

Над долиной Лера – гром;

море выгнулось бугром;

это буря в бреги бьет,

лютым голосом ревет,

потрясая копием!

От Восхода ветер пал,

волны смял и растрепал;

мчит он, буйный, на Закат,

где валы во тьме кипят,

где огней дневных привал.

От Полунощи второй

пал на море ветер злой;

с гиком гонит он валы

вдаль, где кличут журавли

над полуденной волной.

От Заката ветер пал,

прямо в уши грянул шквал;

мчит он, шумный, на Восход,

где из бездны вод растет

Древо солнца, светоч ал.

От Полудня ветер пал;

остров Скит в волнах пропал;

пена белая летит

до вершины Калад-Нит,

в плащ одев уступы скал.

Волны клубом, смерч столбом;

дивен наш плывущий дом;

дивно страшен океан:

рвет кормило, дик и рьян,

кружит в омуте своем.

Скорбный сон, зловещий зрак!

Торжествует лютый враг;

кони Мананнана ржут,

ржут и гривами трясут;

в человеках – бледный страх.

Сыне Божий, Спас мой свят,

изведи из смертных врат;

укроти, Владыка Сил,

этой бури злобный пыл,

из пучин восставший Ад!

Думы изгнанника

Боже, как бы это дивно,

славно было —

волнам вверясь, возвратиться

в Эрин милый,

в Эларг, за горою Фойбне,

в ту долину —

слушать песню над Лох-Фойлом

лебедину;

в Порт-на-Ферг, где над заливом

утром ранним

войско чаек встретит лодку

ликованьем.

Много снес я на чужбине

скорбной муки;

много очи источили

слез в разлуке.

Трудный ты, о Тайновидец,

дал удел мне;

ввек бы не бывать ей, битве

при Кул-Дремне!

Там, на западе, за морем —

край родимый,

где блаженная обитель

сына Диммы,

где отрадой веет ветер

над дубравой,

где, вспорхнув на ветку, свищет

дрозд вертлявый,

где над дебрями Росс-Гренха

рев олений,

где кукушка окликает

дол весенний…

Три горчайших мне урона,

три потери:

отчина моя, Тир-Луйгдех,

Дурроу, Дерри.

Сказала старуха из берри, когда дряхлость постигла ее

Как море в отлив, мелею;

меня изжелтила старость;

что погибающей – горе,

то пожирающей – сладость.

Мне имя – Буи из Берри;

прискорбны мои потери,

убоги мои лохмотья,

стара я душой и плотью.

А было —

до пят я наряд носила,

вкушала от яств обильных,

любила щедрых и сильных.

Вы, нынешние, – сребролюбы,

живете вы для наживы;

зато вы сердцами скупы

и языками болтливы.

А те, кого мы любили,

любовью нас оделяли,

они дарами дарили,

деяньями удивляли.

Скакали по полю кони,

как вихрь, неслись колесницы;

король отличал наградой

того, кто первым примчится!..

Уж тело мое иного

устало взыскует крова;

по знаку Божьего Сына

в дорогу оно готово.

Взгляните на эти руки,

корявые, словно сучья:

нехудо они умели

ласкать героев могучих.

Корявые, словно сучья, —

увы! им теперь негоже

по-прежнему обвиваться

вокруг молодцов пригожих.

Осталась от пива горечь,

от пира – одни объедки,

уныл мой охрипший голос,

и космы седые редки.

Пристало

им нищее покрывало —

взамен цветного убора

в иную, лучшую пору.

Я слышу, море бушует,

холодная буря дует;

ни знатного, ни бродягу

сегодня к себе не жду я.

За волнами всплески весел,

плывут они мимо, мимо…

Шумят камыши Атх-Альма

сурово и нелюдимо.

Увы мне! —

дрожу я в гавани зимней;

не плыть мне по теплым волнам,

в край юности нет пути мне.

О, время люто и злобно! —

в одеже и то ознобно;

такая стужа на сердце —

и в полдень не обогреться.

Такая на сердце холодь!

я словно гниющий желудь;

о, после утехи брачной

очнуться в часовне мрачной!

Ценою правого ока

я вечный надел купила;

ценою левого ока

я свой договор скрепила.

Бывало, я мед пивала

в пиру королей прекрасных;

пью ныне пустую пахту

среди старух безобразных.

Взгляните, на что похожа:

парша, лишаи по коже,

волосья седые – вроде

как мох на сухой колоде.

Прихлынет

прибой – и назад уйдет;

так все, что прилив приносит,

отлив с собой унесет.

Прихлынет

прибой – и отхлынет вспять;

я все повидала в мире,

мне нечего больше ждать.

Прихлынет

прибой – и вновь тишина;

я жажду тьмы и покоя,

насытилась всем сполна.

Когда бы знал сын Марии,

где ложе ему готовлю! —

немало гостей входило

под эту щедрую кровлю.

Сколь жалок

тварь бедная – человек!

он зрит лишь волну прилива,

отлива не зрит вовек.

Блаженна скала морская:

прилив ее приласкает,

отлив, обнажив, покинет —

и снова прилив прихлынет.

Лишь мне не дождаться, сирой,

большой воды – после малой,

что прежде приливом было,

отливом навеки стало.

Видение святой Иты

«Боже, об одном молю:

дай мне Сына твоего,

дай младенчика с небес,

чтобы нянчить мне его».

И сошел к ней Иисус,

чтоб утешилась жена,

как младенец к ней сошел,

и воскликнула она:

«Сыне на моей груди!

нету истины иной —

только ты, мое Дитя;

спи, младенец мой грудной.

Днем и ночью на груди

я лелею чистый свет,

сшедший в лоно молодой

иудейки в Назарет.

О младенец Иисус,

ты нам отдал жизнь свою,

и за то тебя, Господь,

сладким млеком я кормлю.

Славься, Божие дитя!

нету истины иной,

кроме Господа Христа;

спи, младенец мой грудной».

Монах в лесочке

Рад ограде я лесной,

за листвой свищет дрозд;

над тетрадкою моей

шум ветвей и гомон гнезд.

И кукушка в клобуке

вдалеке будит лес.

Боже, что за благодать —

здесь писать в тени древес!

Утраченная псалтырь

Сказал Маэль Ису:

О старая любовь моя,

так сладок вновь мне голос твой,

как в юности в стране Тир-Нейл,

где ложе я делил с тобой.

Была юницей светлой ты,

но мудрою не по годам;

я отрок семилетний был,

неловок, простодушен, прям.

Ни общий кров, ни долгий путь

нас, истовых, не осквернил:

безгрешным жаром я пылал,

блаженный я безумец был.

Всю Банбу мы прошли вдвоем,

не разлучаясь много лет;

дороже речи короля

бывал мне мудрый твой совет.

С тех пор спала ты с четырьмя;

но дивны божии дела:

ты возвратилася ко мне

такой же чистой, как была.

И вот ты вновь в моих руках,

устав от странствий и дорог;

не скрою, лик твой потемнел,

и пепел лет на кожу лег.

Я говорю тебе: привет!

Знай, без вины твой старый друг;

ты – упование мое,

спасенье от грядущих мук.

Хвала тебе – по всей земле,

стези твои – во все края;

впивая сладость слов твоих,

вовеки жив пребуду я.

Всем возлюбившим – речь твоя,

увещеванье и завет:

ты учишь, как Творца молить,

вседневный исполнять обет.

Ты разуменье мне даришь,

в душе искореняешь страх:

да отойду к Владыке Звезд,

земле оставив тленный прах!

О мыслях блуждающих

Мысли неподобные,

горе мне от вас;

где вас ветры злобные

носят всякий час?

От молитв бежите вы,

аки от ловца;

скачете, блажите вы

пред очьми Отца.

Сквозь леса пустынные,

стогны городов,

в сборища бесчинные,

в суету торгов;

В зрелища соблазные

(льстя себе утех),

в пропасти ужасные,

им же имя – грех;

Над морями реющи,

там, где нет стези,

ово на земле еще,

ово в небеси, —

Мечетесь, блуждаете

вдоль мирских дорог;

редко забредаете

на родной порог.

Хоть для удержания

сотвори тюрьму,

нет в вас прилежания

долгу своему.

Хоть вяжи вас вервием,

хоть бичом грози,

не сойдете, скверные,

с пагубной стези.

Не унять вас бранями,

не в подмогу пост:

скользки вы под дланями,

аки рыбий хвост!..

Ева

Я – Ева, подруга Адама,

я гнева Господня причина;

коснувшись запретного древа,

я чад своих неба лишила.

Была я владычицей сада,

но руки свои запятнала;

великий я грех совершила,

великая грянула кара.

Мне яблоко стало дороже

всемилости Божьей; за это

быть женам рассудка лишенным

вовек, до скончания света.

Не знали бы люди ни глада,

ни зимнего хлада, ни снега;

ни страха, ни черного ада

не ведали – если б не Ева!

Из английской поэзии

Томас Уайетт

1503–1542

Уайетт учился в Кембридже, получил степень магистра. Обладая блестящими способностями, быстро сделал дипломатическую и придворную карьеру. В 1536 году по подозрению в любовной связи с королевой Анной Болейн подвергся аресту и едва избежал казни, постигшей не только королеву, но и ряд его близких друзей. Три года спустя был обвинен в изменнических сношениях с испанцами, но на суде сумел себя защитить. Умер в дороге от скоротечной лихорадки. Уайетт – важнейший английский поэт первой половины XVI века. Он впервые ввел в английскую поэзию итальянские формы стиха: сонет и терцины. При жизни стихи Уайетта не печатались, но оказали огромное влияние на его современников и последователей.

Влюбленный восхваляет прелестную ручку своей дамы

Ее рука

Нежна, мягка,

Но сколь властна она!

В ней, как раба,

Моя судьба

Навек заключена.

О, сколь персты

Ее чисты,

Изящны и круглы! —

Но сердце мне

Язвят оне,

Как острие стрелы.

Белей снегов

И облаков

Им цвет природой дан;

И всяк из них,

Жезлов драгих,

Жемчужиной венчан.

Да, я в плену,

Но не кляну

Прекрасной западни;

Так соизволь

Смягчить мне боль,

Любовь свою верни.

А коли нет

Пути от бед

Для сердца моего,

Не дли скорбей,

Сожми скорей

И задуши его!

Он рассказывает о тех, кто его покинул

Они меня обходят стороной —

Те, что, бывало, робкими шагами

Ко мне прокрадывались в час ночной,

Чтоб теплыми, дрожащими губами

Брать хлеб из рук моих, – клянусь богами,

Они меня дичатся и бегут,

Как лань бежит стремглав от ловчих пут.

Хвала фортуне, были времена

Иные: помню, после маскарада,

Еще от танцев разгорячена,

Под шорох с плеч скользнувшего наряда

Она ко мне прильнула, как дриада,

И так, целуя тыщу раз подряд,

Шептала тихо: «Милый мой, ты рад?»

То было наяву, а не во сне!

Но все переменилось ей в угоду:

Забвенье целиком досталось мне;

Себе она оставила свободу

Да ту забывчивость, что входит в моду.

Так мило разочлась со мной она;

Надеюсь, что воздастся ей сполна.

Noli me tangere[1]

Кто хочет, пусть охотится за ней,

За этой легконогой ланью белой;

Я уступаю вам – рискуйте смело,

Кому не жаль трудов своих и дней.

Порой, ее завидя меж ветвей,

И я застыну вдруг оторопело,

Рванусь вперед – но нет, пустое дело!

Сетями облака ловить верней.

Попробуйте и убедитесь сами,

Что только время сгубите свое;

На золотом ошейнике ее

Написано алмазными словами:

«Ловец лихой, не тронь меня, не рань:

Я не твоя, я цезарева лань».

Влюбленный призывает свое перо вспомнить обиды от немилосердной госпожи

Перо, встряхнись и поспеши,

Еще немного попиши

Для той, чье выжжено тавро

Железом в глубине души;

А там – уймись, мое перо!

Ты мне, как лекарь, вновь и вновь

Дурную сбрасывало кровь,

Болящему творя добро.

Но понял я: глуха любовь;

Угомонись, мое перо.

О, как ты сдерживало дрожь,

Листы измарывая сплошь! —

Довольно; это все старо.

Утраченного не вернешь;

Угомонись, мое перо.

С конька заезженного слазь,

Порви мучительную связь!

Иаков повредил бедро,

С прекрасным ангелом борясь;

Угомонись, мое перо.

Жалка отвергнутого роль;

К измене сердце приневоль —

Найти замену не хитро.

Тебя погубит эта боль;

Угомонись, мое перо.

Не надо, больше не пиши,

Не горячись и не спеши

За той, чьей выжжено тавро

Железом в глубине души;

Угомонись, мое перо.

Cонет из тюрьмы Томаса Уайетта, родившегося в месяце мае

Эй, вы, кому удача ворожит,

Кого любовь балует, награждая,

Вставайте, хватит праздновать лентяя,

Проспать веселый праздник мая – стыд.

Забудьте несчастливца, что лежит

На жесткой койке, в памяти листая

Все огорченья и обиды мая,

Что год за годом жизнь ему дарит.

Недаром поговорка говорит:

Рожденный в мае маяться обязан;

Моя судьба вам это подтвердит.

Долгами и невзгодами повязан,

Повержен в прах беспечный вертопрах…

А вы ликуйте! С вами я – в мечтах!

Своему соколу по кличке удача

Лети, Удача, смелый сокол мой,

Взмой выше и с добычею вернись.

Те, что хвалили нас наперебой,

Теперь, как вши с убитых, расползлись;

Лишь ты не брезгаешь моей рукой,

Хоть волю ценишь ты и знаешь высь.

Лети же, колокольчиком звеня:

Ты друг, каких немного у меня.

Прощай, любовь

Прощай, любовь! Уж мне теперь негоже

На крюк с наживкой лезть, как на рожон;

Меня влекут Сенека и Платон

К сокровищам, что разуму дороже.

И я, как все, к тебе стремился тоже,

Но, напоровшись, понял, не резон

Бежать за ветром бешеным вдогон

И для ярма вылазить вон из кожи.

Итак, прощай! Я выбрал свой удел.

Морочь юнцов, молокососов праздных,

На них, еще неопытных и страстных,

Истрать запас своих смертельных стрел.

А я побуду в стороне; мне что-то

На сгнивший сук взбираться неохота.

Генри Говард, Граф Сарри

1517–1547

Брат Екатерины Говард, пятой жены Генриха VIII, казненной в 1542 году. Получил воспитание вместе с незаконным сыном короля герцогом Генри Ричмондом. Карьера Сарри – чередование блестящих успехов с эпизодами тюрьмы и опалы. В последние два года своей короткой жизни командовал укрепленным районом Булонь во Франции. Казнен по ложному обвинению. В поэзии Сарри был новатором, продолжавшим дело Томаса Уайета; многие из его сонетов написаны по канону, известному сейчас как «шекспировский»: три четверостишия с разными рифмами плюс заключительное двустишие. Ввел в английскую поэзию белый пятистопный ямб. Стихи Сарри (вместе со стихами Уайета и других) впервые опубликованы в сборнике Ричарда Тоттела «Песни и сонеты» (1557).

Строфы, написанные в Виндзорском замке

Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,

Виндзорский замок, где в былые годы

Я с королевским сыном возрастал

Среди утех беспечных и свободы?

О, как теперь горчит твоя краса —

Зеленые дворы, где мы гуляли,

К девичьей башне возводя глаза,

Вздыхая томно в сладостной печали;

Большие залы, пышный маскарад,

Волшебные поэмы, танцы, игры,

Признанья, в коих так горой стоят

За друга, что смягчились бы и тигры;

Мяч, в воздухе мелькавший взад-вперед,

Когда, ловя желанный взгляд с балкона

Красавицы, нам возвещавшей счет,

Бросок мы пропускали ослепленно;

Ристалище, где шелковый рукав

Прекрасной дамы привязав к шелому,

На потных конях мчались мы стремглав

В потешный бой – один навстречь другому;

Лугов росистых утренний покой,

Куда мы шум и буйство приносили,

Ведя ватагу под своей рукой

И состязаясь в ловкости и силе;

Укромные поляны, что не раз

Приветствовали эхом благосклонным

Обмен сердечных тайн и пылких фраз —

Обряд, без коего не жить влюбленным;

Дубрава, отряхнувшая с плеча

Осенний плащ, где, скакуна пришпоря,

Чрез пни и рвы мы гнали рогача,

Дав захлебнуться лаем гончей своре;

Опочивальни нашей строгий вид,

Простые и неубранные стены,

Как нам спалось вдали от всех обид

И горестей, как были сны блаженны!

Как безоглядно доверяли мы,

Как в дружбу верили, как ждали славы;

Как избывали скучный плен зимы,

Придумывая шутки и забавы!

Припомню – и отхлынет кровь от щек,

От вздохов разорваться грудь готова;

И, не умея слёз унять поток,

Я сетую и вопрошаю снова:

«Обитель счастья! Край, что столько мук

Принес мне непостижной переменой!

Ответствуй: где мой благородный друг,

Для всех – любимый, для меня – бесценный?»

Лишь эхо, отразясь от гулких плит,

Мне откликается печальным шумом;

Злосчастный арестант, судьбой забыт,

Я чахну в одиночестве угрюмом.

И только худшей скорби жгучий след

Смягчает боль моих последних бед.

Весна в Виндзоре

Устало подбородком опершись

На руку, а рукой – на край стены,

Тоскуя, поглядел я с башни вниз —

И удивился зрелищу весны,

Вновь разодевшей в пух цветущий луг,

Вновь разбудившей птах в тени дубрав;

И так нежданно вспомнилась мне вдруг

Веселая пора любви, забав,

Нестрашных бед и сладостных тревог, —

Всего, чего вернуть не станет сил,

Что шумных вздохов я сдержать не смог

И жаркими слезами оросил

Дол, зеленевший юною травой, —

И чуть не спрыгнул сам вниз головой.

Оправдание графа Сарри, написанное в тюрьме Флит

Ты, Лондон, в том винишь меня,

Что я прервал твой сон полночный,

Шум непотребный учиня.

А коли стало мне невмочно

Смотреть на ложь твою и блуд,

Град нечестивый и порочный?

И гнев во мне разжегся лют:

Души, я понял, лицемерной

Увещеванья не спасут.

Иль впрямь свои грехи и скверны

Ты втайне думал сохранить?

Сии надежды непомерны.

Возмездия не отвратить;

Непрочен мир творящих злое!

Чтоб эту истину внушить,

Решился я с моей пращою,

Прообразом Господних кар,

Лишить бездельников покоя.

Как молнии немой удар —

Ужасного предвестник грома,

Так камешков летящий стук

По ставням дремлющего дома

(Негромкий и невинный звук)

Я мнил, тебе судьбу Содома

С Гоморрою напомнят вдруг:

Чтобы гордыня усмирилась

И, смертный пережив испуг,

К возвышенному обратилась;

Чтоб Зависть тотчас поняла,

Как гнусен червь, – и устыдилась;

Чтоб Гнев узрел, в чем корень зла,

И свой унял жестокий норов;

Чтоб Леность сразу за дела

Взялась без дальних разговоров;

Чтоб Жадность раздала свой клад,

Познав бессмысленность затворов

И страхов ежедневный ад;

Чтоб любодеи клятву дали

Забыть про похоть и разврат;

Чтобы обжоры зарыдали,

Очнувшись, о своей вине;

Чтоб даже пьяницы в кружале,

Забыв о мерзостном вине,

Душою потянулись к Богу, —

Вот ведь чего хотелось мне,

Вот отчего я бил тревогу!

Не окна я ломал – будил

Тех гордых, что, греша помногу,

Небесных не боятся сил,

Не внемлют голосу провидца!

Но тщетно я потратил пыл.

О величайшая Блудница,

Тщеславный, лживый Вавилон!

Твои виссон и багряница

Не скроют бесов легион,

Кишащих в этих тесных стенах;

Ты лишь обманчиво силен;

Кровь мучеников убиенных

Взывает к небу, вопия

О вероломствах и изменах.

Их вопль услышит Судия

И скоро отомстит, нагрянув

С чумой и гладом на тебя;

И ты падешь, в ничтожность канув

Всем прахом башен и колонн,

Дворцов и гордых истуканов,

Чтоб стать навеки средь племен

Предупреждением нелишним,

Как Град Греха, что сокрушен

Благим и праведным Всевышним.

Анна Эскью

1521–1546

В 1539 году Генрих VIII ввел смертную казнь за несоблюдение введенных им «Шести статей» – религиозного уложения, фактически означавшего возврат к католицизму. С этого момента стали казнить как католиков, отрицавших «Акт о супрематии», так и протестантов, несогласных с «Шестью статьями». Анна Эскью, молодая леди из Линкольншира, за свои протестантские убеждения была заключена в тюрьму, подвергнута жесточайшим пыткам и сожжена. Есть основания полагать, что в преследовании Эскью были замешаны придворные интриги, так как она пользовалась покровительством последней жены Генриха VIII Екатерины Парр, и что ее пытались заставить дать показания против друзей при дворе; но Анна никого не выдала. Предсмертная баллада вместе с протоколами допросов протестантской мученицы была напечатана вместе с протоколами допросов в Марбурге (Германия) вскоре после ее казни.

Баллада, сочиненная Анной Эскью в Ньюгейтской тюрьме

Как рыцарь молодой,

Спешащий на турнир,

Я выхожу на бой,

И мой противник – Мир.

Он смертью мне грозит,

Со всех сторон тесня.

Но Дух Святой – мой щит

И Ангелы – броня.

Христова мощь сильна,

Она не даст мне пасть,

Пускай хоть сатана

Свою разверзнет пасть.

Но с верою Отцов

И с правдою в ладу

На сонмище врагов

Без страха я иду.

Я веселюсь душой

И не боюсь угроз,

Я знаю, что со мной

В союзе сам Христос.

Стучащим отворю, —

Так ты сказал, Господь.

Пошли же рать свою

Злодеев побороть.

Несчетно их число,

Врагов вокруг – стена;

Но не коснется зло

Ту, что тебе верна.

Что мне их дым и чад?

Ведь ты – заступник мой.

Не страшен супостат,

Пока мой Бог со мной.

Есть якорь у меня,

Есть праведный штурвал,

Есть крепкая ладья, —

Пускай же грянет шквал!

Неловко я пишу,

Мой стих не искушен,

И все же расскажу,

Какой мне снился сон.

Я зрела пышный зал

И царский в нем престол,

На коем восседал

Жестокий Произвол.

Бурлящей лжи потоп

Невинных поглотил,

И сатана взахлеб

Кровь мучеников пил.

Господь мой Иисус!

О, как на них падет

Их беззаконий груз,

Когда твой Суд грядет.

И все же, мой Господь,

Даруй и этим злым

Прощения щепоть,

Как я прощаю им.

Джон Харингтон из Степни

1512–1582

Занимал должность хранителя королевских зданий при Генрихе VIII. После смерти первой жены служил принцессе Елизавете и сохранил ей преданность в опасные времена правления королевы Мэри. Писал изящные стихи всем шести фрейлинам принцессы и в конце концов женился на одной из них – Изабелле Маркхем. Елизавета была крестницей его первенца Джона, будущего поэта. Чтобы различить отца и сына, принято к имени старшего добавлять «из Степни», а к имени младшего – рыцарский титул «сэр».

Матушке о сражении, коего свидетелем я стал

Великий приключился бой —

Хотя убитых нет —

Меж тем, писать ли мне письмо

Иль отложить ответ.

У первой рати во главе

Стоял Сыновний Долг,

Но сэры Спех и Недосуг

Вели враждебный полк.

Спех в западню меня загнал

И выхода лишил,

А Недосуг со всех сторон

Войсками обложил.

Но капитан Сыновний Долг

Подвиг меня писать

И бодро воодушевил

Слабеющую рать.

Бой краток был и не кровав,

Хоть в эти полчаса

Явили обе стороны

Отваги чудеса.

Кому ж Фортуна в этот раз

Победу отдала?

Тому, кто против двух один

Держался, как Скала.

И победитель мне велел,

Едва лишь бой умолк,

Стихи Вам эти написать,

Чтобы явить свой Долг.

Королева Елизавета I

1533–1603

Дочь Генриха VIII и королевы Анны Болейн. В ранние годы приобрела основательные знания латыни, греческого, французского, итальянского, испанского, немецкого и фламандского языков. Взойдя на трон в возрасте двадцати пяти лет, поддерживала и поощряла стихотворство как часть рыцарского вежества. Воспета многочисленными придворными поэтами как Диана, Венера, Астрея, Королева фей и так далее. Сохранились поэтические переводы, сделанные королевой, а также несколько лирических стихотворений. Одно из них «Мой глупый мопс, что приуныл, чудак…» обращено, по всей вероятности, к ее фавориту Уолтеру Рэли.

Мой глупый мопс, что приуныл, чудак?

Мой глупый мопс, что приуныл, чудак? —

Не хмурься, Уолт, и не пугайся так.

Превратно то, что ждет нас впереди;

Но от моей души беды не жди.

Судьба слепа, твердят наперебой,

Так подчинюсь ли ведьме я слепой?

Ах нет, мой мопсик, ей меня не взять,

Будь зрячих глаз у ней не два, а пять.

Фортуна может одолеть порой

Царя, – пред склонится и герой.

Но никогда она не победит

Простую верность, что на страже бдит.

О нет! Я выбрала тебя сама,

Взаймы у ней не попросив ума.

А если и сержусь порой шутя,

Не бойся и не куксись, как дитя.

Для радостей убит, для горя жив, —

Очнись, бедняга, к жизни поспешив!

Забудь обиды, не грусти, не трусь —

И твердо знай, что я не изменюсь.

Джордж Гаскойн

1534?–1577

Родился в провинциальной дворянской семье. Учился в Кембридже и в лондонской юридической школе Линкольн-Инн. Безуспешно пытался сделать карьеру, неудачно женился, рассорился с родичами, воевал в Нидерландах, где попал в плен. По возвращении в Англию опубликовал второе издание своих сочинений (первое вышло во время его пребывания на войне) под названием «Девизы Джорджа Гаскойна» (1575) или, в другом переводе, «Цветочки Джорджа Гаскойна». В сборник вошли не только его стихи, но и «Приятная повесть о Фердинандо Джероними и Леоноре де Валаско» – первый английский психологический роман о любви. В последние два года жизни написал и издал множество сочинений, в том числе «Благородное искусство псовой охоты» и назидательную поэму «Стальное зерцало».

Благородной леди, упрекнувшей меня, что я опускаю голову и не гляжу на нее, как обычно

Не удивляйся, что твоим глазам

Я отвечаю взглядом исподлобья

И снова вниз гляжу, как будто там

Читаю надпись на своем надгробье.

На праздничном пиру, где ты царишь,

Мне нет утехи; знаешь поговорку,

Что побывавшая в ловушке мышь

Сильнее ценит собственную норку?

Порою надо крылышки обжечь,

Чтобы огня не трогать даже с краю.

Клянусь, я сбросил это иго с плеч

И больше в эти игры не играю.

Упорно, низко опускаю взгляд

Пред солнцами, что смерть мою таят.

Два сонета из «Приятной повести о Фердинандо Джероними и Леоноре де Валаско»

I

Когда тебя узрел я, о Звезда, —

Твой блеск и прелесть дивную твою,

Признаюсь: я зажмурился тогда,

Как трус невольно жмурится в бою.

Когда я вновь раскрыть глаза посмел,

Они еще спасти меня могли б,

Вдаль ускользнув; но я в упор смотрел,

Увы! – и засмотрелся – и погиб.

Я словно птичка у сучка в плену,

Которую схватил коварный клей:

Чем судорожней лапку я тяну,

Тем делается самому больней.

Как видно, нет мне участи другой,

Чем плен принять и стать твоим слугой.

II

Пред ней сидел я, за руку держа,

«Помилосердствуй!» – умоляя взглядом,

И вдруг увидел, как моя душа

С соперником моим, стоявшим рядом,

Переглянулась; усмехнулся он —

Неверная улыбкой отвечала;

Она не слышала мой горький стон,

Соленых слез моих не замечала.

Что ж! блажью женской я по горло сыт,

Пора безумцу протрезветь немножко;

Пословица, ты знаешь, говорит:

И лучшая из кошек – только кошка.

Все клятвы их, что манят простеца,

Не стоят и скорлупки от яйца.

Колыбельная Гаскойна

Как матери своих детей

Кладут на мягкую кровать

И тихой песенкой своей

Им помогают засыпать,

Я тоже деток уложу,

И покачаю, и скажу:

Усните, баюшки-баю! —

Под колыбельную мою.

Ты первой, молодость моя,

Свернись в калачик – и усни,

Надежд разбитая ладья

Уж догнила в речной тени;

Взгляни: сутулый и седой,

С растрепанною бородой,

Тебе я говорю: прощай,

Усни спокойно: баю-бай!

Усните, зоркие глаза,

Всегда смотревшие вперед, —

Чтоб вас не обожгла слеза

Мелькнувших в памяти невзгод;

Зажмурьтесь крепче – день прошел;

Каков бы ни был он тяжел,

Вас ожидает гавань сна,

И темнота, и тишина.

Усни и ты, мой дерзкий дух,

Не знавший над собой узды;

Жар прихотей твоих потух

И сумасбродные мечты;

Клянусь тебе, за эту прыть

Мне дорого пришлось платить;

Угомонись на этот раз,

Усни спокойно, – в добрый час!

Ты тоже усмири свой пыл,

Любвеобильный Робин мой,

И трепетом бессильных жил

Прошу, меня не беспокой;

Пусть этим мучится юнец,

А ты истратился вконец;

Утихомирься, шалопай,

Улягся и усни. Бай-бай!

Усните же, мои глаза,

Мечты и молодость, – пора;

Оттягивать уже нельзя:

Под одеяла, детвора!

Пусть ходит Бука, страшный сон —

Укройтесь, и не тронет он;

Усните, баюшки-баю! —

Под колыбельную мою.

Филип Сидни

1544–1586

Родился в родовой усадьбе Пенхерст в Кенте. Учился в Оксфорде, после его окончания, по обычаю аристократических юношей, путешествовал по Европе. Отличился при дворе, с успехом участвовал в рыцарских турнирах, выполнял дипломатические поручения королевы. Был назначен комендантом Флашинга в Нидерландах, где и погиб в бою с испанцами. Его смерть имела, помимо Англии, и огромный европейский резонанс и положила начало культу Сидни как образцового рыцаря и поэта. Сидни – автор первого английского цикла сонетов «Астрофил и Стелла», напечатанного посмертно в 1591 году. Эта книга вызвала многочисленные подражания и породила так называемую «сонетную лихорадку» начала 1590-х годов. Он также является автором пасторально-рыцарского романа в прозе и стихах «Аркадия». Особое значение для английской литературы имеет замечательный трактат Сидни «Защита поэзии».

Расставание

Я понял, хоть не сразу и не вдруг,

Зачем о мертвых говорят: «Ушел», —

Казался слишком вялым этот звук,

Чтоб обозначить злейшее из зол;

Когда же звезд жестоких произвол

Направил в грудь мою разлуки лук,

Я понял, смертный испытав испуг,

Что означает краткий сей глагол.

Еще хожу, произношу слова,

И не обрушилась на землю твердь,

Но радость, жившая в душе, мертва,

Затем, что с милой разлученье – смерть.

Нет, хуже! смерть всё разом истребит,

А эта – счастье губит, муки длит.

Из книги сонетов «Астрофил и Стелла»

«Не выстрелом коротким наповал…»

Не выстрелом коротким наповал

Амур победы надо мной добился:

Как хитрый враг, под стены он подрылся

И тихо город усыпленный взял.

Я видел, но еще не понимал,

Уже любил, но скрыть любовь стремился,

Поддался, но еще не покорился,

И, покорившись, все еще роптал.

Теперь утратил я и эту волю,

Но, как рожденный в рабстве московит,

Тиранство славлю и терпенье холю,

Целуя руку, коей был побит;

И ей цветы фантазии несу я,

Как некий рай, свой ад живописуя.

«Как медленно ты всходишь, Месяц томный…»

Как медленно ты всходишь, Месяц томный,

На небосклон, с какой тоской в глазах!

Ах, неужель и там, на небесах,

Сердца тиранит лучник неуемный?

Увы, я сам страдал от вероломной,

Я знаю, отчего ты весь исчах,

Как в книге, я прочел в твоих чертах

Рассказ любви, мучительной и темной.

О бледный Месяц, бедный мой собрат!

Ответь, ужели верность там считают

За блажь – и поклонения хотят,

Но поклоняющихся презирают?

Ужель красавицы и там, как тут,

Неблагодарность гордостью зовут?

«Ужели для тебя я меньше значу…»

Ужели для тебя я меньше значу,

Чем твой любимый мопсик? Побожусь,

Что угождать не хуже я гожусь, —

Задай какую хочешь мне задачу.

Испробуй преданность мою собачью:

Вели мне ждать – я в камень обращусь,

Перчатку принести – стремглав помчусь

И душу принесу в зубах в придачу.

Увы! мне – небреженье, а ему

Ты ласки расточаешь умиленно,

Целуешь в нос; ты, видно по всему,

Лишь к неразумным тварям благосклонна.

Что ж – подождем, пока любовь сама

Лишит меня последнего ума.

Кристофер Марло

1564–1593

Марло родился в Кентенбери в семье башмачника. Благодаря стипендии, учрежденной архиепископом Паркером, сумел закончить Кембриджский университет. По-видимому, уже в студенческие годы исполнял какие-то поручения секретной службы королевы. В дальнейшем переехал в Лондон, сочинял пьесы для театров, перевел «Любовные элегии» Овидия. В 1593 году был вызван в Звездную палату по обвинению в дерзком и кощунственном атеизме. Убит при загадочных обстоятельствах в лондонской таверне. Марло считают безвременно погибшим гением, предтечей Шекспира, его лучшая трагедия «Доктор Фаустус» (1592) ставится и в наше время. Следующее ниже стихотворение стало одной из самых популярных песен Елизаветинской эпохи и вызвало много подражаний и пародий.

Влюбленный пастух – своей нимфе

Пойдем со мной и заживем,

Любясь, как голубь с голубком,

Среди лугов, среди дубрав,

Среди цветов и горных трав.

Там, под скалой, любовь мою

Из родника я напою,

Где по камням звенят ручьи

И распевают соловьи.

Захочешь ты, чтоб я принес

Тебе охапку свежих роз

Или тюльпанов? – повели:

Добуду, как из-под земли.

Я плащ любимой поднесу

С опушкой меховой внизу

И башмачки – кругом атлас,

Что тешут ножку, как и глаз.

Из мирта я сплету венок,

Коралл, янтарь сложу у ног;

Согласна ль ты в раю таком

Жить, словно голубь с голубком?

В обед мы будем каждый день

На мраморный садиться пень

И пить нектар, как боги пьют,

И есть из золоченых блюд.

И будут пастушки для нас

Петь и плясать во всякий час;

Чтоб нам с тобой в раю таком

Жить, словно голубь с голубком.

Сэр Уолтер Рэли

1552–1618

Родом из Девоншира. Учился в Оксфорде и в лондонской юридической школе Мидл-Темпл. Первое опубликованное стихотворение – предисловие к «Стальному зерцалу» Гаскойна (1576). Воевал во Франции и в Ирландии. По возвращении в Англию в 1582 году быстро сделал придворную карьеру, став капитаном дворцовой гвардии и фаворитом Елизаветы. Прославился участием в разгроме Непобедимой армады, а также плаванием в Гвиану («Открытие Гвианы», 1597). После смерти королевы был арестован и приговорен к смерти. Заключенный в Тауэр, писал фундаментальную «Историю мира» (первый том издан в 1613 году), занимался научными экспериментами. Провел в тюрьме тринадцать лет, предпринял второе плавание в Гвиану – и после возвращения был казнен по требованию испанцев, у которых он пытался отвоевать важные опорные пункты в Южной Америке. В дополнение к своим политическим, военным и морским талантам Рэли был ученым-энциклопедистом, философом и по-настоящему одаренным поэтом.

Ответ нимфы влюбленному пастуху

Будь вечны радости весны,

Будь клятвы пастухов прочны,

Я б зажила с тобой вдвоем,

Любясь, как голубь с голубком.

Но время гонит птиц в отлет,

Река взбурлившая ревет,

Смолкает Филомелы глас,

И холод обступает нас.

Там, где пестрел цветами луг,

Все пусто, все мертво вокруг.

Коль мед в речах, а в сердце яд,

Рай скоро обратится в ад.

Рассыплются твои венки,

И поясок, и башмачки,

Истлеет нить, увянет цвет —

В них только блажь, а правды нет.

Так не сули подарков зря —

Ни роз, ни бус, ни янтаря,

И песен вкрадчивых не пой,

Нет, не пойду я жить с тобой.

Когда бы юность век цвела —

Без фальши, без забот и зла,

Мы б зажили с тобой вдвоем,

Любясь, как голубь с голубком!

Природа, вымыв руки молоком…

Природа, вымыв руки молоком,

Не стала их обсушивать, но сразу

Смешала шелк и снег в блестящий ком,

Чтоб вылепить Амуру по заказу

Красавицу, какую только смел

В мечтах своих вообразить пострел.

Он попросил, чтобы ее глаза

Всегда лучистый день в себе таили,

Уста из меда сделать наказал,

Плоть нежную – из пуха, роз и лилий;

К сим прелестям вдобавок пожелав

Лишь резвый ум и шаловливый нрав.

И, план Амура в точности храня,

Природа расстаралась – но, к несчастью,

Вложила в грудь ей сердце из кремня;

Так что Амур, воспламененный страстью

К холодной красоте, не знал, как быть —

Торжествовать ему или грустить.

Но время, этот беспощадный Страж,

Природе отвечает лязгом стали;

Оно сметает Упований блажь

И подтверждает правоту Печали.

Тяжелый ржавый серп в его руках

И шелк, и снег – всё обращает в прах.

Прекрасной плотью, этой пищей нег,

Игривой, нежной и благоуханной,

Оно питает Смерть из века в век —

И не насытит прорвы окаянной.

Да, Время ничего не пощадит —

Ни уст, ни глаз, ни персей, ни ланит.

О Время! Мы тебе сдаем в заклад

Все, что для нас любезно и любимо,

А получаем скорбь взамен отрад.

Ты сводишь нас во прах неумолимо

И там, во тьме, в обители червей

Захлопываешь повесть наших дней.

Сыну

Три вещи есть, что процветают врозь:

Блаженно их житье и безмятежно,

Пока им встретиться не довелось;

Но как сойдутся – горе неизбежно.

Та троица – ствол, стебель, сорванец,

Стволы идут для виселиц дубовых,

Из стеблей вьют веревочный конец

Для сорванцов – таких, как ты, бедовых.

Пока не пробил час – учти, мой друг, —

Дуб зелен, злак цветет, драчун смеется;

Но стоит им сойтись, доска качнется,

Петля скользнет, и сорванцу – каюк.

Не попусти Господь такому сбыться,

Чтоб в день их встречи нам не распроститься.

Наказ душе

Душа, жилица тела,

Ступай в недобрый час;

Твой долг – исполнить смело

Последний мой наказ.

Иди и докажи,

Что мир погряз во лжи!

Скажи, что блеск придворный —

Гнилушки ореол,

Что проповедь – притворна,

Коль проповедник зол.

И пусть вопят ханжи —

Сорви личину лжи!

Скажи, что триумфатор,

В короне воссияв,

Всего лишь узурпатор

Чужих заслуг и слав.

И пусть рычат ханжи —

Сорви личину лжи!

Скажи вельможам важным,

Хозяевам страны,

Что титулы – продажны,

Что козни их – гнусны.

И пусть грозят ханжи —

Сорви личину лжи!

А гордецу и моту

Скажи, что сумасброд,

Транжиря по расчету,

Ждет новых благ и льгот.

Пусть злится – докажи,

Поймай его на лжи!

Скажи, что знанье – бремя,

Что плоть есть только прах,

Что мир – хаос, а время —

Блуждание впотьмах.

Земным – не дорожи,

Сорви личину лжи!

Скажи, что страсть порочна,

Что обожанье – лесть,

Что красота непрочна

И ненадежна честь.

Пустым – не дорожи,

Сорви личину лжи!

Скажи, что остроумье —

Щекотка для глупцов,

Что заумь и безумье

Венчают мудрецов.

Так прямо и скажи —

Сорви личину лжи!

Скажи, что все науки —

Предрассуждений хлам,

Что школы – храмы скуки,

А кафедры – Бедлам.

И пусть кричат ханжи —

Сорви личину лжи!

Скажи, что на Парнасе

У всякого – свой толк,

Что много разногласий,

А голос муз – умолк.

И пусть шумят ханжи —

Сорви личину лжи!

Скажи, что власть опасна

И что судьба слепа,

Что дружба – безучастна,

Доверчивость глупа.

Так прямо и скажи —

Сорви личину лжи!

Скажи, что суд как дышло

И вертят им за мзду.

Что совесть всюду вышла,

Зато разврат в ходу.

Пусть бесятся ханжи —

Сорви личину лжи!

Когда же всем по чину

Воздашь перед толпой,

Пускай кинжалом в спину

Пырнет тебя любой:

Ведь двум смертям не быть,

И душу – не убить!

Из поэмы «Океан к Цинтии»[1]

К вам, погребенным радостям моим,

Я обращаю этот жалкий ропот,

Тоскою и раскаяньем казним,

Погибельный в душе итожа опыт.

Когда бы я не к мертвым говорил,

Когда бы сам я, как жилец могилы,

В бесчувствии холодном не застыл —

Взывающий к теням призрак унылый,

Я бы нашел достойнее слова,

Я бы сумел скорбеть высоким слогом;

Но ум опустошен, мечта мертва —

И в гроб забита в рубище убогом…

Там, где еще вчера поток бурлил

Во всей своей мятежной, вешней силе,

Осталась лишь трясина, вязкий ил:

И я тону в болотном этом иле.

У нивы сжатой колосков прошу —

Я, не считавший встарь снопов тяжелых;

В саду увядшем листья ворошу;

Цветы ищу на зимних дюнах голых…

О светоч мой, звезда минувших дней,

Сокровище любви, престол желаний,

Награда всех обид и всех скорбей,

Бесценный адамант воспоминаний!

Стон замирал при взоре этих глаз,

В них растворялась горечь океана;

Все искупал один счастливый час:

Что Рок тому, кому Любовь – охрана?

Она светла – и с нею ночь светла,

Мрачна – и мрачно дневное светило;

Она одна давала и брала,

Она одна язвила и целила.

Я знать не знал, что делать мне с собой,

Как лучше угодить моей богине:

Идти в атаку иль трубить отбой,

У ног томиться или на чужбине,

Неведомые земли открывать,

Скитаться ради славы или злата…

Но память разворачивала вспять —

Грозней, чем буря, – паруса фрегата.

Я все бросал: дела, друзей, врагов,

Надежды, миражи обогащенья, —

Чтоб, воротясь на этот властный зов,

Терпеть печали и влачить презренье.

Согретый льдом, морозом распален,

Я жизнь искал в безжизненной стихии:

Вот так телок, от матки отлучен,

Всё теребит ее сосцы сухие…

Двенадцать лет я расточал свой пыл,

Двенадцать лучших юных лет промчалось.

Не возвратить того, что я сгубил:

Все минуло, одна печаль осталась…

Довольно же униженных похвал,

Пиши о том, к чему злосчастье нудит,

О том, что разум твой забыть желал,

Но сердце никогда не позабудет.

Не вспоминай, какой была она,

Но опиши, какой теперь предстала:

Изменчива любовь и неверна,

Развязка в ней не повторит начала.

Как тот поток, что на своем пути

Задержан чьей-то властною рукою,

Стремится прочь преграду отмести,

Бурлит, кипит стесненною волною

И вдруг находит выход – и в него

Врывается, неудержим, как время,

Крушащее надежды, – таково

Любови женской тягостное бремя,

Которого не удержать в руках;

Таков конец столь долгих вожделений:

Все, что ты создал в каторжных трудах,

Становится добычею мгновений.

Все, что купил ценою стольких мук,

Что некогда возвел с таким размахом,

Заколебалось, вырвалось из рук,

Обрушилось и обратилось прахом!..

Стенания бессильны пред Судьбой;

Не сыщешь солнца ночью в тучах черных.

Там, впереди, где в скалы бьет прибой,

Где кедры встали на вершинах горных,

Не различить желанных маяков,

Лишь буйство волн и тьма до горизонта;

Лампада Геро скрылась с берегов

Враждебного Леандру Геллеспонта.

Ты видишь – больше уповать нельзя,

Отчаянье тебя толкает в спину.

Расслабь же руки и закрой глаза —

Глаза, что увлекли тебя в пучину.

Твой путеводный свет давно погас,

Любви ушедшей жалобы невнятны;

Так встреть же смело свой последний час,

Ты выбрал путь – и поздно на попятный!..

Пастух усердный, распусти овец:

Теперь пастись на воле суждено им,

Пощипывая клевер и чабрец;

А ты устал, ты награжден покоем.

Овчарня сердца сломана стоит,

Лишь ветер одичало свищет в уши;

Изорван плащ надежды и разбит

Символ терпенья – посох твой пастуший.

Твоя свирель, что изливала страсть,

Былой любви забава дорогая,

Готова в прах, ненужная, упасть;

Кого ей утешать, хвалы слагая?

Пора, пора мне к дому повернуть,

Мгла смертная на всем, доступном взору;

Как тяжело дается этот путь,

Как будто камень вкатываю в гору.

Бреду вперед, а сам назад гляжу

И вижу там, куда мне нет возврату,

Мою единственную госпожу,

Мою любовь и боль, мою утрату.

Что ж, каждый дал и каждый взял свое,

Наш спор пускай теперь Господь рассудит.

А мне воспоминание ее

Последним утешением да будет.

Проходит все, чем дышит человек,

И лишь одна моя печаль – навек.

Томас Лодж

1558–1625

Сын дворянина, одно время бывшего лорд-мэром Лондона. Получил образование в Колледже Троицы в Оксфорде, учился в Линкольнз-Инне. Как и многие другие студенты этой юридической школы, поддался искушению писательства. Автор ряда романов в изящном, «эвфуистическом» стиле, пересыпанных стихами, и поэмы «Метаморфозы Сциллы» (1589), повлиявшей на «Венеру и Адониса» Шекспира. В промежутке между писанием книг успел послужить солдатом и принять участие в экспедиции в Южную Америку. В 1597 году, в возрасте 39 лет, отправился в Авиньон изучать медицину и в дальнейшем занялся врачебной практикой. Издал трактат «История чумы» (1603), ряд религиозных сочинений, стихотворные переводы. В нем сочетались типично ренессансный подвижный ум и подлинный поэтический талант.

Сонет, начерченный алмазом на ее зеркале

Предательница! Вздрогни, вспоминая,

В какие ты меня втравила муки,

Как я вознес тебя, а ты, шальная,

Как низко пала – и в какие руки!

Пойми, распутница, что страсть и похоть

Красы твоей могильщиками станут

И что не вечно же вздыхать и охать

Влюбленный будет, зная, что обманут.

И ты забудешь, от какой причины

Безудержно так, дико хохотала,

Когда твои бессчетные морщины

Отобразит бесстрастное зерцало.

Еще ты вспомнишь о благих советах,

Оставшись на бобах в преклонных летах.

Чидик Тичборн

1558? –1585

Происходил из семьи ревностных католиков. Оказался втянутым в так называемый «заговор Бабингтона» – провокацию, задуманную и мастерски проведенную шефом тайной полиции Елизаветы Фрэнсисом Уолсингамом для получения решающих улик против Марии Стюарт. Семнадцать человек, надеявшихся освободить Марию из плена, были приговорены к повешению и четвертованию.

Моя весна – зима моих забот

Написано в Тауэре накануне казни

Моя весна – зима моих забот;

Хмельная чаша – кубок ядовитый;

Мой урожай – крапива и осот;

Мои надежды – бот, волной разбитый.

Сколь горек мне доставшийся удел:

Вот – жизнь моя и вот – ее предел.

Мой плод упал, хоть ветка зелена;

Рассказ окончен, хоть и нет начала;

Нить срезана, хотя не спрядена;

Я видел мир, но сам был виден мало.

Сколь быстро день без солнца пролетел:

Вот – жизнь моя и вот – ее предел.

Я и не знал, что смерть в себе носил,

Что под моей стопой – моя гробница;

Я изнемог, хоть полон юных сил;

Я умираю, не успев родиться.

О мой Господь! Ты этого хотел? —

Вот – жизнь моя и вот – ее предел.

Уильям Шекспир

1564–1616

Биография Шекспира изучена со всей дотошностью, возможной при скудости сохранившихся документов. Сын уважаемого горожанина Стратфорда-на-Эйвоне, Уильям рано женился на девушке, бывшей существенно его старше, несколько лет спустя оставил родной город, пережил неизвестные нам приключения и в начале 1590-х годов очутился в Лондоне в качестве актера и начинающего драматурга. Опубликовал две поэмы, посвященные графу Саутгемптону, «Венера и Адонис» (1593) и «Обесчещенная Лукреция» (1594). Со временем стал совладельцем театра и приобрел кое-какую недвижимость в Лондоне и Стратфорде. Труппа, для которой он писал, пользовалась успехом при дворе, в особенности после воцарения короля Иакова. В 1613 году Шекспир вернулся в Стратфорд, где и умер, завещав золотые памятные кольца трем своим друзьям-актерам. Именно они собрали и издали собрание шекспировских пьес («Фолио 1623»), которое принесло ему славу.

Из поэмы «Венера и Адонис»

В тот час, когда в последний раз прощался

Рассвет печальный с плачущей землей,

Младой Адонис на охоту мчался:

Любовь презрел охотник удалой.

Но путь ему Венера преграждает

И таковою речью убеждает:

«О трижды милый для моих очей,

Прекраснейший из всех цветов долины,

Ты, что атласной розы розовей,

Белей и мягче шейки голубиной!

Создав тебя, природа превзошла

Все, что доселе сотворить могла.

Сойди с коня, охотник горделивый,

Доверься мне! – и тысячи услад,

Какие могут лишь в мечте счастливой

Пригрезиться, тебя вознаградят.

Сойди, присядь на мураву густую:

Тебя я заласкаю, зацелую.

Знай, пресыщенье не грозит устам

От преизбытка поцелуев жгучих,

Я им разнообразье преподам

Лобзаний – кратких, беглых и тягучих.

Пусть летний день, сияющий для нас,

В забавах этих пролетит, как час!»

Сказав, за влажную ладонь хватает

Адониса – и юношеский пот,

Дрожа от страсти, с жадностью вдыхает

И сладостной амброзией зовет.

И вдруг – желанье ей придало силы —

Рывком с коня предмет свергает милый!

Одной рукой – поводья скакуна,

Другой – держа строптивца молодого,

Как уголь, жаром отдает она;

А он глядит брезгливо и сурово,

К ее посулам холоднее льда,

Весь тоже красный – только от стыда.

На сук она проворно намотала

Уздечку – такова любови прыть!

Привязан конь: недурно для начала,

Наездника осталось укротить.

Верх в этот раз ее; в короткой схватке

Она его бросает на лопатки.

И, быстро опустившись рядом с ним, Ласкает, млея, волосы и щеки;

Он злится, но лобзанием своим

Она внезапно гасит все упреки

И шепчет, прилепясь к его устам,

«Ну нет, браниться я тебе не дам!»

Он пышет гневом, а она слезами

Пожары тушит вспыльчивых ланит

И сушит их своими волосами,

И ветер вздохов на него струит…

Он ищет отрезвляющее слово —

Но поцелуй все заглушает снова!

Как алчущий орел, крылом тряся

И вздрагивая зобом плотоядно,

Пока добыча не исчезнет вся,

Ее с костями пожирает жадно,

Так юношу прекрасного взахлеб

Она лобзала – в шею, в щеки, в лоб.

От ласк неукротимых задыхаясь,

Он морщится с досады, сам не свой;

Она, его дыханьем упиваясь,

Сей дар зовет небесною росой,

Мечтая стать навек цветочной грядкой,

Поимой щедро этой влагой сладкой.

Точь-в-точь как в сеть попавший голубок,

Адонис наш в объятиях Венеры;

Разгорячен борьбой, розовощек,

В ее глазах прекрасен он без меры:

Так, переполнясь ливнями, река

Бурлит и затопляет берега.

Но утоленья нет; мольбы и стоны,

Поток признаний страстных и похвал —

Все отвергает пленник раздраженный,

От гнева бледен, от смущенья ал.

Ах как он мил, по-девичьи краснея!

Но в гневе он еще, еще милее.

Что делать в этакой беде? И вот

Богиня собственной рукой клянется,

Что слез, катящих градом, не уймет

И от груди его не оторвется,

Покуда он, в уплату всех обид,

Один ей поцелуй не возвратит.

Услышав это, он насторожился,

Как боязливый селезень-нырок,

Скосил глаза – и было согласился

Ей заплатить желаемый оброк,

Но близкий жар у губ своих почуя,

Вильнул и ускользнул от поцелуя.

В пустыне путник так не ждал глотка,

Как жаждала она сей дани страстной;

Он рядом – но подмога далека,

Кругом вода – но пламя неугасно.

«О мой желанный, пощади меня!

Иль вправду ты бесчувственней кремня?

Как я тебя сейчас, меня когда-то

Молил войны неукротимый бог;

Набыча шею грубую солдата,

Рабом склонялся он у этих ног,

Униженно прося о том, что ныне

Без просьбы ты получишь у богини.

На мой алтарь он шлем свой воздевал,

Швырял свой шит и пику боевую —

И мне в угоду пел и танцевал,

Шутил, дурачился напропалую,

Смирив любовью свой свирепый нрав

И полем брани грудь мою избрав.

Так триумфатор, прежде необорный,

Был красотой надменной покорен;

В цепях из роз, безвольный и покорный,

Побрел за победительницей он.

Но, милый мой, не стань еще надменней,

Сразив ту, кем сражен был бог сражений.

Песенка Фесте из «Двенадцатой Ночи»

Друг мой милый, где ты бродишь,

Отчего ко мне не входишь?

Без тебя – тоска и мрак.

Прекрати свои блужданья,

Все пути ведут к свиданью,

Это знает и дурак.

Ты прекрасна и желанна,

Но судьба непостоянна,

Остывает сердца жар.

Нет резона в проволочке:

Коротки в июне ночки,

Юность – ветреный товар.

Последняя песенка Фесте

Когда я был совсем еще мал,

Дуй, ветер, дождь, поливай! —

Я много дров уже наломал,

И где уж грешному в рай!

Когда я взрослых годов достиг,

Дуй, ветер, дождь, поливай! —

Я другом стал воров и плутыг,

И где уж грешному в рай!

Когда жениться я пожелал,

Дуй, ветер, дождь, поливай! —

Сказали мне: убирайся, нахал,

И где уж грешному в рай!

Когда я вновь завалился спать,

Дуй, ветер, дождь, поливай! —

Башкою спьяну сломал я кровать,

И где уж грешному в рай!

Актеры устали, кончать пора,

Дуй, ветер, дождь, поливай! —

А завтра будет другая игра,

И где уж грешному в рай!

Песенки Шута из «Короля Лира»

Из II акта

(1)

Король корону, как яйцо,

Рассек мечом шутя,

Увидел две скорлупки —

Запрыгал, как дитя.

Пляши, пляши, цыпленок

С седою бородой,

Дурацкую макушку

Скорлупкою прикрой!

(2)

Шутам невесело сейчас,

Дела их стали плохи

С тех пор, как умники у нас

Ведут, как скоморохи.

(3)

Писклявил кукушонок,

Покуда был он мал,

А вырос из пеленок —

Папашу заклевал.

Из III акта

Буря бушует

(1)

В такую пору мы с дружком

За двери ни ногой;

Укрылся в домике один,

И в гульфике – другой.

Бродяга нынче, как султан,

Ночует в шалаше,

И с ним в обнимку – весь отряд

Его любимых вшей.

И только умник под дождем

Блуждает без дорог;

Он пятку до небес вознес,

А сердцем пренебрег.

Песня коробейника из «Зимней сказки»

Когда нарциссов первых стрелки

Выглядывают из-за пня,

И – тира-лира – свиристелки

Трезвонят с каждого плетня,

И – тира-лира – перерыва

Не знает певчая душа,

И воздух слаще кружки пива,

Хотя и кружка хороша,

И слышен в небе шум весенний —

Тилира-лира – день-деньской,

Приятно поваляться в сене

Тогда с девчонкой хуторской!

Погребальная песня из «Цимбелина»

Ни хлад зимы, ни лета зной

Тебе отныне не страшны:

Ты расточил свой дар земной

На все четыре стороны.

Прощайся с солнышком и слазь,

Как трубочист, во тьму и грязь.

Ни гнев царя, ни ложь раба

Не властны над душой твоей.

Ждет та же смертная судьба

И палачей и лекарей.

Прекрасных юношей и дев

Зовет земли несытый зев.

Ни вспышка молнии ночной,

Ни грома страшного раскат,

Ни хищных тварей жуткий вой

Тебе отныне не грозят.

Все, чем ты жил в любви, в мечтах,

Все это обратится в прах.

Из «Макбета»

Мы повторяем: завтра, завтра, завтра…

И с каждым «завтра» мелкими шажками

Мы приближаемся к концу времен,

И каждое «вчера» мостит нам путь

К могиле пыльной… Догорай, огарок!

Жизнь – только тень, дрянной комедиант,

Что пыжится и корчится на сцене,

Пока не кончит роль; она – рассказ

Безумца, полный ярости и шума,

Лишенный смысла…

Два сонета о поэте-сопернике

I

Не надобно прикрас для красоты —

Румян и пудры всякой лести вздорной;

В сравненье с тем, чего достоит ты,

Ничтожна лепта славы стихотворной.

Я и во сне тягаться не мечтал

С певцами – мастерами лицемерья:

Воистину высок предмет похвал

И слишком куцы нынешние перья.

Ты счел мое молчание виной? —

О нет, в заслугу мне должно вмениться,

Что я замкнул уста, пока иной

Сулит бессмертье, а творит гробницу.

Один твой взгляд живее, милый друг,

Всех наших поэтических потуг!

II

Его ль стихов раздутых паруса

Меня великолепием сразили,

Дум смелых заглушили голоса

И в гроб их колыбель преобразили?

Его ли духу что с духами привык

Общаться, к вечной приобщаясь Музе,

Сковал проклятьем бедный мой язык?

Увы – ни он, ни те, что с ним в союзе.

Пока его дурачит гость ночной

Любезною и вкрадчивой беседой,

Я нем не от восторга, – надо мной

Они не могут хвастаться победой.

Пока тебя он славит, я молчу:

Петь хором не могу и не хочу.

Джон Донн

1572–1631

Донн был правнуком Томаса Мора по материнской линии. Получил католическое воспитание в семье. Учился в Оксфорде и Кембридже, в лондонской юридической школе Линкольн-Инн. Участвовал в двух морских экспедициях под началом графа Эссекса. Поступил секретарем к лорду Эджертону, был избран членом парламента, но успешно начатая карьера была прервана опрометчивым браком, за которым последовала долгая опала. В дальнейшем принял сан священника, стал капелланом короля и настоятелем собора Святого Павла. Донна считают основоположником «метафизической школы» в английской поэзии. Его стихи, светские и религиозные, были опубликованы посмертно в 1633 г.

Эпиталама, сочиненная в Линкольн-Инн

I

Восток лучами яркими зажжен,

Прерви, Невеста, свой тревожный сон —

Уж радостное утро наступило,

И ложе одиночества оставь,

Встречай не сон, а явь!

Постель тоску наводит, как могила.

Сбрось простыню: ты дышишь горячо,

И жилка нежная на шее бьется,

Но скоро это свежее плечо

Другого, жаркого плеча коснется;

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!

II

О дщери Лондона, вам заодно

Хвала! Вы – наше золотое дно,

Для женихов неистощимый кладезь!

Вы – сами ангелы, да и к тому ж

За каждой может муж

Взять «ангелов», к приданому приладясь:

Вам провожать подругу под венец,

Цветы и брошки подбирать к убору;

Не пожалейте ж сил, чтоб наконец

Невеста, блеском затмевая Флору,

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной отныне нареклась.

III

А вы, повесы, дерзкие юнцы,

Жемчужин этих редкостных ловцы,

И вы, придворных стайка попугаев!

Селяне, возлюбившие свой скот,

И шалый школьный сброд —

Вы, помесь мудрецов и шалопаев:

Глядите зорче все! Вот входит в храм

Жених, а вот и Дева, миловидно

Потупя взор, ступает по цветам;

Ах, не красней, как будто это стыдно!

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!

IV

Двустворчатые двери раствори,

О Храм прекрасный, чтобы там, внутри,

Мистически соединились оба;

И чтобы долго-долго вновь ждала

Их гробы и тела

Твоя всегда несытая утроба.

Свершилось! Сочетал святой их крест,

Прошедшее утратило значенье,

Поскольку лучшая из всех невест,

Достойная похвал и восхищенья,

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной отныне нареклась.

V

Ах, как прелестны зимние деньки!

Чем именно? А тем, что коротки

И быстро ночь приводят. Жди веселий

Иных, чем танцы, – и иных отрад,

Чем бойкий перегляд,

Иных забав любовных, чем доселе.

Вот смерклося, и первая звезда

Явилась бледной точкою в зените;

Упряжке Феба по своей орбите

И полпути не проскакать, когда

Уже ты в совершенство облечешься

И женщиной отныне наречешься.

VI

Уже гостям пора в обратный путь,

Пора и музыкантам отдохнуть,

Да и танцорам – сделать передышку;

Для всякой твари в мире есть пора,

С полночи до утра,

Поспать, чтоб не перетрудиться лишку.

Лишь новобрачным нынче не до сна,

Для них труды особые начнутся:

В постель ложится девушкой она —

Дай Бог ей в том же виде не проснуться!

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!

VII

На ложе, как на алтаре Любви,

Лежишь ты нежной жертвой. О, сорви

Одежды эти, яркие тенёты!

Был ими день украшен, а не ты;

В одежде наготы,

Как истина, прекраснее всего ты!

Не бойся: эта брачная постель

Лишь для невинности могилой стала,

Для новой жизни это колыбель,

В ней обретешь ты все, чего искала:

Сегодня в совершенство облекись

И женщиной отныне нарекись!

VIII

Явленья ожидая жениха,

Она лежит, покорна и тиха,

Не в силах даже вымолвить словечка,

Пока он не склонится наконец

Над нею, словно Жрец,

Готовый потрошить свою овечку.

Даруйте радость ей, о Небеса! —

И сон потом навейте благосклонно.

Желанные свершились чудеса:

Она, ничуть не претерпев урона,

Сегодня в совершенство облеклась

И женщиной по праву нареклась.

Блоха

Взгляни и рассуди: вот блошка,

Куснула, крови выпила немножко,

Сперва – моей, потом – твоей;

И наша кровь перемешалась в ней.

Какое в этом прегрешенье?

Где тут бесчестье и кровосмешенье?

Пусть блошке гибель суждена —

Ей можно позавидовать: она

Успела радости вкусить сполна!

О погоди, в пылу жестоком

Не погуби три жизни ненароком:

Здесь, в блошке, – я и ты сейчас,

В ней храм и ложе брачное для нас;

Наперекор всему на свете

Укрылись мы в живые стены эти.

Ты смертью ей грозишь? Постой!

Убив блоху, убьешь и нас с тобой:

Ты не замолишь этот грех тройной.

Упрямица! Из прекословья

Взяла и ноготь обагрила кровью.

И чем была грешна блоха —

Тем, что в ней капля твоего греха?

Казнила – и глядишь победно:

Кровопусканье, говоришь, не вредно.

А коли так, что за беда? —

Прильни ко мне без страха и стыда:

В любви моей тем паче нет вреда.

Призрак

Когда убьешь меня своим презреньем,

Спеша с другим предаться наслажденьям,

О мнимая весталка! – трепещи:

Я к ложу твоему явлюсь в ночи

Ужасным гробовым виденьем,

И вспыхнет, замигав, огонь свечи.

Напрасно станешь тормошить в испуге

Любовника; он, игрищами сыт,

От резвой отодвинется подруги

И громко захрапит;

И задрожишь ты, брошенная всеми,

Испариной покрывшись ледяной,

И призрак над тобой

Произнесет… Но нет, еще не время! —

Не воскресить отвергнутую страсть;

Так лучше мщением упиться всласть,

Чем, устрашив, от зла тебя заклясть.

Пища любви

Амур мой погрузнел, отъел бока,

Стал неуклюж, неповоротлив он;

И я, приметив то, решил слегка

Ему урезать рацион,

Кормить его умеренностью впредь —

Неслыханная для Амура снедь!

По вздоху в день – вот вся его еда,

И то: глотай скорей и не блажи!

А если похищал он иногда

Случайный вздох у госпожи,

Я прочь вышвыривал дрянной кусок:

Он черств и станет горла поперек.

Порой из глаз моих он вымогал

Слезу, – и солона была слеза;

Но пуще я его остерегал

От лживых женских слез: глаза,

Привыкшие блуждать, а не смотреть,

Не могут плакать, разве что потеть.

Я письма с ним марал в единый дух,

А после – жег! Когда ж ее письму

Он радовался, пыжась, как индюк, —

Что пользы, я твердил ему,

За титулом, еще невесть каким,

Стоять наследником сороковым?

Когда же эту выучку прошел

И для потехи ловчей он созрел,

Как сокол, стал он голоден и зол:

С перчатки пущен, быстр и смел,

Взлетает, мчит и с лету жертву бьет!

А мне теперь – ни горя, ни забот.

Песенка

Трудно звездочку поймать,

Если скатится за гору;

Трудно черта подковать,

Обрюхатить мандрагору,

Научить медузу петь,

Залучить русалку в сеть,

И, старея,

Все труднее

О прошедшем не жалеть.

Если ты, мой друг, рожден

Чудесами обольщаться,

Можешь десять тысяч дён

Плыть, скакать, пешком скитаться;

Одряхлеешь, станешь сед

И поймешь, объездив свет:

Много разных

Дев прекрасных,

Только верных в мире нет.

Если встретишь, напиши —

Тотчас я пущусь по следу.

Нет, не надо, не спеши! —

Никуда я не поеду.

Кто мне клятвой подтвердит,

Что, пока письмо летит

И покуда

Я прибуду, —

Это чудо устоит?

Твикнамский сад

В тумане слёз, печалями повитый,

Я в этот сад вхожу, как в сон забытый;

И вот – к моим ушам, к моим глазам

Стекается живительный бальзам,

Способный залечить любую рану;

Но монстр ужасный, что во мне сидит,

Паук любви, который все мертвит,

В желчь превращает даже божью манну;

Воистину здесь чудно, как в Раю, —

Но я, предатель, в Рай привел змею.

Уж лучше б эти молодые кущи

Смял и развеял ураган ревущий!

Уж лучше б снег, нагрянув с высоты,

Оцепенил деревья и цветы,

Чтобы не смели мне в глаза смеяться!

Куда теперь укроюсь от стыда?

О Купидон, вели мне навсегда

Частицей сада этого остаться,

Чтоб мандрагорой горестной стонать

Или фонтаном у стены рыдать!

Пускай тогда к моим струям печальным

Придет влюбленный с пузырьком хрустальным:

Он вкус узнает нефальшивых слез,

Чтобы подделку не принять всерьез

И вновь не обмануть себя, как прежде;

Увы! судить о чувствах наших дам

По их коварным клятвам и слезам

Труднее, чем по тени об одежде.

Из них одна доподлинно верна, —

И тем верней меня убьет она!

К восходящему солнцу

Ты нам велишь вставать? С какой же стати?

Ужель влюбленным

Жить по твоим резонам и законам?

Прочь, наглый дурень, от моей кровати!

Ступай, детишкам проповедуй в школе,

Усаживай портного за работу,

Селян сутулых торопи на поле,

Напоминай придворным про охоту;

А у любви нет ни часов, ни дней —

И нет нужды размениваться ей!

Напрасно блеском хвалишься, светило!

Сомкнув ресницы,

Я бы тебя заставил вмиг затмиться, —

Когда бы это милой не затмило.

Зачем чудес искать тебе далёко,

Как нищему, бродяжить по вселенной?

Все пряности и жемчуга Востока —

Там или здесь? – ответь мне откровенно.

Где все цари, все короли земли?

В постели здесь – цари и короли!

Я ей – монарх, она мне – государство,

Нет ничего другого;

В сравненье с этим власть – пустое слово,

Богатство – прах, и почести – фиглярство.

Ты, Солнце, в долгих странствиях устало:

Так радуйся, что зришь на этом ложе

Весь мир – тебе заботы меньше стало,

Согреешь нас – и мир согреешь тоже;

Забудь иные сферы и пути,

Для нас одних вращайся и свети!

Прощание, запрещающее печаль

Как шепчет праведник «пора»

Своей душе, прощаясь тихо,

Пока царит вокруг одра

Печальная неразбериха,

Вот так, без ропота, сейчас

Простимся в тишине – пора нам;

Кощунством было б напоказ

Святыню выставлять профанам.

Страшат толпу толчки земли,

О них толкуют суеверы;

Но скрыто от людей вдали

Дрожание небесной сферы.

Любовь подлунную томит

Разлука бременем несносным:

Ведь суть влеченья состоит

В том, что потребно чувствам косным.

А нашу страсть влеченьем звать

Нельзя, ведь чувства слишком грубы;

Нерасторжимость сознавать —

Вот цель, а не глаза и губы.

Страсть наших душ над бездной той,

Что разлучить любимых тщится,

Подобно нити золотой,

Не рвется, сколь ни истончится.

Как ножки циркуля, вдвойне

Мы нераздельны и едины:

Где б ни скитался я, ко мне

Ты тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,

Склоняешься, как бы внимая,

Пока не повернет назад

К твоей прямой моя кривая.

Куда стезю ни повернуть,

Лишь ты – надежная опора

Тому, кто, замыкая путь,

К истоку возвратится снова.

Алхимия любви

Кто глубже мог, чем я, любовь копнуть,

Пусть в ней пытает сокровенну суть;

А я не докопался

До жилы этой, как ни углублялся

В рудник Любви, – там клада нет отнюдь.

Сие – одно мошенство;

Как химик ищет в тигле Совершенство,

Но счастлив, невзначай сыскав

Какой-нибудь слабительный состав,

Так все мечтают вечное блаженство

Обресть в любви; но вместо пышных грез

Находят счастье – с воробьиный нос.

Ужели впрямь платить необходимо

Всей жизнию своей – за тень от дыма?

За то, чем каждый шут

Сумеет насладиться в пять минут

Вслед за нехитрой брачной пантомимой?

Влюбленный кавалер,

Что славит (ангелов беря в пример)

Сиянье духа, а не плоти,

Должно быть, слышит, по своей охоте,

И в дудках свадебных – музыку сфер.

Нет, знавший женщин скажет без раздумий:

И лучшие из них – мертвее мумий.

Прощание с любовью

Любви еще не зная,

Я в ней искал неведомого рая,

Я так стремился к ней,

Как в смертный час безбожник окаянный

Стремится к благодати безымянной

Из бездны темноты своей:

Незнанье

Лишь пуще разжигает в нас желанье,

Мы вожделеем – и растет предмет,

Мы остываем – сводится на нет.

Так жаждущий гостинца

Ребенок, видя пряничного принца,

Готов его украсть;

Но через день желание забыто,

И не внушает больше аппетита

Обгрызенная эта сласть;

Влюбленный,

Еще недавно пылко исступленный,

Добившись цели, скучен и не рад,

Какой-то меланхолией объят.

Зачем, как Лев и Львица,

Не можем мы играючи любиться?

Печаль для нас – намек,

Чтоб не был человек к утехам жаден,

Ведь каждая нам сокращает на день

Отмеренный судьбою срок;

А краткость

Блаженства и существованья шаткость

Опять в нас подстрекают эту прыть —

Стремление в потомстве жизнь продлить.

О чем он умоляет,

Смешной чудак? О том, что умаляет

Его же самого, —

Как свечку, жжет, как воск на солнце, плавит,

Пока он обольщается и славит

Сомнительное божество.

Подальше

От сих соблазнов, их вреда и фальши! —

Но Змея грешного (так он силен)

Цитварным семенем не выгнать вон.

Элегии

Портрет

Возьми на память мой портрет; а твой —

В груди, как сердце, навсегда со мной.

Дарю лишь тень, но снизойди к даренью:

Ведь я умру – и тень сольется с тенью.

…Когда вернусь, от солнца черным став

И веслами ладони ободрав,

Заволосатев грудью и щеками,

Обветренный, обвеянный штормами,

Мешок костей, – скуластый и худой,

Весь в пятнах копоти пороховой,

И упрекнут тебя, что ты любила

Бродягу грубого (ведь это было!) —

Мой прежний облик воскресит портрет,

И ты поймешь: сравненье не во вред

Тому, кто сердцем не переменился

И обожать тебя не разучился.

Пока он был за красоту любим,

Любовь питалась молоком грудным;

Но в зрелых летах ей уже некстати

Питаться тем, что годно для дитяти.

Отречение

Дозволь служить тебе – но не задаром,

Как те, что чахнут, насыщаясь паром

Надежд, – иль нищенствуют от щедрот

Ласкающих посулами господ.

Не так меня в любовный чин приемли,

Как вносят в королевский титул земли

Для вящей славы, – жалок мертвый звук!

Я предлагаю род таких услуг,

Которых плата в них самих сокрыта.

Что мне без прав – названье фаворита?

Пока я прозябал, еще не знав

Сих мук Чистилища, – не испытав

Ни ласк твоих, ни клятв с их едкой лжою,

Я мнил: ты сердцем воск и сталь душою.

Вот так цветы, несомые волной,

Притягивает крутень водяной

И, в глубину засасывая, топит;

Так мотылька бездумного торопит

Свеча, дабы спалить в своем огне;

И так предавшиеся Сатане

Бывают им же преданы жестоко!

Когда я вижу Реку, от истока

Струящуюся в блеске золотом

Столь неразлучно с Руслом, а потом

Почавшую бурлить и волноваться,

От брега к брегу яростно кидаться,

Вздуваясь от гордыни, если вдруг

Над ней склонится некий толстый Сук,

Чтоб, и сама себя вконец измуча

И шаткую береговую кручу

Язвящими лобзаньями размыв,

Неудержимо ринуться в прорыв —

С бесстыжим ревом, с пылом сумасбродным,

Оставив Русло прежнее безводным, —

Я мыслю, горечь в сердце затая:

Она – сия Река, а Русло – я.

Прочь, горе! Ты бесплодно и недужно;

Отчаянью предавшись, безоружна

Любовь перед лицом своих обид:

Боль тупит, – но презрение острит.

Вгляжусь в тебя острей и обнаружу

Смерть на щеках, во взорах тьму и стужу,

Лишь тени милосердья не найду;

И от любви твоей я отпаду,

Как от погрязшего в неправде Рима.

И буду тем силен неуязвимо:

Коль первым я проклятья изреку,

Что отлученье мне – еретику!

Изменчивость

Пусть накрепко перстами и устами

Союз любви скрепила ты меж нами

И, пав, тем паче в любящих глазах

Возвысилась, – но не развеян страх!

Ведь женщины, как музы, благосклонны

Ко всем, кто смеет презирать препоны.

Мой чиж из клетки может улететь,

Чтоб завтра угодить в другую сеть,

К ловцу другому; уж таков обычай,

Чтоб были женщины мужской добычей.

Природа постоянства не блюдет,

Все изменяют: зверь лесной и скот.

Так по какой неведомой причине

Должна быть женщина верна мужчине?

Вольна галера, хоть прикован раб:

Пускай гребет, покуда не ослаб!

Пусть сеет пахарь семя животворно! —

Но пашня примет и другие зерна.

Впадает в море не один Дунай,

Но Эльба, Рейн и Волга – так и знай.

Ты любишь; но спроси свою природу,

Кого сильней – меня или свободу?

За сходство любят; значит, я, чтоб стать

Тебе любезным, должен изменять

Тебе с любой? О нет, я протестую!

Я не могу, прости, любить любую.

С тобою я тягаться не рискну,

Хоть мой девиз: «не всех, но не одну».

Кто не видал чужих краев – бедняга,

Но жалок и отчаянный бродяга.

Смердящий запах у стоячих вод,

Но и в морях порой вода гниет.

Не лучше ли, когда кочуют струи

От брега к брегу, ласки им даруя?

Изменчивость – источник всех отрад,

Суть музыки и вечности уклад.

На раздевание возлюбленной

Скорей сударыня! я весь дрожу,

Как роженица, в муках я лежу;

Нет хуже испытанья для солдата —

Стоять без боя против супостата.

Прочь – поясок! небесный обруч он,

В который мир прекрасный заключен.

Сними нагрудник, звездами расшитый,

Что был от наглых глаз тебе защитой;

Шнуровку распусти! уже для нас

Куранты пробили заветный час.

Долой корсет! он – как ревнивец старый,

Бессонно бдящий за влюбленной парой.

Твои одежды, обнажая стан,

Скользят, как тени с утренних полян.

Сними с чела сей венчик золоченый —

Украсься золотых волос короной,

Скинь башмачки – и босиком ступай

В святилище любви – альковный рай!

В таком сиянье млечном серафимы

На землю сходят, праведникам зримы;

Хотя и духи адские порой

Облечься могут лживой белизной, —

Но верная примета не обманет:

От тех – власы, от этих плоть восстанет.

Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою,

Смирю – и заселю одним собою.

О мой трофей, награда из наград,

Империя моя, бесценный клад!

Я волен лишь в плену твоих объятий.

И ты подвластна лишь моей печати.

Явись же в наготе моим очам:

Как душам – бремя тел, так и телам

Необходимо сбросить груз одежды,

Дабы вкусить блаженство. Лишь невежды

Клюют на шелк, на брошь, на бахрому —

Язычники по духу своему!

Пусть молятся они на переплеты,

Не видящие дальше позолоты

Профаны! Только избранный проник

В суть женщин, этих сокровенных книг

Ему доступна тайна. Не смущайся, —

Как повитухе, мне теперь предайся.

Прочь это девственное полотно! —

Ни к месту, ни ко времени оно.

Продрогнуть опасаешься? Пустое!

Не нужно покрывал: укройся мною.

Любовная наука

Дуреха! сколько я убил трудов,

Пока не научил в конце концов

Тебя – премудростям любви. Сначала

Ты ровно ничего не понимала

В таинственных намеках глаз и рук;

И не могла определить на звук,

Где дутый вздох, а где недуг серьезный;

Или узнать по виду влаги слезной,

Озноб иль жар поклонника томит;

И ты цветов не знала алфавит,

Который, душу изъясняя немо,

Способен стать любовною поэмой!

Как ты боялась очутиться вдруг

Наедине с мужчиной, без подруг,

Как робко ты загадывала мужа!

Припомни, как была ты неуклюжа,

Как то молчала целый час подряд,

То отвечала вовсе невпопад,

Дрожа и запинаясь то и дело.

Клянусь душой, ты создана всецело

Не им (он лишь участок захватил

И крепкою стеной огородил),

А мной, кто, почву нежную взрыхляя,

На пустоши возделал рощи рая.

Твой вкус, твой блеск – во всем мои труды;

Кому же, как не мне, вкусить плоды?

Ужель я создал кубок драгоценный,

Чтоб из баклаги пить обыкновенной?

Так долго воск трудился размягчать,

Чтобы чужая втиснулась печать?

Объездил жеребенка – для того ли,

Чтобы другой скакал на нем по воле?

Любовная война

Пока меж нами бой, другим задирам

Дай отворот – и отпусти их с миром;

Лишь мне, прекрасный Град, врата открой!

Возжаждет ли других наград герой?

К чему нам разбирать фламандцев смуты:

Строптива чернь или тираны люты —

Кто их поймет! Все тумаки тому,

Кто унимает брань в чужом дому.

Французы никогда нас не любили,

А тут и бога нашего забыли;

Лишь наши «ангелы» у них в чести:

Увы, нам этих падших не спасти!

Ирландию трясет, как в лихорадке:

То улучшенье, то опять припадки.

Придется, видно, ей кишки промыть

Да кровь пустить – поможет, может быть.

Что ждет нас в море? Радости Мидаса:

Златые сны – и впроголодь припаса;

Под жгучим солнцем в гибельных краях

До срока можно обратиться в прах.

Корабль – тюрьма, причем сия темница

В любой момент готова развалиться;

Иль монастырь, но торжествует в нем

Не кроткий мир, а дьявольский содом;

Короче, то возок для осужденных

Или больница для умалишенных:

Кто в Новом Свете приключений ждет,

Стремится в Новый, попадет на Тот.

Хочу я здесь, в тебе искать удачи —

Стрелять и влагой истекать горячей;

В твоих объятьях мне и смерть, и плен;

Мой выкуп – сердце, дай свое взамен!

Все бьются, чтобы миром насладиться;

Мы отдыхаем, чтобы вновь сразиться.

Там – варварство, тут – благородный бой;

Там верх берут враги, тут верх – за мной.

Там бьют и режут в схватках рукопашных,

А тут – ни пуль, ни шпаг, ни копий страшных.

Там лгут безбожно, тут немножко льстят,

Там убивают смертных – здесь плодят.

Для ратных дел бойцы мы никакие;

Но, может, наши отпрыски лихие

Сгодятся в строй. Не всем же воевать:

Кому-то надо и клинки ковать;

Есть мастера щитов, доспехов, ранцев…

Давай с тобою делать новобранцев!

Послания

Томасу Вудворду

Ступай, мой стих хромой, к кому – сам знаешь;

В дороге, верно, ты не заплутаешь.

Я дал тебе, мой верный вестовщик,

Подобье стоп, и разум, и язык.

Будь за меня предстатель и молитель,

Я твой один Творец, ты мой Спаситель.

Скажи ему, что долгий, мудрый спор,

В чем ад и где, окончен с этих пор;

Доказано, что ад есть разлученье

С друзьями – и безвестности мученье —

Здесь, где зараза входит в каждый дом

И поджидает за любым углом.

С тобой моя любовь: иди, не мешкай,

Моей ты будешь проходною пешкой,

Коль избегу ужасного конца;

А нет – так завещаньем мертвеца.

Томасу Вудворду

Тревожась, будто баба на сносях,

Надежду я носил в себе и страх:

Когда ж ты мне напишешь, вертопрах?

Я вести о тебе у всех подряд

Выклянчивал, любой подачке рад,

Гадая по глазам, кто чем богат.

Но вот письмо пришло, и я воскрес,

Голь перекатная, я ныне Крез,

Голодный, я обрел деликатес.

Душа моя, поднявшись от стола,

Поет: хозяйской милости хвала!

Все, что твоя любовь моей дала,

Обжорствуя, я смел в один присест;

Кого кто любит, тот того и ест.

Эдварду Гилпину

Как все кривое жаждет распрямиться,

Так стих мой, копошась в грязи, стремится

Из низменности нашей скорбной ввысь

На гордый твой Парнас перенестись.

Оттуда ты весь Лондон зришь, как птица;

Я принужден внизу, как червь, ютиться.

В столице нынче развлечений ноль,

В театрах – запустение и голь.

Таверны, рынки будто опростались,

Как женщины, – и плоскими остались.

Насытить нечем мне глаза свои:

Всё казни да медвежии бои.

Пора бежать в деревню, право слово,

Чтоб там беглянку-радость встретить снова.

Держись и ты укромного угла;

Но не жирей, как жадная пчела,

А как купец, торгующий с Москвою,

Что летом возит грузы, а зимою

Их продает, – преобрази свой Сад

В полезный Улей и словесный Склад.

Шторм

Кристоферу Бруку

Тебе – почти себе, зане с тобою

Мы сходственны (хоть я тебя не стою),

Шлю несколько набросков путевых;

Ты знаешь, Хильярда единый штрих

Дороже, чем саженные полотна, —

Не обдели хвалою доброхотной

И эти строки. Для того и друг,

Чтоб другом восхищаться сверх заслуг.

Британия, скорбя о блудном сыне,

Которого, быть может, на чужбине

Погибель ждет (кто знает наперед,

Куда Фортуна руль свой повернет?),

За вздохом вздох бессильный исторгала,

Пока наш флот томился у причала,

Как бедолага в яме долговой.

Но ожил бриз, и флаг над головой

Затрепетал под ветерком прохладным —

Таким желанным и таким отрадным,

Как окорока сочного кусок

Для слипшихся от голода кишок.

Подобно Сарре мы торжествовали,

Следя, как наши паруса вспухали.

Но как приятель, верный до поры,

Склонив на риск, выходит из игры,

Так этот ветерок убрался вскоре,

Оставив нас одних в открытом море.

И вот, как два могучих короля,

Владений меж собой не поделя,

Идут с огромным войском друг на друга,

Сошлись два ветра – с севера и с юга;

И волны вспучили морскую гладь

Быстрей, чем это можно описать.

Как выстрел, хлопнул под напором шквала

Наш грот; и то, что я считал сначала

Болтанкой скверной, стало в полчаса

Свирепым штормом, рвущим паруса.

О бедный, злополучный мой Иона!

Я проклинаю их, – бесцеремонно

Нарушивших твой краткий сон, когда

Хлестала в снасти черная вода!

Сон – лучшее спасение от бедствий:

И смерть, и воскрешенье в этом средстве.

Проснувшись, я узрел, что мир незрим,

День от полуночи неотличим,

Ни севера, ни юга нет в помине,

Кругом Потоп, и мы – в его пучине!

Свист, рев и грохот окружали нас,

Но в этом шуме только грома глас

Был внятен; ливень лил с такою силой,

Как будто дамбу в небесах размыло.

Иные, в койки повалясь ничком,

Судьбу молили только об одном:

Чтоб смерть скорей их муки прекратила;

Иль, как несчастный грешник из могилы

Трубою призванный на Божий суд,

Дрожа, высовывались из кают.

Иные, точно обомлев от страха,

Следили тупо в ожиданье краха

За судном; и казалось впрямь оно

Смертельной немощью поражено:

Трясло в ознобе мачты, разливалась

По палубе и в трюме бултыхалась

Водянка мерзостная; такелаж

Стонал от напряженья; парус наш

Был ветром-вороном изодран в клочья,

Как труп повешенного прошлой ночью.

Возня с насосом измотала всех,

Весь день качаем, а каков успех?

Из моря в море льем, – а в этом деле

Сизиф рассудит, сколько преуспели.

Гул беспрерывный уши заложил.

Да что нам слух, коль говорить нет сил?

Перед подобным штормом, без сомненья,

Ад – легкомысленное заведенье,

Смерть – просто эля крепкого глоток,

А уж Бермуды – райский уголок.

Мрак заявляет право первородства

На мир – и закрепляет превосходство,

Свет в небеса изгнав. И с этих пор

Быть хаосом – вселенной приговор.

Покуда Бог не изречет другого,

Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.

Прощай! От этой качки так мутит,

Что и к стихам теряешь аппетит.

Генри Гудьеру, побуждая его отправиться путешествовать за границу

Кто новый год кроит на старый лад,

Тот сокращает сам свой век короткий:

Мусолит он в который раз подряд

Все те же замусоленные четки.

Дворец, когда он зодчим завершен,

Стоит, не возносясь мечтой о небе;

Но не таков его хозяин: он

Упорно жаждет свой возвысить жребий.

У тела есть свой полдень и зенит,

За ними следом – тьма; но Гостья тела,

Она же солнце и луну затмит,

Не признает подобного предела.

Душа, труждаясь в теле с юных лет,

Все больше алчет от работы тяжкой;

Ни голодом ее морить не след,

Ни молочком грудным кормить, ни кашкой.

Добудь ей взрослой пищи. Испытав

Роль школяра, придворного, солдата,

Подумай: не довольно ли забав,

В страду грешна пустая сил растрата.

Ты устыдился? Отряси же прах

Отчизны; пусть тебя другая драма

На время развлечет. В чужих краях

Не больше толка, но хоть меньше срама.

Чужбина тем, быть может, хороша,

Что вчуже ты глядишь на мир растленный.

Езжай. Куда? – не все ль равно. Душа

Пресытится любою переменой.

На небесах ее родимый дом,

А тут – изгнанье; так угодно Богу,

Чтоб, умудрившись в странствии своем,

Она вернулась к ветхому порогу.

Все, что дано, дано нам неспроста,

Так дорожи им, без надежд на случай,

И знай: нас уменьшает высота,

Как ястреба, взлетевшего за тучи.

Вкус истины познать и возлюбить —

Прекрасно, но и страх потребен Божий,

Ведь, помолившись, к вечеру забыть

Обещанное поутру – негоже.

Лишь на себя гневись и не смотри

На грешных. Но к чему я повторяю

То, что твердят любые буквари,

И что на мисках пишется по краю?

К тому, чтобы ты побыл у меня;

Я лишь затем и прибегаю к притчам,

Чтоб без возка, без сбруи и коня

Тебя, хоть в мыслях, привезти к нам в Митчем.

Генри Уоттону

Сэр, в письмах душ слияние тесней,

Чем в поцелуях; разговор друзей

В разлуке – вот что красит прозябанье,

Когда и скорби нет – лишь упованье

На то, что день последний недалек

И, Пук травы, я лягу в общий Стог.

Жизнь – плаванье; Деревня, Двор и Город

Суть Рифы и Реморы. Борт распорот

Иль Прилипала к днищу приросла —

Так или этак не избегнуть зла.

В печи экватора горишь иль стынешь

Близ ледовитых полюсов – не минешь

Беды: держись умеренных широт;

Двор чересчур бока тебе печет

Или Деревня студит – все едино;

Не Град ли золотая середина?

Увы, Тарантул, Скорпион и Скат —

Не щедрый выбор; точно так и Град.

Из трех что назову я худшей скверной?

Все худшие: ответ простой, но верный.

Кто в Городе живет, тот глух и слеп,

Как труп ходячий: Город – это склеп.

Двор – балаган, где короли и плуты

Одной, как пузыри, тщетой надуты.

Деревня – дебрь затерянная; тут

Плодов ума не ценят и не чтут.

Дебрь эта порождает в людях скотство,

Двор – лизоблюдство, Город – идиотство.

Как элементы все, один в другом,

Сливались в Хаосе довременном,

Так Похоть, Спесь и Алчность, что присущи

Сиим местам, одна в другой живущи,

Кровосмесительствуют и плодят

Измену, Ложь и прочих гнусных чад.

Кто так от них Стеною обнесется,

Что скажет: грех меня, мол, не коснется?

Ведь люди – губки; странствуя среди

Проныр, сам станешь им, того гляди.

Рассудок в твари обернулся вредом:

Пал первым Ангел, черт и люди – следом.

Лишь скот не знает зла; а мы – скоты

Во всем, за исключеньем простоты.

Когда б мы сами на себя воззрились

Сторонним оком, – мы бы удивились,

Как быстро Утопический балбес

В болото плутней и беспутства влез.

Живи в себе: вот истина простая;

Гости везде, нигде не прирастая.

Улитка всюду дома, ибо дом

Несет на собственном горбу своем.

Бери с нее пример не торопиться;

Будь сам своим Дворцом, раз мир – Темница.

Не спи, ложась безвольно на волну,

Как поплавок, – и не стремись ко дну,

Как с лески оборвавшейся грузило:

Будь рыбкой хитрою, что проскользила —

И не слыхать ее – простыл и след;

Пусть спорят: дышат рыбы или нет.

Не доверяй Галеновой науке

В одном: отваром деревенской скуки

Придворную горячку не унять:

Придется весь желудок прочищать.

А впрочем, мне ли раздавать советы?

Сэр, я лишь Ваши повторил заветы —

Того, что, дальний совершив вояж,

Германцев ересь и французов блажь

Узнал – с безбожием латинским вкупе —

И, как Анатом, покопавшись в трупе,

Извлек урок для всех времен и стран.

Он впитан мной – и не напрасно

ДАНН

Графине Бедфорд

Рассудок – левая рука души,

А вера – правая. Кто зрит Вас рядом,

Тот разумеет, как Вы хороши,

Я ж верую, не досягая взглядом.

Неладно человеку быть левшой,

А одноруким вовсе непригоже;

И вот, во что я верю всей душой,

Теперь обнять умом хочу я тоже.

Зане тот ближе к Богу, кто постиг

Деяния святых, – я изучаю

Круг Ваших избранных друзей и книг

И мудрость Ваших дел постигнуть чаю.

Вотще! громада свойств грозит уму

И пониманья превосходит меру,

Отбрасывая душу вспять – к тому,

Что в ней питает внутреннюю веру.

Я верю: Вы добры. Еретики

Пускай сие опровергают рьяно:

Не сокрушат наскоки и плевки

Шипящих волн скалу у океана.

Во всяком теле некий есть бальзам,

Целящий и дающий силы внове

При их ущербе; их досталось Вам

Два: красота и благородство крови.

Вдобавок, млеко чистоты смешав

С плодами знаний, Вы нашли особый,

Почище Митридатова, состав,

Не уязвимый никакою злобой.

Он Ваш насущный хлеб. Ограждены

От зла в своей сияющей стихии,

Вы добрый ангел в образе жены,

Нам явленный с начала дней впервые.

Свершите ж мытарство любви святой

И дань сердец снесите Господину;

Отдайте эту жизнь в придачу к той

Иль слейте обе вместе, во едину.

Но видит Бог: я нашей встречи там

За все добро вселенной не отдам.

Томас Нэш

1567–1601

Сын провинциального пастора, Нэш был принят на стипендию в Кембриджский университет как «недостаточный студент». С 1588 года жил в Лондоне, где раскрылся его блестящий талант прозаика, сатирика и полемиста. Нэшу принадлежит первый английский плутовской роман, «Злосчастный путешественник, или Жизнь Джека Уилтона» (1594), являющийся в то же время образцом тотальной литературной пародии. В 1597 году за пьесу «Собачий остров» (не сохранилась) был арестован вместе со своим соавтором Беном Джонсоном. Его «Литания во время чумы», благодаря которой он вошел во все хрестоматии поэзии, – песня из пьесы «Завещание Саммерса», где ее исполняет Уилл Саммерс, придворный шут Генриха VIII.

Литания во время чумы

Прощай, о мир прекрасный!

Пусты твои соблазны,

Безумны увлеченья,

От смерти нет спасенья.

Не сплю, томлюсь на ложе.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Живущие богато,

Вам не поможет злато;

Всех лекарей припарки

Бессильней ножниц Парки;

Мороз от них по коже.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Увянут розы мая,

Померкнет воздух рая,

Прах скроет лик Елены:

Все люди в мире бренны,

И королевы – тоже.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Узнай же, Гектор смелый,

Как люты смерти стрелы,

Бежать их бесполезно;

Земля врата разверзла.

Всех жадный червь изгложет.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Шут, мастер скоморошин,

Взгляни: вот гость непрошен,

Се – истребитель мира,

В руке его – секира.

Что – проняло до дрожи?

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Так здравствуй, злая гибель,

Ты нам даруешь прибыль.

Земные погорельцы,

Мы все – небес владельцы.

Прочь – смертные одежи!

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Джон Дэвис

1569–1626

Получил образование в Оксфорде, занимался юридической практикой в Лондоне. Впоследствии получил должность верховного прокурора Ирландии. Его «Гимны Астрее» воспевают королеву Елизавету в двадцати шести изысканных акростихах. Ученая поэзия сэра Джона Дэвиса выделяется на фоне бесчисленных сонетистов 1590-х годов, которых он пародировал в своих «дурацких сонетах» («gulling sonnets»). Наибольший интерес в наследии Дэвиса представляют философские поэмы: «Орхестра», описывающая мир как танец, и «Nosce Teipsum» – поэтический диспут о бессмертии души (название переводится как «Познай самого себя», латинский вариант греческого изречения).

Спор о бессмертии

(Из поэмы «Nosce Teipsum»)

Хоть разум наш строптив – и до сих пор

Спор о бессмертье средь людей не стих,

Сам этот о вещах бессмертных спор

Бессмертие доказывает их.

Способность рассуждать о нем – залог

Того, что мы бессмертье обретем:

Будь смертен человек, он бы не смог

Бессмертное постичь своим умом.

Ведь мысли человека – зеркала;

Как те, что в комнатах у нас висят,

Творенья матерьяльного стекла,

Не матерьяльных форм не отразят, —

Так, если в наших мыслях отражен

Бог истинный и сонм небесных сил,

Бессмертен Разум наш – иначе б он

Бессмертных образов не отразил.

Когда бы, например, постигнул скот,

Что значит разум, он и сам бы стал

Разумным, – ибо только тот поймет

Полет, кто сам когда-нибудь летал.

Когда Душа, в сомненьях трепеща,

Взмывает на крылах своих в зенит,

Она сама – бессмертия праща,

Пусть доказать совсем иное мнит.

Одна лишь мысль о вечном – в тот же миг

Способна унести в такую высь,

Куда телесный, бренный наш двойник

Не смеет и в мечтаньях унестись!

Бен Джонсон

1572–1637

Джонсон был сыном каменщика и сам в молодости работал каменщиком. Окончил Вестминстерскую грамматическую школу, где его наставником в античной литературе был великолепный ученый Уильям Кэмден. Служил солдатом в Нидерландах, вернувшись в Англию, присоединился к актерской группе, и вскоре сам стал писать для театра. Среди лучших пьес, доныне оставшихся в репертуаре театра, «Вольпоне» (1606) и «Алхимик» (1610). Джонсон четырежды сидел в тюрьме: один раз – за убийство на дуэли, два раза – за «дерзкие» пьесы и в последний раз – в связи с Пороховым заговором в 1605 году; но в конце концов попал в фавор при дворе и удостоился от Иакова звания поэта-лауреата (с пенсией). Свои стихи опубликовал вместе с пьесами в большом томе «Сочинения» в 1616 г.

Первенцу моему Бенджамену

Прощай, сынок! немилосердный Рок

Мне будто руку правую отсёк.

Тебя мне Бог лишь на́ семь лет ссудил;

Я должен был платить – и заплатил.

Душа моя болит. О, почему

Болит, а не завидует тому,

Кто избежал земной судьбы отцов —

Зла, скорби, старости, в конце концов?

Спи, кровь моя, до Божьих петухов;

Ты лучшим был из всех моих стихов.

Я сам свои надежды погубил:

Грех так любить, как я тебя любил.

Песочные часы

Взгляни на этот тонкий прах,

Струящийся в часах

Стеклянных;

Поверишь ли, что это был

Тот, кто любил

Свет глаз желанных?

Он в них сгорел, как мотылек,

И прахом в эту колбу лег,

Испепеленный;

Но обрести покой не смог

И самый прах влюбленный.

Томас Бастард

1566–1618

Томас Бастард закончил Оксфордский университет, где принял сан священника, был талантливым проповедником и одно время капелланом графа Саффолкского. Первая его публикация – стихотворение в сборнике элегий на смерть Филипа Сидни. Свою единственную книгу остроумных и меланхолических эпиграмм «Chrestoleros» Бастард опубликовал в 1598 году. Говорят, что под конец жизни он сошел с ума и окончил свою жизнь в долговой тюрьме в Дорчестере.

Лепечущий малыш

Смешно и сладко слушать, как дитя

Над первым слогом трудится кряхтя.

Старается неловкая ракетка

Отбросить звук – но слабо и не метко.

Там язычок, толкаясь в нежный свод,

Никак опоры должной не найдет.

Курок дает осечку за осечкой;

И наконец – срывается словечко,

Смешно оскальзываясь на ходу, —

Как будто человек идет по льду.

О веке нынешнем

Князей, господ кругом – как никогда,

А рыцарства не сыщешь и следа.

Как никогда, кругом домов богатых,

Но корки не дождешься в тех палатах.

Как никогда, друзьями полон свет.

«День добрый!» – «Добрый день!» – а добрых нет.

Ученых уйма, а ума не стало;

Тьма набожных, а милостивых мало.

В судах законы загнаны в тупик.

Где правда? Или там, где громче крик?

Век шествует вперед, бурлит, гордится.

Но гибнет истина, а грех плодится.

О наследии отцовском

Рачительность отцов нам сберегла

Мир в целости, за малым лишь изъятьем.

Увы, мы промотали все дотла;

Чем нас помянут сыновья? – Проклятьем.

Мы истощили сок земли живой,

Засеяли бесплодьем наши нивы;

Леса и рощи, пышные листвой,

Теперь сквозят, клочкасты и плешивы.

Мы памятники прошлого смели,

Разграбили сокровищницы храмов;

И честь и слава – брошены в пыли.

Что скажут сыновья, на это глянув?

Мир обречен. Коль Бог не поспешит,

Сама же тварь творенье сокрушит.

Томас Кэмпион

1567–1620

Кэмпион сочетал в себе талант поэта и музыканта. Он рано осиротел. Учился в Кембридже и юридической школе Грейз-Инн. Не чувствуя призвания к адвокатскому ремеслу, в тридцатилетнем возрасте уехал во Францию учиться медицине, и эта профессия в последующие годы стала для него основным средством к существованию. Первая «Книга песен» Кэмпиона вышла в соавторстве с композитором Филипом Россетером (1601), следующие «Две книги песен» (1613) и «Третья и четвертая книги песен» (1617) принадлежали ему целиком. Кэмпион сочинил также несколько придворных масок и любопытный трактат «Заметки об искусстве английской поэзии» (1602), в котором он высказывается против рифмы и силлабо-тонического стихосложения.

Взгляни, как верен я, и оцени

Взгляни, как верен я, и оцени;

Что выстрадал, в заслугу мне вмени.

Надежда, окрыленная тобой,

Летит домой, спешит на голос твой.

Великой я награды запросил;

Но много сердца отдано и сил.

Иные из былых моих друзей

Достигли и богатств, и должностей;

Из жалости, в насмешку иль в упрек

Они твердят, что так и я бы мог.

О дорогая, полюби меня —

И стихнет эта злая болтовня.

Ты не прекрасна, хоть лицом бела

Ты не прекрасна, хоть лицом бела,

И не мила, хоть свеж румянец твой;

Не будешь ни прекрасна, ни мила,

Пока не смилуешься надо мной.

С холодным сердцем в сети не лови:

Нет красоты, покуда нет любви.

Не думай, чтобы я томиться стал

По прелестям твоим, не зная их;

Я вкуса губ твоих не испытал,

Не побывал в объятиях твоих.

Будь щедрой и сама любовь яви,

Коль хочешь поклоненья и любви.

Нежная ликом Лаура

Нежная ликом Лаура,

Услади нас немым напевом

Красоты твоей – бессловесной

Музыки дивной!

Ласковых этих линий

Так волшебно льются созвучья;

Если небо – музыка, с неба

Облик твой светлый!

Грубые наши напевы

Благодати ищут напрасно,

Лишь твоя красота не знает

Фальши разлада.

Чистая в ней отрада,

Как в ручьях прозрачно текущих

Вечно свежая, вечно благо —

датная влага.

Спи безмятежно, мой прекрасный враг

Спи безмятежно, мой прекрасный враг,

Не потревожу дремлющего льва;

С меня довольно видеть просто так

Уста, с которых гневные слова

Срывались столько раз, любви в упрек;

Их вид во сне нисколько не жесток.

Покойно ли тебе, моя гроза?

В какую грезу ты погружена?..

Глянь! выкатилась из-под век слеза:

Порой сильнее яви – чары сна.

О добрый Сон! Скорее пробуди

Любовь и жалость у нее в груди!

Роберт Геррик

1591–1674

Геррик в юности работал подмастерьем у своего дяди-ювелира. Шесть лет спустя бросил это ремесло, поступил в Кембриджский университет и в 1620 году получил степень магистра. Последующие годы провел главным образом в Лондоне, где вращался в литературных кругах, близких к Бену Джонсону. В 1630 году получил приход в Девоншире, который у него отняли в годы гражданской войны и вернули лишь после Реставрации. Единственная книга «Геспериды» (1648) включает стихи как светского, так и духовного содержания. Поэзия Геррика отличается изяществом, эпиграмматической сжатостью и дерзкой неожиданностью эпитетов и сравнений.

Пленительность беспорядка

Небрежность легкая убора

Обворожительна для взора.

Батиста кружевные складки

В прелестно-зыбком беспорядке,

Шнуровка на корсаже алом,

Затянутая как попало,

Бант, набок сбившийся игриво,

И лент капризные извивы,

И юбка, взвихренная бурей

В своем волнующем сумбуре,

И позабытая застежка

Ботинка (милая оплошка!) —

Приятней для ума и чувства,

Чем скучной точности искусство.

О платье, в котором явилась Юлия

Впивая аромат ее шагов,

Я таю, ах! я умереть готов —

Весь в благорастворении шелков.

Я различаю сквозь туман в глазах

Мерцанье складок, трепет их и взмах —

Тону, тону в волановых волнах.

Джордж Герберт

1593–1633

Сын леди Магдален Герберт, покровительницы Джона Донна. Как и его старший брат Эдуард Герберт (лорд Герберт из Чербери), дружил с Донном и испытал его влияние как поэт. Учился в Кембридже и сделал отличную академическую карьеру. Его латинские стихи на смерть матери были опубликованы в 1627 году вместе с погребальной проповедью Донна. Вскоре после этого принял священнический чин и был назначен настоятелем церкви в Бемертоне, вблизи Солсбери, где снискал общее уважение прихожан. Умер от чахотки в 1633 году, послав перед смертью другу свои религиозные стихи с просьбой напечатать их, «если они могут принести пользу хоть одной христианской душе», или, в противном случае, сжечь. Так появилась одна из самых знаменитых книг в английской поэзии – «Храм» Джорджа Герберта.

Молитва

Молитва – Божий дух, живящий плоть,

Веселье церкви, праведников пир,

В земной опаре – истины щепоть,

Паломничество сердца в горний мир;

Ларь жизни, опрокинутый вверх дном,

Пересоздавшие себя уста,

Баллиста грешных, обращенный гром,

Таран, стучащий в райские врата;

Покой и нежность, радость и любовь,

В пустыне – манна, после стуж – апрель,

Наряд невесты, выбеленный вновь,

И Млечный Путь, и жаворонка трель;

Благоуханье, благовест со звезд;

Души, еще кровоточащей, рост.

Джон Мильтон

1608–1674

Сын лондонского нотариуса, Мильтон учился в Школе Святого Павла, изучил не только латынь и древнегреческий, но и древнееврейский. Продолжил обучение в Кембридже, где много времени посвящал поэзии, причем писал стихи на латыни, английском и итальянском языках. Получив степень магистра, жил в деревне, путешествовал по Италии, писал стихи по заказу двора (маска «Комус», 1634). В борьбе короля и парламента Мильтон занял антироялистскую позицию. В марте 1649 года получил должность латинского секретаря при Государственном совете. Около этого времени начал терять зрение и полностью ослеп в 1652 году. Годы после Реставрации провел в опале, работая над своей великой поэмой «Потерянный рай» и другими сочинениями. Драматическая поэма «Самсон-борец» рассказывает о библейском герое Самсоне среди его врагов-филистимлян. Он уже предан Далилой, взят в плен и ослеплен, но у него хватает сил на последний подвиг.

Слепота

(Из трагедии «Самсон-борец»)

О слепота, ты – худшее из зол!

Незрячим быть среди врагов – страшней

Темницы, рабства, старости бессильной!

Свет, это первое творенье Божье,

Погас во мне – и все услады зренья,

Которые могли бы скорбь мою

Смягчить, исчезли; участью отныне

Я ниже подлого червя: он может,

По крайней мере, ползать в темноте,

Я ж на свету, объятый тьмой, подвержен

Обману, издевательствам, обидам;

Кто слеп, тот не хозяин сам себе,

Им, как безумцем, каждый помыкает,

Такая жизнь – не жизнь, а хуже смерти.

О мрак кромешный! В блеске полдня – мрак!

Непоправимое затменье солнца

Без проблеска надежды!

О первый сотворенный луч! О Слово

Великое: «Да будет свет!» Зачем

Твоей лишен я благодатной власти?

Светило дня навеки

Затмилось для меня,

Тусклее став луны, ушедшей с неба

И скрывшейся в заоблачный свой грот.

О, если свет необходим, как жизнь,

И если правду говорят,

Что свет – в душе (которая повсюду),

То для чего дар зренья заключен

В сей хрупкий шар,

Столь очевидно уязвимый,

А не распределен по телу – так,

Чтоб можно было видеть каждой порой?

Тогда я не был бы так обездолен

И в эту тьму дневную погружен,

Не доживал бы жизнь, как в полусмерти,

Пред тем, как лечь в могилу… Нет, страшней! —

Я сам – могильный склеп и гроб ходячий.

Джон Саклинг

1609–1642

Родом из знатной норфолкской семьи. Учился в Кембридже и в юридической школе Грейз-Инн в Лондоне, путешествовал за границей. По возвращении в Англию жил рассеянной жизнью придворного повесы. При начале гражданской войны привел королю сто полностью вооруженных и экипированных солдат. В 1641 году участвовал в антипарламентском заговоре в Лондоне, после раскрытия которого вынужден был бежать во Францию, где и умер в следующем году (по некоторым данным, отравился). Сэра Джона Саклинга относят к так называемым «поэтам-кавалерам». В ту эпоху, когда в английском обществе побеждают пуританские мораль и нравы, в их творчестве еще догорают последние искры ренессансного пламени.

Что бледнеешь и вздыхаешь?

Что бледнеешь и вздыхаешь,

Бедный дуралей?

Или вздохами мечтаешь

Тронуть сердце ей?

Бедный дуралей!

Что молчишь и смотришь кротко,

Онемел, простак?

Или думаешь, красотка

Все поймет и так?

Вот какой простак!

Не добьешься ничего ты,

Брось, не будь упрям!

Если нет у ней охоты,

Не поладить вам.

Ну ее к чертям!

Верный влюбленный

Черт возьми! Три дня подряд

Я – в любовной роли!

Если дождик не пойдет,

Пролюблю и боле.

Феб, ты обошел весь свет,

Отвечай толково:

Где ты видел дурака

Верного такого?

Уильям Картрайт

1611–1643

Закончил Вестминстерскую школу в Лондоне и Оксфордский университет, с которым связана вся его дальнейшая жизнь. В 1636 году пьеса Картрайта была сыграна перед королем и королевой в Оксфорде. В 1638 году он принял священнический чин и сделался известным проповедником. В начале гражданской войны претерпел тюремное заключение за лояльность королю. Собрание сочинений Картрайта издано посмертно в 1651 году. В стихах он подражает Джонсону и частично Донну. Пьесы Картрайта переиздавались и включались в сборники избранных старинных пьес еще в начале XIX века. Любопытно, что одного из главных героев его комедии «Таверна» зовут «Сэр Томас Выкуси, скупой рыцарь (the covetous Knight)», – вспомним загадочную ссылку Пушкина на английскую «трагикомедию» с таким названием.

На Обрезание Господне

Богородица Нежней, отец святой, нежней,

Не повреди лозы моей!

Св. Иосиф Все ветви целы сохрани.

Вот улыбнулся он, взгляни!

Богородица Сей крови молодой родник

Из млека матери возник.

1-й левит Лозу обрезать суждено,

Чтоб претворилась кровь в вино.

2-й левит Из млека кровь сотворена,

Весь мир теперь спасет она.

Хор Свершилось! Раны приняла

Ветвь, чья целительна смола.

1-й левит Прелюдии священный звук,

Сей плач – предвестник Крестных мук.

Богородица Ужель свершится произвол? —

Он так прекрасен, мир так зол!

2-й левит Кровь, что безгрешна и чиста,

Не понапрасну пролита.

Хор Затем он и рожден на свет:

Мир – опухоль, а он – ланцет.

1-й левит В пустыне гладом истомлен,

Был Манной человек спасен.

Каких же ожидать чудес

От новой милости небес?

2-й левит Из Розы кровь истечь должна,

В крови той – Церкви семена.

Хор Из Розы кровь истечь должна,

В крови той – Церкви семена.

Эндрю Марвелл

1621–1678

Сын священника, Марвелл родился в городе Гулле, получил степень магистра в Кембридже. В годы гражданской войны занимал гибкую позицию, затем несколько лет служил секретарем по иностранным делам в правительстве Кромвеля (куда был принят по рекомендации Джона Мильтона). Провел год в России в составе английского посольства (1663–1664). Был избран в парламент – пост, который он сохранил и после Реставрации; писал политические памфлеты и сатиры. Основной корпус его стихов издан посмертно в 1781 году; в нем Марвелл предстает сильным и оригинальным поэтом, стоящим на перекрестке традиций и школ – пасторальной традиции, идущей от Сидни, метафизической поэтики Донна и классицизма.

Глаза и слезы

Сколь мудро это устроенье,

Что для рыданья и для зренья

Одной и той же парой глаз

Природа наградила нас.

Кумирам ложным взоры верят;

Лишь слезы, падая, измерят,

Как по отвесу и шнуру,

Превознесенное в миру.

Две капли, что печаль сначала

На зыбких чашах глаз качала,

Дабы отвесить их сполна, —

Вот радостей моих цена.

Весь мир, вся жизнь с ее красами —

Все растворяется слезами;

И плавится любой алмаз

В горячем тигле наших глаз.

Блуждая взорами по саду,

Везде ища себе усладу,

Из всех цветов, из всех красот

Что извлеку? – лишь слезный мед!

Так солнце мир огнем сжигает,

На элементы разлагает,

Чтоб, квинтэссенцию найдя,

Излить ее – струей дождя.

Блажен рыдающий в печали,

Ему видны другие дали;

Росою скорбный взор омыв,

Да станет мудр и прозорлив.

Не так ли древле Магдалина

Спасителя и господина

Пленила влажной цепью сей

Своих пролившихся очей?

Прекрасней парусов раздутых,

Когда домой ветра влекут их,

И персей дев, и пышных роз —

Глаза, набухшие от слез.

Желаний жар и пламя блуда —

Все побеждает их остуда;

И даже громовержца гнев

В сих волнах гаснет, зашипев.

И ладан, чтимый небесами,

Припомни! – сотворен слезами.

В ночи на звезды оглянись:

Горит заплаканная высь!

Одни людские очи годны

Для требы этой благородной:

Способна всяка тварь взирать,

Но только человек – рыдать.

Прихлынь же вновь, потоп могучий,

Пролейтесь, ливневые тучи,

Преобразите сушь в моря,

Двойные шлюзы отворя!

В бурлящем омуте глубоком

Смешайтесь вновь, поток с истоком,

Чтоб все слилось в один хаос

Глаз плачущих и зрячих слез!

К стыдливой возлюбленной

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

Не торопясь, вперед на много лет

Продумали бы мы любви сюжет.

Вы б жили где-нибудь в долине Ганга

Со свитой подобающего ранга,

А я бы в бесконечном далеке

Мечтал о вас на Хамберском песке,

Начав задолго до Потопа вздохи.

И вы могли бы целые эпохи

То поощрять, то отвергать меня —

Как вам угодно будет – вплоть до дня

Всеобщего крещенья иудеев!

Любовь свою, как семечко, посеяв,

Я терпеливо был бы ждать готов

Ростка, ствола, цветенья и плодов.

Столетие ушло б на воспеванье

Очей; еще одно – на созерцанье

Чела; сто лет – на общий силуэт;

На груди – каждую! – по двести лет;

И вечность, коль простите святотатца,

Чтобы душою вашей любоваться.

Сударыня, вот краткий пересказ

Любви, достойной и меня и вас.

Но за моей спиной, я слышу, мчится

Крылатая мгновений колесница;

А перед нами – мрак небытия,

Пустынные, печальные края.

Поверьте, красота не возродится,

И стих мой стихнет в каменной гробнице;

И девственность, столь дорогая вам,

Достанется бесчувственным червям.

Там сделается ваша плоть землею,

Как и желанье, что владеет мною.

В могиле не опасен суд молвы,

Но там не обнимаются, увы!

Поэтому, пока на коже нежной

Горит румянец юности мятежной

И жажда счастья, тлея, как пожар,

Из пор сочится, как горячий пар,

Да насладимся радостями всеми:

Как хищники, проглотим наше время

Одним куском! уж лучше так, чем ждать,

Как будет гнить оно и протухать.

Всю силу, юность, пыл неудержимый

Сплетем в один клубок нерасторжимый

И продеремся, в ярости борьбы,

Через железные врата судьбы.

И пусть мы солнце в небе не стреножим —

Зато пустить его галопом сможем!

Определение любви

Моя любовь ни с чем не схожа,

Так странно в мир пришла она, —

У Невозможности на ложе

Отчаяньем порождена!

Да, лишь Отчаянье открыло

Мне эту даль и эту высь,

Куда Надежде жидкокрылой

И в дерзких снах не занестись.

И я бы пролетел над бездной

И досягнуть бы цели мог,

Когда б не вбил свой клин железный

Меж нами самовластный Рок.

За любящими с подозреньем

Ревнивый взор его следит:

Зане тиранству посрамленьем

Их единение грозит.

И вот он нас томит в разлуке,

Как полюса, разводит врозь;

Пусть целый мир любви и муки

Пронизывает наша ось, —

Нам не сойтись, пока стихии

Твердь наземь не обрушат вдруг

И полусферы мировые

Не сплющатся в единый круг.

Ясны наклонных линий цели,

Им каждый угол – место встреч,

Но истинные параллели

На перекресток не завлечь.

Любовь, что нас и в разлученье

Назло фортуне единит, —

Души с душою совпаденье

И расхождение планид.

Несчастный влюбленный

Счастливцы – те, кому Эрот

Беспечное блаженство шлет,

Они для встреч своих укромных

Приюта ищут в рощах темных.

Но их восторги – краткий след

Скользнувших по небу комет

Иль мимолетная зарница,

Что в высях не запечатлится.

А мой герой – средь бурных волн,

Бросающих по морю челн,

Еще не живши – до рожденья —

Впервые потерпел крушенье.

Его родительницу вал

Швырнул о гребень острых скал:

Как Цезарь, он осиротился

В тот миг, когда на свет явился.

Тогда, внимая гулу гроз,

От моря взял он горечь слез,

От ветра – воздыханья шумны,

Порывы дики и безумны;

Так сызмальства привык он зреть

Над головою молний плеть

И слушать гром, с высот гремящий,

Вселенской гибелью грозящий.

Еще над морем бушевал

Стихий зловещий карнавал,

Когда бакланов черных стая,

Над гиблым местом пролетая,

Призрела жалкого мальца —

Худого бледного птенца,

Чтоб в черном теле, как баклана,

Взрастить исчадье урагана.

Его кормили пищей грез,

И чахнул он скорей, чем рос;

Пока одни его питали,

Другие грудь его терзали

Свирепым клювом. Истомлен,

Он жил, не зная, жив ли он,

Переходя тысячекратно

От жизни к смерти и обратно.

И ныне волею небес,

Охочих до кровавых пьес,

Он призван, гладиатор юный,

На беспощадный бой с Фортуной.

Пусть сыплет стрелами Эрот

И прыщут молнии с высот —

Один, средь сонма злобных фурий,

Он, как Аякс, враждует с бурей.

Взгляните! яростен и наг,

Как он сражается, смельчак!

Одной рукою отбиваясь,

Другою – яростно вцепляясь

В утес, как мужествует он!

В крови, изранен, опален…

Такое блюдо всем по нраву —

Ведь ценят красную приправу.

Вот – герб любви; им отличен

Лишь тот, кто свыше обречен

Под злыми звездами родиться,

С судьбой враждебной насмерть биться

И, уходя, оставить нам,

Как музыку и фимиам,

Свой стяг, в сраженьях обветшалый:

На черном поле рыцарь алый.

Галерея

Мне в душу, Хлоя, загляни,

Ее убранство оцени;

Ты убедишься: ряд за рядом

По залам всем и анфиладам

Висят шпалеры и холсты —

Десятки лиц, и в каждом ты!

Вот все, что я в душе лелею;

Всмотрись же в эту галерею.

Здесь на картине предо мной

Ты в образе тиранки злой,

Изобретающей мученья

Для смертных – ради развлеченья.

О, дрожь берет при виде их —

Орудий пыточных твоих,

Среди которых всех жесточе

Уста румяны, темны очи.

А слева, на другой стене,

Ты видишься Авророй мне —

Прелестной, полуобнаженной,

С улыбкой розовой и сонной.

Купаются в росе цветы,

Несется щебет с высоты,

И голуби в рассветной лени

Воркуют у твоих коленей.

А там ты ведьмой над огнем

В вертепе мрачном и глухом

Возлюбленного труп терзаешь

И по кишкам его гадаешь:

Доколе красоте твоей

Морочить и казнить людей?

И сведав то (помыслить страшно!),

Бросаешь воронью их брашно.

А здесь, на этой стороне,

Ты в перламутровом челне

Венерою пенорожденной

Плывешь по зыби полуденной;

И Альционы над водой

Взлетают мирною чредой;

Чуть веет ветерок, лаская,

И амброй дышит даль морская.

И тысячи других картин,

Которых зритель – я один,

Мучительнейших и блаженных,

Вокруг меня висят на стенах;

Тобою в окруженье взят,

Я стал как многолюдный град;

И в королевской галерее

Собранья не найти полнее.

Но среди всех картин одну

Я отличить не премину —

Такой я зрел тебя впервые:

Цветы насыпав полевые

В подол, пастушкой у реки

Сидишь и вьешь себе венки

С невинной нежностью во взорах,

Фиалок разбирая ворох.

Сад

Как людям суемудрым любо

Венками лавра, пальмы, дуба,

Гордясь, венчать себе главу,

На эту скудную листву,

На эти жалкие тенёты

Сменяв тенистые щедроты

Всех рощ и всех земных садов —

В гирляндах листьев и плодов!

Здесь я обрел покой желанный,

С любезной простотой слиянный;

Увы! Я их найти не мог

На поприще земных тревог.

Мир человеческий – пустыня,

Лишь здесь и жизнь и благостыня,

Где над безлюдьем ты царишь,

Священнодейственная тишь!

Ни белизна, ни багряница

С зеленым цветом не сравнится.

Влюбленные кору дерев

Терзают именами дев.

Глупцы! Пред этой красотою

Возможно ль обольщаться тою?

Или под сенью этих крон

Древесных не твердить имен?

Здесь нам спасенье от напасти,

Прибежище от лютой страсти;

Под шелест этих опахал

Пыл и в бессмертных утихал:

Так Дафна перед Аполлоном

Взметнулась деревцем зеленым,

И Пана остудил тростник,

Едва Сирингу он настиг.

В каких купаюсь я соблазнах!

В глазах рябит от яблок красных,

И виноград сладчайший сам

Льнет гроздами к моим устам,

Лимоны, груши с веток рвутся

И сами в руки отдаются;

Брожу среди чудес и – ах! —

Валюсь, запутавшись в цветах.

А между тем воображенье

Мне шлет иное наслажденье:

Воображенье – океан,

Где каждой вещи образ дан;

Оно творит в своей стихии

Пространства и моря другие;

Но радость пятится назад

К зеленым снам в зеленый сад.

Здесь, возле струй, в тени журчащих,

Под сенью крон плодоносящих,

Душа, отринув плен земной,

Взмывает птахою лесной:

На ветку сев, щебечет нежно,

Иль чистит перышки прилежно,

Или, готовая в отлет,

Крылами радужными бьет.

Вот так когда-то в кущах рая,

Удела лучшего не чая,

Бродил по травам и цветам

Счастливый человек Адам.

Но одному вкушать блаженство —

Чрезмерно это совершенство,

Нет, не для смертных рай двойной —

Рай совокупно с тишиной.

Чьим промыслом от злака к злаку

Скользят лучи по зодиаку

Цветов? Кто этот садовод,

Часам душистым давший ход?

Какое время уловили

Шмели на циферблате лилий?

Цветами только измерять

Таких мгновений благодать!

Анонимные песни и баллады

XVI – начала XVII века

Многие из старинных английских баллад сохранились в форме так называемых «баллад-листовок», популярных летучих изданий, выполненных на одной стороне большого листа и как правило украшенных броской гравюрой. Их продавали на ярмарках и рынках, коробейники разносили их по городам и весям. В числе этих песен и баллад были лирические, политические и комические; отчасти они выполняли и роль газеты, откликаясь на самые последние события. Такова, например, «Песня о пожаре» 1613 года в шекспировском театре «Глобус». Большинство баллад-листовок выпускались анонимно, хотя среди них попадались популярные стихи известных поэтов. Между прочим, существует гипотеза (Роберт Грейвз, Питер Леви), что песня Тома из Бедлама принадлежит перу Шекспира и входила в трагедию «Король Лир».

Гринсливс

(Зеленые Рукава)

Увы, любовь моя, увы,

Обижен горько я тобой.

Так долго я любил тебя,

Так восхищался я тобой.

Гринсливс, дружочек мой,

Гринсливс, лужочек мой!

Надежды зеленый цвет —

Но мне надежды уж нет!

Я угождать тебе спешил,

Чтоб доказать любовь мою,

Ни денег не жалел, ни сил,

Чтоб заслужить любовь твою.

Я кошелек свой порастряс,

В расходы многие вошел,

Платил исправно, не скупясь,

И за квартиру, и за стол.

Купил тебе я башмачки,

И плащ на беличьем меху,

И шелку алого чулки

С кружавчиками наверху.

Испанский веер дорогой,

И брошь богатую на грудь,

И чепчик с бантиком – такой,

Что любо-дорого взглянуть.

Пылинки я с тебя сдувал,

О нежных чувствах говорил,

Как баронессу наряжал:

Так чем же я тебе не мил?

Зеленый бархатный дублет

Я в честь твою везде носил —

Ведь ты любила этот цвет:

Так чем же я тебе не мил?

Я нанял самых лучших слуг,

Они старались что есть сил,

Чтоб угодить тебе, мой друг:

Так чем же я тебе не мил?

Увы, я Богу помолюсь,

Чтоб он глаза тебе открыл,

А не поможет – утоплюсь,

Раз милой больше я не мил.

Прощай, любовь моя, прощай,

Будь беспечальна и свежа,

Моя прекрасная, как май,

В зеленом платье госпожа!

Гринсливс, дружочек мой,

Гринсливс, лужочек мой!

Надежды зеленый цвет —

Но мне надежды уж нет!

Песня из-под плетки, или Прежалостная баллада трех злосчастных сестриц, попавших в исправительный дом Брайдуэлл

Три Пряхи, помогите нам,

Небесные сестрички!

Тянуть-сучить злодейку-нить

Натужно с непривычки.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Над нами кнутобой слепой

Кричит: «Живей давай-ка!»

А чуть замрет веретено,

Поднимет лай хозяйка.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Не спросит нас веселый гость:

«Цукатов не хотите ль?»

И кружечку не поднесет

Приятный посетитель.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Взгляните: наша крошка Бесс

Умаялась, бедняжка;

Нет, никогда за все года

Ей не было так тяжко.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Всех наших чисто замели,

Накрыли всю слободку.

Теперь – ни трубочку разжечь,

Ни поплясать в охотку.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Нет ни купца с тугой мошной,

Ни друга-шалопая:

По нашим беленьким плечам

Гуляет плетка злая.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Эй вы, задиры-хвастуны,

Бойцы трактирных кружек!

Нас обижают – где же вы? —

Вступитесь за подружек.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Мы крутим это колесо,

Как белки, поневоле,

В глазах у нас мелькает все,

На пальчиках – мозоли.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

А если не желаешь прясть,

То разговор короткий:

Иди опять пеньку трепать,

Чтоб не отведать плетки.

Куделька, лен и конопля,

Тура-ляля, тарара,

Куделька, лен и конопля —

Тройная наша кара.

Песня Тома из Бедлама

От безумных буйных бесов,

И от сглазу и от порчи,

От лесных страшил, от совиных крыл,

От трясучки и от корчи —

Сохрани вас ангел звёздный,

Надзиратель грозный неба,

Чтобы вы потом не брели, как Том,

По дорогам, клянча хлеба.

Так подайте хоть мне сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.

Из двух дюжин лет я прожил

Трижды десять в помраченье,

А из тридцати сорок лет почти

Пребывал я в заточенье —

В том Бедламе окаянном

За железною решеткой,

Где несчастный люд без пощады бьют

И от дури лечат плеткой.

Так подайте хоть мне сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.

С той поры я стал бродягой —

Нету повести плачевней,

Мне дремучий бор – постоялый двор,

Придорожный куст – харчевня.

У меня Луна в подружках,

Обнимаюсь только с нею;

Кличет сыч в лесах, а на небесах

Реют огненные Змеи.

Так подайте хоть мне сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.

Я ночую на кладбище,

Не боюсь я злого духа.

Мне страшней стократ, коли невпопад

Зарычит пустое брюхо.

Девы нежные, не бойтесь

Приласкать беднягу Тома —

Он куда смирней и притом скромней

Хуторского дуболома.

Так подайте хоть мне сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.

Я веду фантазий войско

Воевать моря и земли,

На шальном коне я скачу во сне,

Меч пылающий подъемля.

Приглашение к турниру

Мне прислала королева:

До нее езды – три косых версты,

За Луной свернуть налево.

Так подайте хоть мне сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.

Песня безумной Мадлен

Зовусь я дурочкой Мадлен, все подают мне корки;

Хожу босой, чтобы росой не замочить опорки.

Том от меня был без ума, а я была упряма;

Зачем тебя отвергла я, мой Томми из Бедлама?

С тех пор сама свихнулась я, нет повести нелепей;

И плеткой стали бить меня, и заковали в цепи.

Том от меня был без ума, а я была упряма;

Зачем тебя отвергла я, мой Томми из Бедлама?

Я этой палкой бью волков, когда гуляю лесом,

Баловников сую в мешок и продаю их бесам.

Том от меня был без ума, а я была упряма;

Зачем тебя отвергла я, мой Томми из Бедлама?

В рожке моем таится гром, великая в нем сила,

А юбку я на небесах из радуги скроила.

Том от меня был без ума, а я была упряма;

Зачем тебя отвергла я, мой Томми из Бедлама?

Песенка о прискорбном пожаре, приключившемся в театре «Глобус»

Облекшись в траурный покров,

Поведай, Мельпомена,

Какая вышла в День Петров

Трагическая сцена.

Такого страха, господа,

Не видел «Глобус» никогда:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

О муза скорбная, пропой

Про этот день ужасный,

Как Смерть металась над толпой,

Вздымая факел красный, —

Вельмож испуганных презрев

И Генриха Восьмого гнев:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Пожар тот начался вверху,

Таясь, как в норке мышь,

Должно быть, пламя на стреху

Занес горящий пыж —

И вспыхнул театральный дом,

Флаг, башня – все пошло огнем,

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Тут бабы начали визжать,

И начался бедлам:

Купцы и шлюхи, рвань и знать —

Все бросились к дверям.

Ну, подпалило там штанов,

И париков, и галунов!

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Джон Хеминг[2], в страхе трепеща,

Рыдал, как будто сбрендил,

И лоб прикрыв полой плаща,

Молился Генри Кэнделл[3].

Сгорело все – корона, трон,

И барабан, и балахон:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Стоял, к несчастью, летний зной,

Повяли все цветочки,

И даже не было пивной,

Чтоб жар залить из бочки.

Начнись пожар тот от земли,

Побрызгать[4] на него б могли:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Вот, лицедеи, вам урок,

Чтоб жить чуть-чуть потише,

В народе не плодить порок,

Не крыть соломой крыши.

А лучше, чем блудить и пить,

На черепицу подкопить:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

Лихая, знать, пришла пора:

Теперь вам нужно, братцы,

Как погорельцам, со двора

В дорогу собираться —

И представлять из разных драм,

Бродя с сумой по деревням:

Вот горе, так уж горе! —

воистину беда.

О душеспасительной пользе табачного курения

Сия Индийская Трава

Цвела, пока была жива;

Вчера ты жил, а завтра сгнил;

Кури табак и думай.

Взирай на дым, идущий ввысь,

И тщетности земной дивись;

Мир с красотой – лишь дым пустой;

Кури табак и думай.

Когда же трубка изнутри

Грязна содеется, смотри:

Так в душах всех копится грех;

Кури табак и думай.

Когда же злак сгорит дотла,

Останется одна зола:

Что наша плоть? – золы щепоть;

Кури табак и думай.

Мэтью Прайор

1664–1721

Родился в Дорсете в семье столяра. Работал слугой в таверне, когда поэт и меценат граф Чарльз Дорсет открыл в юноше литературный талант и послал учиться в Вестминстерскую школу, а потом в университет. В дальнейшем Прайор был членом парламента, служил дипломатом во Франции и в Голландии. Писал остроумные и элегантные эпиграммы, шутки и мадригалы, а также стихи для детей.

Стыдливая Кэт

Так стыдлива Кэт-бедняжка!

Ухажер лишь пальцем тронет:

– Ах, оставь, – вздыхает тяжко,

– Ты меня погубишь, – стонет.

Но прилажусь поупорней

К полной грудке, к жарким губкам —

Чувствую: пускаю корни,

Отвечает мне голубка.

Ах, как сладко в ней смешались

Целомудренность и опыт:

Эта – остужает шалость,

Тот – грешить ее торопит.

Джон Гей

1685–1732

Родился в Девоншире, обучался в грамматической школе. Был отдан в подмастерья к торговцу мануфактурой в Лондоне, но вскоре бросил это занятие, предпочтя ему стихи. Вскоре начал печататься в различных периодических изданиях, свел дружбу с Александром Поупом, приобрел богатых покровителей. Джон Гей имел наклонность и талант к фарсу, бурлеску, пародии. Среди его лучших стихов – поэма «Trivia, или Искусство прогулок по лондонским улицам». Но, безусловно, к самым известным произведением Гея относится «Опера нищих» (1728), построенная на балладах («зонгах»). Она обрела второе рождение в XX веке (музыка Бриттена, фильм с Л. Оливье в главной роли) и вдохновила Брехта на создание «Трехгрошовой оперы».

Старая песня с новыми сравнениями

Увы, напрасно я стремлюсь

Унять любовь свою,

Как Заяц Мартовский, бешусь

И, как Лудильщик, пью.

За кружкой кружку пью, пока

Не хлынет Хмель из глаз;

Тоска моя, как Хрен, горька,

Все горше, что ни час.

О, если б Молли свой каприз

Могла забыть, прозрев! —

Я бы, как Шишка, сверху вниз

Смотрел на прочих Дев.

Но без надежды дни идут,

Как хмурые Волы;

Я бледен стал, как Тень, и худ,

Как Палка от Метлы.

Был, как Огурчик, я казист,

Как Петушок, пригож;

А стал я гнил, как палый Лист,

Уныл, как медный Грош.

Как Сыч, стенаю я всю ночь,

Но Молли все равно:

Она меня прогнала прочь

И дрыхнет, как Бревно.

Пока я сохну, как Сучок,

И кисну, как Кисель,

Она стрекочет, как Сверчок,

И прыскает, как Эль.

Как Пчелка, вьется Купидон

Вокруг ее красот;

Всяк на погибель обречен,

Кто близ нее пройдет.

Увы! Земли недолгий Гость,

Я чахну, как Сугроб;

Она меня, как в стенку Гвоздь,

Загонит скоро в гроб.

Ее уста горят, как Мак,

Взор колет, как Игла;

Ее улыбка, как Пятак

Серебряный, светла.

Ее румяная щека

Туга, как Барабан,

Грудь, как подушка, высока,

Как рюмка, строен стан.

Она разумна, как Сова,

Скромна, как Лань в лесах,

Как Блошка быстрая, резва

В увертках и прыжках.

И скажет всякий, кто тайком

С ней обнимался вхруст,

Что слаще Каши с Молоком

Лобзанье этих уст.

Я помню, как ее лицо

Сближалося с моим —

Я весь был полон, как Яйцо,

Блаженством неземным.

Как Черепаха, был я глуп:

Я думал, что она

В любви своей тверда, как Дуб,

Как Азбука, верна.

Что крепко, как Репей с Репьем,

Мы сцеплены вдвоем

И, словно Две Ноги, пойдем

Вперед одним путем.

И вот – одна нога ушла,

И я стою, как Пень,

Раздавленный, как Камбала,

Печальный, как Олень.

Покинутый, как Мухомор,

Задумчивый, как Слон,

Усохший, как Треска, с тех пор,

Как с Молли разлучен.

Она еще вздохнет, как Штык,

О незабвенных днях,

Когда, как сломленный Тростник,

Я буду втоптан в прах.

Александр Поуп

1688–1744

Сын лондонского купца, Поуп получил в основном домашнее образование. Ни сомнительное для тех времен католическое вероисповедание, ни преследовавшие его с детства недуги не помешали Поупу сделаться профессиональным литератором, самым авторитетным поэтом своей эпохи. Его «Опыт о критике» (1711) – манифест английского классицизма. Шедевром ироикомического жанра является поэма «Похищение локона» (1712), соединившая галантный стиль рококо с сатирой и тонким психологизмом. Поупа называли Горацием своего времени. Центральное его произведение – «Опыт о человеке» (1733–1734), в котором человек изображается как соединение противоположных начал, «перешеек» между двумя мирами. По мнению автора, ему не остается ничего лучшего, чем следовать правилу «золотой середины».

Познай себя

(Из поэмы «Опыт о человеке»)

Познай себя; Бог чересчур далек;

Ты сам есть заданный тебе урок.

Ты – перешеек, а не материк,

Отчасти мудр, сравнительно велик.

Противоречья вечного пример,

Для скептика ты – слишком маловер,

Для стоика – костьми и волей слаб;

И сам не знаешь, Царь ты или Раб.

Что в тебе выше, дух иль плоть, скажи,

Живой для смерти, мыслящий для лжи?

Чем больше напрягаешь разум ты,

Тем дальше от заветной правоты.

О путающий сердце с головой,

Вредитель вечный – и спаситель свой;

Клубок страстей, игралище сует;

Владыка мира, жертва мелких бед;

Творения ошибка и судья:

Венец, каприз и тайна бытия!

Ричард Джейго

1715–1781

Родился в графстве Уорвикшир в семье священника и всю жизнь прожил в этом графстве, служа священником. Учился в Оксфордском университете, где подружился с Уильямом Шенстоуном, который повлиял на него не только как поэт, но и как энтузиаст ландшафтного искусства. С 1754 года Джейго исправлял должность викария в Сниттерфильде, возделывая и украшая свой сад и территорию церкви. Главное его поэтическое произведение – поэма в четырех книгах о битве при Эдж-Хилле (в южной части Уорвикшира) во время гражданской войны 1642 года.

Подражание монологу Гамлета

Печатать или нет – вот в чем вопрос;

Что благородней – запереть в сундук

Ростки и россыпи своих фантазий

Иль, набело листки переписав,

Отдать печатнику? Издать, издаться —

И знать, что этим обрываешь цепь

Бессонниц, колебаний и терзаний

Честолюбивых… Как такой развязки

Не жаждать? Напечатать – и стоять,

Сверкая корешком, бок о бок с Пóпом![5]

Иль, может, покрываться паутиной

Средь стихоплетов нудных? – Вот в чем трудность!

Какой судьбе ты будешь обречен,

Когда в безгласный томик обратишься?

Вот в чем загвоздка. Вот что заставляет

Поэта колебаться столько лет.

Иначе кто бы вынес прозябанье

В глухой безвестности, мечты о славе,

Зуд авторства – и, более всего,

Друзей своих обидные успехи,

Когда так просто сводит все концы

Станок печатный? Кто бы плелся с ношей,

Под бременем ума изнемогая,

Когда б не страх пред высотой Парнасской —

Страной, откуда мало кто вернулся

С венком лавровым, – воли не смущал,

Внушая нам, что лучше жить безвестно,

Чем сделаться посмешищем для всех.

Так критики нас обращают в трусов,

И так румянец свеженьких поэм

Хиреет в груде ветхих манускриптов,

И стихотворцы, полные огня,

Высоких замыслов и вдохновенья,

Робея пред издательским порогом,

Теряют имя авторов…

Кристофер Смарт

1722–1771

Сын управляющего имением в графстве Кент, Кристофер пользовался в молодости материальной поддержкой владельца имения лорда Вейна. Учился в Кембридже и весьма преуспел там как в латинских, так и в английских стихах. В 1749 году поселился в Лондоне, растратив к тому времени свой незначительный капитал, и вынужден был заняться поденной работой для лондонских журналов и издательств. В 1758 году он на три года попадает в сумасшедший дом, где сочиняет свои лучшие произведения: поэму «Песнь к Давиду», которой век спустя восхищались Браунинг и Суинберн, и «Ликования» («Jubilate Agno», опубл. 1954) – оригинальное «антифонное» сочинение, в котором гимнические возглашения чередуются с лирическим комментарием и вдохновенными пророчествами.

Из «песен, сочиненных в Бедламе»

Да возрадуется Елицур с Куропаткой, в узах обретающейся, сторожей восхваляющей.

Ибо я не безначален в своей печали, но терплю ради славы имени Божьего.

Да возрадуется Шедеур с Саламандрой, живущей в огне, как Господь ей назначил.

Ибо благословен Бог, коего имя Ревнующий – он ревнует об избавлении нас от пламени вечного.

Да возрадуется Шелумиил с Олором, коего облик умиротворяет, а вкус ублажает.

Ибо бытие мое добродетельно между клевещущими и память обо мне взойдет благоуханием к Господу.

Да возрадуется Агарь с Гнесионом, который есть истинный вид орла, ибо он гнездится всех выше.

Ибо благословен Господь в грядущих поколениях, которые будут на моей стороне.

Да возрадуется Ливний с Коростелем, который не перелетает, но переходит в области райские.

Ибо я переводил по любви и ради умноженья блага, и сам буду в конце концов переведен.

Да возрадуется Петр с Рыбой-Луной, являющейся по ночам в глубине водной.

Ибо я молю Господа Иисуса, исцелившего бесноватого, смилостивиться над братьями моими и сестрами в этих домах скорби.

Да возрадуется Андрей с Китом, в одеяниях синего цвета, который есть сочетание неповоротливости и проворства.

Ибо они обращают против меня свое железо гарпунное, потому что я беззащитнее прочих.

Да возрадуется Иаков с Каракатицей-Рыбой, обманывающей врага изверженьем чернильным.

Ибо благословение Божие на моих посланиях, которые я написал на пользу ближнему.

Да возрадуется Иуда с Лещом, рыбой меланхолической, живущей в глубине незамутненной.

Ибо я вмещаю больше веселия и печали, чем другие.

.

Да возрадуется Симон с Кильками, чистыми и бесчисленными.

Ибо я благословляю Господа своего Иисуса в его бесчисленных твореньях.

Ибо рассмотрим кота моего Джеффри.

Ибо он слуга Бога живого, служащий ему верно и неустанно.

Ибо при первом проблеске Божьих лучей на востоке он творит поклонение.

Ибо он творит это, семь раз выгибая свою спину изящно и ловко.

Ибо он подпрыгивает, чтобы уловить мускус, благословенье Божие молящемуся.

Ибо он свертывается в клубок, чтобы этот мускус впитался.

Ибо по свершении долга и принятии благословения приходит время заняться собой.

Ибо он совершает это в десять приемов.

Ибо, во-первых, он рассматривает передние лапки, проверяя, чисты ли они.

Ибо, во-вторых, он скребет задними лапками, чтобы навести чистоту позади себя.

Ибо, в-третьих, он мощно и всласть потягивается.

Ибо, в-четвертых, он точит когти о дерево.

Ибо, в-пятых, он умывается.

Ибо, в-шестых, он свертывается, помывшись.

Ибо, в-седьмых, он ловит блох, чтобы они ему не докучали во время охоты.

Ибо, в-восьмых, он трется спиной о дверной косяк.

Ибо, в-девятых, он смотрит вверх, ожидая подсказки.

Ибо, в-десятых, он отправляется что-нибудь промыслить.

Ибо, отдав должное Богу и своим собственным нуждам, он отдает должное и ближнему.

Ибо, встретив другую кошку, он ее нежно целует.

Ибо, поймав свою жертву, он играет с ней, чтобы дать ей шанс убежать.

Ибо одна мышка из семи ускользает его попущением.

Ибо, когда дневные труды завершаются, начинается его настоящее дело.

Ибо он несет дозор Божий против супостата.

Ибо он противостоит силам тьмы своей электрической шкуркой и сверкающими глазами.

Ибо он противостоит Дьяволу, сиречь смерти, своей живостью и проворством.

Ибо в своем утреннем сердце он любит солнце и оно его любит.

Ибо он из племени Тигра.

Ибо Кот Херувимский есть прозвание Тигра Ангельского.

Ибо в нем есть хитрость и шипенье змеиное, которые он, в своей доброте, подавляет.

Ибо он не сотворит дела лихого, пока сыт, и без причины злобно не фыркнет.

Ибо он благодарно мурлычет, когда Бог ему говорит, что он хороший котик.

Ибо он пособие для малышей, на котором они учатся великодушию.

Ибо всякий дом без него пуст и благословение в духе не полно.

Ибо Господь наказал Моисею о кошках при исходе Сыновей Израилевых из Египта.

Ибо английские коты – самые лучшие во всей Европе.

Ибо он твердо стоит на своем.

Ибо он помесь важности с дуракавалянием.

Ибо он знает, что Бог – его Спаситель.

Ибо он может неожиданно прыгнуть на колени к хозяину.

Ибо он может играть с пробкой и катать ее по полу.

Ибо его ненавидят лицемер и скряга.

Ибо первый из них боится разоблачения.

Ибо второй из них боится расхода.

Ибо он был известен в Египте своей сторожевой службой.

Ибо он убил Ихневмона – крысу, пагубную для страны.

Ибо, гладя его, я открыл электричество.

Ибо я видел над ним свет Божий, который мерк и разгорался.

Уильям Каупер

1731–1800

Сын священника из Хертфордшира, Каупер получил юридическое образование в Миддл-Темпле в Лондоне и имел возможность сделать хорошую карьеру. Однако душевная болезнь, связанная, как говорят, с несчастной любовью, расстроили эти планы. Год, проведенный в лечебнице в Сент-Олбансе, принес облегчение, но маниакальные периоды еще несколько раз повторялись, омрачив всю дальнейшую жизнь поэта. Главным произведением Каупера считается его лирико-созерцательная поэма «Задача» (1785).

Смытый за борт

Вал атлантический бурлил,

Клубилось небо тьмой,

Когда, изгой судьбы, я был

Смыт с палубы волной, —

Друзей и прошлого лишен,

Ревущей бездной оглушен.

О, никогда до этих пор

Английская земля

Не провожала на простор

Отважней корабля.

Он был скитальцу словно дом…

О лютый холод за бортом!

Не струсил опытный пловец,

Но бурен был поток,

Он бился с ним – и наконец

В боренье изнемог.

Катящийся навстречу вал

Его все чаще накрывал.

Он крикнул; но, летя вперед,

Тисками ветра сжат,

Корабль не мог сдержать свой ход,

Ни повернуть назад.

Друзья слыхали жалкий крик:

Но риск был чересчур велик.

Они еще могли успеть

Товарищу швырнуть

Бочонок, сломанную клеть,

Канат какой-нибудь, —

Хоть знали: в этот страшный час

Его бы и Нептун не спас.

Жестоко? Но валы неслись,

Подобные горам;

Он знал: друзья могли спастись,

Лишь покорясь ветрам.

Но горько, горько все равно —

Вблизи своих – идти на дно.

И целый час, совсем один,

В бессмысленной борьбе

Он средь бушующих пучин

Противился судьбе;

Потом: «Прощайте!» – прокричал —

И понял все, и замолчал.

И больше шквал не доносил

К оставшимся в живых

Тот голос, из последних сил

На помощь звавший их:

Моряк напился допьяна —

И одолела глубина.

Увы! никто не зарыдал

Погибшему вослед,

Лишь имя занесли в журнал

И сколько было лет:

Лишь пара этих скромных строк —

Его бессмертия залог.

А впрочем, я не для того

Поведал свой рассказ,

Чтоб выжать с помощью его

Слезу из ваших глаз:

Но есть отрада на краю —

В чужой беде узреть свою.

Ни голос, что смирил бы шквал,

Ни путеводный свет —

Никто пути не указал

Из моря наших бед:

Поодиночке гибнем мы

В клубящихся пучинах тьмы.

Уильям Блейк

1757–1827

Сын лондонского галантерейщика, Блейк в десять лет поступил в подмастерья к граверу, и это стало его основной профессией. В 1781 году он женился на дочери садовника, которую научил читать и рисовать. В 1789 году опубликовал «Песни невинности», а пятью годами позже – «Песни опыта». Уже в первых сборниках проявились визионерские и пророческие черты дарования Блейка. Они еще усилились в «Книге Тэль», в «Бракосочетании Рая и Ада» (1793) и других так называемых «пророческих поэмах». Все книги Блейка, за исключением самой ранней («Поэтические наброски», 1783), изданы им самим и иллюстрированы собственными гравюрами. Талант Блейка, художника и поэта, не был оценен при жизни. Он был заново открыт прерафаэлитами в 1850-х годах и впервые адекватно представлен в трехтомном издании Э. Эллиса и У. Б. Йейтса (1893).

Весна

Из «Песен Невинности»

Пой, свирель!

В небе – трель

Жаворо́нка

Льется звонко;

А в ночи

Хор звучит

Соловьиный

Над долиной…

Весело, весело, весело весной!

Петушок,

Наш дружок,

День встречает,

Величает;

Детвора

Мчит с утра

В сад и в поле —

Смейся вволю!

Весело, весело, весело весной!

Как я рад

Меж ягнят

Встретить братца,

С ним обняться —

Шёрстку мять,

Целовать

Лобик нежный,

Белоснежный!

Весело, весело, весело весной!

Хрустальный шкафчик

Я Девой пойман был в Лесу,

Где я плясал в тени густой,

В Хрустальный Шкафчик заключен,

На Ключик заперт золотой.

Тот Шкафчик гранями сиял —

Жемчужный, радужный, сквозной,

В нем открывался новый Мир

С волшебной маленькой Луной.

Там новый Лондон я узрел —

Деревья, шпили, купола;

В нем новый Тауэр стоял

И Темза новая текла.

И Дева – в точности, как Та, —

Мерцала предо мной в лучах;

Их было три, одна в другой:

О тайный трепет, сладкий страх!

И очарованный трикрат,

Тройной улыбкой освещен,

Я к ней прильнул: мой поцелуй

Был троекратно возвращен.

Я руки алчно к ней простер,

Палимый лихорадкой уст…

Но Шкафчик раскололся вдруг,

Рассыпался, как снежный куст;

И, безутешное Дитя,

Я вновь рыдал в глуши лесной,

И Бледная Жена в слезах,

Скорбя, склонялась надо мной.

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо!

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо,

Кощунствуйте, входя в азарт!

На ветер брошенный песок

Несет насмешникам в глаза.

И каждая песчинка – свет,

Алмазный колкий огонек,

Как россыпь звезд в глухой степи,

Где путь Израиля пролег.

Все атомы, что грек открыл,

И Галилеевы миры —

Лишь прах на берегу морском,

Где спят Израиля шатры.

Роберт Бёрнс

1759–1796

Родился в бедной арендаторской семье и смолоду узнал, что такое лишения и тяжелый крестьянский труд. В сельской школе получил начатки образования, включавшие, между прочим, французский язык. Источниками его юного вдохновения был местный шотландский фольклор и стихи Роберта Фергюсона. В 1788 году Бёрнс издал первый сборник стихотворений, благоразумно не включив в него свои антиклерикальные сатиры и кантату «Веселые нищие». Книга имела успех и снискала ему покровителей в эдинбургских литературных кругах, восхищавшихся «поэтом-пахарем». Бёрнс тяготился навязанной ему ролью. Забота о семье заставила его принять должность чиновника по таможенным сборам, беспокойную и требующую постоянных разъездов. Он умер от сердечной болезни, заработанной еще в молодости. Бёрнс – любимейший, воистину народный поэт Шотландии. Но и в России он очень популярен, прежде всего благодаря переводам С. Маршака.

Что скажешь ты на это?

(Из «Веселых шотландских песен»)

Зимою ночи холодны,

Забился кролик в норку;

Что, коли нынче я тайком

Взойду в твою каморку —

И вместе проведу с тобой

Всю ночку до рассвета,

Пока в отлучке муженек:

Что скажешь ты на это?

Конечно, ночи холодны,

Любого тянет в норку,

И если проберешься ты

Тайком в мою каморку, —

Тебе, молодчик, я скажу,

Что муж мой до рассвета

Пять раз привык меня будить:

Что скажешь ты на это?

Уильям Вордсворт

1770–1850

Вордсворт учился в Кембридже. Два года (1790–1792) он провел во Франции, где увлекся революционными идеями, но начало якобинского террора ужаснуло его, и он вернулся в Англию. В 1798 году издал вместе с Кольриджем «Лирические баллады», одну из важнейших книг английского романтизма. В дальнейшем поселился с семьей в Озерном краю на северо-западе Англии, в деревушке Грасмир; поблизости поселились также Кольридж и Саути. Втроем они составили так называемую «озерную школу». Вордсворт считается одним из лучших мастеров английского сонета. Пушкин в своем стихотворении «Суровый Дант не презирал сонета…» заметил совершенно справедливо: «И в наши дни пленяет он поэта: / Вордсворт его оружием избрал, / Когда вдали от суетного света / Природы он рисует идеал».

Сонеты

«О Сумрак, предвечерья государь…»

О Сумрак, предвечерья государь!

Халиф на час, ты Тьмы ночной щедрее,

Когда стираешь, над землею рея,

Все преходящее. – О древний царь!

Не так ли за грядой скалистой встарь

Мерцал залив, когда в ложбине хмурой

Косматый бритт, покрытый волчьей шкурой,

Устраивал себе ночлег? Дикарь,

Что мог узреть он в меркнущем просторе

Пред тем, как сном его глаза смежило? —

То, что доныне видим мы вдали:

Подкову темных гор, и это море,

Прибой и звезды – все, что есть и было

От сотворенья неба и земли.

«Я думал: «Милый край! Чрез много лет…»

Я думал: «Милый край! Чрез много лет,

Когда тебя, даст Бог, увижу снова,

Воспоминанья детства дорогого,

Минувшей дружбы, радостей и бед

Мне будут тяжким бременем». Но нет!

Я возвратился – и тоска былого

Меня не мучит, не гнетет сурово,

И слезы мне не застят белый свет.

Растерянно, смущенно и сутуло

Стоял я, озираючись вокруг:

Как съежились ручей, и холм, и луг!

Как будто Время палочкой взмахнуло…

Стоял, смотрел – и рассмеялся вдруг,

И всю мою печаль, как ветром, сдуло.

«Смутясь от радости, я обернулся…»

Смутясь от радости, я обернулся,

Чтоб поделиться – с кем, как не с тобой? —

Но над твоей могильною плитой,

Увы, давно безмолвный мрак сомкнулся.

Любовь моя! Я словно бы очнулся

От наваждения… Ужель я мог

Забыть, хотя бы на короткий срок,

Свою потерю? Как я обманулся?

И так мне стало больно в этот миг,

Как никогда еще – с той самой даты,

Когда, у гроба стоя, я постиг,

Неотвратимым холодом объятый,

Что навсегда померк небесный лик

И годы мне не возместят утраты.

Глядя на островок цветущих подснежников в бурю

Когда надежд развеется покров

И рухнет Гордость воином усталым,

Тогда величье переходит к малым:

В сплоченье братском робость поборов,

Они встречают бури грозный рев, —

Так хрупкие подснежники под шквалом

Стоят, противясь вихрям одичалым,

В помятых шлемах белых лепестков.

Взгляни на доблестных – и удостой

Сравненьем их бессмертные знамена.

Так македонская фаланга в бой

Стеною шла – и так во время оно

Герои, обреченные судьбой,

Под Фивами стояли непреклонно.

Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства

I

Когда-то все ручьи, луга, леса

Великим дивом представлялись мне;

Вода, земля и небеса

Сияли, как в прекрасном сне,

И всюду мне являлись чудеса.

Теперь не то – куда ни погляжу,

Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,

Ни на воде, ни на земле

Чудес, что видел встарь, не нахожу.

II

Дождь теплый прошумит —

И радуга взойдет;

Стемнеет небосвод —

И лунный свет на волнах заблестит;

И тыщи ярких глаз

Зажгутся, чтоб сверкать

Там, в головокружительной дали!

Но знаю я: какой-то свет погас,

Что прежде озарял лицо земли.

III

Я слышу пение лесных пичуг,

Гляжу на скачущих ягнят,

На пестрый луг —

И не могу понять, какою вдруг

Печалью я объят,

И сам себя виню,

Что омрачаю праздник, и гоню

Тень горестную прочь; —

Чтоб мне помочь,

Гремит веселым эхом водопад

И дует ветерок

С высоких гор;

Куда ни кину взор,

Любая тварь, любой росток —

Все славят май.

О, крикни громче, крикни и сломай

Лед, что плитою мне на сердце лег,

Дитя лугов, счастливый пастушок!

IV

Природы твари, баловни весны!

Я слышу перекличку голосов;

Издалека слышны

В них страстная мольба и нежный зов.

Веселый майский шум!

Я слышу, чувствую его душой.

Зачем же я угрюм

И на всеобщем празднестве – чужой?

О горе мне!

Все радуются утру и весне,

Срывая в долах свежие цветы,

Резвяся и шутя;

Смеется солнце с высоты,

И на коленях прыгает дитя; —

Для счастья нет помех!

Я вижу всё, я рад за всех…

Но дерево одно среди долин,

Но возле ног моих цветок один

Мне с грустью прежний задают вопрос:

Где тот нездешний сон?

Куда сокрылся он?

Какой отсюда вихрь его унес?

V

Рожденье наше – только лишь забвенье;

Душа, что нам дана на срок земной,

До своего на свете пробужденья

Живет в обители иной;

Но не в кромешной темноте,

Не в первозданной наготе,

А в ореоле славы мы идем

Из мест святых, где был наш дом!

Дитя озарено сияньем Божьим;

На мальчике растущем тень тюрьмы

Сгущается с теченьем лет,

Но он умеет видеть среди тьмы

Свет радости, небесный свет;

Для юноши лишь отблеск остается —

Как путеводный луч

Среди закатных туч

Или как свет звезды со дна колодца;

Для взрослого уже погас и он —

И мир в потёмки будней погружен.

VI

Земля несет охапками дары

Приемному сыночку своему

(И пленнику), чтобы его развлечь,

Чтобы он радовался и резвился —

И позабыл в пылу игры

Ту, ангельскую, речь,

Свет, что сиял ему,

И дивный край, откуда он явился.

VII

Взгляните на счастливое дитя,

На шестилетнего султана —

Как подданными правит он шутя —

Под ласками восторженной мамаши,

Перед глазами гордого отца!

У ног его листок, подобье плана

Судьбы, что сам он начертал,

Вернее, намечтал

В своем уме: победы, кубки, чаши;

Из боя – под венец, из-под венца —

На бал, и где-то там маячит

Какой-то поп, какой-то гроб,

Но это ничего не значит;

Он это все отбрасывает, чтоб

Начать сначала; маленький актер,

Он заново выучивает роли,

И всякий фарс, и всякий вздор

Играет словно поневоле —

Как будто с неких пор

Всему на свете он постигнул цену

И изучил «комическую сцену»,

Как будто жизнь сегодня, и вчера,

И завтра – бесконечная игра.

VIII

О ты, чей вид обманывает взор,

Тая души простор;

О зрящее среди незрячих око,

Мудрец, что свыше тайной награжден

Бессмертия, – читающий глубоко

В сердцах людей, в дали времен:

Пророк благословенный!

Могучий ясновидец вдохновенный,

Познавший всё, что так стремимся мы

Познать, напрасно напрягая силы,

В потемках жизни и во тьме могилы, —

Но для тебя ни тайны нет, ни тьмы!

Тебя Бессмертье осеняет,

И Правда над тобой сияет,

Как ясный день; могила для тебя —

Лишь одинокая постель, где, лежа

Во мгле, бессонницею мысли множа,

Мы ждем, когда рассвет блеснет, слепя;

О ты, дитя по сущности природной,

Но духом всемогущий и свободный,

Зачем так жаждешь ты

Стать взрослым и расстаться безвозвратно

С тем, что в тебе сошлось так благодатно?

Ты не заметишь роковой черты —

И взвалишь сам себе ярмо на плечи,

Тяжелое, как будни человечьи!

IX

О счастье, что в руине нежилой

Еще хранится дух жилого крова,

Что память сохраняет под золой

Живые искорки былого!

Благословенна память ранних дней —

Не потому, что это было время

Простых отрад, бесхитростных затей —

И над душой не тяготело бремя

Страстей – и вольно вдаль ее влекла

Надежда, простодушна и светла, —

Нет, не затем хвалу мою

Я детской памяти пою —

Но ради тех мгновений

Догадок смутных, страхов, озарений,

Осколков тайны – тех чудесных крох,

Что дарит нам высокая свобода,

Пред ней же наша смертная природа

Дрожит, как вор, застигнутый врасплох; —

Но ради той, полузабытой,

Той, первой, – как ни назови —

Тревоги, нежности, любви,

Что стала нашим светом и защитой

От злобы мира, – девственно сокрытой

Лампадой наших дней;

Храни нас, направляй, лелей,

Внушай, что нашей жизни ток бурлящий —

Лишь миг пред ликом вечной тишины,

Что осеняет наши сны, —

Той истины безмолвной, но звучащей

С младенчества в людских сердцах,

Что нас томит, и будит, и тревожит;

Ее не заглушат печаль и страх,

Ни скука, ни мятеж не уничтожат.

И в самый тихий час,

И даже вдалеке от океана

Мы слышим вещий глас

Родной стихии, бьющей неустанно

В скалистый брег,

И видим тайным оком

Детей, играющих на берегу далеком,

И вечных волн скользящий мерный бег.

X

Так звонче щебечи, певец пернатый!

Пляшите на лугу

Резвей, ягнята!

Я с вами мысленно в одном кругу —

Со всеми, кто ликует и порхает,

Кто из свистульки трели выдувает,

Веселый славя май!

Пусть то, что встарь сияло и слепило,

В моих зрачках померкло и остыло,

И тот лазурно-изумрудный рай

Уж не воротишь никакою силой, —

Прочь, дух унылый!

Мы силу обретем

В том, что осталось, в том прямом

Богатстве, что вовек не истощится,

В том утешенье, что таится

В страдании самом,

В той вере, что и смерти не боится.

XI

О вы, Озера, Рощи и Холмы,

Пусть никогда не разлучимся мы!

Я ваш – и никогда из вашей власти

Не выйду; мне дано такое счастье

Любить вас вопреки ушедшим дням;

Я радуюсь бегущим вскачь ручьям

Не меньше, чем когда я вскачь пускался

С ручьями наравне,

И нынешний рассвет не меньше дорог мне,

Чем тот, что в детстве мне являлся.

Лик солнечный, склоняясь на закат,

Окрашивает облака иначе —

Задумчивей, спокойней, мягче:

Трезвее умудренный жизнью взгляд.

Тебе спасибо, сердце человечье,

За тот цветок, что ветер вдаль унес,

За всё, что в строки не могу облечь я,

За то, что дальше слов и глубже слёз.

Сэмюэл Кольридж

1772–1834

В годы обучения в Кембридже Кольридж превосходил знаниями большинство товарищей, но скучал от университетской рутины и диплома не получил. В 1794 году он планировал вместе с Робертом Саути отправиться в Америку и основать там коммуну. В «Лирических балладах», изданных напополам с Вордсвортом, среди других вещей напечатан его шедевр «Сказание о старом мореходе» – таинственная легенда об убийстве моряком альбатроса и последовавшем возмездии. В дальнейшем Кольридж много путешествовал, писал статьи, читал лекции, был блестящим собеседником и одним из законодателей вкусов своего времени. На время пристрастился к опиуму и торжественно утверждал, что стихотворение «Кубла Хан» не сочинено, а явлено ему в наркотическом сне. Свою философию искусства изложил в книге «Biographia Literaria» (1817).

Труд без надежды

Природа вся в трудах. Жужжат шмели,

Щебечут ласточки, хлопочут пчелы —

И на лице проснувшейся земли

Играет беглый луч весны веселой.

Лишь я один мед в улей не тащу,

Гнезда не строю, пары не ищу.

О, знаю я, где край есть лучезарный,

Луг амарантовый, родник нектарный.

Как жадно я б к его волнам приник! —

Не для меня тот берег и родник.

Уныло, праздно обречен блуждать я:

Хотите знать суть моего проклятья?

Труд без надежды – смех в дому пустом,

Батрак, носящий воду решетом.

О стихах Донна

На кляче рифм увечных скачет Донн,

Из кочерги – сердечки вяжет он;

Его стихи – фантазии разброд,

Давильня смысла, кузница острот.

Джордж Гордон Байрон

1788–1824

Происходил из старинного баронского рода. Учился в Хэрроу и Кембридже, вел экстравагантный образ жизни богатого повесы. Первый сборник стихов «Часы досуга» не привлек внимания, зато поэма «Паломничество Чайльд-Гарольда» (Песни I–II, 1812) сделала его знаменитым. Развод с первой женой после года супружества и близкие отношения со сводной сестрой Августой скандализировали высший свет. В 1816 году Байрон покинул Англию и жил по преимуществу за границей. Последней и самой долгой привязанностью Байрона была итальянская графиня Тереза Гвичолли. В Италии Байрон начал писать поэму «Дон Жуан», которая считается его высшим достижением. Смерть Байрона в Греции, освободительную борьбу которой он активно поддерживал, оплакивала вся просвещенная Европа. Влияние Байрона на русский романтизм, в частности на Пушкина и Лермонтова, общеизвестно.

«Не гулять нам больше вместе…»

Не гулять нам больше вместе

В час, когда луна блестит,

Хоть душа, как прежде, любит,

Лес, как прежде, шелестит.

Ибо меч дырявит ножны,

А душа тиранит грудь,

И уж в сердце невозможно

Радость прежнюю вдохнуть.

И хотя сияет месяц

И рассвет не за горой, —

Не гулять нам больше вместе

Под луною в час ночной.

Расставание

Когда мы прощались,

Безмолвные слезы роняя,

На годы разлуки,

На муки сердца разделяя,

Как губы студило

Последнее наше лобзанье! —

Воистину было

В нем худшей тоски предсказанье.

Застыл после ночи

На окнах нетающий иней,

Как будто пророча

Тот холод, что сделался ныне.

Ты клятвы забыла;

Зачем же, в намеке салонном

Ловя твое имя,

Казнюсь я стыдом потаенным?

То имя родное

Звучит как удар колокольный,

И ты предо мною

Опять возникаешь невольно.

Как судят окольно

Твои беспощадные судьи,

Как горько, как больно

Наш спор продолжать на безлюдье!

Мы тайно встречались,

И молча скорблю я, что силы

Тебе не хватило,

Что сердце твое изменило.

Когда через годы

Мы встретимся вновь, дорогая,

Как встречу тебя я? —

Безмолвные слезы роняя.

Перси Биши Шелли

1792–1822

Родился в Сассексе, в имении Филд-Плейс. Был исключен из университета за публикацию атеистического памфлета. Женился на шестнадцатилетней девушке, чтобы спасти ее от «тиранических» родителей, но брак оказался неудачным. Спустя год он влюбился в образованную и талантливую Мэри Годвин, будущего автора романа «Франкенштейн», и уехал с ней за границу. Жил большей частью в Италии, дружил с Байроном. Погиб во время бури, катаясь на своей новой шхуне «Ариэль» у берегов Ливорно. Шелли – романтический поэт, с юности одержимый идеей свободы, которой пронизаны его поэма «Королева Мэб» (1813), лирическая драма «Освобожденный Прометей» (1820) и ряд других произведений; автор многих хрестоматийных стихотворений, а также замечательного трактата «Защита поэзии». Незадолго до гибели Шелли оплакал безвременную смерть Джона Китса в поэме «Адонаис».

Англия в 1819 году

Безумный, дряхлый и слепой король,

С ним рядом – подхалимы-болтуны,

Играющие царедворцев роль,

Бездарных предков жалкие сыны,

Честь нашу пожирающая моль,

Пиявки, кровь сосущие страны;

Несчастный голодающий народ,

Перед бесстыдной властью павший ниц;

Солдаты, превращенные в убийц

Свободы, в мародерствующий сброд;

Ничтожный, гнусно блеющий сенат,

Религия, чей идеал – Пилат;

Гроба, гроба… Ужель из них взлетит

Звезда победоносная – в зенит?

Никогда

О мир! о жизнь! о тени

Минувшего! Последние ступени

Я перешел, и вниз гляжу – туда,

Где навсегда исчез мой свет весенний.

Вернется ль? – Никогда!

Я сам на всех распутьях

Моих дорог распят. На голых прутьях

От юности цветущей – ни следа.

Печаль еще способна всколыхнуть их,

Но радость – никогда!

Джон Клэр

1793–1864

Клэр родился в бедной семье, получил только начальное образование. С юности сочинял стихи и песни. После ряда неудачных попыток издал по подписке «Стихотворения, описывающие сельские сцены и пейзажи. Сочинение Джона Клэра, крестьянина из Нортемптоншира» (1820). Как ранее Бёрнс, был замечен просвещенными покровителями, побывал в Лондоне, познакомился с Кольриджем и Хэзлитом, издал вторую книг стихов, а спустя несколько лет и третью – «Пастушеский календарь» (1827). Дальнейшая судьба Клэра трагична. Двойная жизнь «поэта-пахаря» и беспросветная бедность (у него было семеро детей) подорвали его здоровье, и последние двадцать пять лет он провел в приюте для душевнобольных, где в промежутках между приступами бреда продолжал сочинять стихи, порой замечательные.

Поэт-крестьянин

Любил он в мае плеск ручьев,

И ласточек полет,

И выгон, пестрый от цветов,

И в тучах небосвод.

Когда он слышал грома гул,

То был Господень гром,

В вечерней мгле на берегу

Стоял Пророк с жезлом.

Любое в мире существо,

Букашка и паук,

Священным были для него

Твореньем Божьих рук.

Отроду молчалив и тих,

Задумчив с детских лет,

Крестьянин в тяготах своих,

В мечтаниях – поэт.

Вечерняя звезда

О Геспер, гаснет небосвод,

Густеет сумрак быстро;

В тебе одном сейчас живет

Земной надежды искра.

О Геспер, на траву легло

Тумана полотенце,

Как будто млечное тепло,

Дыхание младенца.

О Геспер, ты своим лучом

Ласкаешь мир влюбленно;

Роса невидимым дождем

Кропит земное лоно.

О Геспер, отблеск твой дрожит,

Как влага на реснице,

И пилигриму говорит

О том, что все простится.

Сидел на ветке ворон

Сидел на иве ворон

И перьями сверкал,

А пахарь шел за плугом

И громко распевал:

«Свежа, как розовый бутон,

Молочница моя,

Я по уши в нее влюблен,

А дéвица – в меня!»

Так пел крестьянин на ходу,

Ведя по пашне борозду.

«Не нужно мне палат златых,

Богатства в сундуках,

Люблю молочницу мою

С румянцем на щеках.

Когда она доить коров

Шагает по росе,

Она, как Феба, хороша

В простой своей красе!»

Так пахарь пел, и все вокруг

Звенело песней – лес и луг.

«Моя любовь резва, юна,

Жизнь за нее отдам,

В холщовом платьице она

Не хуже модных дам.

Нежна, как лилия в лугу,

Как в гнездышке птенец…»

Встряхнулся ворон на суку

И каркнул: «Молодец!»

Так пахарь на ходу слагал

Свой деревенский мадригал.

Наш ворон тоже был влюблен

И, чувствами объят,

Старался тоже сверху он

Прокаркать что-то в лад.

А пахарь шел и глотку драл

И нажимал на плуг,

И громким эхом отвечал

Ему весь мир вокруг:

«Люблю молочницу мою

И во всю мочь ее пою!»

Видение

Я к небесам утратил пыл,

От похотей земных устал,

Я сон прекрасный возлюбил —

И Ад против меня восстал.

Ценой утраченных отрад

Стяжал я вдохновенья дар

И, радости бессмертной бард,

Возжег в душе небесный жар.

Любимую я потерял,

В ней было все мое добро;

Но я у солнца луч украл

И превратил его в перо.

Я жизнь и славу пережил,

Преодолел земную глушь

И дух свой вольный приобщил

К бессмертному созвездью душ.

Приглашение в вечность

Пойдешь ли, милая, со мной —

о девушка, пойдешь ли ты

в туман и холод ледяной,

в ущелья мглы и темноты —

туда, где не видать ни зги,

где в никуда ведут шаги

и ни звезды во мгле ночной, —

пойдешь ли, милая, со мной?

Где вал восстанет выше скал,

и в прах осядет горный кряж,

и превратится пик в провал,

и мир исчезнет, как мираж, —

не испугаешься ли тьмы,

где будем мы – уже не мы,

где нет ни рук, ни губ, ни глаз,

где братья не узнают нас?

Пойдешь ли, милая, со мной

в ту смерть, несходную с земной,

где станем вместе ты и я

жить без имен и бытия —

жить вечно – и ничем не быть,

лишь зыбкими тенями плыть

в пустой бездонности небес —

другим теням наперерез?

Готова ли ты жить, скажи,

в таком краю, где нет межи

меж настоящим и былым,

где мертвые равны живым?

Тогда ступай вослед за мной

глухой стезей в туман ночной.

Не бойся пугал тишины —

мы с вечностью обручены.

Я есмь

Я есмь – но что я есмь, не знаю; слово

Забыто, как я сам для всех забыт;

Я есмь самоуправец бестолковый

И самоед – ловец своих обид

В мучительных, туманных снах былого;

И все-таки я есмь, я жив – болит

Душа, но я живу – в забвенье, в горе,

В ничтожестве, часы и годы для

Под вечный шум немолкнущего моря, —

Как на песке руина корабля.

Я всем чужой (кому ж ярмо на шее

Захочется) – чем ближе, тем чужее.

Скорей бы мне уйти из сей пустыни

В тот край, где нет ни плача, ни тревог,

Чтоб с милым Богом пребывать отныне

И спать, как в детстве, – спать, не чуя ног,

На ласковом лугу, как на холстине:

Внизу – трава, вверху – лишь купол синий.

Джон Китс

1795–1821

Китс родился в Лондоне в семье владельца конного двора, учился в частной школе, потом на медицинских курсах; получил диплом хирурга, но оставил эту стезю, решив посвятить себя одной поэзии. Его первая книга была едва замечена, вторая (поэма «Эндимион», 1818) жестоко осмеяна в журнале «Блэквудс мэгазин», но Китс не сдался. Его лучшие произведения датируются 1819 годом: оды, сонеты, поэмы «Канун святой Агнессы» и «Гиперион». Наследственный туберкулез оборвал этот взлет; большая часть следующего года прошла в депрессии и безнадежной борьбе с болезнью. Китс умер в Риме; известна его автоэпитафия: «Здесь лежит тот, чье имя было написано на воде». Китса заново открыли прерафаэлиты, и к концу XIX века он прочно вошел в пантеон лучших английских поэтов.

Ода Греческой Вазе

О строгая весталка тишины,

Питомица медлительных времен,

Молчунья, на которой старины

Красноречивый след запечатлен!

О чем по кругу ты ведешь рассказ?

То смертных силуэты иль богов?

Темпейский дол или Аркадский луг?

Откуда этот яростный экстаз?

Что за погоня, девственный испуг?

Флейт и тимпанов отдаленный зов?

Напевы, слуху внятные, нежны —

Но те, неслышные, еще нежней;

Так не смолкайте, флейты! вы вольны

Владеть душой послушливой моей.

И песню – ни прервать, ни приглушить;

Под сводом охраняющей листвы

Ты, юность, будешь вечно молода;

Любовник смелый! никогда, увы,

Желания тебе не утолить,

До губ не дотянуться никогда!

О вечно свежих листьев переплет,

Весны непреходящей торжество!

Счастливый музыкант не устает,

Не старятся мелодии его.

Трикрат, трикрат счастливая любовь!

Не задохнуться ей и не упасть,

Едва оттрепетавшей на лету!

Низка пред ней живая наша страсть,

Что оставляет воспаленной кровь,

Жар в голове и в сердце пустоту.

Кто этот жрец, чей величавый вид

Внушает всем благоговейный страх?

К какому алтарю толпа спешит,

Ведя телицу в лентах и цветах?

Зачем с утра свой мирный городок

Покинул сей благочестивый люд —

Уже не сможет камень рассказать.

Пустынных улиц там покой глубок,

Века прошли, века еще пройдут,

Но ни души не воротится вспять.

Высокий мир! Высокая печаль!

Навек смирённый мрамором порыв!

Холодная, как вечность, пастораль!

Когда и мы, дар жизни расточив,

Уйдем – и вслед несбывшимся мечтам

Придет опять надежда и мечта,

Тогда, не помня о минувшем зле,

Скажи иным векам и племенам:

«В прекрасном – правда, в правде – красота;

Вот всё, что нужно знать вам на земле».

Ода Соловью

Сознанье цепенеет, и в груди —

Боль жгучая, как будто я испил

Цикуты – и поникнул в забытьи,

И в струях Леты душу ознобил.

Но нет, не зависть низкая во мне —

Я слишком счастлив счастием твоим,

Вечерних рощ таинственный Орфей!

В певучей глубине

Ветвей сплетенных и густых теней

Ты славишь лето горлом золотым!

Глоток вина – и улечу с тобой! —

Вина, в котором солнца терпкий вкус,

Веселья загорелого настой

И пляски юных Провансальских муз!

О кубок в ожерелье пузырьков,

Мерцающий, как южный небосвод!

О Иппокрены огненной струя,

Что обжигает рот!

Один глоток – и мир оставлю я,

Исчезну в темноте между стволов.

Исчезну, растворюсь в лесной глуши

И позабуду в благодатной мгле

Усталость, скорбь, напрасный жар души —

Все, что томит живущих на земле,

Где пожинает смерть посев людской

И даже юным не дает пощады,

Где думать – значит взоры отравлять

Свинцовою тоской,

Где красоте – всего лишь миг сиять,

Любви, родившись, гибнуть без отрады.

Прочь, прочь отсюда! Я умчусь с тобой —

Не Бахусом влеком в тупую тьму —

Но на крылах Поэзии самой,

Наперекор строптивому уму!

Уже мы вместе, рядом! Ночь нежна,

Покорно все владычице Луне,

И звезд лучистые глаза светлы,

И веет вышина

Прохладным блеском, тающим на дне

Тропинок мшистых и зеленой мглы.

Не вижу я, какие льнут цветы

К моим ногам и по лицу скользят,

Но среди волн душистой темноты

Угадываю каждый аромат —

Боярышника, яблони лесной,

Шуршащих папоротников, орляка,

Фиалок, отдохнувших от жары,

И медлящей пока

Инфанты майской, розы молодой,

Жужжащей кельи летней мошкары.

Вот здесь, впотьмах, о смерти я мечтал,

С ней, безмятежной, я хотел уснуть,

И звал, и нежные слова шептал,

Ночным ознобом наполняя грудь.

Ужели не блаженство – умереть,

Без муки ускользнуть из бытия,

Пока над миром льется голос твой…

Ты будешь так же петь

Свой реквием торжественный, а я —

Я стану ком земли глухонемой.

Мне – смерть, тебе – бессмертье суждено!

Не поглотили алчные века

Твой чистый голос, что звучал равно

Для императора и бедняка.

Быть может, та же песня в старину

Мирить умела Руфь с ее тоской,

Привязывая к чуждому жнивью;

Будила тишину

Волшебных окон, над скалой морской,

В забытом, очарованном краю.

Забытом!.. Словно стон колоколов,

Тот звук зовет меня в обратный путь.

Прощай! Фантазия, в конце концов,

Навечно нас не может обмануть.

Прощай, прощай! Печальный твой напев

Уходит за поля… через листву

Опушек дальних… вот и скрылся он.

Холмы перелетев…

Мечтал я – или грезил наяву?

Проснулся – или это снова сон?

Ода Меланхолии

О нет! к волнам летейским не ходи,

От белладонны отведи ладонь,

Гадюк, уснувших в чаще, не буди

И Прозерпины горьких трав не тронь.

Не надо четок тисовых, ни той

Ночной Психеи, «мертвой головы»,

Чтобы печали совершить обряд,

Ни пугала пушистого совы —

Они затопят разум темнотой

И сердце страждущее усыпят.

Но если Меланхолии порыв

Вдруг налетит, как буря с высоты,

Холмы апрельским саваном укрыв,

Клоня к земле намокшие цветы,

Пусть полный кубок розы утолит

Печаль твою – иль моря бирюза,

Или на склонах дюн – волны узор;

И если госпожа твоя вспылит,

Сожми ей руку, загляни в глаза,

Не отрываясь, выпей дивный взор.

В нем Красоты недолговечный взлет,

И беглой Радости прощальный взмах,

И жалящих Услад блаженный мед,

В яд обращающийся на устах.

О, даже в храме Наслажденья скрыт

Всевластной Меланхолии алтарь,

И всяк, чье нёбо жаждет редких нег,

Поймет, вкусив, что эта гроздь горчит,

Что счастье – ненадежный государь, —

И душу скорби передаст навек.

Ода праздности

Они не трудятся, не прядут.

Однажды утром предо мной прошли

Три тени, низко головы склоня,

В сандалиях и ризах до земли;

Скользнув, они покинули меня,

Как будто вазы плавный поворот

Увел изображение от глаз;

И вновь, пока их вспомнить я хотел,

Возникли, завершая оборот;

Но смутны, бледны силуэты ваз

Тому, кто Фидия творенья зрел.

О Тени, я старался угадать:

Кто вас такою тайною облек?

Не совестно ль – все время ускользать,

Разгадки не оставив мне в залог?

Блаженной летней лени облака

Шли надо мной; я таял, словно воск,

В безвольной растворяясь теплоте;

Печаль – без яда, радость – без венка

Остались; для чего дразнить мой мозг,

Стремящийся к одной лишь пустоте?

Они возникли вновь – и, лишь на миг

Явив мне лица, скрылись. День оглох.

Вдогонку им я прянул, как тростник,

Взмолясь о крыльях, – я узнал всех трех.

Вожатой шла прекрасная Любовь;

Вслед – Честолюбье, жадное похвал,

Измучено бессонницей ночной;

А третьей – Дева, для кого всю кровь

Я отдал бы, кого и клял и звал, —

Поэзия, мой демон роковой.

Они исчезли – я хотел лететь!

Вздор! За Любовью? где ж ее искать?

За Честолюбьем жалким? – в эту сеть

Другим предоставляю попадать;

Нет – за Поэзией! Хоть в ней отрад

Мне не нашлось – таких, как сонный час

Полудня иль вечерней лени мед;

Зато не знал я с ней пустых досад,

Не замечал ни смены лунных фаз,

Ни пошлости назойливых забот!

Они возникли вновь… к чему? Увы!

Мой сон окутан был туманом грез,

Восторгом птичьим, шелестом травы,

Игрой лучей, благоуханьем роз.

Таило утро влагу меж ресниц;

Все замерло, предчувствуя грозу;

Раскрытый с треском ставень придавил

Зеленую курчавую лозу…

О Тени! Я не пал пред вами ниц

И покаянных слез не уронил.

Прощайте, Призраки! Мне недосуг

С подушкой трав затылок разлучить;

Я не желаю есть из ваших рук,

Ягненком в балаганном действе быть!

Сокройтесь с глаз моих, чтобы опять

Вернуться масками на вазу снов;

Прощайте! – для ночей моих и дней

Видений бледных мне не занимать;

Прочь, Духи, прочь из памяти моей —

В край миражей, в обитель облаков!

Ода Психее

К незвучным этим снизойдя стихам,

Прости, богиня, если я не скрою

И ветру ненадежному предам

Воспоминанье, сердцу дорогое.

Ужель я грезил? или наяву

Узнал я взор Психеи пробужденной?

Без цели я бродил в глуши зеленой,

Как вдруг, застыв, увидел сквозь листву

Два существа прекрасных. За сплетенной

Завесой стеблей, трав и лепестков

Они лежали вместе, и студеный

Родник на сто ладов

Баюкал их певучими струями…

Душистыми, притихшими глазами

Цветы глядели, нежно их обняв;

Они покоились в объятьях трав,

Переплетясь руками и крылами.

Дыханья их живая теплота

В одно тепло сливалась, хоть уста

Рукою мягкой развела дремота, —

Чтоб снова поцелуями без счета

Они, с румяным расставаясь снова,

Готовы были одарять друг друга…

Крылатый этот мальчик мне знаком;

Но кто его счастливая подруга?

В семье бессмертных младшая она,

Но чудотворней, чем сама Природа,

Прекраснее, чем Солнце и Луна

И Веспер, жук лучистый небосвода;

Прекрасней всех! – хоть храма нет у ней,

Ни алтаря с цветами,

Ни гимнов, под навесами ветвей

Звучащих вечерами;

Ни флейты, ни кифары, ни дымков

От смол благоуханных;

Ни рощи, ни святыни, ни жрецов,

От заклинаний пьяных…

О Светлая! Быть может, слишком поздно,

Пытаться воскресить ушедший мир,

Когда священны были звуки лир,

Лес полон тайн и небо многозвёздно.

Но и теперь, хоть это все ушло,

Вдали восторгов, ныне заповедных,

Я вижу, как меж олимпийцев бледных

Искрится это легкое крыло.

Так разреши мне быть твоим жрецом,

От заклинаний пьяным;

Кифарой, флейтой, вьющимся дымком —

Дымком благоуханным;

Святилищем, и рощей, и певцом,

И вещим истуканом!

Да, я пророком сделаюсь твоим —

И возведу уединенный храм

В лесу своей души, чтоб мысли-сосны,

Со сладкой болью прорастая там,

Тянулись ввысь, густы и мироносны.

С уступа на уступ, за склоном склон

Скалистые они покроют гряды,

И там, под говор птиц, ручьев и пчел,

Уснут в траве пугливые дриады.

И в этом средоточье, в тишине

Невиданными, дивными цветами,

Гирляндами и светлыми звездами —

Всем, что едва ли виделось во сне

Фантазии, шальному садоводу, —

Я храм украшу – и тебе в угоду

Всех радостей оставлю там ключи,

Чтоб никогда ты не глядела хмуро,

И яркий факел, и окно в ночи,

Раскрытое для мальчика Амура!

Зимней ночью

Зимой, в ночи кромешной,

Блаженный нищий сад,

Ты позабыл, конечно,

Как ветви шелестят.

Пускай ветрам неймется

И дождь холодный льется,

Придет весна – вернется

Зеленый твой наряд.

Зимой, в ночи кромешной,

Блаженный ручеек,

Ты позабыл, конечно,

Как летний свод высок.

Тебя лучи не греют,

В плену хрустальном тлеют,

Но сон тебя лелеет,

Морозы не томят.

Вот так бы жить, не мучась

Ни скорбью, ни виной,

Забыв про злую участь

Под коркой ледяной!

Но как найти забвенье,

Печали утоленье,

Хотя бы на мгновенье, —

Стихи не говорят.

Сонеты

Море

Там берега пустынные объяты

Шептанием глухим; прилива ход

То усмирит, то снова подстрекнет

Влиянье чародейственной Гекаты.

Там иногда так ласковы закаты,

Так миротворны, что дыханье вод

Едва ли и ракушку колыхнет —

С тех пор как бури улеглись раскаты.

О ты, чей утомлен и скучен взор,

Скорее в этот окунись простор!

Чей слух устал терпеть глупцов обиды

Или пресыщен музыкою строф —

Ступай туда и слушай гул валов,

Пока не запоют Океаниды!

Гомеру

В чудовищном невежестве своем

Мечтаю вновь узреть твои Киклады —

Как будто за ближайшим маяком

Дельфинов и коралловые гряды.

Так ты был слеп? Пусть так! Но заодно

С Юпитером ты жил в чертогах славных,

Ступал с Нептуном на морское дно

И с Паном слушал пенье пчел дубравных.

Во тьме видней огонь береговой,

Трава свежей над пропастью глубокой,

Есть завязь утра в полночи глухой,

Тройное зренье – в слепоте пророка.

Так видишь ты, как видеть не могли

Все боги Неба, Ада и Земли!

Коту госпожи Рейнольдс

Что, котик? Знать, клонится на закат

Звезда твоя? А сколько душ мышиных

Сгубил ты? Сколько совершил бесчинных

Из кухни краж? Зрачков зеленых взгляд

Не потупляй, но расскажи мне, брат,

О юных днях своих, грехах и винах:

О драках, о расколотых кувшинах,

Как ты рыбачил, как таскал цыплят.

Гляди бодрей! Чего там не бывало!

Пускай дышать от астмы тяжело,

Пусть колотушек много перепало,

Но шерсть твоя мягка, всему назло,

Как прежде на ограде, где мерцало

Под лунным светом битое стекло.

Записано на чистой странице поэмы Чосера «Цветок и лист»

Поэма эта – рощица, где дует

Меж чутких строк прохладный ветерок;

Когда от зноя путник изнемог,

Тень лиственная дух его врачует.

Зажмурившись, он дождь росинок чует

Разгоряченной кожей лба и щек

И, коноплянки слыша голосок,

Угадывает, где она кочует.

Какая сила в простоте святой,

Какая бескорыстная отрада!

Ни славы мне, ни счастия не надо —

Лежал бы я теперь в траве густой

Без слов, без слез! – как те, о чьей печали

Никто не знал… одни лишь птицы знали.

«За полосою долгих дней ненастных…»

За полосою долгих дней ненастных,

Мрачивших землю, наконец придет

Желанная теплынь – и небосвод

Очистится от пятен безобразных.

Май, отрешась от всех забот несчастных,

Свои права счастливо заберет,

Глаза овеет свежестью, прольет

Дождь теплый на бутоны роз прекрасных.

Тогда из сердца исчезает страх

И можно думать обо всем на свете —

О зелени – о зреющих плодах —

О нежности Сафо – о том, как дети

Во сне смеются, – о песке в часах —

О ручейке – о смерти – о Поэте.

Перед тем, как перечитать «Короля Лира»

О Лютня, что покой на сердце льет!

Умолкни, скройся, дивная Сирена!

Холодный Ветер вырвался из плена,

Рванул листы, захлопнул переплет.

Теперь – прощай! Опять меня зовет

Боренье Рока с Перстью вдохновенной;

Дай мне сгореть, дай мне вкусить смиренно

Шекспира этот горько-сладкий плод.

О Вождь поэтов! И гонцы небес,

Вы, облака над вещим Альбионом!

Когда пройду я этот грозный лес,

Не дайте мне блуждать в мечтанье сонном;

Пускай, когда душа моя сгорит,

Воспряну Фениксом и улечу в зенит!

Сон над книгой Данте, после прочтения эпизода о Паоло и Франческо

Как Аргусу зачаровавши слух,

Ликуя, взмыл Гермес над спящим стражем,

Так, силою дельфийских чар, мой дух

Возобладал над вечным бденьем вражьим

И, видя, что стоглазый мир-дракон

Уснул, умчался мощно и крылато

Не к чистой Иде на холодный склон,

Не к Темпе, где Зевес грустил когда-то,

Но ко второму кругу адских ям,

Где в круговерти ветра, ливня, града

Пощады нет измученным телам

Влюбленных… Горькая была отрада

Коснуться бледных губ – и все забыть —

И с милой тенью в урагане плыть.

К Фанни

Пощады! – милосердия! – любви! —

Любви прошу – не милостыни скудной —

Но милосердной, искренней любви —

Открытой, безраздельной, безрассудной!

О, дай мне всю себя – вобрать, вдохнуть

Твое тепло – благоуханье – нежность

Ресниц, ладоней, плеч – и эту грудь,

В которой свет, блаженство, безмятежность!

Люби меня – душой – всем существом —

Хотя б из милосердия! – Иначе

Умру; иль, сделавшись твоим рабом,

В страданьях праздных сам себя растрачу,

И сгинет в безнадежности пустой

Мой разум, пораженный слепотой!

«День отошел, и все с ним отошло…»

День отошел, и все с ним отошло:

Сиянье глаз – и трепет льнущих рук —

Ладоней жар – и мягких губ тепло —

И томный шепот, нежный полузвук…

И вот мои объятия пусты,

Увял цветок, и аромата нет,

Прекрасные затмилися черты;

Блаженство, белизна, небесный свет —

Все, все исчезло на исходе дня,

И догорает страсти ореол,

И, новой, тайной негою маня,

Ложится ночь; но я уже прочел

Все – до доски – из требника любви;

Теперь уснуть меня благослови.

Элизабет Баррет Браунинг

1806–1861

Элизабет Баррет родилась в состоятельной семье. С детства она проявила незаурядные способности к языкам и литературе. Греческих, латинских и итальянских авторов читала в оригинале; в возрасте двенадцати лет написала эпическую поэму. К сожалению, от матери Элизабет унаследовала слабое здоровье, которое ухудшилось после смерти брата в 1839 году, утонувшего на ее глазах. Последующие шесть лет она вела жизнь затворницы и полуинвалида, почти не выходя из своей спальни. Выход третьего сборника «Стихотворения» (1844) сделал ее знаменитой. Поэт Роберт Браунинг познакомился с ней в 1845 году и сделал предложение. Несмотря на то что жених был на шесть лет младше и отец категорически возражал, она вышла замуж, и брак оказался счастливым. Браунинг увез жену в Италию, где они вместе прожили шестнадцать лет. Их история сделалась легендой английской литературы и отражена, в частности, в повести Вирджинии Вульф «Флаш» (в которой все события увидены глазами любимого пса Элизабет). Поэтесса оставила памятник своей любви в 44 прекрасных сонетах, опубликованных анонимно как «Сонеты, переведенные с португальского» в 1850 году.

Безнадежность

Страданье настоящее бесстрастно;

Лишь те, что скорби не достигли дна,

Лишь недоучки горя – ропщут на

Свою судьбу, стеная громогласно;

Но тот, кто все утратил, безучастно

Лежит, как разоренная страна,

Чья нагота лишь Господу видна

И чья печаль, как смерть сама, безгласна.

Она – как тот могильный монумент,

Поставленный, чтоб до скончанья лет

Усопший прах никто не потревожил

(Хоть все крошится – камень и цемент).

Коснись гранитных век – там влаги нет;

Когда б он мог заплакать, он бы ожил.

Плач смертных

I

Глупцы кричат, что Бога нет,

Но разве нет печали?

Ведь под конец дороги свет

Нужнее, чем вначале.

Скрипит, изнемогает плоть

У ближнего на тризне,

И шепчет: «Смилуйся, Господь!» —

Кто не молился в жизни.

О, смилуйся, Господь!

II

Все гуще облака вверху,

Внизу все больше мрака,

И жмется стадо к пастуху,

К охотнику – собака.

Удар! и вспыхивает мрак

От яркого разлома,

И мы дрожим, не зная, как

Ответить гласу грома.

О, смилуйся, Господь!

III

Гремит над полем битвы гром,

Серпы войны в работе,

И – во имя чести – жнем

Снопы из братней плоти.

Одним сотворены Творцом,

Его дурные дети,

Мы рубимся к лицу лицом,

В свое подобье метя.

О, смилуйся, Господь!

IV

Чума опустошает град,

Дыша незримым ядом;

С телеги мертвецы глядят

Остекленелым взглядом.

Водицы просит сын опять,

Горя в недужном зное,

И воплем страшным будит мать

Свое дитя грудное.

О, смилуйся, Господь!

V

Страсть к золоту безумит нас,

Как будто сквозь одежу

Кентавра злая кровь, сочась,

Въедается нам в кожу.

Мы бредим выгодой одной,

Несчастные торговцы,

И сами биржевой ценой

Помечены, как овцы.

О, смилуйся, Господь!

VI

Лишает хлеба земляков

Проклятие наживы,

И смотрят толпы бедняков,

От голода чуть живы,

Как тянут певчие псалом

В раскрашенном соборе

И, что ни день, суда с зерном

Отчаливают в море.

О, смилуйся, Господь!

VII

Мы любим вечера встречать

Средь праздничного гула,

Стараясь вновь не замечать

Пустующего стула.

Кричим и кубками стучим,

Налитыми до края;

Но плачет Божий серафим,

На этот пир взирая.

О, смилуйся, Господь!

VIII

Вот мы сидим, глаза в глаза.

«Ты не разлюбишь, милый?»

И застилает взор слеза:

«С тобою – до могилы!»

«Покуда смерть не разлучит!» —

Мы повторяем снова;

И горьким эхом нам звучит

Пророческое слово.

О, смилуйся, Господь!

IX

Мы наклоняемся в тоске

Над дорогим усопшим;

Скорбим, припав к его руке,

И мучимся, и ропщем:

Он здесь, он близко – но в руках

Безвольных нет ответа,

И отсвет на его щеках —

Лишь блик дневного света!

О, смилуйся, Господь!

X

Нас спрашивают иногда

Задумчивые дети,

Как нам жилось детьми, когда

Их не было на свете.

Как рассказать? Мы видим вновь

Ушедший мир бесценный,

И светит матери любовь

Улыбкой незабвенной.

О, смилуйся, Господь!

XI

Молиться мы приходим в храм

В невыразимой муке

И простираем к небесам

Запятнанные руки.

Под нами – темные гроба,

За нами – путь наш грешный;

Узка к спасению тропа

Из этой тьмы кромешной.

О, смилуйся, Господь!

XII

Мы отвергаем суету,

Желанья и томленья;

Идут, сменяясь на ходу,

Века и поколенья.

Но мы все те ж! Как страшен бес,

Так страшно нам и странно

Себя узреть в стекле небес,

В зерцале океана.

О, смилуйся, Господь!

XIII

С холма нам виден тот же вид,

Что в детстве мы любили:

С востока солнце золотит

Сияющие шпили.

Когда-то к шпилям золотым

Стремился взор наш пылкий,

А ныне дольше мы глядим

На плиты да могилки.

О, смилуйся, Господь!

XIV

С последним хрипом из груди

Умчится дух больного;

Что ждет его? Надейся, жди;

Ни стона, друг, ни слова.

Верь – там, куда глядит игла,

Куда, стеня, возносят

Свой стройный звон колокола,

Сын у Отца попросит:

О, смилуйся, Господь!

Из цикла «Сонеты с португальского»

I

Я вспоминала строки Феокрита

О череде блаженных, щедрых лет,

Что смертным в дар несли тепло и свет,

И юных вёсен их венчала свита, —

И, мыслями печальными повита,

Сквозь слезы памяти глядела вслед

Скользнувшей веренице тусклых лет,

Чьи тени мрачным холодом Коцита

Мне в душу веяли – и стыла кровь;

Как вдруг незримая чужая Сила

Меня, рванув, за волосы схватила

И стала гнуть: «Смирись, не прекословь!»

«Ты – Смерть?» – изнемогая, я спросила.

Но Голос отвечал: «Не Смерть, – Любовь».

IX

Так чем я отплатить тебе могу —

Затворница печали? Чем любовней

Слова мои, тем глуше и бескровней.

Слезами, что я в сердце берегу, —

Иль вздохами? Их на любом торгу

Возы, и вороха – в любой часовне.

Возлюбленный! Ты видишь, мы – не ровни,

Как нищенка, я пред тобой в долгу.

Я улыбнусь – но этого порыва

Достанет лишь на миг. Мне не раздуть

Угасший пепел. Мертвая олива

Не принесет плода. Скорей же в путь!

Удерживать тебя несправедливо.

А то, что я люблю тебя, – забудь.

XVII

Возьмешь ли локон мой? Я не дарила

Доселе никому своих волос.

Увы, благоуханья юных роз

И блеска звезд в них не найти, мой милый.

Когда-то (грустный трюк!) я их клонила,

Чтоб на щеках скрывать следы от слез;

И, думаю, впервые бы пришлось

Их срезать на краю моей могилы.

Так что же – время повернуло вспять —

Иль молодость нагрянула вторая?

На палец я наматываю прядь,

Рассеянно, как девочка, играя…

Прими их, мой возлюбленный. Здесь мать

Меня поцеловала, умирая.

XX

Вообрази, лишь год назад, как тень, я

Бродила у заснеженной реки —

Одна – и ясным знакам вопреки,

Судьбы не чувствовала приближенья,

Перебирая малодушно звенья

Своей неволи и своей тоски, —

Что ты бы мог движением руки

Разбить. И впрямь достойно удивленья,

Как я могла, доверяясь чарам зим,

Не ощутить в шуршанье снеговея

Весны? Не угадать, благоговея,

Что тишь чревата голосом твоим,

Еще не прозвучавшим? Так афеи

Не верят в Бога, что для них незрим.

XXI

Скажи: люблю – и вымолви опять:

Люблю. Пусть это выйдет повтореньем

Или кукушки на опушке пеньем,

Не бойся уши мне прокуковать —

Ведь без кукушки маю не бывать

С его теплом, голубизной, цветеньем…

Любимый, слишком долго я сомненьем,

В ночи подкапывающим, как тать,

Была томима. Повтори мне снова:

Люблю. Пускай, как звон колоколов,

Гудит и не смолкает это слово:

Люблю. Подманивай, как птицелов,

Короткой, звонкой трелью птицелова.

Но и душой люби меня. Без слов.

XXIV

Пускай жестокий Мир, как нож складной,

Защелкнется, не причинив урона,

В ладони у Любви – и усмирённо

Затихнет ярый вопль и шум земной.

Как хорошо, возлюбленный! С тобой

Я чувствую себя заговоренной

От всех клинков и стрел. Ты – оборона

И крепь моя; за этою стеной

Вдали от толп – незримо, потаенно —

Из данных нам природою корней

Мы вырастим два стебля, два бутона,

Две лилии – жемчужней и светлей

В лучах росы, чем царская корона!

А сколько жить им, небесам видней.

XXIX

Мечтаю о тебе. Ты, словно ствол,

Весь думами моими и мечтами

Увит, как виноградными листами,

И скрыт в том лесе, что тебя оплел.

Но нет, фантазий буйный произвол

И петли мыслей, вьющихся кругами,

Тебя не стоят. Прошурши ветвями

Могучими – как будто вихрь прошел —

О пальма стройная! – и отряхни

Ненужную завесу перед взглядом:

Мечты – сравнятся ли с тобой они?

Взирать, внимать твоим речам-усладам…

Я новый воздух пью в твоей тени

И ни о чем не думаю; ты – рядом.

Роберт Браунинг

1812–1889

Свою первую поэму «Полина» Браунинг опубликовал в 1833 году. В 1834 он побывал в России, сопровождая английского посла. В Петербурге, видимо, написано первое из хрестоматийно известных стихотворений Браунинга «Любовник Порфирии». В сентябре 1846 года он женился на поэтессе Элизабет Баррет, известной в дальнейшем как Элизабет Браунинг, после чего до самой ее смерти они жили в Италии. Основатель поэтического жанра «драматического монолога». Самое крупное его произведение – поэма «Кольцо и книга» (1869).

Любовник Порфирии

Под вечер дождь пошел сильней,

И ветер стал свирепей дуть:

Он злобно рвал листву с ветвей,

Старался пруд расколыхнуть;

И страхом сдавливало грудь.

Я вслушивался трепеща,

Как вдруг – из тьмы – скользнула в дом

Порфирия; не сняв плаща

(Вода текла с нее ручьем),

На корточках пред очагом

Присела, угли вороша, —

И, лишь пошла струя тепла,

Шаль развязала не спеша,

Перчатки, капор, плащ сняла.

Глядел я молча из угла.

Она шепнула: «Дорогой!» —

И села рядом на скамью,

И нежно обвила рукой

Мне плечи: «Я тебя люблю!» —

И бледную щеку мою

Склонила на плечо к себе,

Шатром льняных волос укрыв…

О, не способная в борьбе

Решиться с прошлым на разрыв,

Ради меня весь мир забыв!

Но и средь бала захлестнет

Вдруг сострадание к тому,

Кто ждет ее, скорбя; – и вот

К возлюбленному своему

Она пришла сквозь дождь и тьму.

Не скрою, я торжествовал;

Я ей в глаза глядел, как Рок,

Блаженно, молча… Я решал,

Как быть мне, – и решить не мог.

Прекрасный, бледный мой цветок,

Порфирия!.. Восторг мой рос,

Как вал морской. И я решил,

Как быть; кольцом ее волос

Я горло тонкое обвил

Три раза – и рывком сдавил.

Она, не мучась, умерла —

Клянусь! Как розовый бутон,

В котором прячется пчела,

Я веки ей раскрыл. Сквозь сон

Сиял в них синий небосклон.

Тогда ослабил я кольцо

Волос, сдавивших шею ей,

И в мертвое ее лицо

Вгляделся ближе и нежней:

Порфирия была моей!

Склонившись к другу на плечо,

Она казалась весела

И безмятежна – как еще

Ни разу в жизни не была:

Как будто счастье обрела.

Вот так мы с ней сидим вдвоем

Всю ночь – постылый мир забыт —

Сидим и молча утра ждем.

Но ни звезда не задрожит;

И ночь идет, и Бог молчит.

Моя последняя герцогиня

Взгляните, сударь: здесь, на полотне,

Портрет моей последней герцогини.

Не правда ль – как живая? Фра Пандольф —

Художник, сотворивший это чудо.

Желаете присесть полюбоваться?

Я упомянул имя живописца

Намеренно. Ни разу не бывало,

Чтоб новый гость, вглядевшись в этот образ,

В сияющую глубину зрачков,

Не повернулся бы ко мне (лишь я

Могу раздвинуть занавес картины),

И не спросил бы – но не вслух, а молча:

Что означает этот взгляд? Синьор,

Спросите – вы не первый! Я скажу вам.

Нет, не одно присутствие супруга

Зажгло такой румянец оживленья

На щечках герцогини. Может быть,

Сказал художник: «Обнажим слегка

Запястье» – или: «Эта кисть и краски

Бессильны передать игру теней

На шее госпожи». Подобный вздор

(Обычная галантность) мог тотчас же

Смутить ее до слез. Она была —

Как бы сказать? – уж слишком благодарной,

Чрезмерно впечатлительной, всегда

И всем кругом готовой восхищаться.

Чем – все равно. Обновкой от супруга —

Красиво догорающим закатом —

Вишневой веткой, сорванной в саду

Каким-нибудь шутом и поднесенной

С ужимкой глупой, – белоснежным мулом,

Катающим ее вокруг террасы, —

Все вызывало в ней вздох удивленья

И радости. Она так горячо

Благодарила каждого, как будто

(Как объяснить вам?) будто бы равняя

То, что я дал ей – герб восьмивековый

И титул мой, – с любым ничтожным даром.

Кто станет унижаться, упрекая

За эти пустяки? Когда б я даже

Нашел слова и объяснил: «Вот это

Мне неприятно, в этом – упущенье,

А в том – чрезмерность», – если бы она

Со всем без пререканий согласилась

И приняла урок, – и в этом был бы

Оттенок униженья; а к такому

Я не привык. Конечно же, синьор,

Она мне улыбалась; но кому

Она не улыбалась точно так же?

Шло время; это стало нестерпимым.

Я дал приказ; и все улыбки сразу

Закончились. Она здесь как живая,

Не правда ль? Но пора; нас ждут внизу.

Я полагаю, благородство графа,

Синьор посол, – ручательство того,

Что справедливые мои условья

Насчет приданого он не отвергнет,

Хотя, как я сказал, вся цель моя —

В его прекрасной дочери. Сойдемте

К другим гостям. Лишь задержите взор

На бронзовом Нептуне с колесницей

Морских коней. Не правда ль, мощно? Клаус

Из Инсбрука отлил мне это чудо.

Эмили Бронте

1818–1848

Сестра известных писательниц Шарлотты и Анны Бронте. Вместе с Анной они придумали воображаемую страну Гондал, которая стала местом действия большинства ее стихотворений. Роман «Грозовой перевал» (1846) Эмили был встречен с куда меньшим энтузиазмом, чем роман Шарлотты «Джейн Эйр». Однако впоследствии она была признана самой талантливой из сестер и одной из самых оригинальных писательниц своего времени.

Из «Гондальских стихотворений»

Плач лорда Элдреда по Джеральдине

Шныряет суслик меж камней

И толстый шмель жужжит,

Где тело госпожи моей

Под вереском лежит.

Над ней вьюрки в гнезде галдят,

И льется свет небес;

Но тот любви печальный взгляд

С лица земли исчез.

А те, кого тот взгляд ласкал

Сквозь мглу последних мук, —

Их нет средь этих диких скал,

Безлюдно все вокруг.

О, как они клялись, шепча

Над прахом дорогим,

Что в жизни светлого луча

Вовек не видеть им!

Увы! мир снова их сманил

Мельканием сует,

Но знайте: и жильцы могил

Подвластны ходу лет.

Ей, мертвой, ныне все равно,

Кто плачет, кто скорбит!

А кто забыл ее давно —

Тот сам давно забыт.

Шуми же, ветр вечеровой,

И дождик, слезы лей —

Пусть не нарушит звук иной

Сон госпожи моей.

Горный колокольчик

Песня Джеральдины

Друг мой тайный, друг живой,

Покачай мне головой!

Мил ты мне среди полей,

На горах еще милей.

Помню, так же он сиял

Предо мной на утре лет;

Помню, так же он увял,

Как увянет всякий цвет.

Друг мой! Голову склоня,

Чем-нибудь утешь меня.

И цветок шепнул мне так:

Страшен хлад и зимний мрак,

Но средь летнего тепла

Даже смерть не тяжела.

Рад я мирно отцвести —

Друг мой милый, не грусти.

В краткой жизни горя нет,

Вся печаль – наследье лет.

Прощание с Александрой

В июле я гуляла здесь,

Казался раем тихий дол:

Он солнцем золотился весь

И вереском лиловым цвел.

Как серафимы в синеве,

Скользили плавно облака,

И колокольчики в траве

Звенели мне издалека.

И были звуки так нежны,

Так неземны их голоса,

Что слезы сладкие, как сны,

Навертывались на глаза.

Я здесь бродила бы весь день —

Одна, не замечая, как

Лучи заката никнут в тень,

Прощальный подавая знак.

Вот, вот когда бы я могла

Малютку положить на мох

С надеждою, что ночь тепла

И что хранит младенца Бог!

А ныне в небе – ни огня,

Лишь мутная клубится мгла:

Сугробы – колыбель твоя

И нянька – хриплая пурга.

Средь неоглядности болот

Никто не слышит – не зови;

И ангел Божий не спасет

Тебя, дитя моей любви.

В грудь спящую ползет озноб,

Она уже под снегом вся,

И медленно растет сугроб,

Твою постельку занося.

Метель от гор летит, свистя,

Все злее, холоднее ночь…

Прости, злосчастное дитя,

Мне видеть смерть твою невмочь!

Альфред Теннисон

1809–1893

Сын сельского священника, Теннисон рано начал сочинять стихи. Но лишь его третий сборник «Стихотворения» (1833), содержащий такие знаменитые произведения, как «Леди Шалот» и «Лотофаги», привлек внимание широкой публики. В 1850 году Теннисон был награжден званием поэта-лауреата. Среди его высших достижений цикл «In Memoriam», посвященный памяти друга молодости, и «Королевские идиллии» (1959), основанные на цикле легенд о рыцарях Круглого стола. Эту книгу можно рассматривать как символическую поэму – монумент, возведенный поэтом над ушедшей в прошлое эпохой идеализма. Стихотворения «Улисс» и «Тифон» во всех изданиях печатаются вместе. Это своеобразный диптих, в котором Теннисон показывает два состояния человеческого духа – его гордой победы над судьбой и безнадежного поражения. Последняя строка «Улисса» – «Дерзать, искать, найти и не сдаваться!» – стала девизом полярного исследователя Роберта Скотта.

Сова на колокольне

Когда домой бегут коты,

И свет еще не стал теплом,

И ветер шевелит листы,

И мельница скрипит крылом —

И мельница скрипит крылом,

Одна, в броне своих обид,

Сова на колокольне спит.

Когда звенит надой в ведре,

И щелкает бичом пастух,

И сеном пахнет на дворе,

И в третий раз поет петух —

И в третий раз поет петух,

Одна, застыв, как нежива,

На колокольне спит сова.

Улисс

Что пользы, если я, никчемный царь

Бесплодных этих скал, под мирной кровлей

Старея рядом с вянущей женой,

Учу законам этот темный люд? —

Он ест и спит и ничему не внемлет.

Покой не для меня; я осушу

До капли чашу странствий; я всегда

Страдал и радовался полной мерой:

С друзьями – иль один; на берегу —

Иль там, где сквозь прорывы туч мерцали

Над пеной волн дождливые Гиады.

Бродяга ненасытный, повидал

Я многое: чужие города,

Края, обычаи, вождей премудрых,

И сам меж ними пировал с почетом,

И ведал упоенье в звоне битв

На гулких, ветреных равнинах Трои.

Я сам – лишь часть своих воспоминаний:

Но все, что я увидел и объял,

Лишь арка, за которой безграничный

Простор – даль, что все время отступает

Пред взором странника. К чему же медлить,

Ржаветь и стынуть в ножнах боязливых?

Как будто жизнь – дыханье, а не подвиг.

Мне было б мало целой груды жизней,

А предо мною – жалкие остатки

Одной; но каждый миг, что вырываю

У вечного безмолвья, принесет

Мне новое. Позор и стыд – беречься,

Жалеть себя и ждать за годом год,

Когда душа изныла от желанья

Умчать вслед за падучею звездой

Туда, за грань изведанного мира!

Вот Телемах, возлюбленный мой сын,

Ему во власть я оставляю царство;

Он терпелив и кроток; он сумеет

С разумной осторожностью смягчить

Бесплодье грубых душ и постепенно

Взрастить в них семена добра и пользы.

Незаменим средь будничных забот,

Отзывчив сердцем, знает он, как должно

Чтить без меня домашние святыни:

Он выполнит свое, а я – свое.

Передо мной – корабль. Трепещет парус.

Морская даль темна. Мои матросы,

Товарищи трудов, надежд и дум,

Привыкшие встречать веселым взором

Грозу и солнце, – вольные сердца!

Вы постарели, как и я. Ну что ж;

У старости есть собственная доблесть.

Смерть обрывает все; но пред концом

Еще возможно кое-что свершить,

Достойное сражавшихся с богами.

Вон замерцали огоньки по скалам;

Смеркается; восходит месяц; бездна

Вокруг шумит и стонет. О друзья,

Еще не поздно открывать миры, —

Вперед! Ударьте веслами с размаху

По звучным волнам. Ибо цель моя —

Плыть на закат, туда, где тонут звезды

В пучине Запада. И мы, быть может,

В пучину канем – или доплывем

До Островов Блаженных и увидим

Великого Ахилла (меж других

Знакомцев наших). Нет, не все ушло.

Пусть мы не те богатыри, что встарь

Притягивали землю к небесам,

Мы – это мы; пусть время и судьба

Нас подточили, но закал все тот же,

И тот же в сердце мужественный пыл —

Дерзать, искать, найти и не сдаваться!

Тифон

Леса гниют, гниют и облетают,

И тучи, плача, ливнями исходят,

Устав пахать, ложится в землю пахарь,

Пресытясь небом, умирает лебедь.

И лишь меня жестокое бессмертье

Снедает: медленно я увядаю

В твоих объятьях на краю вселенной, —

Седая тень, бродящая в тумане

Средь вечного безмолвия Востока,

В жемчужных, тающих чертогах утра.

Увы! седоголовый этот призрак

Когда-то был мужчиной, полным силы.

Избранник твой, он сам себе казался

Богоподобным, гордым и счастливым.

Он попросил тебя: «Дай мне бессмертье!»

И ты дала просимое с улыбкой,

Как богачи дают – легко, небрежно.

Но не дремали мстительные Оры:

Бессильные сгубить, они меня

Обезобразили, к земле пригнули

И, дряхлого, оставили томиться

Близ юности бессмертной. Чем ты можешь,

Любовь моя, теперь меня утешить

В сей миг, когда рассветная звезда

Мерцает и дрожит в твоих глазах,

Наполненных слезами. Отпусти! —

Возьми назад свой дар: к чему попытки

Уйти от общей участи людской

И преступить черту, где должен всякий

Остановиться и принять судьбу,

Дарованную небом человеку.

Вдали, в просветах облачных забрезжил

Тот темный мир, в котором я родился.

И вновь зажглись таинственным свеченьем

Твой чистый лоб и скаты нежных плеч,

И грудь, где сердце бьется обновленно.

Вновь разгораются румянцем щеки,

И влажные твои глаза – так близко

К моим! – сверкают ярче. Звезды гаснут

Пред ними, и влюбленная упряжка

Неистовых твоих коней хрипит,

Вздымаясь на дыбы, и отрясает

Ночь с грив своих – и пышет пылом утра.

Любовь моя! вот так ты каждый раз

Преображаешься – и ускользаешь,

Оставив слезы на моей щеке.

Зачем меня пугаешь ты слезами? —

Не для того ль, чтоб я, дрожа, припомнил

Слова, произнесенные однажды:

«Своих даров не отменяют боги».

Увы! увы! Не так я трепетал

В былые дни, другими я очами

Тогда смотрел – и я ли это был? —

На разгорающийся ореол

Вкруг тела твоего, на вспышки солнца

В твоих кудрях – и сам преображался

С тобой – и чувствовал, как в кровь мою

Вливается тот отблеск розоватый,

Которым ты так властно облекалась,

И ощущал губами, лбом, глазами

Касанье губ твоих – благоуханней

Апрельских первых лепестков! – и слышал

Твой шепот жаркий, сладостный и странный,

Как Аполлона радостная песнь

В тот день, когда воздвиглись башни Трои.

О, отпусти меня! нельзя навеки

С твоим восходом сочетать закат.

Я мерзну в этих теплых волнах света,

В твоих ласкающих лучах, я мерзну,

Ногами зябкими ступив на твой

Мерцающий порог в тот ранний час,

Когда восходит к небу пар белесый

С полей, где смертные живут свой век

Или, отжив, спокойно отдыхают.

Освободи, верни меня земле;

Всевидящая, с высоты своей

Призри на тихую мою могилу, —

Когда, истлев, навеки позабуду

Твоих пустых чертогов высоту,

Твою серебряную колесницу…

Слезы

О слезы бесполезные, зачем

Вы снова приливаете к глазам

Со дна души, из тайных родников,

Когда гляжу на тучные поля

И вспоминаю канувшие дни?

Отрадны, как заря на парусах,

Везущих нам друзей издалека,

Печальны, как далекие огни

Навеки уходящих кораблей,

Невозвратимые былые дни.

Печальны и таинственны, как свист

Каких-то птах, проснувшихся в саду

Для умирающего, что глядит

В светлеющее медленно окно,

Непостижимые былые дни.

Безумны, как загробный поцелуй,

Как безнадежное желанье губ,

Цветущих не про нас, – горьки как страсть,

Обида, боль и первая любовь, —

О смерть при жизни, канувшие дни!

Колыбельная

Тихо и нежно издалека,

Западный ветер, повей!

И возврати издалека

Милого к нам поскорей.

Не разбудив урагана в пути,

Над озаренной пучиной лети

Лунного света быстрей!

Видишь – в спаленке спит мой маленький, спит.

Тихо и нежно спи-засыпай,

Глазки покрепче закрой —

Спи безмятежно, баюшки-бай:

Матушка рядом с тобой.

Дремлет луна в золотых небесах,

Папин кораблик на всех парусах

Мчится к сыночку домой.

Спи, мой маленький, в тихой спаленке, спи.

Эльфийские рожки

На стены замка лег закат,

Над ними горы в яркой сини;

Блистая, скачет водопад,

Лучится озеро в долине.

Труби, рожок, труби! Пусть эхо, улетая,

Кружит среди вершин – витая, тая, тая…

Прислушайтесь! Из-за реки

Так ясно и неумолимо

Звучат эльфийские рожки

И тают, словно струйки дума.

Труби, рожок, труби! Таинственно-простая

Мелодия, лети – витая, тая, тая…

Любимая! Умолкнет шум

Военных труб и флейт пастушьих;

Но эхо наших смертных дум

Пробудит отклик в новых душах.

Труби, рожок, труби! Пусть эхо, улетая,

Кружит среди вершин – витая, тая, тая…

Из цикла «In Memoriam»

LIV

О да, когда-нибудь потом

Все зло мирское, кровь и грязь,

Каким-то чудом истребясь,

Мы верим, кончится добром.

У каждого – свой верный шанс;

Ничто не канет в никуда,

Как карта лишняя, когда

Господь закончит свой пасьянс.

Есть цель, невидимая нам:

Самосожженье мотылька

И корчи в глине червяка,

Разрезанного пополам —

Все не напрасно; – там, вдали,

Где нет зимы и темноты,

(Так мнится мне) для нас цветы

Неведомые расцвели…

Но кто я, в сущности, такой?

Ребенок, плачущий впотьмах,

Не зная, как унять свой страх

В кромешной темноте ночной.

Сонет

Певцы иных, несуетных веков:

Старик Вергилий, что с утра в тенечке,

Придумав три или четыре строчки,

Их до заката править был готов;

И ты, Гораций Флакк, что для стихов

Девятилетней требовал отсрочки,

И ты, Катулл, что в крохотном комочке

Оплакал участь всех земных певцов, —

О, если, глядя вспять на дольний прах,

Вы томики своих произведений

Еще узрите в бережных руках,

Ликуйте, о возвышенные тени! —

Пока искусства натиск и размах

Вас не завалит грудой дребедени.

Frater ave atque vale[6]

Выплыли из Дезенцано и до Сермия доплыли,

Веслами не потревожив дремлющих озерных лилий.

Над смеющейся волною здесь, o Sermio venusto,[7]

Слышится мне голос ветра среди трав, растущих густо.

Здесь нежнейший из поэтов повторял в своей печали:

До свиданья, братец милый, frater ave atque vale!

Здесь, среди развалин римских, пурпуровые соцветья

Так же пьяны, так же сладки через два тысячелетья.

И шумит на бреге Гарды над сверканием залива

Сладкозвучного Катулла серебристая олива!

За волнолом

Закат вдали и первая звезда,

И ясный дальний зов!

И пусть теперь у скал замрет вода;

К отплытью я готов.

Пусть медленно, как сон, растет прилив,

От полноты немой,

Чтобы безбрежность, берег затопив,

Отхлынула домой.

Пусть колокол вечерний мерно бьет,

И мирно дышит бриз,

Когда пройду последний поворот,

Миную темный мыс.

Развеется за мной, как морок дня,

Береговой туман,

Когда мой Лоцман выведет меня

В открытый океан.

Эдвард Лир

1812–1880

Лир – общепризнанный классик английской поэзии абсурда. Он родился в Лондоне, в бедной многодетной семье. С юных лет подрабатывал рисованием, иллюстрируя зоологические атласы. В качестве художника-анималиста был приглашен в имение графа Дерби, где раскрылся его дар карикатуриста и автора смешных детских стихов. Его первая «Книга нонсенса», вышедшая в 1846 году, имела огромный успех. В дальнейшем он издал еще две книги нонсенса (так он сам называл жанр коротких стишков, которые впоследствии стали именовать «лимериками»). В связи со слабым здоровьем Лир переехал в Италию. Много путешествовал по Средиземноморью, рисуя пейзажи и продавая свои работы английским туристам. Дружил с лордом Теннисоном и сочинял музыку к его стихам, писал смешные письма друзьям, украшая их портретами самого себя и своего любимого кота Фосса.

Дядя Арли

Помню, помню дядю Арли

С голубым сачком из марли:

Образ долговяз и худ,

На носу сверчок зеленый,

Взгляд печально-отрешенный —

Словно знак определенный,

Что ему ботинки жмут.

С пылкой юности, бывало,

По холмам Тинискурала

Он бродил в закатный час,

Воздевая руки страстно,

Распевая громогласно:

«Солнце, солнце, ты прекрасно!

Не скрывайся прочь от нас!»

Точно древний персианин,

Он скитался, дик и странен,

Изнывая от тоски:

Грохоча и завывая,

Знания распространяя

И – попутно – продавая

От мигрени порошки.

Как-то, на тропе случайной,

Он нашел билет трамвайный,

Подобрать его хотел:

Вдруг из зарослей бурьяна

Словно месяц из тумана,

Выскочил Сверчок нежданно

И на нос к нему взлетел!

Укрепился – и ни с места,

Только свиристит с насеста

Днем и ночью: я, мол, тут!

Песенке Сверчка внимая,

Дядя шел не уставая,

Даже как бы забывая,

Что ему ботинки жмут.

И дошел он, в самом деле,

До Скалистой Цитадели,

Там, под дубом вековым,

Он скончал свой подвиг тайный:

И его билет трамвайный,

И Сверчок необычайный

Только там расстались с ним.

Так он умер, дядя Арли,

С голубым сачком из марли,

Где обрыв над бездной крут;

Там его и закопали

И на камне написали,

Что ему ботинки жали,

Но теперь уже не жмут.

Данте Габриел Россетти

1828–1882

Сын итальянского эмигранта, Россетти родился в Лондоне, с детства (как и его сестра, поэтесса Кристина Россетти) отлично знал оба языка. Учился в Королевской академии искусств. Вместе с двумя друзьями основал «Прерафаэлистское братство», призывая изучать ранних итальянских художников до Рафаэля, а также средневековое искусство. После ранней смерти в 1862 году своей жены и модели Элизабет Сиддал похоронил в ее могиле рукопись посвященной ей поэтической книги «Храм жизни», но в 1870 году по настоянию друзей достал ее и издал. Поэзия Россетти, несомненно, связана с его живописью: она визуальна и порой орнаментальна, проникнута тем же мечтательным готическим колоритом.

Сонет о сонете

Сонет – бессмертью посвященный миг,

Алтарь неведомого ритуала

Души, что в бренном мире воссоздала

Осколок Вечности; ночной ли блик

В нем отражен иль солнца жгучий лик,

Свет мрамора иль черный блеск сандала, —

От шпиля гордого до пьедестала

Он должен быть слепительно велик.

Сонет – монета, у него две грани,

На лицевой свой профиль начекань,

Поэт; но посвяти другую грань

Любви и Жизни, требующим дани;

Иль на холодной пристани речной

Харону заплати оброк ночной.

Без нее

Что без нее мой дом? Шалаш кривой,

Где зябнущий укрылся сирота.

Что платье? Скомканная пустота,

Клок облака, покинутый луной.

Что зеркало? Погасший рай земной,

Где ныне беспросветность разлита.

Кровать? Ночей бессонных маята

И разговор с холодною стеной.

Что сердце без нее? Пустых небес

Беззвездная, бессолнечная мгла,

Дороги одинокой кабала,

Когда и месяц за горой исчез

И туча длинная далекий лес

Двойною темнотою облегла.

Сестрица Елена

«Зачем ты из воска фигурку слепила,

сестрица Елена?

Зачем в третий раз ты ее растопила?»

«Так тянется время докучно, уныло,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Три дня миновало уже между адом и раем!)

«Работу свою ты свершила сегодня,

сестрица Елена?

Теперь я могу порезвиться свободней?»

«Потише играй, если можешь, сегодня,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

На третью, последнюю ночь между адом и раем!)

«Какой человечек был крепкий и гордый,

сестрица Елена,

Теперь, как мертвец, он лежит распростертый!»

«Увы, что ты знаешь о мертвых,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

О мертвых, чьи души блуждают меж адом и раем!)

«Гляди, там под слоем растопленным воска,

сестрица Елена,

Воткнута горящая кровью занозка!»

«О нет, то закатная рдеет полоска,

мой маленький братец!»

(О матерь Мария!

Как страшно она побледнела меж адом и раем!)

«Устала? Приляг на циновку скорее,

сестрица Елена,

Я буду играть на большой галерее».

«Иди, может быть, отдохнуть я сумею,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Какой может отдых быть ныне меж адом и раем?)

«Такая луна здесь большая, что чудо,

сестрица Елена!

От леса вечерняя веет остуда».

«Скажи, что ты видишь оттуда,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Что можно увидеть сегодня меж адом и раем?)

Я вижу отсюда лесные вершины,

сестрица Елена,

И звезды, мерцающие над долиной».

«Постой-ка! ты слышишь галоп лошадиный,

мой маленький братец?».

(О матерь Мария!

Что это за топот гремит между адом и раем?)

«Я слышу галоп лошадиный и вижу,

сестрица Елена,

Трех всадников – все они ближе и ближе…»

«Откуда три всадника скачут, скажи же,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Откуда три всадника этих между адом и раем?)

«От берега Бойна они прискакали,

сестрица Елена,

Один – уже близко, а двое отстали».

«Взгляни хорошенько, его ты узнал ли,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Кто это так бешено скачет меж адом и раем?)

«То Кейт из Истхольма, исполненный пыла,

сестрица Елена,

Его белогривую знаю кобылу».

«Приблизился час и пора наступила,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Приблизился час неизбежный меж адом и раем!)

«Он машет руками внизу, где ограда,

сестрица Елена,

Кричит, мол, с тобой говорить ему надо».

«Скажи, что вредна мне ночная прохлада,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Чему она так усмехнулась меж адом и раем?)

«Я слышу, хоть ветер слова заглушает,

сестрица Елена,

Что Кейт из Иверна сейчас умирает».

«Такое со всяким живущим бывает,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

С тобой и со мной это будет меж адом и раем!)

«Три дня он с постели подняться не может,

сестрица Елена,

О смерти он молит, так боль его гложет».

«Пусть молит – молитва поможет,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Когда бы мы чаще молились меж адом и раем!)

«Всю ночь он сегодня молил до рассвета,

сестрица Елена,

Чтоб ты с него сняла заклятие это».

«Я тоже молилась – и не без ответа,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Услышит ли Бог его вопли меж адом и раем?)

«Твердит он: пока ты заклятье не снимешь,

сестрица Елена,

Не может душа его с телом проститься».

«Легко ль на такое решиться,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Свести человека в могилу меж адом и раем!)

«Тебя он, тоскуя, весь день призывает,

сестрица Елена,

Кричит, что как воск перед свечкой, сгорает».

«А как это было со мной, он не знает,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Как ради него я сгорала меж адом и раем!)

«Вот Кейт из Вестхольма несется,

сестрица Елена,

По ветру перо его белое вьется».

«Увидим, чего он добьется,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Угрюмая радость моя между адом и раем!)

«Коня осадил он и речь произносит,

сестрица Елена,

Но ветром слова его в сторону сносит».

«Прислушайся: может, о чем-то он просит,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Как ветром уносит слова между адом и раем!)

«Кейт Ивернский шлет половинку монеты,

сестрица Елена,

И молит припомнить над Бойном рассветы».

«Вернет ли он все, возвращая обеты,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Все то, что порушено им между адом и раем!)

«Еще он колечко тебе возвращает,

сестрица Елена,

И в муке сердечной простить умоляет».

«Он помнит ли то, что кольцо обещает,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

Того не вернуть никогда между адом и раем!)

«К тебе он взывает, стеная и плача,

сестрица Елена,

Во имя любви незабытой, горячей».

«Любовью рожденная злоба глуха и незряча,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Жестокое чадо Любви между адом и раем!)

«А это кто скачет, не Кейт-ли из Кейта,

сестрица Елена?

Седые власы его вьются по ветру».

«Еще до рассвета закончится это,

мой маленький братец!»

(О матерь Мария!

Последний приблизился срок между адом и раем!)

«Он смотрит сюда и сказать что-то хочет,

сестрица Елена,

Но в старческом голосе нет больше мочи».

«Послушаем, что нам Барон пробормочет,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Когда это все прекратится между адом и раем?)

«Уже его сын на пороге могилы,

сестрица Елена,

Прости же, – чтоб Небо его пощадило».

«Пусть Пламя простит меня, как я простила,

мой маленький братец!»

(О матерь Мария!

Вот так я простила его между адом и раем!)

«Он просит тебя, этот старец почтенный,

сестрица Елена,

Спасти его сына от черной Геенны».

«Душа не погибнет мгновенно,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Ей маяться долго еще между адом и раем!)

«Он встал на колени – как пыльна дорога,

сестрица Елена! —

Он молит поехать за ним ради Бога!»

«Скажи, путь далек до чужого порога,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Далек и уныл этот путь между адом и раем!)

«Ты слышала звон с колоколенки дальней,

сестрица Елена?

Он громче, чем свадебный звон, и печальней».

«Не благовест это, а звон погребальный,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

То звон погребальный гремит между адом и раем!)

«С земли или с неба сейчас громыхнули,

сестрица Елена?

Дрожит все вокруг в этом громе и гуле».

«Должно быть, они лошадей повернули,

мой маленький братец?»

(О матерь Мария!

А что было делать еще между адом и раем?)

«С колен старика они подняли молча,

сестрица Елена,

И быстро умчались в безмолвии ночи».

«Бывает еще расставанье короче,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Души расставанье с землей между адом и раем!)

«Ах, ветер пронзает безжалостней стали,

сестрица Елена,

Продрогшие всадники на перевале!»

«Мы больше продрогли и больше устали,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Мы с ним еще больше продрогли между адом и раем!)

«Смотри, этот воск так стремительно тает,

сестрица Елена,

Огонь языкастый его пожирает!»

«Но этот огонь – он не вечно пылает,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Есть неугасимей огонь между адом и раем!)

«Что там промелькнуло над нашим порогом,

сестрица Елена,

Умчалось, стеня, по небесным дорогам?»

«Должно быть, душа, осужденная Богом,

мой маленький братец».

(О матерь Мария!

Погибшая мчится между адом и раем!)

Льюис Кэрролл

1832–1898

Льюис Кэрролл (настоящее имя – Чарльз Латвидж Додсон) родился в семье священника, учился в Оксфорде, а впоследствии там же преподавал математику. Прославился сказочной повестью «Алиса в Стране Чудес» (1865), за которой последовало продолжение «Алиса в Зазеркалье» (1872). Его третье классическое произведение в жанре абсурда, поэма «Охота на Снарка» (1876), тоже написана для детей, но детским чтением так и не стала. Предлагалось множество интерпретаций этой загадочной поэмы – от политических до экзистенциальных. Поздняя сказка Кэрролла «Сильвия и Бруно» не имела счастливой судьбы «Алисы»; однако стихи из нее (прежде всего «Песню безумного Садовника») регулярно включают в антологии английской комической поэзии.

Песня безумного Садовника

Он думал – перед ним Жираф,

Играющий в лото;

Протер глаза, а перед ним —

На Вешалке Пальто.

«Нигде на свете, – он вздохнул, —

Не ждет меня никто!»

Он думал – на сковороде

Готовая Треска;

Протер глаза, а перед ним —

Еловая Доска.

«Тоска, – шепнул он, зарыдав, —

Куда ни глянь, тоска!»

Он думал, что на потолке

Сидит Большой Паук;

Протер глаза, а перед ним —

Разгадка Всех Наук;

«Учение, – подумал он, —

Не стоит этих мук!»

Он думал, что над ним кружит

Могучий Альбатрос;

Протер глаза, а это был

Финансовый Вопрос.

«Поклюй горошку, – он сказал, —

Мне жаль тебя до слез!»

Он думал, что его ждала

Карета у Дверей;

Протер глаза, а перед ним —

Шесть Карт без козырей.

«Как странно, – удивился он, —

Что я не царь зверей!»

Он думал – на него идет

Свирепый Носорог;

Протер глаза, а перед ним —

С Микстурой Пузырек.

«Куда вкусней, – подумал он, —

Был бабушкин пирог!»

Он думал – прыгает Студент

В автобус на ходу;

Протер глаза, а это был

Хохлатый Какаду.

«Поосторожней! – крикнул он, —

Не попади в беду!»

Он думал – перед ним Осел

Играет на трубе;

Протер глаза, а перед ним —

Афиша на Столбе.

«Пора домой, – подумал он, —

Погодка так себе!»

Он думал – перед ним Венок

Величья и побед;

Протер глаза, а это был

Без ножки Табурет.

«Все кончено! – воскликнул он. —

Надежды больше нет!»

Из поэмы «Охота на снарка»

Вопль пятый

Урок Бобра

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

И решил Браконьер в одиночку рискнуть,

И, влекомый высокою целью,

Он бесстрашно свернул на нехоженый путь

И пошел по глухому ущелью.

Но рискнуть в одиночку решил и Бобер,

Повинуясь наитью момента —

И при этом как будто не видя в упор

В двух шагах своего конкурента.

Каждый думал, казалось, про будущий бой,

Жаждал подвига, словно награды! —

И не выдал ни словом ни тот ни другой

На лице проступившей досады.

Но все у́же тропа становилась, и мрак

Постепенно окутал округу,

Так что сами они не заметили, как

Их притерло вплотную друг к другу.

Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик,

Над горой прокатился уныло;

И Бобер обомлел, побелев, точно мел,

И в кишках Браконьера заныло.

Ему вспомнилась милого детства пора,

Невозвратные светлые дали —

Так похож был тот крик на скрипенье пера,

Выводящего двойку в журнале.

«Это крик Хворобья! – громко выдохнул он

И на сторону сплюнул от сглазу. —

Как сказал бы теперь старина Балабон,

Говорю вам по первому разу.

Это клич Хворобья! Продолжайте считать,

Только в точности, а не примерно.

Это – песнь Хворобья! – повторяю опять.

Если трижды сказал, значит, верно».

Всполошенный Бобер скрупулезно считал,

Всей душой погрузившись в работу,

Но когда этот крик в третий раз прозвучал,

Передрейфил и сбился со счету.

Все смешалось в лохматой его голове,

Ум за разум зашел от натуги.

«Сколько было вначале – одна или две?

Я не помню», – шептал он в испуге.

«Этот палец загнем, а другой отогнем…

Что-то плохо сгибается палец;

Вижу, выхода нет – не сойдется ответ», —

И заплакал несчастный страдалец.

«Это – легкий пример, – заявил Браконьер. —

Принесите перо и чернила;

Я решу вам шутя этот жалкий пример,

Лишь бы только бумаги хватило».

Тут Бобер притащил две бутылки чернил,

Кипу лучшей бумаги в портфеле…

Обитатели гор выползали из нор

И на них с любопытством смотрели.

Между тем Браконьер, прикипая к перу,

Все строчил без оглядки и лени,

В популярном ключе объясняя Бобру

Ход научных своих вычислений.

«За основу берем цифру, равную трем

(С трех удобней всего начинать),

Приплюсуем сперва восемьсот сорок два

И умножим на семьдесят пять.

Разделив результат на шестьсот пятьдесят

(Ничего в этом трудного нет),

Вычтем сто без пяти и получим почти

Безошибочно точный ответ.

Суть же метода, мной примененного тут,

Объяснить я подробней готов,

Если есть у вас пара свободных минут

И хотя бы крупица мозгов.

Впрочем, вникнуть, как я, в тайники бытия,

Очевидно, способны не многие;

И поэтому вам я сейчас преподам

Популярный урок зоологии.

Хворобей – провозвестник великих идей,

Устремленный в грядущее смело;

Он душою свиреп, а одеждой нелеп,

Ибо мода за ним не поспела.

Презирает он взятки, обожает загадки,

Хворобейчиков держит он в клетке

И в делах милосердия проявляет усердие,

Но не жертвует сам ни монетки.

Он на вкус превосходней кальмаров с вином,

Трюфелей и гусиной печенки;

Его лучше в горшочке хранить костяном

Или в крепком дубовом бочонке.

Вскипятите его, остудите во льду

И немножко припудрите мелом,

Но одно безусловно имейте в виду:

Не нарушить симметрию в целом!»

Браконьер мог бы так продолжать до утра,

Но – увы! – было с временем туго;

И он тихо заплакал, взглянув на Бобра

Как на самого близкого друга.

И Бобер ему взглядом признался в ответ,

Что он понял душою за миг

Столько, сколько бы он и за тысячу лет

Не усвоил из тысячи книг.

Они вместе в обнимку вернулись назад,

И воскликнул Банкир в умилении:

«Вот воистину лучшая нам из наград

За убытки, труды и терпение!»

Так сдружились они, Браконьер и Бобер —

Свет не видел примера такого, —

Что никто и нигде никогда с этих пор

Одного не встречал без другого.

Ну а если и ссорились все же друзья

(Впрочем, крайне беззубо и вяло),

Только вспомнить им стоило песнь Хворобья

И размолвки их как не бывало!

Томас Гарди

1840–1928

Родился в графстве Дорсет в семье каменщика. Шестнадцати лет поступил работать помощником архитектора и усиленно изучал архитектуру. В 1862 году начинается его литературная деятельность. На протяжении почти полувека Гарди один за другим печатает свои романы, среди которых такие знаменитые, как «Мэр Кэстербриджа» и «Тэсс из рода Тербервиллей». Свои стихи Гарди начал публиковать лишь на склоне лет. Репутация Гарди в английской поэзии очень высокая, и лучшие его стихотворения (например, «Дрозд в сумерках») входят во все антологии.

Возле Ланивета. 1872 год

Указательный столб там стоял на пригорке крутом —

Неказист, невысок.

Где мы с ней задержались немного, осилив подъем,

На распутье вечерних дорог.

Прислонившись к столбу, она локти назад отвела,

Чтоб поглубже вздохнуть,

И на стрелки столба оперла их – и так замерла,

Уронив подбородок на грудь.

Силуэт ее белый казался с распятием схож

В сизых сумерках дня.

«О, не надо!» – вскричал я, почуя, как странная дрожь

До костей пробирает меня.

Через силу очнулась, как будто от страшного сна,

Огляделась кругом:

«Что за блажь на меня накатила, – сказала она. —

Ну. довольно, пойдем!»

И пошли мы безмолвно в закатной густеющей тьме —

Все вперед и вперед.

И, оглядываясь, различали тот столб на холме

Среди голых болот.

Но в ее учащенном дыханье таился испуг,

Искушавший судьбу:

«Я увидела тень на земле, и почудилось вдруг,

Что меня пригвоздили к столбу».

«Чепуха! – я воскликнул. – К чему озираться назад?

Не про нас эта честь».

«Может быть, – она молвила, – телом никто не распят,

Но душою распятые – есть».

И опять побрели мы сквозь сумерки и времена,

Прозревая за тьмой

Муку крестную, что на себя примеряла она —

Так давно… Боже мой!

Дрозд в сумерках

Томился за калиткой лес

От холода и тьмы,

Был отуманен взор небес

Опивками зимы.

Как порванные струны лир,

Дрожали прутья крон.

В дома забился целый мир.

Ушел в тепло и сон.

Я видел Века мертвый лик

В чертах земли нагой,

Я слышал ветра скорбный крик

И плач за упокой.

Казалось, мир устал, как я,

И пыл его потух,

И выдохся из бытия

Животворящий дух.

Но вдруг безлиственный провал

Шальную песнь исторг,

Стон ликованья в ней звучал,

Немыслимый восторг:

То дряхлый дрозд, напыжив грудь,

Взъерошившись, как в бой,

Решился вызов свой швырнуть

Растущей мгле ночной.

Так мало было в этот час,

Когда земля мертва,

Резонов, чтоб впадать в экстаз,

Причин для торжества, —

Что я подумал: все же есть

В той песне о весне

Какая-то Надежды весть,

Неведомая мне.

Джерард Мэнли Хопкинс

1844–1889

Хопкинс родился в зажиточной лондонской семье. Учился в Оксфорде, где принял католичество и вступил в общество иезуитов. В 1877 он был посвящен в сан священника и в дальнейшем служил в разных приходах, в том числе в беднейших трущобах Ливерпуля. С 1884 года – профессор древних языков в Университетском колледже в Дублине. При жизни стихов не печатал и никому, за исключением одного или двух близких знакомых, не показывал. Его «Стихотворения» были опубликованы лишь в 1918 году его другом – поэтом Робертом Бриджесом. Поэзия Хопкинса – новаторская во многих отношениях. Радостное переживание богоприсутствия в мире сочетается в ней (особенно в поздних стихах) с сердечным надрывом и глубокой скорбью.

Пестрая красота

Славен Господь, сотворивший столько пестрых вещей:

Небо синее в пежинах белых; форелей в ручье

С розоватыми родинками вдоль спины; лошадиные масти,

Россыпь конских каштанов в траве; луг, рябой от цветов;

Поле черно-зеленое, сшитое из лоскутов;

Для работ и охот всевозможных орудья и снасти.

Все такое причудное, разное, странное, Боже ты мой! —

Все веснушчато-крапчатое вперемешку и одновременно —

Плавно-быстрое, сладко-соленое, с блеском и тьмой, —

Что рождает бессменно тот, чья красота неизменна:

Славен, славен Господь.

Фонарь на дороге

Бывает, ночью привлечет наш взгляд

Фонарь, проплывший по дороге мимо,

И думаешь: какого пилигрима

Обет иль долг в такую тьму манят?

Так проплывают люди – целый ряд

Волшебных лиц – безмолвной пантомимой,

Расплескивая свет неповторимый,

Пока их смерть и даль не поглотят.

Смерть или даль их поглощают. Тщетно

Я вглядываюсь в мглу и ветер. С глаз

Долой, из сердца вон. Роптать – запретно.

Христос о них печется каждый час,

Как страж, вослед ступает незаметно —

Их друг, их выкуп, милосердный Спас.

Свеча в окне

Я вижу, проходя, свечу в окне,

Как путник – свет костра в безлюдной чаще;

И спиц кружащихся узор дрожащий

Плывет в глазах, и думается мне:

Кто и какой заботой в тишине

Так долго занят, допоздна не спящий?

Он трудится, конечно, к славе вящей

Всевышнего, с благими наравне.

Вернись к себе. Раздуй огонь усталый.

Свечу затепли в сердце. Холодна

Ночь за окном. Теперь начнем, пожалуй.

Кого учить? Кругом твоя вина.

Ужель не сохранишь ты горстки малой

Той ярой соли, что тебе дана?

Море и жаворонок

Вторгаются в уши два шума с обеих сторон,

Два голоса – справа, где лава морская кипит,

То с ревом штурмуя утесов прибрежных гранит,

То тихо качая луны убывающей сон, —

И слева, где с неба несется ликующий звон:

Там жаворонок, как на лебедке, взлетает в зенит

И, петлями песни с себя отрясая, гремит —

Пока, размотавшись, о землю не грянется он.

Два шума, два вечных… О пошлый, пустой городок

У края залива! Погрязнув в ничтожных делах,

Как можно не слышать ни волн окликанья, ни птах!

Венцы мирозданья! Над вами еще потолок

Не каплет? Сливайся, о слизь мировая, в поток,

Несущий в начальную бездну расхлябанный прах.

Проснусь и вижу ту же темноту

Проснусь и вижу ту же темноту.

О, что за ночь! Какие испытанья

Ты, сердце, выдержало – и скитанья:

Когда ж рассвет? Уже невмоготу

Ждать – снова отступившую черту.

Вся жизнь – часы, дни, годы ожиданья;

Как мертвые листки, мои стенанья,

Как письма, посланные в пустоту.

На языке и в горле горечь. Боже!

Сей тленный, потный ком костей и кожи —

Сам – жёлчь своя, и язва, и огонь.

Скисает тесто, если кислы дрожжи;

Проклятие отверженцев все то же:

Знать лишь себя – и собственную вонь.

Падаль

Я не буду, Отчаянье, падаль, кормиться тобой,

Ни расшатывать – сам – скреп своих, ни уныло тянуть

И стонать: Все, сдаюсь, не могу. Как-нибудь,

Да смогу; жизнь моя родилась не рабой.

Для чего ж ты меня тяжкой каменной давишь стопой

Без пощады? и львиную лапу мне ставишь на грудь?

И взираешь зрачком плотоядным, где жидкая муть,

И взметаешь, как прах, и кружишь в буреверти слепой?

Для чего? Чтоб отвеять мякину мою от зерна, чтоб, смирясь,

Целовал я карающий бич, пред которым дрожим,

Чтоб, смеясь, пел хвалу раб ликующий, вдавленный в грязь.

Чью хвалу? Сам не вем. Победил ли меня херувим?

Или я? или оба? – всю ночь, извиваясь, как язь,

Я, бессильный, боролся впотьмах (Бог мой!) с Богом моим.

Роберт Стивенсон

1850–1894

Стивенсон с детства был слабого здоровья, но, несмотря на это, много путешествовал, надеясь его укрепить. Первое же большое произведение «Остров сокровищ» (1883) принесло ему славу, которая возросла с опубликованием «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Под конец жизни он поселился на островах Самоа, где от местных жителей получил прозвище Тузитала – рассказчик. Автор знаменитого сборника «Детский цветник стихов». В России особенно знаменита баллада Стивенсона «Вересковый мед» в переводе С. Маршака.

Подруга

Упрямую, смуглую, смелую, быструю,

С глазами, что светятся тьмой золотистою,

Прямую и резкую, словно кинжал, —

Такую подругу

Создатель мне дал.

Гнев, мудрость и душу горячую, цельную,

Любовь неустанную и беспредельную,

Что смерти и злу не дано побороть, —

Такое приданое

Дал ей Господь.

Наставницу, нежную и безрассудную,

Надежного друга на жизнь многотрудную

С душою крылатой, исполненной сил,

Отец всемогущий,

Ты мне подарил.

«Дует над пустошью ветер, сметая тучи…»

Дует над пустошью ветер, сметая тучи,

Дует средь вереска день и ночь напролет,

Где над могилами мучеников и лучников

Плачет кулик болот.

Серые плиты, разбросанные средь бурьяна,

Бурые плиты, стоящие среди мхов,

Овцы на склонах воинского кургана,

Гулкого ветра зов.

Дайте же мне, умирая, увидеть снова

Эти родные холмы и простор болот,

Где над камнями старых могил сурово

Ветер ночной поет.

Завещание

Под небесами живого огня

Здесь, на горе, схороните меня.

Рад я, что дожил до этого дня,

И отдохнуть готов.

В память мою напишите вы так:

Есть на земле угомон для бродяг;

С моря домой возвратился рыбак,

И охотник вернулся с холмов.

Оскар Уайльд

1854–1900

Родился в Дублине, его мать – известная в Ирландии поэтесса. Вскоре после окончания Оксфордского университета Уайльд получил признание как талантливый поэт, а также завоевал репутацию изысканного денди и блестящего, парадоксального собеседника. Он автор повести «Портрет Дориана Грея» (1891) и доныне популярных пьес: «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным» и др. В 1895 году Уайльд был приговорен к тюрьме за «оскорбление общественной нравственности» – фактически за гомосексуальную связь с Альфредом Дугласом. Выйдя на свободу спустя два года, уехал на континент, где написал свое лучшее произведение в стихах, «Балладу Редингской тюрьмы» (1898).

Бунтари

Не то чтоб я любил тех бунтарей,

Тех юношей с безуминкой во взоре,

Что видят в жизни лишь нужду и горе;

Но этот вопль о Равенстве Людей,

О Царстве Анархизма, о Терроре —

Знакомой страстью мне волнует ум!

Иначе почему сей грубый шум

И ярости расплесканное море

Близки душе? Пусть Деспотизма Змий

Под свист бичей, под грохот канонады

Свободу душит – мне не все ль равно?

И что мне до крикливых сих мессий,

Всходящих умирать на баррикады?

Но – видит Бог! – мы в чем-то заодно.

Эдвард Хаусман

1859–1936

Хаусман был крупным ученым, заведовавшим кафедрой классической филологии, и одновременно оригинальным, ни на кого из своих современников не похожим поэтом. Свой первый сборник «Парень из Шропшира» он опубликовал на собственные деньги в 1896 году. Второй – «Последние стихотворения» – вышел в 1922 году, третий – «Еще стихи» – посмертно в 1936 году.

«Нет, я не первый здесь пострел…»

Нет, я не первый здесь пострел,

Кто жаждал пылко, да не смел,

Горел и трясся до утра, —

История, как мир, стара.

Не я один дрожал дрожмя,

Из пламени да в полымя

Бросаясь головой вперед —

Из боли в страх, из жара в лед.

Другие были… Ну и пусть.

И я, как все они, пробьюсь

К своей постели земляной,

Где не страшны ни хлад, ни зной.

Пока же ветерок могил

Мой лоб еще не остудил,

То жар, то хлад знобят мне грудь,

И душной ночью не уснуть.

«Каштан роняет свечи, и цветы…»

Каштан роняет свечи, и цветы

Боярышника по ветру летят…

То дождь хлестнет в окно из темноты,

То хлопнет дверь; придвинь мне кружку, брат.

Не так уж много вёсен нам дано,

Чтоб этот май теперь у нас отнять;

Год минет, и весна вернется, но —

Увы, уже нам будет двадцать пять.

Нет, мы не первые, как ни считай,

Сидим и пьем, кляня судьбу свою,

И дождь, и холод… Что за негодяй

Нам вместо жизни подложил свинью!

Там, наверху – разбойник или тать?

Бесстыдство, кто бы ни был он таков,

Последних утешений нас лишать,

Отправленных за смертью дураков.

Бесстыдство… но подвинь еще одну

Мне кружку, брат; ведь мы не короли,

А требуем – достаньте нам луну,

И каждый думает – он пуп земли.

Сейчас нас гром в дугу грозит согнуть,

И кажется – невзгод не обороть;

Но завтра боль войдет в другую грудь,

В другую душу и в другую плоть.

Мы вечностью на скорбь осуждены,

А вечности все в мире нипочем.

Терпите, праха гордые сыны.

Пей, брат, и небо подпирай плечом.

День битвы

Я слышу, как поют рожки,

Они зовут: «Вперед! В штыки!»

А пушки басом говорят:

«Спасай башку! Беги, солдат!»

Я б деру дал, рожкам назло,

Когда бы это впрямь спасло:

От пули пасть или штыка —

Потеха, брат, невелика.

Да только далеко не сбечь —

Так или этак в землю лечь,

И неохота, чтоб родня,

Как труса, помнила меня.

Выходит, выбор не велик:

Шагай и бейся штык на штык —

Иль пулю получи в башку.

Так мне и надо, дураку.

«Снова ветер подул из далекой страны…»

Снова ветер подул из далекой страны,

Словно грудь мне стрелой просквозили;

Что за горы знакомые в дымке видны,

Хутора и высокие шпили?

Это счастья былого утраченный дол,

Та страна, из которой когда-то

Я по залитой золотом тропке ушел

И куда больше нет мне возврата.

«В темноту и в туман отплывает паром…»

В темноту и в туман отплывает паром,

Хрипло птицы вдогон прокричали…

Кто, ты думаешь, встретит тебя на другом

Берегу, на летейском причале?

Был да сплыл жалкий раб, твой покорный лакей,

Не рассчитывай, деспот мой милый,

Вновь найти его в граде свободных людей,

В справедливой стране за могилой.

Редьярд Киплинг

1865–1936

Киплинг родился в Бомбее в семье английского скульптура, в дальнейшем – куратора музея в Лагоре. Шестилетнего мальчика отправили к родственникам в Англию, где ему пришлось хлебнуть немало обид. Закончив обучение в частной школе, вернулся в Индию и стал работать журналистом. Когда в 1889 году он снова приехал в Англию, то был уже известен как поэт и прозаик, автор «Простых рассказов с холмов» и других книг, романтизировавших солдатскую службу в колониях. В 1892 году появились «Казарменные баллады», впоследствии оказавшие влияние на целый ряд русских поэтов – от Н. Тихонова до В. Высоцкого. Киплинг – автор знаменитой повести про Маугли («Книга джунглей», 1894–1895) и «волшебно-исторических» рассказов про «Пака с Волшебных Холмов», в которые вкраплено много стихотворений, в том числе знаменитое «Если» («If»).

Если

Если ты в обезумевшей, буйной толпе

Можешь выстоять, неколебим,

Не поддаться смятенью – и верить себе,

И простить малодушье другим;

Если выдержать можешь глухую вражду,

Как сраженью, терпенью учась,

Пощадить наглеца и забыть клевету,

Благородством своим не кичась, —

Если веришь мечте, но не станешь рабом

Даже самой прекрасной мечты,

Если примешь спокойно Триумф и Разгром,

Ибо цену им ведаешь ты;

Если, зная, что плут извратил твою цель,

Правда стала добычей враля

И разрушено всё, что ты строил досель,

Ты готов снова строить с нуля, —

Если, бровью не дрогнув, ты можешь опять

Достояньем добытым рискнуть,

Всё поставить на карту и всё проиграть,

Не жалея об этом ничуть;

Если, даже уставший, разбитый в бою,

Вновь собрать ты умеешь в кулак

Силы, нервы, и сердце, и волю свою

И велеть им держаться – «Вот так!» —

Если прямо, без лести умеешь вести

Разговор с королем и с толпой,

Если дружбу и злобу встречая в пути,

Ты всегда остаешься собой;

Если правишь судьбою своей ты один,

Каждый миг проживая как век,

Значит, ты – настоящий мужчина, мой сын,

Даже больше того – Человек!

Сотый

Бывает друг, сказал Соломон,

Который больше чем брат.

Но прежде чем встретится в жизни он,

Ты ошибешься стократ.

Девяносто девять в твоей душе

Узрят лишь собственный грех.

И только сотый рядом с тобой

Встанет – один против всех.

Ни обольщением, ни мольбой

Друга не приобрести;

Девяносто девять пойдут за тобой,

Покуда им по пути,

Пока им светит слава твоя,

Твоя удача влечет.

И только сотый тебя спасти

Бросится в водоворот.

И будут для друга настежь всегда

Твой кошелек и дом,

И можно ему сказать без стыда,

О чем говорят с трудом.

Девяносто девять станут темнить,

Гадая о барыше.

И только сотый скажет как есть,

Что у него на душе.

Вы оба знаете, как порой

Слепая верность нужна;

И друг встает за тебя горой,

Не спрашивая, чья вина.

Девяносто девять, заслыша гром,

В кусты убечь норовят.

И только сотый пойдет за тобой

На виселицу – и в ад!

За цыганской звездой

Мохнатый шмель – на душистый хмель,

Мотылек – на цветок луговой,

А цыган идет, куда воля ведет,

За своей цыганской звездой!

А цыган идет, куда воля ведет,

Куда очи его глядят,

За звездой вослед он пройдет весь свет —

И к подруге придет назад.

От палаток таборных позади

К неизвестности впереди

(Восход нас ждет на краю земли) —

Уходи, цыган, уходи!

Полосатый змей – в расщелину скал,

Жеребец – на простор степей.

А цыганская дочь – за любимым в ночь,

По закону крови своей.

Дикий вепрь – в глушь торфяных болот,

Цапля серая – в камыши.

А цыганская дочь – за любимым в ночь,

По родству бродяжьей души.

И вдвоем по тропе, навстречу судьбе,

Не гадая, в ад или в рай.

Так и надо идти, не страшась пути,

Хоть на край земли, хоть за край!

Так вперед! – за цыганской звездой кочевой —

К синим айсбергам стылых морей,

Где искрятся суда от намерзшего льда

Под сияньем полярных огней.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой —

На закат, где дрожат паруса,

И глаза глядят с бесприютной тоской

В багровеющие небеса.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой

До ревущих южных широт,

Где свирепая буря, как божья метла,

Океанскую пыль метет.

Так вперед – за цыганской звездой кочевой —

На свиданье с зарей, на восток,

Где, тиха и нежна, розовеет волна,

На рассветный вползая песок.

Дикий сокол взмывает за облака,

В дебри леса уходит лось.

А мужчина должен подругу искать —

Исстари так повелось.

Мужчина должен подругу найти —

Летите, стрелы дорог!

Восход нас ждет на краю земли,

И земля – вся у наших ног!

Эрнст Даусон

1867–1900

Поэт-декадент, член основанного Йейтсом «Клуба рифмачей», куда в свое время входили Лайонел Джонсон и Артур Симонс. Вел разгульный, богемный образ жизни. Его называли «английским Верленом». С 1895 года жил большей частью во Франции, откуда вернулся умирать в Лондон. Его книги (в частности, символистскую пьесу в стихах «Пьеро на час») иллюстрировал Обри Бердслей.

Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae[8]

Вчерашней ночью тень вошла в порочный круг

Недорогой любви, и дрогнувший бокал

Едва не выскользнул из ослабевших рук;

Я так измучен был моей любовью старой;

Да, я был одинок, я тосковал:

Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Пылая, я лежал в объятиях чужих,

Грудь прижимал к груди – и поцелуи пил

Продажных красных губ, ища отрады в них;

Я так измучен был моей любовью старой;

Проснулся я – день серый наступил:

Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Я многое забыл. Как будто вихрь унес

Веселье, буйство, смех, лиловый блеск чулок,

И танцы до утра, и мусор смятых роз;

Я так измучен был моей любовью старой;

Из памяти я гнал немой упрек:

Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Я громче всех кричал, я требовал вина,

Когда же свет погас и я упал, как труп,

Явилась тень твоя, печальна и грозна;

Я так измучен был моей любовью старой;

Всю ночь я жаждал этих бледных губ:

Но я не изменял твоей душе, Кинара.

Dum nos fata sinunt, oculos satimus amore – Propertius[9]

Здесь, в тишине, под бледною луной,

Сама – ее изменчивый двойник,

О дорогая, помолчи со мной…

Как быстро мчится миг!

Не надо слов! Лишь спрячь меня, укрой

В своих волос блистающую мглу!

Мне страшно; общей участи земной

Забыть я не могу.

О, если б этот миг продлился век!

Ужели мы с тобой обречены

На холод памяти, на мертвый снег

Проклятой седины?

И ты увянешь? И погаснет взор?

И станет плоть безжизненно-суха,

Как обратившийся в золу костер

Безумья и греха?

О померанец чувственного рта!

В нем смерти горький аромат. Позволь

Вкусить его, чтоб жизни пустота

Впитала эту боль;

Позволь прильнуть к тебе в последний раз

И умереть, упав к тебе на грудь!

Но прежде – в омут этих темных глаз

Вглядеться – и уснуть.

Но если так нельзя – молчи! Представь,

Что мы в твоем саду под шелест крон

Лежим, переплетясь: и это – явь,

И это – вечный сон.

Любимая! Ты слышишь, как шумит,

Прощаясь, бедный сад? Уйдем с тобой

От времени, его измен, обид —

И смерти роковой.

Любовь прошла

Любовь прошла. За ней на путь попятный

Вступить поодиночке нам пора.

О время самой грустной в мире жатвы!

Любовь прошла.

О милая моя, – еще вчера —

Но стрелки злы, мгновенья невозвратны;

Как губы холодны твои с утра,

Как взгляд уклончив! Слезы, ласки, клятвы —

Все в прошлом. Славная была пора,

Но наступило время горькой правды:

Любовь прошла.

Тому, кто в Бедламе

На рваном тюфяке, там, за решеткой ржавой,

Он в нервных пальцах мнет шуршащие пучки

Соломы высохшей – и вьет, и рвет венки —

И тешит зрителей невиданной забавой.

О жалкие глупцы! Как вашей мысли здравой

Понять то, что таят горящие зрачки —

Когда вино ночей, затворам вопреки,

Их слезы и восторг венчает звездной славой?

Несчастный брат! И мне, коль можно, удели

Полцарства твоего безумного – вдали

От этих, сеющих и жнущих только ветер.

Дороже тленных роз, и здравья, и любви

Унылый твой венок, расцветший в лунном свете,

И одиночества высокие твои.

Даме, которая задавала глупые вопросы

Зачем я печален, Хлоя? Затем, что луна высоко,

И не утоляет жажды разлитое молоко.

Затем ли, что ты прекрасна? Но повод чрезмерно мал,

Ведь кто залучил чечетку, тот журавля не поймал.

Быть может, затем я печален, что холоден этот свет

И мне не найти парома в тот город, где меня нет.

Затем ли, что ал твой ротик, а грудь, как айва в цвету?

(Но сумрачен и бесцветен тот край, куда я иду.)

Затем ли, что скоро увянут и губки твои, и грудь?

Иду, куда ветер дует, и не печалюсь ничуть.

Лионель Джонсон

1867–1902

Джонсон закончил университет в Оксфорде, где в 1891 году перешел в католичество. Он был, так сказать, «декадентом-классиком». «Я остаюсь верен тому, что полюбил не вчера, – писал он незадолго перед смертью. – Новые повести, новые рассказы и стихи не составят мне компанию на Рождество». Джонсон – один из первых крупных исследователей творчества Томаса Гарди («Искусство Томаса Гарди», 1894).

Заповедь молчания

Я знаю их – часы скорбей:

Мученья, упованья, страх,

Тиски обид, шипы страстей,

Цветы, рассыпанные в прах;

Бездонный ад над головой,

Пучины стон, недуг зари

И ветра одичалый вой —

Они со мной, они внутри.

Иной бы это разбренчал

На целый мир, как скоморох;

Но я о них всегда молчал:

Их знаешь ты, их знает Бог.

Сон о былых временах

О сколько ярких глаз и благородных лиц —

Век, предстающий нам в виденьях и мечтах!

Лучи на кудрях дев, на латах и клинках —

Как свет, сияющий с Платоновых страниц.

Усердие святых, в мольбе простертых ниц,

Учтивость рыцарей, неистовых в боях.

Увы, наследье их мы расточили в прах

И тщетно жаждем тех, исчезнувших, зарниц.

Разбит златой алтарь, сожжен резной амвон,

Не проплывет аккорд органа с высоты

По волнам ладана. Лишь похоронный звон

Звучит среди руин. О сердце! знаешь ты,

Чью горестную смерть оплакивает он?

Смерть прелести земной и гибель красоты.

Мудрый доктор

Д-ру Бербеку Хиллу

Нет, сэр! Не верю я его слезам;

Пускай с утроенным вздыхает пылом,

Ища свое отрадное в унылом:

Он врет, собака! Врет и знает сам.

Хандра? Пусть пьет желудочный бальзам;

Прогулка, думаю, ему по силам.

А нет – пускай натрет веревку мылом

И отправляется ко всем чертям.

Довольно, сэр! Ваш друг – большой шутник,

Но мы умеем посмеяться сами;

Пусть он болтает, как завзятый виг —

Ему не обмануть людей с мозгами.

Довольно портить аппетит стихами:

Нас в «Митре» ждет обед. Фрэнк, мой парик!

Уильям Батлер Йейтс

1865–1939

Йейтс родился в Дублине. Смолоду увлекся ирландской мифологией и фольклором. К 1899 году, когда вышел его сборник «Ветер в камышах», приобрел репутацию лучшего поэта Ирландии. Был основателем национального ирландского театра – «Театра Аббатства» и сам писал для него пьесы. В 1923 году Йейтс получил Нобелевскую премию по литературе. Впрочем, его главные достижения, в частности сборники «Башня» (1928) и «Винтовая лестница» (1933), были еще впереди. По мнению многих критиков, его поздняя лирика сильнее ранних символистских произведений.

Остров Иннишфри

Я стряхну этот сон – и уйду в свой озерный приют,

Где за тихой волною лежит островок Иннишфри;

Там до вечера в травах, жужжа, медуницы снуют

И сверчки гомонят до зари.

Там из веток и глины я выстрою маленький кров,

Девять грядок бобов посажу на делянке своей;

Там закат – мельтешение крыльев и крики вьюрков,

Ночь – головокруженье огней.

Я стряхну этот сон, ибо в сердцем моем навсегда,

Где б я ни был, средь пыльных холмов или каменных сот,

Слышу: в глинистый берег озерная плещет вода,

Чую – будит меня и зовет.

Розе, распятой на Кресте Времен

Печальный, гордый, алый мой цветок!

Приблизься, чтоб, вдохнув, воспеть я мог

Кухулина в бою с морской волной —

И вещего друида под сосной,

Что Фергуса в лохмотья снов облек, —

И скорбь твою, таинственный цветок,

О коей звезды, осыпаясь в прах,

Поют в незабываемых ночах.

Приблизься, чтобы я, прозрев, обрел

Здесь, на земле, среди любвей и зол

И мелких пузырей людской тщеты,

Высокий путь бессмертной красоты.

Приблизься – и останься так со мной,

Чтоб, задохнувшись розовой волной,

Забыть о скучных жителях земли:

О червяке, возящемся в пыли,

О мыши, пробегающей в траве,

О мыслях в глупой, смертной голове, —

Чтобы вдали от троп людских, в глуши,

Найти глагол, который Бог вложил

В сердца навеки смолкнувших певцов.

Приблизься, чтоб и я, в конце концов,

Пропеть о славе древней Эрин смог:

Печальный, гордый, алый мой цветок!

Печаль любви

Под старой крышей гомон воробьев,

И блеск луны, и млечный небосклон,

И шелест листьев, их певучий зов,

Земного горя заглушили стон.

Восстала дева с горькой складкой рта

В великой безутешности своей —

Как царь Приам пред гибелью, горда,

Обречена, как бурям Одиссей.

Восстала, – и раздоры воробьев,

Луна, ползущая на небосклон,

И ропот листьев, их унылый зов,

Слились в один земного горя стон.

На мотив Ронсара

Когда ты станешь старой и седой,

Припомни, задремав у камелька,

Стихи, в которых каждая строка,

Как встарь, горька твоею красотой.

Слыхала ты немало на веку

Безумных клятв, безудержных похвал;

Но лишь один любил и понимал

Твою бродяжью душу и тоску.

И, вспоминая отошедший пыл,

Шепни, к поленьям тлеющим склоняясь,

Что та любовь, как искра, унеслась

И канула среди ночных светил.

Жалобы старика

Я укрываюсь от дождя

Под сломанной ветлой,

А был я всюду званый гость

И парень удалой,

Пока пожар моих кудрей

Не сделался золой.

Я вижу – снова молодежь

Готова в бой и в дым

За всяким, кто кричит «долой»

Тиранам мировым,

А мне лишь Время – супостат,

Враждую только с ним.

Не привлекает никого

Трухлявая ветла.

Каких красавиц я любил!

Но жизнь прошла дотла.

Я времени плюю в лицо

За все его дела.

Песня скитальца Энгуса

Я вышел в мглистый лес ночной,

Чтоб лоб горящий остудить,

Орешниковый срезал прут,

Содрал кору, приладил нить.

И в час, когда светлела мгла

И гасли звезды-мотыльки,

Я серебристую форель

Поймал на быстрине реки.

Я положил ее в траву

И стал раскладывать костер,

Как вдруг услышал чей-то смех,

Невнятный тихий разговор.

Предстала дева предо мной,

Светясь, как яблоневый цвет,

Окликнула – и скрылась прочь,

В прозрачный канула рассвет.

Пускай я стар, пускай устал

От косогоров и холмов,

Но чтоб ее поцеловать,

Я снова мир пройти готов,

И травы мять, и с неба рвать,

Плоды земные разлюбив,

Серебряный налив луны

И солнца золотой налив.

Плащ

Я сшил из песен плащ,

Узорами украсил

Из древних саг и басен

От плеч до пят.

Но дураки украли

И красоваться стали

На зависть остальным.

Оставь им эти песни,

О Муза! интересней

Ходить нагим.

Политической узнице

Нетерпеливая с пелен, она

В тюрьме терпенья столько набралась,

Что чайка за решеткою окна

К ней подлетает, сделав быстрый круг,

И, пальцев исхудалых не боясь,

Берет еду у пленницы из рук.

Коснувшись нелюдимого крыла,

Припомнила ль она себя другой —

Не той, чью душу ненависть сожгла,

Когда, химерою воспламенясь,

Слепая, во главе толпы слепой,

Она упала, захлебнувшись, в грязь?

А я ее запомнил в дымке дня —

Там, где Бен-Балбен тень свою простер, —

Навстречу ветру гнавшую коня:

Как делался пейзаж и дик, и юн!

Она казалась птицей среди гор,

Свободной чайкой с океанских дюн.

Свободной и рожденной для того,

Чтоб, из гнезда ступив на край скалы,

Почувствовать впервые торжество

Огромной жизни в натиске ветров —

И услыхать из океанской мглы

Родных глубин неутоленный зов.

Второе пришествие

Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

Должно быть, вновь готово откровенье

И близится пришествие Второе.

Пришествие Второе! С этим словом

Из Мировой Души, Spiritus Mundi,

Всплывает образ: средь песков пустыни

Зверь с телом львиным, с ликом человечьим

И взором гневным и пустым, как солнце,

Влачится медленно, скребя когтями,

Под возмущенный крик песчаных соек.

Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

Каким кошмарным скрипом колыбели

Разбужен мертвый сон тысячелетий

И что за чудище, дождавшись часа,

Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.

Плавание в Византию

I

Тут старым нет пристанища. Юнцы

В объятьях, соловьи в самозабвенье,

Лососи в горлах рек, в морях тунцы —

Бессмертной цепи гибнущие звенья —

Ликуют и возносят, как жрецы,

Хвалу зачатью, смерти и рожденью;

Захлестнутый их пылом слеп и глух

К тем монументам, что воздвигнул дух.

II

Старик в своем нелепом прозябанье

Схож с пугалом вороньим у ворот,

Пока душа, прикрыта смертной рванью,

Не вострепещет и не воспоет —

О чем? Нет знанья выше созерцанья

Искусства не скудеющих высот:

И вот я пересек миры морские

И прибыл в край священный Византии.

III

О мудрецы, явившиеся мне,

Как в золотой мозаике настенной,

В пылающей кругами вышине,

Вы, помнящие музыку вселенной! —

Спалите сердце мне в своем огне,

Исхитьте из дрожащей твари тленной

Усталый дух: да будет он храним

В той вечности, которую творим.

IV

Развоплотясь, я оживу едва ли

В телесной форме, кроме, может быть,

Подобной той, что в кованом металле

Сумел искусный эллин воплотить,

Сплетя узоры скани и эмали, —

Дабы владыку сонного будить

И с древа золотого петь живущим

О прошлом, настоящем и грядущем.

Леда и лебедь

Внезапный гром: сверкающие крылья

Сбивают деву с ног – прижата грудь

К груди пернатой – тщетны все усилья

От лона птичьи лапы оттолкнуть.

Как бедрам ослабевшим не поддаться

Крылатой буре, их настигшей вдруг?

Как телу в тростнике не отозваться

На сердца бьющегося гулкий стук?

В миг содроганья страстного зачаты

Пожар на стогнах, башен сокрушенье

И смерть Ахилла.

Дивным гостем в плен

Захвачена, ужель не поняла ты

Дарованного в Мощи Откровенья, —

Когда он соскользнул с твоих колен?

Безумная Джейн говорит с епископом

Епископ толковал со мной,

Внушал и так и сяк:

«Твой взор потух, обвисла грудь,

В крови огонь иссяк;

Брось, – говорит, – свой грязный хлев,

Ищи небесных благ».

«А грязь и высь – они родня,

Без грязи выси нет!

Спроси могилу и постель —

У них один ответ:

Из плоти может выйти смрад,

Из сердца – только свет.

Бывает женщина в любви

И гордой и блажной,

Но храм любви стоит, увы,

На яме выгребной;

О том и речь, что не сберечь

Души – другой ценой».

Проклятие Кромвеля

Вы спросите, что я узнал, и зло меня возьмет:

Ублюдки Кромвеля везде, его проклятый сброд.

Танцоры и влюбленные железом вбиты в прах,

И где теперь их дерзкий пыл, их рыцарский размах?

Один остался старый шут, и тем гордится он,

Что их отцам его отцы служили испокон.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Нет больше щедрости в сердцах, гостеприимства нет,

Что делать, если слышен им один лишь звон монет?

Кто хочет выбиться наверх, соседа книзу гнет,

А песни им не ко двору, какой от них доход?

Они все знают наперед, но мало в том добра,

Такие, видно, времена, что умирать пора.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Но мысль меня иная исподтишка грызет,

Как мальчику-спартанцу лисенок грыз живот:

Мне кажется порою, что мертвые – живут,

Что рыцари и дамы из праха восстают,

Заказывают песни мне и вторят шуткам в лад,

Что я – слуга их до сих пор, как много лет назад.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Я ночью на огромный дом набрел, кружа впотьмах,

Я видел в окнах свет – и свет в распахнутых дверях;

Там были музыка и пир и все мои друзья…

Но средь заброшенных руин очнулся утром я.

От ветра злого я продрог, и мне пришлось уйти,

С собаками и лошадьми беседуя в пути.

Что говорить, что говорить,

Что тут еще сказать?

Водомерка

Чтоб цивилизацию не одолел

Варвар – заклятый враг,

Подальше на ночь коня привяжи,

Угомони собак.

Великий Цезарь в своем шатре

Скулу кулаком подпер,

Блуждает по карте наискосок

Его невидящий взор.

И как водомерка над глубиной,

Скользит его мысль в молчании.

Чтобы Троянским башням пылать,

Нетленный высветив лик,

Хоть в стену врасти, но не смути

Шорохом – этот миг.

Скорее девочка, чем жена,

Пока никто не войдет,

Она шлифует, юбкой шурша,

Походку и поворот.

И как водомерка над глубиной,

Скользит ее мысль в молчании.

Чтобы явился первый Адам

В купол девичьих снов,

Выставь из папской часовни детей,

Дверь запри на засов.

Там Микеланджело под потолком

Небо свое прядет,

Кисть его, тише тени ночной,

Движется взад-вперед.

И как водомерка над глубиной,

Скользит его мысль в молчании.

Гилберт Кит Честертон

1874–1936

Честертон окончил художественную школу в Лондоне. Публиковался как литературный критик и эссеист, много лет вел колонку в журнале «Иллюстрейтед Лондон Ньюз». Автор романов «Перелетный кабак», «Человек, который был Четвергом» и детективных рассказов об отце Брауне. В 1922 году Честертон перешел в католичество; ему принадлежат книги о Франциске Ассизском (1923) и Фоме Аквинском (1933). Стихи Честертон сочинял всю жизнь. В молодости он дебютировал двумя одновременно изданными книгами: одной «серьезной» и одной абсурдной («Шутки седобородых», 1900). Стихи из романа «Перелетный кабак» (1914) были опубликованы отдельным сборником под названием «Вино, вода и песня» (1915).

Другу

Посвящение к роману «Человек, который был Четвергом»

Клубились тучи, ветер выл,

и мир дышал распадом

В те дни, когда мы вышли в путь

с неомраченным взглядом.

Наука славила свой нуль,

искусством правил бред;

Лишь мы смеялись как могли

по молодости лет.

Уродливый пророков бал

нас окружал тогда —

Распутство без веселья

и трусость без стыда.

Казался проблеском во тьме

лишь Уистлера вихор,

Мужчины, как берет с пером,

носили свой позор.

Как осень, чахла жизнь, а смерть

жужжала, как комар;

Воистину был этот мир

непоправимо стар.

Они сумели исказить

и самый скромный грех,

Честь оказалась не в чести, —

но, к счастью, не для всех.

Пусть были мы глупы, слабы

перед напором тьмы —

Но черному Ваалу

не поклонились мы,

Ребячеством увлечены,

мы строили с тобой

Валы и башни из песка,

чтоб задержать прибой.

Мы скоморошили вовсю

и, видно, неспроста:

Когда молчат колокола,

звенит колпак шута.

Но мы сражались не одни,

подняв на башне флаг,

Гиганты брезжили меж туч

и разгоняли мрак.

Я вновь беру заветный том,

я слышу дальний зов,

Летящий с Поманока

бурливых берегов;

«Зеленая гвоздика»

увяла вмиг, увы! —

Когда пронесся ураган

над листьями травы;

И благодатно, и свежо,

как в дождь синичья трель,

Песнь Тузиталы разнеслась

за тридевять земель.

Так в сумерках синичья трель

звенит издалека,

В которой правда и мечта,

отрада и тоска.

Мы были юны, и Господь

еще сподобил нас

Узреть Республики триумф

и обновленья час,

И обретенный Град Души,

в котором рабства нет, —

Блаженны те, что в темноте

уверовали в свет.

То повесть миновавших дней,

лишь ты поймешь один,

Какой зиял пред нами ад,

таивший яд и сплин,

Каких он идолов рождал,

давно разбитых в прах,

Какие дьяволы на нас

нагнать хотели страх.

Кто это знает, как не ты,

кто так меня поймет?

Горяч был наших споров пыл,

тяжел сомнений гнет,

Сомненья гнали нас во тьму

по улицам ночным;

И лишь с рассветом в головах

рассеивался дым.

Мы, слава Богу, наконец

пришли к простым вещам,

Пустили корни – и стареть

уже не страшно нам.

Есть вера в жизни, есть семья,

привычные труды;

Нам есть о чем потолковать,

но спорить нет нужды.

Песня Квудля

Из романа «Перелетный кабак»

О люди-человеки,

Несчастный, жалкий род!

У вас носы – калеки,

Они глухи навеки,

Вам даже вонь аптеки

Носов не прошибет.

Вас выперли из рая,

И, видно, потому

Вам не понять, гуляя,

Как пахнет ночь сырая,

Когда из-за сарая

Ты внюхаешься в тьму.

Прохладный запах влаги,

Грозы летучей знак,

Следы чужой дворняги

И косточки, в овраге

Зарытой, – вам, бедняги,

Не различить никак.

Дыханье зимней чащи,

Любви укромный вздох,

И запах зла грозящий,

И утра дух пьянящий, —

Все это, к славе вящей,

Лишь нам дарует Бог.

На том кончает Квудль

Перечисленье благ.

О люди, вам не худо ль?

На что вам ваша удаль —

На что вам ваша удаль

Безносых бедолаг?

Баллада театральная

Пускай гремят критические пушки,

Колебля театральный небосклон,

Пусть явно низковата дверь избушки

И замок из холста сооружен,

И толстой феечки полет смешон,

И нитки белые видны в сюжете,

Пусть механизм иллюзий обнажен, —

Есть вещи неподдельные на свете.

Поверьте, и в игре – не всё игрушки,

На сцене общий действует закон,

Порой средь театральной заварушки

Вдруг осенит: вот тот паяц, буффон

Под старость будет, нищетой сражен,

Смотреть на солнце сквозь дыру в штиблете.

Агностик, вот тебе еще резон —

Есть вещи неподдельные на свете.

Увы, никто не избежит ловушки,

Наступит и последний наш сезон:

Шуты, герои, примы и простушки —

Мы все уйдем с подмостков этих вон,

Покинув пестрой жизни шум и звон,

И все толпой промаршируем в нети.

Пускай подделок в мире – миллион,

Есть вещи неподдельные на свете.

Посылка

Мой принц, хоть меч у вас – простой картон,

И задней стенки явно нет в карете,

И слишком шаток бутафорский трон, —

Есть вещи неподдельные на свете.

Джеймс Джойс

1882–1941

Родился в Дублине, откуда иммигрировал в Европу в 1904 году. Жил в Триесте, Цюрихе и Париже. Его знаменитый роман «Улисс» – классика европейского модернизма. Но начинал Джойс как поэт-символист, во многом подражавший Йейтсу, опубликовав первый сборник стихов «Камерная музыка». Второй и последний сборник стихов «Пенни за штуку» вышел в 1927 году.

Из цикла «Камерная музыка»

II

Вечерний сумрак – аметист —

Все глубже и синей,

Фонарь мерцает, как светляк,

В густой листве аллей.

Старинный слышится рояль,

Звучит мажорный лад;

Над желтизною клавиш вдаль

Ее глаза скользят.

Небрежны взмахи рук, а взгляд

Распахнут и лучист;

И вечер в россыпи огней

Горит, как аметист.

XII

Какой он дал тебе совет,

Мой робкий, мой желанный друг, —

Сей облачный анахорет,

Монах, закутанный в клобук,

Заклятый враг любви мирской,

Святоша – месяц шутовской?

Поверь мне, милая, я прав,

Небесных не страшась угроз.

В твоих глазах, как звезд расплав,

Горячее мерцанье слез.

Я пью их с губ твоих и щек,

Сентиментальный мой дружок!

XIX

Не огорчайся, что толпа тупиц

Вновь о тебе подхватит лживый крик;

Любимая, пусть мир твоих ресниц

Не омрачится ни на миг.

Несчастные, они не стоят слез,

Их жизнь, как вздох болотных вод, темна…

Будь гордой, что б услышать ни пришлось:

Отвергнувших – отвергни их сама.

XXVI

Ты к раковине мглы ночной

Склоняешь боязливый слух.

Кто напугал тебя, друг мой,

Какой неукрощенный дух?

Каких лавин далекий гром

Разрушил мир в уме твоем?

Не вслушивайся в этот бред!

Все это – сказки, все – слова,

Что выдумал для нас поэт

В час призраков и колдовства —

Иль просто вытащил на свет,

У Холиншеда их нашед.

XXVII

Хоть я уже, как Митридат,

Для жал твоих неуязвим,

Но вновь хочу врасплох быть взят

Безумным натиском твоим,

Чтоб в бедный, пресный мой язык

Яд нежности твоей проник.

Уж, кажется, я перерос

Игрушки вычурных похвал

И не могу принять всерьез

Певцов писклявых идеал;

Любовь хоть до небес воспой —

Но капля фальши есть в любой.

XXXII

Весь день шуршал холодный дождь,

Витал осенний листопад.

Приди в последний раз – придешь? —

В продрогший сад.

Перед разлукой – постоим,

Пусть прошлое обступит нас.

Молю: внемли словам моим

В последний раз.

XXXVI

Я слышу: мощное войско штурмует берег земной,

Гремят колесницы враждебных, буйных морей;

Возничии гордые, покрыты черной броней,

Поводья бросив, бичами хлещут коней.

Их клич боевой несется со всех сторон —

И хохота торжествующего раскат;

Слепящими молниями они разрывают мой сон

И прямо по сердцу, как по наковальне, стучат.

Зеленые длинные гривы они развевают как стяг,

И брызги прибоя взлетают у них из-под ног.

О сердце мое, можно ли мучиться так?

Любовь моя, видишь, как я без тебя одинок?

Из сборника «Пенни за штуку»

Плач над Рахуном

Далекий дождь бормочет над Рахуном,

Где мой любимый спит.

Печальный голос в тусклом свете лунном

Сквозь ночь звучит.

Ты слышишь, милый,

Как он зовет меня сквозь монотонный

Шорох дождя – тот мальчик мой влюбленный

Из ночи стылой?

В такой же стылый час во мраке черном

И мы с тобой уснем —

Под тусклою крапивой, мокрым дерном

И сеющим дождем.

Банхофштрассе

Глумливых взглядов череда

Ведет меня сквозь города.

Сквозь сумрак дня, сквозь ночи синь

Мерцает мне звезда полынь.

О светоч ада! светоч зла!

И молодость моя прошла,

И старой мудрости оплот

Не защитит и не спасет.

Кит Даглас

1920–1944

Родился в графстве Кент в семье капитана в отставке. Его преподаватель в Оксфордском университете известный поэт и литературовед Эдмунд Бланден сохранил и опубликовал часть его юношеских стихов. В годы Второй мировой войны Даглас воевал в Северной Африке, где написал свои лучшие стихотворения. Его первый сборник, подготовленный в 1944 году, но изданный посмертно в 1951-м, прошел незамеченным. Лишь Тед Хьюз уже в 1960-х годах воскресил его имя. Кит Даглас погиб в Нормандии через три дня после высадки союзников.

Аристократы

(«Мне кажется, я становлюсь богом»)

От взрыва прянул конь, кося зрачком

И пятясь. Но стрелок невозмутим.

Он трубку набивает табаком —

И смотрит, как над ямой вьется дым.

– Убит! – Что ж, Питеру не повезло —

Он слишком много крови потерял.

Я помню, как он полз и повторял:

«Нечестно! Ногу мне оторвало…»

Как нам оплакать этих храбрецов

Или глупцов – и что им похвала —

И что за разница, в конце концов?

Единорог пришел на дальний зов

И голову пред девою склонил —

Кто знал, что дева ведьмою была?

Они сыграли честно в свой крикет

И смело прыгнули через барьер,

Хотя иные все же сбили жердь —

И под землей окончился прыжок.

Беспечная, доверчивая смерть:

Сквозь посвист пуль – охотничий рожок.

1943

Из американской поэзии

Анна Брэдстрит

1612–1672

Родилась в Англии. Отец служил управляющим в богатом поместье. В 1628 году Анна вышла замуж за Симона Брэдстрита, выпускника Кембриджского университета, два года прожила с ним в доме графини Уорвик, после чего вместе с родителями и мужем эмигрировала в Америку. Ее отец Томас Дадли, а позднее и ее муж, были губернаторами штата Массачусетс. Анна прожила жизнь в счастливом браке, вырастив восьмерых детей. Ее первая книга стихов «Десятая муза» была издана без ее ведома в Лондоне в 1650 году. Вторая книга «Разные стихотворения» издана посмертно в 1678 году; она включала как уже опубликованные стихи, исправленные автором, так и стихи из архива поэтессы.

Напутствие книге

О жалкий отпрыск слабого ума,

Которого стыдилась я сама, —

Но добрые друзья в недобрый час,

Похитя, выставили напоказ

Оборвыша – и отдали в печать

Едва умеющего лепетать.

В ребячьих цыпках весь, в ошибках сплошь,

Дитя больное, мамку ты зовешь.

Сперва, смутясь невзрачности твоей,

Тебя хотела скрыть я от людей,

Но жалость верх взяла – ты ж кровь моя, —

И горюшку помочь решилась я.

Я вымыла тебя, но все равно —

То там, то здесь – родимое пятно;

Я выправила, ради красоты,

Твои стопы – а все хромаешь ты;

Хотела приодеть, но не красна

Одежка домотканого сукна.

В таком наряде в мир теперь иди:

Не попадись же критикам, гляди.

А если спросят в дальней стороне,

Кто твой отец, то, вспомня обо мне,

Скажи: отца, мол, нет, а мать бедна,

Мое скитанье – не ее вина.

Генри Лонгфелло

1807–1882

Родился в городе Портленде на Атлантическом побережье США в семье адвоката. После окончания колледжа несколько лет путешествовал по Европе, затем преподавал в Гарвардском университете. Первым сборником его стихов были «Голоса ночи» (1835); за ними последовали, в числе других, «Стихи о рабстве» (1843) и поэма в гекзаметрах «Эванджелина» (1847) – попытка создать национальный эпос на материале американской истории. Лонгфелло много переводил с разных европейских языков, в частности, «Божественную комедию» Данте. Окончанию этой долгой работы посвящен его сонет «Сломанное весло». Труд поэта был широко признан: почетные степени Кембриджа и Оксфорда, членство в Испанской и Российской академиях наук. «Песнь о Гайавате» (1858), переведенная Иваном Буниным в 1896 году (и отмеченная Пушкинской премией), до сих пор составляет основу славы Лонгфелло в России.

Стрела и песня

Я вдаль по ветру стрелу пустил, —

Взвилась, умчалась, и след простыл.

И верно: догонит ли взгляд стрелка

Стрелу, улетевшую в облака?

Я вдаль по ветру песню пустил, —

Взвилась, умчалась, и след простыл.

И точно: какой уследил бы взгляд

За песней, пущенной наугад?

Я эту стрелу через год нашел

В лесу далеком вонзенной в ствол.

И песню мою после всех разлук

От слова до слова пропел мне друг.

Сломанное весло

13 ноября 1864 г. Сегодня весь день дома, думаю о Данте, о законченном переводе. Хотел бы я сделать на своем труде такую же надпись, какую я прочел на обломке весла, выброшенном морем на исландский берег: «Часто я клял тебя, но не бросал».

Однажды между скал и валунов

Вдоль берега Исландии пустого

Бродил поэт, ища последних слов,

Прощального «аминь» для книги новой.

Гремели волны мерно и сурово,

Взлетали чайки из-за бурунов,

И за грядой летящих облаков

Неярко дотлевал закат лиловый.

И вдруг волной бурлящей принесло

К его ногам разбитое весло,

И он прочел в нарезанном узоре:

«Тебя я часто клял, но не бросал».

Он эту фразу в книгу записал —

И праздное перо закинул в море.

Гонимой Туче, вождю племени омахов

Мрачен и хмур ты сейчас, о вождь могучих омахов;

Мрачен и хмур, как Гонимая Туча, чье имя ты носишь!

Вижу, как в алый свой плащ завернувшись, ступаешь ты важно

Улицей узкой и людной, как некогда пестрые птицы

По берегам заповедным ступали, следы оставляя.

Кроме следов, что останется скоро от вашего рода?

Житель холмов, как ты можешь дышать этим воздухом тесным?

С вызовом тщетным глядишь ты вокруг презрительным взором,

Требуя у мостовых и у стен равнодушных возврата

Прежних угодий охоты, – в то время как толпы несчастных

С голода мрут на задворках Европы, всё громче взывая

К праву законному их быть совладельцами мира!

Так возвращайся к себе на Уобаша западный берег!

Там, в лесах, ты хозяин. Осенью золото кленов

В пышных чертогах твоих полы выстилает, а летом

Сосны свое благовонье разносят по царским покоям.

Там ты велик и могуч, герой, укротитель мустангов,

Там ты гонишь оленя зеленой долиной Элкхорна —

Или в холмах у Ревущей Воды – или там, где омаха

В чаще мелькнет и скроется с глаз, как храбрец Черноногий.

Слышишь ли гул, доносящийся от плоскогорий пустынных?

Клич это Лис или Воронов, или Чудовища рыки,

Зверя, ловившего молнии пастью, – который в берлоге

Ждет только часа, чтоб род краснокожих совсем уничтожить?

Нет! опасней, чем Лисы и Вороны, эта опасность,

Неотвратимей, чем поступь Чудовища, для краснокожих.

Видишь, плывет большое каноэ с дымом и громом

В волнах Миссури? А там, вдалеке, костры среди прерий

Светят сквозь ночь, и облако пыли седой на рассвете

Обозначает не стадо бизонье, не скачку манданов;

То караван, растянувшись, идет по землям команчей!

Это дыханье саксонцев и кельтов, как ветер с востока,

Гонит все дальше на запад скудные дымы вигвамов.

Эдгар Аллан По

1809–1849

Родился в Бостоне. Осиротев в возрасте трех лет, был взят на воспитание богатым джентльменом-южанином, несколько лет провел в закрытом лондонском пансионе, вернулся в Виргинию для учебы в университете, но рассорился с приемным отцом, и для него началась пора скитальчества. Он жил в разных городах, занимаясь журнализмом, публикуя рассказы и стихи в газетах. Нужда, лишения и, наконец, смерть жены Вирджинии в 1847 году подкосили поэта. Его смерть в Балтиморе, куда он приехал прочесть лекцию, темна и загадочна. Он оказал исключительное влияние на европейскую поэзию, на Бодлера и через него – на символистов. Знаменитый «Ворон» (1845) переводился на русский язык несчетное число раз. Эдгар По – мастер готического рассказа, основоположник логического метода в детективе. Интересно, что в своем «Сонете к Науке» Эдгар представляет ее врагом поэзии, а главным своим произведением он считал написанную в 1848 году книгу «Эврика», посвященную проблеме происхождения и устройства Вселенной, в которой он предвосхитил научные открытия будущего.

К Елене

Елена! Красота твоя —

Мне, словно парус морякам —

Скитальцам, древним, как земля,

Ведущим корабли в Пергам,

К фригийским берегам.

Как зов наяд, мне голос твой

Звучал за ропотом глухим

Морей, ведя меня домой —

К сиянью Греции святой

И славе, чье имя – Рим.

В алмазной раме у окна

Вот ты стоишь, стройна, как взмах

Крыла, с лампадою в руках.

Психея, не оставь меня

В заветных снах!

Сонет к Науке

Наука, что за мания аскета —

Все выхолащивать, уча и правя?

Зачем ты роешься в мечте поэта,

О Гарпия с крылами тусклой яви?

Такую мудрость он отринуть вправе,

Которая к земле кренит и тянет,

Когда звезда, в своей блестящей славе,

Его в зенит неудержимо манит.

Не ты ль Диану свергла с колесницы,

Из тихой речки изгнала Наяду?

Не ты ль заставила Гамадриаду

Навек с зеленой рощею проститься,

Лишила полночь тайн, а полдень знойный —

Зыбучих грез под кроной беспокойной?

Оливер Уэндел Холмс

1809–1894

Холмс был доктором медицины, около пятидесяти лет занимал в Гарварде кафедру анатомии и физиологии. Его жизнь была не богата внешними событиями, но чрезвычайно насыщенна: ученый, поэт, романист, автор ряда увлекательных книг, написанных в жанре застольных бесед («Диктатор за завтраком», «Профессор за завтраком» и др.). Стихи Холмса входят во все антологии американской поэзии.

Раковина наутилуса

Вот этот перламутровый фрегат,

Который, как поэты говорят,

Отважно распускает парус алый

И по ветру скользит

Тут, где под водой горят кораллы

И стайки нереид

Выходят волосы сушить на скалы.

Но больше он не разовьет свою

Прозрачную, живую кисею,

И весь тенистый лабиринт, в котором

Затворник бедный жил

И, увлекаясь радужным узором,

Свой хрупкий дом растил, —

Лежит разрушенный, открытый взорам.

Как год за годом уносился вдаль,

Так за витком виток росла спираль

И потолок все выше поднимался,

И в каждый новый год

Жилец с приютом новым расставался,

Закупоривал вход

И в новообретенном поселялся.

Спасибо за высокий твой урок,

Дитя морских блуждающих дорог!

Мне губ немых понятно назиданье;

Звучнее бы не мог

Трубить Тритон, надувшись от старанья,

В свой перевитый рог;

И слышу я как бы из недр сознанья:

Пускай года сменяются, спеша, —

Все выше купол поднимай, душа,

Размахом новых зданий с прежним споря,

Все выше и вольней! —

Пока ты не расстанешься без горя

С ракушкою своей

На берегу бушующего моря!

Эмили Дикинсон

1830–1886

Родилась и прожила всю жизнь в городке Амхерст в Массачусетсе. Сердечные утраты (один дорогой ей человек умер, другой далеко уехал) оставили неизгладимый след в судьбе Дикинсон. С 1860-х годов она вела затворнический образ жизни, писала стихи, но не стремилась их печатать. Из оставленных ею 1800 стихотворений в первую посмертную книгу вошло лишь сто. Ее популярность медленно, но неуклонно росла. Первое полное и неискаженное издание стихотворений Эмили Дикинсон появилось лишь в 1955 году. Ныне она признанный классик, которого любят и читают во всем мире. В ее стихах – «царственная нежность» к миру, гордое одиночество духа, которое обращает всякого ее читателя в сочувственника и собеседника.

«Страницы книги – Паруса…»

Страницы книги – Паруса,

Несущие Фрегат,

Стихи быстрее Скакуна

В любую даль умчат.

Доступен даже бедняку

Беспошлинный проезд.

Скитайся по миру, Душа,

Пока не надоест.

«В такую пору – невзначай…»

В такую пору – невзначай —

Одна из улетевших стай

Вдруг прилетит назад.

И солнце – нам внушая дурь —

Льет золотистую лазурь

В открытые глаза.

Тепло – но краткому теплу,

Увы, не обмануть пчелу —

Прозрачный воздух чист,

Но луга поредел букет —

И медленно сквозь зябкий свет

Слетает зыбкий лист.

О таинство закатных дней,

Причастие родных теней —

Ужель разрешено

Мне твой священный хлеб вкусить —

Принять твои дары – испить

Бессмертное вино!

«Это – Письмо, что я Миру пишу…»

Это – Письмо, что я Миру пишу,

Летопись краткого лета,

Это признанья Природы самой,

Шепот ее без ответа.

В руки невидимые передаю

Царственной нежности слово.

Выслушайте меня, Земляки,

И не судите сурово.

«Я умерла за Красоту…»

Я умерла за Красоту,

Но только в гроб легла,

Как мой сосед меня спросил,

За что я умерла.

«За Красоту», – сказала я,

Осваиваясь с тьмой.

«А я за Правду, – он сказал, —

Мы заодно с тобой».

Так под землей, как брат с сестрой,

Шептались я и он,

Покуда мох не тронул губ

И не укрыл имен.

«Шепни, что осенью придешь…»

Шепни, что осенью придешь, —

И лето я смахну,

Как надоевшего Шмеля,

Прилипшего к окну.

А если год придется ждать —

Чтобы ускорить счет, —

Смотаю Месяцы в клубки

И суну их в комод.

И если впереди – Века,

Я буду ждать – пускай

Плывут века, как облака,

В заокеанский Рай.

И если встреча суждена

Не здесь – в ином миру,

Я жизнь сдеру – как Шелуху —

И вечность изберу.

Но мне – увы – неведом срок —

И день в тумане скрыт —

И ожиданье – как Оса

Голодная – язвит.

«Аукцион Разлуки…»

Аукцион Разлуки —

Жестокий ритуал —

Как будто в Крест вогнали Гвоздь —

И молоток упал.

Его товар – Пустыня.

Обычная цена —

Две человеческих души —

А иногда – одна.

«Два раза я теряла все…»

Два раза я теряла все —

Вот так же, как теперь,

Два раза – нищей и босой —

Стучала в Божью дверь.

И дважды – с Неба – мой урон

Был возмещен сполна.

Грабитель мой – Банкир – Отец —

Я вновь разорена.

«Если я не доживу…»

Если я не доживу

До январских дней,

Покормите за меня

Красных снегирей.

Если поминальных крох

Вы им припасли,

Знайте – я благодарю

Вас из-под земли.

«Я – Никто! И ты – Никто…»

Я – Никто! И ты – Никто?

Значит – двое нас.

Тише – чтобы не нашли —

Спрячемся от глаз!

Что за скука – кем-то быть!

Что за пошлый труд —

Громким кваканьем смешить

Лягушачий пруд!

«Свое божественное общество…»

Свое божественное общество

Душа найдет —

Когда все избранные – собраны —

И заперт вход —

Пусть колесницы – перед окнами —

Томят коней —

Пусть на колени императоры

Встают пред ней —

Лишь одного – на нем же сходится,

Как клином, свет —

Найдет – и дверь замкнет, как устрица,

И щели нет.

«Одна – отраднейшая – есть…»

Одна – отраднейшая – есть

Из ересей земных —

Друг друга в веру обратить —

В Религию Двоих.

Так много на земле церквей —

Так мелок ритуал,

Что неизбежна благодать —

Ты, Скептик, проиграл.

«Я с Миром вышла воевать…»

Я с Миром вышла воевать —

В гордыне, как в броне.

Давид был малость посильней —

Но я – смелей вдвойне.

Успела камешек метнуть —

И мощь меня смела.

Был Голиаф – великоват —

Иль слишком я – мала?

«Паук – сам из себя – прядет…»

Паук – сам из себя – прядет

Серебряный уток —

Разматывая, как танцор,

Мерцающий моток.

Его призванье – украшать

Убогость наших стен —

Как бы из пустоты – творя

Свой дивный гобелен.

Из мысли – целый мир соткать —

И радугу – из мглы —

Чтоб через час – комком свисать

С хозяйкиной метлы —

«Мы вновь пошли вперед…»

Мы вновь пошли вперед —

И вывел нас маршрут

К тому скрещенью всех дорог,

Что вечностью зовут.

Дрожа – споткнулся шаг —

В ногах – свинцовый вес —

Град впереди – но перед ним —

Загробья мертвый лес.

Но отступленья – нет,

И нет – пути назад.

А там – Бессмертья белый флаг —

И Бог – у каждых врат.

«Желтый цвет Природа тратит…»

Желтый цвет Природа тратит

Меньше всякого другого —

Сберегает эту Краску

Для Заката золотого —

Словно Женщина – которой

Достается в этом мире

Слов Любви – не так уж много —

Как хотелось ей – Транжире —

«Бывает Зрелость двух родов…»

Бывает Зрелость двух родов —

Одна к себе манит

Законченною Круглотой

И Бархатом Ланит —

Другая – глазом не видна —

Так матереет Дуб —

Ее лишь Холод в злую Ночь

Попробует на Зуб —

«Тот День, когда Ты похвалил меня…»

Тот День, когда Ты похвалил меня,

Сказав – ты сильная – а можешь стать

Могучей – стоит только захотеть —

Тот День останется сиять —

Любимый мой – среди грядущих лет —

И прошлых лет – среди унылых груд

Моих счастливых и ничтожных дней —

Как самый драгоценный Изумруд

«Его швыряло и трясло…»

Его швыряло и трясло —

Мой маленький корвет —

Крутило – и во тьму несло —

Он ждал – когда рассвет —

Он спотыкался – наугад,

Как пьяный, он ступал —

Шатался – руки простирал —

И вдруг – совсем пропал —

Прощай, кораблик мой, – прощай!

Ты был – и ты исчез —

Прозрачна океана гладь,

Недвижен лик небес.

«О долгий – долгий – скучный Сон…»

О долгий – долгий – скучный Сон —

Без проблеска зари —

Где пальцем не пошевели,

Ресницей не сморгни.

Что с этой праздностью сравнить?

Ужели так – все дни —

Томиться в каменном плену,

А погулять – ни-ни?

«Что в Масло превратить…»

Что в Масло превратить

Благоуханье Роз —

Потребно Пресс крутить

Без жалости – до слёз —

Зато – и жизнь спустя —

Щемящий аромат

Вернет нам Лето – что цвело —

Быть может – век назад —

«Тот День, когда Ты похвалил меня…»

Тот День, когда Ты похвалил меня,

Сказав – ты сильная – а можешь стать

Могучей – стоит только захотеть —

Тот День останется сиять —

Любимый мой – среди грядущих лет —

И прошлых лет – среди унылых груд

Моих счастливых и ничтожных дней —

Как самый драгоценный Изумруд —

«Костер нельзя задуть навек…»

Костер нельзя задуть навек —

Тишайшей из Ночей

Он вспыхнет сам – еще сильней —

Больней и горячей —

Потоп нельзя сложить, как Плед,

И запихнуть в Комод —

Он вырвется наружу —

И ваш Паркет зальет!

«Драмы высшее мерило…»

Драмы высшее мерило —

Ежедневный быт —

Средь обыденных трагедий —

Тех, что день сулит,

Сгинуть, как актер на сцене,

Доблестней всего —

Если пустота – в партере —

В ложах – никого.

Гамлет бы и без Шекспира

Доиграл сюжет,

О Ромео и Джульетте —

Мемуаров нет.

Человеческое сердце

И его стезя —

Вот единственный театр,

Что закрыть нельзя.

«Столь низко пал – в моих глазах…»

Столь низко пал – в моих глазах —

Я видела – как он —

Упав, распался на куски,

Издав печальный звон —

Но не судьбу бранила я —

А лишь себя одну —

Что вознесла – такой предмет —

В такую вышину.

«Ты до сих пор – во мне…»

Ты до сих пор – во мне —

Хирург сказал бы – жив —

Но – медленно – скользишь туда —

Где памяти обрыв —

Какой вопрос тебе задать —

Как вымолвить – постой —

Пока ты не исчез совсем —

За огненной чертой —

«Мне ненавидеть недосуг…»

Мне ненавидеть недосуг —

Я думала всегда —

Жизнь эта слишком коротка

И хлопотна Вражда —

Да и любить – тяжелый Труд —

А всё же – случай был —

Я пробовала полюбить —

По мере слабых сил —

«Далеко Господь уводит…»

Далеко Господь уводит

Своих лучших чад —

Чаще – сквозь терновник жгучий,

Чем цветущий сад.

Не рукой – драконьим когтем —

От огней земных —

В дальний, милый край уводит

Избранных своих.

«Что нам потребно в смертный час…»

Что нам потребно в смертный час?

Для губ – воды глоток,

Для жалости и красоты —

На тумбочке цветок,

Прощальный взгляд – негромкий вздох —

И – чтоб для чьих-то глаз —

Отныне цвет небес поблек

И свет зари погас.

«Смерть, отопри Врата…»

Смерть, отопри Врата —

Впусти своих овец!

Скитаньям положи предел,

Усталости – конец.

Твоя Овчарня – ночь,

Озноб и тишина

Невыносимо Ты близка —

Немыслимо нежна.

«В четыре с четвертью утра…»

В четыре с четвертью утра

У рощи на краю

Несмело Зяблик просвистал

Гипотезу свою.

В пять с четвертью эксперимент

Был – в целом – завершен

И песенки лихой почин

Воспринят как закон.

В семь с четвертью уже – гляди! —

Ни Тайны, ни Творца —

И снова мир, как колесо,

Понятен до конца.

«Нагромоздить миры – как Гром…»

Нагромоздить миры – как Гром —

И разнести в труху —

Чтоб содрогнулись все и вся —

Под силу – лишь Стиху —

Или Любви – они равны —

То и другое – Вспых —

И – Тьма – кто Бога увидал —

Тому не быть в живых —

«Этот последний Шаг…»

Этот последний Шаг,

Неизбежный для всех —

Шум и Переполох —

Этот почти Успех —

Этот – почти Скандал —

Смерти наглядный Шок —

Бросил бы всё – сбежал —

Если бы бегать мог.

«Кончалась дважды жизнь моя…»

Кончалась дважды жизнь моя —

И все же ждет душа —

Быть может, ей Бессмертье даст

Последний, третий шанс —

Сияющий, огромный Дар —

Такой, что слепнет взгляд.

Разлука – всё, чем грозен Рай,

И всё, чем славен Ад.

Роберт Фрост

1875–1963

Родился в Сан-Франциско в семье журналиста; воспитывался у деда в Массачусетсе и Новую Англию считал своей родиной. Университета не закончил, работал учителем, пытался вести фермерское хозяйство. В 1912 году уехал с семьей в Англию, где были изданы два его первых сборника «Воля мальчика» (1913) и «К северу от Бостона» (1914). С них и началась известность Фроста, со временем превратившаяся в славу. Фрост представлял в американской поэзии XX века партию «староверов» – он не признавал свободного стиха, писал традиционно и внятно. И все же стихи Фроста далеки от прямого высказывания: они тяготеют к притче. В 1963 году уже в очень преклонном возрасте поэт приезжал в Россию. К этому визиту был выпущен сборник Фроста в переводах И. Кашкина, М. Зенкевича и А. Сергеева.

За водой

Колодец во дворе иссяк,

И мы с ведром и котелком

Через поля пошли к ручью

Давно нехоженым путем.

Ноябрьский вечер был погож,

И скучным не казался путь —

Пройтись знакомою тропой

И в нашу рощу заглянуть.

Луна вставала впереди,

И мы помчались прямо к ней,

Туда, где осень нас ждала

Меж оголившихся ветвей.

Но, в лес вбежав, притихли вдруг

И спрятались в тени резной,

Как двое гномов озорных,

Затеявших игру с луной.

И руку задержав в руке,

Дыханье разом затая,

Мы замерли – и в тишине

Услышали напев ручья.

Прерывистый прозрачный звук:

Там, у лесного бочажка —

То плеск рассыпавшихся бус,

То серебристый звон клинка.

Другая дорога

В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.

Я выбрал дорогу, что вправо вела

И, повернув, пропадала в чащобе.

Нехоженей, что ли, она была

И больше, казалось мне, заросла;

А впрочем, заросшими были обе.

И обе манили, радуя глаз

Сухой желтизною листвы сыпучей.

Другую оставил я про запас,

Хотя и догадывался в тот час,

Что вряд ли вернуться выпадет случай.

Еще я вспомню когда-нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть —

И это решило все остальное.

Все золотое зыбко

Новорожденный лист

Не зелен – золотист.

И первыми листами,

Как райскими цветами,

Природа тешит нас:

Но тешит только час.

Ведь, как зари улыбка,

Все золотое зыбко.

Старик зимней ночью

Тьма на него таращилась угрюмо

Сквозь звезды изморози на стекле —

Примета нежилых, холодных комнат.

Кто там стоял снаружи – разглядеть

Мешала лампа возле глаз. Припомнить,

Что привело его сюда, в потемки

Скрипучей комнаты, – мешала старость.

Он долго думал, стоя среди бочек.

Потом, нарочно тяжело ступая,

Чтоб напугать подвал на всякий случай,

Он вышел на крыльцо – и напугал

Глухую полночь: ей привычны были

И сучьев треск, и громкий скрип деревьев,

Но не полена стук по гулким доскам.

…Он светом был для одного себя,

Когда сидел, перебирая в мыслях

Бог знает что, и меркнул тихий свет.

Он поручил луне – усталой, дряхлой,

А все же подходящей, как никто,

Для этого задания – стеречь

Сосульки вдоль стены, сугроб на крыше:

И задремал. Полено, ворохнувшись

В печи, его встревожило: он вздрогнул

И тяжело вздохнул, но не проснулся.

Старик не может отвечать один

За все: и дом, и ферму, и округу.

Но если больше некому, – вот так

Он стережет их долгой зимней ночью.

Шум деревьев

О чем этот шум древесный?

Зачем мы так долго ищем

В разноголосице звуков

Этот шум, этот шепот

Рядом с нашим жилищем?

Радости убаюкав

И повседневный гомон,

Вслушиваемся в окрестный

Шорох листы – о чем он?

Он говорит об уходе,

Он прощаться торопит

Голосом пилигрима.

Но чем безысходней ропот,

Тем корни неискоренимей.

И я клонюсь головою,

Словно дерево кроной,

Видя, как машут ветви,

Слыша шум заоконный.

И я соберусь однажды,

Решусь на шаг безрассудный,

И будут леса угрюмы

И небеса – безлюдны,

И будут шуметь деревья,

Как прежде они шумели,

Деревья будут прощаться,

А я уйду в самом деле.

Чтоб вышла песня

Был ветер не обучен пенью,

И необузданно горласт,

Ревел и выл, по настроенью,

И просто дул во что горазд.

Но человек сказал с досадой:

Ты дуешь грубо, наобум!

Послушай лучше – вот как надо,

Чтоб вышла песня, а не шум.

Он сделал вдох – но не глубокий,

И воздух задержал чуть-чуть,

Потом, не надувая щеки,

Стал тихо, понемногу дуть.

И вместо воя, вместо рева —

Не дуновение, а дух —

Возникли музыка и слово.

И ветер обратился в слух.

Врасплох

И каждый раз, когда порой полночной,

В таинственный и тихий час урочный,

Снег шелестящий, белый снег с небес

Посыплется на голый, черный лес, —

Я удивленно, робко озираюсь,

И возвожу глаза, и спотыкаюсь,

Застигнутый врасплох, – как человек,

Который разлучается навек

И со стезей своей, и с белым снегом,

Томимый неисполненным обетом

И не свершив начатого труда,

Как будто бы и нé жил никогда.

Но прежний опыт говорит мне смело,

Что царство этой оторопи белой

Пройдет. Пусть, пелена за пеленой,

Скрывая груды опали лесной,

По пояс снега наметут метели,

Тем звонче квакши запоют в апреле.

И я увижу, как сугроб седой

В овраги схлынет талою водой

И, яркой змейкой по кустам петляя,

Исчезнет. И придет пора иная.

О снеге вспомнишь лишь в березняке,

Да церковку заметя вдалеке.

К земле

Любви коснуться ртом

Казалось выше сил;

Мне воздух был щитом,

Я с ветром пил

Далекий аромат

Листвы, пыльцы и смол.

Какой там вертоград

В овраге цвел?

Кружилась голова,

Когда жасмин лесной

Кропил мне рукава

Росой ночной.

Я нежностью болел,

Я молод был, пока

Ожог на коже тлел

От лепестка.

Но поостыла кровь,

И притупилась боль;

И я пирую вновь,

Впивая соль

Давно просохших слез;

И горький вкус коры

Мне сладостнее роз

Иной поры.

Когда горит щека,

Исколота травой,

И затекла рука

Под головой,

Мне эта мука всласть,

Хочу к земле корней

Еще плотней припасть,

Еще больней.

Остановившись на опушке в снежных сумерках

Чей это лес – я угадал

Тотчас, лишь только увидал

Над озером заросший склон,

Где снег на ветви оседал.

Мой конь, заминкой удивлен,

Как будто стряхивая сон,

Глядит – ни дома, ни огня,

Тьма да метель со всех сторон.

В дорогу он зовет меня.

Торопит, бубенцом звеня.

В ответ – лишь ветра шепоток

Да мягких хлопьев толкотня.

Лес чуден, темен и глубок.

Но должен я вернуться в срок;

И до ночлега путь далек,

И до ночлега путь далек.

Вспоминая зимой птицу, певшую на закате

День угасал в морозном блеске.

Я шел домой – и в перелеске,

Где стыла голая ветла,

Почудился мне взмах крыла.

Как часто, проходя здесь летом,

Я замирал на месте этом:

Какой-то райский голосок

Звенел мне, нежен и высок.

А ныне все вокруг молчало,

Лишь ветром бурый лист качало.

Два раза обошел я куст,

Но был он безнадежно пуст.

С холма в дали искристо-синей

Я видел, как садился иней

На снег – но он старался зря,

Серебряное серебря.

По небу длинною грядою

Тянулось облако седое,

Пророча тьму и холода.

Мигнула и зажглась звезда.

Застынь до весны

Прощай до весны, неокрепший мой сад!

Недобрые нам времена предстоят:

Разлука и стужа, ненастье и тьма.

Всю долгую зиму за гребнем холма

Один-одинешенек ты простоишь.

И я не хочу, чтобы кролик и мышь

Обгрызли кору твою возле корней,

А лось – молодые побеги ветвей,

Чтоб тетерев почки клевать прилетал.

(Уж я бы их всех разогнал-распугал,

Я палкой бы им пригрозил, как ружьем!)

И я не хочу, чтоб случайным теплом

Ты мог обмануться в январские дни.

(Поэтому ты и посажен в тени,

На северном склоне.) И помни всегда,

Что оттепель пагубней, чем холода;

А буйные вьюги садам не страшны.

Прощай же! Стерпи – и застынь до весны.

А мне недосуг дожидаться тепла.

Другие меня призывают дела —

От нежных твоих плодоносных стволов

К сухой древесине берез и дубов,

К зубастой пиле, к ремеслу топора.

Весной я вернусь. А теперь мне пора.

О, если б я мог тебе, сад мой, помочь

В ту темную, в ту бесконечную ночь,

Когда, онемев и почти не дыша,

Все глубже под землю уходит душа —

В своей одинокой, безмолвной борьбе…

Но что-то ведь нужно доверить Судьбе.

Уоллес Стивенс

1879–1955

Родился в семье адвоката. Окончив трехлетний курс в Гарварде, подвизался журналистом в Нью-Йорке, но затем решил приобрести более надежную профессию и поступил в юридическую школу. С 1908 года работал в страховых компаниях, постепенно продвигаясь по службе. Жил в Хартфорде, откуда выезжал лишь по служебным делам и в отпуск. Первый сборник «Фисгармония» (1922) был сочувственно встречен немногими ценителями. Признание пришло четверть века спустя вместе с Болингеновской премией 1950 года. Стивенс – поэт герметический и эксцентричный. Он признавался: я люблю загадывать загадки, ведь читатель любит их разгадывать. Его относят к модернистам, но сам поэт считал себя приверженцем романтизма. Бродский называл Уоллеса Стивенса и Роберта Фроста «двумя вершинами литературного наслаждения».

Снежный человек

Нужен зимний, остывший ум,

Чтоб смотреть на иней и снег,

Облепивший ветки сосны.

Нужно сильно захолодеть,

Чтобы разглядеть можжевельник

В гроздьях льда – и ельник вдали

Под январским солнцем, забыть

О печальном шуме вершин

И о трепете редкой листвы,

Шепчущей нам о стране,

Где вот так же ветер гудит

И вершины шумят,

И кто-то, осыпанный снегом,

Глядит, не зная, кто он,

В ничто, которого нет, и то, которое есть.

Человек с хронически больным горлом

Мне все равно, какое время года,

На стеклах – плесень лета иль зимы,

Я онемел в стенах своей тюрьмы,

Здесь вечно та же скука, без исхода.

Пусть ветер – вестник пекла или стуж —

Колотит в ставни спящих метрополий,

Пророчествуя им о сельской воле —

Он не нарушит спячки этих душ.

О язва повседневности… Быть может,

Когда б зиме-сиделке удалось

Сбить жар ее, охолодив насквозь —

До самой ледяной последней дрожи,

Я б тоже мог, сомненья одолев,

Ногтями соскребать со стекол плесень,

Чтоб время одарить охапкой песен.

Но сменит ли оно на милость гнев?

Питер Пигва за клавикордами

I

Как из клавиш – беглые ноты,

Так из этих нот сладкозвучных

Извлекаю я музыку сердца,

Музыка – больше, чем звуки;

Это то, что я ощущаю,

Сидя в комнате рядом с тобою,

Думая о твоем синем платье

И его шелковых волнах. Вот так же

Старцы вожделели к Сусанне.

В теплом свете зеленого заката

Под деревьями она купалась;

А красноглазые старцы

Смотрели, и струны их жизни

Дрожали, и ветхие вены

Пульсировали пиццикато.

II

В зеленой воде

Прозрачной

Сусанна лежала

Нежась.

Касания струй

Ласкали ее,

Искали ее,

Была в них

Робость и свежесть.

Под яблонями

На берегу

Сусанна стояла,

Ее знобило,

И не было сил

Навлечь покрывало.

Сусанна шла по траве

Ногами нагими.

Зефиры сновали вокруг,

Как рабыни,

С шарфами прозрачными

И кружевными.

Дыханье чужое

Ожгло ей плечо,

Сверчки онемели.

Она обернулась —

Цимбалы ударили,

Трубы взревели.

III

Тут служанки вбежали с шумным

Дребезжаньем, подобно бубнам,

Удивляясь хозяйки крикам

Против старцев с угрюмым ликом.

И был ропот их в перерывах,

Словно дождик, шумящий в ивах.

И огонь, подъят к небесам,

Осветил красоту и срам.

И служанки умчались с шумным

Дребезжаньем, подобно бубнам.

IV

В воображенье красота мгновенна,

Как незаконченный эскиз творца;

Но воплотясь – она не знает тлена.

Плоть умирает, красота живет.

Так тают вечера в зеленой пене —

Волны возвратной вечное струенье.

Так замирает сад в тисках зимы,

Укрыв свой аромат под рясой тьмы.

Так вянут девы томно и устало

Под свежий звук рассветного хорала.

Сусанна похотливую струну

В сердцах у старцев гаснущих задела —

И смерти скерцо завершило дело.

Теперь она в бессмертии своем

На струнах душ смычком воспоминаний

Играет нескончаемый псалом.

Тринадцать способов нарисовать дрозда

I

Среди гор, засыпанных снегом,

Единственной движущейся точкой

Был глаз черного дрозда.

II

Я думал натрое —

Как дерево,

Приютившее трех дроздов.

III

Черный дрозд, закрученный зимним вихрем.

Он словно вырван из пантомимы.

IV

Мужчина и женщина —

Одна плоть.

Мужчина, женщина и дрозд —

Одна плоть.

V

Не знаю, что выбрать —

Красоту звучаний

Или красоту умолчаний,

Песенку дрозда

Или паузу после.

VI

Гроздья сосулек загородили окно

Первобытным стеклом.

Тень дрозда

Пересекла их дважды,

Туда и обратно.

Загадка

Этой мимолетности

Неисследима.

VII

О тощие мудрецы Хаддема!

К чему вам императорские соловьи?

Взгляните, как прогуливается дрозд

Под ногами у девушек

На лужайке.

VIII

Мне ведомы тайны созвучий

И тайны гибких, властительных ритмов.

Но мне ведомо также,

Что без дрозда

Ничего бы не вышло.

IX

Когда дрозд скрылся из глаз,

Он наметил границу

Какого-то важного круга.

X

При виде дроздов,

Летящих в зеленом свете,

Даже прожженные сводни мелодий

Взвизгнут.

XI

Переезжая мост через Коннектикут

В стеклянной карете,

Он вдруг испугался:

А не принял ли он за дрозда

Тень своего экипажа?

XII

Все течет.

Дрозд не меняется.

XIII

Вечерело весь день.

Снег шел

И собирался идти.

Черный дрозд сидел

В сучьях кедра.

Le Monocle de Mon Oncle

I

«О матерь гор, царица облаков,

Порфира солнца и венец луны,

Нет сокрушительнее слов твоих,

Нет смертоносней этих алебард!»

Так я велеречиво к ней взывал.

Не над собой ли я шутил, шутник? —

О бедный недомыслящий тростник!

Кипящих дум прибой выносит вверх

Ее улыбки радугу. И вот

Безудержней еще и солоней

Из глаз моих фонтан печали бьет.

II

Багряная над морем золотым

Мчит птица, голосов родных ища

Средь гула волн, и крыльев, и ветров.

Найдет – и изольется как поток.

Расправить этот скомканный листок?

Я тот богач, который, как весну,

Приветствует наследников своих,

Приветственным печалясь голосам,

Ведь после лета не бывать весне.

Как можешь ты наивно доверять

Какой-то праздной звездной глубине?

III

Напрасно ли на берегу Янцзы

Сидели Кунфу-цзы и Лао-цзы,

Поглаживая бороды свои?

Я не хочу играть банальных гамм,

Описывая роскошь черных кос,

Красавиц Утамаро туалет,

Прически башенные батских дам.

Увы! вотще ль трудился куафёр,

Коль нам ни прядки рок не сохранил?

Зачем же ты опять встаешь, свежа,

В дожде волос – над сумраком могил?

IV

Плод нашей жизни, соком налитой,

На землю падает, отяжелев.

Когда была ты Евою в раю,

Он не горчил, блаженный дар небес.

Он книгой был, учивший слову «шар»

Не хуже черепа, – и слову «свод»,

И возвращенью в прах земной учил,

Превосходя смиренный череп в том,

Что суть его опасней и хмельней

Того, что в черепе заключено:

Безумец, кто шутить посмеет с ней.

V

Горит, как ярь, закатная звезда:

Она была для юных возжена,

Для пылких женихов и томных дев,

Полынным медом пахнущих. Любовь

Крепит оплот слонов и черепах.

А мне светляк, мигающий в кустах,

Отсчитывает пульс докучных дней.

Ты помнишь, как кузнечики в траве

Перед тобой сновали, как родня,

Когда впервые ощутила плоть

Столь близко – этот бедный сор и прах?

VI

Художник в сорок лет вполне созрел,

Чтоб рисовать туманные пруды,

Где все цвета эфира и воды

Смесились в самый серый, прочный цвет.

А у любви оттенков и цветов

Так много, что не хватит ярлыков

Классифицировать любой каприз.

Когда ж классификатор станет лыс,

Капризы все ужмутся в краткий курс,

Читающийся эмигрантом из

Того, что минуло, в то, что пройдет:

Про Гиацинта новый анекдот.

VII

Спускается небесный караван

С заоблачных, засолнечных высот,

На мулах колокольчики звенят.

Погонщики ведут их не спеша, —

Пока центурионы ржут взахлеб

И кружками колотят по столам.

Истолкованье притчи таково:

Прольется или нет нектар небес —

Нектар земной всегда и пьют, и льют.

Но Деву Незакатной Красоты

Едва ли эти мулы привезут.

VIII

В любви я, как астролог, зрю аспект

Особый, предначертанный душе,

Чьи стадии – цвет, завязь, плод и смерть.

Сей образ тривиален, но правдив.

Мы отцвели. Мы, стало быть, плоды.

Две тыквы желтые, что на лозе

Созрели и надулись, как шуты,

Явив заре, что холодом горит,

Пупырчатые, толстые бока.

Над нами посмеются облака,

И ливень унесет в канаву гнить.

IX

В стихах, кипящих яростью борьбы,

Неистовых, жестоких и прямых,

Как мысли пехотинца, что в бою

Пытает жизнь и смерть, – приди, восславь

Сороколетье, заповедник чувств.

О сердце вещее, не уставай

Фантазиями разрастаться вширь.

Я допрошу все звуки, все слова,

Чтоб принести ей в дар, как трубадур,

Достойный гимн. Ужели не найду

Бравурный и блистающий финал?

X

Эстет нароет у себя в стихах

Мистических источников и струй,

Чтоб как-то спрыснуть пересохший грунт.

Я по сравненью с ним простолюдин,

Мне не вкушать в магических садах

Серебряных и золотых плодов.

Но верю я, есть дерево одно

С вершиной одинокой и сквозной,

Шумящей средь заоблачных высот;

Раз в жизни может птица долететь

До той вершины, – если повезет.

XI

Не куклы мы, чтоб всякая рука

От страсти заставляла нас пищать.

Наоборот, по прихоти судьбы

Смеемся мы, и плачем, и хрипим,

Впадаем в ликованье и в тоску

И в рифму говорим – не оттого,

Что нас измучил основной инстинкт.

Вчера, под размерцавшейся луной,

Средь лилий, окруживших водоем,

Ты помнишь, как внезапно нас настиг

Ликующих лягух утробный хор?

XII

А сизый голубь в синеве кружит,

За кругом круг, над охрою равнин.

А белый голубь падает к земле,

Устав парить. Как сумрачный раввин,

Я смолоду усердно изучал

Природу человека – и нашел,

Что люди – мясо в мясорубке дней.

А ныне я, как розовый раввин,

Вникаю в суть любви. Я вижу в ней

Стремленье, трепыханье и полет.

Но тень ее к земле упорно льнет.

Подательнице музыки

Сестра, и мать, и высшая любовь,

И самая родная из сестер,

Что научают нас не умирать,

И всех благоуханных матерей

Благоуханнейшая, – о царица,

Ожог и жар божественной грозы,

Не охлажденной ни единой каплей

Бурлящей в тучах ядовитой славы, —

В пурпуре дня, в венце простых волос.

Из музык, нам дарованных с рожденья —

Со дня, который нас разъединяет

С сообществом стихий, чтобы в конце

Вернуть земле, готовящей для нас

Ночной приют и ложе, – ни одна

Не дарит нас столь чистым утешеньем,

Столь безмятежным совершенством, свитым

Из наших горестных несовершенств,

Как ты, святая сводница мелодий.

Мы так привязаны к себе самим,

Что поневоле ищем тех созвучий,

Что ближе и понятней нам. Из всех

Тревожащих нас тайн мы выбираем

Лишь те, которые рождают образ

И называют имя, что способно,

Пощекотать, как солнце, нашу память.

О пряная лоза, о куст, о ветка,

Рождающая каждый год одно!

Но и в подобье не переусердствуй.

Оставь творенью маленькую странность,

Ту самую чудную непохожесть,

Что дарит нам сочувствие небес.

Ведь есть в твоей шкатулке, музыкантша,

Иные ароматы. И в повязке,

Обвитой вкруг чела, сверкают камни

Невиданные. О верни, верни нам

Тот дар, которым мы пренебрегли!

Из французской поэзии

Жоашен Дю Белле

1522–1560

Родился в аристократической семье. Как и Ронсар, входил в группу поэтов «Плеяды», задумавших реформу французской поэзии. Сочинил трактат «Защита и прославление французского языка» (1549). С 1553 года находился на дипломатической службе в Риме, где и написал бо́льшую часть сонетов, составивших его книги «Сожаления» и «Древности Рима».

Сонет

Я больше не кляну тот сумасбродный пыл,

Что вынудил меня растратить вхолостую

Дни юности моей – ту пору золотую,

От коей на земле плодов я не вкусил;

Я больше не ропщу, что столько лет и сил

В трудах неистовых испепелил впустую;

Зато я не дрожал, встречая бурю злую

И у судьбы своей подачек не просил.

Стихи, что смолоду бывали наважденьем,

Мне будут в старости опорой и спасеньем,

Так был копьем Телеф повержен и спасен,

Так ранит и целит искусство Аполлона,

Так, говорят врачи, от яда скорпиона

Противоядие – сушеный скорпион.

Пьер Ронсар

1524–1585

Из старинного дворянского рода. Окончил один из парижских коллежей. Вместе с Дю Белле и несколькими другими молодыми поэтами создал «Плеяду». Состоял при дворе, сочинил три цикла сонетов «Любовь к Кассандре», «Любовь к Марии» и «Любовь к Елене» (посвященные Елене де Сюржер, фрейлине королевы Екатерины Медичи), а также оды, послания и другие произведения. Был прозван «принцем поэтов». Как и Дю Белле, оказался полузабыт потомками и заново открыт романтиками в XIX веке.

Из «Сонетов к Елене»

«Мадам, вчера в саду меня вы уверяли…»

Мадам, вчера в саду меня вы уверяли,

Что вас не трогает напыщенный куплет,

Что холодны стихи, в которых боли нет,

Отчаянной мольбы и горестной печали;

Что на досуге вы обычно выбирали

Мой самый жалостный, трагический сонет,

Поскольку стон любви и страсти жгучий бред

Ваш дух возвышенный всегда живей питали.

Не речь, а западня! Она меня манит

Искать сочувствия, забвения обид,

Надежду оплатив ценою непомерной, —

Чтоб над моей строкой лукавый глаз пустил

Фальшивую слезу. Так плачет крокодил

Пред тем, как жизнь отнять у жертвы легковерной.

«Быть может, что иной читатель удивится…»

Быть может, что иной читатель удивится

Предмету этих строк, подумав свысока,

Что воспевать любовь – не дело старика.

Увы, и под золой живет огня крупица.

Зеленый сук в печи не сразу разгорится,

Зато надежен жар сухого чурбака.

Луне всегда к лицу седые облака,

И юная заря Тифона не стыдится.

Пусть к добродетели склоняет нас Платон —

Фальшивой мудростью меня не проведете.

О нет, я – не Икар, не дерзкий Фаэтон,

Я не стремлюсь в зенит, забыв о смертной плоти;

Но и снегами лет ничуть не охлажден,

Пылаю и тону по собственной охоте.

«Комар, свирепый гном, крылатый кровосос…»

Комар, свирепый гном, крылатый кровосос

С писклявым голоском и с мордою слоновьей,

Прошу, не уязвляй ту, что язвит любовью, —

Пусть дремлет Госпожа во власти сладких грез.

Но если алчешь ты добычи, словно пес,

Стремясь насытиться ее бесценной кровью,

Вот кровь моя взамен, кусайся на здоровье,

Я эту боль снесу – я горше муки снес.

А впрочем, нет, Комар, лети к моей тиранке

И каплю мне достань из незаметной ранки —

Попробовать на вкус, что у нее в крови.

Ах, если бы я мог сам под покровом ночи

Влететь к ней комаром и впиться прямо в очи,

Чтобы не смела впредь не замечать любви!

«Оставь меня, Амур, дай малость передышки…»

Оставь меня, Амур, дай малость передышки;

Поверь, желанья нет опять идти в твой класс,

Где разум я сгубил и силы порастряс,

Где муки адовы узнал не понаслышке.

Напрасно доверял я лживому мальчишке,

Который жизни цвет тайком крадет у нас,

То ласкою маня, то нежным блеском глаз, —

С истерзанной душой играя в кошки-мышки.

Его питает кровь горячих юных жил,

Безделье пестует и сумасшедший пыл

Нескромных снов любви. Все это мне знакомо;

Я пленником бывал Кассандры и Мари,

Теперь другая страсть мне говорит: «Гори!»

И вспыхиваю я, как старая солома.

«Ступай, мое письмо, послушливый ходатай…»

Ступай, мое письмо, послушливый ходатай,

Толмач моих страстей, гонец моих невзгод;

Вложи в слова тоску, что душу мне гнетет,

И сургучом любви надежно запечатай.

Явись пред госпожой и, зоркий соглядатай,

Заметь: небрежно ли прекрасный взор скользнет

По горестным строкам – или она вздохнет —

Иль жалость выкажет улыбкой виноватой.

Исполни долг посла и все поведай ей,

Чего я не могу поведать столько дней,

Когда, от робости бледнея несуразной,

Плутаю в дебрях слов, терзаясь мукой праздной.

Все, все ей расскажи! Ты в немоте своей

Красноречивее, чем лепет мой бессвязный.

Речь против Фортуны

Одэ Колиньи,

кардиналу Шатильонскому

Вам, дорогой Одэ, пожалуюсь я ныне,

Своей Фортуны лик явив, как на картине;

Вам, бывшему ко мне заботливей отца

В благодеяниях, которым нет конца.

Столь мудрой доброте горячность не пристала,

Не станет отличать она кого попало,

А если отличит, едва ли оттолкнет

На следующий день! – чужд ветрености тот,

В ком сочетаются по склонности природной

Ум попечительный с душою благородной.

Вам, вам я жалуюсь, любезный Меценат,

Как много прихоти Фортуны мне вредят, —

Фортуны лживой, злой, враждебно исступленной,

Тупой, бессовестной, безбожной, беззаконной,

Что бродит по земле, прельщая и маня,

Но от достойных душ бежит, как от огня,

Дабы, найдя Порок, упасть ему в объятья, —

Недаром в женское она одета платье.

Случится ли кому под власть ее попасть,

Слепая бестия натешится им всласть:

Раздразнит выгодой, разгорячит успехом —

А за спиной предаст его с глумливым смехом,

Возвысить посулит и вознести до звезд,

И точно, вознесет – на площадной помост!

Не столько даже тем Фортуна докучает,

Кто в хрупком корабле удары бурь встречает

И, жаждой золота заморского объят,

Рискует в поисках заветных Эльдорад;

Ни тем, бесчисленным, кто обречен нуждою

Влачиться целый век унылой бороздою

И, не жалея сил для черствого куска,

Стрекалом погонять ленивого быка;

Нет, ополчается она на сильных мира,

Злодейку не смутят ни скипетр, ни порфира,

Она свергает в прах монархов и владык,

Ей любо унижать того, кто был велик,

Прав, почестей, богатств лишать в мгновенье ока.

Как эта фурия коварна и жестока,

Изведал до конца ваш благородный дом,

Лишь добродетели и стойкости щитом

Оборонявшийся от всех ударов лютых,

Но духом не склонясь в гонениях и смутах.

А мне, несчастному, с ней справиться невмочь,

Фортуна злобная не только день и ночь

Глумится надо мной, но, как бретонец дюжий,

Тяжелой лапою, большой и неуклюжей

Подмявший карлика, – меня свалила с ног,

Притиснула к земле и гнет в бараний рог.

Как в дымной кузнице, у раскаленной пещи,

Вулкана-кузнеца чудовищные клещи

Хватаются за край гвоздя или скобы,

Так горло сжала мне тупая длань Судьбы.

Не в силах вырваться, я в муках изнываю

И к вам, бесценный друг, о помощи взываю.

С тех пор как жребий мой, к несчастью иль к добру

(По совести сказать, и сам не разберу),

Меня представил вам, – в раздумье беспристрастном

Я жребий свой зову счастливым и несчастным.

Счастливым, ибо мне он друга подарил,

Который на меня поток щедрот пролил,

Являя тысячи мне знаков доброхотства,

Расположения, любви и благородства,

Наставника, чей ум и утонченный вкус

Влекут к нему толпой жрецов наук и муз, —

Несчастным, ибо сей поток благодеяний

Разбередил во мне тьму суетных желаний.

Дотоле, чужд пустым волненьям и страстям,

Питомец аонид, я мог по целым дням

Гулять в лесах, в полях иль у речной излуки

Бродить, не ведая ни устали, ни скуки.

Замечу ли родник – из пригоршни напьюсь,

Увижу ли утес – на самый верх взберусь,

Пещеру ли найду – облазить не премину,

Соскучусь по цветам – спущусь на луговину.

Золотокудрый Феб мне лиру передал,

Пан, козлоногий бог, под мой напев скакал,

И вслед за ним плясать сбегались на поляны

Насельники лесов – дриады и сильваны.

В те дни мои стихи твердил любой француз;

Ведь те, кого мы чтим за просвещенный вкус —

Парнасские жрецы, – должны признать без спора

(Понеже ревность им не застилает взора),

Что никому, как мне, досталась эта честь —

Муз греческой земли во Францию привесть,

Чтоб по-французски петь они учились ныне

Взамен эллинского наречья и латыни.

Скажу без скромности, что я впервые смог

Придать своим стихам античный строй и слог.

Тропой нехоженой, не убоявшись терний,

Под вопли ярые невежественной черни

Я шел; и чем сильней был шум ее и глум,

Тем мужественней мой воспламенялся ум

Желанием скорей проникнуть к тайным грудам

Сокровищ древних книг, скрывавшимся под спудом.

Я верил истине, я знал свои права:

Искал, изобретал и обновлял слова —

Назло завистникам с их непременной данью:

Злоречьем, тупостью, насмешками и бранью.

Так, дорогой Одэ, и жил я без тревог,

Не чая лучшего, вдали придворных склок

И честолюбия, что мучит мукой вечной, —

В покое, в здравии – веселый и беспечный.

Но с той поры, как вам случилось, монсеньор,

На мне остановить свой благосклонный взор,

И ваша доброта (которой равных нету)

Уверенность питать позволила поэту,

С тех пор я возмечтал о высших степенях,

Уж мне мерещились в честолюбивых снах

Чины, епархии, аббатства и приорства.

Я изумлял Камен, смотревших на проворство,

С каким из честного поэта-школяра

Я превратился вдруг в просителя Двора,

В проныру нового. Вот честолюбья плата!

Уже я при Дворе привычный стал ходатай.

И вскоре выучил, насилуя свой нрав,

Заядлого льстеца обычай и устав.

Встает ли мой патрон или ко сну отходит,

Я возле – тут как тут; из дома он выходит,

Я по пятам за ним. Короче говоря,

Преобразился я, как Главк из рыбаря —

В морское чудище, или Астольф былинный —

В дуб, заколдованный волшебницей Альсиной.

Угрюмо на меня косился Аполлон;

Мой ум, интригами всечасно развлечен,

К занятьям не лежал – и, брошено без дела,

Досужее перо тихонько плесневело.

Я, прежде жаждавший творить и познавать,

Отныне лишь мечтал копить и обладать;

Я навык приобрел ловчить и притворяться,

Шнырять, следить, внимать, вакансий дожидаться

По смерти чьей-нибудь… Великий срам и грех

На смерти ближнего свой возводить успех!

И вот, уязвлены моим пренебреженьем

И праведным в душе пылая возмущеньем,

Явились девять Муз к Фортуне и рекли:

«О ты, владычица и моря, и земли!

Ты возжигаешь свет созвездий путеводных,

Ты правишь судьбами созданий земнородных,

Богиня мощная! под этою Луной

Все сущее тебе покорствует одной;

Велишь ты – и цари сражаются с царями,

И корабли плывут, одевшись парусами,

И пахарь дотемна на пашне спину гнет,

Купец торгуется, солдат на смерть идет;

По прихоти твоей ведутся в мире войны,

Мятутся и кипят народы беспокойны;

О ты, во всех краях у всех земных племен

Издревле чтимая под тысячью имен

То щедрой, то скупой, то праведной богини, —

Внемли, заступница, и помоги нам ныне.

Когда-то нами был на воспитанье взят,

Взлелеян меж сестер, взращен, как младший брат,

Безвестный юноша Ронсар, вандомец родом;

Он доступ получил к священным нашим водам,

Он упражняться мог на арфе золотой;

Счастливец! он не раз уверенной стопой

Взбирался на Парнас. Веселий наших зритель,

Он лавровый венок носил, как победитель,

И, влагой чистых струй Кастальских упоен,

На травах при луне пускался в пляску он.

И этот наш Ронсар, певец неблагодарный,

Наивно соблазнясь приманкою коварной

Придворных милостей (несчастный дуралей!),

Стал домогаться вдруг чинов и должностей.

А наших ласк бежит, пренебрегает нами,

Ничуть не дорожит парнасскими дарами,

Отрекся от Камен, страшится, как чумы,

Священных тех высот, где обитаем мы.

Кастальского ключа забыл он вкус блаженный,

И арфу разломал рукою дерзновенной.

Внемли, Богиня, нам, и пусть твой грозный бич

Сумеет дерзкого отступника настичь;

Иль безнаказанной останется обида,

Что смертный учинил нам, дочерям Кронида,

Богиням девственным, кому со всех концов

Возносятся хвалы бесчисленных жрецов?!

Припомни, что и ты своею славой громкой

Обязана лишь нам, – иначе для потомка

Не сохранился бы, запечатленный в стих,

Правдивый перечень превратностей твоих;

Никто не верил бы в самодержавный Случай,

Не почитал тебя богинею могучей.

Пообещай же нам, что все его мечты,

Как дым, развеются, бесплодны и пусты,

Что жизнь его пройдет в одних надеждах тщетных.

В тенетах неудач, в заботах беспросветных,

Что просьбами его наскучит Меценат

И в гневе от него отворотит свой взгляд.

Богиня, сделай так; в твоей же это власти —

На грешника навлечь все беды и напасти».

Умолкнул Музы глас; Фортуна внемлет ей

И к просьбе снизойти стремится поскорей.

Уже вокруг нее разнузданно и дико

Теснится и шумит чудовищная клика

Лихих приспешников, готовых – лишь скажи!

Сорваться и лететь по знаку Госпожи

Без колебания, куда б ни повелела,

На дело доброе иль на худое дело.

Меж ними – страсть, дуэль и ненадежный друг,

И немощь бледная, и гложущий недуг,

И буря грозная, и кораблекрушенье,

И беспощадный бой, сулящий пораженье,

Досада жгучая, что не дает уснуть,

Отчаянье, клинок направившее в грудь,

Измена суженой, имения утрата,

Проклятие отца, потеря друга, брата,

Обида лютая, опала без причин —

И тысячи других напастей и кручин.

Короче говоря, все лихо и все горе,

Что стережет людей на суше и на море,

Толпою окружив своей царицы трон,

Как стража грозная, стоит со всех сторон.

А между этих зол – утехи и забавы,

Приманки роскоши, богатства, власти, славы —

Тех выгод, что всегда на ниточках висят

Под сводом царственных сверкающих палат,

На ниточках простых, двойных или крученых,

Порою шелковых, порою золоченых,

Которые Судьба, слепая госпожа,

Срезает наугад в единый взмах ножа,

И вот, кто был в парче, бредет в лохмотьях грязных…

Так много жребиев вокруг разнообразных

Столпилось, как весной былинок на лугу.

Как желтого песка на нильском берегу.

И вот из всей своей неисчислимой дворни

Фортуна выбрала того, что попроворней,

Лакея верного, что промаха не даст

И службу сослужить для Госпожи горазд.

Призвав его, велит: «Злосчастье, собирайся;

Незримым обернись и мигом отправляйся

В Париж; там силою своих коварных чар

Проникни в малого по имени Ронсар.

Явись к нему с утра, когда он спит в постели,

И поселись тайком в его душе и теле,

В глазах, в ушах, в устах, чтоб он нигде не знал

Удачи, чтоб, о чем бедняга ни мечтал,

Чего б ни затевал, все было зря. Лети же

С попутным облаком, чтоб завтра быть в Париже!»

Так молвила Судьба, давая свой наказ

Злосчастью ловкому, пролазе из пролаз.

В тот ранний час, когда встает заря младая,

Пифона старого на ложе покидая,

И утренний певец, под небосвод взлетев,

Над крышею Дора заводит свой напев,

Злосчастье гнусное ко мне в окно влетело,

Легло со мной в постель, в мое проникло тело,

Быстрее молнии пронзив меня насквозь, —

И, словно черный яд, по жилам растеклось.

Я пробудился вдруг, неясную истому

На сердце чувствуя, и, выходя из дому,

Споткнулся о порог – первейший знак, что зло

В то утро по пятам уже за мною шло.

Вдруг, невесть отчего, мороз прошел по коже,

Я книгу выронил от зябкой в пальцах дрожи,

На солнце яркое с надеждою взглянул,

Хотел было чихнуть, – но так и не чихнул.

С того дурного дня я весь погряз в заботах,

В корыстных хлопотах, в завистливых расчетах;

Злосчастье, что ни день, мытарило меня,

Кормя посулами, надеждами дразня.

Вас, дорогой Одэ, я утомил собою,

Наскучил королю вседневною мольбою —

И милостью его давно бы стал богат,

Когда б не спутник мой, незримый супостат.

Но на мою беду, Злосчастье не дремало

И случай ухватить никак мне не давало.

Возникни при Дворе какой-то ложный слух —

Я первый узнаю, чтоб мчаться во весь дух

За мнимой выгодой; а верное известье

Меня конечно же не застает на месте.

Иль участи иной мне сроду не дано;

Иль небесами так, должно быть, суждено,

Чтоб выгода всегда Поэзии бежала,

Чтоб лира, в роскоши дряхлея, не лежала,

Но, бросив шумный Двор, звенела средь полей,

Вдали от почестей, вдали от королей.

Но не одно меня Злосчастье притесняет —

Надежда ложная мне муки причиняет —

Злодейка, что всегда морочит род людской

И за нос водит нас предательской рукой.

Кто произвел на свет обманщицу-надежду,

Посеял семя зла, ужаснейшего между

Неисчислимых зол, напастей, мук и бед,

От коих нам, увы, нигде спасенья нет.

Пандора, для чего с запретного сосуда

Ты крышку не сняла подалее отсюда,

Надежду лживую оставя про запас

На небе, в Тартаре – но только не у нас?

Под вечер, перед сном она ко мне заходит,

Лукавая лиса, и разговор заводит;

Опять меня влечет приманкою пустой,

Воспламеняет ум несбыточной мечтой,

Ревнует за меня, жалеет, как о друге,

Толкует про мои достоинства, заслуги

И шепчет вкрадчиво, смущая мой покой:

«Неужто ты забыл, Ронсар, кто ты такой?»

И отвечаю я назойливой Надежде:

«При славном короле, что нами правил прежде,

Надеяться я мог: французский государь

Был милостив и щедр, и Музе на алтарь

Он приносил дары с великою охотой

И тех, кто ей служил, не оставлял заботой.

А ныне – самому выпрашивать даров?

Но я ж не стременной, не псарь в конце концов,

Не прыткий каменщик, стяжавший три аббатства, —

Столь низким способом искать себе богатства!

Ты надоела мне, пришелица. Прощай!»

Порою, монсеньор, мне хочется подальше

Сбежать от злой судьбы, ее вражды и фальши —

В Тоскану или в Рим, за грань альпийских скал,

Где гнусный взор ее меня б не отыскал.

Глупец, что вздумал я? Злосчастье сбить со следу!

Оно всегда со мной. Границу перееду,

Помчусь во весь опор… Глядь, позади меня

Оно пристроилось на крупе у коня.

Порою тянет вдаль, по океанским водам

Уплыть в Антарктику, к далеким антиподам —

Туда, где замышлял Виллеганьон свой рай

(И вашим именем почтил безвестный край).

Но если бы достать и сил, и прыти юной,

Чтоб бороздить моря, – с моею злой Фортуной

И там не разойтись; она помчит за мной,

Волной гремящею вскипая за кормой.

Ты заблуждаешься, Виллеганьон ученый,

Мечтая изменить и сделать просвещенной

Жизнь простодушную бразильских дикарей,

Что бродят по лесам Америки своей

Нагие, дикие, не зная, есть на свете ль

Подобные слова: «порок и добродетель,

Сенат и государь, налоги и закон»,

Лишь воле собственной покорны испокон,

Лишь гласу естества послушные душою;

Не отягченные ни страхом, ни виною,

Как мы, живущие под гнетом чуждых воль;

Там каждый сам себе – сенатор и король.

Они из-за земли не ссорятся друг с другом,

Не докучают ей остролемешным плугом,

Мир на «мое-твое» не делят никогда,

Все общее у них, как воздух и вода.

Так предоставь же их той первобытной жизни,

Которую они ведут в своей отчизне;

Молю, не искушай счастливых простаков,

Не нарушай покой их мирных берегов.

Чему научишь ты, каких подаришь истин?

Дикарь усвоит счет – и станет он корыстен,

Обучится письму – и станет он хитер;

Начнутся тяжбы, ложь, недружество, раздор,

И войн безумие, и власти притязанья —

Все беды, что идут от преизбытка знанья.

Оставь же их, прошу, в их веке золотом;

Иначе, изощрясь податливым умом

И злобе выучась, – оравою мятежной

Они придут с огнем и лагерь твой прибрежный

Разрушат и спалят, не пощадив людей,

И проклянут тебя с наукою твоей

И самый день, когда негаданно-нежданно

Узрели парус твой в лазури океана.

Страшись же невзначай содеять это зло,

Чтоб рабское ярмо их шею облегло,

Чтоб их сдавил уздой бессмысленно суровой

Закон неслыханный или властитель новый,

Живи, счастливый род, без горя и тревог,

Живи и радуйся! О, если б я так мог!..

О, если б я так мог, я позабыл бы вскоре

Все происки судьбы, все Илиады горя,

Я бы очистил ум от шелухи пустой

И наслаждался бы свободой золотой!

Увы, меня гнетет и мучит неотвязно

Сознанье, монсеньор, того, как безобразно

Я докучаю вам. Но, благородный муж,

Вам ведом этот зуд незаурядных душ

Признанье обрести, снискать успех и славу

И над тупой толпой возвыситься по праву;

Да, над толпой невежд, в которых чувство спит,

Толпой бессмысленной и хладной, как гранит,

Чья мысль убогая лишь по земле влачится,

Толпою, низменной по духу своему,

Враждебной искони отважному уму.

Но чтобы обрести признанье в наше время,

Потребно честь и стыд отбросить, словно бремя.

Бесстыдство – вот кумир, кому подчинены

Все сверху донизу сословья и чины.

Бесстыдство – вот талант, питающий придворных,

Вояк заносчивых, горластых судей вздорных;

Бесстыдство – вот таран, без коего никак

Нельзя продвинуться нам в свете ни на шаг;

И от прямых заслуг – ни прока, ни почета,

Пока бесстыдство им не распахнет ворота.

Но всех бесстыднее наверняка поэт;

Нет жалче существа и неотвязней нет;

Как мушка к меду льнет, внезапно ставши смелой,

И как ей ни грози, и что ты с ней ни делай,

Кружит над мискою, пытаясь каждый раз

Отведать хоть чуток, юлит у самых глаз

И лезет под руку, жужжа бесцеремонно,

Покуда не набьет брюшко свое, сластена!

Так в точности поэт, когда его влечет

Такое лакомство, как слава и почет,

Упорно, страстно льнет к приманке аппетитной,

Присасываясь к ней пиявкой ненасытной.

И вашей добротой вот так же до сих пор

Я злоупотреблял. Простите, монсеньор;

Сейчас я вам пишу в сердцах – как бы в припадке

Безумья иль в бреду палящей лихорадки:

Порою человек, несчастьем сокрушен,

Не сознает речей, что изрыгает он.

Гнев, честолюбье, стыд и горькие пилюли

Раскаянья – во мне всё так перевернули,

Такой сумятицей отозвались в письме,

Что не могу постичь, в своем ли я уме.

Однако, монсеньор, мне кажется, отчасти

Досаду я избыл, кляня свое несчастье.

И оттого, что смог печаль в стихи облечь,

Немного горести свалил с усталых плеч.

Этьен Пакье

1529–1615

Ученый и поэт. Был адвокатом при парижском парламенте, сочинил «Ученые записки о Франции», избирался депутатом в Генеральные штаты. В своих сочинениях Пакье являлся защитником просвещенной монархии. В прозе Пакье считается одним из лучших стилистов XVI века; его стихи входят во все антологии французской поэзии Возрождения.

Сонет

Докучливый брюзга, насмешник хмурый,

Седой бахвал, одышливый герой,

Питаюсь я лишь черною хандрой,

Лишь чарочке вина я строю куры;

Но все-таки, по милости натуры,

Еще гордиться я могу порой,

Что сохранил дух бодрый и живой

Внутри обрюзглой стариковской шкуры.

Я нравлюсь сам себе, а до чужих

Мне дела нет; о подвигах былых

Пою, – как будто я чего-то стою.

Остался голос мне от прежних дней;

Хвалюсь, болтаю, старый дуралей,

И сам посмеиваюсь над собою.

Этьен Жодель

1532–1573

Член «Плеяды», друг Ронсара. Первым его значительным произведением была трагедия «Клеопатра» (1553), прославившая молодого автора и снискавшая ему милость при дворе. Более поздние пьесы уже не имели такого успеха. Поэт закончил свои дни в бедности. Лирические стихотворения Жоделя были опубликованы лишь через год после его смерти.

К Диане

Царица светлых сфер, и рощ, и Ахерона,

Диана, в трех мирах твоя звезда горит:

Со свитой гончих псов, и туч, и Эвменид

Ты гонишь, ты грозишь, ты блещешь с небосклона.

Так красота твоя пугающе бездонна,

Так власть ее слепит, преследует, мертвит,

Что молнии она Юпитера затмит,

И стрелы Фебовы, и ужасы Плутона.

Твои лучи, силки, в тебе сквозящий ад

Влюбляют и пленят, ввергают в тьму и хлад,

Но только ни на гран не делают свободней,

Покоя не сулят, – о Цинтия ночей,

Диана на земле, Геката преисподней,

Свет, мука и печаль богов, людей, теней!

Мария Стюарт, королева Шотландии

1542–1587

Королева Шотландии, а также в течение полутора лет (1559–1560) королева Франции. Была блестяще образованна, знала несколько языков, умела играть на лютне и писать стихи. Свергнутая с шотландского престола, бежала в Англию в 1568 году. Ее положение усложнялось тем, что Мария Стюарт теоретически могла претендовать на английский престол. Подозрительная Елизавета сделала ее фактически своей пленницей. В конце концов тайная служба королевы осуществила сложный план: Мария Стюарт была вовлечена в опасную переписку с врагами Англии, разоблачена, обвинена в измене и казнена.

Сонет

Кто я такая и зачем страдаю?

Зачем, как призрак, на пороге жду —

Вздыхаю и томлюсь, как тень в аду,

И не живу, а вживе умираю?

О недруги мои, я не питаю

Пустых надежд – умерьте же вражду;

Свою печаль, болезни и нужду

Почти безропотно я принимаю.

А вы, друзья моих последних лет,

Явившие так много мне участья,

Молитесь ныне – коль надежды нет, —

Чтоб кончились скорей мои несчастья:

Чтоб, этой жизни обрывая нить,

Могла я вечной радости вкусить.

Андре Шенье

1762–1794

Родился в семье французского дипломата. Первый этап его творчества отмечен сильным влиянием древнегреческой поэзии; идиллии и элегии Шенье того времени исполнены необыкновенного лиризма. Второй недолгий период, начавшийся в 1789 году, происходил в бурные годы Французской революции. Шенье принимал активное участие в политике, выступая на стороне короля. В разгар якобинской диктатуры он был арестован и казнен на гильотине. В тюрьме он написал свои гневные «Ямбы», вдохновившие Пушкина на стихотворение «Андрей Шенье».

Дриант

«В путь! медлить нечего: гребцы уж на скамьях,

Прощайте же, пора!» – У кормчего в руках

Тяжелый дрогнул руль, и пена забурлила,

И вздулось над бортом широкое ветрило.

Безумец! Для чего он отвращает взор

От плачущей семьи – жены, детей, сестер?

Он всходит на корабль, он якорь поднимает,

Он чашу пенную до края наполняет

И возлияния морским богам творит.

Оборотясь назад, в последний раз глядит

На лица, бледные в минуту расставанья.

В последний раз гремят матросские прощанья.

Безумец! для чего советам он не внял

Остерегающим? зачем не угадал,

Что ветер осени, коварный и могучий,

Над дерзкой головой накапливая тучи

И темные валы вздымая перед ним,

Грозит ему в пути крушеньем роковым?

«О божества пучин! Главк, моряков защита!

Великий Посейдон! Благая Амфитрита!

Подайте помощь мне! Я гибну, не отплыв

Еще от берегов. Услышьте мой призыв —

И возвратите вновь меня домашним ларам.

Наш безрассудный челн разбит одним ударом,

Товарищи мои – добыча злым волнам.

О боги! Предаю себя на волю вам!» —

И он бросается, скользя стопой дрожащей,

В разверзнутую хлябь, в водоворот бурлящий,

Плывет, напору волн и ветра вопреки…

И белопенный вал на влажные пески,

Изнеможенного, облепленного илом,

Выкатывает вдруг его в объятья к милым.

Они бегут к нему, превознося богов,

Ликуют, слезы льют и, жертву заколов —

Дань благодарности святой и непритворной, —

Овечку черную приносят буре черной.

Элегия

Перетерпи, душа; как всё, пройдет и это;

Кружится колесо; перетерпи, не сетуй.

Не век же изнывать под бременем невзгод;

Суровая зима царит не круглый год;

И даже буйный Эвр порой смиряет норов.

Поток, бушующий средь каменных заторов,

Крушит препятствия и, выйдя из теснин,

Струится плавно вдаль по зелени равнин.

Так из ущелья бед, из сумрачной темницы,

Где валуны гремят и водный прах клубится,

Жизнь вырвется, плеща и ширя берега,

В долины вольные, в цветущие луга.

Фортуна постучит нежданно в наши двери

И щедрою рукой вознаградит потери.

Пускай она пока минует мой порог,

Причудница, – пускай! Я верю, близок срок:

Она придет сама и без предупрежденья,

Чтоб негою мое украсить пробужденье.

О ты, влекущая в туман, на край земли

Наперекор волнам и бурям корабли,

Ты, протянувшая свои бразды златые

Над криком алчных толп, над ропотом стихии

До ослепляющих сокровищами взор

Голкондских рудников и Потосийских гор, —

Богиня дивная! Я знаю, ты устала

От баловней своих: им, что ни дашь, все мало.

А много ль ждет бедняк? Его мольба скромней;

Лишь столько, чтобы я, свободный от цепей,

В стране, ни времени, ни бедам не подвластной,

В отечестве искусств, в Италии прекрасной,

Мог жить и умереть, страстей покинув пир!

Там мне мерещится обетованный мир;

Там, может быть, небес простор лазурно-синий

Смягчит в моей груди тоску и зной пустыни;

Там воздух я вдохну целительно-живой;

Там я, забыв тебя, утешусь тишиной, —

Пока не отберет судьба в одно мгновенье

Здоровье и покой, любовь и вдохновенье.

Марселина Дебор-Вальмор

1786–1859

В молодые годы была актрисой – впрочем, выступала больше в провинциальных городах. Знаменитой ее сделали стихи. Их искренность, простота, трогательная безыскусность находили отклик не только у читателей, но и у таких строгих поэтов, как Гюго, Сент-Бёв и Бодлер. Ею восхищались Верлен и – как это ни парадоксально – Артюр Рембо. Две книги Марселины Дебор-Вальмор были в библиотеке Пушкина. Письмо Татьяны Онегину написано по канве одной из ее элегий («Я, не видав тебя, уже была твоя…»). Когда Пушкин в третьей главе пишет, что оригинал письма был по-французски и он лишь перевел его, – это отчасти правда.

Песня

Ты сердцем моим

Владел, мое счастье,

Ты – сердцем моим,

Я – сердцем твоим.

Свое ты забрал,

Забрал в одночасье,

Свое ты забрал,

Моё потерял.

Душистый цветок

И плод ароматный,

Душистый цветок,

Дрожащий листок…

Ужели ты мог

Забыть безвозвратно

Мой нежный залог?

Ужели ты мог?

И, как сирота,

Гонимый судьбою,

И, как сирота,

Чья жизнь – маета,

Стою я одна,

Забыта тобою,

Стою я одна,

Лишь Богу видна.

Когда-нибудь вновь

Печаль тебя встретит,

Когда-нибудь вновь

Ты вспомнишь любовь;

Захочешь позвать —

Никто не ответит,

Захочешь позвать…

Да поздно пенять!

Ты к двери моей

Придешь, неприкаян,

Да, к двери моей

Спустя столько дней.

«Она умерла», —

Ответит хозяин.

И некому впредь

Тебя пожалеть.

Теофиль Готье

1811–1872

Юность Готье совпала с самой бурной порой французского романтизма. Друг Гюго и Нерваля, он принимал активное участие в литературной жизни. Писал стихи, пьесы и романы. Шедевром считается его маленький сборник «Эмали и камеи». Гумилев, который перевел этот сборник на русский, назначил Готье одним из четырех главных столпов акмеизма. «Луксорский обелиск» – часть диптиха о двух разлученных египетских обелисках, стоявших перед входом в храм Солнца в Луксоре. Один из них был вывезен во Францию и установлен на площади Согласия в 1835 году.

Луксорский обелиск

Пред этим храмом опустелым

Стою я, древний часовой, —

Один, как перст, на свете целом,

Забытый в смуте вековой.

До горизонта без границы,

В дали бесплодной и немой

Пустыня желтая искрится,

Развертывая саван свой.

И небосвод недвижно-синий,

Лазурью вечною пыля,

Еще одной простерт пустыней

Такой же скудной, как земля.

Подернут пленкою свинцовой,

Нил светится, и бегемот,

Ныряя, тушей стопудовой

Морщинит гладь угрюмых вод.

В песке, на солнце раскаленном,

Проводят крокодилы дни,

И в обморок порой со стоном,

Измучась, падают они.

В жабо упрятав клюв свой длинный,

На древней стеле дотемна

Разгадывает ибис чинный

Времен минувших письмена.

Шакал завоет, засмеется

Гиена где-то в стороне,

И с хриплым писком ястреб вьется

Кругами в ясной вышине.

Но громче всех в глуши пустынной

Зевает сфинкс – его томит

Один и тот же вид старинный,

От века неизменный вид.

Вскормлённый вечною жарою

И блеском выжженных равнин,

С какой тебя сравнить хандрою,

Востока величавый Сплин!

Ты исторгаешь крик: «Помилуй!»

Близ этих сумрачных колонн

Твоей неодолимой силой

И зверь и камень побежден.

Но ни слезинки не скатится

Из глаз бесчувственных небес,

На молчаливые гробницы

Тысячелетий давит вес.

Ничто не возмутит покоя

Твоих, Египет, стен и скал.

Увы! могущество какое

На неподвижность ты сменял!

Нет скуки горше и угрюмей,

Она подступится опять, —

Но, кроме обветшалых мумий,

Здесь друга даже не сыскать!

Я вижу столб, что вбок клонится,

Облупленный годами фриз,

И белых лодок вереницы

Скользят по Нилу вверх и вниз.

Ах, если бы в Париж прекрасный

Перенестись я к брату мог,

Где, славой окружен всечасной,

Стоит он, строен и высок!

Толпятся перед ним зеваки

И разбирают по складам

Иератические знаки,

Рубцы, созвучные мечтам.

И влага шумная фонтанов,

На пыльный залетев гранит,

Волною радужных туманов

Его вершину золотит!

Одной скалы мы порожденье,

И вырубили нас равно,

Но вечный мой удел – забвенье,

Он жив – я мертв уже давно!

Артюр Рембо

1854–1891

Родился в городе Шарлевиле на северо-востоке Франции. В возрасте семнадцати лет приезжает в Париж, где поражает всех своей гениальностью. В 1870 году он участвует в Парижской коммуне. В 1972 году уезжает с Верленом в путешествие по Европе, которое кончается тем, что в Брюсселе пьяный Верлен под влиянием какой-то ссоры простреливает ему запястье. После 1973 года Рембо практически оставил поэзию и вскоре уехал в Африку, где занимался торговлей кофе, пряностями и оружием. Неизлечимо больной, он приезжает в 1891 году во Францию, где и умирает в марсельском госпитале.

Из «Последних стихотворений»

Разгул голода

О голод мой, Анна, Анна! —

Горящая рана.

Растет аппетит могучий,

Чтоб горы глотать и тучи.

Нет удержу! Буду лопать

Железо, уголь и копоть.

Мой голод, вол неуклюжий!

Мыча с тоски,

Пасись на лугу созвучий,

Топча вьюнки!

Вокруг – еда дармовая:

Каменоломен харчевни,

И валунов караваи,

И плиты соборов древних.

Мой голод! В просветах дымных

Лазурный бред.

О, как он грызет кишки мне,

Спасенья нет!

На грядках зелень ершится:

Вопьюсь в хрустящие листья,

Сжую на корню душицу,

Укроп и хрен буду грызть я.

О голод мой, Анна, Анна! —

Горящая рана…

Комедия жажды

(Финал)

И каждый мотылек, что к лампе льнет,

И каждый зверь затравленный, и каждый

Птенец дрожащий – и усталый скот —

Такой же самой мучаются жаждой.

Растаять бы, как облака в пути, —

О, эти баловни прохлады чистой! —

Или в фиалках влажных изойти

Расхожестью пустой и водянистой…

Хоругви мая

Дрожа, умчался в высоту

Далекий крик: ату! ату!

А аллилуйи тишины

В глуши смородины слышны.

Смеясь, по жилам бродит хмель,

И вьется виноградный змей.

Лазурь светла, как серафим,

Смешался блеск небес и волн.

Пусть этот блеск меня сразит —

Сраженный, упаду на мох.

Выходит, что тоску влачить

Не так уж трудно. Вот сюрприз!

Взлечу на колеснице дня

В зенит, в трагическую высь.

Природа, ты меня убей! —

Умру, переплетясь с тобой, —

Пока наивных пастушков

Приканчивает суд мирской.

Пусть этот жар меня сожжет —

Тебе, Природа, предаюсь.

Вот жажда и алчба мои:

Прими, насыть и напои.

В душе иллюзий – ни одной,

Смеюсь над солнцем и родней.

Хотя в веселье нет нужды, —

Хватило б воли да беды.

«Как волк хрипит под кустом…»

Как волк хрипит под кустом,

Добычи пестрые перья

Отрыгивая с трудом, —

Так сам себя жру теперь я.

Земли плодородный тук

Тугие плоды рождает;

Но житель плетня – паук

Фиалки одни снедает.

Уснуть бы! Вскипеть ключом

На жертвеннике Соломона!

Пускай моя кровь стечет

В холодную зыбь Кедрона.

Эмиль Верхарн

1855–1916

Бельгийский поэт, писавший по-французски. От других поэтов-символистов отличался выраженной социальностью своих стихов. Отчужденность человека, его одиночество в мире, напрасность усилий ума и рук – таковы мотивы его творчества. На рубеже веков Верхарн был чрезвычайно популярен в Европе и в России. Его переводили Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин (написавший о нем книгу) и многие другие.

Мертвец

В одежде цвета горечи и яда

Рассудок мой холодным мертвецом

Плывет по Темзе вверх лицом.

Над ним мостов тяжелые громады,

И колыханье сумрачных теней

От парусов скользящих кораблей,

И лязг колес по рельсам эстакады.

…Его сгубила жажда все объять

И на скрижалях черного гранита

Резцом неизгладимым начертать

Ту истину, что от людей сокрыта.

Его коварно отравил

Горячечный, обманный пыл

И полное безумной страсти

Стремленье к огненной, высокой власти.

Перенатянутая тетива

Оборвалась почти у цели,

Когда, казалось, крылья торжества

Уже над ним победно шелестели.

Он сам себя сгубил – тщетой

Надежд, бесплодной маятой

Испепеляющих желаний

И бесконечных разочарований.

Вот он плывет по траурным волнам,

Минуя строй унылый стен кирпичных,

Минуя окна корпусов фабричных,

Где властвует железный гром и гам.

Вдоль длинных набережных грязных,

Пакгаузов однообразных

И фонарей над зыбкою водой

С их тянущейся пряжей золотой, —

Вдоль жутких верфей, где торчат скелеты

Еще не оснащенных кораблей

И к бледным небесам воздеты

Распятья голых рей…

В померкших перлах, в потускневшей черни

В пурпурово-горящий час вечерний

Рассудок мой холодным мертвецом

Плывет по Темзе вверх лицом.

Плывет, бесповоротно канув

В пучину мрака и туманов,

Под приглушенный похоронный звон,

Стон, доносящийся со всех сторон.

Он уплывает, темнотой объятый,

Навеки оставляя за собой

Огромный город жизни непочатой, —

Чтобы уснуть и обрести покой

Там, в склепе ночи, в бездне непроглядной.

Где вал вскипает горек и свинцов,

Где вечность поглощает беспощадно

Всех мертвецов!

Из испанской поэзии

Жил Висенте

1465?–1540

Поэт, драматург и музыкант, писавший на испанском и португальском. Жил в Лиссабоне. Португальцы считают его основателям национального театра, в испанской поэзии его место скромнее. Его пьесы отличаются обильным вкраплением народных лирических песен – вильянсико.

Песня

Эта девушка на диво

Превосходна и красива!

Ты скажи, моряк бывалый,

Океан избороздивший,

Могут лодка, или парус, или птица

С ней сравниться?

Ты скажи, боец суровый,

Грудь в доспехи облачивший,

Могут пика, или сабля, или колесница

С ней сравниться?

Ты скажи, пастух смиренный,

По горам стада водивший,

Могут овцы, козы или кобылицы

С ней сравниться?

Луис де Гонгора-И-Арготе

1561–1627

Гонгора – один из величайших поэтов Испании. Он родился в Кордове, принадлежал к знатному, но обедневшему роду. Избрал карьеру клирика, был архидиаконом Кордовского собора, с 1617 года королевским капелланом – почетная, но скудно оплачиваемая должность. Сочинял песни в народном духе, великолепные сонеты. Но высшим его свершением стала ученая и изысканная «Поэма Уединений», этот «удивительный барочный алтарь», по выражению Федерико Гарсиа Лорки.

Летрилья

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Девчонки мои, землячки,

Глядите в оба, гордячки,

Обманет вас ваша гордость,

Накажет беспечных!

Вы молодостью прекарсной

Не обольщайтесь напрасно —

Гирлянды сплетает Время

Из роз недолговечных.

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Нам вешние зори любы,

Но Времени злые трубы

Не зорю уже играют,

Трубят нам сигнал к отбою;

А значит, погаснут глазки,

Поблекнут на щечках краски,

И юная ваша прелесть

Исчезнет сама собою.

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Крылатые годы мимо

Проносятся неудержимо

И лучшую нашу радость,

Как гарпии, похищают.

Спросите у чудоцвета —

Он нам подтверждает это:

Ведь что ему дарит утро,

То ночь назад забирает.

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Я знаю одну старуху:

Когда-то она, по слуху,

Была белокурой, нежной,

Меж сверстницами блистала;

А ныне самой ей гадки

Былой красоты остатки,

Обвисли на щеках складки,

Как мантия кардинала.

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Знавал я еще старуху,

Угрюмую вековуху,

Единственный зуб имела,

Да в киселе утопила;

Она над ним причитала

И так его называла:

– Жемчужинка дорогая,

Прощай, мой дружочек милый!

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Так помните же, девчонки,

Упрямые головенки:

Все прахом пойдет под старость,

Что в молодости не растратишь;

Любите ж, пока вас любят,

Пока вас Время голубит,

Опомнитесь вы, да поздно,

Судьбу за подол не схватишь.

Ах, девушки, что ни делай —

А Пасха-то пролетела!

Хуан де Аргихо

1567–1623

Родился в богатой и знатной семье. Отличался веселым, общительным нравом и вел жизнь на широкую ногу, окружив себя музыкантами, поэтам и учеными. В творчестве Аргихо выделяется книга сонетов на мифологические и исторические темы. Один из них основан на известном эпизоде римской истории, когда Помпей, разбитый в морском сражении с Цезарем, бежал в Египет, но египетский фараон Птолемей XII велел отрубить ему голову, чтобы преподнести ее в дар победителю.

Цезарь при виде головы Помпея

Когда, усердьем рабьим обуянный,

В дар Цезарю принес тиран жестокий

Главу героя, что на всем Востоке

Внушала страх своей отвагой бранной,

Не пересилил жалости нежданной

Вождь победивший; увлажнились щеки

Росою поздней скорби; стон глубокий

Исторг он и промолвил покаянно:

«Помпей великий! Это – назиданье

Для всех, кто ищет славу мировую

И мнимую преследует удачу.

Так вот моей победы увенчанье!

Увы! как я печально торжествую —

С живущим враждовал, над мертвым плачу».

Улисс

Победоносный воин, закаленный

С Фортуною в сраженьях непрестанных,

Избегнувший Цирцеи чар обманных —

Волшебницы докучливо влюбленной,

Испытанный в морях, не устрашенный

Опасностями в чужедальних странах,

Достигший даже берегов туманных

Аида – и оттуда возвращенный,

Он зрение и слух свой замыкает

Для музыки и прелести опасной,

И, к мачте привязав себя надежно,

Благоразумным бегством побеждает

Красот и звуков гибельных соблазны,

И продолжает путь свой непреложно.

Ромул и Рем

На плоть родную поднял меч в запале

Квирин – и камни, легшие основой

Стен оградительных постройки новой,

Кровь братскую пророчески впитали.

Так, разделенные уже вначале,

Потомки Марса сделались готовы

К любым жестокостям судьбы суровой,

Как то деянья дедов предвещали.

Невмочь душе честолюбивой было

Власть разделить хотя бы на две части,

Где царствовать возможно без условий.

Любовь естественную победила

Сильнейшая любовь – к венцу и власти,

Она же не щадит и братней крови.

Федерико Гарсиа Лорка

1898–1936

Родился в Андалузии, учился в университете Гранады. Первый сборник стихов издал в 1918 году. На следующий год переехал в Мадрид, где познакомился с Сальвадором Дали. В год 300-летия со смерти Гонгоры вместе с друзьями-поэтами основывает группу, названную «Поколением 1927 года». Вскоре после этого выходит его знаменитое «Цыганское романсеро». В 1931 году Лорка проводит полгода в Америке, результатом стала книга стихов «Поэт в Нью-Йорке». Арестован и убит без суда испанскими фашистами во время Гражданской войны.

Заброшенный дом

Ищет и не обретает

ветер своего тела —

и в тоске улетает!

Верно вы угадали:

луна – лошадиный череп,

облако – яблоко дали.

Всплеск и отблеск мгновенный —

два дорогих заклада

в схватке весла и пены.

Агнец весной испуган

щипцами и лезвиями

зазеленевшего луга.

В капле воды от века

крылышками трепещет

белый голубь Ковчега.

Скалы из пистолета

целятся, взяв на мушку

красную дичь рассвета.

Травы растут. Как чисто

звон их шпаг раздается

под небосводом дуплистым!

Травы пахнут. Дай руку!

Сквозь разбитые стекла

брызнула кровь потемок.

Нас с тобой только двое,

мой полуптичий ребенок,

нас с тобой только двое.

Надышись этой пылью:

мучь и мни для полета

в небо – жесткие крылья.

Маленький венский вальс

В Венском замке девушки танцуют,

смерть рыдает на плече цыгана,

в черной роще семь голубок белых

дышат мглою ночи и тумана.

И горит осколок бледно-рыжий,

как вино, в музейной темной раме.

Ай-ай-ай! Возьми же

этот вальс со сжатыми губами.

Я люблю тебя, люблю безумно,

с книгой мертвой и с улыбкой грустной,

в башне ожиданья темно-синей

и в пещере смутных, душных лилий,

на постели моря, в лунной нише,

на балу, что снится черепахе.

Ай-ай-ай! Возьми же

этот вальс в смирительной рубахе!

Зеркала слепые в старой Вене

в дочки-матери с тобой играют.

Лица юных женихов синеют,

и рояля звуки умирают.

Распевают нищие на крышах,

и рассвет алмазы в сумку прячет.

Ай-ай-ай! Возьми же

этот вальс, от слез твоих горячий.

Я люблю тебя, люблю, теряясь

в темном гроте, где играют дети,

в снах твоих венгерских растворяясь,

в шелесте теней и в зыбком свете.

На чело твое гляжу и вижу

лилий снег и рун овечьих реки.

Ай-ай-ай! Возьми же

этот вальс «Люблю тебя навеки».

В старой Вене я с тобой танцую,

в маске и венке речного бога,

и кружат в водовороте струи,

омутом кончается дорога.

В поступи твоей скользяще-зыбкой,

в темных волнах царственного шага

я зарою жизнь мою и скрипку,

уходя из мира, как бродяга.

Зарубежная поэзия в переводах Г. Кружкова

(основные книжные публикации)

Уайетт

Уайетт Т. Песни и сонеты. М.: Время, 2005

Донн

Донн Д. Избранное. М.: Московский Рабочий, 1994

Донн Д. Алхимия любви. М.: Молодая гвардия, 2005

Донн Д. Стихотворения и поэмы. М.: Наука, 2009 (Литературные памятники). Подготовка издания, переводы – частично

Донн Д. Алхимия любви. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019 (Азбука-классика)

Шекспир

Шекспир У. Король Лир: Кварто 1608, Фолио 1623. М.: Наука, 2013 (Литературные памятники)

Шекспир У. Поэмы и сонеты. М.: Эксмо, 2014 (Золотая серия поэзии). Составление, перевод поэмы «Венера и Адонис», статьи

Шекспир У. Король Лир. Буря. М.: Эксмо, 2014

Шекспир У. Комедии. М.: Эксмо, 2018. Перевод комедии «Пустые хлопоты любви»

Вордсворт

Вордсворт У. Волшебный дом. М.: Эксмо, 2015 (Золотая серия поэзии). Составление, переводы – частично

Китс

Китс Д. Стихотворения и поэмы. М.: Наука, 1986 (Литературные памятники). Перевод поэм «Гиперион», «Падение Гипериона» и некоторых стихотворений

Китс Д. Гиперион и другие стихотворения. М.: Текст, 2004

Китс Д. Гиперион. Сонеты. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019 (Азбука-классика). Переводы, за исключением сонетов

Теннисон

Теннисон А. Волшебница Шалотт и другие стихотворения. М.: Текст, 2007. Составление, переводы – частично

Лир

Лир Э. Жил один старичок…: лимерики, песни, баллады. СПб.: Азбука-Аттикус, 2009 (Азбука-классика)

Лир Э. Большая книга чепухи. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. Составление, переводы – частично

Кэрролл

Кэрролл Л. Охота на Снарка. Рига: Рукитис, 1991

Кэрролл Л. Охота на Снарка и другие стихотворения. М.: Эксмо, 2012. Составление, перевод – частично

Кэрролл Л. Охота на Снарка. М.: Albus Corvus, 2014. Иллюстрации Туве Янссон

Кэрролл Л. Охота на Снарка. СПб.: Азбука-Аттикус, 2014 (Азбука-классика)

Кэрролл Л. Охота на Снарка. М.: Lifebook, 2017. Иллюстрации Мервина Пика

Йейтс

Йейтс У. Б. Роза и башня. СПб.: Симпозиум, 1999. Составление, переводы – частично

Йейтс У. Б. Избранное. М.: Радуга, 2001. С параллельным английским текстом

Йейтс У. Б. Плавание в Византию. СПб.: Азбука-классика, 2007. С параллельным английским текстом

Кружков Г. М. У. Б. Йейтс: исследования и переводы. М.: Изд-во РГГУ, 2008

Йейтс У. Б. Винтовая лестница. М.: Книговек, 2012. Составление, переводы – частично

Йейтс У. Б. Избранное. М.: Эксмо, 2012 (Золотая серия поэзии)

Йейтс У. Б. Ястребиный источник. СПб.: Азбука-Аттикус, 2014 (Азбука-классика)

Йейтс У. Б. Земля друидов, снов и струн. СПб.: Азбука-Аттикус, 2018 (Азбука-классика)

Джойс

Джойс Д. Лирика. М.: Рудомино, 2000. С параллельным английским текстом

Джойс Д. Стихотворения. М.: Текст, 2013. На английском и русском языках

Хини

Хини Ш. Чур, моё! Избранные эссе и стихотворения. М.: Текст, 2007. Составление, переводы – частично

Хини Ш. Боярышниковый фонарь. Избранное. М.: Рудомино, 2012. На английском и русском языках

Дикинсон

Дикинсон Э. Стихи из комода. СПб.: Азбука-классика, 2010. С параллельным английским текстом

Дикинсон Э. Письмо миру. М.: Эксмо, 2013 (Золотая серия поэзии). Составление, переводы – частично

Дикинсон Э. Я умерла за красоту. СПб.: Азбука-Аттикус, 2019 (Азбука-поэзия)

Фрост

Фрост Р. Стихи. М.: Радуга, 1986. С параллельным английским текстом. Стихи – частично

Фрост Р. Другая дорога. М.: Рудомино, 1999. С параллельным английским текстом

Стивенс

Стивенс У. Тринадцать способов нарисовать дрозда. М.: Рудомино, 2000. С параллельным английским текстом

Стивенс У. Сова в саркофаге. Томск: ИД СК-С, 2008

Стивенс У. Фисгармония. М.: Наука, 2018 (Литературные памятники)

Издания антологического типа

Поэзия Ирландии. М.: Художественная литература, 1988. Составление (совместно с Т. Михайловой и А. Саруханян), переводы – частично

Англасахаб: 115 английских, ирландских и американских поэтов. Псков, 2002

Лекарство от Фортуны. Поэты при дворе Генриха VIII, Елизаветы Английской и короля Иакова. М.: БСГ-Пресс, 2002.

Книга NONсенса. Английская поэзия абсурда в переводах Григория Кружкова. М.: БСГ-Пресс, 2000; 2003

Единорог: Английские и ирландские стихи и сказки. М.: Молодая гвардия, 2003

Поэты английского Возрождения. СПб.: Наука, 2006 (Библиотека зарубежного поэта)

Пироскаф: из английской поэзии XIX века. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008

Избранные переводы: В 2 т. М.: Терра – Книжный клуб, 2009

Три пьесы английского Возрождения в переводах Г. Кружкова. Томск, 2011

1000 лет ирландской поэзии. М.: Эксмо, 2012 (Золотая серия поэзии). Составление, переводы – частично

Очерки по истории английской поэзии: В 2 т. М.: Прогресс-Традиция, 2015; 2016.

1

Не прикасайся ко мне (лат.). Согласно легенде, через триста лет после смерти Цезаря был пойман олень с алмазной надписью на шее: «Noli me tangere. Cesaris sum» («He тронь меня. Я принадлежу Цезарю»).

1

Поэма, написанная в тюрьме и отправленная королеве Елизавете (она – Цинтия, сэр Уолтер Рэли – Океан).

2

Джон Хеминг (? – 1630) – актер, соредактор (с Г. Конделлом) первого Собрания сочинений Шекспира.

3

Генри Конделл (? – 1627) – актер, друг Шекспира.

4

В английском рукописном оригинале на месте этого слова стоит пропуск.

5

Устаревшая транскрипция фамилии Александра Поупа.

6

Здравствуй, брат, и прощай! (лат.). Строка из стихотворения Катулла, посвященного памяти брата.

7

О прекрасный Сермий! (лат.). Опять фраза из стихов Катулла. У их семьи был дом в Сермии, на берегу озера Гарда.

8

«Я уж не тот, каким был в царствие доброй Кинары» (лат.). Гораций, «Оды», IV, 1.

9

«Пока судьба позволяет, очи насытим любовью» (лат.). Проперций, «Элегии», II, 15.

Content

Море и жаворонок
Из европейских и американских поэтов XVI–XX вв.

Григорий Кружков Предисловие

Из древнеирландской поэзии

Песнь Амергина

Монах и его кот

Рука писать устала

Король и отшельник

Буря

Думы изгнанника

Сказала старуха из берри, когда дряхлость постигла ее

Видение святой Иты

Монах в лесочке

О мыслях блуждающих

Ева

Из английской поэзии

Томас Уайетт 1503–1542

Влюбленный восхваляет прелестную ручку своей дамы

Он рассказывает о тех, кто его покинул

Noli me tangere

Влюбленный призывает свое перо вспомнить обиды от немилосердной госпожи

Cонет из тюрьмы Томаса Уайетта, родившегося в месяце мае

Своему соколу по кличке удача

Прощай, любовь

Генри Говард, Граф Сарри 1517–1547

Строфы, написанные в Виндзорском замке

Весна в Виндзоре

Оправдание графа Сарри, написанное в тюрьме Флит

Анна Эскью 1521–1546

Баллада, сочиненная Анной Эскью в Ньюгейтской тюрьме

Джон Харингтон из Степни 1512–1582

Матушке о сражении, коего свидетелем я стал

Королева Елизавета I 1533–1603

Мой глупый мопс, что приуныл, чудак?

Джордж Гаскойн 1534?–1577

Благородной леди, упрекнувшей меня, что я опускаю голову и не гляжу на нее, как обычно

Два сонета из «Приятной повести о Фердинандо Джероними и Леоноре де Валаско»

Колыбельная Гаскойна

Филип Сидни 1544–1586

Расставание

Из книги сонетов «Астрофил и Стелла»

«Не выстрелом коротким наповал…»

«Как медленно ты всходишь, Месяц томный…»

«Ужели для тебя я меньше значу…»

Кристофер Марло 1564–1593

Влюбленный пастух – своей нимфе

Сэр Уолтер Рэли 1552–1618

Ответ нимфы влюбленному пастуху

Природа, вымыв руки молоком…

Сыну

Наказ душе

Из поэмы «Океан к Цинтии»

Томас Лодж 1558–1625

Сонет, начерченный алмазом на ее зеркале

Чидик Тичборн 1558? –1585

Моя весна – зима моих забот

Уильям Шекспир 1564–1616

Из поэмы «Венера и Адонис»

Последняя песенка Фесте

Песенки Шута из «Короля Лира»

Песня коробейника из «Зимней сказки»

Погребальная песня из «Цимбелина»

Из «Макбета»

Два сонета о поэте-сопернике

Джон Донн 1572–1631

Эпиталама, сочиненная в Линкольн-Инн

Блоха

Призрак

Пища любви

Песенка

Твикнамский сад

К восходящему солнцу

Прощание, запрещающее печаль

Алхимия любви

Прощание с любовью

Элегии

Портрет

Отречение

Изменчивость

На раздевание возлюбленной

Любовная наука

Любовная война

Послания

Томасу Вудворду

Томасу Вудворду

Эдварду Гилпину

Шторм

Генри Гудьеру, побуждая его отправиться путешествовать за границу

Генри Уоттону

Графине Бедфорд

Томас Нэш 1567–1601

Литания во время чумы

Джон Дэвис 1569–1626

Спор о бессмертии

Бен Джонсон 1572–1637

Первенцу моему Бенджамену

Песочные часы

Томас Бастард 1566–1618

Лепечущий малыш

О веке нынешнем

О наследии отцовском

Томас Кэмпион 1567–1620

Взгляни, как верен я, и оцени

Ты не прекрасна, хоть лицом бела

Нежная ликом Лаура

Спи безмятежно, мой прекрасный враг

Роберт Геррик 1591–1674

Пленительность беспорядка

О платье, в котором явилась Юлия

Джордж Герберт 1593–1633

Молитва

Джон Мильтон 1608–1674

Слепота

Джон Саклинг 1609–1642

Что бледнеешь и вздыхаешь?

Верный влюбленный

Уильям Картрайт 1611–1643

На Обрезание Господне

Эндрю Марвелл 1621–1678

Глаза и слезы

К стыдливой возлюбленной

Определение любви

Несчастный влюбленный

Галерея

Сад

Анонимные песни и баллады XVI – начала XVII века

Гринсливс

Песня из-под плетки, или Прежалостная баллада трех злосчастных сестриц, попавших в исправительный дом Брайдуэлл

Песня Тома из Бедлама

Песня безумной Мадлен

Песенка о прискорбном пожаре, приключившемся в театре «Глобус»

О душеспасительной пользе табачного курения

Мэтью Прайор 1664–1721

Стыдливая Кэт

Джон Гей 1685–1732

Старая песня с новыми сравнениями

Александр Поуп 1688–1744

Познай себя

Ричард Джейго 1715–1781

Подражание монологу Гамлета

Кристофер Смарт 1722–1771

Из «песен, сочиненных в Бедламе»

Уильям Каупер 1731–1800

Смытый за борт

Уильям Блейк 1757–1827

Весна

Хрустальный шкафчик

Дерзи, Вольтер, шути, Руссо!

Роберт Бёрнс 1759–1796

Что скажешь ты на это?

Уильям Вордсворт 1770–1850

Сонеты

«О Сумрак, предвечерья государь…»

«Я думал: «Милый край! Чрез много лет…»

«Смутясь от радости, я обернулся…»

Глядя на островок цветущих подснежников в бурю

Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства

Сэмюэл Кольридж 1772–1834

Труд без надежды

О стихах Донна

Джордж Гордон Байрон 1788–1824

«Не гулять нам больше вместе…»

Расставание

Перси Биши Шелли 1792–1822

Англия в 1819 году

Никогда

Джон Клэр 1793–1864

Поэт-крестьянин

Вечерняя звезда

Сидел на ветке ворон

Видение

Приглашение в вечность

Я есмь

Джон Китс 1795–1821

Ода Греческой Вазе

Ода Соловью

Ода Меланхолии

Ода праздности

Ода Психее

Зимней ночью

Сонеты

Море

Гомеру

Коту госпожи Рейнольдс

Записано на чистой странице поэмы Чосера «Цветок и лист»

«За полосою долгих дней ненастных…»

Перед тем, как перечитать «Короля Лира»

Сон над книгой Данте, после прочтения эпизода о Паоло и Франческо

К Фанни

«День отошел, и все с ним отошло…»

Элизабет Баррет Браунинг 1806–1861

Безнадежность

Плач смертных

Из цикла «Сонеты с португальского»

Роберт Браунинг 1812–1889

Любовник Порфирии

Моя последняя герцогиня

Эмили Бронте 1818–1848

Из «Гондальских стихотворений»

Плач лорда Элдреда по Джеральдине

Горный колокольчик

Прощание с Александрой

Альфред Теннисон 1809–1893

Сова на колокольне

Улисс

Тифон

Слезы

Колыбельная

Эльфийские рожки

Из цикла «In Memoriam»

Сонет

Frater ave atque vale

За волнолом

Эдвард Лир 1812–1880

Дядя Арли

Данте Габриел Россетти 1828–1882

Сонет о сонете

Без нее

Сестрица Елена

Льюис Кэрролл 1832–1898

Песня безумного Садовника

Из поэмы «Охота на снарка»

Урок Бобра

Томас Гарди 1840–1928

Возле Ланивета. 1872 год

Дрозд в сумерках

Джерард Мэнли Хопкинс 1844–1889

Пестрая красота

Фонарь на дороге

Свеча в окне

Море и жаворонок

Проснусь и вижу ту же темноту

Падаль

Роберт Стивенсон 1850–1894

Подруга

«Дует над пустошью ветер, сметая тучи…»

Завещание

Оскар Уайльд 1854–1900

Бунтари

Эдвард Хаусман 1859–1936

«Нет, я не первый здесь пострел…»

«Каштан роняет свечи, и цветы…»

День битвы

«Снова ветер подул из далекой страны…»

«В темноту и в туман отплывает паром…»

Редьярд Киплинг 1865–1936

Если

Сотый

За цыганской звездой

Эрнст Даусон 1867–1900

Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae

Dum nos fata sinunt, oculos satimus amore – Propertius

Любовь прошла

Тому, кто в Бедламе

Даме, которая задавала глупые вопросы

Лионель Джонсон 1867–1902

Заповедь молчания

Сон о былых временах

Мудрый доктор

Уильям Батлер Йейтс 1865–1939

Остров Иннишфри

Розе, распятой на Кресте Времен

Печаль любви

На мотив Ронсара

Жалобы старика

Песня скитальца Энгуса

Плащ

Политической узнице

Второе пришествие

Плавание в Византию

Леда и лебедь

Безумная Джейн говорит с епископом

Проклятие Кромвеля

Водомерка

Гилберт Кит Честертон 1874–1936

Другу

Песня Квудля

Баллада театральная

Джеймс Джойс 1882–1941

Из цикла «Камерная музыка»

Из сборника «Пенни за штуку»

Плач над Рахуном

Банхофштрассе

Кит Даглас 1920–1944

Аристократы

Из американской поэзии

Анна Брэдстрит 1612–1672

Напутствие книге

Генри Лонгфелло 1807–1882

Стрела и песня

Сломанное весло

Гонимой Туче, вождю племени омахов

Эдгар Аллан По 1809–1849

К Елене

Сонет к Науке

Оливер Уэндел Холмс 1809–1894

Раковина наутилуса

Эмили Дикинсон 1830–1886

«Страницы книги – Паруса…»

«В такую пору – невзначай…»

«Это – Письмо, что я Миру пишу…»

«Я умерла за Красоту…»

«Шепни, что осенью придешь…»

«Аукцион Разлуки…»

«Два раза я теряла все…»

«Если я не доживу…»

«Я – Никто! И ты – Никто…»

«Свое божественное общество…»

«Одна – отраднейшая – есть…»

«Я с Миром вышла воевать…»

«Паук – сам из себя – прядет…»

«Мы вновь пошли вперед…»

«Желтый цвет Природа тратит…»

«Бывает Зрелость двух родов…»

«Тот День, когда Ты похвалил меня…»

«Его швыряло и трясло…»

«О долгий – долгий – скучный Сон…»

«Что в Масло превратить…»

«Тот День, когда Ты похвалил меня…»

«Костер нельзя задуть навек…»

«Драмы высшее мерило…»

«Столь низко пал – в моих глазах…»

«Ты до сих пор – во мне…»

«Мне ненавидеть недосуг…»

«Далеко Господь уводит…»

«Что нам потребно в смертный час…»

«Смерть, отопри Врата…»

«В четыре с четвертью утра…»

«Нагромоздить миры – как Гром…»

«Этот последний Шаг…»

«Кончалась дважды жизнь моя…»

Роберт Фрост 1875–1963

За водой

Другая дорога

Все золотое зыбко

Старик зимней ночью

Шум деревьев

Чтоб вышла песня

Врасплох

К земле

Остановившись на опушке в снежных сумерках

Вспоминая зимой птицу, певшую на закате

Застынь до весны

Уоллес Стивенс 1879–1955

Снежный человек

Человек с хронически больным горлом

Питер Пигва за клавикордами

Тринадцать способов нарисовать дрозда

Le Monocle de Mon Oncle

Подательнице музыки

Из французской поэзии

Жоашен Дю Белле 1522–1560

Сонет

Пьер Ронсар 1524–1585

Из «Сонетов к Елене»

«Мадам, вчера в саду меня вы уверяли…»

«Быть может, что иной читатель удивится…»

«Комар, свирепый гном, крылатый кровосос…»

«Оставь меня, Амур, дай малость передышки…»

«Ступай, мое письмо, послушливый ходатай…»

Речь против Фортуны

Этьен Пакье 1529–1615

Сонет

Этьен Жодель 1532–1573

К Диане

Мария Стюарт, королева Шотландии 1542–1587

Сонет

Андре Шенье 1762–1794

Дриант

Элегия

Марселина Дебор-Вальмор 1786–1859

Песня

Теофиль Готье 1811–1872

Луксорский обелиск

Артюр Рембо 1854–1891

Из «Последних стихотворений»

Разгул голода

Комедия жажды

Хоругви мая

«Как волк хрипит под кустом…»

Эмиль Верхарн 1855–1916

Мертвец

Из испанской поэзии

Жил Висенте 1465?–1540

Песня

Луис де Гонгора-И-Арготе 1561–1627

Летрилья

Хуан де Аргихо 1567–1623

Цезарь при виде головы Помпея

Улисс

Ромул и Рем

Федерико Гарсиа Лорка 1898–1936

Заброшенный дом

Маленький венский вальс

Зарубежная поэзия в переводах Г. Кружкова (основные книжные публикации)

1