Сьерра Симоне

Грешник

Sierra Simone

Sinner

* * *

Copyright © 2018 Sierra Simone

© Елена Ковалева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Рене Бисеглия

Это не первая книга, которую я посвятила тебе, и уверена – не последняя

Пролог

Имея в своем распоряжении правильную ручку, человек может править миром.

Вы угощаете их хорошим обедом и вкусным вином, улыбаетесь им и подсовываете подарочки, осыпаете комплиментами, поете хвалебные оды и прикидываетесь закадычными друзьями. Вы играете с ними в гольф или смотрите балет, сравниваете костюмы по четыре тысячи долларов или часы по десять тысяч, а затем, как бы невзначай, с помощью холодных фактов давите на самые уязвимые места и, используя рукопожатие за рукопожатием, создаете новые блистательные перспективы.

И когда они попадают в расставленные вами сети, оказавшись в своего рода точке невозврата, когда оглядываются назад и видят, что у них остался последний шанс на отступление, – вот тогда вы протягиваете им ручку.

И вот они берут эту объемную, увесистую и приятную на ощупь ручку, снимают колпачок и видят золотое перо с гравировкой, на кончике которого застыло обещание денег и власти. И когда они прижимают перо к бумаге, оставляя за собой четкий темный след, чем-то напоминающий чернильную кровь, вот тогда дело сделано.

Именно тогда вы становитесь правителем мира.

Меня нельзя назвать хорошим человеком, и я никогда не изображал из себя такого. Я не верю ни в доброту, ни в Бога, ни в истории со счастливым концом, которые не оплачены заранее.

Во что я верю? В деньги. Секс. Виски «Макаллан» восемнадцатилетней выдержки.

Таких, как я, называют плейбоями. Сердцеедами. Бабниками.

Мой брат раньше был священником, и у него для меня есть лишь одно определение.

Грешник.

I

Смокинг от «Армани», ботинки от «Берлути», на запястье часы фирмы «Берберри».

Голубые глаза, светлые волосы, слегка крупный рот, наталкивающий на непристойные мысли.

Да, я знаю, что выгляжу великолепно, когда выхожу из своей «Ауди R8» и направляюсь на благотворительный вечер по сбору средств для больницы.

Я знаю это, парковщик, который забирает у меня ключи от машины, знает это, девушка, работающая за стойкой бесплатного бара, знает это. Я одариваю ее классической, с ямочками, улыбкой Беллов, беру у нее заказанный виски, и она краснеет. А потом поворачиваюсь лицом к кружащей по залу толпе богачей и, потягивая виски «Макаллан», раздумываю, с чего же начать в первую очередь.

Потому что сегодняшний вечер – мой момент триумфа.

Во-первых, сегодня днем я заключил выгодную сделку с Киганом, подписав стопку документов о передаче заброшенного района застройщику из Нью-Йорка, и, бог ты мой, вы не поверите, какими деньгами владеют эти люди. Они не просто богаты. Это уровень нефтяных магнатов. Я не только заработал для своей фирмы хренову тучу долларов, но и получил возможность укрепить свое положение в «Валдман и партнеры» как раз к тому моменту, когда Валдман уйдет на пенсию и ему понадобится кто-то, кто займет заветный угловой кабинет и будет пересчитывать заработанное богатство.

Во-вторых, именно я подписал это соглашение, а не Чарльз Норткатт, к черту этого парня, и я с удовольствием позлорадствовал бы по этому поводу сегодня вечером, зная, что этот придурок обязательно появится здесь, потому что он не может устоять перед бесплатной выпивкой и скучающими «трофейными женами».

И в-третьих, я допоздна засиживался из-за сделки с Киганом, а это серьезно повлияло на мою сексуальную жизнь, и я отчаянно желаю наверстать упущенное. В моем телефоне сохранено несколько номеров постоянных партнерш для секса, к тому же всегда можно заглянуть в эксклюзивный клуб, членом которого я являюсь, но сегодня я праздную победу. И это заслуживает чего-то особенного, чего-то оригинального.

Еще раз обвожу взглядом зал. Валдман со своей женой в углу, смеющийся и раскрасневшийся, хотя благотворительный вечер только начался, и Норткатт, конечно же, рядом с ним.

Чертов жополиз.

Но сегодняшний вечер – мой, а вокруг полно прекрасных женщин, и пусть я, возможно, еще один белый парень с уймой денег в море таких же белых богачей, но у меня есть преимущество. Я – грешник с соблазнительной улыбкой и великолепными волосами и умею превратить грех в рай.

Допив свой виски, ставлю стакан на барную стойку и отправляюсь на охоту.

* * *

Спустя час чувствую, как кто-то легонько толкает меня локтем.

– Отец здесь. Просто к твоему сведению.

Поворачиваюсь и вижу мужчину моего возраста, который протягивает мне еще один напиток, предоставляя отличный предлог отвлечься от текущего разговора и осмотреть помещение.

И, конечно же, отец Элайджи Айверсона стоит в другом конце зала в окружении обычной толпы крупных спонсоров больницы и светских пиявок. Доктор Айверсон – главный врач онкологического центра больницы и постоянная персона на подобного рода мероприятиях, поэтому меня не должно удивлять его присутствие здесь, но все же мне становится не по себе, и затылок неприятно покалывает. Я закрываю глаза и на минуту переношусь в прошлое: слышу звон стеклянных форм для запеканок и как мой отец разговаривает на повышенных тонах, а мать Элайджи бормочет что-то умоляющим голосом. И я по-прежнему чувствую навязчивый приторный запах белых цветов, цветов для похорон, которых не должно было быть.

Я открываю глаза и вижу понимающую печальную улыбку Элайджи. В тот день он тоже был там, в тот день, когда крепкая дружба наших семей превратилась в нечто совсем иное – холодное и отчужденное. Но мы остались близки. Мы сдружились еще в детском саду благодаря нашему увлечению «Черепашками-ниндзя», а это связь на всю жизнь. Но остальные члены наших семей отдалились друг от друга, как будто не было двадцати лет совместных барбекю, настольных игр по вечерам, присмотра за детьми, пижамных вечеринок и игр в карты до поздней ночи с вином для взрослых и легкими перекусами для детей, которые мы незаметно от родителей проносили вверх по лестнице в свои комнаты.

– Все в порядке, – отвечаю я. И это ложь только наполовину, поскольку, даже если доктор Айверсон напоминает мне о том дне – об ужасной дыре, которая образовалась в моем сердце после смерти сестры, – мы всегда вежливы друг с другом при встрече, которые случаются довольно часто в таком маленьком городе, как этот.

– Кстати, отличное мероприятие, – добавляю я, в основном, чтобы сменить тему. Разлад между Айверсонами и Беллами – это старая рана, а Элайдже и так достаточно волнений на сегодня. Это его первая вечеринка в качестве координатора мероприятий в центре Кауфмана после того, как он ушел из картинной галереи, где начинал свою карьеру, и я знаю, что он очень переживает, чтобы сегодняшний вечер прошел успешно. К тому же это единственное мероприятие в году, которое посещает его отец и все коллеги его отца… И я отчетливо вижу морщинки от усталости и стресса на лбу и вокруг рта Элайджи.

Он слегка кивает, окидывая зал глазами цвета виски. Практичным, решительным взглядом и квадратной челюстью он как две капли воды напоминает своего отца – высокого, чернокожего и красивого. Но если доктор Айверсон обычно хмурится, Элайджа всегда улыбается и всегда в хорошем настроении.

– Кажется, пока все проходит без происшествий, – говорит он, продолжая осматриваться по сторонам. – За исключением того, что я потерял свою пару.

– Ты привел с собой пару? – интересуюсь я. – И где же он?

– Она, – ухмыляясь, отвечает Элайджа, а затем смеется мне в лицо, потому что он перестал ходить на свидания с девушками еще в колледже, когда объявил всем о своей нетрадиционной ориентации. – Шон, я шучу. На самом деле это…

Элайджа не успевает договорить, потому что к нему подбегает встревоженная женщина в униформе фирмы, обслуживающей банкеты, и размахивает таблицей рассадки. Они о чем-то бурно перешептываются, и, тихо выругавшись, Элайджа извиняющимся жестом машет мне и убегает, чтобы уладить возникшую за кулисами благотворительного вечера проблему, оставив меня наедине с моим виски. Я снова бросаю взгляд на доктора Айверсона, который пристально смотрит на меня. Он кивает, и я отвечаю тем же, и от меня не ускользает выражение сдержанного сочувствия на его лице.

Мне прекрасно известна причина этого сдержанного сочувствия, отчего грудь сдавливает словно тисками.

«Возьми себя в руки, Белл, и продолжай праздновать свой успех». Вот только желание праздновать внезапно пропадает. Мне хочется еще виски и глоток свежего воздуха, и даже с огромной стеклянной стеной, открывающей вид на сверкающее небо над городом, я испытываю клаустрофобию и неприятное беспокойство, да еще и пронзительная мелодия струнного секстета в углу становится невыносимо громкой, заполняя собой каждую нишу и балкон. Отчаянно, почти вслепую, я пробираюсь к двери, ведущей на террасу, мне просто нужно выбраться наружу…

Ночной воздух окутывает внезапной прохладной тишиной, и я делаю глубокий вдох. Затем еще один и еще один. Пока мой пульс не замедляется до нормального, а тяжесть в груди не уменьшается. Пока голова не проясняется от мешанины образов запеканок и цветов четырнадцатилетней давности и из прошлой недели.

Жаль, что не только воспоминания о смерти Лиззи так подействовали на меня. Жаль, что у отца Элайджи есть причины смотреть на меня с жалостью. Как бы мне хотелось хоть раз принять душ, или присутствовать на деловой встрече, или перепихнуться с красивой женщиной и при этом не держать под рукой телефон с включенным звуком на случай крайней необходимости. Как бы мне хотелось просто быть счастливым от того, что заключил эту сделку с Киганом, что у меня неприлично много денег и шикарный новый пентхаус, и привлекательное тело, и еще более привлекательный член, и великолепная шевелюра.

Но, оказывается, не все можно исправить деньгами и великолепной шевелюрой.

Сюрприз.

Я допиваю остатки виски, ставлю стакан на столик с высокой столешницей и отваживаюсь пройти дальше на покрытую травой террасу. Впереди меня, на холме, в легком мерцании огней простирается город, а позади – неприветливый занавес из стекла и стали, за которым скрывается мое королевство. Где я живу, работаю и развлекаюсь. Воздух наполнен летним пением цикад и музыкой уличного движения, и, черт побери, как бы мне хотелось хоть на одно мгновение вспомнить, какое умиротворение можно испытывать, слушая все эти звуки. Что можно любоваться огнями города и не вспоминать о ярком свете больничных флуоресцентных ламп, писке мониторов, запахе гигиенической помады.

Терраса практически безлюдна, хотя вечер только начинается, и я уверен, что пьяные светские львицы будут смеяться и распивать здесь спиртные напитки, как только уберут тарелки с десертом. Какой бы ни была причина, я благодарен за несколько минут одиночества и напоследок снова вдыхаю пропитанный запахом травы воздух, прежде чем вернуться внутрь, и именно в этот момент замечаю ее.

На самом деле первым в глаза бросается ее платье: проблеск красного мерцающего шелка, трепетание танцующего на ветру подола, подобно красному плащу, которым размахивают перед быком, и в считаные секунды я снова Шон Белл, празднующий победу и все такое. Я меняю направление, следуя за соблазнительным мерцанием красного шелка, пока не нахожу девушку, которой он принадлежит.

Она стоит спиной к стеклянной стене и толпящимся по другую сторону богатым людям, прислонившись к одному из массивных тросов, которые крепят крышу здания к террасе. Легкий ветерок играет с шелком, скрывающим ее тело, взъерошивая подол и обрисовывая аппетитные очертания талии и бедер, а нежная темная кожа ее обнаженных рук и спины сияет в свете городских огней. Я пробегаюсь взглядом по изгибу ее позвоночника вниз до округлой попки в облегающем платье, а затем возвращаюсь к изящным лопаткам под тонкими красными бретельками, завязанными крест-накрест.

Незнакомка оборачивается на мои шаги, и я практически замираю на месте, потому что, черт возьми, она красивая и, вдвойне черт возьми, она молодая. Не малолетка, за которую можно загреметь в тюрьму, а, скорее, студентка колледжа. Короче, слишком молода для тридцатишестилетнего мужчины.

И все же я не останавливаюсь, а подхожу ближе и, засунув руки в карманы брюк, облокачиваюсь на толстый трос рядом с ней. Когда смотрю на нее, наши лица полностью освещены золотистым светом, льющимся с благотворительной вечеринки.

Глаза незнакомки расширяются, когда она смотрит на меня, губы слегка приоткрываются, как будто она потрясена, увидев меня, как будто не может поверить в то, что видит, но я быстро отбрасываю эту мысль. Скорее всего, ее поражают мои великолепные волосы.

Если только… на моем лице остатки еды или что-то подобное? Украдкой провожу рукой по своему рту и челюсти, чтобы проверить, что это не так, и она следит за этим движением с жадным взглядом, который вызывает напряжение и разжигает огонь внизу живота.

При этом освещении я наконец-то могу как следует разглядеть ее лицо и понимаю, что она не просто красивая – она сногсшибательна и невероятна. Она из тех красавиц, которые вдохновляют на песни, картины и войны. У нее изящный овал лица с высокими скулами и большими карими глазами, слегка вздернутый нос, проколотый сбоку блестящей серьгой-гвоздиком, и рот, от которого я не могу отвести глаз. Ее нижняя губа меньше верхней, отчего кажется, что девушка слегка дуется, и это возбуждающее зрелище. Весь этот образ обрамлен копной вьющихся локонов.

Господь Всемогущий. Красивая. Какое глупое слово по отношению к ней, какая бледная тень правды. Торты и декоративные подушки могут быть красивыми, а эта женщина нечто совсем другое. Я моргаю и на мгновение отвожу глаза, потому что от одного взгляда на нее мое горло сжимается, а в груди зарождается какое-то странное ощущение. Глядя на нее, испытываю такое чувство, будто касаюсь рукой какого-то занавеса, за которым скрыта некая могущественная тайна. Такое же чувство я испытывал ранее, когда смотрел на витражи нашей церкви.

Так я раньше относился к Богу.

Мысли о церкви и Боге вызывают привычный всплеск холодного раздражения, что заставляет меня взять себя в руки. Уверен, эта женщина считает меня ненормальным за то, что, подойдя к ней, я не могу даже удержать ее взгляд. «Соберись, Шон, – мысленно инструктирую себя. – Это твой момент триумфа».

– Прекрасный вечер, – произношу я.

Девушка чуть сильнее поворачивает голову в мою сторону. При этом движении кончики ее кудряшек нежно касаются обнаженных плеч, и меня внезапно охватывает желание поцеловать ее обнаженную кожу, откинуть волосы в сторону и пробежаться губами вдоль ключицы, заставив застонать.

– Действительно, – наконец, отвечает она, и, бог ты мой, ее голос мягкий и низкий, с едва уловимой хрипотцой.

Вечеринка почти позабыта.

– Доктор или спонсор? – задаю вопрос, пытаясь незаметно выведать то, что меня на самом деле интересует: одна ли она пришла сюда.

Глаза девушки снова расширяются, и я понимаю, что удивил ее своими словами, хотя, бог знает почему, вроде бы ничего необычного я не спросил. А затем ее взгляд на мгновение становится стеклянным, прежде чем она берет себя в руки.

– Ни то ни другое, – отвечает незнакомка, и я уверен, что мне не послышалась настороженность в ее голосе.

Черт побери. Я не хочу спугнуть ее, но, с другой стороны, не уверен, что то, что я хочу сделать, намного лучше. Она так молода, слишком молода, чтобы пригласить ее ко мне домой, слишком молода, чтобы затащить ее в укромный уголок на балконе и опуститься на колени, чтобы познать, какова она на вкус…

Господи, мне следует уйти. Довольствоваться своим обычным набором блюд из светских львиц и стриптизерш. Но, даже выпрямившись, чтобы уйти, я не могу заставить себя сделать хоть один шаг от нее.

Эти глаза медного оттенка. Этот соблазнительный рот. Ведь ничего страшного не произойдет, если мы просто поговорим?

Пока я занят этими мыслями, она расправляет плечи и вздергивает подбородок, словно приняла какое-то решение.

– А ты кто? – спрашивает она. – Доктор или спонсор?

– Спонсор, – с улыбкой отвечаю ей. – Вернее, моя фирма является спонсором.

Она кивает, как будто уже знала ответ. Полагаю, так оно и было. У большинства докторов в шкафу имеется приличный смокинг, но давайте смотреть правде в глаза, мало кто из них отличается хорошим стилем. А я сегодня вечером выгляжу очень даже стильно. Поднимаю руку, чтобы поправить галстук-бабочку, на самом деле желая, чтобы она увидела отблеск моих часов и запонок.

К моему удивлению девушка начинает хихикать.

Я замираю на месте, снова испугавшись, что у меня лицо испачкано.

– В чем дело?

– Ты… – Она давится смехом и ей трудно выговорить хоть слово. – Ты… выделываешься?

– Я не выделываюсь, – отвечаю ей с нотками негодования. – Я – Шон Белл, а Шон Белл не выделывается.

Теперь уже она прикрывает рот ладошкой с длинными тонкими пальцами, ногти на которых покрыты переливающимся золотым лаком.

– Ты определенно выпендриваешься, – упрекает меня незнакомка сквозь пальцы. У нее такая широкая улыбка, что я вижу ее через ладонь и, боже мой, хочу провести языком вниз по ее животу и взглянуть на нее снизу вверх, чтобы увидеть эту улыбку, пока целую ее между ног.

– Знаешь, обычно женщины надо мной не смеются, – произношу я многострадальным голосом, хотя сам тоже улыбаюсь. – Обычно мой выпендреж производит на них большое впечатление.

– Я очень впечатлена, – говорит она с деланной серьезностью, пытаясь придать своему лицу выражение поддельного восхищения, но безуспешно, и снова звонко смеется. – Ужасно впечатлена.

– Настолько, что позволишь принести тебе выпить? – спрашиваю я. Этот вопрос – выработанная годами привычка. И только задав его, понимаю, что вообще не знаю, разрешен ли ей алкоголь. – Э… Тебе можно пить?

Ее улыбка слегка меркнет, и, опустив руку на талию, она рассеянно проводит ладонью по шелку.

– На прошлой неделе мне исполнился двадцать один год.

– Значит, тебе можно пить алкоголь, – говорю я. – Но я намного старше тебя, чтобы угощать тебя выпивкой, и в этом настоящая проблема.

Она выгибает бровь, а в голосе появляются дразнящие нотки.

– Ну да, ты действительно старый.

– Эй!

И снова эта улыбка. Господи! Я мог бы всю оставшуюся жизнь любоваться, как эти восхитительные надутые губки растягиваются в широкую улыбку и обратно.

– Что угодно, только не вино, – все еще улыбаясь, просит она. – Пожалуйста.

– Хорошо, – отвечаю я с довольной ухмылкой, как будто подросток, которого только что впервые пригласили потанцевать на вечеринке в средней школе. Да что со мной не так? Одна красотка двадцати одного года и мой вечер триумфа превратился в приключение пылкого желторотого юнца. А я уж точно не такой.

Но тем не менее мое сердце бешено колотится, а член упирается в ширинку брюк, пока я направляюсь за выпивкой для этой женщины. Даже несмотря на ее слишком юный возраст. Даже несмотря на то, что я ее совершенно не знаю. Даже несмотря на то, что она смеялась надо мной.

На самом деле мне даже нравится то, что она посмеялась надо мной. Обычно меня воспринимают слишком серьезно, как в постели, так и за ее пределами, и я удивлен, насколько приятно добиваться восхищения этой девушки.

«То, что надо», – решаю я. Именно этого я и хочу: самую малость завоевать ее. Возможно, отвезти ее домой будет неправильно, но, если у меня получится к концу вечера заставить ее испытать сожаление о том, что мы не поехали ко мне, этого будет достаточно. Достаточно, чтобы утолить жажду.

Я заказываю ей джин с тоником и прошу бармена уменьшить количество алкоголя, а себе беру еще одну порцию виски. Затем возвращаюсь на террасу и испытываю облегчение, что она все еще там, задумчиво вглядывается в горизонт, обхватив себя руками.

– Замерзла? – спрашиваю я, собираясь снять с себя пиджак и отдать ей, но она отмахивается от меня.

– Все нормально. – Девушка забирает у меня свой коктейль, делает небольшой глоток и морщится. – А тут вообще есть джин?

– Ты молодая, – отвечаю я не без легкого раздражения. – У тебя низкая переносимость алкоголя.

– А ты такой заботливый по отношению ко всем женщинам, которых встречаешь? – интересуется она. – Или я особенная?

– Ты определенно особенная, – произношу я со всем обаянием и щегольством, которые накопил за многие годы, для пущей убедительности сверкая ямочкой на щеке, после чего она смеется надо мной.

Снова.

– Это совершенно безнадежно? – вздыхаю я.

– Что совершенно безнадежно?

Делаю глоток виски и смотрю на нее щенячьим взглядом.

– Понравиться тебе.

Она подносит свой коктейль к губам, чтобы скрыть улыбку.

– Думаю, ты мне вполне нравишься. Но тебе необязательно изображать передо мной очаровательного парня.

– И так, что же тебя цепляет?

На мгновение она задумывается, а ветерок играет с кончиками ее волос, заставляя их колыхаться и танцевать. И это странное чувство снова сжимает мою грудь, как будто ее развевающиеся от ветра волосы накладывают на меня своего рода заклинание, которое вызывает воспоминания о витражах и произносимых шепотом молитвах.

– Мне нравится честность, – решает она вслух. – Попробуй быть честным парнем.

– Хм, – размышляю я, постукивая пальцем по стакану с виски. – Честный парень. Не уверен, что это такая уж хорошая идея.

– Это единственное, что меня цепляет, – предупреждает она, и ее лицо озаряет озорная улыбка. – Мне нужна полная честность.

– Вот что я тебе скажу: я буду с тобой честен при условии, что ты тоже будешь со мной откровенна.

Она протягивает руку.

– Договорились.

Я пожимаю ее ладонь, теплую и мягкую, и касаюсь кончиками пальцев пульса на ее запястье, с удовлетворением заметив, как по ее телу пробегает легкая дрожь.

– Ты начинаешь, – говорит она, одергивая руку и прищурившись, смотрит на меня. – И никакого обмана.

– Обманывать? Кто, я? – Прижимаю руку к сердцу, словно ошеломлен ее обвинением, хотя на самом деле мне давно не было так весело. – Да никогда!

– Хорошо. Потому что это получится только в том случае, если ты действительно будешь честен. Не стоит кормить меня дурацкими подкатами о том, какая я красивая и как сильно ты хочешь узнать меня получше.

Я все еще прижимаю руку к груди и опускаю голову в притворном поражении.

– Ты меня подловила. – Потому что именно это я и собирался сказать, что технически не было бы обманом. – Хотя это тоже правда, – добавляю я, подняв на нее глаза.

Девушка отмахивается, как бы говоря «да-да-да», и снова вопросительно выгибает бровь.

– Скажи что-нибудь такое, что не сказал бы ни одной девушке, которую хотел затащить в постель.

– Ладно, – отвечаю я и ставлю стакан на выступ рядом с нами. – Я считаю тебя не просто красивой, а необычайно великолепной, и ты не поддаешься моему обаянию, что вызывает во мне неистовое желание приложить все усилия, чтобы произвести на тебя впечатление. Я хочу покорить тебя своим ртом… – Делаю шаг к ней, держа руки в карманах, чтобы она видела, что я не собираюсь прикасаться к ней. – И впечатлить тебя своими пальцами…

Еще один шаг вперед, и она поднимает голову, чтобы видеть мое лицо, ее рот приоткрыт, а глаза широко распахнуты. Вижу, как бьется пульс на ее шее, как быстро поднимается и опускается грудь. Замечаю тугие бугорки сосков, упирающиеся в шелковое платье.

– … И всеми остальными частями своего тела.

Мы стоим так близко, что мои ботинки задевают подол ее платья, но я замираю на месте, не касаясь, не прижимаясь, только мои слова и сексуальное напряжение потрескивает между нами.

– И я правда хочу узнать тебя поближе. Хочу узнать, кричишь ты или стонешь, когда кончаешь, хочу выяснить, что ты предпочитаешь – мой рот или мои пальцы, хочу узнать, как тебе больше нравится – глубоко и медленно или быстро и жестко.

Она сглатывает, изучая меня нетерпеливым, немного ошеломленным взглядом.

– Ты так соблазнительна в этом платье, что мне хочется прижаться своим членом между твоих бедер. Я хочу узнать, достаточно ли ты чувствительна и смогу ли довести тебя до оргазма через шелк, хочу посмотреть, смогу ли ласкать тебя языком через ткань. – Я понижаю голос. – Хочу попробовать тебя на вкус. И мое желание настолько сильно, что одна только мысль об этом безумно возбуждает меня. Хочу увидеть, как твоя маленькая киска раскрывается, когда я раздвигаю ее пальцами, хочу узнать, станет ли твой клитор тугим и набухшим от моих ласк. Хочу, чтобы ты почувствовала, как мой нос упирается в тебя, пока я лакомлюсь тобой спереди… и сзади.

Ее глаза становятся огромными, медно-карие круги обрамляют расширившиеся черные омуты зрачков.

– Такое… такое возможно?

Я слегка наклоняю голову.

– Что возможно?

Она опускает взгляд и переступает с ноги на ногу.

– Э… Ласки языком. Сзади.

Господи. Она молода, конечно, но не настолько же? В двадцать один уже можно было бы найти себе по крайней мере одного парня, который был бы неплохим любовником. И, бог ты мой, что тогда можно говорить обо мне, если это неожиданное откровение невинности так меня заводит? Что она не знает?.. Я мог бы стать первым, кто покажет ей… Мой член упирается в ширинку брюк, словно готов разорвать ее по швам, а кожа становится горячей и зудящей от напряжения. Я отчаянно жажду изведать атласную текстуру ее потаенного местечка, испробовать ее вкус и, чтобы утихомирить бушующую внутри меня бурю, провожу языком по своим зубам.

Она зачарованно следит за моим ртом. А я наблюдаю, как она наблюдает за мной.

– Да, – хрипло отвечаю я. – Да, такое возможно.

– Я, э… – говорит она, и даже при рассеянном свете, я вижу, как румянец окрашивает теплый оттенок ее кожи в нежно-розовый цвет. – Я не знала.

«Я могу показать тебе, – хочу сказать я. – Позволь мне отвести тебя на безлюдный балкон. Позволь показать тебе, как опереться руками о перила и подставить мне свою попку. Позволь показать тебе, как именно мужчина ласкает женщину ртом сзади».

Но вместо этих слов я слегка опускаю голову, ровно настолько, чтобы ее губы приоткрылись еще больше, и шепчу:

– Твоя очередь.

Розовый румянец становится более заметным, разливаясь по нежной коже вдоль ключиц и вверх по шее.

– Моя очередь? – переспрашивает она, затаив дыхание.

– Быть честной. Помнишь?

– А, – моргая, выдыхает она, – точно. Честность.

– Никакого обмана, – напоминаю ей. – Я был честен с тобой.

– Да, – соглашается она, кивая, и ее взгляд снова опускается на мои губы. – Ты был со мной откровенен.

Я даю ей минутку, хотя мне безумно хочется прижать ее к тросу и потереться своей ноющей эрекцией о шелковое платье, облегающее ее фигуру, уткнуться лицом в ее шею и обхватить губами чувствительную кожу, пока задираю ее подол и прижимаю ладонь к ее горячему холмику.

– Хорошо. Честность. – Она делает глубокий вдох и пристально смотрит мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – подтверждает она. В ее голосе слышится едва уловимая бравада, и мне это не нравится. Я имею в виду, что почти готов упасть на колени и умолять ее позволить мне увидеть ее киску, но моя совесть хочет, чтобы она была полностью готова и уверена. Не хочу, чтобы она притворялась храброй ради поцелуя… Я вообще не хочу, чтобы ей требовалась храбрость. Забираю у нее из рук бокал и ставлю его на выступ рядом со своим виски, затем протягиваю ей руку.

Она выглядит растерянной.

– Ты не поцелуешь меня? Я думала… после всего, что ты сказал…

– Я очень сильно хочу тебя поцеловать. Но «прямо сейчас» может продолжаться столько, сколько мы захотим, верно? Возможно, это будет в следующие десять минут, может в следующие двадцать. Как бы долго это не продолжалось, я не хочу торопиться. Что, если это единственный поцелуй, который я получу от тебя? Я не хочу торопить события. Хочу насладиться этим.

– Насладиться этим, – повторяет она. А затем, расслабившись, кивает. – Мне это нравится.

Она принимает мою руку, и я веду ее вглубь террасы, где установлен шатер с танцевальной площадкой для гостей, желающих выпить и потанцевать после благотворительного ужина. Но сейчас тут почти никого нет, только одинокий официант разносит подносы с бокалами для шампанского, а из динамиков вылетают звуки секстета, играющего в вестибюле.

– Может, сначала потанцуем? – спрашиваю я.

Она оглядывает шатер, и часть ее прежней уверенности возвращается.

– Ты уверен, что хорошо танцуешь?

– Я превосходно танцую, – отвечаю уязвленно. – Я, наверное, лучший танцор во всем мире.

– Докажи, – подначивает она, и я принимаю вызов. Я делаю то, чего жаждал с тех пор, как увидел ее, и провожу рукой по изгибу ее талии, касаясь соблазнительных ямочек на пояснице и борясь с желанием опустить руку еще ниже. Затем притягиваю ближе к себе, крепче сжимая ее руку в своей руке.

Девушка снова дрожит, а я улыбаюсь.

Мне требуется совсем немного времени, чтобы найти ритм и закружить нас в простом тустепе. Я неплохой танцор (одна из моих двоюродных сестер потребовала, чтобы все мальчики семьи Белл взяли уроки танцев перед ее свадьбой, и мне удалось извлечь некоторую пользу из этого изнурительного опыта для подобных мероприятий), и меня радует, что красивая женщина в моих объятиях выглядит достаточно впечатленной мной.

– Ты неплохо танцуешь, – признает она. Пока мы скользим по безлюдному танцполу, а вокруг нас сверкают огни города и весело стрекочут цикады, она встречается со мной взглядом, который я не могу прочесть. Он кажется таким многозначительным, полным тайных знаний и опыта, и я почти слышу в глубине своего сознания церковные песнопения, ощущаю на языке сладкий вкус залежалых причастных облаток.

– Да и ты ничего, – отвечаю я, но это пустые, ничего не значащие слова, которые заполняют тишину, потому что воздух уже наполнен каким-то напряжением, безымянным и древним, и мои сердце и душа откликаются с таким страстным пылом, которого я не испытывал уже много лет. И это пугает. Пугает и будоражит, а затем она перемещает руку с моего плеча на затылок робко и одновременно решительно, и это кажется важным, восхитительным. У меня возникает ощущение, что мое тело вот-вот взорвется от вожделения, желания защитить и абсолютного таинства того, что я чувствую прямо сейчас.

– Как тебя зовут? – шепотом спрашиваю я. Мне нужно знать ее имя, потому что не думаю, что смогу уйти сегодня вечером, не выяснив это.

Не думаю, что вообще смогу уйти.

Но мой вопрос заставляет ее напрячься, и внезапно она снова становится настороженной, словно воздвигает между нами невидимые преграды.

– Я собираюсь его поменять, – загадочно отвечает она.

– Ты собираешься изменить свое имя? – спрашиваю я. – Типа… по программе защиты свидетелей или что-то в этом роде?

Мои слова вызывают у нее смех.

– Нет. Это для работы.

– Работы? А ты вообще колледж закончила?

– Я на последнем курсе. Но, – продолжает она строгим тоном, – знаешь, девушка может учиться и работать одновременно.

– Но работа, ради которой тебе нужно изменить свое имя? – Я внимательно изучаю ее лицо. – Ты уверена, что это не для программы по защите свидетелей? Прямо на сто процентов уверена?

– Да, – отвечает она. – Просто это не совсем обычная работа.

– А ты расскажешь мне об этой работе?

Она наклоняет голову, размышляя.

– Нет, – решает она вслух. – По крайне мере, не прямо сейчас.

– Так нечестно, – упрекаю я. – Это похоже на приманку, и ты знаешь об этом. К тому же я до сих пор не знаю, как тебя зовут.

– Мэри, – отвечает она через мгновение. – Можешь звать меня Мэри.

Я бросаю на нее скептический взгляд.

– Звучит неправдоподобно.

Она пожимает плечами и легонько сжимает пальцы на моем затылке, ощущение настолько приятное, что мне хочется замурлыкать. Я спал со многими женщинами, великолепными и опытными, бывало более чем с одной за раз, но по какой-то причине, когда Мэри играет с короткими волосами у меня на затылке, я испытываю более сильные, более волнующие эмоции, чем когда-либо раньше. Притягиваю ее немного ближе, когда начинает играть мелодичная меланхоличная песня, а цикады стрекочут в такт со струнами, как будто сами пригласили себя в секстет. Их громкое стрекотание такое успокаивающе и до боли знакомое.

– Я уже много лет так не танцевала, – признается Мэри, когда мы непринужденно кружимся по танцполу.

– Ты слишком молода, а говоришь так, будто прожила долгую жизнь, – говорю ей. Она одаривает меня грустной улыбкой.

– Это правда.

– Что ты уже много лет так не танцевала или что слишком молода для таких слов?

– И то и другое, – отвечает она все с той же грустной улыбкой. – И то и другое правда.

Я слегка кружу ее на месте, подталкиваемый эгоистичным желанием увидеть, как подол платья колышется и шелк облегает ее тело. При виде этой картины мне приходится подавить рвущееся из груди рычание. Господи, эти бедра. Эта талия. Эта маленькая упругая грудь, скрытая лишь тонкой тканью. Она отлично поместится в ладони. Я притягиваю Мэри к себе, медленно скользя рукой по ее спине и подразнивая, касаюсь обнаженной кожи вдоль бретелек.

Она вздрагивает от моего прикосновения, ее губы приоткрываются, а веки тяжелеют. Я замедляюсь, отпуская ее руку, чтобы провести кончиками пальцев вдоль ее подбородка.

– Мэри, – бормочу я.

– Шон, – выдыхает она и произносит мое имя так, словно ждала этого момента: без колебаний, без опасений, без обычной неловкости, которую испытывает человек при знакомстве. И звук моего имени на ее губах пробуждает глубокую, пьянящую потребность, что-то знакомое и одновременно незнакомое, подобно молитве, читаемой на неведомом языке в религиозном экстазе.

– Ты все еще хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – спрашиваю тихим голосом. Теперь она кажется готовой – на лице ни капли страха, но я хочу убедиться, что она жаждет этого так же сильно, как и я, хочу, чтобы она сгорала от желания прикоснуться к моим губам.

Она моргает, глядя на меня, ее глаза сверкают от возбуждения, и когда я провожу пальцем по ее пухлой верхней губе, Мэри снова вздрагивает.

– Я хочу этого, – шепчет она. – Поцелуй меня.

Наклоняю голову и обнимаю ее крепче, всем телом ощущая ее упругие соблазнительные изгибы, и только собираюсь заменить палец губами, попробовать, наконец, ее на вкус и целовать до головокружения… как по воздуху разносится резкая приглушенная мелодия поп-музыки.

И тут вдруг из моего кармана начинает петь Кеша. (Да, мне нравится Кеша. А кому нет? Она классная.)

– Э-э-э, – произносит Мэри.

– Черт, – матерюсь я, отстраняясь от Мэри, чтобы нащупать свой телефон, и отхожу в сторону, когда мне наконец удается ответить на звонок и поднести телефон к уху.

– Шон, – раздается из динамика голос моего отца. – Мы в отделении неотложной помощи.

Я нетерпеливо встряхиваю рукой, чтобы отодвинуть манжету рубашки с часов и посмотреть время.

– В медицинском центре университета Канзаса?

– Да.

– Я вижу отсюда больницу. Буду через десять минут.

– Хорошо, – говорит папа. – Будь осторожен на дороге… Я имею в виду, лишние пять минут ничего не изменят…

Он замолкает в растерянности. Я знаю, что он чувствует. Мне отлично знакомо это состояние, когда в голове туман и ты не можешь ясно мыслить, испытав выброс адреналина, пока торопишься доставить близкого человека в больницу.

Я вешаю трубку и оглядываюсь на Мэри, которая покусывает нижнюю губу, озабоченно нахмурив брови.

– Все в порядке? – интересуется она.

Я провожу рукой по лицу, внезапно чувствуя себя жутко уставшим.

– Э-э-э, на самом деле нет. Мне нужно идти.

– Ясно. – Но даже при том, что она кажется разочарованной, Мэри не выглядит раздраженной из-за моего поспешного ухода, как это сделали бы некоторые женщины. Во всяком случае, выражение ее лица… ну, оно доброе. Ее взгляд нежный и обеспокоенный, а уголки губ слегка опущены вниз, и я всегда буду сожалеть, что не смог прогнать поцелуем эту печаль с ее лица.

– Будь ты постарше, я бы попросил твой номер телефона, – шепчу я. – Я бы непременно закончил начатое.

– Мы бы не смогли, – отвечает она, отводя взгляд. На ее юном лице мелькает какая-то уязвимость, и, черт возьми, это заводит меня еще больше, вызывает необычайно сильную потребность защитить ее. – Это своего рода моя последняя вечеринка, – поясняет она. – Во всяком случае, на какое-то время.

Последняя вечеринка? А потом я вспоминаю, что сейчас август, что она студентка и похожа на женщину, которая серьезно относится к учебе.

– Конечно. Скоро начнется учебный семестр.

Она открывает рот, будто собираясь что-то сказать, возможно, поправить меня, но потом сжимает губы и вместо этого кивает.

Я беру ее руку и подношу тыльную сторону к своим губам. Было бы неправильно поцеловать ее по-настоящему, а потом броситься прочь, даже мне такой поступок кажется слишком подлым, но тут я не могу устоять. Шелковистое прикосновение ее кожи к моим губам, запах чего-то легкого и цветочного. Может быть, розы.

Черт.

Проклятье.

Внезапно я понимаю, что, возможно, вижу эту женщину в последний раз, но она единственная, с кем бы я хотел встретиться еще, а такого раньше со мной не случалось. Однако я ничего не могу сделать. Она слишком молода, к тому же не дает мне никакой возможности связаться с ней, и я должен убираться отсюда к чертовой матери и ехать в больницу.

С большой неохотой отпускаю ее руку и делаю шаг назад.

– Мэри, было приятно познакомиться.

На ее лице мелькают противоречивые чувства, когда она произносит:

– Мне тоже было приятно с тобой познакомиться, Шон.

Поворачиваюсь, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди, как будто наши тела соединены невидимыми нитями, умоляя меня вернуться назад, но мои разум и сердце уже на пути в больницу, в отделение неотложной помощи, которое я слишком хорошо знаю.

– Что бы там ни было, – кричит мне вдогонку Мэри, – я буду молиться за тебя.

Оглядываюсь через плечо – она одна на танцполе в окружении городских огней, окутанная шелком, а на ее лице интригующее сочетание мудрости и молодости, уверенности и уязвимости. Запоминаю каждую ее черточку и изгиб, а потом говорю:

– Спасибо. – И оставляю ее наедине со сверкающими огнями и неугомонными цикадами.

Уходя, не говорю того, что на самом деле хочу сказать, но думаю об этом всю дорогу до парковки и с горечью повторяю про себя эти слова, пока мчусь в больницу:

«Не утруждай себя этой хренью с молитвами, Мэри. Они все равно не помогают».

II

Раньше я верил в Бога, как и в рак. То есть я знал, что теоретически и то, и другое существовало, но эти понятия касались других людей и лично к жизни Шона Белла не имели никакого отношения.

Затем, подобно разбушевавшемуся урагану, рак налетел на мою семью, сметая и ломая все на своем пути. Из теории он превратился в ужасную реальность, более мстительную и вездесущую, чем любое божество, и наша жизнь приспособилась к его ритуалам, к причастиям леденцами с морфием и противорвотными препаратами, к аппаратам для ингаляционного наркоза и дневным телепрограммам.

Мы стали прихожанами церкви рака, и я был таким же ревностным, как и любой новообращенный, не пропускал ни одного приема врача, собирал информацию о каждом новом исследовании в данной области, использовал все свои связи в этом городе, чтобы обеспечить свою мать всем самым лучшим.

Так что, да. Теперь я верю в рак.

Но мне уже слишком поздно верить в Бога.

Заезжаю на крытую стоянку больницы, паркую «ауди», а затем бегу через двери отделения неотложной помощи, не обращая внимания на взгляды, которые бросают на меня в смокинге. Направляюсь прямо к стойке регистрации приемного отделения и понимаю – мне везет как утопленнику, потому что там сидит медсестра, с которой я трахнулся несколько недель назад во время последнего пребывания мамы в больнице. Маккензи, или Макайла, или Маккенна, или что-то в этом роде. Когда она замечает меня, ее губы кривятся в горькой усмешке, и я чувствую, что у меня неприятности.

– Неужто сам Шон Белл пожаловал, – говорит она, поднимая голову и прищуриваясь. Я так рад, что между нами стеклянный барьер, иначе, думаю, мне грозила бы реальная травма. Для меня эта интрижка была своего рода разрядкой, в которой я отчаянно нуждался во время долгих часов, проведенных в зале ожидания, кратковременным отвлечением с красивым доступным телом. Но после того, как она дала мне свой номер телефона и свой график, стало ясно, что девушка посчитала это чем-то большим.

– Привет, моя мама здесь, и мне нужно ее увидеть. Кэролин Белл, думаю, что она поступила не так давно.

Медсестра с именем на букву «М» медленно, с явным презрением моргает, а затем еще медленнее поворачивается к экрану своего компьютера. Щелк – раздражающее нажатие пальцем на мышь. Щелк. Щелк.

Черт бы ее побрал.

Черт возьми. Двигаясь еще медленнее, она превратится в картину или статую. Разве нет какого-то долбаного правила, согласно которому медсестры должны выполнять свою работу, даже если это касается бывших любовников? Наверняка она нарушает какую-то клятву медсестры? На краткий миг у меня возникает мысль включить Шона Белла на всю катушку и либо очаровать ее, либо пригрозить, чтобы добиться желаемого, но и то и другое требует чертовски много времени, которого у меня нет.

– Слушай, прости, что не позвонил, – говорю я. Она даже не смотрит на меня.

– Ага.

Ла-а-а-адно. Я чувствую жуткое напряжение во всем теле от желания поскорее добраться до мамы, сердце все еще сжимается от воспоминаний о девушке, притворяющейся, что ее зовут Мэри, а теперь еще эта стервозная медсестра встала на моем пути. И именно поэтому я избегал любовных перипетий всю свою гребаную жизнь. Чувства и секс не сочетаются, и Маккензи/Макайла/Маккенна – живое доказательство моей теории.

«Честность, – раздается голос Мэри в моих воспоминаниях. – Попробуй быть честным парнем».

Я тяжело вздыхаю, понимая, что мне нужно как-то исправить возникшую ситуацию. «Мама важнее твоей гордости, ублюдок. Просто извинись по-настоящему, чтобы увидеть ее».

– Слушай, – говорю я, наклоняясь вперед, чтобы понизить голос и избавить остальных посетителей в зале ожидания от моего унижения. – Ты права. Я поступил нечестно, взяв твой номер телефона, когда не собирался звонить, и с моей стороны было подло трахнуть тебя, не дав понять, что я хотел лишь перепихнуться. Ты заслуживала лучшего, и мне жаль.

Нельзя сказать, что медсестра сразу добреет, но щелканье мышкой ускоряется, и, наконец, она поднимает на меня глаза.

– Комната тринадцать, – говорит она, и злоба в ее голосе теперь немного ослабла. – Через эти двери и налево.

– Спасибо, – благодарю я.

– И на всякий случай, – говорит она, все еще глядя на меня, – ты обращаешься с женщинами как с дерьмом. Если в тебе осталась хоть капля порядочности, избавь следующую женщину, которую встретишь, от этой головной боли.

– Приму это к сведению, – вру я, а затем направляюсь в мамину палату. Мои ботинки отбрасывают на стены отблески дешевых больничных лампочек.

* * *

Два часа спустя стою в приемной хирургического отделения с прижатым к уху телефоном. Я один, потому что отправил отца домой забрать кое-какие вещи для мамы, и, слава богу, он послушал меня.

Первый урок катехизиса церкви рака? Ты должен дать папе какое-нибудь занятие. Ожидание, мучительная неопределенность, часы ничегонеделания – все это только усиливает его страх и беспокойство, и в конце концов он впадает в удручающее состояние и никому не может помочь. Но пока он чувствует себя полезным, с ним все в порядке. И он не напрягает нас с мамой.

Второй урок из катехизиса: текстовые сообщения – священны. Разобравшись с отцом, я отправил в семейный чат обновленную информацию и теперь нахожусь в комнате ожидания и разговариваю со своим братом Тайлером.

– Я думал, они уже устранили непроходимость кишечника, – говорит он усталым голосом. Смотрю на часы – на восточном побережье почти полночь, и, зная своего брата и его жену Поппи, я уверен, что они весь вечер трахались как кролики.

Счастливчики.

– Несколько недель назад это была лишь частичная непроходимость, – объясняю я, а затем потираю лоб тыльной стороной ладони, потому что иногда мне кажется, что вся моя жизнь свелась к тому, чтобы рассказывать и пересказывать эти сжатые медицинские объяснения. – Они просто держали ее на стационаре, чтобы исключить обезвоживание и поддерживать удовлетворительное состояние. Они полагали, что все само собой пройдет.

– Что ж, очевидно, что не прошло, – нетерпеливо возражает Тайлер, и, хотя я с ним согласен, я едва сдерживаю прилив собственного раздражения. Потому что его, мать твою, здесь нет. Он где-то в стране Лиги плюща публикует мемуары-бестселлеры и трахает свою сексуальную женушку. И ему не пришлось тратить последние восемь месяцев на то, чтобы выслушивать докторов, вести переговоры со страховыми компаниями и учиться промывать центральные венозные катетеры. Именно я занимался этим. Я единственный, кто принял на себя основную тяжесть маминой болезни и папиного стресса, потому что Тайлер слишком далеко, Райан слишком молод, Эйден слишком безответственный, а Лиззи – мертва.

Проклятье.

На мгновение слезы обжигают глаза, и меня это бесит. Ненавижу это чувство бессилия, угрызения совести и растерянность, которые испытываю, и я борюсь с ними. Я не смог спасти Лиззи, но могу спасти маму и, черт возьми, сделаю именно так.

– Врачи думают, что, возможно, ей стало хуже или что это осложнение после лучевой терапии, которой она подверглась два дня назад, – говорю я, взяв себя в руки. – У нее полная непроходимость кишечника, поэтому сейчас ей делают операцию, и, как бы там ни было, они настроены чрезвычайно оптимистично.

Тайлер тяжело вздыхает.

– Я должен вернуться домой.

Как всегда, это вопрос на миллион долларов. Что, если сейчас для этого самое подходящее время? Что, если в этот раз все выйдет из-под контроля и превратится в неутешительную неизбежность? Тайлеру было всего семнадцать, когда он нашел тело нашей сестры висящим в гараже, и я понимал, что это оставило в его душе такой же глубокий след, как и у нас всех, – может быть, даже больше, – а потом он много лет служил ложному, несуществующему богу в какой-то бессмысленной игре искупления грехов. Я не сомневаюсь, что мысль о том, что он пропустит последние мгновения жизни мамы, будет преследовать его даже больше, чем то, что он не смог остановить Лиззи, просто потому, что с Лиззи невозможно было предугадать, что произойдет. Но что касается мамы, неизбежность ее смерти становится яснее с каждым днем. Мы все понимаем, что должно произойти.

«Прекрати, – приказываю себе с некоторым раздражением. – Черт побери, нет ничего неизбежного».

Ничего.

– Я понимаю, если ты хочешь приехать домой, чтобы повидаться с ней, но на этот раз с ней все будет в порядке. Это всего лишь лапароскопия, и она закончится в любую минуту.

Тайлер на мгновение замолкает, и я знаю, что он делает, знаю, как легко его мысли возвращаются к таким вещам, как чувство вины и стыд.

– Послушай, Динь-Динь, – добавляю я, зная, что это прозвище бесит его, – никто не винит тебя за то, что твоя жизнь теперь в другом штате. Мама очень гордится тем, чем ты там занимаешься…

– Я пишу книги, – сухо вставляет Тайлер.

– … И чем бы там Поппи ни занималась на Манхэттене…

– Некоммерческая организация в области искусства. Ты вообще слушаешь меня, когда я говорю?

– Конечно же, нет. Так что не надо испытывать чувство вины за то, что не приезжаешь, ладно? Честно говоря, если бы я считал, что тебе пора тут появиться, я бы сам купил тебе билет. Но еще не время.

– Меня беспокоит то, что ты не сможешь признаться самому себе, когда придет время, – осторожно говорит Тайлер. – И уж тем более сказать мне.

– Что, черт возьми, это должно означать?

Молчание, и я знаю, что Тайлер обдумывает свои слова, что бесит меня еще больше.

– Не надо со мной осторожничать, – огрызаюсь я. – Просто скажи все, что ты хочешь сказать.

– Ладно, – отвечает он, и мне немного приятно слышать, что я тоже заставляю его вспылить. – Мне кажется, ты еще не смирился с тем фактом, что мама скоро умрет.

– Мелкий, все рано или поздно умрут. Или ты забыл, что значит быть священником?

– Шон, я серьезно. Знаю, ты думаешь, что все сводится к тому, чтобы иметь лучших врачей, лучшее лечение – больше денег, – но все это может ничего не изменить. Ты ведь понимаешь это? Что ты не можешь контролировать то, что произойдет в будущем?

Я не отвечаю. Не могу. Я так сильно сжимаю телефон в руке, что чувствую, как края экрана впиваются в костяшки пальцев.

– Не существует плана действий на всю жизнь или путеводителя, или некого стратегического плана, – продолжает Тайлер. – Все может идти идеально… а потом что-то происходит, и мы не в силах ничего изменить. Ты ничего не можешь изменить. Разве ты этого не понимаешь?

– Я понимаю, что ты уже поставил крест на маме и тебя, мать твою, здесь даже нет, чтобы знать, как у нее на самом деле дела.

– Испытывать злость – это нормально, – тихо говорит Тайлер. – Как и беспомощность.

– Не надо заниматься со мной этим священническим дерьмом, – шиплю я, расхаживая по залу и жалея, что его здесь нет, иначе заехал бы это умнику прямо в его гребаный рот. – Тайлер, ты не мой исповедник. Ты даже больше не священник.

– Может, и нет, – спокойно отвечает он, – но я все еще твой брат. И по-прежнему люблю тебя. И Бог все еще любит тебя.

– Тогда, мать твою, ему нужно стараться усерднее.

– Шон…

– Мне пора. Я обещал Эйдену, что позвоню.

Я вешаю трубку, прежде чем Тайлер успевает ответить. Знаю, это свинство, но он первый повел себя как мудак, приплетая сюда Бога. Бога, в которого я не верю, которого ненавижу, который дозволил одному из своих священнослужителей неоднократно причинять боль моей сестре, а потом вместо того, чтобы утешить, позволил ей затянуть петлю на ее девятнадцатилетней шее, чтобы избавиться от боли. Бога, который сейчас убивает мою мать самым медленным и бесчеловечным из возможных способов.

К черту Тайлера и к черту его Бога, я не нуждаюсь в них обоих, и мама тоже.

– Мистер Белл?

Я поднимаю глаза и вижу человека в одежде медперсонала, стоящего в дверях.

– Да? – хрипло отвечаю я.

– Ваша мама сейчас в послеоперационной палате, спит, но у нее все отлично. Не хотели бы вы подняться и посидеть с ней?

– Да, конечно. – И я отправляюсь к своей матери, оставляя все наставления Тайлера и свой гнев на Бога позади, зная, что они будут ждать меня, когда я вернусь.

III

Гарри Валдман – эгоистичный жадный ублюдок, который изменяет своей жене, плюет на своих детей и регулярно выманивает у людей их кровно заработанные деньги, но он довольно приличный начальник. Пока я приношу его фирме много денег, ему все равно, чем я занимаюсь и как часто бываю в офисе, что было чрезвычайно удобно в течение последних восьми месяцев после того, как маме поставили диагноз и я стал сыном, играющим главную роль в борьбе с раком. Я по-прежнему заключаю крупные сделки и привлекаю еще более крупных клиентов, даже если в настоящее время большую часть своей работы выполняю в разных процедурных кабинетах.

Поэтому я решаю, что не будет никаких проблем, если оставлю сообщение его секретарю о том, что сегодня меня не будет в офисе, но затем мне сразу же перезванивает его секретарь Трент.

– Доброе утро, мистер Белл. – Трент, кажется, немного нервничает. – Мистер Валдман говорит, что хочет видеть вас в своем кабинете как можно скорее. Случилось что-то серьезное, и это чрезвычайная ситуация.

Я бросаю взгляд на свою мать, окруженную трубками, проводами, медицинскими мешками и экранами, которая спит беспокойным сном.

И вздыхаю.

– Моя мама сейчас в больнице. А подождать с этим нельзя?

– Не вешайте трубку, я спрошу, – отвечает Трент, поставив звонок на удержание, и я слышу звуки электронного пианино, которое играет отрывок из произведения Листа. Затем Трент возвращается. – Э-э-э, мистер Белл? Мне действительно жаль, но мистер Валдман говорит, что ему нужно немедленно с вами встретиться и что это не может ждать. Могу я сказать ему, что вы уже в пути?

– Черт, – бормочу я, проводя рукой по небритому лицу и опускаю взгляд на мятый смокинг. – Да, я уже в пути. Мне нужно заскочить домой переодеться, и я сразу же приеду.

– Хорошо, сэр. Я дам ему знать.

Твою же мать.

Вешаю трубку и встаю, не желая оставлять маму одну. Я заставил отца пойти на работу (он менеджер склада в небольшой сантехнической компании, и его начальнику не очень-то нравится, когда папа пропускает работу по любой причине, даже из-за больной жены), а Райан уже в Лоуренсе, обустраивается в своей новой «берлоге» за пределами студенческого городка. Эйден на работе. И Тайлера здесь явно нет.

Я целую маму в прохладный лоб, она ворочается, но не просыпается. Затем нахожу медсестру и объясняю, что мне нужно уехать на работу, но чтобы она звонила мне при малейших проблемах, а затем оставляю ей номера всех людей, которых могу вспомнить, если она не сможет мне дозвониться. Хотя она сможет до меня дозвониться: я уверен, Валдман поймет, если мне придется смыться с нашей встречи.

Наверняка уверен.

Скорее, наполовину уверен.

Проклятье, может быть, я вообще не уверен. Обдумываю это, садясь в машину, и мчусь обратно к себе домой, беспокойно постукивая пальцами по рулю. На самом деле это первый раз, когда забота о маме помешала моей работе, и должен признать, даже зная, что Валдман мудак, я удивлен, что он все же настоял на моем появлении. Трент сказал, что это чрезвычайная ситуация, но какая, черт возьми, чрезвычайная ситуация с инвестициями важнее хирургической операции моей мамы?

И тут я чувствую себя идиотом, потому что, задавая себе подобные вопросы, я не заработал бы всех денег, которые есть у меня сейчас. Я всегда ставил работу превыше всего, по крайней мере, до болезни мамы. И даже после сделал все возможное, чтобы отдать этой фирме всего себя между поездками на химиотерапию и походами в аптеку. Если Валдман говорит, что это чрезвычайная ситуация, то я, мать твою, верю ему, и мне нужно все исправить, что бы там ни случилось.

Но, господи, серьезно. Что бы это могло быть?

Добираюсь до дома, принимаю самый быстрый в жизни душ и надеваю чистый костюм, не потрудившись побриться. Ничего страшного, потому что у меня все равно нет встреч с клиентами сегодня, хотя непривычное ощущение щетины, царапающей ткань воротничка чистой рубашки, отвлекает. Чувствую себя неопрятным, и когда смотрю в зеркало, проверяя, что галстук завязан ровно, едва узнаю мрачного, заросшего мужчину в своем отражении.

Что ж, с этим ничего не поделаешь. У меня была безумно долгая ночь, и не из приятных… за исключением тех мгновений с Мэри, потому что я мог бы провести с ней тысячу долгих ночей.

А это значит, что мне прямая дорога в ад.

Тридцатишестилетние мужчины вроде меня не имеют морального права желать студентку колледжа. Испытывать желание лизать и ласкать ее киску до тех пор, пока она не станет влажной и не начнет постанывать, раздвинуть ей ноги и овладеть ею. Трахать ее до тех пор, пока она не кончит подо мной столько раз, что забудет свое имя – и фальшивое тоже. И теперь у меня стояк, отлично, просто, мать твою, замечательно.

Бросаю все свое барахло в кожаную сумку-портфель и выбегаю за дверь, чтобы встретиться со своим босом, невзирая на возбужденный член. Видит бог, он все равно скукожится, как только я доберусь до его кабинета.

* * *

Щеки Валдмана «украшает» купероз, словно красные паутинки, и я ловлю себя на том, что, пока он говорит, не свожу глаз с крошечных лопнувших капилляров и сосудиков, задаваясь вопросом, все ли богатые белые парни в конечном итоге страдают подагрой и краснеют от выпивки и что мне нужно сделать, чтобы самому не выглядеть так, как Генрих VIII. Наверное, перестать пить, хотя я ем много капусты, и мне кажется, что это должно иметь какое-то влияние.

Он не перестает ругаться с тех пор, как я вошел и сел несколько минут назад, и я до сих пор не имею понятия, в чем дело.

– …Облажались, Шон, мы облажались, и мне уже позвонили два клиента, жалуясь на негативный пиар, который отражается на них самих. И новости… Господи, ты не поверишь, эти стервятники, они обзванивают всех, не связанных с этим делом, даже гребаных стажеров.

С трудом отрываю взгляд от его щек.

– Если вы скажете мне, что случилось, я все исправлю. Обещаю.

Валдман тяжело опускается в кресло и тянется к бару в виде глобуса, который стоит рядом с его столом.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он, уже шаря в поисках стакана и графина с виски.

Я незаметно бросаю взгляд на часы. Сейчас только начало десятого.

– Спасибо, нет, – осторожно отказываюсь я. – Теперь, сэр, о том, что произошло…

– Да, верно, – бормочет он, делая глоток, и затем ставит графин с виски на стол между нами. – Сделка с Киганом.

Честно говоря, я в замешательстве.

– Сделка с Киганом, сэр?

Валдман моргает, глядя на меня воспаленными глазами, делает еще глоток и ждет, что я что-нибудь скажу.

Но что тут можно сказать?

– Каждая редакция этой сделки проходила юридическую проверку по крайней мере дважды, – говорю я, ломая голову и пытаясь вспомнить какие-либо потенциальные подводные камни, из-за которых Валдмана мог хватить удар. Но ничего не было, серьезно. Ничего. Это хорошая сделка, мы подготовились к любому непредвиденному обстоятельству, изучили каждый пункт договора, каждый код города и торговый налог скрупулезно отражены и указаны в соглашении. – Да, нам пришлось получить специальное одобрение от городского совета, но все прошло лучше и проще, чем мы вообще предполагали. А после того, как юристы Кигана прошерстили все документы по сделке, наша юридическая служба проверила все в последний раз. Там и близко нет ничего незаконного или неэтичного, я вам обещаю, сэр.

Валдман хмыкает.

– Незаконного, может, и нет. А вот неэтичного? Ты в этом уверен?

Я пристально смотрю на него. Знаю, я измотан из-за нехватки сна и стресса, выжат как лимон за последние четыре недели поздних ночей и ранних подъемов, пока старался подписать это соглашение, но моя голова всегда работала лучше всего в таких стрессовых условиях, и поэтому чувствую, что сейчас нахожусь в тупике. Поймите меня правильно, я первым признаю, что в прошлом заключал несколько сделок, которые раздвигали некоторые моральные границы, – в конце концов, лучшие деньги делаются на границах морали, – но в сделке с Киганом на это не было и намека. Ничего гнусного или подозрительного. Лишь несколько старых кирпичных зданий, которые будут превращены в новые центры получения прибыли. Черт возьми, даже как городской житель я думаю, что это хорошая сделка.

Валдман наконец понимает, что я, и правда, понятия не имею, на что он намекает, и раздраженно ставит свой стакан на стол.

– Продавец недвижимости – Эрнест Или? Он когда-нибудь упоминал что-то об аренде? Об арендаторах?

Простой вопрос.

– Ни разу, – уверенно отвечаю я. – И мы проверили все соглашения, зарегистрированные по этим трем зданиям за последние сорок лет. Никаких постоянных договоров аренды, никаких залогов в пользу третьих лиц, никакого неожиданного дерьма с историческим реестром. Это чистая собственность, сэр, даю слово.

– Ты ошибаешься, – говорит мне мой босс. – Потому что есть договор аренды и есть арендаторы.

Я качаю головой.

– Нет, мы проверили…

– Либо Или солгал тебе, сынок, либо он просто забыл, потому что это было неофициальное соглашение, заключенное двадцать лет назад.

– Если оно не было обнародовано…

– Меня сейчас не волнует долбаное раскрытие информации, – возражает Валдман. – Меня заботит то, что гребаные газеты дышат мне в затылок.

– Простите, сэр, я все еще не понимаю, почему прессе есть дело до каких-то случайных арендаторов…

– Монахини, Шон, – перебивает меня Валдман. – Это проклятые монахини.

Из всего, что он мог бы сказать, слово «монахини», пожалуй, находилось в самом конце моего списка возможных вариантов, и я все еще спрашиваю себя, правильно ли я его расслышал, когда он продолжает.

– Они организовали там приют и бесплатную кухню и в прошлом году использовали это место для размещения жертв торговли людьми.

Монахини. Приют.

Жертвы торговли людьми. Я моргаю.

И снова моргаю. Потому что это хреново.

– Старина Эрнест Или много лет не мог продать эти здания, поэтому сдал их в аренду монахиням за один доллар в год, чтобы списать налоги.

– Один доллар в год, – повторяю я.

Черт, это очень хреново.

Валдман смотрит на меня оценивающим взглядом и делает глоток виски.

– Я вижу, ты наконец-то осознал масштабы этой гребаной проблемы.

О, да, и дело в том, что сейчас не имеет значения, насколько законна и честна сама сделка. Потому что история такова: застройщик из другого штата выгоняет группу милых, добропорядочных монахинь из дома, где они творят добро. История заключается в том, что место благотворительности будет снесено и превращено в храм потребительства и алчности. История в том, что эти старушки-монахини – проклятье, я прямо сейчас вижу их в новостях, с маленькими платочками и очаровательными морщинистыми личиками – просто хотят накормить и одеть бедных, а большие плохие миллионеры обижают их и нуждающихся горожан, просто чтобы быстро заработать.

Черт, черт, черт. Как я, мать твою, мог это пропустить?

Я провожу рукой по волосам и с силой дергаю их, чтобы сосредоточиться.

– Вы хотите, чтобы я нашел способ отменить сделку?

– Черта с два, – фыркает Валдман. – Знаешь, сколько денег мы на этом заработаем?

Конечно, черт подери, я знаю, но ничего не говорю.

Мой босс наклоняется вперед, для пущей выразительности постукивая по столу.

– Нет, в интересах Кигана и Или продолжить работу, а нам и подавно. Сохрани сделку, но реши эту проблему. Восстанови нашу репутацию.

– Сэр?

– Ты меня слышал, – бурчит он. – Настоящая проблема – это наша репутация, а не сама сделка, поэтому тебе нужно спасти репутацию фирмы.

– Я… – На самом деле не знаю, что сказать. – Сэр, я ни хрена не смыслю в пиаре.

– Да, но ты подписал сделку, так что будет лучше, если пресса увидит именно тебя. К тому же на тебя приятно посмотреть, сынок. Что выставляет нас в положительном свете.

Я качаю головой.

– Сэр, пожалуйста…

– Шон, все уже решено. Я попросил Трента связаться с монахинями…

– Что?

– И они собирались послать свою настоятельницу или кого-то еще, чтобы встретиться с тобой, но полагаю, одна из сестер заболела, поэтому они отправили монахиню-стажера.

– Монахиню-стажера?

Кажется, Валдман теряет терпение.

– Ну знаешь, она вроде как еще не монахиня, но на обучении или что-то в этом роде. Я не знаю, это у тебя брат-священник, верно?

– Послушница, – произношу я, удивляясь, что все еще помню это слово. – Должно быть, она послушница, – а потом добавляю: – И мой брат больше не священник.

Он морщит лоб.

– Но это значит, что вся ваша семья католики. Верно? Ты католик?

– Раньше были католиками, а я перестал быть католиком в колледже, – отвечаю я, и что-то в моем тоне заставляет Валдмана заткнуться.

– Ах, ладно. Что ж, в любом случае эта монашка-стажер предложила приехать сюда, но мне кажется, будет лучше, если ты поедешь к ней. Так ты произведешь на нее лучшее первое впечатление. Она ожидает тебя в приюте в районе десяти часов.

Бросаю взгляд на часы. Через полчаса я буду пожимать руку монахине. Что, черт возьми, случилось с моим днем?

– Как зовут послушницу? – интересуюсь я, поднимаясь со стула. Резонно было бы отправиться туда, владея как можно большей информацией.

Валдман смотрит в экран своего компьютера.

– Э-э-э, Айверсон.

Мое сердце начинает бешено колотиться.

«Успокойся, Шон. В Канзас-Сити, наверное, много католиков с фамилией Айверсон».

Валдман прищуривается, просматривая записи, которые оставил для него его секретарь Трент.

– Зенобия, – произносит он. – Зенобия Айверсон.

– Зенни, – по привычке поправляю я. Валдман поднимает на меня глаза.

– Что, прости?

Я разглаживаю пиджак и беру свой портфель. Кровь бурлит от чего-то среднего между волнением и облегчением.

– Зенни. Она ненавидит имя Зенобия.

– Ты… ты знаком с этой монахиней-стажеркой?

– Послушницей. И да, знаком.

– Ну, не знаю, насколько хорошо она тебя знает. Потому что именно она слила вчера эту информацию прессе… с указанием твоего имени.

Это нисколько не успокаивает мой подскочивший пульс.

– Блин.

Валдман наклоняет ко мне голову.

– Напомни, откуда ты ее знаешь?

– Она младшая сестра моего лучшего друга, – отвечаю я, выходя за дверь.

– Будь осторожен, сынок, – кричит он мне вслед. – Не забывай, что сделка превыше всего.

Как будто я могу это забыть. Я машу ему рукой, сворачивая за угол, и проверяю свой телефон, чтобы убедиться, что не пропустил ни одного звонка из больницы, а затем направляюсь вниз, чтобы встретиться с младшей сестрой Элайджи и уговорить ее отозвать этих газетных шакалов.

Проще простого. Верно?

IV

Ладно, не все так просто. Сев в машину, я начинаю обдумывать полученную информацию, и мне приходится забыть на какое-то время о Кигане и нашей репутации, чтобы просто… переварить услышанное.

Малышка Зенни-клоп теперь монахиня?

Малышка Зенни-клоп – монахиня, которая слила мою финансовую фирму прессе?

Мысли путаются в голове, пока я направляюсь на своей «ауди» к недвижимости Кигана, чтобы встретиться с Зенни. Зенни – послушница. Зенни – будущая монахиня. Я звоню Элайдже, но звонок переходит на его голосовую почту. Раздраженно бросаю телефон на пассажирское сиденье, пытаясь вспомнить, упоминал ли он что-нибудь о том, что его сестра присоединилась к монашескому ордену.

С некоторой досадой осознаю, что мы мало говорим о наших семьях, своего рода обоюдная негласная договоренность не поднимать тему Великого разлада между Айверсонами и Беллами в две тысячи третьем году. Я даже не говорил ему о болезни своей матери, пока он не узнал об этом от своего отца.

Меня никогда и не беспокоило, что мы не говорим о своих родственниках, но, кажется, я должен был бы знать о том, что Зенни собирается стать монахиней, по крайней мере, ради Элайджи. Его родители достаточно спокойно отреагировали на новость о его нетрадиционной ориентации, хотя я знал, что из-за этого ему пришлось столкнуться со стеной молчания со стороны набожных католиков. Единственное, о чем говорили его родители вслух, – это желание иметь внуков от плоти своей. Элайджа не стал зацикливаться на этом… или, может, просто не показывал, что это его беспокоит. Не знаю, мы не часто обсуждали хрень такого рода, но осознание того, что Зенни все еще может подарить внуков, служило им небольшим утешением.

А теперь она собирается стать монахиней.

Надеюсь, что это не усложнило жизнь Элайдже. Надо будет спросить его об этом, когда он мне перезвонит.

Паркуюсь на улице, неохотно оставляя свою немецкую красотку перед домовладением, а затем мне приходится помотаться среди нескольких старых пяти– и шестиэтажных зданий, прежде чем нахожу металлическую дверь, помеченную простым крестом и местным номером телефона. Она не заперта, и я захожу на узкую, покрытую линолеумом площадку с плохо освещенной лестницей, ведущей наверх. Поднимаюсь на второй этаж по скрипучим ступеням и натыкаюсь на дверь с надписью «Сестры милосердия доброго пастыря Канзас-Сити», за которой располагается импровизированная комната ожидания. Пол в ней тоже застелен линолеумом, а по периметру расставлены красные пластиковые стулья, которые явно использовались в боулинге в восьмидесятых годах или типа того, и корзины со старыми игрушками. В углу стоит пыльное искусственное растение, и откуда-то совершенно неуместно раздаются слова песни Бруно Марса про «Версаче» на полу.

Определенно, когда думаешь о монахинях, первое, что приходит в голову, – это секс и богатство. Правда?

Звоню в оранжевый колокольчик у пустого окошка администратора и жду.

Интересно, как выглядит Зенни спустя столько лет? Я не могу припомнить, чтобы где-либо видел ее фотографии, но это и неудивительно. Элайджа всегда говорил, что настолько устал от социальных сетей, работая в музее, что сил на обновление своих личных аккаунтов уже не осталось. Да и я сам, честно говоря, слишком занят, чтобы просматривать на телефоне что-либо, кроме Wall Street Journal или биржевых приложений, так что практически ничего не знаю о том, что напрямую не связано с моей работой, даже о семье своего лучшего друга.

Особенно о семье своего лучшего друга, учитывая разлад.

Я представляю себе Зенни такой, какой помню ее лучше всего – Зенни-клопом, маленькой девочкой с ямочками на щеках и собранными в хвостики волосами, похожими на одуванчики. Пару раз, еще до разлада между нашими семьями, я присматривал за ней. Если подумать, помню, как в младших классах пытался пробраться в комнату Элайджи, чтобы мы могли немного поиграть в игровую приставку, и моя мама заставила меня прийти на кухню Айверсонов, чтобы сфотографироваться с новорожденной малышкой на руках.

Когда я видел ее в последний раз? В день похорон Лиззи? Да, да, так оно и было; помню, как стучали каблуки ее парадных туфель по полу нашей кухни, когда она гонялась за нашей собакой по дому после отпевания. Как они с Райаном весело играли, в то время как мой папа молча наливал взрослым виски в стаканы.

А я заперся в ванной наверху и вцепился в край раковины так, что побелели костяшки пальцев, уставившись на использованные тюбики туши и полупустые блески для губ, которыми Лиззи больше никогда не воспользуется. Не знаю, как долго там пробыл, глядя в одну точку и ни о чем не думая, прежде чем услышал осторожный стук в дверь. Тихое, похожее на шум дождя постукивание бусинок, вплетенных в косички маленькой девочки.

– Шон? – позвала она. Тогда ей было семь лет. Ее голос только начал превращаться в голос взрослого ребенка, теряя детский щебет и шепелявость.

Будь это кто-то другой, я наорал бы на них, чтобы оставили меня в покое, швырял бы в дверь что попадется под руку, пока они не уйдут, но с Зенни я так поступить не мог. Она была младшей сестрой Элайджи, поэтому я просто ответил:

– Да, я здесь.

– Мама сказала, что мы должны говорить что-то вроде «сожалею о вашей потере», но мы с Райаном подумали, что ты захочешь узнать, что по телевизору в подвале показывают «Парк юрского периода».

И чудесным образом единственный раз за день я улыбнулся.

– Спасибо, Зенни-клоп.

– И я нашла книгу, чтобы ты почитал. – Раздался глухой стук и шуршание бумаги, словно книгу просунули под дверь ванной. – Она была в комнате миссис Кэролин, но я подумала, что тебе, возможно, она нужнее. Мой папа тоже всегда подолгу читает в туалете.

Я даже немного рассмеялся над этим, когда потянулся за дешевой книгой в мягкой обложке, которая торчала из-под двери. Ею оказался один из исторических романов моей мамы с золотым витиеватым шрифтом и парнем в старомодной одежде, обнимающим за плечи женщину, на обложке.

«В постели пирата: первая книга Саги об Уэйкфилдах».

– Спасибо, малышка.

– Я пойду смотреть «Парк юрского периода», – объявила она, и я услышал шуршание ковра под ее ногами и постукивание пластиковых бусин в ее волосах, пока Зенни удалялась от двери. Это был единственный человек в доме, которому удалось остаться в здравом уме во всем этом хаосе, связанным со смертью Лиззи.

Я просидел в ванной еще час, потому что был слишком взвинчен, чтобы общаться с кем-либо внизу, и чересчур взволнован, чтобы отправиться в свою комнату и лечь спать. И только первые пятьдесят страниц «В постели пирата», которые, как ни странно, были довольно захватывающими, смогли по-настоящему успокоить меня, отвлечь от боли и вызволить из ванной комнаты. Прочитав главу, в которой леди Уэйкфилд была похищена таинственным королем пиратов, я, наконец, почувствовал себя достаточно нормально, чтобы спуститься вниз, и, конечно же, попал прямо в разгар скандала – повышенные голоса, миссис Айверсон дергает доктора Айверсона за локоть, моя мать плачет, Элайджа выглядит потрясенным.

И прежде чем я полностью осознал происходящее, помню, как обрадовался, что Зенни находилась в подвале и не видела той мерзости, в которую были вовлечены наши семьи. И я держался за эту книгу в мягкой обложке, как будто в ней содержались ответы на вопросы самой жизни, пока спускался по лестнице навстречу тому, что стало последним уродливым шрамом, оставленным самоубийством Лиззи.

Черт.

Ненавижу вспоминать тот день.

Отогнав воспоминания, я снова звоню в колокольчик у окна, в груди уже разгорается огонек нетерпения. Бросаю взгляд на свои часы. Да, сейчас определенно десять часов, и, судя по изображению Девы Марии, висящему над дешевыми пластиковыми стульями, я определенно нахожусь в нужном месте.

– Привет? – кричу я в окно. – Есть кто-нибудь?

Слышу приглушенный смех, как будто за дверью, и пару голосов в оживленной беседе, и, кажется, голоса приближаются, слава богу.

– Эй? – снова кричу я более оптимистично. – Я здесь, чтобы увидеть Зенни!

Я слышу, как где-то открывается дверь, слышу шаги по линолеуму, и внезапно меня переполняет огромная уверенность. И оптимизм.

Потому что это малышка Зенни, которая любит «Парк юрского периода» и которая однажды принесла мне книгу, просто чтобы меня развлечь. Это ее мне приходилось качать на качелях в парке и отгонять от моего попкорна во время семейных вечерних кинопросмотров. Это младшая сестра моего лучшего друга, и все сложится удачно. Она увидит своего старого друга Шона и поймет, что все это было просто недоразумением, а потом уступит и позволит мне все уладить.

Как я уже говорил, проще простого.

Шаги приближаются, и я отхожу от окна, натянув на лицо свою лучшую улыбку старшего брата, когда в поле зрения появляется Зенни.

Только. Только. Вот дерьмо.

Это вовсе не Зенни.

Это Мэри.

V

– Мэри? – ошарашенно произношу я.

Она одета в белую рубашку с воротничком-стойкой и черный сарафан, с пояса свисают четки, а на шее висит распятие. Ее образ разительно отличается от красного платья, которое было на ней прошлым вечером, и все-таки это та же Мэри. Тот же очаровательный рот бантиком с более пухлой верхней губой. Та же крохотная переливающаяся серьга-гвоздик в ноздре, те же глаза со светло-карими радужками вокруг черных зрачков.

Это она, и я сразу же вспоминаю ощущения, которые испытывал, обнимая ее, нерешительное прикосновение ее пальцев к моему затылку, шелковистость этого соблазнительного шелка под моими пальцами. И мое тело мгновенно реагирует, член постепенно набухает за молнией ширинки, и я провожу языком по краю верхних зубов.

– Мэри, – снова произношу я, и тембр моего голоса слегка меняется, отчего она прикусывает губу, а на щеках сразу же появляется румянец.

Девушка сглатывает, встречаясь со мной взглядом.

– Шон, – шепчет она.

– Так об этой работе ты не хотела мне рассказывать.

– Да.

– Ты монахиня.

Она выдыхает.

– Ну, я послушница. И это орден полуапостольский, поэтому правильнее говорить «сестра». Обычно мы используем термин «монахиня», когда говорим о ком-то из созерцательного ордена.

Несколько секунд я смотрю на нее, растерянно моргая и желая, чтобы ее слова обрели какой-то смысл. Но они продолжают крутиться в моей в голове, лишая меня всякого понимания.

– Значит… ты не монахиня?

На ее губах мелькает легкая улыбка.

– Я пока еще не сестра. Еще месяц буду кандидатом, прежде чем стану послушницей.

– А потом ты станешь монахиней? – спрашиваю я.

– А потом я буду послушницей в течение двух лет.

– А после этого?

Она начинает смеяться.

– Затем я приму временные обеты. И если по истечении трех лет желание дать уже постоянные обеты не пропадет, то стану полноценной сестрой ордена.

– Господь Всемогущий.

Она снова смеется.

– Ну да. В нем вроде как весь смысл.

Я демонстративно осматриваю унылую комнату ожидания, затем возвращаюсь к молодой привлекательной женщине в окошке передо мной. Даже в своем простом сарафане послушницы, с белой повязкой на голове, убирающей локоны с лица, она сногсшибательна. На самом деле что-то в холодной обстановке, в строгости ее одеяния делает ее еще красивее, чем она была прошлой ночью. Мой член настойчиво пульсирует, напоминая, что у меня так и не было шанса поцеловать ее, закинуть ногу себе на плечо и попробовать ее на вкус.

«И тебе не суждено узнать, Белл. Она – чертова монахиня».

– Зачем? – спрашиваю я, стараясь понять. Ну зачем кому-то выбирать такую жизнь? Старые пластиковые стулья, унылую повседневность и жизнь, лишенную секса? Жизнь без секса и ради чего? Ради сомнительного удовольствия надеть габардиновый сарафан? – Ты могла бы делать все, что захочешь. Мэри, ты такая молодая. Умная. Учишься в колледже. Зачем тебе отказываться от всего этого?

Ее легкая улыбка гаснет подобно свече. Она отводит взгляд в сторону.

– Я и не ждала, что кто-то вроде тебя это поймет.

– Чертовски верно, я не понимаю, – говорю я, чувствуя неподдельную досаду.

Нет, не досаду.

Огорчение.

Я расстроен, что встретил эту девушку, что хочу ее, хочу поцеловать и трахнуть, снова потанцевать с ней, но не могу, потому что она желает посвятить свою жизнь несуществующему божеству. То есть определенно дело вовсе не во мне, и, естественно, это не мое дело. Но все же.

– Мне стоило бы знать, – шепчет она. – Ты так же реагировал, когда Тайлер решил стать священником.

Тайлер.

Мой брат.

Слова постепенно достигают моего сознания с леденящим душу пониманием.

– Откуда ты?..

Но даже задавая вопрос, даже когда она нетерпеливо наклоняет голову и даже когда солнце скрывается за облаками, отбрасывая на ее лицо новые тени, которые подчеркивают ее несомненное сходство с Элайджей, даже когда все это происходит, я понимаю.

Черт бы меня побрал.

– Зенни? – спрашиваю я, потому что все происходящее кажется мне сном. – Зенни?

Она не отвечает, хотя в этом нет необходимости, потому что теперь я это вижу. Не только ее сходство с Элайджей, но и с той маленькой девочкой, которую я когда-то знал. Но, черт побери, она уже больше не та малышка. Четырнадцать лет – это по всей видимости слишком большой срок. Умом, конечно, я это понимаю, но живое тому подтверждение приводит в замешательство, кажется нереальным.

Зенни – женщина. Женщина, которую я хотел трахнуть прошлым вечером.

Малышка Зенни! И я едва не поцеловал ее, я почти…

О боже! Я прикрываю рот ладонью, когда до меня доходит, к каким последствиям могли бы привести мои действия.

– Элайджа меня убьет, – бормочу я сквозь пальцы. – О господи. Он меня прикончит.

Я замечаю мимолетный проблеск веселья в ее глазах, прежде чем она снова становится серьезной.

– Шон, все в порядке. В любом случае ничего не было.

– Ничего не было? Господи, Зенни, я почти поцеловал тебя, не имея представления… – На мгновение я отворачиваюсь от окошка, затем снова смотрю на нее. – Почему ты ничего не сказала? Ты ведь определенно знала, кто я… Почему ты не призналась, что это ты?

– Ты меня не узнал, – спокойно отвечает она. Во взгляде Зенни появляется какой-то вызов, когда она поднимает на меня глаза. Или, может, это не вызов, а… обида? Но это же смешно. С чего бы ей обижаться, что я не узнал ее спустя четырнадцать лет? – И я не видела причин говорить тебе об этом. Особенно, учитывая ситуацию с недвижимостью.

– Но ты все равно хотела, чтобы я тебя поцеловал, – возражаю я (и да, говорю это, чтобы она считала меня мудаком). – Даже несмотря на то, что я большой серый волк, пытающийся отобрать твой домик.

Ее глаза снова сверкают, но на этот раз не весельем. Она отходит от окна, и я слышу, как рядом со мной открывается дверь. Зенни стоит на пороге и выглядит непозволительно очаровательной, жестом приглашая меня внутрь.

– Может, мы начнем?

– Нет! Зенни, ты у меня в долгу, черт побери.

– Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать, – говорит она. – Все закончилось, и этого больше не случится… Начнем с того, что ничего не было. Давай обо всем забудем.

Я не собираюсь забывать об этом! Не собираюсь забывать о ее прикосновениях, о моем желании обладать ею, что на данный момент вовсе не воспоминание, а настоящее реальное чувство. Я хочу ее, и это мое состояние в настоящее время. Да и как вообще я должен забыть, что это младшая сестра Элайджи, которую я держал на руках еще младенцем?

О господи, мне прямая дорога в ад. Я даже не верю в его существование, но точно отправлюсь туда. Но что еще хуже – она-то, скорее всего, верит. Верит во всю эту глупую чушь и собирается посвятить свою жизнь той же церкви, которая убила мою сестру.

Как я могу все еще желать ее после всего этого? Зная, что это малышка Зенни, зная, что она выбирает единственное в мире учреждение, которое я мечтаю видеть сровненным с землей? Но боже, как же я ее хочу!

Она снова машет мне, чтобы я вошел внутрь, и я, наконец, принимаю приглашение. Проходя мимо нее, улавливаю какой-то нежный аромат, похожий на запах роз.

– Я просто хочу, чтобы ты увидел приют, прежде чем мы перейдем к делу, – невозмутимо заявляет она, закрывая дверь в комнату ожидания, и ведет меня по короткому коридору. Мы проходим мимо небольшого кабинета, внутри которого какая-то женщина разбирает коробки, скорее всего, именно с ней Зенни разговаривала ранее. – Летом здесь довольно тихо, – продолжает Зенни, – за исключением дождливых дней или когда у нас появляется очередная группа женщин, ожидающих постоянного размещения.

– Зенни.

Игнорируя мои слова, она ведет меня в большую комнату с аккуратно застеленными двухъярусными кроватями.

– Но зимой приют переполнен. У нас действует строгое разделение помещений для семей, мужчин и женщин. Но временами, чтобы никого не выгонять на улицу, нам приходится разрешать посетителям спать на полу на кухне.

Я оглядываю скудно обставленную комнату, которая, несмотря на потертые одеяла и плоские подушки, чрезвычайно чистая и пахнет на удивление по-домашнему. Знакомая смесь ароматов свежеиспеченного хлеба, живых цветов и чистящего средства «Мистер Пропер». Затем снова перевожу взгляд на молодую женщину, которая изо всех сил старается не смотреть на меня.

– Зенни.

Она разворачивается и выходит из комнаты.

– А вот тут столовая, – тараторит она, сворачивая в широкий дверной проем. – Как видишь, она довольно маленькая для того, чем мы тут занимаемся, и кухня нуждается в ремонте, но несмотря на все это мы смогли обслужить почти две тысячи…

– Зенни. – И на этот раз я прикасаюсь к ней, едва заметно проведя по локтю под белой искусственной на ощупь тканью. Но она замирает на месте, словно парализованная.

– Скажи мне, что было прошлым вечером, – произношу я, понимая, что мои слова звучат, как приказ, и что я говорю таким же низким голосом, каким обычно требую, чтобы женщина раздвинула свои ноги для моего рта. Я это понимаю, но мне все равно. Не думаю, что смогу смириться с воспоминаниями о прошлом вечере, не расставив точки над «и». Мне кажется, что я больше ни секунды не смогу выдержать, чтобы не поцеловать ее. Хочу слышать, как она произносит мое имя снова и снова. Что-то должно измениться, что-то должно остановить эту мучительную пульсацию в груди, которую она вызывает. И это единственное, что мне приходит в голову: – Помнишь, ты просила меня быть с тобой честным? Как насчет того, чтобы ты ответила мне тем же?

Стоя позади нее, я замечаю, как поднимаются и опускаются ее изящные плечи, когда она делает вдох. Вижу, как солнечный свет озаряет ее локоны и напряженную линию ее подбородка, пока она думает.

– Повернись и посмотри на меня, – мягко прошу я. И, черт побери, это было ошибкой, потому что она действительно поворачивается и смотрит на меня, и я, похоже, опять забываю, насколько она великолепна, забываю, что эти пухлые губки делают с моим членом.

– Пожалуйста, – тихо прошу я, вглядываясь в ее лицо. – Скажи, что было прошлым вечером.

Яркое утреннее солнце превращает ее карие глаза в расплавленную тягучую медь, как будто сама ее душа кипит и ждет, когда ее отольют. Зенни вздыхает, собираясь опустить взгляд вниз, но я не позволяю ей этого, приподняв пальцем ее подбородок, чтобы она не сводила с меня глаз. Кажется, мое прикосновение шокирует ее, да и меня тоже, и где-то в глубине сознания всплывают образы витражных стекол и терпкий вкус вина.

– Я… я просто хотела, чтобы прошлый вечер был только моим, – наконец, признается она. – Через месяц я дам обеты послушницы и кроме колледжа не смогу свободно… – Она замолкает, словно ловит себя на том, что чуть не сказала лишнее. – Тогда настанет время полностью посвятить себя ордену и этой жизни.

– Значит, ты собиралась попросить первого встречного великовозрастного мужчину поцеловать тебя?

– Ты не такой уж старый.

– Ты знаешь, о чем я говорю. Ответь мне, пожалуйста.

Еще один вздох.

– Нет. Я лишь хотела нарядиться, выпить и провести вечер без домашних заданий, уборки приютских туалетов или изучения экуменических текстов. А потом я увидела тебя, и ты меня вообще не узнал, что было ужасно, но в то же время я чувствовала себя… в безопасности. Как будто знала тебя и одновременно не знала. Как будто я могла притвориться кем-то другим, но при этом понимала, что ты позаботишься обо мне.

– Это было довольно опасное предположение, – говорю я, чувствуя прилив страха. – То, что я наговорил тебе прошлым вечером… Проклятье, это было нехорошо с моей стороны.

Она выгибает бровь.

– Выходит, незазорно говорить такое незнакомке, но теперь, когда ты знаешь, что я сестра Элайджи, у тебя иное мнение?

– Ну да. К тому же ты так молода, а меня нельзя назвать хорошим человеком. Если бы ты сказала, что хочешь этого, я провел бы остаток вечера, прижавшись ртом к твоей киске.

Она таращится на меня, и я вспоминаю, что мы находимся в обители монахинь.

Вздох.

– Извини, – уступаю я, убирая палец с ее подбородка, и провожу рукой по своим волосам. – Но знаешь, почему все это кажется мне немного странным? Ты – младшая сестра Элайджи, и тут совершенно внезапно стала монахиней. К тому же, Зенни, ты понятия не имеешь, что я хотел с тобой сделать. Господи Иисусе!

– Неужели у пресловутого Шона Белла есть совесть?

– Мы не виделись четырнадцать лет, – отмечаю я, расстроенный и удивленный одновременно. – Возможно, я довольно высокоморальный человек.

Она закатывает глаза.

– Я болтаю с Элайджей почти каждый день. Я знаю достаточно, чтобы понимать, что вся твоя мораль касается денег.

– Неправда, – возражаю я.

– Серьезно?

– Э-э-э, да, серьезно. Ты свидетель того, как я паникую из-за того, что прошлым вечером у меня были плотские мысли о тебе.

– Это больше имеет отношение к вашей с Элайджей братской дружбе, чем к вопросам настоящей этики. – Отмахивается она.

– Не вижу принципиальной разницы между этими двумя понятиями.

– У тебя все еще возникают плотские мысли обо мне? – внезапно спрашивает она с тем соблазнительным сочетанием смелости и уязвимости, перед которым я не могу устоять. Как будто Зенни так сильно хочет знать ответ, что готова открыто показать свое собственное любопытство и желание – и даже больше, чем само желание, – жажду быть желанной. Это выдает само ее естество – ее молодость, энергию, дух, невинность, честность, жажду – и невероятно опьяняет.

– Ты по-прежнему хочешь честности? – интересуюсь я, потому что готов к этому. Но после того, как отвечу, у нее могут возникнуть проблемы с моей откровенностью. К тому же я хочу дать ей возможность закрыть эту тему сейчас, прежде чем расскажу, насколько непристойным и искушенным может быть нерелигиозный мужчина рядом с благочестивой женщиной.

– Да, – шепчет она в ответ, подняв на меня глаза.

Я открываю рот, чтобы ответить, и в самый последний момент вспоминаю, что мы здесь не одни, что Зенни хочет стать монахиней, что у нее будут неприятности, если ее застанут за тем, как я шепчу ей на ухо непристойности, и в любом случае я не хочу, чтобы нас прерывали. Мне нужно, чтобы она внимательно выслушала, что я собираюсь ей сказать, чтобы поняла, насколько все это серьезно.

Оглядываю столовую, чтобы убедиться, что мы одни, а затем беру ее за локоть и веду на кухню, которая отделена распашной дверью. Оказавшись внутри, отпускаю Зенни, и она инстинктивно делает шаг назад, прижимаясь к стене.

Умная девушка.

Я поступаю как подобает хорошему парню – встаю подальше от двери, чтобы она смогла свободно уйти, засовываю руки в карманы и спрашиваю в последний раз:

– Ты уверена, что хочешь это услышать?

Она чуть-чуть приподнимает подбородок, и я замечаю ее взволнованность и неуверенность. Зенни отвечает спокойным, ровным голосом:

– Да.

Тогда ладно.

– Я хотел трахнуть тебя с того момента, как увидел сегодня, – говорю, наблюдая, как она бледнеет от удивления в ответ на мои откровенно непристойные слова. – Я не могу перестать думать о том, как задеру этот сарафан до талии и уткнусь носом в твою киску, чтобы насладиться твоим запахом. Хочу укусить тебя за грудь через эту белую рубашку. Хочу видеть, как это распятье скользит по твоей ключице, пока я выясняю, что ты предпочитаешь больше: два пальца или три.

Губы Зенни приоткрываются в немом вздохе. Она не сводит с меня своих широко распахнутых глаз, ее дыхание учащенное, и я знаю, что она слышит и понимает каждое мое слово.

– Элайджа рассказывал тебе, скольких женщин я перетрахал? Скольких женщин заставил кончить? Это число огромно, Зенни, потому что я люблю трахаться. Я люблю доводить женщин до оргазма. Мне нравится видеть их маленькие тугие киски, люблю пробовать их на вкус и растягивать своим большим членом. Мне нравится держать их за волосы, пока трахаю их рот. Мне нравится чувствовать, как попка девушки сжимается вокруг моего пальца, когда я ласкаю языком ее клитор.

Зенни сглатывает.

– И я хочу сделать все это с тобой. Прямо сейчас. – Расстегиваю свой пиджак, раздвигая его полы, чтобы она увидела, насколько сильно мое желание обладать ею.

– Ах, – выдыхает она, и ее взгляд опускается на четкие очертания моего члена под тканью брюк. – Ой.

– Точно. Ой.

Она не может отвести глаз от моей эрекции, впиваясь зубами в эту соблазнительную пухлую губу.

– Так вот, видишь, в чем проблема, – говорю я деловым тоном, снова застегивая пиджак, чтобы скрыть свой ноющий возбужденный член, который в данный момент сочится предсеменем при виде того, как она прикусывает губу. Я не могу перестать думать о том, какими податливыми будут эти губы, как уступят моим зубам, как растянутся вокруг моего члена, когда я осторожно скользну к задней стенке ее горла.

Ей с трудом удается поднять глаза к моему лицу, и когда она в конце концов встречается со мной взглядом, на моих губах играет легкая усмешка. Ее щеки снова вспыхивают, возможно, от смущения или возбуждения, или от того и другого вместе.

– Проблема в том, что ты возбужден?

Я делаю шаг вперед, снова засунув руки в карманы.

– Я очень порочный человек, солнышко. Я трахаю стриптизерш. Я принимал участие в телефонных конференциях, пока чужая жена отсасывала мне под столом. Думаешь, я стыжусь своего члена? Думаешь, мне стыдно, что я хочу трахаться? Нет ничего более далекого от истины.

Ее будто окруженные тонкими кольцами меди зрачки напоминают два огромных черных озера.

– Тогда я не понимаю, – шепчет она.

Я снова делаю шаг вперед, затем еще один, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Потом протягиваю руку, двигаясь достаточно медленно, чтобы поймать ее взгляд и вопросительно приподнять бровь, как бы спрашивая: «Ты не против?» – и она медленно кивает в ответ. Я провожу пальцем вниз по ее подбородку, опускаясь к крахмальному воротничку рубашки.

– Проблема не в том, что я хочу тебя трахнуть. Проблема в том, что ты мне небезразлична. И Элайджа мне тоже дорог.

– И ты не трахаешь женщин, которые тебе небезразличны?

– Верно.

– Странно, – бормочет она, у нее перехватывает дыхание, когда мой палец опускается чуть ниже ее воротника, и я начинаю играть с цепочкой, на которой висит ее крестик.

Я пожимаю плечами.

– Именно так я всегда и поступал. И…

– И?

Я перекатываю маленькое распятье между пальцами, не сводя с нее глаз.

– И есть еще это.

– Проблема в том, что ты уважаешь мой выбор и мои убеждения? Или в том, что не уважаешь церковь?

Я использую крестик, чтобы наклониться к ней еще ближе.

– И то и другое, – отвечаю ей.

– Значит, существует несколько проблем, – говорит она с придыханием. – Тебе небезразлична я и дорог мой брат. И тебе наплевать на Бога.

– Угу, – соглашаюсь я. Сейчас я наблюдаю за ее ртом, за тем, как слегка изгибаются ее губы, когда она говорит, за движением ее языка, когда она подбирает слова. Мой член болезненно напряжен, и я осознаю, насколько близок к ней. Всего несколько дюймов, и я мог бы прижаться прямо к ее животу и избавить себя от боли, которую она мне причиняет.

«Нет. Плохая идея. Элайджа. Монахини».

– Я так и не получила свой поцелуй, – шепчет она. – И я уже планировала совершить этот грех. Что, если сейчас ты поцелуешь меня и мы притворимся, что все это было прошлым вечером? Будто ты не знал, что это была я?

Черт.

Мое тело реагирует быстрее, чем разум, сердце учащенно бьется, а воспоминания кружатся, словно вихрь, воскрешая полузабытые чувства. Ощущения волшебства, тайны и чего-то большего, как будто эта девушка хранит внутри себя вселенную, бóльшую, чем та, в которой я живу, как будто она говорит на языке, который я слышу только во сне, притворяясь, что мне это не снится.

Она напоминает мне о том, каким я был раньше. До того, как умерла Лиззи. До того, как я отверг все глупые, наивные взгляды, из-за которых наша семья была слепа к правде и ее боли. До того, как я создал своего собственного кумира из денег, амбиций и галстуков за полторы тысячи долларов. Черт. Проклятье.

Отскакиваю назад, когда осознаю, что делаю, что ее губы в паре дюймов от моих, что я едва сдерживаюсь, чтобы не схватить свой собственный член, поддавшись пульсирующей в нем потребности. Как, черт возьми, воплощение соблазна может быть гребаной монахиней? Насколько это справедливо?

– Ни за что, черт возьми, – говорю я, прерывисто дыша. – Элайджа меня убьет. Да ты сама меня прикончишь, как только поймешь, какой я плохой человек и что ты позволила мне сделать.

– О чем ты говоришь? – Она отталкивается от стены и, наклонив голову, делает шаг вперед.

– Я говорю о том, что с моей стороны было бы нехорошо поцеловать тебя.

– Из-за моего брата?

– Да.

– И моего призвания?

– Да.

Она делает еще один шаг вперед, и теперь уже я вынужден отступить назад.

– Помнишь, мы собирались притвориться, что ты всего этого еще не знаешь?

– И, – говорю я, делая еще пару шагов назад и натыкаясь на плиту позади себя, отчего отказываюсь в ловушке, – давай не будем забывать, что я эгоист, опасный человек и намного старше тебя. Мне нравится грех. Мне нравится разврат. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то вроде меня прикасался к тебе.

– Но я действительно хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, – говорит Зенни, прижимая меня к плите. – Я знаю, что ты эгоистичен и грешен, и именно поэтому ты идеальный мужчина, чтобы дать мне это. Ты подаришь мне поцелуй, а потом уйдешь и совсем не огорчишься, что я никогда больше не попрошу тебя о другом поцелуе. На самом деле, если кому и дано понять желание сделать что-то ради простого, сиюминутного удовольствия, я бы подумала, что это тебе.

– Но…

– Всего один раз, – уговаривает она, глядя на меня своими большими умоляющими глазами. – Я пообещала себе, что сделаю это напоследок, прежде чем стану послушницей. Один последний поцелуй.

– Но…

– А кто может быть лучше тебя, лучшего друга моего брата? Я знаю, ты меня не обидишь. – Ее ресницы трепещут, и она кладет ладонь мне на грудь.

А затем скользит ею вниз по моему животу.

– Зенни, – рычу я. – Черт.

Мой член практически разрывает ткань брюк, и мне кажется, что я чувствую каждое прикосновение ее пальцев сквозь все слои одежды, когда ее рука движется все ниже, ниже и ниже…

– Пожалуйста, – мило бормочет она. И как это получилось, что теперь она стала главной, что весь контроль у нее в руках, а я оказался в ловушке и вяло протестую?

– Шон, – произносит она таким тоном, как будто уже говорила это себе раньше. Как будто шептала мое имя в подушку, как будто выводила его в блокнотах, как будто представляла, как будет шептать его мне в губы.

– Шон, – снова говорит она и натыкается тыльной стороной ладони на мой ремень. Все кончено. Мой контроль испаряется в мгновение ока.

Я тяжело вздыхаю.

И резко притягиваю ее для страстного обжигающего поцелуя.

VI

Как только ее губы касаются моих, я растворяюсь. В себе, в ней, в любом воспоминании о том, что правильно, что верно или необходимо.

Экстаз. Вот как называется, когда святые испытывают духовную эйфорию, а я не святой, уж в этом-то я, мать твою, уверен. Но это… Это экстаз. Тихий всхлип, который срывается с ее губ, когда я скольжу рукой по ее пояснице и прижимаю к себе. Неуверенное касание ее языка моих губ. Ее чистый, сладкий вкус, аромат роз на ее коже, шелковая покорность ее нежного рта под моим.

То, как доверчиво ее руки обвиваются вокруг моей шеи.

И едва различимый стон, который она издает, когда я полностью завладеваю ее ртом – языком, зубами, губами – в неистовом поцелуе. Затем поворачиваюсь так, чтобы она оказалась прижата спиной к плите, в ловушке моих рук и ног, и уступаю плотским желаниям, бушующим во мне. Я вжимаюсь в нее членом, обхватывая ее попку под дешевой тканью сарафана. Прикусываю ее нижнюю губу, заставляя застонать и, подхватив на руки, сажаю на стойку рядом с плитой, а Зенни раздвигает ноги, чтобы дать мне возможность встать между ними, как будто мы делали это тысячу раз раньше.

Как только наши тела снова соприкасаются, как только моя набухшая эрекция скользит у нее между ног, Зенни ахает с таким очаровательным удивлением, с таким милым изумлением, что мне приходится вцепиться руками в нижний край ее сарафана, чтобы не сделать что-нибудь по-настоящему непристойное, например, коснуться края ее трусиков или просунуть пальцы под резинку и узнать, гладко ли выбрита ее киска или покрыта пушком волос, влажная ли она и скользкая, набух ли ее клитор от возбуждения, нуждаясь в ласках и поцелуях.

А потом она хватает меня за пиджак и прижимается ко мне бедрами, ища приятного трения. Снова и снова.

– Зенни, – бормочу ей в губы, краем сознания понимая, что мы зашли слишком далеко от поцелуя, о котором она просила, а также чувствуя, что вот-вот кончу в свои брюки от «Хьюго Босс», если она продолжит в том же духе. Я ощущаю ее жар даже через слои одежды, ее бесстыдные движения намекают на то, что между ног она стала податливой и влажной.

Проклятье, я хочу это увидеть. Хочу увидеть ее киску. Мои мысли поглощены только безумным желанием хоть одним глазком взглянуть на нее.

– Я хочу увидеть твою киску, – хрипло заявляю я, приподняв голову.

– Мою… киску? – Она говорит это слово так, будто никогда раньше не произносила его вслух.

– Да. – Мой голос сейчас напряженный, полный отчаяния, и, черт побери, я никогда не испытывал такой агонии. Словно я на самом деле сгорю, если не получу желаемого, если хотя бы мельком не увижу ее скрытое от посторонних глаз местечко.

Зенни судорожно выдыхает, опуская руку с моего пиджака себе на подол сарафана, медленно задирая его до талии, пока я снова впиваюсь в ее губы, зарываюсь лицом в ее шею и целую каждый дюйм ее обнаженной над воротничком кожи. Я кусаю ее за ухо, за подбородок, нащупываю ее руку и помогаю ей задрать подол выше. Мы делаем это вместе, это запретное действие, это недозволительное откровение.

Ее запретное тело.

Это слово «запретный» вонзается в мой разум, вызывая во мне в равной степени всплески вожделения и страха. Потому что да, я не должен ее целовать, не должен молить, чтобы она показала мне свое самое сокровенное местечко, не должен накрывать ее руку своей, когда она скользит вверх по обнаженному бедру, но это безумно сексуально и в то же время безнравственно. Это подло даже для Шона Белла.

Плохо. Порочно. Скверно.

Перед глазами мелькает разочарованное лицо Элайджи, и я разрываю наши объятия, отступая на шаг. Зенни замирает, ее рот все еще влажный и приоткрытый после наших поцелуев, а в руке она сжимает задранный до середины бедра подол. Ее шелковистая темная кожа поблескивает на солнце, и, прежде чем она опускает сарафан, я замечаю проблеск белого хлопка между ее ног.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Обычно я трахаю женщин, которые носят белье «Ла Перла» или «Агент Провокатор», но почему-то при виде этих простых хлопчатобумажных трусиков мой член пульсирует, оставляя влажное пятно на ткани брюк. Мне нужно отвернуться от нее, чтобы взять себя в руки.

– Шон?.. – неуверенно окликает она, и, когда я снова поворачиваюсь к ней, на ее лице отражается беспокойство, которое быстро перерастает в смущение.

Какого хрена я наделал?

– Прости, – бормочу я. – Мне так жаль. Мне… мне нужно идти.

И я ухожу так быстро, как только могу, заставляя себя не оглядываться на зацелованную до беспамятства монахиню, все еще сидящую на столешнице.

* * *

Проклятье.

Черт. Черт. Черт.

Я поцеловал младшую сестру Элайджи. Монахиню, ой, простите, послушницу, с родителями которой мои родители до сих пор отказываются разговаривать. Ту, которая в настоящее время доставляет жуткую головную боль моей фирме, подрывая ее репутацию, и в довершение всего мне даже не удалось поговорить с ней о сделке.

Ни слова.

Валдман будет взбешен. И Элайджа тоже.

А теперь, вероятно, и Зенни тоже разозлится, и на то у нее есть весьма веская причина.

Что со мной не так? Шон Белл не занимается подобной хренью! Он получает то, что хочет, трахается с кем хочет и продолжает жить в свое удовольствие без чувства вины, без каких-либо обязательств, пользуясь успехом во всех начинаниях.

Я нервно провожу рукой по волосам, распахиваю дверцу «ауди» и забираюсь внутрь. Но едва успеваю завести машину, как загорается экран телефона.

Элайджа.

Дерьмо. Ладно. Знаете что? На самом деле это даже хорошо. Это прекрасно. Не нужно бояться, Шона Белла не испугать.

– Привет, дружище, – говорю я, отвечая на звонок. – Что случилось?

– Это у тебя что случилось? – сухо отвечает Элайджа. – Ты же мне звонил.

– А, точно, – соглашаюсь я.

Верно.

– Короче, э-э-э… – Я отъезжаю от тротуара на проезжую часть, пытаясь привести свои мысли в порядок, и не обращаю внимание на то, как молния на ширинке натирает мой возбужденный член. – Твоя сестра, Зенобия.

– Ты видел ее прошлым вечером? Я привел ее с собой на это мероприятие… и хотел, чтобы ты подошел и поздоровался с ней. Думаю, вы давненько не встречались.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать биться головой о руль.

– Ага. Сто лет не виделись. Да, я ее встретил.

И едва не поцеловал. А потом все-таки поцеловал ее сегодня и почти заставил показать мне свою киску, пока другая монахиня находилась в соседнем помещении.

– Хорошо, я рад, что тебе удалось ее увидеть. – Голос Элайджи звучит по-настоящему счастливым, и меня охватывает незнакомое чувство вины.

– Да, значит… теперь она монахиня?

– Она хотела стать монахиней еще с подросткового возраста. Разве я никогда не рассказывал тебе об этом?

– Определенно, нет, – отвечаю я, направляясь обратно в офис. – Трудно было с… ну, знаешь? С твоими родителями? Они ведь хотели внуков и все такое?

– А-а-а! Никакой пустой болтовни сегодня? – весело интересуется Элайджа. – Да, было нелегко, но сейчас все в порядке. В какой-то момент они должны понять, что нам с Зенни позволено жить своей собственной жизнью. Вероятно, нам следовало облегчить им задачу и взбунтоваться в старших классах, вместо того чтобы ждать окончания школы, но так уж вышло. И к чему весь этот разговор?

– Э-э-э. Ну, мы с Зенни вроде как теперь работаем вместе. Или против друг друга, в зависимости от того, как на это посмотреть.

Элайджа сразу же настораживается.

– О чем ты говоришь?

Я рассказываю ему о сделке со строительством и о том, что сестры милосердия доброго пастыря пожаловались прессе об их предстоящем выселении. И я собираюсь рассказать ему о поцелуе, правда собираюсь, когда он перебивает.

– Слушай, ты знаешь, что я ничего не имею против того, что ты делаешь или как зарабатываешь свои деньги, но, если ты хоть как-то обидишь Зенни или ее сестер, тебе придется жестоко поплатиться.

– Ого, дружище, я не собирался никого обижать…

– Я серьезно, – предупреждает Элайджа. – Зенни мечтала об этом почти десять лет, ей приходилось мириться с недовольством наших родителей и издевками ее друзей, она усердно трудилась, чтобы выполнять свои обязанности в качестве послушницы, пока получала диплом медсестры. Не порть ей жизнь.

– Да я и не собираюсь!

– Шон.

– Элайджа.

– Я тебя знаю и знаю, что ты делаешь с людьми, которые встают у тебя на пути, но прошу тебя ради нашей дружбы пощади ее. Не разрушай ее жизнь ради того, чтобы заработать больше денег.

Угрызения совести, обнажив свои острые зубы, впиваются мне в душу.

– Я позабочусь о ней, – обещаю я и говорю это, чтобы искупить вину за то, что уже успел ее обидеть.

– Хорошо. Потому что в противном случае я тебя убью.

Я вздыхаю. Плохи мои дела.

– И ты не против, что она готовится в монашки? – спрашиваю я. – Собирается отречься от нормальной жизни?

– А кому решать, что такое нормальная жизнь? – отвечает вопросом на вопрос Элайджа. – Главное, чтобы твоя жизнь была наполнена смыслом. Кажется, она нашла это в католической церкви.

– Но католическая церковь ужасна, – возражаю я, заезжая на парковку «Валдман и партнеры». – Все ее цели и идеи сводятся к защите злодеев и обращению с женщинами как с людьми второго сорта. Как ты можешь мириться с этим? Как она может с этим мириться?

– Я понимаю, почему ты так думаешь, и поверь, после моего детства у меня сложилось довольно неоднозначное мнение о католической церкви, но наблюдая, как Зенни проходит этот путь, я вспоминаю, что в церкви полно хороших людей. Людей, которые верят в равноправие. Людей, которые посвятили себя помощи бедным. Разные активисты, которые борются за расовую, экономическую справедливость и судебное правосудие. Так что, возможно, церковь не идеальна, но это не значит, что на нее можно просто наплевать. Для Зенни – это возможность поддерживать все хорошее, что там есть, и работать над тем, чтобы изменить все остальное.

Какое-то время я обдумываю его слова.

– Значит ли это, что ты вернешься к мессе?

– Черта с два. Но именно поэтому я не против того, чтобы моя младшая сестра стала монахиней. Монахини могут творить великие дела, и Зенни собирается творить добро, и я нисколько не сомневаюсь, что таким образом она поможет многим людям. Кроме того, сестра сама этого хочет. А это самое важное.

– Ладно, ладно. – Я паркуюсь и выхожу из машины. – Понимаю, о чем ты говоришь. Но все равно считаю, что церковь – это дерьмо собачье.

– Я знаю, – говорит Элайджа, а затем его голос смягчается. – Шон, никто не забыл о Лиззи. Никто не забыл, что тебе пришлось пережить.

– Знаешь, она ведь тоже хотела стать монахиней. – Когда я произношу вслух эти слова, к горлу подкатывает дурацкий комок. – Лиззи только об этом и говорила.

– Знаю. Мне нравится думать, что они с Зенни могли бы стать по-настоящему хорошими подругами.

– Да, мне тоже.

– Тем не менее я не шутил, когда сказал, что убью тебя, если ты ее обидишь.

– Элайджа.

– Серьезно. Я понимаю, что тебе нужно делать свою работу, но делай ее так, чтобы не навредить моей сестре.

– Элайджа. Я уже пообещал это.

– Да, но я тебе не доверяю. – А затем он вешает трубку. Вздох.

Я запихиваю телефон в карман и тру лицо обеими руками, пока жду лифт. Ладно, дела сейчас не совсем идеальны – я солгал Элайдже (вернее, умолчал кое о чем, это ведь не так плохо?) и пообещал позаботиться о Зенни, а теперь должен подняться наверх и объяснить своему боссу, почему у меня до сих пор нет плана, как все исправить.

«Простите, мистер Валдман, сэр, дело в том, что у нее очень обворожительный ротик и соблазнительная манера просить о таких вещах, как поцелуи, перед которыми я не могу устоять».

Ага, как же. Это не сработает.

Двери лифта открываются, и я вхожу внутрь, размышляя. Вне всякого сомнения, я не могу доверять себе рядом с Зенни, это совершенно очевидно. И я только что пообещал Элайдже позаботиться о его сестре, а это почти наверняка означает, что я больше не смогу ее поцеловать.

Не смогу умолять ее показать мне свою киску, словно измученный жаждой мужчина, жаждущий увидеть хоть каплю воды.

Я ответственный человек и допускаю, что некоторые могут назвать меня грешником, а другие – мудаком, но я бы никогда не стал навязываться женщине. Я в состоянии держать свои руки, глаза и слова при себе и более чем способен находиться рядом с тем, к кому испытываю желание, и при этом вести себя этично и профессионально. Но проблема не в этом – проблема в том, что я не могу отказать Зенни, когда она о чем-то просит.

Потому что, если она попросит еще об одном поцелуе, я ни за что на свете не смогу остановиться. А тем более теперь, когда узнал, какой мягкий и нетерпеливый у нее рот, когда ощутил, насколько податливы ее изгибы и как идеально ее тело подходит моему. Если бы она попросила еще об одном поцелуе, я бы набросился на нее прежде, чем успел бы перечислить все причины, по которым мне следует отказать.

И это плохо. О-о-очень плохо.

К тому времени, когда я добираюсь до офиса Валдмана, у меня более или менее готов план. Секретарь Трент машет мне рукой, и, постучав в дверь, я вхожу в кабинет босса.

– А, Шон, – говорит Валдман. Он сидит в кресле у окна и без особого энтузиазма просматривает какую-то папку. Я уверен, на самом деле он ничего не читает – ему просто захотелось чем-то себя занять, пока он пьет очередную порцию утреннего виски.

– Здравствуйте, сэр.

– Как все прошло с монашками?

Я прочищаю горло, пытаясь призвать на помощь свою обычную уверенность и обаяние.

– Еще ничего не решено, но я видел приют и думаю, что у меня есть довольно хорошая идея, как все исправить.

Валдман закрывает папку и берет стакан с виски.

– Слушаю.

Я сажусь в скрипучее кожаное кресло рядом с ним.

– Нам нужно найти им новое здание для приюта. Большей площадью, в лучшем состоянии и без каких-либо дополнительных затрат. Я не знаю, сможем ли мы сделать это достаточно быстро, чтобы предвосхитить события, но это все равно в значительной степени повлияет на восстановление имиджа фирмы.

Мой босс кивает.

– И ты уже говорил с ними об этом?

– Нет, сэр. Я хотел сначала обсудить это с вами. Но помещение, которым они сейчас пользуются, тесное и обшарпанное. Если мы сможем найти для них место побольше и поприличнее, где получатся отличные фотографии для новостных репортажей, тогда мы сможем спасти нашу сделку.

– Мне нравится эта идея, – говорит Валдман. – При условии, что это не будет стоить нам никаких денег.

– Возможно, нам придется сделать небольшое пожертвование, как говорится: «Не помажешь – не поедешь», но я надеюсь, что мы сможем найти недвижимость, которая соответствует их потребностям и не потребует от нас дополнительных затрат. Я уверен, что мы сможем найти среди наших клиентов того, кому нужны налоговые льготы и у которого уже есть подходящая для этого недвижимость.

– Ладно, хорошо, – соглашается он. – Тогда за работу!

Делаю паузу, поскольку мы подошли к самой сложной части.

– Так вот, сэр, я хотел спросить, возможно ли, чтобы кто-то другой занялся этим проектом? По крайней мере работой с монахинями.

Валдман смотрит на меня и не отвечает.

– Я по-прежнему буду делать все остальное: искать для них новый дом, поддерживать контакт с Киганом и Или и тому подобное. Но я сомневаюсь, что подхожу для работы с самими монахинями.

Мой босс продолжает изучать меня, и я сопротивляюсь желанию поерзать в кресле. «Не проявляй слабость, – напоминаю я себе. – Покажи свою уверенность. Веди себя так, словно ты готов к очередной победе».

– Знаешь, впервые за десять лет ты просишь отстранения от работы, – говорит Валдман. – Ты справлялся с сенаторами, спортсменами и международными пивными конгломератами для меня, но вдруг струсил? Ты слишком робок, чтобы справиться с кучкой монахинь?

– Я вовсе не робкий, – говорю я, защищаясь.

– Тогда в чем же дело?

Я решаю открыть часть правды, которая не касается Зенни.

– Моя сестра покончила с собой из-за священника-растлителя. Мне жаль, но у меня слишком много претензий к церкви, чтобы работать напрямую с сестрами. Я бы предпочел оставаться, что называется, за кадром.

Валдман делает глоток и причмокивает губами.

– Ну, не могу сказать, что совсем не разочарован, поскольку все равно считаю тебя лучшим, кто мог бы справиться с данной проблемой. Но в то же время не могу отрицать, что у тебя чертовски веская причина сторониться монахинь.

– Значит, вы найдете кого-нибудь другого, кто будет работать с ними?

– Да.

Слава яйцам.

– Благодарю вас, сэр. Со своей стороны, обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы урегулировать этот вопрос.

– Я знаю, что ты это сделаешь, – отмахивается Валдман. – Шон, ты хороший сотрудник, и я уверен на сто процентов, что ты все исправишь.

«Рад, что хоть кто-то уверен», – думаю я.

* * *

В тот вечер, проведав маму в больнице, я отправляюсь в клуб, чтобы выпустить пар и отпраздновать свой успех, что мне так и не удалось сделать прошлым вечером. Знаю, стриптиз-клубы обычно пользуются сомнительной репутацией, и, вероятно, обнажение за деньги по сути своей настолько непристойное занятие, что никакое богатство не поможет очистить репутацию, но данному заведению это почти удалось, потому что здесь крутится много денег. Это эксклюзивный клуб, куда можно попасть только по приглашениям, и его двери открыты только для членов (да, мужчин и женщин), которые зарабатывают не меньше миллиона в год. И, кроме того, мне нравится, что это место по своей сути порочное.

Поскольку я тоже порочный человек и в ближайшее время меняться не собираюсь.

Я заказываю себе виски «Макаллан» и выхожу из бара. Клуб находится на верхнем этаже небоскреба в центре города, и, хотя коктейль-бар и танцевальные площадки огорожены от окон стеной, по периметру клуба тянется широкий коридор, где члены клуба могут отвечать на телефонные звонки или просто любоваться городом, чем я сейчас и занимаюсь. Со стаканом в руке разглядываю четкие линии своего собственного здания в нескольких кварталах отсюда. В моем пентхаусе горит свет, и я открываю на телефоне приложение «Дом», чтобы посмотреть, кто, черт возьми, находится в моей квартире, потому что клининговая компания уже давно должна была закончить уборку.

Включаю видеозапись с камеры на кухне и вижу легко узнаваемые очертания мускулистой спины Эйдена, который роется в моем холодильнике. Даже на слегка зернистом изображении я вижу, как на его обнаженной коже блестит пот.

Набираю его номер, и он отвечает ворчанием.

– Прекрати заливать потом мой чистый пол, – раздраженно говорю я.

– Ты же не сам его моешь, – парирует Эйден. Я слышу, как хлопает дверца холодильника и тарелка со стуком опускается на столешницу.

– И перестань есть мою еду, – продолжаю я. – Жутко бесит, когда возвращаешься домой, а твой холодильник опустошен каким-то неандертальцем.

– Но ты и за продуктами сам не ходишь, – отмечает Эйден.

– У тебя разве нет собственного дома? С собственной едой и полами, которые ты можешь пачкать, когда тебе захочется?

– Мне нравится местный тренажерный зал, – бормочет Эйден сквозь прерывистый сигнал микроволновки. – К тому же твой дом ближе к маме с папой и больнице.

Я не отвечаю, да это и не нужно. При любом упоминании о маме раздражение автоматически улетучивается, и в любом случае он прав. Поддавшись своему очередному, свойственному только ему порыву, Эйден купил какой-то гигантский старый фермерский дом, который располагается на приличном расстоянии от города.

– Не понимаю, зачем ты купил этот дом, – говорю я, подходя к другому окну, чтобы посмотреть в сторону больницы. Отсюда невозможно что-то разглядеть, но мне становится немного легче, я словно присматриваю за мамой. – Он огромен, и не то чтобы тебе нужно так много места.

– Мне он нравится, – отвечает Эйден. – Там тихо и видно звезды.

– Ты хотел сказать, что он тебе нравится, пока ты не захочешь пойти в приличный тренажерный зал или пока не проголодаешься.

– И это тоже.

– Я в клубе. Почему бы тебе не принять душ и не присоединиться ко мне?

Эйден колеблется.

– Думаю, что сегодня вечером отправлюсь домой. Завтра у меня куча дел.

Я хмурюсь. Эйден не отказывался от возможности посетить клуб с тех пор, как несколько лет назад получил собственное приглашение, и, хотя обычно я стараюсь не замечать подобных вещей в своих братьях, невозможно не знать, что его физические аппетиты столь же ненасытны, как и мои.

– Уверен? – настаиваю я. – Было бы неплохо немного снять напряжение.

– В другой раз, – уклончиво отвечает Эйден. – А ты повеселись.

– Ага, так и сделаю.

Я вешаю трубку и упираюсь лбом в стекло, решая подумать о странном поведении Эйдена в другой раз. У меня сейчас просто нет ни времени, ни сил разбираться с этим. И в любом случае, скорее всего, это связано с болезнью мамы. Мы все четыре брата справляемся с маминым раком различными нездоровыми способами, и полагаю, есть что-то похуже, чем редкое воздержание от плотских утех.

– Привет, Шон, – раздается низкий голос у меня за спиной. Я поворачиваюсь и вижу Скарлетт – бледнокожую веснушчатую танцовщицу, которая мне очень нравится. Кстати, ее волосы соответствуют ее имени.

Во всех местах.

Я одариваю ее ленивой улыбкой.

– И тебе привет.

На ней шелковый халат, но она расстегивает его посередине, когда подходит ко мне и прижимает ладони к моей груди.

– Как насчет приватного танца для моего большого мальчика? – мурлычет она.

Городские огни, мерцающие снаружи, добавляют ее образу привлекательности, но несмотря на это, я ничего не могу поделать с тем, что мои мысли возвращаются к сегодняшнему утру, к Зенни в солнечном свете, к Зенни, примостившейся на краю столешницы. К ее пухлым губам, к карим, похожим на расплавленную медь, глазам и к крошечному пирсингу в носу. К опьяняющей смеси смелости и застенчивости, которую Зенни показывает каждый раз, когда говорит.

Ничего не могу поделать с тем, что мое тело следует за моим разумом, мой член довольно грубо напоминает мне, что ему не стало легче после утреннего эпизода с Зенни, что последние две недели он не видел ничего, кроме моей руки.

– Я бы не отказался от нечто большего, чем приватный танец? – говорю я, взяв Скарлетт за локоть, и веду ее обратно по коридору в одну из закрытых комнат. – Мне нужно немного расслабиться.

– Эти услуги оплачиваются дополнительно, – говорит Скарлетт с довольным видом. – Но для тебя я сделаю скидку.

Мы заходим в закрытую комнату, и Скарлетт толкает меня на маленький диванчик, забирается ко мне на колени и дергает за галстук. Я выдыхаю с облегчением, которое не имеет ничего общего с тем фактом, что о моем лишенном внимания члене скоро как следует позаботятся. (Ну, почти ничего общего.)

Нет, я испытываю облегчение, потому что теперь после этого сумасшедшего дня все возвращается на круги своя. Я придумал способ избегать Зенни, угодить Валдману, сдержать обещание, данное Элайдже, и сейчас я именно там, где и должен быть – расслабляюсь со стаканом виски в руках и жду, когда теплые губы заставят меня почувствовать себя лучше.

Я специалист по решению проблем. Я устранил проблему и теперь могу перестать думать об этом.

И о Зенни.

VII

Только я не могу перестать думать о ней.

Не могу перестать думать о ней, когда Скарлетт встает на колени между моих ног и доставляет мне удовольствие. Не могу перестать думать о ней, когда возвращаюсь в свой пентхаус и убираю посуду, которую Эйден оставил в раковине. Не могу перестать думать о ней, когда принимаю душ и засыпаю, а затем на следующий день, когда иду в офис и когда забираю маму из больницы. И на следующий день после этого.

И особенно не могу отделаться от мыслей о ней, когда сижу в процедурной и читаю для мамы вслух последний роман саги Уэйкфилда «В объятиях опального герцога».

– А как насчет моего приданого? Полагаю, для вас оно ничего не значит? – читаю я и тут же продолжаю, подражая голосу опального герцога:

– Оно ничего не значит с первого дня, как я вас увидел.

Ну, по крайней мере, мне кажется, что опальный герцог говорил так.

– И какой же это будет день, ваша светлость? Тот, когда я родилась и мой отец пообещал меня вам в качестве расплаты за свои долги перед вашей семьей? Или тот вечер, когда вы впервые увидели меня уже взрослой женщиной во время моего первого выхода в свет? – спрашиваю я голосом юной Элинор Уэйкфилд и отвечаю снова голосом герцога:

– Сомневаюсь, что вы поверите мне, если я отвечу, что оба?

– Он лжет, – вмешивается медсестра онкологического отделения. – До вечеринки у Олмаков он думал о ней только как о дойной корове.

– Нет, нет, – возражает Эммет из кресла рядом с мамой. Он поправляет одеяло вокруг ее ног и поднимает вверх бледный крючковатый палец, чтобы придать значение своим хриплым словам. – Его чувства по отношению к ней всегда были сложными, потому что он обручен с девушкой, которая была слишком молода, и ему пришлось многие годы ее игнорировать. А потом он потерял все и на той же неделе снова увидел ее…

– А я думаю, что он всегда любил ее, не принимая в расчет деньги, – перебивает мама, размахивая банкой «Маунтин Дью», – просто до бала у него не возникало желания ее трахнуть.

– Мам!

– Что? Это правда.

– Я знаю, что это правда, но… – обвожу рукой процедурную, где находятся еще около десяти человек маминого возраста или старше. – Мы в общественном месте. И знаешь… – Я понижаю голос до сдержанного шепота: – …Тут пожилые люди.

– Сынок, я воевал во Вьетнаме, – ворчит Эммет. – Думаешь, я раньше не слышал слова «трахаться»?

– Оно есть в книге, – добавляет медсестра. – Кажется, герцог даже говорит что-то вроде: «Я хочу трахнуть ее прямо здесь, на балконе, и к черту приданое».

– Шон, посмотри на меня, – просит мама, и я смотрю на Кэролин Белл. На ее немного широкий рот и ямочки на щеках – точно такие же, как у всех моих братьев и у меня. На гладкие, почти без морщин черты лица, которое кажется почти неземным и необычным из-за отсутствия бровей и ресниц. На шелковый шарф, обернутый вокруг того, что раньше было густыми каштановыми волосами, а теперь представляет собой лишь голую кожу.

– Да, мама.

Она наклоняет голову и демонстративно произносит:

– Трахаться, трахаться, трахаться…

Я закрываю лицо руками и бормочу в ладони:

– О бо-о-же-е!

– Продолжай читать, сынок, я не могу тут сидеть весь день, – требует Эммет, и Розали, сидящая по другую сторону от мамы, хмыкает в знак согласия, хотя я точно знаю, что обычно она дремлет большую часть чтений Шона Белла.

В течение последних трех месяцев пациенты, по утрам четверга проходящие курс химиотерапии, слушают мое повествование о последних двух книгах саги об Уэйкфилдах. Мы с мамой читаем любовные романы с тех пор, как она после похорон Лиззи застукала меня за попыткой умыкнуть с собой в колледж «В постели пирата», и вместо того, чтобы посмеяться надо мной, снабдила двумя следующими романами серии в мягкой обложке. С тех пор мы вместе поглощаем книги в нашем маленьком книжном клубе «Только для Беллов» и, хотя нам нравятся некоторые современные любовные романы, в большей степени предпочитаем истории с разбойниками, повесами, замками и тому подобное. А когда у мамы обнаружили рак, мы оба осознали, что нам необходима пища для душевного комфорта, поэтому вернулись к саге об Уэйкфилдах, к тем самым книгам, которые стали причиной основания неофициального книжного клуба Беллов.

К тому же за чтением сеансы химиотерапии проходят быстрее.

Интересно, знает ли Зенни, что она подтолкнула меня к той книге про пирата много лет назад?

Я продолжаю читать, не обращая внимание на протесты буквально каждого пациента в палате и медсестры, когда пропускаю сцену секса.

– Да ладно, – жалуется Розали, ее глаза по-прежнему закрыты. – Мы ждали этого несколько недель.

– Ребята, – возмущаюсь я. – Я не могу читать такое при маме.

– Притворись, что я тебя не слышу, – говорит мама. – Когда ты был подростком, у тебя это отлично получалось, и ты думал, что я не слышу, как ты тайком приводил девочек в свою комнату.

– Я сейчас уйду. Клянусь всем святым, что сделаю это. И оставлю тебя здесь весь день смотреть «Эллен».

– Если уйдешь, не забудь оставить книгу, – твердо говорит мама, и мои угрозы так же бесполезны, как и тогда, когда я был мальчишкой. – Тогда я прочту сексуальную сцену вслух.

По какой-то причине сама мысль об этом вызывает у меня стыд, и после того, как пациенты угрожают взбунтоваться и вырвать книгу у меня из рук, я уступаю и читаю вслух сцену, в которой опальный герцог, наконец, заявляет права на девственность Элеоноры.

По все комнате раздаются аплодисменты, когда Элеонора достигает кульминации, и герцог, наконец, изливает свои потоки страсти в лоно девушки.

– Это все, о чем я мечтала. – произношу я голосом Элеоноры и продолжаю, испытывая угрызения совести. – Но герцог содрогнулся от этих слов. Он сразу же почувствовал вину за то, что сделал, и жуткое раскаяние. Когда-то давным-давно он поклялся защищать эту девушку, а теперь кувыркался с ней в постели без всяких обещаний того, что она заслуживала. А она заслуживала свадьбы, будущего, обещания любви. И все, что он ей подарил, – это несколько мгновений удовольствия и целую жизнь сожалений.

* * *

– Шон, старина.

Я поднимаю глаза и вижу единственного человека, которого с радостью увидел бы кастрированным, а затем волочащимся за упряжкой диких лошадей, а затем, возможно, кастрированным еще раз, чтоб уж наверняка. (Ладно, может, и нет, но я определенно нарисовал бы член у него на лице, если бы когда-нибудь нашел его в отключке.)

– Не входи, – говорю я мужчине, стоящему в дверях.

– Должен сказать, ты действительно знаешь, как их выбирать, – говорит Чарльз Норткатт, игнорируя мою просьбу. Он белый, моего возраста, возможно, в лучшей форме, хотя, может быть, это просто правильно подобранная одежда. Он также напыщенный придурок и еще один любимый сотрудник Валдмана.

Я его ненавижу.

– Не смей садиться, – предупреждаю я.

Он садится.

– Эта монашка, Зенобия, мать честная, та еще штучка. Бьюсь об заклад, что под этой одеждой святоши скрывается убийственное тело.

Красная пелена гнева сразу же застилает мои глаза. Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие на клавиатуре ноутбука – и они дрожат. Что, черт возьми, со мной не так? Ненавижу Норткатта и считаю его мудаком, но меня никогда так сильно не бесили его дебильные речи… хотя, возможно, мне следовало взбеситься раньше.

– Чего тебе надо, Чарльз? – спрашиваю я спокойным тоном, давая ясно понять, что мне все равно. Только это не совсем так, если дело касается Зенни. Мне приходится отодвинуться от стола и скрестить руки на груди, чтобы он не заметил, насколько я разозлился, услышав, что он говорит о ней в таком тоне. И это исключительно потому, что она младшая сестра Элайджи. И я обещал защищать ее… а Норткатт опасный человек.

К сожалению, Норткатта не одурачить моим наигранным безразличием, и в его глазах появляется новый блеск.

– Так почему же ты отдал это дело Валдману? Монахиня тебе отказала?

– Я держу свой член в штанах, когда работаю, – лукавлю и огрызаюсь в ответ, и мы оба это знаем. Я никогда не переходил границ с подчиненными или коллегами, но я король перепихонов на корпоративных вечеринках и в барах отелей во время конференций, и любимчик скучающих жен. Меня это в буквальном смысле никогда не волновало, до настоящего момента, потому что сейчас я не могу показать Чарльзу свое моральное превосходство, и это хреново. Мне хотелось бы думать, что мы с ним абсолютно непохожи. В смысле я тоже белый, но человека с таким самомнением, как у Чарльза Норткатта, надо еще поискать.

– Что ж, какова бы ни была причина твоего отказа работать с ней, хочу поблагодарить тебя. Думаю, я хорошо развлекусь, лишая девственности эту монашку.

Я со всей силы бью ладонью по столу.

И я так же удивлен своей реакцией, как и Норткатт, но я не трачу время на анализ своих действий.

– Держись от нее подальше, мать твою, – рычу я.

– Или что? – интересуется Норткатт, приподнимая брови в легком изумлении. – Шон, ты сам отошел от этого дела. Что, по-твоему, Валдман должен был сделать, когда ты попросил его найти кого-то другого? Доверить стажеру исправлять твою ошибку, которая может уничтожить нашу фирму?

Я злюсь, потому что он прав, и мне стоило все хорошенько обдумать и спланировать, прежде чем просить у Валдмана разрешения отойти в сторону. Но, черт побери. Я был не в себе из-за Зенни и своего обещания Элайдже… и того прерванного поцелуя, и бессонной ночи, проведенной с мамой в больнице, и…

Норткатт встает, застегивает пиджак и одаривает меня хищной улыбкой.

– Увидимся, – говорит он, поворачиваясь, чтобы уйти, и я ненавижу себя за то, что играю ему на руку, крича вслед, но ничего не могу с собой поделать. Я слишком взбешен и в то же время чрезвычайно напуган. Не хочу, чтобы эта акула приближалась к Зенни.

– Чарльз, с этого момента я сам разберусь, хорошо? Если таким способом ты хотел снова перекинуть на меня это дело, то тебе удалось. Твоя взяла. Надеюсь, ты счастлив.

– Вовсе нет, мистер Белл. – Еще один плотоядный оскал. – Мне нравится эта девушка, и я собираюсь продолжить работать с ней над вашим маленьким проектом по организации приюта до тех пор, пока она не перестанет мне нравиться.

– Что за долбаный детский сад, Чарльз! Она тебе не игрушка.

– Мы тут, мать твою, не в «Вышибалу» играем, Шон. Ты не можешь менять стороны всякий раз, когда тебе захочется, и то, что ты дерьмово играешь, влечет за собой реальные последствия. Так что продолжай хорошо выглядеть для Валдмана и получать удовольствие, пока я исправляю твои косяки.

Я встаю, и меня совершенно не волнует, насколько нелепо мое намерение затеять настоящую драку в моем собственном чертовом офисе.

– Держись от нее подальше.

Он смеется таким же холодным смехом, как и его улыбка.

– А ты попробуй остановить меня, – говорит он, выходя из моего кабинета.

– Можешь на это рассчитывать, – бормочу ему в спину и, как только Норткатт скрывается из виду, пинаю свой стол, пинаю изо всех сил, а затем иду искать Валдмана.

* * *

Валдмана нет в кабинете, и, по словам секретаря Трента, его не будет до следующего вторника. Прошу Трента переслать Валдману сообщение о том, что хочу, чтобы Норткатт был как можно дальше от монахинь – ради нашей компании и ее репутации.

Трент поднимает на меня взгляд, пока я диктую сообщение.

– Это то, о чем я думаю?

– Если ты о том, что Норткатт пошутил насчет того, чтобы трахнуть монахиню? То да.

Трент морщится.

– Ненавижу этого парня, – произносит он вполголоса.

– Я тоже.

После того, как Трент заканчивает набирать сообщение, наклоняюсь к его столу, понизив голос.

– Ты можешь взглянуть на расписание Норткатта?

Трент медленно и настороженно кивает в ответ.

Я поднимаю руки.

– Не хочу, чтобы ты делал что-то сомнительное. Просто хочу убедиться, что у него не запланирована встреча с кем-либо из Сестер милосердия доброго пастыря, прежде чем я смогу встретиться с Валдманом.

Похоже, это отвечает личному моральному кодексу Трента, и он проверяет расписание Норткатта, чтобы удостовериться, что монахини в безопасности, по крайней мере, до вторника. Немного успокоившись, я решаю закруглиться с работой и направляюсь домой, хотя еще только время обеда. Сегодня у нас семейный ужин, и он определенно не для того, чтобы проведать маму, и уж точно не для того, чтобы проведать папу. Я нанял компанию, чтобы обеспечить своих родителей полноценной едой, пока мама проходит курс химиотерапии, что удобно и оправданно по многим причинам. К тому же мне нет необходимости приходить пораньше, чтобы помочь с приготовлением пищи. Если поеду сейчас, мама обвинит меня в том, что я навязываюсь, и будет ругать меня до тех пор, пока я не перестану заставлять ее «чувствовать себя так, будто у нее рак».

Нет, лучше не появляться там раньше ужина.

Сажусь в машину, вспоминаю о яйцах и капусте, которые ждут меня в холодильнике, и направляю машину к моей любимой закусочной, где продают жирную пищу, старомодному заведению «Любимое местечко». Проглотив тройной чизбургер и картошку фри прямо за стойкой закусочной, решаю отправиться домой и окончательно уладить всю эту неразбериху с монахинями. На этой неделе я уже отыскал несколько хороших вариантов для приюта. Хочу найти идеальное место и предложить его Зенни (безопасным способом… например, по телефону), послушать, как ее голос наполняется восхищением и облегчением, и тогда смогу выпутаться из этого хаоса.

По дороге домой замечаю, как Эйден выезжает из центра Кауфмана (это безошибочно его машина – черный «Лексус LFA» с номерным знаком «Парнишка Белл» и солидным слоем пыли от его дурацких поездок на ферму).

Я нажимаю на гудок, пока на центральной консоли не загорается сигнал телефонного звонка.

– Да что, черт возьми, с тобой не так? – говорит Эйден вместо приветствия.

– Это с тобой что не так? Это ты раскатываешь на покрытом грязью «лексусе». Купи себе чертов грузовик.

– Нет.

– Или, может быть, переедешь обратно в город?

– Нет.

– Ты, наверное, единственный в этом городе, кто водит LFA, и он весь покрыт грязью и вмятинами от гравия, и я даже не хочу знать, как выглядит ходовая часть.

– Нечего думать о моей ходовой части, извращенец, – отвечает Эйден, но оскорбление лишено его обычной непринужденности. На самом деле он, похоже… нервничает?

– Все хорошо? – спрашиваю я, наблюдая за задней частью покрытого пылью «лексуса», который сворачивает с улицы в гараж, где находится офис его фирмы.

– Ага, отлично.

– Ты заезжал в центр Кауфмана по работе? – спрашиваю я, при этом понимая, что на самом деле хочу узнать, видел ли он Элайджу и говорил ли Элайджа что-нибудь о Зенни. Или, черт, что, если Зенни была там? Что, если Эйден только что видел ее? Что, если встреча с ним напомнила ей обо мне? А если она упоминала обо мне? Что, если…

Господи! Я превратился в подростка. Веду себя, как подросток, из-за девушки, которая сама чуть старше подростка, и теперь даже мысль о том, чтобы увидеть кого-то, кто тоже ее знает, возбуждает. Как будто ее присутствие проникло в город на квантовом уровне, и каждое место и все, кто связан с ней, заставляют меня быть пугливым и нетерпеливым, как это делает она сама.

В моем сознание вспыхивает образ ее глаз с медными ободками, когда Эйден, наконец, отвечает:

– Нет, не по работе.

– Ты видел Элайджу?

– С чего ты это взял? – требовательно спрашивает Эйден, и в его словах звучит некая резкость, которая дает понять, что мы вышли за рамки обычного братского подшучивания.

– Не знаю, потому что он там работает, придурок? И он мой друг?

Повисает тишина.

Затем Эйден говорит:

– Мне пора! – И вешает трубку. Господи, чертов придурок!

Я увижусь с ним сегодня вечером за ужином и заставлю объясниться. А пока… приют. Решив проблему с Зенни, я смогу перестать думать о ней все время. Смогу перестать представлять, каково было бы снова поцеловать ее, посадить на другую столешницу, а затем опуститься на колени и доказать ей, как мало кислорода мне нужно, когда у меня есть киска, которой можно полакомиться.

И я опять возбужден. Ну просто великолепно!

Я паркую «ауди» в гараже своего дома и направляюсь к лифту, прихрамывая, потому что мой болезненно возбужденный член мешает передвижению. Как только оказываюсь внутри кабины лифта, не могу удержаться и пару раз грубо поглаживаю себя рукой через ткань брюк.

О, эти нежные губы.

Эти белые хлопковые трусики.

Мать твою.

Я вваливаюсь в свой пентхаус, одновременно снимая пиджак от костюма, и тянусь к своему члену. Хочу лишь быстро подрочить, чтобы снять напряжение, всего несколько быстрых движений, чтобы прочистить голову, я даже не буду думать о Зенни…

Это ложь. Только о ней и могу думать, о ее поцелуях, ее дрожащих руках, обвивающих мою шею, ее ногах, разведенных в стороны для того, чтобы я мог встать между ними, и о том, как ее крошечный пирсинг в носу слегка царапает мою кожу, когда я овладеваю ее ртом…

О том, как она задрала юбку, чтобы показать мне свою киску…

Я бросаю пиджак на пол и вытаскиваю из штанов член с такой нетерпеливостью, как будто действительно собираюсь ее трахнуть, кровь закипает в жилах, и моя собственная рука дрожит от возбуждения, когда обхватываю ею свой стояк. Я не должен думать о ней в таком ключе, не должен представлять, что это ее тонкие пальцы обхватывают меня сейчас. Мне не стоит получать удовольствие от мысли, что эти нервные пальчики совершенно неопытны. Я не должен возбуждаться и истекать предсеменем, когда думаю о том, как она показывает мне киску, которую обещала сохранить девственной и нетронутой для своей церкви.

Но я возбужден и страстно желаю Зенни Айверсон, которую держал в руках, когда она была еще младенцем, и которую должен оберегать. Она чертовски молода, к тому же одержима верой, а я всю свою взрослую жизнь отвергал эти учения. И после почти двух десятилетий секса с самыми разными женщинами по всему миру – женщинами, получающими деньги за трах, и женщинами, которые все равно трахаются так, словно это их работа, – понятия не имею, почему именно Зенни довела меня до такого состояния.

Потому что я никогда не смогу ее трахнуть? Потому что действительно забочусь о ее благополучии? Потому что она не ослеплена мной и это вызывает сильное желание произвести на нее впечатление? Потому что она на самом деле хороший и интересный человек и пробуждает во мне желание быть таким же?

Я крепче сжимаю член, наблюдая, как толстая темная головка проталкивается сквозь сжатые в кулак пальцы, и представляю, что это пальцы Зенни. Я фантазирую о ее прелестной киске, обнаженной только для меня и никого другого…

Черт. Сейчас кончу.

Я увеличиваю темп, готовый к оргазму, еще чуть-чуть… И тут раздается стук в дверь.

На мгновение подумываю его проигнорировать. Я в трех секундах от того, чтобы кончить, и мне это нужно, очень нужно. И как мне весь день просидеть дома, думая о Зенни, и не испытывать возбуждение? Поэтому мне нужно сделать это сейчас. Ну, знаете, ради моего психофизического состояния.

Но затем в дверь снова стучат, и гормональный туман немного рассеивается. Рассуждая здраво, это, скорее всего, просто доставка продуктов или работник клининговой компании пришел пораньше, но если есть хоть малейший шанс, что это может быть связано с мамой…

С болезненным рычанием я снова застегиваю молнию на брюках, пытаясь поправить член, чтобы мое состояние не было так по-дурацки очевидно (но безрезультатно), и иду открывать дверь, не потрудившись взглянуть в глазок.

На моем пороге стоит Зенни в сарафане послушницы и желтых шлепанцах с робкой улыбкой на лице.

VIII

Я начинаю паниковать.

Впадаю в гребаную панику, боже!

И тут же захлопываю дверь.

– Э-э-э, Шон? – раздается ее голос с другой стороны, но сейчас я слишком занят, чтобы ответить, расхаживая кругами у двери. И я даже не думаю, просто паникую, хожу кругами, как собака, которая зашла в комнату, где переставили мебель. Вся моя обычная уверенность исчезла, все мое аналитическое мышление на случай непредвиденных обстоятельств, все мое обаяние и умение решать проблемы – все это просто испарилось, черт возьми.

Все, что осталось, – это желание, которое я испытываю к Зенни, хотя знаю, что не должен. И, ах да, эта идиотская эрекция, которая отказывается ослабевать. Во всяком случае, мое тело и мой член в восторге от того, что Зенни появилась на моем пороге.

– Шон, я знаю, что твоя мама вырастила тебя хорошим мальчиком, – кричит Зенни через дверь с неким удивлением – Впусти меня, пожалуйста, или я расскажу ей, как грубо ты себя повел.

Зенни, как и Элайджу, разлад между семьями Беллов и Айверсонов не особо задел, и я не могу с уверенностью сказать, что она не нажалуется моей маме. Поэтому разворачиваюсь и, не раздумывая, резко распахиваю дверь.

Зенни одаривает меня лучезарной улыбкой и заходит в пентхаус, оставляя за собой нежный аромат роз. Едва сдерживаюсь, чтобы не обнюхать ее, как какой-то зверь, когда она проходит мимо и прислоняется к спинке дивана. Поднимаю с пола мятый пиджак и прижимаю его к промежности – прием прямо из руководства для мальчиков-подростков.

«Тебе тридцать шесть, а не тринадцать, – приходится напомнить себе. – Так и веди себя соответствующе».

К счастью, Зенни, похоже, не замечает моей странной позы с пиджаком. Вместо этого она, кажется, восхищена моей квартирой и осматривает просторное, лишенное всяких излишеств пространство широко распахнутыми глазами. Я тоже оглядываюсь вокруг, пытаясь представить, что она видит: окрашенные бетонные полы и гигантские окна, четкие, строгие линии дизайна и невысокая мебель, и чувствую прилив гордости. Это довольно приличное жилье, хотя на самом деле всего лишь удобное место для сна и принятия душа, перед очередным днем покорения мира.

– Со вкусом, да? – интересуюсь я, придав своему голосу невозмутимости и самоуверенности, а она смотрит на меня в ответ, изогнув бровь так, что позавидовала бы любая голливудская старлетка тридцатых годов прошлого столетия.

– Да ты и сам это знаешь, мое подтверждение тебе не нужно, – говорит она. – И на самом деле я размышляла о том, что тут довольно печальная обстановка.

– Печальная? Лофт за два миллиона долларов с потрясающим видом?

– Лофт стоимостью в два миллиона долларов, который выглядит как дом-образец. На столе ни фотографий, ни книг, ни корреспонденции, вообще никаких личных вещей. Честно говоря, все это веет одиночеством.

Вот, черт, теперь и я тоже чувствую это одиночество.

– В любом случае, – говорит она, расправляя плечи, – я пришла не для того, чтобы посмотреть твою квартиру, а чтобы поговорить с тобой.

Ладно. Хорошо. Это я могу.

Я могу поговорить с ней, просто поговорить, без поцелуев и неожиданных семяизвержений себе в штаны. Вообще, это даже хорошо, потому что я могу рассказать ей о новом помещении для приюта и предупредить, чтобы она держалась подальше от Норткатта. Все получится, мы поговорим, и я не нарушу данное Элайдже обещание.

Я предлагаю ей сесть и что-нибудь выпить, и она соглашается. И вот, стоя на кухне и осторожно повернувшись так, чтобы она не видела мою эрекцию, по-прежнему выпирающую из брюк, я достаю газированную воду «Ла-Крой» и как бы между делом спрашиваю:

– Так о чем ты хочешь поговорить?

И ее ответ такой же беззаботный.

– Хочу, чтобы ты занялся со мной сексом, – говорит она.

Вот черт.

* * *

Несколько минут спустя она пьет свой «Ла-Крой», а я сижу в кресле напротив дивана и наблюдаю, как гипнотизирующе сжимается и вздрагивает ее горло при каждом глотке.

Зенни допивает, ставит банку на стол и осторожно проводит костяшкой пальца по нижней губе. Простое действие, от которого мой член начинает пульсировать.

– Ладно, что ж, – говорю я сдавленным голосом. Это первые слова, которые произношу вслух после того, как она ошарашила меня своим секс-предложением. – Разумеется, ответ должен быть отрицательным.

Она смотрит на меня, солнечный свет переливается металлическими бликами в ее карих глазах и золотыми искрами на пирсинге в носу.

– Но почему? – спрашивает она, и, да поможет мне Бог, эта комбинация ее нежности и прямоты обезоруживает меня. Головокружительная смесь уязвимости и уверенности.

– Зенни, хватит шутить.

– Я говорю серьезно. Почему ты не можешь заняться со мной сексом?

– Ты младшая сестра Элайджи, – отвечаю я. – Ты слишком молода для меня. И ты монахиня. – Перечисляю я и к каждой причине поднимаю вверх по одному пальцу. Моя рука застывает в воздухе, как будто произношу самую необычную клятву скаута из когда-либо произносимых.

Зенни встает и подходит ко мне, обхватывая три моих пальца своими, и это так похоже на мои фантазии о ее кулаке на моем члене, что мне приходится на секунду закрыть глаза.

– Мы можем хотя бы обсудить это?

– Тут нечего обсуждать, – бормочу в ответ, мои глаза все еще закрыты. – О таких вещах не рассуждают.

– Я не люблю ложь, даже недосказанность, но, если это необходимо, тогда… Элайдже необязательно знать.

Я открываю глаза.

– Шон, я не прошу о предложении руки и сердца или о свиданиях. Мне нужна помощь.

– Ага, и секс поможет?

Она садится на журнальный столик передо мной, прижимая обутые в шлепанцы ноги к моим классическим ботинкам, а ее колени с натянутым поверх сарафаном трутся о дорогую шерсть моих брюк.

– Ты позволишь мне хотя бы объяснить? Пожалуйста?

Я настолько отвлечен ощущением того, как ее колени касаются моих, что едва могу говорить, и мне удается лишь кивнуть.

– Хорошо, – произносит она, делает вдох, а затем нервно выдыхает, отчего выбившаяся прядь ее волос взлетает вверх. – Итак, дело вот в чем. Примерно через четыре недели я стану послушницей. И хотя это не последний шаг, но все равно очень важный. Возможно, наиболее значительный. Я надену свадебное платье и сменю свое имя. А в конце семестра перееду из комнаты в общежитии в монастырь на постоянное проживание и начну носить монашеское одеяние. Таким образом моя мирская жизнь Зенни закончится, и я стану невестой Христа.

– Все остальные сестры, в том числе наставница послушниц и настоятельница, предупреждали, что мне следует ожидать периодов сильного искушения и сомнений, прежде чем я пройду процесс посвящения в послушницы. Они говорили, что это естественно и даже полезно, но этого не произошло. Скорее наоборот – уверенность в том, что именно таков должен быть мой путь, только окрепла.

– Я… хорошо. Звучит прямо противоположно твоему желанию заняться сексом с каким-то незнакомцем намного старше тебя.

– Ты вовсе не незнакомец, – возражает она, улыбаясь. И черт бы побрал эту ее улыбку. Широкая, нежная и такая невероятно соблазнительная для поцелуев. – Но я понимаю, почему ты считаешь это бессмыслицей. Дело в том, что, мне кажется, меня должны охватывать сомнения и я должна испытывать искушение уйти. И то, что я этого не чувствую, меня сильно беспокоит. Создается впечатление, что делаю что-то не так.

Чувствую, как мои брови сходятся на переносице.

– Знаешь, лично я думаю, что любой, кто верит, не испытывая сомнений, занимается самообманом, но, безусловно, в этом ведь и заключается главная цель? Верить без сомнений?

Ее улыбка становится шире, как будто мои слова подтвердили ее правоту.

– Видишь? Это как раз то, что мне нужно!

– Подожди… Что?

– Все эти «ты занимаешься самообманом», все эти «Бога не существует, и ты впустую тратишь свою жизнь», все это! Я чувствую, что, если кто и может заставить меня усомниться в моем призвании, так это ты.

Я… я не знаю, нравится ли мне это.

И не знаю почему. Если бы час назад вы спросили меня, хотел бы я уберечь невинные души от траты их жизней впустую на несуществующее божество (и связанную с ним религиозную бюрократию, которая плевать на них хотела), ответ был бы утвердительным. Но теперь, когда передо мной предполагаемо невинная душа, и она говорит, что я хорош тем, что заставляю ее сомневаться в вещах, которые она считает ценными… Не знаю, это не так уж приятно.

Она продолжает, не подозревая о моей внутренней борьбе.

– Я думаю, что вера, проверенная сомнением, самая сильная из возможных, и моя наставница с этим согласна. Она также считает, что у меня не было… э-э-э… – Лицо Зенни вспыхивает, когда она смотрит вниз на наши соединенные ноги. – Достаточного опыта, чтобы по-настоящему осознать, от чего я отказываюсь в своем решении присоединиться к сестрам. Она полагает, что мне нужно больше узнать о мире, прежде чем оставлю мирскую жизнь.

Я все еще перевариваю тот факт, что являюсь для Зенни дьяволом-искусителем, и поэтому мне требуется некоторое время, чтобы осмыслить то, что она говорит.

– Твоя наставница советует тебе заняться сексом?

Зенни поднимает на меня глаза и пытается говорить непринужденно и в какой-то мере искушено, но затем застенчиво отводит взгляд, и это ее выдает. Этот разговор ее явно смущает, что довольно очаровательно, учитывая, как решительно и смело она вообще затронула эту тему.

– Она в некотором роде незаурядная женщина, и как монахине ей чужды условности. Но девственность не является обязательным условием для вступления в монастырь… А вот воздержание от секса – одно из условий для того, чтобы остаться там после того, как примешь свои обеты.

– И тебе по-прежнему позволят дать обеты, если ты недавно, э-э-э, познала «прелести мирской жизни»?

Зенни игриво смеется.

– Как я говорила, у меня неординарная наставница, а моя настоятельница, скажем так, очень современная. Она говорит, что предпочла бы, чтобы ее сестры выбирали этот путь, имея опыт, нежели давали свои обеты в невежестве.

Должен признать, что это довольно мудрый взгляд на религиозную жизнь, если там хоть что-то можно назвать мудрым, а не, знаете, порочным или бессмысленным.

– Ясно, значит, ты полагаешь, что, ну, не знаю, недостаточно тщательно обдумала свой выбор или что-то типа того, потому что у тебя не возникало сомнений и твои наставницы поощряют тебя трахнуться с кем-нибудь, чтобы заставить эти сомнения проявиться.

– Ну, – говорит Зенни, складывая руки на коленях и глядя вниз, – скорее, они полагают, что моя уверенность настолько тверда лишь потому, что на самом деле я не разобралась с тем, что оставляю позади. И это не только секс. Это также деньги, близкие отношения, свобода и другие легкомысленные вещи. Шон, я не просто хочу заняться сексом, – объясняет она, снова встречаясь со мной глазами. – Я хочу, чтобы кто-нибудь показал мне все, чего мне будет не хватать. Хочу, чтобы кто-нибудь бросил мне вызов и испытал меня. И если я испробую все, что мир может мне предложить, и мое желание посвятить свою жизнь Христу не изменится, тогда я точно буду знать, что именно этот путь мне предначертан судьбой. Это будет зрелый выбор, а не выбор, сделанный по наивности.

Ее глаза гипнотизируют, медные ободки темнеют, превращаясь в озера такой глубины, что я едва могу различить, где они сливаются с ониксом ее зрачка.

– Если ты действительно этого хочешь, – говорю я, едва не теряя голову от ее взгляда, – тебе следует найти парня своего возраста. Или, черт побери, того, кто верит в то же, что и ты.

Она качает головой, и это, наконец, разрушает чары. Резко встаю и подхожу к окну, потому что не могу смотреть на нее, находясь так близко. Особенно когда она просит о том, ради чего я готов пожертвовать собственной душой.

К сожалению, скорее всего, цена будет именно такой. Не моя душа как таковая, поскольку я не верю в это дерьмо, но вы понимаете. Все, что осталось во мне от чести и нравственности.

– Это должен быть ты, – умоляет она. – Последние шесть месяцев я пыталась последовать совету матери-настоятельницы. Ходила в колледж в обычной одежде вместо униформы, пыталась флиртовать с парнями в классе, даже согласилась на пару свиданий, но никто меня не заинтересовал. Никто не заставил меня усомниться в своем решении. На самом деле большинство парней, с которыми я общалась, лишь подтвердили мое мнение, что я ничего не теряю. У меня даже не возникло желания поцеловать кого-то из них, а в тот вечер на благотворительном ужине, организованном Элайджей, я как раз прощалась со всем этим планом. Решила нарядиться, выпить чего-нибудь алкогольного и притвориться, что так и должно быть. А потом я бы отказалась от своей идеи искать сомнения. В смысле, если я искала сомнения и не нашла их, это ведь что-то, да значит? Может, Бог не хотел, чтобы я сомневалась?

Я не верю в Бога, поэтому естественно не верю ни в какое предопределение или всякую чушь типа: «Так решил для меня Господь», но в силу сложившейся ситуации и моей личной заинтересованности в попытке сохранить хоть какую-то видимость контроля, ловлю себя на том, что соглашаюсь.

– Конечно, это правильный ответ. Несомненно, тебе следует отказаться от этой идеи.

– Но знаешь, потом я увидела тебя, – говорит Зенни, и ее голос становится таким тихим, что я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Ее лицо светится какой-то самоуничижительной беспомощностью, как будто она знает, как глупо все это звучит, и все же ей нужно высказаться. – Я увидела тебя, Шон, и ты стал первым парнем, который вызвал во мне желание. Когда я была маленькой девочкой, думала, что мы поженимся, когда немного подросла, то влюбилась в тебя. Когда училась в старших классах, именно тебя желало мое тело. И увидев тебя на благотворительном вечере… Мне показалось, что мои молитвы были услышаны.

Идея о том, что она влюблена в меня, о том, что хотела меня со всей этой застенчивой убежденностью на протяжении многих лет, приносит мне неимоверное удовлетворение. При мысли об этом в груди зарождается вихрь непонятных эмоций, и мне приходится силой заставить себя следить за разговором.

– Ты молилась о сомнениях? – спрашиваю я, надеясь, что она не видит, насколько по-мальчишески я польщен.

– Я молилась о возможности. О шансе доказать, что я сильнее сомнений… но как я могла это доказать, если с самого начала их не испытывала? А потом появился ты, первый мужчина, которого я когда-либо хотела, величайшее искушение. Сильный, опытный и такой сексуальный, что я едва могла говорить с тобой, не заикаясь.

Ее комплимент смущает меня, и это, наверное, должно шокировать, потому что были случаи, когда женщины называли меня Богом, героем или тому подобным безумием, чтобы залезть ко мне в штаны или бумажник. Но ничего подобного не происходит, потому что, как я быстро начинаю понимать, все, что касается Зенни, кажется, связано с другим набором правил, другими испытаниями. Как будто мы с ней начинаем все сначала, и я понятия не имею, что говорить.

К счастью, мое молчание, похоже, ее не беспокоит, и она продолжает:

– И дело было не только в том, что я хотела тебя, хотя и это тоже. В смысле и сейчас желание не угасло. Но я знаю твое отношение к церкви, хорошо знаю, насколько ты искушенный и практичный человек, и что может быть идеальнее? Кто мог бы быть более идеальным для меня?

Она широко улыбается, глядя на меня, как отличница, которая только что дала прекрасный ответ, а я смотрю на нее сверху вниз, как учитель, который очень, очень старается подавить возбуждение, вызванное желанием к своей ученице.

– Зенни, ответ по-прежнему отрицательный.

Ее лучезарная улыбка сменяется вздохом.

– Так и знала, что ты все еще можешь сопротивляться. Все дело в Элайдже?

– К тому же ты молода. Моложе меня на целое тысячелетие. Знаю, в твоем возрасте это трудно понять, но такие мужчины, как я…

Зенни поднимает руку, чтобы остановить меня.

– Только не корми меня покровительственными речами о «порочной природе мужчин» или тому подобной ерунде. Во-первых, это гендерная теория, которая устарела примерно на пятьдесят лет, и не более чем удобный предлог для тебя, чтобы не брать на себя ответственность, если не считать того, что она искусно исключает возможность того, что женщина тоже может быть развратной. И того, что ее бинарная концепция явно сомнительна.

Я моргаю. Действительно, отличница.

– Я бы не стала просить об этом, если бы не хотела, и могу заверить тебя, что так же способна на сексуальную страсть, как и мужчина. К тому же, хочу сказать, что, помимо того, что я совершеннолетняя, у меня нет никаких иллюзий относительно того, что именно ты от меня хочешь. Ты очень ясно дал это понять в тот вечер.

Меня пронзает чувство вины, словно кинжал в сердце.

– Зенни, я…

– Не извиняйся. Мне это понравилось, мне понравилась твоя честность. Я сама просила об этом и сейчас говорю серьезно. Шон, я знаю, о чем прошу. – Она все так грамотно и четко излагает, что не могу с ней спорить, особенно, когда не особо хочу оказаться правым. То есть сердцем я чувствую, что должен сказать «нет», в то время как остальная часть моего тела пульсирует от желания дать ей все, о чем она просит, и более того.

– Но есть еще Элайджа, – бормочу я, пытаясь ухватиться хоть за какой-то предлог, чтобы она не смогла меня уговорить. – Он попросил меня позаботиться о тебе.

– И что может быть лучшей заботой, если ты поможешь в том, о чем я прошу?

– Я, э-э-э… – Боже милостивый, где тот парень, который господствует в залах заседаний? Который берет верх над юристами, наследниками и инвесторами с помощью чистого обаяния и самоконтроля? Почему я не могу сформулировать ответ? Почему не могу произнести ни одного гребаного слова вслух?

Зенни тоже встает и делает шаг ко мне.

– Шон, пожалуйста. Я прошу всего лишь месяц и ничего такого, чего ты не хотел бы дать. Я обращаюсь к тебе, потому что ты единственный человек, который может мне помочь, и единственный, которому я доверяю, и мне это нужно. Мне нужно доверять человеку, с которым буду, я не могу сделать это с таким как… – Она взмахивает рукой, пытаясь придумать пример. – Как Чарльз Норткатт.

Ярость.

Красная пелена ярости, ревности и желания защитить застилает мои глаза, от бешенства у меня перехватывает горло и сжимаются кулаки.

– Держись от него подальше, – выдавливаю я. – Он плохой человек.

Я настолько поглощен своим внезапным приступом яростной ревности, что не замечаю, как Зенни тянется ко мне, и возвращаюсь в реальность только тогда, когда она нежно кладет ладонь мне на плечо.

– Я прекрасно вижу, что он плохой человек, – говорит Зенни как ни в чем не бывало. – И в любом случае он меня не интересует. Просто привожу его в пример и именно поэтому хочу, чтобы такой мужчина, как ты, помог мне. Ты – олицетворение всего того, что запрещено монахине… но при этом с тобой я чувствую себя в безопасности. Это очень редкое сочетание.

Я опускаю глаза на ее изящную темную руку с облупившимся золотым лаком на ногтях. На тыльной стороне мизинца видна полоска от розового маркера, и, если я не ошибаюсь, на тыльной стороне ладони – едва различимый след от лекций, записанных маркером.

Это рука студентки колледжа, рука едва успевшей повзрослеть женщины, совсем не похожая на пухлую ручку с ямочками младенца, которого я держал на руках в кухне друзей семьи. Это рука женщины, которая все еще учится сама, которая иногда забывчива, иногда погружена в мечты, а иногда скучает. Это рука женщины, которую нужно целовать, ласкать и любить так сильно, чтобы она до самой смерти не забывала, как ценить свое собственное тело и те ощущения, которые оно может ей подарить.

А хуже всего то, что я по-прежнему знаю все причины, по которым мне не следует соглашаться, они настойчиво барабанят в моей голове, как марширующий оркестр. Но я все равно хочу сказать «да».

Черт, как же сильно я этого хочу.

Закрываю глаза, и в этот момент она наносит последний удар. Нежный, неуверенный поцелуй в мои губы, сладкий и дразнящий, а затем пустота.

Резко открываю глаза.

– Черт, – хрипло матерюсь я.

– Пожалуйста, Шон, – шепчет она, находясь так близко ко мне, что если бы захотел, то мог бы притянуть ее к себе, мог бы уткнуться лицом в ее шею и укусить, как вампир. Мог бы заставить ее почувствовать каждый твердый опасный дюйм того, почему это такая ужасная идея.

Думаю о том, что все еще не знаю ее по-настоящему, не так, как следовало бы. Я ничего о ней не знаю, кроме скудных биографических фактов, почерпнутых из случайных упоминаний о ней Элайджей… и, конечно, того, что она совсем скоро станет монахиней и хочет узнать, чего ей будет не хватать после того, как она погрузится в свою монашескую жизнь.

– Мне нужен день, чтобы подумать об этом, – говорю я, делая неуверенный шаг назад, подальше от нее, и мое тело в ту же секунду начинает протестовать из-за расстояния между нами. – Не собираюсь притворяться, что я хороший человек, но даже мне нужно сначала все обдумать.

Зенни кивает и не кажется удивленной или расстроенной, и я понимаю, что она этого ждала. Она ожидала, что мне нужно будет время, и это меня немного успокаивает. Даже если я для нее дьявол-искуситель, по крайней мере, она не лгала о том, что чувствует себя со мной в безопасности, о том, что доверяет мне. Она явно считает, что у меня есть какие-то моральные принципы, и каким-то непостижимым образом я даже горжусь этим, хотя и не хочу заниматься самоанализом. И где-то в глубине своего сознания я понимаю, насколько мне уже небезразлично мнение Зенобии Айверсон о Шоне Белле.

– Понимаю, – говорит она. – Могу я ждать твоего звонка?

Даже если новая встреча – это глупая идея, меня не прельщает обсуждать что-то настолько личное и важное для нее по телефону.

– Поужинаем здесь. Завтра в семь. И снова поговорим.

– Ужин, – произносит она, и на губах Зенни появляется едва заметная улыбка. – Договорились.

– Хорошо.

Зенни направляется к двери, и я провожаю ее, обещая себе, что найду завтра способ мягко ей отказать, что придумаю, как сказать «нет» этому безумному плану. Я ни за что не соглашусь на ее затею, когда она придет завтра на ужин.

Убеждаю себя, а потом наблюдаю за ее задницей, спрятанной под скромным сарафаном, пока Зенни идет лифту.

IX

Впервые за последние восемь месяцев я едва не забиваю на семейный ужин. Эйден и Райан постоянно это делают, но я всегда присутствую. Каждую неделю. Даже работа не останавливала меня – еду к родителям, ужинаю с ними, а потом возвращаюсь в офис, если нужно.

Но после ухода Зенни я нахожусь в странном, беспокойном состоянии и не могу ни на чем сосредоточится. Мысли скачут, стояк вернулся с новой силой и требует внимания. И незнакомые мне до этого момента чувство вины и советь гоняются друг за другом по кругу, как собаки.

Как поступить порядочно?

Поверить, что Зенни знает себя и в состоянии делать собственный выбор и принимать решения? Помочь ей в стремлении к более тесным и полноценным отношениям с ее божеством?

Или порядочнее будет пресечь ее отношения со своим божеством, учитывая, что божество это несуществующее и что церковь этого божества убила мою сестру?

Какое-то время стою у окна, затем посылаю все к чертям и расстегиваю ремень, уступая необходимости зажать в кулак свой член еще раз. Он болезненно напряженный, темно-красный от возбуждения, и, облокотившись другой рукой на окно, делаю вдох и начинаю дрочить.

В воздухе витает едва заметный аромат роз. Чувствую запах Зенни.

Я не ощущаю ничего, кроме дикой потребности кончить, пронзающей мое тело, когда представляю жаждущие, невинные поцелуи Зенни, упругие округлости ее тела и манящий изгиб шеи. Ничего, кроме безудержной похоти, струящейся по моим венам, когда воображаю мимолетное мелькание ее белых трусиков, как будто воплотилась в жизнь какая-то нездоровая фантазия о «младшей сестре лучшего друга». Я представляю, какой была бы на вкус ее киска, как бы она пахла, как бы Зенни задрожала, пока я бы обводил языком темный бутон между ее складочек после того, как пососал ее клитор.

Я всего лишь зверь, мужчина, одержимый потребностью трахаться.

Так почему же слова «ты был ответом на мои молитвы», были последними, что промелькнуло в голове перед тем, как я кончил?

* * *

– С мамой все в порядке?

– С мамой все хорошо, чувак. Извини, что заставил волноваться.

Несколько минут спустя я переодеваюсь в другие брюки и свежую рубашку, вытираю сперму с бетонного пола и сижу в своем домашнем офисе, тупо уставившись на книжные полки, на которых примерно половина того делового хлама, который вы видите в списках бестселлеров, не связанных с фантастикой, и примерно половина исторических любовных романов, классифицированных по поджанрам (эпоха регентства, Викторианская эпоха, Американский Запад), а затем разложенных по полкам в алфавитном порядке по авторам.

О, и я позвонил своему брату. Потому что сейчас чертовски волнуюсь, и он единственный человек в моей жизни, которому я доверяю, который может дать мне какой-либо совет, когда дело касается призвания священника и секса.

Практически слышу, как Тайлер расслабляется после того, как я говорю ему, что мама не вернулась в больницу.

– Тогда в чем же дело? – спрашивает он. – Знаю, ты не стал бы звонить, если бы все было хорошо.

Это правда, к лучшему это или к худшему, и я не уверен почему. Я люблю Тайлера, но он никогда не нуждался во мне так, как Эйден и Райан… как Лиззи до ее самоубийства. И поэтому у меня вошло в привычку быть фактическим опекуном мальчиков семейства Белл: следить за тем, чтобы Эйден достаточно спал, помогать Райану подать документы в колледж и найти квартиру, напоминать им обоим, чтобы они навещали и звонили маме. Но Тайлер освобожден от моего контроля. Когда доверяю и уважаю кого-то, когда ценю его время и его суждения, я совершенно не против, что мы можем по несколько недель не общаться, потому что знаю, что без меня прекрасно обойдутся. Тайлер подпадает под эту категорию. Взбалмошный, импульсивный Эйден, вероятно, никогда там не окажется.

– Ну, немного неловко спрашивать, – признаю я, – но мне нужен совет. Э-э-э… О женщине.

– Нужно ли мне напоминать тебе о том времени, когда я был священником? – сухо спрашивает Тайлер. – Я, наверное, не самый лучший человек для советов в этой области.

Я встаю, не в состоянии усидеть на одном месте.

– Ну, она католичка.

– Шон, они же не инопланетная раса. На самом деле, думаю, у мамы до сих пор где-то хранится награда «Лучший знаток Ветхого Завета», которую ты получил за участие в викторине в библейской школе на каникулах.

Я непроизвольно кривлюсь, потому что мне не нравится вспоминать о том мальчике, которым я был раньше, о том, кто верил в Бога и проводил каникулы в библейской школе, склеивая палочки от эскимо, и вместе с Элайджей дразнил Лиззи и ее друзей на церковной игровой площадке. И впервые я осознаю, по-настоящему, в полной мере, что, проводя время с Зенни, мне придется не раз вспомнить этого мальчика. Если я собираюсь заманить Зенни в страну сомнений, мне придется вспомнить, почему я вообще оказался в стране веры.

– Она что, какая-то необычная католичка? – спрашивает Тайлер. – Типа из тех, кто придерживается правил, действовавших в смутное время до Второго Ватиканского собора?

– Меня раздражает, что все еще помню, что это значит, – вздыхаю я. – И нет, она не имеет ничего против богослужений на английском и тому подобное. По крайней мере, я так думаю. Скорее, она хочет стать монахиней. – Не раздумывая больше ни секунды, выпаливаю я, но неловкое молчание на другом конце провода заставляет меня пожалеть о сказанном. – Знаешь, не бери в голову. Я…

– Шон, – перебивает Тайлер, и я слышу, как он уходит в другую комнату и закрывает дверь. – Прежде чем мы продолжим, мне нужно знать, не сгущаешь ли ты краски. Хоть раз в жизни будь серьезным.

Провожу подушечкой пальца по корешкам книг Сары Маклин в мягкой обложке.

– Я не преувеличиваю. Через месяц она станет послушницей.

В трубке слышится длинный тяжелый вздох.

– Что ты натворил?

– Послушай, я ничего не натворил…

– Можно подумать.

– Клянусь. Скорее… Мне нужно убедиться, что я и дальше ничего не сделаю. А если что-то и сделаю, то это будет что-то правильное.

«Я прошу всего лишь месяц».

«И ничего такого, чего ты не хотел бы дать».

«Я обращаюсь к тебе, потому что ты единственный человек, который может мне помочь и которому я доверяю».

Я провожу рукой по волосам, стараясь собраться с мыслями. С чувствами. С желаниями своего упрямого члена.

– Итак, ты познакомился с девушкой, – напоминает Тайлер, когда я продолжаю какое-то время молчать. – То есть монахиней.

– Ну слово «познакомился», – отвечаю я, поворачиваясь, чтобы прислониться к книжной полке спиной, и пялюсь на стену, увешанную дипломами и академическими наградами, – оно подразумевает, что мы не знали друг друга раньше.

– Шон.

«Да просто скажи ему».

– Это сестра Элайджи, – неохотно признаюсь я.

– Зенни? Но ей же только…

– Тайлер, она больше не ребенок. Ей недавно исполнился двадцать один год, она на последнем курсе колледжа. И прежде чем ты спросишь, нет, наши родители так и не помирились с Айверсонами.

Тайлер тихо ворчит на том конце провода, что-то похожее на: «Ну стоило бы уже», на что я не обращаю внимания. Может, если смотреть на вещи в трезвом уме, Айверсоны и не были виноваты в разладе, но в день похорон Лиззи все мыслили неразумно, а после разгоревшейся ссоры казалось безопаснее не трогать все еще тлеющие осколки. Безопаснее просто встать на сторону моих родителей и сохранить дружбу с Элайджей, отделившись от всей этой боли и разочарования. Тайлер, будучи «мистером Совестью», единственный выступал против этого разлада, но его мнение ничего не изменило, а лишь усложнило ему жизнь.

Вот до чего может довести вас совесть.

И вот почему так жутко неудобно, что теперь и у меня она появилась.

До того, как Тайлер переключается в режим лекции, я рассказываю ему о благотворительном вечере, а затем о проблемах с собственностью Кигана и приютом доброго пастыря. Затем дрожащим слабым голосом, чего не хочу признать, делюсь с ним эмоциями о сегодняшнем визите Зенни. О ее ситуации.

Ее просьбе.

Тайлер молча слушает мой рассказ, и постепенно мне становится все легче и легче говорить. В какой-то момент я задаюсь вопросом, не так ли чувствовали себя его прихожане, когда исповедовались. Было ли им так же легко разговаривать с ним, разбираться со своими беспорядочными мыслями, вожделениями и сожалениями. Мне кажется, что я мог бы разозлиться на него за это, но сейчас не испытываю ничего, кроме благодарности. Мне это нужно, мне нужно разрядиться, высказаться и просто обсудить это, потому больше не с кем.

– И тогда я сказал ей, что подумаю об этом и что мы поговорим завтра вечером за ужином, – заканчиваю я.

– Ни фига себе, – выдыхает Тайлер.

– И не говори.

На другом конце снова тишина, но она мне надоела, не хочу больше никакой неопределенности. Зенни ушла всего час назад, и мне кажется, что меня разорвет на части от абсолютного безумия всего происходящего, если я не найду способ все исправить.

– Так что мне делать? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Ну, – осторожно начинает Тайлер, – похоже, ей удалось искусно пресечь все твои возражения.

– Ага. Это было унизительно.

– Никогда не спорь с начинающим теологом, – смеется мой брат. – Нам слишком нравится быть самыми умными среди присутствующих.

Фыркаю, глядя на свою стену с дипломами. Раньше я считал себя довольно умным парнем, но сегодняшний день доказал, что с Зенни мне не сравниться.

– А сам-то как думаешь, что тебе следует делать? – спрашивает Тайлер. – Может, лучше начать с этого.

– Я должен сказать «нет», – отвечаю я через минуту. – Мне следует держаться от нее подальше.

– Почему? – задает вопрос Тайлер.

– Что значит почему? – возмущаюсь я, давая понять своим тоном, что это очевидно. – Она молода, она сестра Элайджи и хочет дать обеты и отказаться от секса.

– Шон, девушку в двадцать один уже нельзя назвать малолеткой, к тому же я полагаю, что именно из-за вашей дружбы с Элайджей она чувствует себя с тобой в безопасности. Что касается ее призвания и того, как оно пересекается с сексом, я бы предположил, что ты рассматриваешь его не под тем углом.

– Ты переключился в режим лекции?

Тайлер не обращает внимание на мою реплику.

– Ты, возможно, полагаешь, что полностью выскользнул из капкана католической морали, но по-прежнему ведешь себя как человек, который считает секс чем-то непристойным. Как человек, который верит в концепцию непорочности.

– Не считаю секс непристойностью, – возмущаюсь я. – Я трахаюсь буквально все…

– …Все время, знаю, но послушай меня: ты можешь много трахаться, но подсознательно верить в эти вещи. Можешь самодовольно считать себя лучшим из людей, попавших в ловушку репрессивных парадигм, но в глубине души все еще верить, что обладаешь способностью запятнать другого человека своим членом.

– Я так не думаю, – говорю я совсем неубедительно.

– Шон, скажи мне: ты трахаешься со стриптизершами и светскими львицами только потому, что они очень кстати оказываются рядом? Или ты трахаешь их, потому что уже считаешь их падшими и думаешь, что не причинишь им вреда, если добавишь еще немного своей собственной порочности?

У меня нет готового ответа на этот вопрос. И мне не нравится то, что подсказывает мое сознание, те ответы, которые представляют собой противные скелеты полузабытых верований и проповедей лицемеров. Я думал, что избавился от этого дерьма много лет назад.

– Ладно, позволь мне спросить тебя вот о чем, – продолжает Тайлер, когда я не отвечаю. – Когда ты в последний раз трахался с кем-то тебе небезразличным? Когда ты в последний раз трахал кого-то и молил Бога, чтобы этот человек всегда оставался в твоих объятиях?

– Давно, – вру я и сглатываю.

«Никогда» – это больше похоже на правдивый ответ.

– Хорошо, последний вопрос, – продолжает Тайлер, и в его голосе появляются нотки доброты. – Как ты считаешь, насколько тесно это связано с Лиззи?

Я чуть не подпрыгиваю на месте при упоминании ее имени, шок и скорбь пронзают меня насквозь.

– Чувак, это совсем ненормально приплетать ее в мою сексуальную жизнь.

– Подумай об этом. Разве секс может быть ничем иным, кроме уродства и извращения, если он забрал у нас нашу счастливую сестру и убил ее? Как мы могли не считать ее непорочной и невинной, а то зло, что уничтожило ее, – не хищническими желаниями мужчины?

– Я знаю, что это другое, – шепчу я, закрывая глаза. – Я знаю это, знаю.

– Ты знаешь об этом, но твои страхи произрастают из другого места. И пока ты не избавишься от своих страхов, что похож на человека, который причинил боль нашей сестре, что ты способен причинить вред кому-то невинному, ты не сможешь избавиться от своих убеждений о сексе.

– Я… – Делаю вдох, мои глаза все еще закрыты. Переполняемый эмоциями из-за мыслей об этом, о Боге и Лиззи и обо всех путях, которыми они пробрались в мою взрослую жизнь без моего разрешения. – Ты сталкивался с чем-нибудь подобным?

– Да, – отвечает Тайлер через минуту. – Да, приходилось. Я думал, что, став священником, смогу как-то искупить свою вину, что смогу излечить все раны, которые оставила Лиззи. И от того, как мне хотелось секса, мне тоже было хреново. Я хотел грубого и необузданного акта, но что, если я причиню кому-нибудь боль в таком состоянии? Что, если бы я повел себя так с кем-то, кому уже причинили боль?

– И как же ты этого избежал?

– Этого не избежать, – отвечает Тайлер, и я слышу печальную усталость в его голосе. – Есть только способ пройти через все это. Мне пришлось признаться самому себе, что я не до конца понимал свои причины, мне пришлось заглянуть в самые потаенные уголки своей души и просто посмотреть. Увидеть себя и то, как страх и чувство вины заманили меня в ловушку.

– И я кое-что понял, пока проходил через это. Чтобы быть полноценным человеком, надо полностью принять свою сексуальность, и, хотя это не означает заниматься сексом или даже испытывать сексуальное желание, это означает полностью принимать свое тело. Принимать тот факт, что твое тело такое же святое, как и душа, и что пока ты принимаешь, уважаешь и любишь его, при этом так же относишься к телам других, в твоей жизни изначально нет ничего греховного. Принимать свои желания или отсутствие таковых, и к чему это приводит или не приводит. Ты не можешь очернять ее или себя, такое право не дано ни одному смертному человеку. Она не будет более или менее святой в отношении секса. То же самое относится и к его отсутствию.

– Попробуй рассказать ее церкви последнюю часть, – бормочу я.

– Воздержание требуется от каждого в какой-то момент его жизни. Возможно, партнер эмоционально не готов к сексу, или, может быть, они временно не в состоянии, как сейчас у мамы с папой. И для некоторых людей безбрачие – это не борьба, точно так же, как пост не является одинаковой борьбой для всех… или отказ от денег, или от свободного времени, или от избыточного сна, или… или… ты понимаешь, о чем я? Жизнь, посвященная Богу, – это жизнь, в которой ты отказываешься от личных желаний ради служения Ему, и отказ от секса не особо отличается от бедности, уединения или сна.

– И, – добавляет мой брат, – не всегда легко распознать Божьи желания относительно нас. Потому что Он или Она хочет, чтобы мы были полноценными людьми и любили друг друга, как полноценные люди, и это принимает столько различных форм, сколько можно себе представить. Ты можешь посвятить свою жизнь Богу и заниматься сексом семь раз в день. Можешь посвятить свою жизнь Богу и уйти жить в пещеру на всю оставшуюся жизнь. Ни один из способов не святее другого, потому что, несмотря ни на что, наши тела святы и наши жизни святы. Монашество и мирская жизнь – это просто разные способы любить одного и того же Бога и показывать Его любовь к миру.

– Тайлер, это не ответ.

– Знаю.

– Серьезно.

– Просто ответа не существует, – говорит он. – По крайней мере, ни одного, который я мог бы тебе дать. Однако у меня есть кое-какой совет.

– Как ты можешь еще что-то сказать после всего этого?

– Ха-ха. Но вот тебе мой совет: не впутывай Зенни в свою историю с Лиззи, ладно? Это нечестно по отношению к ней, и на самом деле это нечестно и по отношению к тебе тоже.

Я хочу возразить ему, хочу сказать, что, естественно, я этого не делаю, что не втягиваю пережитое с Лиззи в данную ситуацию, но не могу произнести ни слова.

Потому что это не правда.

Это мир, отличный от того, где была Лиззи, и все же здесь есть и молодая женщина, и младшая сестра, и католическая церковь, и секс, и я не могу притворяться, что мои прежние страхи причинить ей боль или открыть что-то чудовищное о себе не связаны с тем, что это случилось с Лиззи. После смерти сестры я отказался посещать сеансы терапии. Я был молод, упрям и уверен, что мне это не нужно. Вместо этого похоронил боль и гнев с помощью выпивки, секса и погони за деньгами.

И вот так сюрприз, мое решение аукнулось мне.

– Хорошо, – наконец соглашаюсь я. – Ладно. Я не буду.

– Отлично. Она заслуживает того, чтобы к ней относились как к индивидуальности, а не рассматривали как замену той девушки, которая умерла четырнадцать лет назад.

– Фу, хватит умничать.

– Я ведь говорил тебе – не спорь с теологом.

– Да, да.

Мы прощаемся и вешаем трубки, а потом я смотрю на часы и вижу, что пора ехать на семейный ужин. Отправляю сообщение Эйдену, чтобы убедиться, что он придет, а затем направляюсь к двери.

X

Голосовое сообщение, 19:23:

«Шон…

Привет, это Зенни. Не знаю, есть ли у тебя мой номер, и поэтому не была уверена, догадаешься ли ты, что это я, и я… э-э-э… теперь несу чушь, прости. На самом деле даже вроде как обрадовалась, когда ты не взял трубку, потому что легче говорить в пустоту, чем непосредственно с тобой, особенно когда твой голос делает такое. Ну, знаешь? Когда он становится низким, хриплым и слегка грубоватым, как будто ты уже в постели. Ты это специально делаешь?

Э-э-э… я не поэтому тебе позвонила. Не для того, чтобы поговорить о твоем голосе.

Я звонила, чтобы поговорить обо мне.

Вернувшись сегодня домой, я стала перелистывать свой молитвенный дневник. Его мне велит вести моя наставница, и в течение последнего года я добросовестно это делала. В мельчайших подробностях скрупулезно делала записи, но, даже несмотря на это, понимаю, что чего-то не хватает.

Открытости.

Ты знаешь мою семью, знаешь моих родителей. Папа – доктор Джереми Айверсон, главный врач лучшей городской клинической больницы, а мама – достопочтенная Летиция Айверсон, и они хотели, чтобы я стала тем, кем захочу, когда вырасту… главное, чтобы выбор пал на профессию врача или юриста.

Поэтому, когда я выбрала сестринское дело и акушерство, а затем решила, что хочу быть сестрой-акушеркой и посвятить себя Богу, они ужасно расстроились. Частные школы, вечера, организованные в рамках фонда Джека и Джилл, – все это должно было сформировать определенный тип молодой чернокожей женщины, но я хотела быть совсем другой.

Я понимала, что разочарую их, и, наверное, поэтому стала немного упрямой и ершистой. Но впервые в жизни я выбирала что-то именно для себя, понимаешь? Когда дело касалось школы, одежды и даже моих первых парней, я старалась сделать все, чтобы мои родители оставались довольными, хотела заслужить их одобрение. И только когда увидела заявление на зачисление в Спелманский колледж, которое дала мне мама, поняла, насколько ограниченным стал мой выбор. Мама там училась, поэтому и я тоже должна была закончить Спелман. Папа на втором курсе учился за границей, так что для меня была подготовлена та же участь. Мне давался один год, чтобы выбрать юридическое или медицинское направление, и, предполагалось, что я буду встречаться с парнем из колледжа Морхауз и буду католичкой, но без фанатизма. А еще буду работать добровольцем в одной благотворительной и одной политической кампаниях, но они должны относиться к общенациональным заведениям…

Понимаешь? Чувствуешь? Похоже, мою жизнь уже полностью распланировали за меня, а я еще даже не начала ее проживать, и я загибалась под тяжестью будущей Зенни, Зенобии Айверсон, какой все хотели меня видеть. Но потом я поняла, что есть один человек, который хотел бы для меня другого, чтобы я нашла свой собственный путь и то, что заставило бы мою душу петь от волнения.

Я знаю, ты неверующий, поэтому не стану вдаваться в подробности, за исключением того, что, возможно, именно в тот момент я по-настоящему осознала Бога. Бог больше не был просто словом, причиной вставать каждое воскресенье и сидеть в первом ряду. Не просто какая-то теория, которой пользовались в католической средней школе для девочек, где я училась, и на благотворительных мероприятиях, которые помогали организовывать мои родители. Он или Она стали для меня реальными. Я чувствовала Его или Ее, или Их – или какое бы ни было подходящее местоимение, – могла ощущать присутствие Бога, похожее на легкое прикосновение подушечек пальцев. Могла слышать Божественный шепот из другой комнаты.

Вот только в какой-то момент все изменилось, и я не знаю, когда это произошло. Я просматриваю страницы молитвенного дневника и представляю, как кто-то говорит: „Я буду делать для Бога все… до тех пор, пока это то, чего я тоже хочу“.

Я отказывалась быть открытой для возможностей. Для Божьего шепота.

В любом случае, ничто из этого существенно не меняет того, о чем мы говорили сегодня днем, но я хотела, чтобы ты знал, почему это так важно для меня. Я должна убедиться, что прислушиваюсь к Богу, где бы ни находилась, и что не сделала кумира из будущей себя, как это сделали мои родители.

Я хочу быть независимой Зенни. И полагаю, что именно таким путем могу этого достичь.

Ладно, наговорила я тут намного больше, чем планировала. Э-э-э… Я взволнована и полна надежд на завтрашний день. Надеюсь, что ты хорошо проведешь сегодняшний вечер. Сейчас я просто повешу трубку, потому что понятия не имею, что еще сказать. До свидания, Шон».

XI

Никогда в жизни не нервничал так, как сейчас.

Никогда.

Ни перед игрой на чемпионате по баскетболу в выпускном классе средней школы, ни перед тем, как прочитать надгробную речь на похоронах Лиззи, ни перед собеседованием с Валдманом. Даже во время того ужасного приема у врача после маминой первой томографии, когда нам сказали: все настолько плохо, что у нас осталось всего несколько вариантов.

Несмотря на то, что обычно моя кухня забита полезными и питательными блюдами, я не хочу подавать приготовленную на гриле куриную грудку без кожи и шардоне. Хочу угостить ее чем-то изысканным и вкусным, чем-то, что сказало бы ей: «И раньше ты считала Шона Белла потрясающим – что ж, посмотри, как он смотрит на тебя за шикарным ужином, который только что сам приготовил».

Да, я сказал «приготовил сам». Пусть у меня никогда не было серьезных отношений и я к ним не стремился, я достаточно наслушался из разговоров мамы и Тайлера о Поппи, чтобы понять, что дамам нравится, когда ты для них готовишь.

К тому же, учитывая тему нашего разговора, я полагаю, что ресторан – не самое подходящее для этого место. Я хочу, чтобы Зенни чувствовала себя комфортно. И чтобы мне было комфортно. Я мог бы заказать что-нибудь, да, но, как уже говорил, мне хочется произвести на нее впечатление. Все те доверие и привязанность, которые она питает ко мне, но которых я не заслуживаю?.. Я хочу заслужить их.

Единственная проблема – на самом деле я не готовлю. Вообще. Но у меня есть две вещи, которые мне помогут.

Первая – я много лет помогал маме и неплохо ориентируюсь на кухне. И, возможно, у меня нет кулинарного таланта, но я знаю, как все работает.

Вторая – я много смотрю «ЛПБ» (для тех, кто не знает, это «Лучший пекарь Британии») и могу наизусть перечислить ингредиенты для большей части выпечки, включая хлеб и печенье.

И в этой связи я останавливаю свой выбор на пироге в горшочке с курицей карри под слоем домашнего слоеного теста и какого-нибудь дорогого сыра, привезенного откуда-то из-за границы. Я подам это блюдо с парой бутылок крафтового пива, поскольку ее, вероятно, уже тошнит от вина, и вуаля.

Результат – изумленное восхищение.

Только когда Зенни стучит в дверь в семь вечера, восхищаться нечем. Я весь в муке, овощи отказываются подрумяниваться на противне для запекания, как обещал Элтон Браун, и я забыл, сколько раз сворачивал слоеное тесто. Кажется, только два (Мэри Берри в своей кулинарной книге пишет, что нужно как минимум три раза раскатать и сложить его), но, чувствуя нервное отчаяние, я выпил пару бутылок крафтового пива до прихода Зенни, и теперь время запекания и предыдущие манипуляции с тестом помню плохо.

Да что со мной не так, черт побери? У меня двадцатимиллионное состояние! Я раскалываю компании пополам, как палку об колено, и при этом не могу удержать себя в руках на одном ужине? Не могу оставаться спокойным, чтобы приготовить чертов пирог в горшочке?

Когда я открываю дверь и Зенни замечает испачканные в муке брюки от «Хьюго Босс» и тянущийся с кухни дым, она начинает смеяться так сильно, что ей приходится прислониться к дверному косяку, но этот смех стоит всех моих мучений. Он легкий, счастливый, все еще немного девчачий, а ее улыбка подобна лучу солнца, проникающему прямо в сердце.

Я тоже смеюсь за компанию.

– Что произошло? – наконец удается спросить ей, а взгляд снова блуждает по мне. Только на этот раз он задерживается не на пятнах муки, а на моей обтянутой рубашкой талии, на аккуратно закатанных рукавах, демонстрирующих предплечья, за которые я плачу космический гонорар тренеру.

То, как она разглядывает мое тело, пьянит сильнее, чем любое пиво восьми с половиной процентов крепости, и мне приходится напомнить себе, что нужно собраться.

Ужин. Слоеное тесто. Точно.

– Я готовлю, – с гордостью отвечаю, закрывая за ней дверь. – И все идет просто отлично.

– Это заметно, – говорит Зенни, и когда я поворачиваюсь, она резко поднимает на меня глаза и краснеет.

Она только что разглядывала мою задницу.

От этого вся кровь приливает к члену, и руки чешутся от желания прикоснуться к ней, обнять, притянуть к себе для поцелуя.

Я поспешно ухожу на кухню… подальше от нее и ее милого блуждающего взгляда.

– Хочешь чего-нибудь выпить, пока я заканчиваю?

– Газированной воды.

Она подходит к большому кухонному островку посреди моей кухни, подтягивает высокий стул и садится напротив, а я протягиваю ей газировку и возвращаюсь к раскатыванию теста. Мысленно подбадривая себя, пытаюсь прокрутить в голове все решения, которые принял за последние двадцать четыре часа, и фразы, которые собирался сказать, когда она нарушает тишину своим вопросом, выглядя при этом одновременно решительной и беззащитной.

– Ну что, ты согласен? – спрашивает она.

Я замираю со скалкой в руках и поднимаю взгляд на Зенни. На ней джинсы и поношенная футболка Академии святой Терезы. Ни повязки на голове, ни шарфа, только торчащие во все стороны локоны. Она выглядит, как студентка колледжа. Такая молоденькая. И выражение ее лица, полное надежды, напряженности и застенчивой привлекательности, совсем не помогает ни моей совести, ни моему твердеющему члену.

– Зенни, ты имеешь в виду, согласен ли я заняться с тобой сексом? – Как только я произношу эти слова, то понимаю, что именно она имела в виду в своем сообщении, когда говорила о моем голосе. Он хриплый, с нотками некой опасности. – Собираюсь ли я трахнуть тебя, как ты просила?

Зенни проводит розовым влажным языком по нижней губе и тяжело вздыхает.

– Да, – шепчет она. – Именно об этом я и говорю.

И вот мы подходим к сути, к причине, по которой она здесь сегодня вечером, к причине, по которой я не мог заснуть после семейного ужина и по которой провел сегодняшний день, наказывая себя в спортзале, а позже в офисе.

Не знаю, что бы сделал порядочный человек на моем месте. Могу только догадываться, что сделал бы бесстрашный.

Я обхожу кухонный островок, берусь за спинку ее стула и разворачиваю лицом ко мне. Затем убираю локоны с одной стороны лица, чтобы обхватить ладонью ее щеку, и наклоняюсь ближе.

– Да, – выдыхаю ей в губы.

– Да? – дрожащим голосом переспрашивает Зенни, как будто не верит мне. Затем немного отстраняется, чтобы внимательно посмотреть в мои глаза. – Серьезно? Да?

– Да. В течение следующего месяца мое тело принадлежит тебе.

– О, Шон, – шепчет она, обвивая руками мою шею. Ее невероятно мягкие и соблазнительные губы касаются моей щеки, и мой член мгновенно упирается в ширинку брюк, напоминая мне, что я всего в полушаге от того, чтобы оказаться меж ее бедер. От того места, где швы джинсов сходятся прямо под ее драгоценной киской.

– Спасибо, – говорит она, целуя меня в щеку. – Спасибо, спасибо. – А затем поворачивает голову, находит мой рот. И мой мир вспыхивает огнем, сгорая дотла, когда остаются только ее податливые губы, пытливый язык и его сладкий вкус.

Это так банально, но, целуя Зенни, я чувствую себя моложе; это напоминает мне о заводящих поцелуях в подростковом возрасте, когда каждое прикосновение, каждая ласка чертовски возбуждает. Когда становишься взрослым, поцелуи могут превратиться во что-то формальное, в пролог, необходимую прелюдию, чтобы возбудить женщину, заставить ее извиваться ради того, чего я действительно хочу, но подростком я жил ради поцелуев. Жил, чтобы целоваться. Однажды даже кончил в штаны, когда целовался в кинотеатре с девушкой по имени Джиана Савиано.

Я уже и забыл, насколько потрясающими могут быть простые поцелуи.

Боже. Мне хочется подхватить ее на руки, отнести в свою спальню и целовать там всю оставшуюся жизнь. Когда она прижимается ко мне всем телом, я обнимаю ее, и наши ноги переплетаются. Просто целовать, целовать, целовать…

Однако моему члену недостаточно одних поцелуев, он упирается в брюки и ноет от недостатка внимания, и если я продолжу, то, боюсь, зайду слишком далеко, слишком быстро; что уложу ее поверх муки и всего этого бардака и буду трахать свой кулак, пока лакомлюсь ее киской; что тогда мы сразу перейдем к нашей договоренности, не сделав то, что должны.

А именно – поговорить.

Я неохотно отстраняюсь, удивляясь, как сильно и бешено бьется мой пульс. Я как будто принял участие в забеге, мое тело разгоряченное, задыхающееся и покрыто испариной.

– В чем дело? – спрашивает она, напряжение снова сковывает ее тело. – Ты не хочешь… ну, знаешь… поцелуи не входят в список того, что мы можем делать?

– Они в списке, – рычу я в ответ. – В этом долбаном списке есть все.

Она заметно расслабляется.

Я касаюсь большим пальцем ее нижней губы, затем провожу по чуть более пухлой верхней.

– Этот рот… Я хочу лакомиться им, трахать его, поклоняться ему и быть жестким. – Позволяю своей руке скользнуть вниз, проводя кончиками пальцев по ее затвердевшим соскам. На ней тонкий лифчик, который не мешает теребить ее сладкие бугорки. – На самом деле, именно такие желания я испытываю ко всему твоему телу.

Теперь ее губы приоткрыты, и она смотрит не на меня, а на мои пальцы, лениво пощипывающие ее соски через футболку, как будто она никогда не представляла себе ничего подобного, как будто никогда не ощущала на своем теле мужской руки, большой и опытной.

– Но, – продолжаю я, опуская руку, и едва не кончаю при звуке ее разочарованного стона, – сначала нам нужно поговорить.

– Поговорить?

Я делаю шаг назад, затем еще один. Отдаляться от ее упругой груди с маленькими торчащими сосками мучительно больно, но это нужно сделать.

– Поговорить, – подтверждаю я. – Я почти отказался, Зенни, и единственная причина, по которой могу сказать «да», – мое обещание себе, что сделаю все правильно. Поэтому, пожалуйста, позволь мне сделать это правильно.

Она кивает. Однако от меня не ускользает, как она слегка ерзает на стуле, словно пытается унять боль между бедер, и я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься к ней и не помочь в этом. Для этого понадобятся всего лишь два пальца прямо поверх ее джинсов. Два пальца и две минуты, и я заставил бы ее почувствовать себя намного лучше.

«Плохой Шон. Сосредоточься».

Слоеное тесто и разговор.

– И это будет выглядеть, как деловые переговоры? – спрашивает Зенни. – Тщательно изучим условия, написанные мелким шрифтом?

Вместо того чтобы ласками довести Зенни до оргазма, когда она, задыхаясь, выкрикнет мое имя, я снова беру скалку, скорее для того, чтобы чем-то занять руки (хотя смутно помню, что ужин все еще находится на разных стадиях приготовления).

– Именно это и было моей первой мыслью, – признаюсь я, раскатывая слоеное тесто. То, как ее глаза следят за моими предплечьями, пока я работаю скалкой, еще больше лишает самообладания. – Но дело в том, что, если вдуматься, деловые переговоры – это дерьмовая вещь. Их главной целью является выяснить, что ты можешь получить от другого человека, не дав ничего взамен. И я не хочу, чтобы у нас было именно так.

Кажется, мои слова как-то влияют на нее, потому что она поднимает на меня взгляд, и ее глаза светятся доверием, а на лице появляется некая настороженность. Ее противоречия – доверие и защитная броня, смелость и застенчивость – для меня как кошачья мята. Они проникают в те уголки сознания, о существовании которых я даже не подозревал, дергая за невидимые нити в груди, которые я не могу определить.

Она, черт возьми, очаровывает меня.

– Значит, не деловые переговоры, – говорит она.

– Нет, – отвечаю я, раскатывая тесто, и оно тут же рвется пополам, что заставляет Зенни смеяться. В шутку бросаю на нее хмурый взгляд, пока пытаюсь уложить кусочки теста в форму. – Не переговоры. Что скажешь о встрече и оказании паллиативной помощи вместо этого?

Она слегка наклоняет голову, ожидая продолжения, что я и делаю.

– Понятно, что мы собрались тут не потому, что умираем, но, когда моя мама была на приеме у врача, мне запомнилось то, как они говорили. – Овощи наконец-то поджарились, я отставляю в сторону форму с тестом и начинаю смешивать начинку. – Я думал, мама придет туда, и ей начнут рассказывать о болевом пороге, побочных эффектах и тому подобном, но вместо этого они обсуждали мамины цели и приоритеты. Что для нее важно в последние дни жизни. Как она представляет себе свою смерть.

Заливаю начинку в запеканку, накрываю ее, возможно, неготовым тестом и отправляю в духовку. Затем поворачиваюсь к Зенни, которая внимательно наблюдает за мной.

– Тебе тяжело было об этом слушать? – интересуется она. – О том, как твоя мама говорила о смерти?

Я до сих пор помню кабинет врача, не приемную, а настоящий кабинет, уставленный книгами и фотографиями его семьи.

«Я просто не хочу испытывать боль», – сказала мама, и ее голос дрогнул, когда мой отец закрыл лицо руками. Это все.

– Да, – ответил я. – Было тяжело. Но оно того стоило. Уверяю тебя, я не собирался переводить разговор на грустную тему онкологии, потому что речь о нас и о более веселых вещах.

– Так кто из нас врач, а кто пациент?

Продолжая разговор, я начинаю убирать наведенный бардак.

– Думаю, что каждый из нас и врач, и пациент. И то и другое одновременно. Нам нужно выяснить, что важно для каждого из нас, каковы наши приоритеты. И еще нам нужно поговорить о границах, о том, чего мы не будем делать и от чего не откажемся, а также обговорить прочие детали, например, наши графики и тому подобное. Будет неловко, и некоторые вещи могут показаться слишком личными для двух людей, которые не очень хорошо знают друг друга, как и в случае с врачом паллиативной помощи и его пациентом, но таким образом мы начинаем с важной для нас информации.

– Хорошо. – Она согласно кивает, но при этом сильно прикусывая внутреннюю сторону щеки. – Ты начнешь первым.

– Я первый. Ладно. – Я смотрю на нее, все еще отскребая что-то от столешницы. – Самое важное для меня – это обеспечить твою безопасность, – говорю ей. – Я пообещал это твоему брату, и кроме того, я… я не смогу спокойно жить, если обижу тебя. Не могу отрицать, что хочу этого, хочу тебя, но это не может быть достигнуто любой ценой.

Молчание. Ее глаза прикованы к моим, на шее пульсирует венка.

– Хорошо, – наконец шепчет она.

– Зенни, прежде чем мы продолжим, мне нужно знать… Ты девственница?

Она смотрит на потолок и моргает.

– Вроде того?

Я заканчиваю уборку, бросаю губку в раковину и наклоняюсь вперед, опираясь локтями на гранитную столешницу.

– Объясни, что значит «вроде того».

– Ну, наверное, я должна сказать, что думаю по поводу девственности. Это нечто субъективное, придуманное мужчинами как система контроля женщин. И еще это гетеронормативно и ограниченно. Почему определенные половые акты сохраняют девственность, а другие ее отнимают? Если, например, я использую фаллоимитатор каждую ночь, но ни разу не трахалась с мужчиной? Почему анальный секс не считается? А что, если бы я была с кем-то и проникновение было бы невозможно по ряду биологических, эмоциональных или личных причин, сделало бы это наш секс менее значимым? Я навсегда осталась бы девственницей?

Я открываю и закрываю рот, потеряв дар речи, и мне немного стыдно за то, что на самом деле никогда так серьезно не задумывался о понятии девственности.

– Если мы про общепринятое понимание девственности, в старших классах у меня был парень, и я решила заняться с ним сексом, но в какой-то момент передумала, он остановился, и на этом все закончилось.

Я замечаю, как легко Зенни может произносить такие слова, как «трахаться», когда говорит о чем-то гипотетическом, но когда речь заходит о ней и о реальной жизни, она использует выражение «половой акт».

Я решаю отложить это на потом и спрашиваю:

– Это происходило по обоюдному согласию?

Мне не нравится, как она колеблется, прежде чем кивнуть, но все-таки кивает. Медленно.

– Мы можем поговорить об этом более подробно? Я не буду настаивать, если ты предпочтешь оставить все в прошлом, но для целей твоего «исследования» было бы полезно узнать, что будет для тебя новым опытом, а что вызовет негативные ассоциации. – Под конец мои слова звучат больше как вопрос, потому что я действительно не хочу на нее давить. Но при этом хочу позаботиться о ней и познакомить с тем, что доставляет наслаждение, которого она еще не испытывала, а это значит, мне не помешает узнать о ее прошлом.

Зенни выдыхает, но вид у нее решительный, а не встревоженный.

– Да, мы можем поговорить об этом, мне просто неловко, как ты и предупреждал.

– Ты не будешь против, если я буду обнимать тебя, пока мы говорим об этом?

Она прикусывает губу, стараясь скрыть радость, промелькнувшую на лице.

– Нет, – тихо соглашается она. – Я не против.

Я обхожу кухонный островок и снова становлюсь между ее ног, но на этот раз лишь на мгновение. Затем подхватываю ее за бедра и несу к одному из диванов.

Она взвизгивает от удивления, но крепко сжимает ноги вокруг моей талии и обвивает руками за шею. И внезапно у меня возникает желание держать ее вот так вечно – в плену ее бедер, слегка возвышающуюся надо мной и смеющуюся.

Я устраиваюсь на диване, удерживая ее на коленях, но на почтительном расстоянии от своего нетерпеливого члена. Я хочу, чтобы мы были рядом, вроде как обнимаясь, и я мог прикасаться к ней, говорить с ней и поддерживать ее, но при этом она в любой момент могла легко отстраниться или пересесть.

– Вот так разговаривают парочки? – шепчет она, глядя на меня сверху вниз, и улыбка все еще не сходит с ее лица. – Так ты разговариваешь со всеми своими женщинами?

Я провожу пальцем по ее подбородку.

– Понятия не имею, как разговаривают пары, – отвечаю я. – У меня никогда не было отношений. И нет, я никогда так не разговариваю с женщинами.

Она снова выгибает бровь, как кинозвезда.

– Это потому, что ты в принципе не разговариваешь с женщинами?

– Не умничай, – говорю я, шутливо ущипнув ее за ягодицу, и ее возбужденный смешок вызывает у меня сожаление, что я не снял с нее джинсы, прежде чем посадить к себе на колени. Я мог бы заставить ее улыбаться гораздо чаще, если бы мне не мешали эти джинсы. – Я разговариваю со многими женщинами. Я даже разговариваю с женщинами, которых трахаю. Хотя обычно, если у меня на коленях сидит женщина, она занята кое-чем другим вместо разговоров.

– Кое-че… – осекается Зенни.

Я улыбаюсь ей.

– С радостью покажу тебе все, что ты можешь делать у меня на коленях помимо разговоров, малышка.

«Шон Белл! Соберись!»

– Но сначала, – говорю я, – мы поговорим о неловком.

– Поговорим о неловком, – соглашается она.

– Расскажи мне, почему ты решила переспать с тем парнем в старших классах, – осторожно спрашиваю я. – Почему с ним? Почему тогда?

Она опускает взгляд на свои руки, которые теперь покоятся у нее на бедрах и беспокойно теребят ткань. Кажется, она собирается с мыслями.

– Знаешь, в теории он очень для этого подходил. Он был студентом Университета Рокхерства, я – ученицей школы святой Терезы. Он отлично учился, был звездой легкоатлетической команды, выполнял волонтерскую работу, в детстве мы вместе посещали мероприятия, организованные фондом «Джек и Джилл»… Мои родители его обожали. И он хотел заняться сексом. Я тоже этого хотела.

– А что ты делала до этого? С ним или с кем-то другим?

Она качает головой.

– Только целовалась. К тому времени как встретила Айзека, я целовалась с несколькими парнями. И мы с Айзеком обжимались несколько раз. Дальше этого дело никогда не заходило, потому что мы всегда были у меня в подвале и Айзек ужасно боялся, что достопочтенная Летиция Айверсон спустится вниз и потащит его за ухо в тюрьму или что-то в этом роде.

Я не могу не улыбнуться этому. В детстве я и сам не раз испытывал на себе суровые принципы справедливости миссис Айверсон. Но вернемся к обсуждаемой теме.

– Так подожди, он даже ни разу не удовлетворял тебя орально? А как насчет ласк пальцами? Имитации секса в одежде?

Мое откровенное использование терминов, кажется, немного смущает ее, но она берет себя в руки.

– Э-э-э, однажды, когда мы целовались, он дотронулся до моей груди, и все, – отвечает она. – Но он продолжал просить о большем, спрашивал, можем ли мы найти место, где побудем наедине, можем ли просто попробовать, так что я согласилась. Мы сказали нашим родителям, что останемся с ночевкой у друзей, а потом пробрались тайком в молодежный центр при церкви, где я работала добровольцем, у меня был ключ. И, как я уже говорила, мне это не понравилось, и я попросила его остановиться. И он это сделал. Вот и все.

Однако по тому, как она отводит взгляд, как сутулится, как ее голос нервно подрагивает, я понимаю, что это не вся история.

– А ты согласилась, потому что действительно этого хотела? Или потому что он тебе нравился и ты хотела и дальше нравиться ему?

– Шон, я на самом деле хотела, честно слово. Но я нервничала и, думаю… думаю, если бы он не настаивал, я бы предпочла подождать. Но мне казалось глупо все время отказывать своему парню, когда он хороший, понимаешь? Он был умный, красивый и всем нравился – почему бы не сделать это с ним? И я боялась, что потом буду сожалеть, если мы этого не сделаем.

Я собираюсь ответить, когда она прижимает палец к моим губам.

– Сейчас я понимаю, что не обязана была заниматься с ним сексом, – продолжает она, и я облегченно выдыхаю. – И, может быть, тогда я тоже это знала. Мои причины сказать «да», хотя и были сложными, но не объясняются принуждением.

– А сам секс? Как он подготовил тебя?

– Подготовил? – хмурится она.

– Возбудил тебя, – отвечаю я. – Чтобы ты стала влажной.

Она смотрит на меня сверху вниз, все еще хмурясь.

– Мы разделись, и он сказал мне лечь, что я и сделала. Потом надел презерватив и ввел в меня свой пенис… Что? – спрашивает она, увидев мое выражение. – В чем дело?

Дело в том, что я вне себя от злости.

– Он сделал тебе больно?

Она опускает голову и отводит взгляд.

– Откуда ты знаешь?

Я провожу ладонями по рукам Зенни, пытаясь найти способ объяснить.

– Это причинило бы боль любой женщине, когда она не готова, но девственнице… Я поражен, что после этого ты снова задумалась о сексе.

– Я не знала, – говорит она, снова теребя руками джинсы. – И он, вероятно, тоже. Просто было так больно, что я заплакала и умоляла его остановиться. Он остановился, но в какой-то момент я подумала, что он этого не сделает. На самом деле всего лишь секунда, и он ничего такого не сделал и не сказал, но именно в тот момент я поняла, что меня уберегла лишь порядочность разозленного мальчика-подростка. Он поступил правильно, но… – Ее голос срывается, и она снова сглатывает. – Прости, я не настолько расстроена, просто это так неловко.

– Продолжай.

– Он сказал, что первый раз должно быть больно и что мне стало бы лучше, если бы я потерпела. Он расстался со мной на следующий же день. Сказал, что хочет встречаться с девушкой, которой действительно нравится, а не которая лишь «притворяется». – Зенни замолкает, глядя на мои сжатые кулаки. – Шон?

– Продолжай, – говорю я на удивление спокойно. – Я просто стараюсь сдержать свою легкую ярость.

Ее губы растягиваются в улыбке.

– Все хорошо, правда. Это было, пожалуй, самое худшее.

– Самое худшее?

– Ну, – неуверенно продолжает она, вздохнув, – какое-то время это было в Твиттере. Парни из Рокхерста, его друзья, запустили хэштег #Зеннимонашка. Видели бы они меня сейчас, да?

– Господи боже, Зенни!

– Что?

– Ты пережила самый худший первый опыт из всех возможных. Ты была невероятно храброй и постояла за себя в тот момент… Затем тебя бросили, да еще и издевались.

– Это не… – Она замолкает, размышляет, затем начинает снова: – Мой рассказ кажется травмирующим, и да, иногда мне не хочется вспоминать об этом. Но даже тогда меня это не задело. Было очень неприятно, как сломанный палец на ноге. Это произошло, было больно, но я была в порядке, и сейчас я тоже в порядке.

Я беру ее руки в свои, пытаясь прочесть выражение ее лица. Если я и поверю кому-то с подобными эмоциональными откровениями, то, скорее, монахине. И ясный взгляд, которым Зенни смотрит на меня, не выдает никакой тайной боли, но я должен удостовериться. Если я собираюсь затащить ее в постель, то должен уберечь всеми возможными способами.

– Давай откровенно: с тобой действительно все в порядке?

Легкая улыбка.

– Да.

Не думаю, что она стала бы что-то скрывать после того, как я попросил ее быть честной, и поэтому продолжаю:

– И после этого никакого секса?

– После этого я целовалась еще с парой парней, но дальше поцелуев не зашло. И к тому времени, когда я снова почувствовала, что готова, мне не удалось найти кого-то подходящего. Пока не появился ты.

Это огромная ответственность. Я не озвучиваю свою мысль и никак этого не показываю, но, зная о ее первом дерьмовом опыте, понимаю, что наш простой эксперимент становится чем-то большим. Мне кажется, будто передо мной поставили какую-то вселенскую задачу исправить ошибки моего предшественника. Почитать эту женщину, которая заслуживает того, чтобы ее любили, заслуживает знать, какие приятные вещи может чувствовать и делать тело.

Естественно, я не верю в судьбу и тому подобное, поэтому то, что я сейчас испытываю, скорее всего, мое воображение. Верно? И то, как напрягается мое тело, когда я смотрю на эту храбрую, ранимую девушку и молча клянусь дать ей все, что могу… В этом нет ничего духовного, это просто биология.

Верно?

– А что насчет тебя? – застенчиво интересуется она. – Что ты делал?

– Просто считай, что я попробовал все, – отвечаю я.

– Все?

– Ладно, на «Порнхабе» есть несколько категорий, которыми я не увлекался, но по большей части – все.

– Что насчет возлюбленных?

– У меня никогда не было любимой девушки, и я ни с кем не встречался еще с колледжа.

– А почему? – спрашивает Зенни. – Это ведь нормальное явление – ходить на свидания?

– По большей части у меня нет времени. – Пожимаю плечами. – И, ну, я люблю покомандовать, как ты, наверное, заметила. Женщинам нравится такое в постели, но в реальной жизни моя властность доставляет немало проблем.

– Насколько ты властный?

Я на мгновение задумываюсь. Затем решаю.

– Ты действительно хочешь знать?

Мне совершенно не кажется, что ее зрачки расширяются, когда она отвечает:

– Да.

– Когда закончим с разговорами, я тебе покажу.

– В качестве поощрения?

– Да, милая, именно так.

Она пытается скрыть улыбку, когда я называю ее «милая», и я тут же решаю, что буду называть ее всеми ласковыми словами, какие только существуют, если это сделает ее такой очаровательно счастливой.

– Вернемся к разговору, – говорю я, и мой голос полон энтузиазма, потому что, черт побери, у меня стояк. Я хочу покончить с этим и перейти к ужину, а потом… ну, вы понимаете.

К поощрениям.

– Границы, – продолжаю я. – Мне нужно знать твои границы.

Такой откровенный разговор, кажется, возвращает ее в состояние спокойствия и уверенности, и в ее голосе снова звучат обычные звонкие нотки, пока она перечисляет вещи, над которыми явно уже размышляла.

– Никаких сцен с кровью и другими жидкостями и «тройничков». Если мы соберемся попробовать что-то извращенное, то сначала обсудим это, и у нас обоих будут стоп-слова. И, разумеется, я не могу рисковать забеременеть или заразиться какой-нибудь болезнью. Я уже несколько лет принимаю противозачаточные, чтобы справиться с мигренью, но все равно хочу пользоваться презервативами.

– Конечно.

Она выглядит удивленной, что я совершенно не возражаю на последнее условие.

– Я всегда пользуюсь презервативами, – говорю ей. – Здесь тебе не о чем беспокоиться. А со всем остальным мы легко разберемся.

– Ладно, хорошо, – продолжает она. – И это не должно мешать моей учебе или волонтерской деятельности, так что нам, возможно, придется проявить изобретательность касаемо наших встреч.

– Это я беру на себя.

Она сжимает мои руки.

– А у тебя какие границы?

Я рад, что она спросила, потому что последние двадцать четыре часа пытался определить допустимые нормы этого соглашения, отыскать любую этическую лазейку, любую формальность, за которую мог бы уцепиться и подумать про себя: «Я не плохой человек и поступаю так, чтобы помочь ей. Я могу сделать это, оберегая ее и одновременно давая нам насладиться тем, чего мы оба хотим».

– У меня есть одно условие и одно ограничение, – говорю ей. – Условие заключается в том, что наше дело никоим образом не будет связано с собственностью Кигана. То, что мы делаем в постели, никак не влияет на мои попытки найти новый приют… или на твои попытки опорочить мою репутацию в прессе, если ты захочешь продолжать.

– Договорились. – Ее глаза сверкают.

– А ограничение… Я не буду кончать.

Зенни выпрямляется, отстраняясь от меня, и скрещивает руки на груди.

– Прости, я чего-то не понимаю.

– Я хочу делать это с тобой… для тебя… но не собираюсь злоупотреблять положением и использовать тебя. Я не хочу, чтобы возникали какие-либо сомнения в том, что я делаю все это для тебя.

– Значит, ты вообще не собираешься кончать, когда мы вместе?

Честно говоря, я на самом деле не загадывал так далеко вперед. Только решил, что совесть не позволит мне кончить в рот монахини.

– Не знаю. Я…

– Потому что я на это не согласна, – перебивает Зенни. – Ты сказал, что в списке есть все, и в данном случае я отказываюсь идти на компромисс. – Она делает паузу, а затем продолжает: – Мне нужно, чтобы ты тоже получал удовольствие. В противном случае, мне кажется, я упущу что-то важное.

– Милая, в этом нет ничего особенного. Просто сперма.

Она качает головой, возражая.

– Для меня это что-то особенное. Времени всего месяц, и я не собираюсь ничего упускать.

Я потираю челюсть, пытаясь собраться с мыслями, чтобы найти какой-нибудь способ убедить ее, но, боже мой, все, о чем могу думать, это ее желание видеть, как я кончаю.

– Может, договоримся, – говорит Зенни, – что ты будешь кончать, когда мы вместе, но не я буду доводить тебя до оргазма? Не мои руки, или рот, или… ну, знаешь.

– Твоя киска?

– Моя киска, – повторяет Зенни, и теперь мы пристально смотрим друг на друга, думая об одном и том же. О том, как я проникаю глубоко в нее, даря ей блаженство.

– Договорились, – хрипло соглашаюсь я.

Она наклоняется вперед и целует меня. Сначала нежно, затем страстно, когда я целую ее в ответ, и придвигается ближе, чтобы потереться о мой возбужденный, жаждущий член.

– Мы уже закончили разговор? – спрашивает она, отрываясь от моих губ. – Пожалуйста, скажи «да».

Я улыбаюсь ее рвению и качаю головой, в последний раз нежно целуя ее, прежде чем отвечаю:

– И последнее.

Она стонет.

Но это нельзя игнорировать, и это не может ждать. Я снова беру ее руки в свои и провожу губами по костяшкам ее пальцев.

– Зенни, я не хочу продолжать без… Я имею в виду, я хочу знать, что есть…

Проклятье. Я не могу найти нужных слов. Это так же неловко и интимно, как говорить о сексе, и я безуспешно пытаюсь найти способ, как сделать это правильно.

Я начинаю снова, пристально глядя на нее снизу вверх.

– Ты молода. Ты так молода. Элайджа… он попросил меня оберегать тебя, и я почти уверен, что сейчас делаю совершенно противоположное. Я никогда раньше не встречался и не трахался с кем-то, кто мне небезразличен, или кого должен оберегать, и я жутко боюсь причинить тебе боль. Боюсь, что совершаю ошибку.

Ее медные глаза, такие мерцающие, серьезные и проницательные, пристально изучают меня. А потом она кивает.

– Хорошо, – просто говорит она.

– Серьезно? – спрашиваю, чувствуя некую неловкость и чувство вины, хотя совершенно не понимаю почему. – Зенни, я хочу, чтобы ты знала, что в любой момент можешь сказать «стоп» или «продолжай», рассказать мне о своих желаниях или сказать мне, что я мудак.

Последнее вызывает у нее легкую улыбку.

– Я никогда не побоюсь сказать тебе это, – говорит она. – И я доверяю тебе, Шон. Это не меняет настоящего, но я готова исследовать его вместе с тобой.

Ее доверие, которого я совершенно не заслуживаю, давит на меня тяжким грузом, и я ерзаю на месте, по-прежнему испытывая беспокойство и чувство вины.

– К тому же наш договор всего на месяц, помнишь? – добавляет она. – Нам не придется выяснять, как растить детей вместе.

– Разумеется, – соглашаюсь я, только теперь мне вдруг становится интересно, как бы выглядели наши дети, а ведь я никогда не хотел детей. Нет уж, спасибо. Но, черт возьми, у нас с Зенни были бы такие милые малыши! Я тут же представляю ее большой и упругий живот с моим ребенком внутри, представляю, как она сидит на кресле-качалке в какой-нибудь тихой комнате и кормит грудью нашего малыша, а я в это время у ее ног и с обожанием смотрю на нее снизу вверх.

Счастье.

Прямо сейчас оно зарождается в моей груди, еще такое хрупкое, что в любой момент может исчезнуть. Мне настолько незнакомы эти ощущения, что я замираю, уставившись на Зенни так, словно она – единственное существо в мире.

Она неправильно истолковывает мою реакцию и смеется.

– Шон, я просто пошутила насчет детей, не паникуй.

– Я…

– На самом деле, – продолжает она, не подозревая о моих фантазиях и незнакомом волнении, которое разливается в груди. – Я удивлена, что ты не произнес какую-нибудь речь о том, что я не могу влюбиться в тебя, пока мы вместе.

– Сомневаюсь, что для тебя это будет проблемой, – бормочу я, снова целуя костяшки ее пальцев, чтобы она не видела моего лица. Я не забыл о возможности появления чувств. На самом деле, почти в каждой второй книге саги об Уэйкфилдах где-нибудь да заходит речь об этом, когда герои впервые встречаются: «Я притворюсь, что ухаживаю за тобой в течение сезона, но мы не должны влюбляться», или «Поскольку я вдова, могу научить тебя, как ублажать будущую жену в постели, но, конечно, между нами все закончится в тот момент, когда ты обручишься». И тому подобное.

Но с Зенни мне это не грозит. Судя по ее разговорам, глядя на ее жизнь, я понимаю, что никогда не смогу соперничать в любви с ее Богом. Она будет трахаться со мной, использует меня в своих целях, а затем вернется в свою церковь с еще более крепкой верой. Ни на секунду в этом не сомневаюсь.

Хотя странно, как быстро эта мысль омрачает мое счастье.

– Это дым? – спрашивает Зенни, и я с испугом поворачиваюсь и вижу белые клубы дыма, поднимающиеся из духовки.

– А-а-а, черт, черт, проклятье!

Зенни грациозно пересаживается на диван, а я вскакиваю на ноги, чтобы спасти пироги в горшочках, не сомневаясь, что Мэри Берри назвала бы их «передержанными», и наш неловкий разговор внезапно обрывается.

XII

Пироги в горшочках подгорели только слегка, так что я посыпаю самые неудачные места большим количеством дорогущего сыра, и все готово. Раскладываю ужин по тарелкам, открываю пиво, и вскоре мы с Зенни сидим за маленьким столиком у окна, глядя на темнеющий город.

– Странно, – произносит Зенни, подув на кусок пирога на вилке. – Несмотря на неловкую тему разговора, сейчас я чувствую себя очень хорошо. Как будто позанималась спортом или вроде того.

Я не сразу отвечаю, потому что был занят разглядыванием ее сложенных в трубочку губ, когда она дула на еду.

– Согласен. Рад, что тебя наш разговор не спугнул.

– Меня не так легко напугать, – говорит Зенни, откусывая кусочек, и я наблюдаю за медленным скольжением зубцов вилки между ее губами, за взмахом ресниц, когда она наслаждается едой.

– Да, думаю, нелегко, – бормочу я, смутно понимая, что должен перестать пялиться на нее, но, черт побери, эта девушка охрененно красивая. Думаю, что с радостью сидел бы и наблюдал, как она подбивает баланс чековой книжки или просматривает ежегодник «Отчеты для потребителей» – настолько на нее интересно смотреть.

И она права. Атмосфера между нами приятная, чистая и заряженная положительными эмоциями.

– А, эта любовь покомандовать, – говорит она.

– Да.

Она кладет вилку и изучает меня с дерзким блеском в глазах.

– Пока что она меня не слишком впечатляет.

Я пристально смотрю на нее в ответ.

– Это вызов?

– Возможно.

– Я еще не начинал. – Делаю паузу. – Зенни, это не самая лучшая из моих черт. Но мне тяжело отказаться от нее ради людей, которых я… – Я замолкаю, потому что чуть не сболтнул лишнего. Мне становится страшно от того, насколько я не боюсь произнести это слово перед ней.

– Людей, которые мне небезразличны, – говорю я вместо этого.

– Людей, которые тебе небезразличны.

– Мои братья, моя мать, – продолжаю я. – Моя сестра, когда она была жива… Много пользы ей это принесло, – добавляю с какой-то застарелой горечью.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Зенни и делает это, не играя на моей очевидной жалости к себе. Она спрашивает так, словно интересуется погодой или тем, кто шьет мои костюмы.

– Я имею в виду, что все время чрезмерно опекал ее и настойчиво вмешивался в ее дела. Школа, парни, на какие вечеринки она собирается, полная ли зарядка на ее мобильном телефоне и помнит ли она уроки по самообороне, которые я упросил ее посещать до поступления в университет Канзас-Сити. И все это время она носила в себе эту рану, этот позор, груз того, что этот человек делал с ней, а я и понятия не имел. Я даже не догадывался, что не смог защитить ее, пока не стало слишком поздно.

– Значит, твоя забота о близких тебе людях проявляется в твоей властности, – говорит Зенни, – но однажды ты потерпел неудачу в своих глазах и с тех пор не впускаешь в этот круг никого нового.

– Я… – осекаюсь, потому что… блин, на самом деле, она права. Мои родители, братья, Элайджа – они уже были в моей жизни до Лиззи. Полагаю, после того, как она покончила с собой, я не позволял себе сближаться с кем-то новым, потому что это означало бы чувствовать ответственность и заботиться о них.

А самоубийство Лиззи доказало, насколько я на самом деле был неспособен оберегать окружающих меня людей.

– Не знаю, как тебе это удается, – говорю я, делая быстрый глоток пива, чтобы скрыть свой дискомфорт. – Заставлять меня говорить о всевозможном депрессивном дерьме.

Зенни тянется через стол, чтобы прикоснуться к моей руке.

– Шон.

– Да?

– У нас есть всего месяц, – тихо произносит она, – и я не твоя сестра.

Я вспоминаю вчерашние слова Тайлера, его предупреждение.

– Я это знаю, – говорю ей.

– Хорошо. Потому что я хочу, чтобы этот месяц был настоящим. В этом весь смысл: чтобы я пережила все, что оставлю в мирской жизни, и это не только секс, но и общение, дружба. Мы ведь друзья?

– Да, Зенни, – отвечаю, наблюдая, как огни вечернего города сверкают в ее глазах. – Мы друзья.

Она лучезарно улыбается.

– Отлично. Тогда это означает, что тебе не составит труда проявить свою властность. Мы друзья, и ты собираешься меня трахать, а это, по сути, все равно что быть моим парнем.

Об этом я как-то не подумал, и при мысли о том, что Зенни моя девушка, что она принадлежит мне, я испытываю невероятное удовольствие, которое невозможно игнорировать.

– Именно таких отношений я хочу между нами, пока все не закончится, – продолжает Зенни, не подозревая о безудержном счастье, разливающемся по моим венам. – Я хочу испытать, что на самом деле могла бы чувствовать твоя женщина.

– У меня никогда не было женщины, которую я называл бы своей, – тихо признаюсь я. – Ты первая.

– Серьезно? – Она старается скрыть улыбку при этих словах.

– Многое, на что я с тобой иду, в новинку даже для меня, Зенни. – И я говорю серьезно. Возможно, я перепробовал в постели почти все что только можно, но никогда не делал этого с женщиной, которая действительно была мне небезразлична. Женщина, которую я мог бы считать своей.

– Давай начнем прямо сейчас, – говорит Зенни, распрямляя плечи и отодвигая свою тарелку. – Скажем, я твоя девушка. Что бы ты сделал?

Я тоже выпрямляюсь.

– Прежде всего, ты должна знать, что я в любой момент перестану командовать. Просто скажи слово.

– Слово «мудак» подойдет?

– Да, – улыбаюсь я.

– Договорились. – Она слегка ерзает на месте, как кошка, ожидающая, когда по полу потянется веревочка. – Шон, серьезно. Я начинаю подумывать, что ты блефуешь.

– Я не блефую, милая. Именно поэтому я так успешен в бизнесе. – Делаю вдох, потому что для меня в новинку позволять своей естественной склонности к контролю выплескиваться не в семейные в отношения. Но мне нравятся эти ощущения, и какое же это наслаждение – позволить своему желанию, с которым я боролся с самого благотворительного вечера, исполниться и наконец проявить заботу о Зенни всеми возможными способами. Конечно, с Зенни оно принимает совсем иную форму, чем обычно с семьей: вожделение, влечение и стремление защитить переплетаются, выливаясь во что-то новое. Такого я никогда раньше не чувствовал.

– Для начала я хочу, чтобы ты доела то, что у тебя на тарелке. – Зенни хмурится: очевидно, она не ожидала, что я скажу что-то настолько обыденное.

– Зенни, доедай свой ужин. Я не буду больше повторять.

Прищурившись, Зенни берет вилку и начинает есть.

– Уже хочется назвать меня мудаком?

– Пока нет. – Она проглатывает кусок пирога.

Я улыбаюсь.

– Хорошо. Сними свою футболку.

– Что? – Ее вилка со звонким стуком падает на тарелку.

– Ты слышала меня, – вкрадчиво произношу я. – Я хочу видеть тебя, пока ты ешь. Хочу узнать, какого цвета твой лифчик, увидеть форму твоих маленьких сосков, когда они заострятся от холода и желания снова оказаться в плену моих теплых губ.

Она опять сглатывает, и на этот раз не потому что ест.

– Господи, – шепчет Зенни, и я не могу сказать, злится она или молится. В любом случае это не имеет значения. Она быстро стягивает с себя футболку и отбрасывает ее за спину.

Я одобрительно хмыкаю, наклоняясь вперед, чтобы получше рассмотреть. На ней бледно-лавандовый лифчик, цвет которого приятно контрастирует с темной кожей, и под тонкой тканью я вижу темные кружочки сосков, которые твердеют и превращаются в упругие бугорки.

Ниже виднеются слабые очертания ее ребер и почти стертый рисунок, похожий на мандалу, спиралью спускающийся к бедрам.

Студентка колледжа, которая иногда забывает поесть.

Студентка колледжа, которая, лежа в кровати, учит материал и от скуки рассеяно рисует на собственной коже.

В типичной для Зенни манере, одновременно бесстрашно и неуверенно, она расправляет плечи, ничего не скрывая от моего голодного взгляда, и нервно покусывает нижнюю губу.

– Прекрасно, – выдавливаю я и вижу, как моя похвала влияет на нее.

Хорошо. Я планирую много хвалить ее в течение следующего месяца.

– Теперь доедай, а я пока тобой полюбуюсь.

– Я… что?

– Доедай. Я знаю, что сегодня после занятий ты отправилась в приют и, скорее всего, ничего не ела с самого завтрака.

Уголки ее губ подрагивают.

– Может быть.

– И как часто ты настолько занята учебой и приютом, что не успеваешь поесть?

Зенни потирает рукой плечо и отводит взгляд.

– Часто, – признается она.

– Сегодня вечером этому настанет конец, – сурово заявляю я. – Ешь.

В какой-то момент мне кажется, что она произнесет слово «мудак» и велит мне остановиться. Ей не нужно, чтобы какой-то белый парень играл с ней в папочку, и ей определенно не нужно, чтобы кто-то обращался с ней так, будто она не способна позаботиться о себе. Но Кэролин Белл была социальным работником, пока у нее не диагностировали рак, один из братьев Белл служил священником, другой работает до изнеможения, как будто он вечный. Я видел, что происходит с загруженными работой людьми, и знаю, что гораздо легче оправдать бессонную ночь ради дела, чем потратить десять минут на приготовление бутерброда. Самым бескорыстным, самым целеустремленным людям необходимо разрешение позаботиться о себе. Они нуждаются в человеке, который в первую очередь будет думать об их благополучии, потому что сами они этого не сделают.

Слово «мудак» так и не слетает с ее губ. Ее глаза вспыхивают раздражением, затем в них отражается какая-то внутренняя борьба. Зенни прикусывает нижнюю губу, ее рука замирает над вилкой.

После недолгого молчания она берет ее и кладет в рот кусочек запеканки. Затем еще один, и еще, пока тарелка не пустеет. Я наблюдаю за ней все это время, вытянувшись на стуле и кайфуя от этого нового чувства – мощной смеси желания и дикого удовлетворения от того, что я могу позаботится о ком-то. А еще от того, как она ест приготовленную мной еду, и обещания, что вся эта гладкая кожа медленно покроется мурашками.

Она отодвигает тарелку и кладет вилку на стол, одаривая меня взглядом, в котором явно читается вопрос «Ну?». При этом ее тело слегка подрагивает от предвкушения, потому что она думает, будто я вволю накомандовался и теперь мы перейдем к той части, где я лишу ее почти-девственности.

Я безумно хочу это сделать. Но сначала у меня есть кое-какие планы. Потому что, если бы она на самом деле была моей девушкой, то все развивалось бы стандартно, но поскольку я официально согласился на проект «Сомнения», я намерен сделать для этого эксперимента все, что в моих силах. Соблазнение, проявление знаков внимания и властности, развлечение – все.

Я встаю, не утруждая себя тем, чтобы поправить возбужденный член, упирающийся в брюки. Я так долго был возбужден сегодня вечером, что перестал волноваться, заметно ли это. Зенни следит за тем, как я убираю со стола и ставлю посуду в раковину, и я не раз замечаю, как ее взгляд задерживается на очертаниях моей эрекции.

Я борюсь с желанием ухмыльнуться, но только пока мою руки и затем помогаю ей подняться со стула. Я провожу пальцем вниз по ее животу, обводя пупок, пока она не начинает дрожать.

– Зенни, я собираюсь расстегнуть твои джинсы, – предупреждаю ее. – Опустить молнию вниз, затем скользнуть пальцами в твои трусики и поиграть с тем, что там найду. Хорошо?

– Да, – выдыхает она, ее тело подрагивает под моими пальцами, когда я выполняю свое обещание, медленно расстегивая металлическую пуговицу на ее джинсах.

В ответ Зенни выдыхает – нервно, но решительно. Я не отрываю от нее взгляда, наблюдая за выражением ее лица и за тем, насколько ей комфортно, пока тяну вниз короткую молнию. Некоторое смущение – это нормально, как и определенная напряженность, но существует хрупкое равновесие между тем, чего она действительно хочет, и тем, на что ее можно подтолкнуть, и мне необходимо его соблюсти. Чтобы сделать все должным образом, чтобы раскрыть и развить ее физические влечения и желания, чтобы пробудить ее тело, месяца просто недостаточно.

Если бы я мог попросить о чем-то прямо сейчас, я попросил бы провести с ней год. Целый год, чтобы обучать ее, осыпать ласками, командовать и наслаждаться ею.

«Даже года будет недостаточно».

Эта мысль громко и напористо перебивает все остальные мои размышления, и я не уверен, что с ней делать, поэтому пока игнорирую ее. Мне нужно сосредоточиться на важном, а именно на трепещущей передо мной девушке, такой хорошенькой и нетерпеливой.

Я провожу кончиками пальцев по линии ее трусиков, сочетающихся по цвету и материалу с ее лифчиком. Без сомнений, это самое смелое нижнее белье, какое у нее есть, и, несмотря на его скромность (нет ни узких бретелек, ни сеточки, ни больших вырезов или какой-либо другой типичной отделки, которая превращает женское нижнее белье в изящное изделие), каким-то образом оно создает еще более восхитительный эффект, добавляя ее образу греховности. Моя почти девственница, моя без пяти минут монахиня, которая пытается быть непристойной, а вместо этого выглядит невиннее, чем когда-либо.

Я смотрю вниз, где провожу пальцами по верхнему краю ее трусиков, затем снова поднимаю взгляд к ее лицу.

– Детка, ты нервничаешь?

– Да, – признается она, кладя руки мне на плечи и сжимая в кулаках мою рубашку.

– В хорошем или плохом смысле?

Она на минуту задумывается, и я этому рад, потому что мне нужно, чтобы она была уверена. Мне нужно самому быть уверенным. Я не вешал ей лапшу на уши, когда сказал, что беспокоюсь о нашей разнице в возрасте, потому что вещи, которые хочу с ней делать, не просто непристойны, а прямо-таки порочно-непристойны. В таких желаниях не признаются при ярком свете дня, они заставляют краснеть даже такого мужчину, как я.

«Оберегай ее».

– В хорошем, – отвечает она. – Если бы ты… – Она замолкает.

– Скажи мне, Зенни.

Она делает глубокий вдох и впивается в меня взглядом.

– Я готова к большему. Да, я нервничаю, но это не страх, а волнение.

– Хорошо.

– Так что, – сглатывает она, – продолжай. Это приятно, мне нравится, и если я захочу, чтобы ты остановился, я назову тебя мудаком.

Эти слова заставляют мое горло судорожно сжаться. Ее согласие, в котором так типично для нее сочетаются осторожность и смелость, едва не заставляет меня забыть обо всех своих планах и просто целовать ее до тех пор, пока мы не окажемся на полу, охваченные страстью, и трахать мягкую ложбинку между ее ног до тех пор, пока я не избавлюсь от этого помешательства, тревожного влечения и собственнического чувства, которые уже испытываю, несмотря на столь короткое время.

«Шон, – ругаю себя, – прекрати это, черт возьми». Именно я пообещал ей, что сделаю это для нее, и я всеми силами буду придерживаться данного слова, даже если это меня убьет.

«Это для нее. Это для нее. Это для нее».

– Ладно, – произношу я, наконец-то взяв себя в руки. – Я верю, что ты назовешь меня мудаком, если потребуется. А теперь, дорогая, снимай свои джинсы. Так мне будет легче поиграть с тобой.

Она сбрасывает шлепки и небрежным движением снимает джинсы, и я понимаю, что меня странным образом притягивает это зрелище. Я платил бешеные деньги множеству женщин за то, чтобы они раздевались для меня, трахал светских жен, решительно настроенных продемонстрировать мне свое дорогое нижнее белье от «Ла Перла» или «Агент Провокатор», но я никогда не видел, чтобы девушка раздевалась вот так, просто и быстро, не устраивая представления. В каком-то смысле это кажется интимным и заставляет задуматься, от чего еще я смогу возбудиться, пока наблюдаю за ней: как она чистит зубы, как наносит лосьон или как завязывает шнурки на ботинках.

И вот она оказывается передо мной почти обнаженная, за исключением тонкого шелка. Ее соски умоляют, чтобы их втянули в рот, живот напряжен, и она заламывает руки перед собой, как будто хочет спрятаться от меня, но борется с желанием это сделать.

Я делаю шаг вперед, решив чем-нибудь занять ее руки.

– Положи руки мне на плечи, как раньше, – велю ей. И затем добавляю чуть строже: – Не прячься от меня. Ты невероятно красивая, и я буду пялиться на каждый дюйм твоего тела, пока не утолю свой голод.

Она снова кладет руки мне на плечи, на ее губах играет легкая улыбка. Могу догадаться почему.

– Тебе нравится, когда тебя называют красивой? – спрашиваю я, проводя губами по ее лбу. Затем по щекам. Ее ресницы трепещут от счастья, и я одновременно проклинаю и благодарю каждого мужчину до меня, который не дарил этой женщине всех заслуженных комплиментов и нежных слов. Это нелепо, ей двадцать один год, а ее никогда по-настоящему не баловали и не хвалили, и все же это радует меня, потому что иначе меня бы сейчас здесь не было, и я не смог бы дразнить ее нежную кожу выше трусиков.

– Ты прекрасна, Зенни, – говорю я, все еще касаясь губами ее щеки. Затем скольжу пальцами под резинку белья, и ее живот напрягается еще больше. – У тебя потрясающе красивое лицо, твое тело – просто произведение искусства. И я не могу перестать думать о тебе, о том, как ты просишь о чем-то и как споришь, как поддразниваешь, как разглагольствуешь и как сияет твое лицо, когда ты говоришь о том, что для тебя важно. Когда я называю тебя красивой, милая, знай, что я говорю именно об этом.

Она кивает, собираясь ответить, когда я задеваю большим пальцем небольшой треугольник коротких завитков.

– Боже, Зенни, – произношу я, и член начинает болезненно пульсировать. – О, детка!

– В чем дело? – шепчет она, наклоняя голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

– На диван, – хрипло велю, вытаскивая руку из ее трусиков, и слегка шлепаю по попке. – На спину.

Она отступает назад, неуверенно поворачиваясь в сторону гостиной и открывая мне вид на свою превосходную задницу. Ее ягодицы, достаточно упругие и при этом довольно мягкие, чтобы подпрыгивать при ходьбе, переходят в крепкие бедра, созданные для того, чтобы мои руки обхватывали их. Я уже мысленно представляю, как ее попка принимает форму сердечка, когда Зенни наклонится вперед для меня.

Чтоб меня.

Прерывисто дыша, она опускается на диван, темные локоны, словно нимб, окружают ее голову на подушках, а лифчик и трусики впиваются в тело, когда она устраивается поудобнее. И я подкрадываюсь к ней, как тигр, как хищник, как голодный мужчина, приближающийся к праздничному столу.

– Может, мне снять… – Зенни просовывает большие пальцы под резинку трусиков, но я останавливаю ее движения суровым взглядом.

– Я хочу сам это сделать, – говорю.

– Ты хочешь снять с меня трусики?

Ее большие пальцы замирают на месте, поэтому я присаживаюсь на корточки рядом с диваном и слегка покусываю их зубами, отчего она отдергивает руки, поднимая их к груди. А потом я прижимаюсь губами к ее бедру и позволяю своему дыханию согревать и щекотать ее кожу, пока произношу:

– Я не собираюсь просто снимать твое нижнее белье. Я сдеру с тебя этот шелк, как кожуру с фрукта, а затем полакомлюсь тобой. Буду наслаждаться твоими соками, разверну тебя, как рождественский подарок, и тогда ты поймешь, как это круто.

Она тяжело дышит, ее глаза медного оттенка расширены и темнеют, глядя на меня.

– Но сначала, – поворачиваюсь и целую ее бедро, проводя языком по краю трусиков, – тебе нужно кое-что знать.

На ее лице мелькает вспышка нетерпения, Зенни непроизвольно приподнимает бедра.

– Шон, мы уже это обсуждали…

– Нет, – бормочу я, касаясь губами ее пупка, что заставляет ее замолчать. – Это кое-что другое. Я знаю, что ты мне доверяешь, ты знаешь, что я доверяю тебе. И настало время показать тебе, что я сделал бы, будь ты моей… моей почти девственницей.

Ее живот подрагивает под моими губами.

– Да, – хрипло произносит она, облизывая губы. – Да… Я… я хочу быть твоей и чтобы ты делал со мной все, что захочешь.

– Ты моя, милая. Моя. – Я провожу пальцем по ее бедру, она судорожно вздыхает и дергается подо мной. – Моя маленькая девственница. Предыдущий парень не очень хорошо поступил с тобой. Верно? Он не знал, каким даром обладает твое тело и твоя сладкая маленькая киска.

Я добираюсь до края ее трусиков, и ее ноги сами раздвигаются.

– Он не рассказал тебе всего, что нужно знать.

Зенни выгибает спину, когда мои пальцы легким, словно перышко, прикосновением скользят к другому краю ее белья.

– Н-нет, не рассказал.

Я неодобрительно цыкаю.

– Ему следовало бы догадаться, что такая умная девушка захочет знать все. Он должен был понять, что ты захочешь услышать о своей киске. И о тех частях его тела, которые будут доставлять ему болезненный дискомфорт, пока ты не поможешь.

У нее перехватывает дыхание, а взгляд становится расфокусированным.

– Ты мне расскажешь?

– Непременно, солнышко. – Я вижу выпуклый язычок ее киски через трусики и представляю, какие манящие секреты скрыты под этой тканью. И когда провожу пальцем прямо по ее промежности, мать твою, да, она настолько возбуждена, что на белье появляется небольшое влажное пятно, когда я прижимаю ткань к ее плоти. – Я все тебе расскажу.

XIII

Я снова начинаю ласкать ее через трусики, и она вздыхает, пытаясь поддаться навстречу моей руке.

– Это твоя киска, солнышко, и она должна оставаться счастливой. Ее нужно ласкать языком, целовать и поглаживать. Она ведь сейчас горит от желания? Ей ведь что-то нужно?

Я вижу, что Зенни решает подыграть моей небольшой обучающей игре – но этот мимолетный полет мысли прерывается ее нетерпеливым прикусыванием губы. Зенни кивает в ответ на мой вопрос и раздвигает ноги еще шире.

Скольжу пальцами вверх по покрытым шелком складочкам к набухшему клитору и обвожу, нажимая чуть сильнее. Она выгибает спину и открывает рот в беззвучном стоне.

– Это твой прелестный маленький клитор, верно? – говорю я, лаская его и надавливая, отчего у нее поджимаются пальцы ног. – С ним нужно поиграть, когда он становится таким напряженным и жаждущим ласк, как сейчас, детка. Его нужно ласкать.

– Да… – Она сглатывает, ее ресницы подрагивают. – О боже!

– Твоя киска такая возбужденная, чувствуешь? – Мои пальцы подтверждают эти слова, скользнув под ее трусики.

– Д-да, – ахает она.

Какое-то время я ласкаю, поглаживая ловкими пальцами гладкую кожу.

– Когда она вот так намокает, значит, ей нужно внимание. Она нуждается в том, чтобы ее трахнули.

Вытаскиваю пальцы, наслаждаясь протестующим возгласом Зенни, а затем обхватываю края трусиков и стягиваю их вниз.

– Я мечтал об этой киске с самого благотворительного ужина, – хрипло признаюсь, не сводя глаз с соблазнительного холмика между ее ног, который появляется передо мной, когда я стягиваю белье. – Мне нужно увидеть ее сейчас. Только о ней и могу думать, только ее и желаю, когда просыпаюсь…

Я прерываюсь, потому что спустил трусики с ее бедер до колен, и как только шелк соскользает на пол, она – моя. Я могу насладиться ее видом, поиграть с ней, попробовать на вкус и трахнуть. Господи, какое же это пьянящее чувство, как глоток виски, как доза морфия, обжигающая вены и затуманивающая зрение.

Зенни снова сводит колени вместе после того, как помогает мне избавиться от остатков ее скромности, и я испытываю огромное удовольствие, скользя руками вверх по ее ногам и находя большими пальцами чувствительное местечко над коленями и с внутренней стороны бедер. На мгновение в голове возникает образ нас двоих: руки тридцатишестилетнего мужчины с безумно дорогими часами, сверкающими на запястье, гладкие и стройные ноги едва повзрослевшей женщины.

Это неправильно, я не могу возбуждаться от этого, не могу жаждать большего от одного только вида.

Но ничего не могу с собой поделать. Похоже, все причины, по которым я не должен этого делать – ее возраст, будущие обеты и тот факт, что она младшая сестра Элайджи, – только больше меня возбуждают.

Я раздвигаю ее ноги и наконец вижу то, от чего сходил с ума.

– О, Зенни, – говорю со сдавленным рычанием. – О, милая…

– Шон, – произносит она, и это все. Просто мое имя. Она дрожит всем телом.

Я не тороплюсь, наслаждаясь ее видом и запечатлевая в памяти каждый изгиб и каждую складочку. Волосы коротко и аккуратно подстрижены, киска гладко выбрита, словно напоказ. И когда веду большими пальцами от бедер к половым губам, я чувствую, какая она чертовски мягкая и шелковистая. Кажется, мой член, болезненно пульсирующий в брюках, вот-вот взорвется от напряжения. И я с трудом вспоминаю, почему решил следовать своему глупому плану, особенно сейчас, когда вижу ее великолепную сочную киску, жаждущую меня. И, мать твою, раздвинув большими пальцами ее складочки, я вижу ее самое сокровенное местечко, влажное, розовое и тугое.

Я издаю стон и зажмуриваюсь. А потом открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня с выражением отчетливого, безграничного доверия.

Я растворяюсь в нем, оно взывает одновременно к моим низменным и благородным инстинктам.

– Твоя киска – самое красивое, что я когда-либо видел, – заявляю ей. И затем, прежде чем она успевает возразить, рассмеяться или ответить, я наклоняюсь и дарю этому сладкому цветку первый поцелуй, не спеша пробую ее на вкус, ласкаю языком шелковистую кожу ее набухших складочек и маленький бугорок между ними.

Зенни издает что-то среднее между смешком и всхлипом – грубоватый звук, исходящий прямо из живота, полный удивления и желания. Я ухмыляюсь, прижимаясь к ее сердцевине, потому что много раз слышал заученные стоны и вздохи женщин, которые, по их мнению, хотят слышать мужчины. Но я предпочел бы смешок-всхлип Зенни всем другим звукам.

Я упоенно целую ее киску и, пользуясь тем, что у моего дивана нет подлокотников, устраиваюсь между ее ног на коленях прямо на полу; ее бедра сжимают мои широкие плечи, и я поспешно подхватываю руками ее попку, чтобы притянуть к своему лицу.

Как и во всем остальном, Зенни полна противоречий. Неопытная и зрелая, стыдливая, но доведенная до того состояния, когда ей уже все равно. Я чувствую это по тому, как она вздрагивает и извивается, когда я впервые провожу языком между ее ягодиц, по тому, как она решительно упирается пятками мне в спину и отчаянно цепляется руками за мои запястья, по тому, как сжимаются ее пальцы, задавая вопросы, которые, я знаю, ее гордость не позволяет произнести вслух.

«Хороша ли я на вкус? Тебе это нравится? Я тебе нравлюсь?»

Мой язык и мой голод отвечают за меня. Да, она чертовски хороша на вкус, чистая сладость с тем насыщенным оттенком, который, кажется, рассчитан на то, чтобы сводить с ума таких мужчин, как я. Да, мне это нравится, я изголодался по этому вкусу, изголодался, как смертный, который попробовал волшебный фрукт и теперь никогда больше не сможет есть ничего другого.

Да, она мне нравится.

Она мне слишком нравится, что вызывает беспокойство.

– Ты такая сладкая на вкус, – выдавливаю я, отстраняясь, чтобы перевести дыхание. – Такая чертовски сладкая. И ты пахнешь… – Я утыкаюсь носом и вдыхаю ее аромат, отчего она в смущении сжимает ноги вместе. Я позволяю ей, потому что благодаря этому прижимаюсь к ней еще теснее. Затем вдыхаю ее запах, неторопливо провожу носом вдоль набухших складочек к вершине клитора, а затем вниз между ее ягодиц, заставляя ее испуганно вздрогнуть.

Кладу руку ей на живот, чтобы она не шевелилась, и ласкаю пальцами ее холмик.

– Не двигайся, – велю ей. – Оставайся неподвижной для меня.

Ее глаза прикрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, а грудь вздымается от коротких, судорожных вдохов. Ее заострившиеся соски гордо проступают сквозь лавандовый шелк бюстгальтера.

– Это так приятно, – шепчет она. – Я просто волнуюсь… Я никогда…

– Я знаю. Вот почему я практически трахаю край дивана, пока вдыхаю твой запах и любуюсь тобой.

Ее губы приоткрываются от неприкрытой похоти.

– Правда?

– Приподнимись на локтях и посмотри на меня.

Она так и делает, и я знаю, что она видит – мое тело, склонившееся над диваном, мои бедра, бездумно трущиеся о подушки.

– Ты настолько возбужден? – бормочет она. – Из-за меня?

– Из-за тебя.

Она моргает, как будто не может в это поверить, что кажется мне безумием. Да, она собирается стать монахиней, но она великолепна, обворожительна, умна и непринужденно пленительна. Несомненно, у нее были мужчины, которые желали ее так же безумно, жаждали ее всем своим существом.

– Зенни, я всю неделю мастурбировал, думая о тебе. Каждый день мне приходится вытаскивать член из штанов и дрочить, чтобы просто трезво мыслить. Твоя киска – это все, о чем я мог думать целую неделю, и она даже прекраснее и вкуснее, чем в моих мечтах. Я хочу насладиться ею по полной.

– Хорошо.

– Хочу насытиться тобой.

Долгий судорожный выдох.

– Думаю, что тоже хочу насладиться тобой по полной.

Я одариваю ее озорной ухмылкой.

– Таков ведь наш план?

Она улыбается в ответ, затем ее улыбка превращается в очаровательное сосредоточенное выражение, когда я исследую пальцем ее складочки и медленно подразниваю влажную, мягкую плоть. А затем нежно и осторожно ввожу палец на треть, все это время наблюдая за ее лицом. Ее киска невероятно тугая и чертовски маленькая, и несмотря на то что она сочится от возбуждения, покрывая мой палец своими соками, даже кончик пальца все равно ощущается как серьезное вторжение.

Я судорожно сглатываю, представляя, как мой член будет внутри нее, обтянутый крепче перчатки.

Господь всемогущий, я вот-вот снова кончу в штаны.

– Вот так я подготовлю тебя к тому, чтобы ты смогла принять меня, – объясняю я ласковым голосом, пытаясь сосредоточиться на том, что мы делаем, и на «ПЛАНЕ, ШОН, на ГРЕБАНОМ ПЛАНЕ», который предполагает, что мы в какой-то момент окажемся в постели, и совершенно исключает то, что я засуну руку в штаны, чтобы ублажить себя.

По крайней мере не прямо сейчас.

Я ввожу палец чуть глубже и наблюдаю, как она морщит лоб, как будто не может определиться, больно ей или приятно.

– Я буду гладить тебя изнутри, ласкать и играть с тобой, пока ты не раскроешься, как бутон, – продолжаю я. – Пока не почувствуешь невыносимую пустоту. Пока тебе не станет больнее от того, что я нахожусь снаружи, а не внутри. – Я сгибаю палец, чтобы очень нежно надавить на особое место передней стенки ее влагалища, и она начинает мотать головой из стороны в сторону, а ее маленькая серьга-пирсинг в носу сверкает на свету.

– Шон, – произносит она, а на ее лбу и груди появляются первые капельки пота. – Мне кажется… я…

– Хочешь писать?

– Да, – признается она, закрывая лицо рукой. – О боже, мне так стыдно!

Я продолжаю ее ласкать.

– Все нормально. Позволь этому чувству пройти, милая. Перетерпи. Воспользуйся моими пальцами.

Она извивается, пальцы босых ног сжимаются и впиваются в диван, пока я сосредоточен на ее киске, а затем, как только вижу, что ее живот расслабляется, а паника переходит в удовольствие, я наклоняюсь вперед и провожу кончиком языка по ее возбужденному клитору.

– О, – выдыхает она. – Ах…

Я вылизываю ее неспешными и быстрыми движениями языка, одновременно надавливаю и двигаю пальцем внутри ее мокрого узкого влагалища, а затем моя пугливая почти девственница снова начинает паниковать.

– Я… – Зенни не может подобрать слова, но ее тело борется само с собой в поисках разрядки, а также страшась огромной волны ощущений, подступающей все ближе, и я решаю, что нужно немного подтолкнуть ее к приближающемуся оргазму. Я втягиваю в рот ее клитор и посасываю.

Ее реакция незамедлительная, волнующая и несущая удовлетворение. Нечто похожее на пронзительный стон эхом отражается от бетонного пола и стеклянных поверхностей моей квартиры, когда она еще сильнее вжимается ногами в диван и выгибается дугой, а мышцы бедер и живота напрягаются, как кожа барабана. Затем ее накрывает волной первого оргазма; мое имя слетает с ее губ, как молитва, вызывающая в сознании образы витражей и тканей, вышитых золотом, заставляя ее сжиматься и пульсировать на моем пальце и языке, когда она впервые кончает.

Это не последний раз. Это даже не последний раз сегодня вечером.

Не сводя глаз с ее прекрасного лица, наблюдая, как она беспокойно хмурит брови, как беззвучно произносит слова, как ее подернутые пеленой экстаза глаза с удивлением смотрят на меня, я ласкаю ее ртом и пальцем до последних отголосков оргазма. А затем, поцеловав в последний раз ее клитор, выпрямляюсь, вытаскиваю из нее палец и беру его в рот, чтобы облизать.

Ее глаза слегка расширяются, как будто она никогда не представляла себе ничего настолько развратного, как мужчина, облизывающий свои пальцы после того, как доставил удовольствие женщине. И я ухмыляюсь ей.

– Я делаю вещи намного порочнее, милая. Так что готовься.

XIV

Зенни смотрит на меня затуманенным взглядом, ее тело благоухает сексом, и она лежит в расслабленной и потрясающе очаровательной позе, раздвинув ноги и демонстрируя свою пресыщенную киску. Ее дыхание замедляется после полученного удовольствия, и я хотел бы смотреть на нее такую всю оставшуюся жизнь.

– Тебе понравились оральные ласки, милая?

– Очень, – шепчет она. – Повторишь, пожалуйста?

Я смеюсь, довольный ее энтузиазмом.

– В любое время, когда захочешь. Кажется, я как-то обещал тебе, что покажу, какое удовольствие могу доставить языком твоей попке.

Ее губы растягиваются в улыбке.

– Ты действительно это обещал.

Я все еще стою на коленях на краю дивана, поглаживая ее ноги, и стараюсь не обращать внимания на свой член, который тоже жаждет, чтобы его приласкали.

– Как часто ты мастурбируешь?

Зенни снова закрывает лицо рукой.

– Я не знаю, могу ли говорить об этом.

Я издаю звук, который в романе об Уэйкфилде назвали бы фырканьем.

– Зенни Айверсон, девушка, которая пришла сюда и потребовала секса, слишком застенчива, чтобы говорить о мастурбации?

– Это другое, – говорит она, уткнувшись в сгиб своего локтя. – Совершенно другое.

– Это тоже секс. И ты могла бы, кстати, рассказать мне о своем опыте, прежде чем я заставлю тебя сделать это у меня на глазах.

Она опускает руку и смотрит на меня со смесью любопытства и тревоги.

– Люди так делают?

– Люди устраивают оргии на тридцать персон и трахают себя фаллоимитаторами в форме молота Тора. Я бы сказал, что мастурбация перед сексуальным партнером – это самое безобидное, что можно сделать.

Мои слова снова заставляют ее улыбнуться.

– Я твой сексуальный партнер?

– Ты моя, – просто отвечаю я, заползая на диван и прижимаясь к ней.

– На месяц, – поправляет она.

– На месяц, – повторяю я. – Пока ты не станешь женой Иисуса или типа того. – Но это уже нюансы.

Я устраиваюсь между ее ног, зарычав, когда мой скрытый под одеждой член соприкасается с ее холмиком, и наклоняю голову, чтобы прикусить ее сосок, затем обхватываю руками ее плечи, приподнимаюсь на локтях и смотрю сверху вниз.

– Итак, расскажи мне, как ты прикасаешься к себе, когда остаешься одна, и как часто ты это делаешь.

Она отворачивает голову, но когда я вот так возвышаюсь над ней, ей некуда спрятаться от моего взгляда, от моих слов.

– Ты пользуешься вибратором? – спрашиваю я, целуя ее заостренный подбородок. – Или пальцами? Или зажимаешь подушку между ног и трешься об нее, пока не удовлетворишь себя?

Я достигаю желаемого эффекта, заставив Зенни слегка покраснеть, а ее дыхание – участиться.

– Я никогда не пользовалась вибратором, – шепчет она. – Но подушкой…

– Да?

– И мягкой игрушкой… На выпускной в школе мне подарили плюшевого мишку. Он лежит на моей кровати в комнате в общежитии. О боже, я не могу поверить, что рассказываю тебе об этом…

– Я тоже. Теперь буду мастурбировать, думая об этом, еще долгие годы, милая. Как ты используешь плюшевого мишку? Лежа на боку? Или ты ложишься на живот и трешься об него сверху?

– Я сажусь на него, – отвечает Зенни, закрывая глаза и все еще отворачивая от меня лицо. – Я кладу его между ног и двигаюсь на нем сверху, стоя на коленях.

– Черт! – Я издаю стон, утыкаясь в изгиб ее шеи, пахнущей розами. Образ Зенни в ее комнате в общежитии, трущейся своей киской о плюшевого мишку, едва ли укладывается у меня в голове. И мне прямая дорога в ад за то, что представляю ее в гольфах, окруженную девчачьими плакатами, едва повзрослевшую, удовлетворяющую свои потребности…

– Что? – неуверенно спрашивает она. – Наверное, мне лечиться надо?

– Нет, просто это настолько возбуждает, – бормочу ей в шею, – что я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить.

– Правда? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне. – Это тебя возбуждает?

Я беру ее руку и направляю вниз к неоспоримому доказательству того, насколько я возбужден.

– Сама потрогай.

Она проводит изящной рукой по моему члену прямо поверх брюк, ее нетерпеливое любопытство затмевает любую неопытность.

– Я никогда… – Она прочищает горло. – В тот раз с Айзеком мне не удалось увидеть его член. У меня никогда не было возможности посмотреть на эту часть мужского тела.

Я долго ее целую и, раздвинув ее губы своими, наслаждаюсь шелковистым прикосновением ее языка, пока Зенни не начинает тяжело дышать и извиваться подо мной. Затем я встаю на колени.

– Ты показала мне свою киску, – говорю я. – Теперь моя очередь показать тебе кое-что.

Взволнованная, она приподнимается на локтях.

– Ты собираешься заняться со мной сексом прямо сейчас?

Черт. Если бы.

– Пока нет, детка. Мы все еще на базовом уровне, а половой акт – это как минимум дипломная работа. Встань на колени.

Мы вместе передвигаемся так, что я стою прямо перед диваном, а она – на краю передо мной на коленях, глядя на меня своими большими глазами, как у школьницы. Она прикусывает губу, и я практически вижу ее в классе с таким же выражением лица – с широко раскрытыми глазами, сосредоточенной, готовой в любой момент поднять руку.

– Ты когда-нибудь расстегивала мужской ремень? – спрашиваю я, уже догадываясь, каким будет ответ.

Она медленно мотает головой.

– Нет.

– Зенни, расстегни мой ремень. Оставь его в шлевках, когда закончишь.

Если я и думал о том, что она похожа на школьницу, то это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас, когда она сосредоточенно хмурит брови и слегка морщит лоб. Она тянется ко мне с собранностью хирурга, пытаясь унять дрожь в руках, пока точными, осторожными движениями расстегивает пряжку ремня. А потом она снова смотрит на меня, когда ей наконец-то удается справиться с глянцевой кожей, которая скользит по металлу с неповторимым свистящим звуком.

Это единственный звук в комнате, за которым следует приглушенный лязг отлетающей в сторону пряжки. Такой знакомый, что мой член рефлекторно дергается.

– А теперь расстегни молнию, – приказываю я. – И будь осторожна.

Она следует моему приказу, моя маленькая отличница, осторожно раздвигая тонкими пальчиками молнию на брюках. Облупившийся золотистый лак на ее ногтях добавляет немного цветных бликов этому представлению, когда ей наконец удается спустить собачку молнии вниз. Этот звук действует на нас обоих – звук обещания, настолько безошибочно сексуальный, что даже монахиня понимает, к чему он ведет.

Молния расстегнута и разъезжается под тяжестью моего набухшего члена, все еще скрытого за мягким трикотажем боксеров. Зенни переводит взгляд с моего лица на совершенно очевидное очертание пениса под нижним бельем. Он заметно пульсирует под ее пристальным взглядом, и Зенни облизывает нижнюю губу.

Я издаю стон.

– Солнышко, не надо на меня так смотреть, иначе все быстро закончится.

– Неужели? – говорит она с нескрываемым любопытством и слегка польщенной улыбкой. – Только от того, что я смотрю?

– В твоем случае смотреть так же опасно, как трахаться. – Я делаю паузу. – Ну, почти. А теперь положи руки на колени.

– Хорошо, – шепчет она; от ее желания мне угодить почти перехватывает дыхание, пока я снимаю рубашку, чтобы показать ей себя. Я швыряю вещь на ближайший стул и, когда снова поворачиваюсь к ней, боюсь, что меня хватит удар.

Маленькая мисс «Я слишком смущена, чтобы говорить о мастурбации», стоя на коленях, наклоняется набок, потираясь своим клитором о щиколотку, а ее глаза пылают неукротимым желанием, пока она скользит взглядом по моему животу и груди вверх к обнаженным плечам и рукам.

Я медленно провожу рукой по выступающим кубикам пресса, и она шепчет:

– Ты снова выделываешься. – Но ее слова лишены сарказма, осуждения или требования остановиться.

– Черт возьми, да, я выделываюсь, – поддразниваю я. – Я сделаю все что потребуется, чтобы ты продолжала на меня так смотреть. – И я говорю серьезно. Я приложил много труда, чтобы заполучить такое тело, потому что жаждал гордости, которая сопутствовала ему, жаждал восхищения и ласк, которыми женщины одаривали меня, наслаждаясь моей фигурой. Но с годами, как и при любом выбросе дофамина, удовольствие от того, что мной восхищаются, померкло, и поэтому я продолжал поддерживать форму по банальным причинам. Я привык быть подтянутым, и физические упражнения стали неизменной частью распорядка дня. Мне казалось, потребуется усилие, чтобы остановиться.

Но, боже мой… Зенни смотрит на меня сейчас таким потрясенным и одновременно хищным взглядом, и я вспоминаю, что чувствовал, когда девушка впервые посмотрела на меня. Тогда я впервые в жизни почувствовал вожделение, которое исходило оттого, что я сам был желанным. Сейчас чувствую то же самое, что и тогда, это сексуальное напряжение покалывает кожу, которая внезапно становится слишком тугой, чтобы вместить все мои чувства. Слишком неподатливой, чтобы сдержать мое желание к ней, которое прямо сейчас такое же сильное, как бури в прерии. Огромное, как сама прерия. Определенно больше, чем возможности моего тела.

Зенни неуверенно протягивает руку, и я киваю головой. Да, она может, она должна, я заставлю ее, если она этого не сделает, потому что теперь, когда она наклонилась ко мне, мысль о том, что ее любопытные пальчики могут не коснуться меня, причиняет почти физическую боль.

– Прикоснись ко мне, – говорю я. – Дотронься до меня.

И она повинуется.

У меня едва ноги не подкашиваются, когда ее изящные слегка прохладные пальцы скользят по моему животу. Это прикосновение пронизывает до нервных окончаний и, словно музыка, струится по всему телу.

И это она только дотронулась до моего живота. Помоги мне господь, когда она прикоснется к моему члену.

– Ты такой твердый, – говорит Зенни немного удивленно и, приподнявшись на коленях, проводит руками вверх по моей груди, а я вижу мокрое пятно на щиколотке, которое оставила ее киска. Проклятье.

На самом деле, я настолько отвлечен ее удивлением, что забываю пошутить по поводу слова «твердый». Я вообще ничего не делаю, лишь наблюдаю за тем, как она исследует и ласкает пальцами рельефные мышцы моего пресса и спины. Она обхватывает меня руками, когда прикасается к спине, и, несмотря на мою настойчивую эрекцию, несмотря на бурлящую желанием кровь, ощущение того, что Зенни обнимает меня, едва ли не сильнее всего остального. Я хочу, чтобы она обнимала меня вечно, мне уже ненавистна мысль о том, что когда-то это прекратится.

Ее любопытные руки наконец добираются до резинки боксеров, сначала робко, легкими поглаживаниями, затем все смелее и смелее, когда она просовывает пальцы под ткань. Я позволяю ей найти свой темп, собраться с духом. Не из-за собственной пассивности и даже не из-за потворства своим желаниям (хотя не могу отрицать, насколько головокружительно это чувство – желание дать этой девушке все, чего она хочет. Я опасно близок к тому, чтобы отдать ей все без остатка). Но, честно говоря, я делаю это потому, что внезапно начинаю так же нервничать, как и она. Я чувствую такое же волнение и так же напуган тем, что скрывается за горизонтом моей собственной наготы.

Я не могу пошевелиться и уговорить ее сбавить темп – это немыслимо. Еще чуть быстрее, и мое сердце выскочит из груди от откровенной похоти, чуть медленнее – кровь воспламенится от отчаяния, и я просто умру.

Остается только смириться с ее темпом, этим сбивчивым темпом девственницы, но я бы не хотел, чтобы было по-другому.

Наконец ею овладевает либо смелость, либо нетерпение (зачастую это одно и то же), и я наслаждаюсь выражением ее лица, когда она стягивает с меня боксеры. Восхищение, ненасытное желание, а потом растерянность.

Мой эрегированный член оказывается на свободе, пульсирующий, разгоряченный, набухший. Я так долго находился в возбужденном состоянии, что широкая головка блестит от влаги. И я едва не вздрагиваю от потока прохладного воздуха, который касается моей плоти, а затем меня действительно пробирает дрожь при виде того, как она сжимает резинку моих трусов. Но я не могу сдержать смех, видя выражение ее лица.

– Не то, чего ты ожидала?

Я не могу истолковать взгляд, который она бросает на меня, хотя, если бы все же пришлось, я бы сказал, это что-то среднее между дерзким и разочарованным. Такое под силу только Зенобии Айверсон.

– Я не знаю, чего ожидала, – признается она. – Но он такой… бугристый.

– Думаю, слово, которое ты ищешь, – большой.

Она закатывает глаза. Передо мной на коленях самая красивая девственница в мире, мой член у нее перед лицом, и она закатывает глаза. Мое эго немного уязвлено.

Хотя мой член совсем не против.

– Нет, – медленно произносит она, – бугристый. Как вот здесь. – Зенни нежно проводит пальцем вверх по одной из вздутых вен на члене, и я мучительно шиплю сквозь зубы.

Она поднимает на меня встревоженный взгляд.

– Тебе больно?

– Нет, – выдавливаю я из себя. – Продолжай.

Она снова тянется к члену и начинает чертить пальцем сводящую с ума дорожку вокруг всех бугорков и неровностей, рисуя карту моих вен, проводит по чувствительной складке уздечки. Обводит головку, которая истекает от возбуждения. Затем опускается к основанию, обхватывая его пальцами, чтобы измерить толщину, и я ощущаю приятный прилив мужской гордости, когда вижу, что кончики ее пальцев не могут сомкнуться. Хотя гордость все еще вторична по сравнению с ощущениями, которые дарят ее прикосновения, потому что, черт возьми, она трогает мой член.

– Я хочу видеть тебя всего, – требует она, не ведая, какое влияние оказывает на меня. Ее взгляд прикован к моему телу, к моему прессу, члену и к тому месту, где мои расстегнутые брюки обтягивают бедра и задницу. Должен сказать, ее желание увидеть меня всего – это потрясающе, лучшая идея, которая когда-либо приходила кому-то в голову.

– Это можно устроить, – говорю я, поднимая ее на ноги, и увожу из гостиной в свою спальню. По привычке не включаю свет, это делает Зенни, а затем застенчиво улыбается, когда я оглядываюсь на нее.

– Я хочу все видеть, – говорит она, слегка пожимая плечами.

– Все, что захочешь, милая. – Я бы ни за что на свете не пропустил, как она исследует мое тело. Наслаждался бы этим бесконечно. И меня ни капельки не беспокоит то, насколько я влюблен в эту девушку – я никогда не испытывал ничего подобного ни к кому другому… Хотя, с другой стороны, я никогда раньше не встречал никого подобного ей, поэтому, возможно, меня это не шокирует. Может быть, при рождении меня запрограммировали боготворить только этого единственного человека, и я как будто начинаю что-то осознавать. (Это не мысль, даже не зародыш мысли, а что-то похожее на замороженный корень находящегося в стадии покоя растения, которое однажды, через годы, может дать росток, способный стать полноценной мыслью.) Начинаю припоминать, как давным-давно испытывал подобные чувства по отношению к Богу. Что много лет назад жил-был Шон Белл, который любил безудержно, бесстрашно, по-настоящему.

Она напоминает мне об этом.

Я пытаюсь высвободиться из штанов, и Зенни помогает мне. Я позволяю, потому что нет ничего приятнее момента, когда нетерпеливая женщина срывает с тебя одежду. Эта милая неопытность одновременно привлекательна и чертовски сексуальна.

– Хорошо, – поизносит она невозмутимо, когда я полностью раздет. – Ложись на спину.

Я устраиваюсь поудобнее, закидывая руки за голову, и наблюдаю, как она обходит кровать и снимает лифчик, а затем аккуратно вешает его на изножье. Зенни прекрасна, обнаженная, в моей комнате, огни города играют бликами на ее коже, когда она проходит мимо окон, а ее волосы ниспадают каскадами закрученных теней на пол и мою кровать.

Потом она забирается в постель, и я забываю обо всем остальном. Есть только она со своим абсолютным неумением притворяться и соблазнять. Она садится рядом со мной, скрестив ноги, как ребенок. Я вижу только ее любопытные пальчики, нервное покусывание губ и жадный взгляд, блуждающий по мне.

Она гладит мои руки и живот. Проводит по накачанным мышцам бедер и груди. Затем спрашивает, как называются мышцы в районе ребер (зубчатые), и боюсь ли я щекотки (да, но только на ступнях). После чего спускается к суперчувствительной коже у члена и ласкает мошонку – не для того чтобы возбудить меня, а чтобы узнать, насколько она тяжелая и большая. А потом, заметив, как мое тело реагирует на прикосновения, она, кажется, решает поэкспериментировать. Молча наблюдает, как сильно я дергаюсь, когда она проводит пальцами по внутренней поверхности члена, как активно постанываю, когда она обхватывает его рукой, насколько громко ахаю и хватаю ртом воздух, когда она скользит кулаком по всей его длине.

Я ворчу, когда Зенни переключает свое внимание на что-то другое, но благодарен, потому что мне все равно приятно, что она продолжает исследовать мое тело. Меня возбуждает, насколько все для нее ново: например, мои ноги и руки гораздо больше, чем у нее, а волосы на моих бедрах и икрах жесткие и отчетливо различимые на фоне ее шелковистых ног. Мне кажется, что она целый час поглаживает дорожку волос от пупка к паху, и мне приходится сжать одеяло, чтобы не выгнуться дугой. Затем обводит ногтями с облупившимся золотым лаком ореолы моих сосков, и я вынужден стиснуть зубы и закрыть глаза, чтобы сдержаться и не схватить ее.

– Повернись, – говорит она, и я повинуюсь.

Она проводит руками по бедрам вниз, по напряженным мышцам икр, спускаясь к ступням, где обнаруживает доказательство того, что я действительно боюсь щекотки. Изучает изгиб моего позвоночника, широкий разворот плеч и то место на затылке, где мои волосы начинают завиваться, если слишком долго не стричься.

Затем я чувствую, как она садится на меня, поддерживая себя руками, и я подавляю стон, уткнувшись в кровать. Дополнительный вес, прижимающий мой член к матрасу, просто потрясает в худшем смысле этого слова.

Или ужасает в лучшем смысле. Не могу определиться.

Она скользит руками вверх по спине, а затем снова спускается к моим ягодицам, поглаживая их неспешными изучающими прикосновениями, которые, кажется, рассчитаны на то, чтобы свести меня с ума от желания. Потом сжимает их, отодвигается назад по моим бедрам, а затем делает кое-что такое, от чего у меня поджимаются пальцы на ногах.

Она раздвигает мои ягодицы и с любопытством проводит пальцем между ними.

Я снова издаю приглушенный стон в матрас.

– Ты в порядке? – спрашивает она. – Может, мне не стоит?..

– Нет, нет, определенно стоит.

– Тебе нравится, когда тебя тут трогают? – Она снова прикасается ко мне и на этот раз обводит подушечкой пальца мой анус. Я испытываю фейерверк ощущений и чувствую себя ужасно порочным, чертовым грешником.

– Не знаю, – выдавливаю я, мой голос приглушен одеялом. У меня такой стояк, что я вот-вот умру, если не трахну ее, если не кончу. – Никто никогда раньше не прикасался ко мне там.

Зенни задумчиво хмыкает, как будто она – мой личный антрополог, первый человек, который обнаружил и обследовал Шона Белла, а я остаюсь неподвижным и чувствую напряжение каждой клеточкой своего тела. Я хочу перевернуться и притянуть ее к своей груди, хочу прижаться губами к ее губам, хочу, чтобы она обхватила ногами мою талию, и я проник в это влажное, сладкое местечко между ее ног.

– Поверить не могу, что никто раньше не прикасался к тебе здесь, – говорит она, нажимая пальцем на мой вход и одновременно поглаживая большим пальцем промежность. – У тебя было так много секса… Как такое вообще возможно?

Я не знаю, как ей объяснить, почему так происходит. Как одни и те же три или четыре действия просто закручиваются в надоевшую карусель, отличающуюся только человеком, с которым вы находитесь, и как путешествие становится испорченным, когда вы добираетесь до пункта назначения. По мнению многих, я щедрый любовник, но это только потому, что киски возбуждают меня. На самом деле это эгоистично, и весь мой секс построен на корыстных побуждениях. Я просто оправдываю себя тем, что занимаюсь сексом с такими же эгоистами, как и я сам.

В любом случае я не могу описать это, потому что забыл все слова, – их вытеснили из головы волны мучительного желания. Но даже если бы мог, все равно не стал бы ничего объяснять. Не хочу, чтобы Зенни знала, каким банальным может быть секс, хочу, чтобы она воспринимала секс как откровение. Как своего рода прозрение, которое может посоперничать с другими религиями.

Но мне все равно нужно ей что-то ответить, поэтому в шутку говорю, ну или настолько близко к шутке, насколько возможно при моем возбужденном состоянии:

– Ну, знаешь… Людям не интересно, они не хотят ничего усложнять. Хотят просто получить удовольствие и быть свободными.

Она не шутит в ответ, лишь проводит руками вниз по ягодицам и останавливается на бедрах.

– Как это вообще кому-то может быть не интересно? – В ее тихом голосе сквозит недоверие и легкое обвинение.

Я оцениваю степень восхищения, которое испытываю от тепла ее тела на своих ногах. Я даже не вижу ее, не прикасаюсь к ней, мой член далеко от ее тела, и все же это самое сильное сексуальное ощущение, что я когда-либо испытывал.

– Не знаю, – наконец отвечаю я. – Не знаю.

Еще несколько минут мы продолжаем молчать, и я лежу, вытянувшись на кровати и из последних сил стараясь не двигаться – все для того, чтобы она могла касаться меня и исследовать мое тело ради удовлетворения собственного любопытства.

– Перевернись на спину, – просит Зенни через некоторое время. – Я хочу увидеть твой… – застенчивая пауза, – твой пенис снова.

Я не дразню ее за использование латыни. Мне уже просто не до этого, потому что я умираю от желания. Переворачиваюсь и подставляю свой изнывающий член прохладному воздуху; знаю, я говорил, что не позволю ей довести меня до оргазма (и говорил серьезно), просто хочу, чтобы она снова прикоснулась к нему. Только один раз, совсем ненадолго.

– Значит, когда ты не… возбужден… он не такой большой? – спрашивает Зенни. Она опускается на колени между моих ног и скользит руками вверх по моим бедрам, обхватывает мошонку. Ее большие пальцы встречаются в чувствительном местечке прямо под ней, и мой член вздрагивает, как будто его подключили к автомобильной зарядке.

– Нет, – отвечаю я, мой голос такой хриплый, что уже почти не похож на голос.

– А потом он становится…

– Твердым, – заканчиваю я, пытаясь подтолкнуть ее к тому, чтобы она не использовала термины из учебника.

– Потом он становится твердым, – продолжает она, – всякий раз, когда ты возбужден?

– Да. Именно тогда мне нужно трахаться.

– А когда тебе не с кем трахаться? Что ты делаешь?

Я показываю ей: обхватываю член рукой и тяну вверх. Удовольствие пронзает пах, и мне приходится напомнить себе, что это всего лишь демонстрация, что она учится, что это часть плана и я не могу просто довести себя до оргазма, как мне этого хочется.

Я двигаюсь медленно, чтобы она могла видеть, что именно заставляет меня извиваться, чтобы могла запомнить равномерный ритм, который мне нравится, и хватку. А как она смотрит на меня – ее пламенный взгляд прикован к моему напряженному животу и бугрящимся бицепсам, к набухшей головке, которая раз за разом выглядывает из моего кулака.

– Можно я попробую? – спрашивает Зенни робким и одновременно возбужденным голосом. Бог ты мой, это самое сексуальное, что я когда-либо слышал!

– Да, детка. Конечно, можешь.

Я убираю руку и наблюдаю, как она сжимает мой член, немного неуверенно и без необходимого давления.

Но этого все равно больше чем достаточно. Ее лицо принимает решительное выражение, пухлые губки сосредоточенно сжаты, и пирсинг поблескивает, когда она морщит нос. Ее волосы ниспадают на плечи бесчисленными темными спиралями, грудь с сосками в виде тугих маленьких бусинок, грудная клетка и живот дрожат от прерывистого дыхания, которое она не может полностью контролировать.

Я закрываю лицо руками, чтобы не видеть Зенни, потому что даже ее неопытность чертовски привлекательна. В ней всего так много, слишком много, и я должен испытывать волнение, должен быть напуган тем, что у нее есть такая власть надо мной, но я не боюсь, и, возможно, именно это самое страшное.

Я позволяю ей экспериментировать с ритмом, темпом и хваткой, попробовать обводить и сжимать основание члена и ласкать головку, я позволяю ей все, что она хочет, и просто делаю все возможное, чтобы удержаться, чтобы сдержать свое обещание и не кончить от ее прикосновений.

Хотя это ад. Это агония.

Наконец она находит сверхчувствительную зону – снизу, прямо под головкой, и через несколько секунд я выгибаюсь дугой и тяжело дышу. Осмелившись выглянуть из-под своих рук, я вижу, как она впивается зубами в нижнюю губу и зачарованно смотрит на мой твердый, как сталь, член. Зенни рассеяно ласкает свою грудь свободной рукой, как будто не может не трогать себя, пока касается меня, как будто даже не осознает, что делает это.

Я кончу, если она не остановится.

– Хватит, – рычу я, садясь, и быстро хватаю ее, а она мило взвизгивает от удивления.

– Но я хочу увидеть, как ты кончаешь, – говорит она в моих объятиях. – Ты обещал, что я увижу, как ты кончаешь.

Зенни слишком совершенна, чтобы не поцеловать ее, поэтому я так и делаю. Прижимаюсь к ее губам своими и трахаю ее рот языком так, как хочу трахнуть ее киску.

– Ты увидишь, как я кончу, принцесса, – шепчу ей в губы. – Увидишь.

Ошеломленная поцелуем, она расслабляется в моих объятиях и, дыша со мной одним воздухом, неуверенно отвечает на поцелуй. Ее руки похожи на кошачьи лапки, когда она массирует пальчиками мою обнаженную грудь.

– Я хочу, чтобы ты кончил сейчас, – наконец удается ей произнести. – Сейчас.

– Сначала кое-что другое. – И если раньше мне нравилось, как Зенни восхищалась моим накачанным телом, то теперь я получаю еще больше удовольствия от того, что могу без усилий поднять ее на руки и положить поперек кровати лицом вниз, чтобы по полной насладиться вкусом ее попки и нежных складочек.

А потом выполняю свое обещание, данное ей в тот благотворительный вечер.

Зенни снова взвизгивает, когда, раздвинув ягодицы, я касаюсь ее языком между ягодиц, и мне приходится обхватить рукой ее бедра, чтобы удержать на месте. Она дрожит и судорожно дышит, пытаясь подняться на колени в инстинктивном движении спрятаться.

– Шон, – выдыхает она. Я слышу, как она царапает ногтями одеяло. – Это… я…

Я знаю, что она хочет сказать. Остановившись, я провожу кончиком носа между ее ягодицами, приближаясь к той дырочке, которой она стесняется.

– Не волнуйся, милая.

– Знаю, но так я слишком открыта, – протестует она, протягивая руку назад, чтобы прикрыться от меня.

– Конечно, и еще я могу вдыхать твой запах и пробовать твой вкус. Вот почему мне это нравится. – Я ловлю ее руку и направляю к своим волосам. – Вот. Всякий раз, когда тебе покажется, что ты этого не вынесешь, дергай меня за волосы вместо того, чтобы пытаться отстраниться.

Она легонько дергает меня за волосы.

– Я не хочу причинять тебе боль.

– Оно того стоит, – заверяю я и затем снова наклоняюсь вперед, позволяя ей почувствовать все – прикосновение моего носа к ее заднице, когда я ласкаю ртом ее киску, покалывание щетины и даже легкое царапанье зубов. Это грязно и восхитительно, и ее вкус – головокружительное сочетание сладости, соли и землистых ноток – на моих губах, лице и языке. Зенни может быть застенчивой, смущенной, неопытной от пупка и выше, но здесь, внизу, она настоящая женщина. Ее влагалище знает, чего хочет, оно влажное и мягкое, а клитор набухает, как маленькая ягодка. И даже все еще издавая сдержанные, неуверенные стоны удовольствия, Зенни снова прижимает бедра к моему лицу и раздвигает ноги еще шире, позволяя мне спуститься ниже и вобрать в рот ее возбужденный бутон. Она по-прежнему держит меня за волосы и, как прилежная ученица, делает, как ей велят, дергая меня за волосы всякий раз, когда на нее накатывает волна стыда или неловкости. Но со временем ее поведение меняется, и она чуть не вырывает клоки волос, пытаясь притянуть меня ближе к себе, чтобы я пожирал ее свои ртом жестче, быстрее, яростнее…

– Еще, – выдыхает она. – О боже мой, еще, еще, еще, еще…

Черт, я хочу трахнуть ее прямо сейчас. Прямо здесь, поставленную раком на моей кровати, такую возбужденную и умоляющую. Я бы протиснулся в эту узкую дырочку и показал ей, как приятно кончать на члене.

На самом деле я даже встаю на колени позади нее, прежде чем прихожу в себя и вспоминаю: «У НАС ЕСТЬ ПЛАН, ШОН, ГРЕБАНЫЙ ПЛАН!», после чего нежно провожу рукой по ее спине и ввожу в нее один палец. Я легко нахожу то место, которое до этого сводило ее с ума, и ласково надавливаю на него, заставляя Зенни стонать в матрас. Я прижимаюсь к ней всем телом, наслаждаясь ощущением того, как ее гладкие ноги трутся о мои грубые бедра и как хрупкие лопатки впиваются в мою грудь. Наслаждаясь упругой округлостью ее попки, которая вжимается в мой пах, когда я заменяю указательный палец большим и потираю ее клитор средним и указательным.

Ее крики смешиваются со стонами, она выгибается и извивается подо мной, и я наслаждаюсь этим, особенно слыша собственное имя в этих беспорядочных звуках: «Шон, о, Шон, о боже, продолжай, продолжай, еще, еще, еще, Шон, еще…». Зенни подобна океану, чьи волны взбиваются в беспокойную пену штормом, сопровождающимся молниями и электрическим напряжением. Я целую ее везде, пока довожу до оргазма. Зарываюсь лицом в кудри и вдыхаю запах ее волос, покусываю затылок, касаюсь губами щеки, уха и подбородка. А затем, пока целую и посасываю ее шею, она кончает подо мной, не сдерживая своего удовольствия. Из ее горла вырывается иступленный стон, яростный и беспомощный одновременно.

Я тоже доведен до агонии, не только потому, что акт безумно сексуальный, но и потому, что она яростно трется задницей о мой член. Я все еще чувствую ее запах и вкус, я полностью поглощен тем, как стенки ее влагалища сжимаются вокруг моего пальца и издают хлюпающие звуки. И мне приходится приложить сверхчеловеческие усилия, чтобы удержаться, не прижаться к ее заднице и не кончить прямо здесь и сейчас. Какое, нахрен, изгнание змей из Ирландии или стигматы, настоящее чудо в том, что мне удается сдержаться, пока Зенни выплескивает свое удовольствие мне на руку!

Достигнув пика блаженства, Зенни обмякает, ее кожа покрыта мурашками, а на лбу выступают капельки пота. Ее глаза закрыты, дыхание медленно выравнивается, и, пользуясь возможностью, я подхватываю ее на руки, заползаю обратно на кровать и устраиваюсь спиной к изголовью, а она уютно прижимается к моей груди.

Я целую ее в макушку и утыкаюсь лицом в волосы, потому что это приятно, потому что хочу целовать ее вечно. Не открывая глаз, Зенни поднимает руку и начинает рассеяно водить пальцами по моей груди. Ее длинные густые ресницы отбрасывают тени на щеки.

– Твоя очередь, – сонно произносит она.

– Все нормально, Зенни-клоп. – Это ложь. Я умираю, но при этом чувствую, что могу умереть, если перестану обнимать ее, так что, возможно, не такая уж большая ложь. Я был бы рад остаться здесь навсегда.

Она морщит носик, услышав детское прозвище.

– Знаешь, я уже больше не ребенок.

– О да, прекрасно знаю.

Она открывает глаза, проводит рукой по изгибу моей ключицы вверх, вдоль шеи, и скользит по линии подбородка. Когда поднимает на меня взгляд своих прекрасных глаз, я не могу удержаться, потому что хочу снова ощутить вкус ее губ, и мы долго целуемся, прежде чем она садится.

– И все же, серьезно, – нетерпеливо возражает она, – теперь твоя очередь. – На какой-то момент я практически чувствую себя виноватым, но это чувство почти сразу исчезает. Или, скорее, оно исчезает в тот момент, когда Зенни устраивается слева от меня и кладет мою правую руку на мой член. Обнимая ее другой рукой, я прижимаю ее к себе, и она опускает голову мне на грудь, наблюдая, как я трахаю свой кулак. Есть что-то необычайно эротичное в том, что она прижимается ко мне, наблюдая, как я мастурбирую. Это интимно и честно и совершенно не похоже на то, что обычно происходит в подобных ситуациях. Ничего, кроме самого акта – неистового, почти болезненного освобождения.

Зенни неторопливо проводит пальцами по дорожке волос, спускающейся от моего пупка к паху; пока я сжимаю свой член, она оставляет сводящие с ума круги вокруг основания, а затем спускается к моим яйцам, которые настолько напряжены, что мне почти больно.

– Когда ты испытаешь оргазм…

– Скажи «кончишь», – хрипло перебиваю я.

– Когда ты кончишь, – поправляет она себя, поднимая на меня глаза, – куда это денется? На живот? На твою руку?

Я откидываю голову на спинку кровати, пораженный. Зенни слишком сексуальна, неопытна и дерзка…

– Смотри, – хрипло отвечаю ей и спустя несколько часов воздержания наконец-то могу позволить себе испытать разрядку. Меня словно разрывает на части, тело скручивается в тугой узел, а затем лопается, и я оказываюсь там. За гранью. Падаю прямо в пропасть, перед глазами появляются яркие вспышки, а глубоко в паху разгорается жар и, подобно вулкану, выплескивается наружу густыми, мощными струями.

Горячие белые струи, похожие на краску, растекаются по всему животу, скапливаются в пупке, застревают в волосах, как толстые жемчужины, сползая обратно к члену, и, наконец, изливаются мне на руку. А я продолжаю мастурбировать, выжимая все до последней капли, пока из груди не вырывается протяжный стон мучительного блаженства.

Пока я не откидываюсь назад в полном изнеможении и тяжело дыша.

Зенни рассеянно проводит пальцем по сперме на моем животе, подносит его ко рту и облизывает, и при виде этой картины мой обмякший член болезненно пульсирует.

Она очаровательно морщится.

– Горькая.

Я смеюсь.

– Да, думаю, общее мнение таково, что вкус спермы ужасен. Обычно люди идут на многое, чтобы она не попала им в рот.

Зенни слегка пожимает плечами у меня на груди.

– Я хочу перепробовать с тобой все, – говорит она. – Даже то, что другие женщины не хотели.

Я ничего не отвечаю. Не могу, потому что внезапно к горлу подкатывает ком, который не дает произнести ни слова. Вместо этого я крепко прижимаю Зенни к груди, и мы долго сидим в обнимку, молчаливые и липкие. И все это время я размышляю о том, что испытываю чувства, которые такой взрослый мужчина, как я, не имеет права испытывать к такой молодой женщине, как она, и попросту не знаю, что мне с этим делать.

XV

– Нам нужно принять душ, – наконец говорю я довольно неохотно. – А потом можем лечь спать.

Она вздрагивает рядом со мной (уверен, она уже почти уснула), и ее локоны приятно щекочут мой подбородок, когда она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Ты хочешь, чтобы я осталась на ночь? – спрашивает она таким тоном, как будто я попросил ее пожертвовать почку.

И тут просыпается моя любовь покомандовать.

– Ты не поедешь за рулем так поздно. Это небезопасно.

Она закатывает глаза.

Это очаровательно, но я все равно щипаю ее за попку.

– Эй, я не шучу. Мне не нравится отправлять тебя домой так поздно, когда у меня здесь есть отличная кровать. И я превосходно обнимаюсь.

– Я все время возвращаюсь из приюта в такое время, – заявляет она. – И, хотя общежитие, в котором я живу, не внушает особого доверия, я могу за себя постоять.

Я сдерживаю свою первоначальную реакцию.

– Прости, ты сказала «не внушает доверия»? В смысле небезопасно?

– Пожалуйста, не будь как мои родители, – вздыхает она. – Там безопасно, если знаешь, что делаешь.

Стараюсь казаться спокойным.

– Ты переедешь после того, как примешь обеты? После окончания семестра?

Зенни кивает.

– Поэтому я хотела найти что-нибудь недорогое и небольшое пораньше. Нет смысла тратить деньги на большую квартиру, если все равно скоро съеду. К тому же, знаешь, мне кажется, это хорошая практика для жизни в монастыре. Просто. Экономно.

Мне в голову приходит импульсивная и безумная идея.

– Оставайся у меня.

– Думаю, занятия завтра начинаются не так рано…

– Не только на сегодняшнюю ночь. На весь месяц.

Зенни резко садится и поворачивается ко мне.

– Что, прости?

– Спи здесь, делай домашние задания, проводи время между учебой и приютом. – Чем больше я об этом говорю, тем легче мне становится. Тем более очевидным это кажется. – Подумай об этом… Ты переживала, что у нас не будет хватать времени, чтобы побыть вместе, и ты хочешь испытать все, чего лишишься, когда уйдешь в монастырь… Что может быть лучшим опытом, чем жить с кем-то вместе? Все время делить постель, есть, принимать душ, видеть его постоянно?

Она смотрит на меня и медленно моргает, выражение ее лица непроницаемо.

– Это не… Я имею в виду, мы не…

– Зенни, ты меня знаешь практически всю свою жизнь. Ты не можешь сказать, что мы едва знакомы, потому что это неправда. Ты не можешь возразить, что все происходит слишком быстро, потому что у нас есть всего месяц. – Беру ее руки в свои. – Я хочу, чтобы ты жила здесь. Скажи, что согласна. Скажи, что останешься со мной.

Она приоткрывает рот, как будто собираясь что-то сказать, но потом сжимает губы.

– Мне нужно об этом подумать, – наконец произносит она.

– У тебя возникает соблазн сказать «да»? – интересуюсь я, внимательно всматриваясь в ее лицо. – Ты этого хочешь?

Она слегка сжимает губы, когда пытается сдержать улыбку.

– Не могу отрицать, что в твоих словах есть определенная логика.

– К черту логику, – возражаю я, потому что так оно и есть. Потому что это действительно имеет смысл, но даже если бы было не так, я все равно умолял бы ее переехать ко мне. Потому что хочу ее, и мое желание сильнее и настойчивее, чем что-либо.

Потому что при мысли о том, что она оставит меня сегодня вечером, в груди начинает нестерпимо болеть, а представив, что она будет делать так каждый раз после секса, мое сердце разрывается на части.

Зенни, похоже, приходит к какому-то решению.

– Я останусь у тебя сегодня.

– А потом?

– Шон, я сказала, что останусь у тебя на сегодняшнюю ночь. Об остальном я подумаю позже.

– Вредина.

Резко, словно молния, она со всей силы дергает волосы на моей ноге, и на моих глазах наворачиваются слезы. Это детский поступок, и я отвечаю тем же: перевернув ее на спину, щекочу до слез. Ее щеки, должно быть, болят от такого сильного смеха.

Я снова возбужден, конечно, как же иначе, я ведь щекочу и тискаю податливую, счастливую девственницу. Поэтому даже не утруждаю себя скрыть от нее свой эрегированный член, когда наклоняюсь, чтобы поцеловать ее.

– Ты захватила с собой сменную одежду? – спрашиваю я. – Знаешь, я буду очень рад, если ты позаимствуешь мои вещи. – И в голове возникает образ Зенни, свернувшейся калачиком на диване в моих спортивных штанах и футболке… А следом другой образ – на ней лишь мой галстук «Чарвет» и ничего больше…

– Я взяла с собой сумку, – отвечает она, кажется, очень неохотно в этом признаваясь. – Я не была уверена в правилах и даже не была уверена, что ты согласишься на все это, но подумала, что лучше быть готовой, знаешь, на всякий случай…

Я целую ее в щеку и отстраняюсь, чтобы дотянуться до своих брюк.

– Она в твоей машине? Где ты припарковалась?

– На стоянке для гостей в крытом гараже, – отвечает она, и я мысленно делаю себе пометку достать для нее пропуск на парковку в моем здании, а также сделать ей собственный комплект ключей. Я не могу казаться невозмутимым или скрыть, насколько счастлив при мысли, что у нее будут ключи от моей квартиры. Я не поднимаю головы, чтобы она не увидела счастливой улыбки, которая не сходит с моего лица, когда я стараюсь справиться с незнакомыми эмоциями.

– Сейчас вернусь, – говорю ей, выбегаю из квартиры, схватив ее ключи, и поспешно спускаюсь в гараж. Как только добираюсь до ее машины, опираюсь руками на капот и заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов.

Я сошел с ума.

Слетел с катушек и еще даже не трахнул ее. У меня крыша поехала, а мне совершенно все равно.

Я понимаю, что, как идиот, улыбаюсь, глядя на помятый капот «Хендай Акцент» две тысячи пятого года выпуска, и пытаюсь остановиться, но не могу. Как будто какой-то механизм, отвечающий за работу моего рта, перестал взаимодействовать с мозгом. То же самое с сердцем, которое колотится так, будто я только что занимался сексом или заключил важную сделку. А я всего лишь предложил ей переехать ко мне.

Я не мистер Угрюмый Романтик, как Тайлер, и не мистер Импульсивность, как Эйден, но разница между мужчиной, которым я становлюсь рядом с Зенни, и тем, которым обычно бываю, ошеломляет. Она поразительна… но приятна. Всего один вечер, а я похож на гребаного новообращенного в храме Зенни.

Но затем я отпираю ее машину, чтобы найти сумку, и вижу кучу барахла, сваленного на заднем сиденье.

Коробки и пакеты, аккуратно подписанные разноцветными маркерами. На одной коробке написано: «Детская одежда – приют». На другой: «Прокладки/тампоны – приют». «Подержанные книги в мягкой обложке – приют». «Новые бюстгальтеры – приют». Еще пакет с абсолютно новыми мягкими игрушками из местного магазина игрушек, внутри аккуратно сложена расписка о пожертвовании. Пакет с дезодорантами и шампунем, тоже с распиской о пожертвовании внутри. Возможно, я смутно догадывался, что такие приюты, как у Зенни, существуют за счет подобного рода пожертвований наравне с денежными, но видеть, что это заднее сиденье завалено тем, на что, должно быть, потрачено много часов упорного труда: сбор и развозка, телефонные звонки, электронные письма и личные встречи – все это в очередной раз доказывает, насколько Зенни предана работе, помощи нуждающимся. Одно дело – время от времени выписывать чеки, но в результате этого провала с Киганом я знаю, что приют существует на очень скудный бюджет.

В пакете двадцать твердых дезодорантов. Как быстро они закончатся в таком приюте, как у Зенни? Через пару дней? Через неделю? На сколько хватает коробки с детской смесью? Или большого тюбика зубной пасты? Их потребности так велики, разнообразны и нескончаемы, а у приюта нет денег обеспечивать эти нужды, поэтому его работники вынуждены молить о помощи предприятия и другие благотворительные организации от имени своих нуждающихся. Они вынуждены просить милостыню за бедняков.

Эта работа, эта забота… Упорные попытки защитить их от всех тягот жизни…

Для этого требуется вера. Настолько сильная вера, что мне даже представить сложно.

Забрав рюкзак с переднего сиденья, я уже больше не улыбаюсь. Я вспомнил то, что уже знал, но благополучно забыл, одурманенный ароматом роз на ее коже и нежными пухлыми губами, – я ведь никогда не смогу соперничать с ее Богом. С ее призванием.

Из-за нее я теряю голову, но для Зенни я всего лишь небольшой привал на пути к святости.

* * *

Я молчу, вернувшись в квартиру. Зенни тоже остается молчаливой и, одарив меня слабой улыбкой, берет рюкзак и исчезает в ванной комнате, плотно закрыв за собой дверь. Спустя несколько минут включается душ.

Долгое время я стою у двери, постукивая пальцами по ручке, кожа зудит от желания оказаться с Зенни в душе. Хочу касаться ее влажной кожи, наблюдать, как на ее ресницах блестят капельки воды, прижимать ее теплое податливое тело к себе, пока слизываю ручейки воды с ее губ, ключицы, шеи…

Но одновременно я испытываю странные ощущения, увидев доказательства ее доброты в машине: они оставили неизгладимый след в моем сердце. Странные, потому что из-за этого я чувствую себя эгоистом, испорченным и бестактным, потому что у меня возникают опасения, что я с самого начала был прав – я опасен для нее, я очерняю ее душу и тело. А еще эти ощущения странные потому, что она безумно мне нравится, и она первая женщина, которая вызвала у меня такой душевный раздрай, но единственная, кого я не могу удержать.

К тому же в глубине души я понимаю, что ей, вероятно, необходимо побыть одной. Мы не трахались сегодня, но многое сделали в первый раз, не говоря уже о том, что откровенно обсудили вещи, которые обычно остаются невысказанными. И мне ведь удалось убедить ее остаться на ночь, поэтому, если ей нужно принять душ в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок, с моей стороны будет невежливо к ней вламываться.

Я убираю руку с дверной ручки и иду на кухню, чтобы навести там порядок.

Полчаса спустя, тоже приняв душ, я выхожу из ванной в полотенце с зубной щеткой во рту. Зенни в майке и шортах с изображением Винни Пуха и, похоже… Похоже она разворачивает наволочку?

Я прищуриваюсь, пытаясь понять логику происходящего, потому что на девяносто девять процентов уверен, что у меня есть наволочки. Я, конечно, не домохозяйка или типа того, но уже достиг того уровня зрелости, чтобы иметь запас наволочек. И они, кстати, довольно хорошего качества. Я велел своему помощнику выбрать что-нибудь дорогое, и он, можно сказать, нашел самое шикарное постельное белье, которое только можно купить.

Не зная о моем присутствии, Зенни берет подушку и аккуратно вытаскивает ее из наволочки, меняя на свою.

– Что ты делаешь? – растерянно спрашиваю я с полным ртом зубной пасты.

Она поворачивается ко мне и опускает взгляд на наволочку в своих руках.

– Это наволочка из дома. Она из атласа, – добавляет Зенни, как будто это все объясняет.

– Ну, мои из египетского хлопка, – заявляю, указывая зубной щеткой на кровать. – Их привозят из Парижа.

– Да, но твои парижские наволочки мне не подойдут. – Пара ловких движений, и подушка аккуратно вставлена в ее атласную наволочку.

В полной растерянности я снова прищуриваюсь, глядя на нее, и решаю, что это слишком трудный разговор для чистки зубов. Иду в ванную, чтобы прополоскать рот и вытереть лицо, затем возвращаюсь обратно в спальню.

– Мне нужно купить новые наволочки? – спрашиваю я. – Я купил плохие?

У меня такое чувство, что я чего-то не понимаю, когда она прижимает подушку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

– Нет, я уверена, что это отличные наволочки. Но они высушат мои волосы.

Высушат ее волосы?

Меня охватывает медленно нарастающий ужас.

– Они и мои волосы высушивают? – Пытаюсь украдкой поймать свое отражение в зеркале позади нее, задаваясь вопросом, не начали ли мои волосы иссушаться за последний год и сплетничали ли об этом у меня за спиной окружающие.

Теперь Зенни открыто хихикает над моим тщеславием. Я подхожу к ней, на мне лишь полотенце, и тихо рычу, когда ловлю ее взгляд на своей обнаженной и все еще влажной груди. Ее улыбка становится более застенчивой и одновременно плотоядной, в присущей для Зенни манере. Я хочу прижать ее к себе и зацеловать эту противоречивую улыбку до головокружения.

– Дело в моих волосах, – наконец отвечает Зенни, но не может оторвать взгляд от моего пресса. – Волосах черной девушки. Благодаря атласу они не так сильно сохнут или вьются, пока я сплю. Полагаю, что вся эта паника напрасна, у тебя хорошие наволочки.

Под всей этой паникой подразумеваются мои волосы, дает понять она, проводя пальцами по мокрым прядям и взъерошивая их у меня на лбу. Ее зрачки расширяются, когда она наблюдает, как капли воды скатываются по моим скулам вниз и капают с подбородка.

Мой возбужденный член того и гляди свалит полотенце, низко обернутое на бедрах, и я подхожу еще ближе, чтобы наклониться и поцеловать ее.

– Но атлас лучше разглаживает морщины… у всех, так что на самом деле у всех должны быть атласные наволочки, – говорит она. – Или шелковые, но шелк намного дороже. Хотя, думаю, ты не стал бы возражать. – Мне кажется, она пытается сейчас что-то сказать и уже близка к нервной болтовне, что совершенно не похоже на Зенни.

Что, скорее всего, означает: она нервничает. Черт.

В этом так трудно разобраться, черт побери. Обычно меня не волновало, если женщина, собирающаяся лечь ко мне в постель, нервничает. Во-первых, я никогда не позволяю женщине остаться на ночь, потому что в мою гостеприимность входят только душ и доставка до дома (джентльмен всегда платит за дорогу домой – помните об этом, дамы).

Во-вторых, если я почувствую хоть малейшую волну сомнений, исходящую от женщины, то все сразу же заканчивается. Я не заинтересован в том, чтобы затаскивать сопротивляющуюся женщину в постель по целому ряду этических и эмоциональных причин. И мне не интересно быть с женщиной, которая только притворяется, что хорошо проводит время.

Я могу с легкостью все это делать, потому что обычно не испытываю никаких чувств к женщинам, меняющимся в моей постели, и могу найти новую, которая с энтузиазмом согласится еще до того, как мы закончим с закусками. Но Зенни мне на самом деле небезразлична, и меня волнует все, что ее расстраивает, так что я собираюсь все исправить.

Верю, что она назовет меня мудаком, если перегну палку, но подхватываю ее на руки и осторожно бросаю на кровать, забираясь следом, сбросив полотенце. Ее взгляд прикован к моему эрегированному члену, налитому кровью и покачивающемуся между ног, и я неторопливо тянусь к выключателю и выключаю свет. Затем прижимаю Зенни к своей груди и просто обнимаю ее, не обращая внимания на пульсирующую горячую плоть, прижатую к ее теплому бедру.

Сначала Зенни напряжена и лежит неподвижно, стараясь не дышать, как будто вокруг ее палатки кружит злобный гризли, готовый растерзать ее из-за пустого пакета картофельных чипсов.

Но медленно, очень медленно, когда темнота сменяется размытым золотистым мерцанием городских огней за окном, она расслабляется, прижимаясь ко мне. Ее дыхание становится ровным и легким, а руки неуверенно ложатся мне на плечи и грудь.

– Все в порядке? – тихо спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. Но мне кажется, что это не полный ответ.

– А если откровенно?

– Хорошо.

Я глажу ее по руке, от запястья и до плеча, просто чтобы снова почувствовать ее кожу.

– Тебе меня не напугать, Зенни-клоп. Я никуда не денусь.

«Никогда» – это следующее слово, которое мне хочется сказать.

Но я его не произношу.

– Думаю… – Она откашливается и теребит простыню. – Я думала, ты собирался заняться со мной сексом сегодня вечером. Типа мы заберемся в постель, и все начнется. И я была готова к этому, но вдруг почувствовала себя такой глупой и незрелой. Как будто ты захотел бы трахнуть меня в этой пижаме с Винни Пухом, и ты, возможно, даже передумал после того, что мы делали сегодня вечером, может, я сделала что-то не так, или была противной на вкус, или должна была…

Я целую ее, заставляя замолчать.

– Я прямо сейчас докажу тебе, что ты прекрасна на вкус, – бормочу ей в губы. – Я проведу всю ночь, прижавшись ртом к твоей киске.

– Но…

– Ты правда считаешь, что можешь что-то сделать, чтобы я перестал отчаянно хотеть трахнуть тебя? Я практически кончил, когда ты рассказала мне о своем друге, плюшевом мишке. Я умираю от желания трахнуть тебя в этой коротенькой пижаме студентки, хочу трахнуть тебя в твоей комнате в общежитии, хочу, чтобы ты была неловкой и неопытной. Я хочу тебя такой, какая ты есть, Зенни. Ты очень молода, и я отправлюсь за это в ад, но таково положение вещей.

В ответ она лишь ахает. Но я думаю, что это хороший знак, потому что в данный момент она трется своей киской о мое бедро, как жаждущая ласк кошка. Мне даже кажется, она и сама не осознает, что делает это.

«Я этого не переживу», – думаю я. Впереди лишь первая ночь, а у меня уже вот-вот случится сердечный приступ от того, насколько она сексуальна.

Я продолжаю:

– Мы не спешим с сексом, потому что ты моя.

– Но только на месяц…

Я рычу в ответ на ее слова, и она замолкает. И начинает еще сильнее тереться о мое бедро.

– Потому что ты моя, – твердо повторяю я. – И поскольку ты моя, я хочу насладиться тобой.

– А ты бы так поступил, если бы это было по-настоящему?

Если бы это было по-настоящему… Я уже ненавижу каждое напоминание о том, что это такое. Проект «Сомнение». Привал по дороге к тщательно обдуманному самопожертвованию.

– Разве это все не кажется тебе настоящим? – спрашиваю и всем своим существом надеюсь, что она не слышит уязвимости в моем голосе.

Она находит мою руку в темноте.

– Кажется.

– Тогда ты моя, Зенни-клоп. И мы будем делать то, что я скажу.

– Хорошо, – шепчет она. – Я тебе доверяю.

И я решаю, что на сегодня разговоров вполне достаточно. Ныряю под одеяло, чтобы позаботиться о той ее части, которая так мило терлась о мою ногу, а потом обнимаю Зенни, пока она не засыпает. В груди разрастается вновь обретенная удовлетворенность, пока еще неуверенная и шаткая, и я тоже проваливаюсь в сон.

XVI

– Это нелепо, – говорит Зенни. – И вредно для окружающей среды.

Наступило утро, и я везу Зенни на занятия. Взглянув на нее, вопросительно выгибаю бровь.

– Я знаю, что ты говоришь не о моем прекрасном немецком автомобиле.

– Я говорю об этом безумном плане, согласно которому ты отвезешь меня в колледж и попросишь кого-то перегнать мою машину на парковку общежития… после того, как они отвезут все эти пожертвования в приют.

– Мне все равно нечем было занять моего помощника.

Она вздыхает, но когда я украдкой бросаю на нее еще один взгляд, то замечаю в окне отражение улыбки, которую она пытается сдержать.

Я даже не утруждаюсь скрыть свою собственную улыбку.

– Мы решили, что все будет по-настоящему. Помнишь? Вот что происходит, когда отношения настоящие. Я не хочу быть вдали от тебя ни на минуту больше, чем это, мать твою, необходимо.

Теперь она не может скрыть своей улыбки, хотя не поднимает головы.

– Ты смешной, – повторяет она.

– Так и есть. А знаешь, кто ты?

– Кто?

– Моя, Зенни-клоп. Моя без остатка.

Сейчас она смотрит на меня, и в свете августовского утра ее глаза кажутся более медными, чем обычно.

– Да, – тихо отвечает она. – Это так.

Сегодня утром мы проснулись и целовались целых сорок пять минут, прижимаясь друг к другу, как подростки, пока она не кончила на моем бедре. А затем она наблюдала своими огромными сонными глазами, как я стянул с нее пижамные шорты, намотал их на кулак и трахал ими свой изнывающий стояк. После того, как я окрасил Винни Пуха и его горшочек с медом густыми струями спермы, она умоляла меня засунуть в нее пальцы и всего через минуту кончила. А потом, пока мои пальцы все еще были покрыты ее соками, я протянул ей ручку с бумагой и велел записать свое расписание вместе со списком того, что ей нужно из комнаты в общежитии, чтобы она могла остаться у меня на месяц.

– Ты снова командуешь? – спросила она, взяв ручку. Она была обнажена ниже пояса, соски затвердели, а бедра еще дрожали от последнего оргазма.

– Хочешь назвать меня мудаком? Хочешь, чтобы я остановился? Я сделаю это, как только ты скажешь, милая.

Она в недоумении качает головой.

– Да поможет мне Бог за мои слова, но продолжай, Шон. Мне это нравится. И считай меня своей новой соседкой по комнате.

* * *

Даже Чарльз Норткатт, находящийся в моем кабинете, когда я вхожу, не может испортить мне настроение, хотя чертовски близок к этому. Я действительно ненавижу его.

– Счастливой пятницы, – говорит он, сидя за моим столом. Придурок. – Я просто хотел сообщить тебе, что мой помощник услышал от Трента, что ты вынюхивал информацию о моем графике.

Черт побери, Трент. Болтун – находка для шпиона.

Норткатт улыбается мне так, как, на мой взгляд, улыбался бы директор лесозаготовительной компании, осматривающий сосновый бор, прежде чем отдать приказ о его спиливании.

– Это ведь не имело никакого отношения к хорошенькой маленькой монахине?

Я бросаю свою кожаную сумку на низкий диван для клиентов напротив моего стола, а затем подхожу к Норткатту.

– Ты занимаешь мое место, – спокойно говорю я.

– Шон, Валдман уже назначил меня ответственным за монахинь. Ты не можешь это контролировать.

Я сожалею, что проявил перед ним интерес к сестрам, ведь это единственная причина, по которой он хочет работать с ними и с Зенни. Просто чтобы поиздеваться надо мной. Чтобы доказать, что я не гожусь для того, чтобы сидеть в офисе Валдмана после того, как тот со дня на день уйдет на пенсию.

– Ты на моем месте, – повторяю я и вкладываю в свой голос каждую стычку на школьном дворе, каждый мордобой пьяных ирландских парней, каждую драку, в которой я когда-либо выигрывал. Норткатт из тех людей, которые полагают, что, опустив чью-то голову в унитаз в четвертом классе, становятся крутыми, и я был бы рад возможности показать ему, что он ошибается, выбив ему зубы.

К сожалению, Норткатт, похоже, чувствует, что я совсем не шучу, и встает с моего кресла.

– Я дам тебе знать, как пройдет моя встреча с ними на следующей неделе.

– Ты не встречаешься с ними на следующей неделе, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Это не тебе решать, – отвечает он со злой улыбкой и оставляет меня, черт возьми, в покое.

После этого я несколько минут смотрю на свои сжатые в кулаки руки, веля им расслабиться, а затем, как только они разжимаются, отправляю электронное письмо Валдману, интересуясь, получил ли он мое предыдущее сообщение о Норткатте и сделке с Киганом, потом успокаиваюсь и отправляю своему помощнику электронное письмо с просьбой купить к сегодняшнему вечеру пять-шесть комплектов атласного постельного белья. Позаботившись обо всем этом, я, наконец, приступаю к работе.

* * *

День пролетает почти незаметно, хотя я начинаю ощущать отсутствие Зенни как нечто осязаемое, физическое и ужасное. Но мне нужно наверстать упущенное по нескольким контрактам и служебным письмам и перезвонить клиентам, к тому же подготовить ответы на несколько запросов на новые объекты для приюта. К концу дня я сделал чертовски много и готов ехать в приют, чтобы забрать свою почти девственницу и привезти ее домой, где смогу провести вечер, уткнувшись лицом ей между ног.

К сожалению, она закончит свою смену в приюте только после десяти вечера, поэтому я собираюсь и еду домой к родителям в Бруксайд.

Семейный дом представляет собой скромное здание кремового цвета в колониальном стиле двадцатых годов прошлого столетия с серо-зелеными ставнями и гигантским дубом перед домом. Ставни меняли цвет по меньшей мере восемь раз за мою жизнь, дерево не изменилось совсем. Это небольшой дом (по крайней мере он никогда не казался большим для пятерых детей Белл), но он в хорошем состоянии, и в нем есть все, что нравится людям в старых домах – деревянные полы, большие лестницы и камины. Конечно же, очевидно, что сантехник и социальный работник никогда не смогли бы позволить себе такой дом самостоятельно. Он достался моим родителям по наследству после смерти матери моего отца, когда я был совсем маленьким, и в детстве от моего внимания никогда не ускользало, что мои родители чувствовали себя немного не в своей тарелке рядом с представителями высшего среднего класса.

Даже сейчас, в тридцать шесть, заработав значительное состояние, я не могу подавить свое обычное удовлетворение, когда подъезжаю к их дому на своем «Ауди R8», въезжаю на подъездную дорожку, за ремонт которой я заплатил, и вижу свежую наружную обшивку и крышу, за содержание которых плачу. Долгое время Беллы были самой бедной семьей в округе, но теперь у мамы есть кухня ее мечты, а у отца – лучший телевизор, который только можно купить, чтобы просто перед ним вздремнуть. И, может быть, я кажусь меркантильным придурком из-за того, что замечал, как в детстве был беднее своих сверстников, может быть, я кажусь придурком из-за того, что меня до сих пор это волнует, но зарабатывать достаточно, чтобы мама и папа больше никогда не беспокоились о деньгах, – это, черт возьми, лучшее чувство в мире, и я не собираюсь от этого отказываться.

Я заезжаю на подъездную дорожку, по привычке отводя взгляд от гаража, подхожу к входной двери и вхожу внутрь. Папы, похоже, еще нет дома, но мама на кухне, медленно убирает посуду, останавливаясь после каждой тарелки, чтобы перевести дыхание.

Видеть ее такой – все равно что сильно удариться локтем, но все мое тело, грудь, горло и даже руки изнывают от гнева, разочарования и дурацкого, всепоглощающего горя.

Кэролин Белл раньше была воплощением энергии, улыбок, деловитости, вихрем с ямочками на щеках, темными волосами и острым умом. Она была мамой, которая заставляла других мам чувствовать себя неполноценными из-за того, как много всего она успевала делать: она работала, была добровольцем, лидером отряда девочек-скаутов и отряда бойскаутов, сидела с детьми как нянька и возила всех без исключения детей поблизости на игры, собрания и пижамные вечеринки. Она читала запоем, обожала устраивать праздники, любила моего папу так, словно он оставался все тем же девятнадцатилетним парнем, который когда-то покорил ее сердце. В детстве я думал, что она была самой красивой женщиной в мире.

Я и сейчас так считаю, хоте теперь она делит эту честь с Зенни.

– Мам, давай я помогу, – настаиваю я, отгоняя ее от посудомоечной машины, и чувствую нарастающее раздражение. Я раздражителен, потому что расстроен, а расстроен, потому что она умирает, а умирает она, потому что я еще не нашел способа ее вылечить.

Я с силой задвигаю корзину в посудомоечную машину, и мама морщится.

– Шон, я могу это сделать.

– Жаль, что ты не позволяешь нанять тебе помощника по дому. На самом деле это не так…

– Дело не в деньгах, солнышко, – ласково перебивает она и кладет ладонь на мою руку. Я замечаю, как она дрожит, ее кожа сухая, а тыльная сторона ладони покрыта кровоподтеками. – Мне нравится все еще чувствовать себя полезной. Нормальной.

– Тебе нужно сосредоточиться на выздоровлении, – возражаю я. – Ты должна отдыхать.

– Я только и делаю, что отдыхаю, – говорит она, опуская руку. – Знаешь, это надоедает. Ничего не делать.

Когда она что-то решила, с ней бесполезно спорить, поэтому я меня тему.

– По крайней мере, позволь мне разгрузить посудомойку. Можешь сварить мне кофе, пока я этим занят?

– Да, конечно, – соглашается она, и на усталом лице отражается облегчение от того, что ее попросили сделать что-то по-настоящему полезное. – Сейчас сделаю. Уверен, что не хочешь вместо кофе «Маунтин Дью»?

Я корчу гримасу. Этот эликсир молодости моей мамы – напиток, который поддерживал ее безостановочный образ жизни вечно работающей мамы, неизменного добровольца на протяжении всей моей жизни. Но я терпеть его не могу.

Я заканчиваю с посудой, и мы вместе берем наши напитки в гостиную, где у мамы включен платный канал «ДСТВ». Она садится в свое кресло в углу, который превратился в нечто вроде ракового гнезда из грелок, гигантских больничных чашек и пушистых одеял. Я помогаю ей забраться в гнездышко, подоткнув одеяло под ноги и убедившись, что пульт от телевизора рядом, а ее холодная газировка «Маунтин Дью» в пределах досягаемости.

Новый роман в мягкой обложке лежит на приставном столике, и по привычке я наклоняю его к себе, чтобы посмотреть, читал ли его уже или мне придется стащить его, как только она дочитает. Но в этот момент что-то твердое и небольшое соскальзывает с приставного столика. Нитка с бусинами.

Четки.

Я моргаю, глядя на них: на матовой коже моего ботинка переливается крестик, а сами бусины горсткой лежат у подошвы. Хлопаю глазами, как будто никогда раньше не видел гребаных четок, но это не так. Я видел их слишком много раз, но почему они здесь, на моем ботинке, почему упали с маминого столика, почему лежали рядом с ее креслом, как будто она ими пользовалась?

Я поднимаю на нее взгляд, и ее и без того широкий рот растягивается в грустной улыбке.

– Шон.

– Что это? – спрашиваю я, и это глупый вопрос, потому что я знаю ответ. Я хочу знать, почему они здесь, зачем они ей нужны? Ей не нужен какой-то фальшивый бог, у нее есть я, ее старший сын, который, черт побери, свернул горы и перерыл землю, чтобы обеспечить ей лучшее лечение.

– Шон, – повторяет она, – сядь. Ты дрожишь.

Сначала я не слушаю и наклоняюсь, чтобы поднять четки. Беру их в руки, словно ожидая, что они обожгут мою кожу, как кислота, или ударят током, но ничего такого не происходит. Это просто груда стеклянных бусин на дешевой металлической цепочке. Они не живые, не волшебные. Просто вещь. Так почему же меня все еще трясет, когда я встаю? Почему не могу забыть об этом, когда сажусь на диван рядом с маминым креслом?

– Ты сказала, – осторожно произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, – когда все это началось, ты сказала, что тебе не нужен Бог. Ты сказала, что не хочешь, чтобы он был рядом, и ты не хотела быть похожей на любого другого больного раком, который становится фанатично верующим перед лицом смерти. Ты сама произнесла эти слова. – Я понимаю, что сейчас обвиняю ее, в гневе сжимая в руке четки, но когда опускаю глаза вниз, кажется, что я держу четки в пламенной молитве. Шокирующее зрелище.

– Я передумала, – просто отвечает мама, как будто в этом нет ничего необычного, как будто у нее за спиной нет окна, выходящего на проклятый гараж, где моя сестра покончила с собой.

– Ты передумала, – повторяю я, не веря своим ушам. – Ты передумала?

В ее глазах загорается гнев – вспыльчивый ирландский характер, которым она наделила всех своих мальчиков.

– Шон, я имею на это право, – говорит она резким голосом. – Это я умираю. А не ты.

Я сжимаю четки еще крепче, потому что не могу огрызнуться в ответ, особенно после того, как она затронула тему рака.

– Но почему? – спрашиваю я, чувствуя себя так, будто меня предали. – Я думал, что мы в этом заодно. Я считал, что наши взгляды сходятся…

Она протягивает руку и кладет свою покрытую синяками ладонь поверх моей.

– Я все еще зла на Бога из-за того, что случилось с Лиззи. Но я поняла, что злиться на Него – это не то же самое, что желать, чтобы Он исчез из моей жизни.

– Бога нет, – шепчу я, вглядываясь в ее глаза. – Это все ненастоящее. Как это вообще может сейчас тебя утешить? Как ты можешь верить в выдумки?

Она качает головой.

– Это не… – вздыхает мама. – Это моя вина.

– Что? – спрашиваю я. Мое раздражение удвоилось от этого предательства и от мысли, что я заставляю ее чувствовать себя виноватой. Не хочу, чтобы она испытывала чувство вины, просто хочу, чтобы она объяснилась, рассказала, почему после стольких лет и после того, что Он сделал, она считает, что Бог заслуживает ее внимания.

– Твой гнев, твоя боль… После смерти Лиззи твой отец просто перестал говорить об этом и обо всем, что с этим связано. Так ему легче было пережить случившееся. Но я никогда не могла скрыть свои чувства, ни после ее смерти, ни после того, как Тайлер принес свои обеты… – Мама отводит от меня взгляд. – Иногда я боюсь, что ты пришел к своим убеждениям не потому, что искренне в них веришь, а потому, что был молод, испытывал боль и видел, что твоя семья тоже страдает. И ты закрыл свое сердце скорее из какой-то семейной преданности, чем из личных убеждений.

– Это неправда.

Она наклоняет голову, все еще глядя в пол.

– Может, и нет. Но причина, по которой меня это пугает, в том, что я никогда не попросила бы вас изменить ваши убеждения в соответствии с моими.

– Я знаю.

– Тогда, пожалуйста, не проси меня сделать то же самое для тебя, – шепчет она, поднимая на меня глаза, и слабо сжимает мою руку.

Что я могу на это ответить? Ничего.

Абсолютно ничего.

XVII

– Почему ты веришь в Бога? – спрашиваю я, садясь в машину, которая стоит у обочины возле приюта. Я забираю Зенни в конце ее смены, только что целовал ее до потери сознания, а теперь помогаю сесть на пассажирское сиденье.

Она со стуком кидает свой рюкзак на пол и поворачивается, чтобы пристегнуть ремень безопасности.

– Вижу, ты времени зря не теряешь, вызывая меня на спор. – Ее голос мягкий, может, слегка ироничный, но когда я смотрю на нее, мне сразу становится дерьмово. Она выглядит изможденной и пахнет дешевым томатным соусом и детской смесью. Ее тяжелый рюкзак явно забит учебниками, а под глазами темные круги, которые говорят, как долго я не давал ей вчера спать.

Мой член возмущается, но я решаю, что как только мы приедем домой, я сразу уложу ее в кровать.

– Это было эгоистично с моей стороны, – признаю я, заводя машину, и направляюсь в дом, расположенный через несколько кварталов, застроенных небоскребами. – У меня сегодня был странный разговор с мамой, и он не дает мне покоя. Но это не оправдание.

– Разговор был о Боге?

– Да. Я нашел на ее столе четки и просто… – Горло сжимается от поступающего гнева. Я чувствую себя родителем, который нашел пакетик с порошком в комнате подростка. – Как она могла? – взрываюсь я. – После того, что с нами случилось? После того, что произошло с ее единственной дочерью?

Какое-то время Зенни молчит, оставляя нас с отголосками моего эмоционального взрыва. Я стараюсь взять себя в руки, отмотать все назад, но не могу, не могу, не могу.

– А как, ты думаешь, она могла? – наконец спрашивает Зенни.

– Я… Подожди, что?

– Ты задал риторический вопрос, и я задаю тот же самый вопрос, только не риторический. Поставь себя на ее место с ее воспоминаниями и ее жизнью, а затем спроси себя, как она снова смогла читать молитвы с четками.

– Я не знаю, – расстроенно отвечаю я. – Как она может простить Бога за то, что он допустил это? Лиззи безумно любила Бога, прежде чем она… – Я замолкаю, меня переполняет то же горькое негодование, которое я испытывал на следующий день после ее похорон, когда мы с Тайлером сели в мою машину и заиграл ее дурацкий диск с Бритни Спирс. Мы не знали, что Лиззи последней садилась за руль, и мы забрались внутрь – я был чертовски пьян, а Тайлер с похмелья, – а потом услышали ее. Музыку, которую любила Лиззи, которую она ужасно пела в душе, ради которой подрабатывала няней, стараясь накопить деньги на концерт. Эта музыка заиграла на полной громкости из магнитолы, и я потерял контроль. Просто вышел из себя, как гребаный маньяк, и вышибал все дерьмо из приборной панели, пока, наконец, не сломал какую-то важную деталь и музыка не остановилась.

До сих пор не могу слушать Бритни Спирс. Сразу накатывают воспоминания, разрывающие сердце, и мне хочется крушить все вокруг голыми руками.

Моя младшая сестренка. Моя надоедливая, смешная, любопытная и искренняя младшая сестренка. Умерла.

Прошло столько лет, а мне все еще больно. И это Божья вина.

– Есть история, которую рассказывает Эли Визель, – говорит Зенни, и ее голос возвращает меня в настоящее, прочь от орущего пьяного парня к мужчине, которым сегодня являюсь. И я чувствую, как напряжение в груди немного спадает, руки расслабляются на руле. Я снова могу дышать.

– Речь идет о Холокосте, – продолжает она. – Визель говорит, что в Освенциме группа раввинов решила подвергнуть Бога испытанию. Они обвинили Бога в преступлениях против Его творения, и это стало настоящим судом, настоящим делом. Они нашли свидетелей. Они представили доказательства.

Вдалеке небо прорезает молния, и ветер раскачивает машину. Надвигается шторм. Но я ловлю себя на том, что успокаиваюсь, расслабляюсь под звуки глубокого альта Зенни, слушая ее историю.

– Суд длится несколько ночей, – говорит она, – и в конце они признают Бога виновным.

– Хорошо, – бормочу я, когда первые капли дождя падают на ветровое стекло.

Бог виноват. Бог заслужил этот суд.

– И знаешь, что раввины делают дальше? – спрашивает Зенни, поднимая свой рюкзак на колени, когда я заезжаю на крытую парковку.

– И что они делают?

– Они молятся.

Я паркуюсь, выключаю зажигание. А потом поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Они признают Бога виновным, а потом молятся, – повторяет она. В ее глазах и голосе появляются нежность и что-то еще, чего я не понимаю. Но это напоминает мне о том, что я чувствовал в детстве, засыпая под звуки музыкальной шкатулки, исполняющей песню «Иисус любит меня».

– Что ты пытаешься мне сказать? – спрашиваю я.

– Только то, что ты можешь делать и то и другое, Шон. Ты можешь делать и то и другое.

* * *

Мой приказ лечь спать вызывает недовольство – Зенни хочет поиграть в наши новые игры в спальне и так величественно надувает губы после того, как я приказываю ей готовиться ко сну, что я почти передумываю, но мне достаточно взглянуть на усталость в ее глазах, чтобы вспомнить: нужно стоять на своем. Я, как всегда, спрашиваю, не пора ли ей объявить меня мудаком и заставить отвалить, но она раздраженно качает головой и топает в ванную чистить зубы. Я знаю, что поступил правильно, когда вижу, как она еле держится на ногах, ожидая, пока я подготовлюсь ко сну.

– Ложись в кровать, – говорю я, сполоснув рот. – Я сейчас приду.

Она, словно зомби, шаркает в спальню, а потом я слышу ее сонный счастливый визг.

– Атласные простыни?

– И атласные наволочки, – говорю я, переодеваясь в штаны на шнурке, концы которых свисают на бедрах. Она не настолько устала, чтобы не пожирать глазами мой обнаженный торс, и я снова почти пересматриваю план «Уложить Зенни спать». Но ее здоровье важнее развлечений, и я залезаю в кровать, чтобы показать хороший пример. Она выглядит разочарованной, но как только я выключаю свет и прижимаю ее к своей груди, она превращается просто в усталое тельце.

– Поверить не могу, ты купил новое постельное для меня, – говорит она.

– Зенни-клоп, я куплю для тебя все что угодно.

– Иногда ты слишком красноречив, – говорит она, и по ее тону я понимаю, что на ее лице улыбка. – Но это как-то работает.

– Все это часть обаяния Шона Белла, уверяю тебя.

Ее волосы щекочут меня, когда она кивает, и я глажу ее по руке, пока не чувствую, как ее дыхание успокаивается и выравнивается.

– Теодицея, – бормочет она сонно.

– Хм. Что?

– Это называется теодицея. Когда люди пытаются объяснить, как Бог по-прежнему может оставаться хорошим, когда случаются плохие вещи.

– Э-э-э… Ладно.

Она прижимается губами к моей груди в самом сонном поцелуе на свете, а затем переворачивается на свою подушку, прижимаясь спиной ко мне. Несмотря на серьезный разговор о Боге, мой член радостно пульсирует рядом с ней.

– Некоторые полагают, что пытаться оправдать Божью доброту – плохая идея, потому что это отвлекает нас от важного. Это путает наши мысли, тогда как мысли – не главное. Для этого у нас есть философия. Религия предназначена для ритуалов, для практики. Для моральных действий.

– Значит, молиться важнее, чем постичь Бога? Мне это кажется отсталым. Как можно молиться чему-то, чего не понимаешь? Чему-то, что может оказаться плохим?

– Credo ut intelligam, – говорит Зенни. – Это значит: верую, дабы уразуметь. Но «верить» – сложное слово в английском языке, поэтому со временем значение этой фразы изменилось. Латинское «верю» произошло от cor dare – отдавать сердце. Святой Ансельм говорил не о «слепом и беспрекословном согласии с этими разумными доводами о бытие Бога», а, скорее, о том, что разумные доводы менее важны, чем практика ведения нравственной или духовной жизни. Он говорил: «Я беру на себя обязательства, чтобы понять» или «Я занимаюсь этим, потому что это такая вещь, которую можно понять, только занимаясь ею».

Я прокручиваю все в голове.

– Твоя мать похожа на святого Ансельма, – продолжает Зенни после короткого, милого зевка. – Она готова заниматься духовной практикой, одновременно сталкиваясь с множеством сложных этических и метафизических вопросов. Утешение в сомнениях, сочетающееся с приверженностью жить духовной жизнью – это удивительно.

Тут меня осеняет, что Зенни стремится жить именно так. Что каким-то образом в разгар трагедии и надвигающейся смерти моя мама обрела веру, которой могла бы позавидовать даже монахиня.

Интересная мысль.

– Второе имя Тайлера – Ансельм, – говорю я ни с того ни с сего, но у меня нет никакого ответа на ее поучительную информацию. Зенни слишком умна, а я все еще слишком близок к орущему парню, который в припадке пьяной боли пинает свою машину.

– Видишь? – бормочет Зенни, и я знаю, что она вот-вот уснет. – Держу пари, она уже все это знает.

Я прижимаю к себе свою маленькую монахиню и смотрю на огни снаружи, пока она такая милая и соблазнительная спит рядом со мной. Я думаю о Боге на суде и четках моей матери, пока мысли не переходят в печальные сны, которые я не могу вспомнить на следующее утро.

* * *

Сегодня суббота, и у Зенни смена в больнице – ее первая смена, после которой ей нужно заехать в приют, чтобы помочь с ужином. Я едва не скрежещу зубами от разочарования, потому что после того, как прошлым вечером сильно расстроился из-за мамы и ее веры, очень благородно и очень глупо настоял на сне вместо секса, моим членом можно камни разбивать, и он безумно нуждается в разрядке. Мысли и руки словно магнитом притягивает к моему ноющему органу. И я просто хочу послать все к черту, хочу трахать Зенни, пока боль в груди не исчезнет, а разум снова не прояснится.

Но я этого не сделаю. Даже когда заберу ее вечером домой, и все из-за плана. Дурацкого, гребаного плана, от которого я не могу отказаться. Хотя, как бы мне ни хотелось ее трахнуть, я очень взволнован сегодняшним вечером.

Мы идем на свидание.

Мне придется попросить Эйдена об одолжении (печаль), но даже это не может омрачить мое радостное волнение, пока я все готовлю.

– Шестьдесят долларов, – говорит Эйден, пока я разбираю кое-какие мелочи в своем домашнем офисе, прежде чем забрать Зенни из приюта.

– Шестьдесят? Ты спятил?

– Да ладно, как будто ты не можешь себе этого позволить, – возражает Эйден. – И ты собираешься рассказать мне, кто эта девушка?

Я на минуту задумываюсь. Я бы не назвал Эйдена человеком, которому можно доверять. Однажды, сразу после колледжа, он пообещал помочь перевезти диван в мою квартиру, а на следующий день уехал в Белиз. (Он вернулся месяц спустя с солнечным ожогом, вновь приобретенной ненавистью к текиле и невнятной историей о девушке по имени Джессика). В прошлом году я провел бог знает сколько часов, осматривая с ним лофты и кондоминиумы, изучая мельчайшие различия между неоштукатуренным кирпичом и окрашенным бетоном, а потом он взял и, не сказав ни слова, купил ветхий фермерский дом у черта на куличках.

Подходящее слово для Эйдена – «ветреный», а менее приятное – «ненадежный», но в любом случае я не уверен, что могу доверить ему такой секрет. И не исключено, что он встретит другую Джессику, каким-то образом окажется в Ватикане и поведает Папе Римскому обо мне и Зенни.

Но в то же время во мне зудит эта подростковая потребность говорить о ней. Я хочу, чтобы кто-нибудь еще знал, какая она невероятно умная, безумно красивая, чертовски милая и бойкая одновременно. Я хочу говорить о ее противоречиях и многогранности, хочу рассказать об эмоциях, которые она вызывает во мне, о проблесках духовности после посещения церкви и церковных обрядов, о том Шоне, которого я вспоминаю, когда нахожусь рядом с ней.

Мне хочется говорить о том, как сильно я ее хочу, как сильно она мне нужна и насколько меня это не пугает.

– Это Зенни Айверсон, – выпаливаю я, пока не передумал. – Зенобия. Сестра Элайджи.

На другом конце провода повисает тишина.

– Эйден? Ты еще там?

Он отвечает не сразу, но когда все-таки отвечает, его голос звучит сдавленно.

– Сестра Элайджи?

– Да.

– Монахиня?

Откуда он знает, если даже я, лучший друг Элайджи, не знал?

– Это долгая история, – отвечаю я.

– Ты ведешь монахиню на свидание, – говорит Эйден, как учитель, объясняющий ученику, как решить логическую задачку. – Ты встречаешься с монахиней.

– Не совсем… так, – уклончиво отвечаю я. – Все сложно.

– О боже! – восклицает Эйден. – Элайджа тебя убьет.

– Элайджа не узнает, – твердо заявляю я. – Потому что мы с Зенни ему об этом не скажем.

– Но… – Эйден издает раздраженный звук.

– Никаких «но», чувак. Ты же не собираешься с ним встречаться, чтобы рассказать об этом, и никто другой не расскажет. Все будет в порядке.

Эйден все еще взбудоражено что-то бормочет.

– И в любом случае нам стоит поговорить о тебе. Я заметил, что в последние несколько дней ты не совершал рейды по моему холодильнику. Я уже было подумал, что ты умер или еще что.

– Я просто занят, – говорит он, и в его голосе слышны нотки недосказанности. Но в случае с Эйденом недосказанность в порядке вещей. В конце концов, он же парень из Белиза.

– Ладно, хорошо. Не буду совать нос в твои дела. Просто дай знать, если тоже встречаешься с монахиней.

Это вызывает у него смех.

– Я не такой чокнутый, как ты.

– Пока, – предупреждаю я и говорю это в шутку, но мои слова повисают в воздухе, как своего рода пророчество, пока мы обсуждаем планы на сегодняшний вечер и завершаем разговор.

XVIII

– Куда мы едем? – интересуется Зенни. – И почему в твоей консоли торчат шестьдесят долларов?

– Увидишь. А шестьдесят долларов, потому что у нас шикарное свидание, Зенни-клоп. – Естественно, я шучу, потому что могу с легкостью потратить десятки тысяч долларов за один вечер с ней и на самом деле рассматривал такой вариант. Я думал о том, чтобы увезти ее на Сент-Барт, или в Париж, или на Сейшельские острова, но каким-то образом понимал, что это не произведет на нее впечатление.

А я действительно хочу произвести на нее впечатление. Или, точнее, хочу, чтобы она повеселилась, чтобы была счастлива, чтобы почувствовала, каково это – не держать весь мир на своих плечах. Хочу видеть ее улыбку, слышать ее смех. Хочу, чтобы сегодняшний вечер принадлежал только ей, а не ее диплому медсестры, ее приюту или обманутым ожиданиям ее семьи. Ничто не сможет завладеть ею сегодня вечером, кроме смеха и плохой пиццы.

Однако Зенни не замечает юмора в моем тоне, потому что неловко потирает ладони о джинсы.

– Может, мне стоит переодеться?

Я демонстративно опускаю взгляд на свою одежду: джинсы и искусно помятую рубашку.

– Ты прекрасно одета.

– Ладно, – говорит Зенни, а затем немного нервно, с ноткой самоуничижительности хмыкает. – Иногда мне кажется, что я совсем забыла, как нужно одеваться для повседневной жизни, потому что обычно ношу либо форму медсестры, либо церковное одеяние. Не то чтобы я знаю, куда мы сейчас едем, – многозначительно добавляет она.

Я не клюю на ее попытку выведать информацию. Это должен быть чертов сюрприз. Переключаю передачу, когда мы съезжаем на обочину, и затем спрашиваю:

– Значит, после того как принесешь свои обеты, ты все время будешь носить одежду монахини, но сейчас тебе необязательно все время облачаться в одеяние послушницы?

Зенни кладет голову на подголовник и закидывает ноги на приборную панель. Это так свойственно молодежи, так типично для студентов, что я улыбаюсь.

– В каждом ордене есть свои правила относительно одежды, – говорит она, не видя моей улыбки. – В ордене Сестер милосердия доброго пастыря мать-настоятельница вместе с послушницей решают, когда и где она надевает свою униформу. В моем случае мать-настоятельница хочет, чтобы я чаще носила мирскую одежду, потому что обеспокоена моей молодостью. Мы договорились о том, чтобы я облачилась в церковную одежду в приюте и на мероприятиях в монастыре, на этом все. Но я видела, как некоторые послушницы носят свою униформу постоянно.

Какое-то время я обдумываю ее слова и прихожу к важному заключению.

– Я все равно хочу трахнуть тебя в твоем одеянии послушницы.

В ответ она прикусывает губу и очень внимательно рассматривает свои кроссовки.

– Ладно, – бормочет Зенни, и от меня не ускользает, как она ерзает на месте.

Моя улыбка становится шире.

По дороге на наше свидание Зенни пытается угадать, куда едем, но безуспешно. Она высказывает такие предположения, как рестораны и кинотеатры, в ответ на что я усмехаюсь, как пират из любовных романов. А затем предлагает другие варианты, и я почти жалею, что не додумался об этом сам: например, дендрарий или местный клуб импровизаций. Но нет – мы идем в место менее модное и гораздо более молодежное, чем клуб импровизаций, и я говорю ей об этом, что надолго ставит ее в тупик.

Наконец я съезжаю с автострады на одном из тех пригородных съездов, где есть отель, «Макдоналдс» и кабинет мануального терапевта, и проезжаю несколько поворотов к месту назначения. Затем паркую машину и поворачиваюсь к ней лицом.

– Ну? – спрашиваю я.

Она приподнимает бровь, как голливудская старлетка.

– Ты серьезно ведешь меня на каток?

– Да, Зенни-клоп. Твои ролики в багажнике, – отвечаю я, забирая свои вещи, и открываю дверь.

– Подожди… Мои ролики? У меня нет… – Она замолкает, когда выходит за мной из машины к багажнику, и видит, что у нее действительно есть пара роликовых коньков.

– Не хотел рисковать, вдруг у них не будет свободных роликов напрокат, – объясняю я, вынимая наши вещи из багажника, и закрываю его. – Поэтому я запомнил твой размер и попросил своего помощника заказать роликовые коньки.

Она мгновение смотрит на меня, а затем недоверчиво качает головой. Однако ее лицо расплывается в довольной улыбке, так что я уверен, что у меня не слишком большие неприятности.

– Ладно, богатей, – говорит она.

– Это свидание не с богатеем, – возражаю я. – Это как раз обычное свидание, на которое ходят обычные люди.

– С изготовленными на заказ роликами и припаркованной снаружи «Ауди R8»? – смеется она.

– Ну, я не собираюсь идти на компромисс во всем.

Она берет меня под руку, счастливо улыбаясь.

– Должна признаться, именно на такое свидание я захотела бы пойти, если бы это было по-настоящему. Идем.

И мы идем внутрь, платим за вход по шесть долларов и входим в тускло освещенный вестибюль с жутким ковровым покрытием. В почти пустом помещении гремит музыка – сорок лучших поп-композиций, а воздух пропитан запахом несвежего попкорна, и слова Зенни «если бы это было по-настоящему» выводят меня из себя. У меня возникает неприятное ощущение, будто я сам нахожусь в романе про Уэйкфилдов, что я как тот горе-герой или героиня, которые начинают влюбляться, хотя знают, что не стоит, что мы об этом не договаривались, даже если я знаю, что мое сердце будет разбито.

Но я не могу остановиться. Это как наблюдать за проносящейся по прерии бурей или за тем, как град разрывает листья, барабанит по крышам и земле. Он сыплется, и все, что я могу сделать, это укрыться.

Ролики Зенни сидят идеально, как и мои, и она восхищенно хлопает в ладоши, когда я вскакиваю на ноги и объезжаю стол спиной вперед. Свет отражается от гвоздика у нее в носу, и она такая невероятно сексуальная, такая чертовски молодая, что мне хочется уже перемотать время вперед, к концу вечера и к тому, что я запланировал, но мне удается держать себя в руках. Как только она надевает ролики и сдает свою обувь, мы выезжаем на сам каток – площадку с деревянным полом, заполненную дискошарами и десятками подростков, слишком маленьких, чтобы проводить субботние вечера за чем-то более интересным.

– Не знала, что ты умеешь так хорошо кататься! – восклицает она, пока я катаюсь вокруг нее.

– Мы с Элайджей играли в хоккей, помнишь? – отвечаю я, становясь перед ней, и качусь назад, пока она неуверенно катится вперед.

– Я же была совсем ребенком, – замечает она с напускным раздражением. – Конечно, я не помню.

– Ах да, – говорю я. И она права. На самом деле, мы с Элайджей оба бросили хоккей на роликовых коньках в тот год, когда Зенни родилась. Я бросил, потому что этот вид спорта не привлекал особого внимания девочек, как баскетбол или футбол, а Элайджа – потому что был так загружен своими десятью триллионами других внеклассных занятий, что ему пришлось отказываться от многих из них, чтобы выкроить время для того, чем ему действительно хотелось заниматься.

Вспомнив обо всем этом, я ощущаю легкий укол стыда. Ведь на самом деле что я делаю с этой девушкой? Кем я себя возомнил? Должен существовать отдельный ад для таких мужчин, которые трахают сестру своего лучшего друга, особенно когда младшая сестра лучшего друга слишком молода для того секса, который им нравится.

Я выполняю несколько «восьмерок» вокруг Зенни, пытаясь отогнать эти мысли, и мое представление приносит еще больше аплодисментов, что только сильнее распаляет меня. Ладно, я знаю, что мне тридцать шесть, но иногда так приятно покрасоваться. Даже на роликовых коньках.

Зенни требуется всего несколько кругов, чтобы ее ноги вспомнили, как передвигаться на роликах, и затем мы переходим на приятный темп, держась за руки и разговаривая друг с другом под музыку. Я чувствую себя ребенком, подростком, испытывая приятное волнение от того, что она держит меня за руку, и украдкой бросаю взгляды на ее упругую попку, обтянутую джинсами. Ветерок, создаваемый нашим движением, колышет ее футболку, и под тонким, заношенным хлопком я вижу ямочку ее пупка и гладкие чашечки лифчика. Вижу ее округлые бедра и очертания пуговицы на джинсах. Пуговицы, которую я планирую в скором времени расстегнуть.

Пока мы катаемся, я незаметно поправляю член в штанах и украдкой смотрю на часы. Еще двадцать минут, и я смогу пустить в ход свои шестьдесят долларов.

– Тебе что-то приглянулось? – иронично спрашивает Зенни, замечая мой пристальный взгляд и то, как я поправляю член, не столь незаметно, как думал.

– Просто читаю надпись на твоей футболке, – нагло вру, зная, что она не поверит, и мне все равно. Пусть она знает, как часто я смотрю на нее, как сильно хочу. Я согласен, чтобы она использовала меня по полной программе, безоговорочно поддаваясь своему желанию, не только потому, что она хочет этого, соглашаясь на наш договор, но и потому, что я не знаю, смогу ли на самом деле сдерживать себя. Если я притворюсь, что мое желание не настолько велико, это, возможно, меня убьет.

– Ну-ну, – произносит Зенни, и по ее голосу понятно, что она явно в курсе моих развратных мыслей, но все равно опускает взгляд на свою футболку. Это футболка из миссионерской поездки несколько лет назад с надписью Maison de Naissance [1] под изображением распятия, наложенного на контур острова Гаити.

Это мне что-то напоминает, и я смутно припоминаю, как жена Тайлера говорила об этом центре.

– Это ведь родильный центр? – спрашиваю я, кивая на ее футболку.

– Так и есть, – подтверждает Зенни и выглядит слегка впечатленной тем, что я это знаю. – Ты говоришь по-французски?

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы заказать хорошую еду.

– Ха. Ну, на самом деле это место, которое обеспечивает дородовой и послеродовой уход за женщинами и младенцами. Мы ездили туда в миссионерскую поездку. Это была моя первая миссионерская поездка в жизни, и я просто влюбилась.

– В младенцев?

Она растопыривает свои пальцы в моей руке, показывая.

– Во все это и в каждую часть по отдельности. Мама и папа подталкивали меня к медицине или юриспруденции, и, взрослея, я думала, что тоже этого хочу. Но в медицине было что-то такое, что всегда казалось мне… не знаю, стерильным. Безличным. А когда я стала работать там с медсестрами и акушерками, какая-то часть моей души ожила. Это было неизбежно, так интимно, так… по-человечески. Находиться рядом с этими женщинами, пока они вынашивают и рожают детей, и знать, к каким огромным изменениям могут привести небольшие вмешательства… это казалось волшебством. В той деятельности не было ни славы, ни денег, но такое волшебство казалось в разы лучше.

– Именно тогда ты начала подумывать о том, чтобы стать медсестрой-акушеркой?

Зенни кивает.

– Папа был так расстроен. Конечно, он предпочел бы, чтобы я выбрала что-то вроде хирургии, специализировалась на онкологии или, если уж на то пошло, согласилась на компромисс и изучала акушерство. Но, наверное, я знакома со слишком многими врачами, и мне казалось, что выбор акушерства ограничил бы меня. Я вообще не хотела быть врачом, не хотела носить белый халат и изображать из себя Бога. – Она вздыхает, и звук почти теряется в грохоте наших колесиков по деревянному полу. – Был большой скандал, но я не собиралась менять свое решение.

– И что же произойдет после того, как ты закончишь учебу? Ты сможешь когда-нибудь заниматься акушерством, если примешь обет?

Ее лицо озаряется, как будто я задал абсолютно правильный вопрос.

– У меня еще останется два года обучения в акушерской школе после того, как я закончу колледж следующей весной и получу дипломом медсестры. Но у нас с матерью-настоятельницей есть планы. Понимаешь, многие, кто приходит в наш приют, нуждаются в заботе и уходе: либо они беременны, либо вот-вот родят, либо у них маленький ребенок и проблемы с грудным вскармливанием. И большинство из них не имеют возможности получить медицинскую помощь. Некоторые из них боятся обращаться в больницу даже во время родов, потому что у них нет документов, и они напуганы, что их арестуют или депортируют. Некоторые просто не могут себе этого позволить. Так вот, что, если мы откроем наш собственный родильный центр? Здесь, в Канзас-Сити. Он очень нужен, и к тому времени, когда я получу диплом акушерки, надеемся, у нас будет достаточно денег и все необходимые разрешения для его открытия. Мы могли бы помочь стольким людям, Шон, из всех слоев общества! Мы действительно можем что-то изменить в этом мире…

Я очарован страстью в ее голосе. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь был настолько увлечен чем-то, воодушевлен каким-то делом или призванием, и эта разница между нами одновременно унизительна и восхитительна. Мне кажется, я мог бы целый год размышлять об этом, но только сейчас начал бы понимать, в чем различия между Зенни и мной.

Зенни видела страдания, и это вызывало у нее желание действовать, что-то менять и посвятить свою жизнь оказанию помощи. Буквально единственный раз в моей жизни, когда я столкнулся с настоящим горем и пытался его пережить, – это было самоубийство Лиззи – моей реакцией стало отвержение всего произошедшего. Изоляция. Презрение.

Впервые в жизни я начинаю понимать, почему Тайлер вернулся в церковь. Почему стал священником.

И внезапно мне становится не по себе из-за собственного выбора, из-за своих убеждений. Они кажутся убогими и незрелыми рядом с живым, энергичным рвением Зенни. Я не привык испытывать такие ощущения, и это довольно неприятно.

– Если бы я не выступил посредником в сделке с Киганом, как вы планировали организовать родильный центр в приюте? Вы и так едва помещаетесь там, выполняя лишь стандартные функции.

Она пожимает плечами.

– Мы бы попросили собственника предоставить дополнительные помещения в здании, поскольку оно все равно пустовало. Или нашли бы что-нибудь поблизости. Мы верим, что-нибудь подвернется.

Я хочу пообещать, что ей не нужна вера, потому что у нее есть я, и я, мать вашу, позабочусь о том, чтобы у нее было лучшее помещение в этом городе, но разговор с мамой все еще раздается в голове, оставляя неприятный осадок. Словно никого не волнует, что я могу сделать, когда у них есть вера, и эта мысль портит весь настрой.

Вместо обещаний я смотрю на часы и вижу, что моим шестидесяти долларам пора найти новый дом.

– Сейчас вернусь, – говорю я, чмокая Зенни, а затем бросаюсь к стойке регистрации катка, по пути уворачиваясь от подростков.

А когда возвращаюсь, она стоит, прислонившись к перилам снаружи, и наблюдает за компаниями молодежи на роликах.

– Все в порядке? – спрашиваю я, потому что она выглядит очень задумчивой, но ни капельки не грустной.

– А, да, – заверяет Зенни. – Я просто задумалась кое о чем.

Я наклоняюсь к ней, легонько касаясь ее бедра своим.

– О чем? Снова о родильном центре?

– Если бы. Скорее о том, что размышления о родильном центре вызвали воспоминания о той первой миссионерской поездке, что в свою очередь заставило меня задуматься, каково это – быть подростком… Ну, я просто… – Она замолкает, и у меня возникает ощущение, что она не хочет мне говорить. Или хочет, но считает, что не должна этого делать. В конце концов она просто позволяет себе выговориться. – Я ненамного старше посетителей катка, но уже чувствую, что многое упустила. У меня не было субботних вечеров, чтобы маяться дурью. Если я не делала домашние задания, не занималась добровольческой деятельностью или не участвовала в дебатах, то присутствовала на званом ужине с друзьями моих родителей или на каком-нибудь общественном мероприятии, на котором мы обязательно должны были показаться. Мои подростковые годы были потрачены на то, чтобы превратить себя в идеальную дочь Айверсонов, и после того, как отвергла все это, я почувствовала, что должна работать еще усерднее. Я должна была стать лучшей студенткой медицинского колледжа, лучшей послушницей, чтобы оправдать то, чем я пожертвовала, и…

Я позволяю ей собраться с мыслями. Во время разговора она беспокойно заламывает пальцы и настолько сильно их сжимает, что костяшки белеют. Мне не нравится, что своим волнением она причиняет себе боль, поэтому встаю за ее спиной и обхватываю ее руки своими, заставляя расслабиться.

Она вздыхает и снова прижимается ко мне, ее волосы соблазнительно щекочут мне шею.

– Наверное, я просто беспокоюсь о том, что последние три года тоже потратила впустую, пытаясь доказать, что могу добиться успеха. Вдруг все это время я усердно работала не только для себя? Даже если мне казалось, что я делаю это назло своим родителям, в некотором смысле это все равно было для них.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть сомнения? – спрашиваю я, не в силах подавить маленький всплеск радостного возбуждения, разгорающийся в груди. – Ты можешь перестать доказывать, что твои родители не правы, не становиться монахиней и вместо этого просто выйти за меня замуж?

Она трясется от смеха в моих объятиях. Думает, что я шучу.

Подождите, я ведь шучу?

Конечно же, я шучу. Абсолютно точно. Я всего лишь притворяюсь, что хочу увидеть Зенни в противоположном конце церкви в великолепном белом свадебном платье, с сережкой в носу, задорно переливающейся из-под вуали. Или что хочу проводить каждую ночь до конца своей жизни, целуя этот восхитительный рот и любуясь, как медленно растет ее сладкий животик вместе с нашими детьми. И что хочу баюкать этих крошечных младенцев на руках, наблюдая, как они воркуют и моргают, засыпая…

Конечно, я всего лишь шучу, что хочу провести остаток своей жизни с самой красивой, обворожительной, сексуальной женщиной, которую когда-либо встречал. Это все шутка. Ха-ха-ха. Вот умора.

Господи боже! Я в полной заднице.

– Шон? С тобой все хорошо? Ты вдруг стал таким напряженным и тихим.

– Все отлично, – вру я, но, к сожалению, напряжение в моем голосе ясно дает понять, насколько я не в порядке. Грудь сдавливает от мысли, что я больше не знаю, кто такой Шон Белл, и все, чего я хочу в этом долбаном мире, – это быть рядом с этой девушкой. Но даже когда обнимаю ее, мне мало этой близости. И я осознаю, что она никогда не будет моей. Она всегда будет принадлежать Богу. И это причиняет ужасную боль.

Но прежде чем Зенни успевает сказать что-либо о моей очевидном огорчении, из громкоговорителя раздается голос диджея, заглушающий всю болтовню на катке.

– Сегодня вечером у нас совершенно особенное парное катание. Эта песня посвящается Зенни. От Шона.

Зенни поворачивается в моих объятиях, и невозможно сказать, удивлена она или встревожена, потому что выражение ее лица во многом отражает и то и другое.

– Зенни, Шон говорит, что ты можешь заставить этого грешника изменить свой образ жизни, – продолжает диджей. На самом деле это слова из песни, которую я выбрал, но он произносит их с такой медоточивой интонацией, что это действительно похоже на речь влюбленного, и на мгновение я задаюсь вопросом, смог бы я сам так сказать? Я уже хочу жениться на этой девушке. Какие еще привычки старого грешника изменятся, оттого что он рядом с ней?

Гаснет свет, начинают вращаться дискошары, и из динамиков раздается песня Бруно Марса «Locked Out of Heaven». (Видите, шестьдесят долларов делают свою работу. Шестьдесят долларов, принадлежащие теперь помощнику администратора и по совместительству давнему приятелю Эйдена по студенческому братству.)

– Обожаю эту песню, – признается Зенни, и это самые осторожные слова за все время существования мира, которые кто-либо когда-либо произносил. Я смеюсь и тяну ее за руку, чтобы вернуться на каток.

– Я знаю, – говорю в ответ. – Перед приходом сюда я подсобрал кое-какую информацию. – Но не признаюсь, что под «сбором информации» я подразумеваю, что как влюбленный подросток просматривал ее страницу в «Инстаграм»[2].

Диджей провожает с катка всех, у кого нет пары, и вскоре остаются только несколько неуклюжих подростков и мы с Зенни, единственные взрослые. Несмотря на первоначальную настороженность, Зенни проникается моей небольшой выходкой, крепко держа меня за руку, и подпевает. Она выглядит такой соблазнительной, что я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не подхватить ее на руки и не умчаться с ней подобно дикарю. И в конце песни она даже позволяет мне неспешно поцеловать ее на глазах у всех, пока каток не взрывается улюлюканьем и аплодисментами и она не отстраняется со стыдливой улыбкой.

– Мне жаль, что ты пропустила столько развлечений, будучи подростком, – говорю я, когда песня меняется и мы снова начинаем кататься. – Но тебе стоит признать, что некоторые вещи доставляют больше удовольствия во взрослом возрасте.

Она одаривает меня озорной улыбкой.

– Неужели? Тогда покажи мне еще что-нибудь.

– Это вызов, Зенни-клоп?

Она вопросительно выгибает бровь.

– Ты готов принять вызов?

Я высокомерно фыркаю, словно мальчишка, и тяну ее с катка на протертое ковровое покрытие и дальше, к стойке проката коньков.

– Шон? Куда мы… Шон! – Моя маленькая любительница следовать правилам впадает в панику, когда я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, а затем ныряю под прилавок, увлекая ее за собой.

– Ш-ш-ш, все в порядке, – шепчу. – Я заплатил дежурному администратору.

– Ты что?..

Но потом я легонько толкаю ее за стеллажи с роликами, в темный уголок, прочь от посторонних глаз. Ставлю руки по обе стороны от Зенни, пригвоздив ее к стене пристальным взглядом.

– А теперь позволь показать тебе, что мужчина может сделать лучше, чем мальчик-подросток.

Даже в тусклом, непривычно слабом свете я вижу, как расширяются ее зрачки, и даже сквозь музыку слышу, как меняется ее дыхание.

– Да?

– Да. – Наклоняюсь и провожу носом по линии ее подбородка. Как всегда, у ее кожи нежный цветочный запах, напоминающий розу на ветру. – Видишь ли, будь я подростком, то был бы настолько возбужден присутствием такой великолепной девушки, как ты, что не смог терпеть. Я бы засунул руку тебе под футболку и лапал бы твою грудь. Но я не мальчик, Зенни, и знаю, как растянуть удовольствие.

Она дрожит, когда я прижимаюсь лицом к изгибу шеи и вдыхаю ее запах.

– Я знаю, что девушкам нужны легкие ласковые поцелуи, – бормочу я, нежно целуя ее в шею. – Особые прикосновения. – Опускаю руку к ее бедру и провожу пальцами вверх по шву ее джинсов, пока не нахожу петлю для ремня. Я просовываю пальцы в петлю и осторожно подтягиваю ее бедра к себе. Наши тела теперь почти прижаты друг к другу, и она выгибается навстречу мне, пытаясь прильнуть еще ближе.

Я пока не позволяю ей, возвращая свое внимание к ее рту. К этим надутым губкам, которых касаюсь своими губами, получая ту же открытость взамен. Я скольжу по ее языку в нежном, страстном танце. Боже, этот язычок с его неуверенностью и неопытностью… Не могу сдержать рычание, когда она храбро дотягивается до моей шеи и крепче прижимает меня к себе, углубляя поцелуй.

И мысль о том, как ее неопытный язычок совершает те же самые легкие движения по головке моего члена, сводит меня с ума, посылая по венам такой сильный прилив желания, что моя рука сама собой сжимается вокруг петли для ремня, и я рычу Зенни в губы.

Она тяжело дышит и отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить.

– Что еще нужно девушкам? – спрашивает она. – Покажи мне то, чего не смог бы сделать мальчик.

Другой рукой я провожу по воротнику ее футболки, подразнивающе касаюсь чашечек лифчика, достаточно сильно, чтобы она чувствовала возбуждение, но не настолько, чтобы удовлетворить ее желание.

– В смысле, ты хочешь, чтобы мужчина доставил тебе удовольствие? Хочешь, чтобы я запустил руку тебе в трусики и избавил от этой невыносимой сладостной боли?

Она нетерпеливо кивает, приоткрывая губы и извиваясь подо мной, ее глаза расширяются.

– Мне нужна твоя помощь, – шепчет она. – Ни один мальчик моего возраста не знает, как удовлетворить меня.

Игра немного меняется, смещаясь под опасным углом, а затем Зенни берет и сбрасывает нас с обрыва.

– Если бы я все еще была подростком, – говорит она, ее глаза находят мои, и, черт возьми, они такие темные и голодные, что я ни за что не смог бы отказать ей, чего бы она ни захотела. – А ты по-прежнему был бы мужчиной…

– Это было бы неправильно, – выдавливаю из себя, хотя любой судья, способный прямо сейчас прочитать мои мысли, отправил бы меня прямиком в тюрьму.

– Семнадцать, – продолжает она. – Почти восемнадцать.

– Аморально.

Наконец она прижимается своими бедрами к моим и трется о мой возбужденный член.

– Почти законно.

Мой член дергается, он неприлично тверд.

– Господи Иисусе.

– Четыре года назад, – настаивает она. – Мне было бы почти восемнадцать.

– Зенни, мне было бы тридцать два.

– А если именно тогда ты увидел бы меня? Что бы ты сделал?

– Я бы… – Черт. Я не могу ясно мыслить.

– Если бы ты увидел меня, и я призналась бы тебе, что мне нужна помощь? Что мое тело испытывало какие-то странные ощущения, и я знала, что только ты можешь все исправить?

– Зенни, – умоляю я. Она снова это сделала. Забрала у меня контроль, украла его и оставила меня ошеломленным и сбитым с толку, хотя предполагалось, что я эксперт, а она девственница.

Она берет мою руку, которой я все еще поглаживаю чашку лифчика, и направляет ее вниз, к пуговице на джинсах.

– Просто притворись, – бормочет она. – Это всего лишь понарошку. Я знаю, ты бы этого не сделал, но теперь я взрослая, и мы можем притвориться, что сделал бы.

– Я…

– Если бы я показала тебе, где болит? – спрашивает она, теперь направляя мою руку к своей промежности. Даже через джинсовую ткань она такая горячая. Зенни сильнее прижимает мою руку к себе и трется об нее. – Если бы я умоляла, вновь и вновь? Если бы сказала: «Только сейчас, всего один раз, научи меня, как унять эту боль»?

«Научи меня, как унять эту боль». Господи, я не могу устоять перед этой просьбой. Я испускаю мучительный, прерывистый вздох, и она понимает, что я попался на крючок. На ее губах играет торжествующая улыбка.

Я поднимаю руку к пуговице ее ширинки и расстегиваю с привычной легкостью. Мы оба смотрим на это сверху вниз, на мою руку в слишком дорогих часах, на ее старую футболку, и мне кажется, что сейчас очень даже легко притвориться. А потом, когда, расстегнув ее джинсы и скользнув пальцами вниз по трусикам, я чувствую, насколько она возбуждена, все притворство летит к чертям.

– Детка, – шепчу я, обнимая ее одной рукой за талию, чтобы не дать упасть, а второй ласкаю ее гладкие складочки. – Моя маленькая монашка такая мокрая для меня.

Она хнычет в тот момент, когда я нахожу пальцами ее вход.

– Это тебе нужно, милая? Чтобы я трахнул пальцем эту девственную киску?

Она отчаянно кивает, выдыхая «пожалуйста» и пытаясь толкнуться на мои пальцы. Из-за роликов она не может ровно стоять на ногах, и единственное, что удерживает ее, – это моя рука на талии и два больших пальца, обводящие ее киску. Моя рука в ее самом сокровенном месте, пальцы постепенно, нежно и умело раскрывают ее, в то время как ладонь обхватывает клитор.

– Думаешь, ты готова для двух пальцев? – спрашиваю я.

– Я… – Она запрокидывает голову назад к стене. – Да, боже, пожалуйста!

– Отлично, – говорю ей. – Тебе нужно научиться принимать больше одного пальца, если ты собираешься повзрослеть и принять мой член.

От моих постыдных, запретных слов она закрывает глаза и сжимает в кулаках мою рубашку.

– Да, пожалуйста, пожалуйста! – стонет она, и я скольжу двумя пальцами внутрь.

Она такая охрененно тугая и влажная, что моя рука покрыта ее соками. И она такая великолепная, такая милая и сексуальная, моя… Моя смелая почти девственница. Так легко забыть, что скоро она покинет меня, что на самом деле она хочет не меня, а только мое тело и мой опыт. Легко сделать вид, что она действительно хочет меня, властного, порочного Шона, и что когда начинает, задыхаясь, произносить мое имя, когда берет меня за руку, она делает это потому, что чувствует то же самое, что и я: жгучее, необузданное желание.

– Так приятно, – выдавливает она. – О боже, Шон, это так приятно, так приятно…

Она бьется и извивается на моих пальцах, а я продолжаю ласкать ее сладкую маленькую киску, поглаживая изнутри и заставляя стонать; потираю клитор, а затем утыкаюсь лицом в ее шею и вдыхаю запах секса и розы, когда она тихо вскрикивает и крепко сжимается вокруг моих пальцев. Еще больше ее влаги сочится на мою кожу, и ее киска сокращается в долгих соблазнительных судорогах, которые безумно меня заводят, но, думаю, я мог бы почти отказаться от собственного удовлетворения, если бы у меня была возможность доставлять Зенни такое удовольствие каждый день. Это пьянящее ощущение, почти такое же будоражащее, как мой собственный оргазм.

Я никогда не испытывал такого, этой удовлетворенной, нежной, и да, гордой взволнованности, которую ощущаю сейчас, пока вытаскиваю руку из ее трусиков и медленно застегиваю ее джинсы. Я облизываю свои пальцы дочиста, как животное, которым и являюсь, пока она наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, а затем говорю:

– Это лишь начало того, что я запланировал для твоей киски на сегодняшний вечер.

И на этот раз уже она хватает меня за руку и тащит к нашим ботинкам и носкам, а затем, хихикая и краснея, нетерпеливо ведет обратно к «ауди», чтобы я отвез нас туда, где мы оба хотим быть.

XIX

– Мы займемся сексом сегодня вечером? – спрашивает моя нетерпеливая девочка, пока мы едем в лифте. – Я так хорошо справилась с твоими пальцами.

– Милая, два пальца не идут ни в какое сравнение с моим членом, – самодовольно сообщаю я. Однако, видя ее разочарование, заверяю: – Но мы все равно отлично повеселимся сегодня.

– Я хочу заняться сексом, – выражает недовольство она.

– Послушай, мисс «Половой акт не определяет секс», я думал, мы договорились, что я буду сам задавать темп. И это все является сексом, помнишь?

Она удрученно вздыхает.

– Да. Я помню.

– Хорошо. Ты – моя, милая, и я буду дорожить тобой. Хочу насладиться каждой частичкой твоего тела, пока ты расцветаешь, как бутон.

Мои слова – чистая правда, но втайне я рад, что она изголодалась по сексу. Я тоже жажду насладиться ею, но даже полное истощение не помешает мне превратить ее первый опыт в волшебство. А это требует времени.

Как только мы заходим в квартиру, я даю ей пять минут, чтобы она подготовилась для меня, а затем говорю, чтобы разделась и легла на кровать. Моя просьба встречена приподнятой бровью.

– Тогда ты тоже должен раздеться, – говорит она. – Это будет справедливо.

– Хорошо, – соглашаюсь я, и она смотрит на меня с подозрением, как будто моя спокойная уступчивость – это какая-то уловка. Я смеюсь. – Зенни, я с радостью разденусь для тебя. Меня возбуждает одна только мысль о том, что мое тело нравится тебе не меньше, чем мне твое. А теперь поторапливайся, чтобы мы начали развлекаться.

Она исчезает в ванной, пока я подготавливаю спальню, выключаю основной свет и включаю торшер, затем раскладываю на кровати реквизит для сегодняшнего вечера. Я не шутил, что ее очевидное желание безумно меня возбуждает, и мой член становится тяжелым и напряженным, когда я расстегиваю джинсы и снимаю рубашку и ботинки. Я практически голый, если не считать джинсов, мой потемневший от возбуждения член, словно толстый шест торчит из расстегнутой молнии, когда Зенни открывает дверь в спальню. Яркий свет, льющийся из-за ее спины, придает телу золотое сияние, озаряя эти длинные, гибкие ноги, подтянутый живот и дерзкие маленькие холмики груди, вершинки которых в данный момент венчаются твердыми, тугими бутонами. Ее волосы обрамляют лицо мягким темным ореолом, а глаза при таком освещении сияют, как звезды. Обнаженный ангел. Мой обнаженный ангел.

Член пульсирует, и мне приходится сглотнуть, чтобы обрести дар речи.

– На кровать, – шепчу я, почти умирая от желания, когда она подходит ко мне, и тени, отбрасываемые светом на ее кожу, рассеиваются. Каждый дюйм ее тела совершенен, и я не могу поверить, что из всех мужчин в мире она выбрала меня, чтобы разделить со мной свое тело. Разделить со мной свои улыбки, заботы, время и доверие.

Как, черт побери, мне так повезло? И как я смогу пережить это, когда все закончится?

– Я передумала, – произносит Зенни с легкой хрипотцой. – Можешь оставить джинсы.

Я понимаю: ей нравится видеть, насколько мучительно я в ней нуждаюсь. Отвешиваю ей легкий игривый поклон.

– Все, что пожелает миледи, – говорю я.

– Это сейчас ты так говоришь, но я знаю, что ты снова начнешь командовать… – Она замирает, когда видит, что я разложил на кровати, и я наблюдаю за выражением ее лица и реакцией тела, пока она рассматривает игрушки. – Шон?

Я подхожу к ней сзади, убирая волосы с шеи, чтобы пробежаться успокаивающими поцелуями вдоль плеча. Кончик члена касается ее поясницы, и мы одновременно вздрагиваем.

– Ты сказала, что никогда не пользовалась вибратором, – бормочу я, все еще скользя губами по теплой коже. – Я подумал, что было бы забавно попробовать.

– О, – говорит она, – я… я и не подозревала, что они такие большие.

Я провожу рукой вниз по ее предплечью, ладони и направляю ее пальцы к вибратору-жезлу, который так ее напугал.

– Мы не будем вводить его в тебя, – обещаю я, позволяя ей осмотреть игрушку. – Он большой, потому что очень мощный. А этот, – я подношу ее руку к гораздо меньшему по размеру вибратору, – предназначен для твоей точки G. Видишь утолщенную головку на конце? Ты засовываешь ее внутрь и позволяешь ласкать тебя изнутри.

Зенни протягивает руку к маленькой, украшенной драгоценным камнем пробке с краю на полотенце, на котором разложены игрушки.

– А это для чего? – спрашивает она, поднимая ее. Свет преломляется, отражаясь от алого камня, и поблескивает на утолщенном корпусе пробки. В голосе Зенни сквозит невинное любопытство. – Это тоже для внутреннего использования?

– Да, детка. Мы нанесем на нее много смазки, заставим тебя извиваться от смущения и чувства стыда, а затем я введу это тебе в задницу, и тебе сразу станет легче.

– Правда? – У нее перехватывает дыхание.

Я утыкаюсь носом ей в шею.

– Знаю, звучит пугающе, но мы не будем делать это сегодня вечером. Я просто хотел, чтобы ты увидела ее, подержала в руках и начала привыкать к этой идее.

– Я… я не уверена насчет анального секса, – признается она, но все еще держит пробку в ладони, поглаживая прохладный металл другой рукой. – Он всегда казался чем-то таким, что доставляет больше удовольствия мужчине, чем женщине.

– Слишком многие мужчины ведут себя эгоистично в данном случае, – соглашаюсь я. – Но я когда-нибудь был эгоистом по отношению к твоему телу, лишая тебя удовольствия?

Она задумчиво хмыкает.

– Полагаю, ты еще этого не сделал.

– И ты доверяешь мне?

– Я тебе доверяю.

– Тогда я хочу попробовать это с тобой. Что бы мы ни делали, от анального секса до совместного кофе по утрам, я остановлюсь сразу, как только ты попросишь. И поэтому, если мы попробуем и тебе это не понравится, мы остановимся и перейдем к чему-нибудь другому. Нам столько всего еще нужно испробовать, Зенни-клоп, мы даже не заметим, что от чего-то отказались.

Она поворачивается в моих объятиях, и теперь мой член прижат к ее мягкому животу. Я героически сопротивляюсь желанию начать тереться о ее пупок.

– Но ты правда считаешь, что это будет приятно? – уточняет она.

– Правда, – нежно отвечаю я, прижимаясь к ее лбу своим. – Я скажу кое-что, предназначенное не для каждой женщины, но, думаю, в твоем случае это будет правдой.

– Да?

Я скольжу рукой по изгибу ее бедра, едва касаюсь мягких завитков между ее ног.

– Как только трахну тебя, – говорю мягким и поучительным голосом, как у учителя, – ты начнешь ощущать пустоту глубоко внутри своего лона.

Подушечкой пальца я нажимаю на клитор и тру этот набухший бутон, пока она не раздвигает ноги и не прижимается ко мне, как котенок, ожидающий ласки. Я веду пальцем вниз, с удовольствием обнаруживая, что она по-прежнему невероятно влажная, а затем осторожно проникаю пальцем внутрь.

– Здесь, – объясняю я, скольжу глубже и нажимаю на внутреннюю стенку. – Прямо здесь, детка. Она будет дуться и хныкать, когда опустеет. И когда твоя киска станет влажной, а клитор начнет напрягаться, ты тоже почувствуешь эту новую пустоту. Ты будешь нуждаться не только в этом… Тебе понадобится наполненность.

Теперь ее руки прижаты к моей груди, металлическая пробка нагревается между ее ладонью и моей кожей, словно обещание удовольствия.

– Правда? – спрашивает она, поднимая на меня глаза. Я нежно глажу ее изнутри, и, клянусь, если бы она была кошкой, она бы сейчас замурлыкала.

– Правда. И ощущение наполненности доставит удовольствие. С анальной пробкой в твоей попке и моим членом в твоей киске, обещаю, ты будешь чувствовать себя настолько наполненной, что будет казаться, будто сердце вот-вот разорвется от этого.

– Ладно, – шепчет она. – Я попробую.

Я целую ее, трахая пальцами, целую и играю с ее киской, пока она снова не начинает по-кошачьи перебирать пальчиками по моей груди, царапая и поглаживая, царапая и поглаживая. Я вытаскиваю из нее палец, а затем подношу его ко рту Зенни, и она обхватывает его губами без подсказки.

– Уверена, что ты монахиня? – вою я.

В ответ она лишь сильнее сосет и ласкает языком подушечку моего пальца, и у меня все плывет перед глазами. Черт возьми. Ее рот…

– Вот какая ты на вкус, детка, – говорю я, пока она сосет. – Вкусная, такая сладкая… Черт, я не могу дождаться, когда снова полакомлюсь тобой.

Мои слова заставляют ее удивленно захлопать ресницами, и я улыбаюсь, высвобождая свой палец и убирая ее руку со своей груди. Я выхватываю анальную игрушку у нее из рук, быстро целую ее ладонь, затем велю забраться на кровать.

– Как именно? – спрашивает она, и вся ее напускная смелость превращается в смущение. – Мне лечь, или встать на четвереньки, или…

Мысль о Зенни на четвереньках чуть не доводит меня до сердечного приступа, поэтому в интересах своего здоровья я говорю:

– Как насчет того, чтобы для начала встать на колени у изголовья кровати? Так ты сможешь ухватиться за него для равновесия.

К тому времени, как она устраивается, ее тело становится напряженным, и от нее исходят волны неуверенности. А когда я включаю вибратор-жезл и он издает глубокое, гулкое урчание, словно двигатель автомобиля, я замечаю, что она уже готова сбежать.

В одно мгновение я оказываюсь позади, целую ее шею, успокаивающе глажу по животу, груди и ногам.

– Я рядом, детка, – нашептываю ей на ухо. – Я рядом.

– Он кажется таким мощным, – говорит она, и я слышу, какие усилия она прилагает, чтобы голос звучал спокойно.

– Да, и в этом вся прелесть. Ты будешь моей храброй девочкой? Позволишь мне дотронутся до тебя этим?

Она кивает, выдыхая.

– Конечно.

Я с удивлением наблюдаю, как она напрягается, словно я собираюсь обсыпать ее пауками или что-то вроде того.

– Это всего лишь вибратор, – бормочет она, больше для себя, чем для меня. – Не знаю, почему я такая… А-а-а! Шон!

Я прикладываю широкую головку вибратора к нежной ступне, щекоча ее. Она визжит от смеха, и я все еще прижимаю ее к себе, освобождая ногу только после того, как Зенни снова становится улыбчивой и радостной, а все ее опасения растворяются с хохотом. Затем я медленно провожу вибратором от ее ступни к икре, от икры к бедру, удерживая игрушку подальше от любых эрогенных зон. И Зенни остается податливой и расслабленной, даже приваливается к изголовью кровати и счастливо мурлычет себе под нос, когда я использую жезл в качестве массажера для ее спины, плеч и шеи.

– Моя бабушка обычно покупала эти журналы, – говорит она, – в которых были «персональные массажеры для шеи». Знаешь, такие каталоги с товарами для дома?

– М-м-м, – отвечаю я, меня больше интересует то, как спина Зенни подрагивает от удовольствия, когда я массирую ее, снимая напряжение.

– Я только что поняла: эти «персональные массажеры» были вибраторами, – говорит Зенни, и я хмыкаю от умиления. – И, – добавляет она, – думаю, если моя бабушка использует его, то и я тоже смогу.

– Рад это слышать, куколка. Раздвинь немного ноги.

Зенни так и делает, и я рад, что она больше не нервничает. Но все равно действую с осторожностью, нежно спускаясь от ее плеч к рукам, от рук к груди.

Я специально провожу головкой вибратора по ее возбужденному соску. Эффект незамедлителен и доставляет восхитительное удовлетворение. Застонав от отчаяния, она тянется навстречу моему прикосновению, желая снова испытать это ощущение. И я угождаю ей, уделяя каждому маленькому бугорочку внимание, которого он заслуживает. А затем, когда она выгибается дугой, тяжело дыша, и толкается бедрами в поисках облегчения, я скольжу вибратором вниз по ее животу.

– О, – выдыхает Зенни, откидывая голову мне на плечо. – Ах…

Вибратор резво жужжит в районе ее пупка, я опускаю его ниже, к плавным изгибам внутренней поверхности бедер. И в тот момент, когда она начинает извиваться, пытаясь поймать кайф бедрами, я даю ей то, в чем она нуждается. Кладу руку ей на живот, прижимаю к себе, а затем дотрагиваюсь головкой вибратора-жезла до ее клитора.

– О, – выдыхает Зенни; ее голос наполнен удовольствием, которого она явно не ожидала. – Шон, это… это так приятно…

Я усмехаюсь, отодвигая ее идеальное бедро так, чтобы мне было удобнее прижимать вибратор.

– В этом-то и весь смысл, Зенни-клоп. Он должен приносить удовольствие.

– Да, – бормочет она, извиваясь, и я чувствую жар ее тела. – Хорошо. Очень хорошо.

Я улыбаюсь, целую ее ушко, а затем заставляю снова ухватиться руками в изголовье кровати. Мне нравится играть с ней, прижимать спиной к своей груди и обнимать, но ее ответная реакция на мои ласки приведет к тому, что я в два счета кончу, а я этого не хочу. В первую очередь я хочу позаботиться о ней, доставить ей удовольствие.

И вот, после того как она кладет руки на изголовье кровати и снова слегка приподнимается на коленях, я подсовываю вибратор под нее сзади, чтобы она могла контролировать угол и давление, чтобы использовала его, как ей захочется, и моя девочка начинает трахать себя вибратором, найдя медленный, раскачивающийся ритм; а всего через несколько мгновений она уже дрожит, и пот покрывает все тело.

Словно зачарованный, я наблюдаю за происходящим передо мной, мой член настолько твердый, что больше похож на изделие из эльфийского серебра или адамантия. А яйца сжались до предела, и какая-то острая боль уже восхитительно пронзает пах. А Зенни невероятно прекрасна в таком образе: голова опущена, как будто ее переполняет удовольствие, великолепная спина, стройная талия и упругая попка выставлены напоказ. Она отлично скользит киской по игрушке, и я горжусь ею и сообщаю об этом. Я говорю, какая она смелая, так как пробует что-то новое, и как много значит для меня ее доверие, как сильно я им дорожу, как сильно хочу заслужить ее. Я говорю ей, какая она красивая, как хорошо смотрятся ее попка и бедра, когда она водит влагалищем по вибратору, какой сильной и какой милой она выглядит.

И мои слова заставляют ее стонать еще громче; тело сотрясается от едва сдерживаемой потребности, по мере того как она все быстрее приближается к краю, а затем она случайно подается слишком далеко вперед, и вибратор скользит назад по ее упругому анусу.

Зенни дрожит всем телом, вплоть до кончиков пальцев ног, а затем делает это снова.

В этот раз специально.

Замерев на коленях и удерживая для нее этот вибрирующий жезл, я наблюдаю, как моя монашка-девственница скользит своей попкой по вибратору, и слушаю ее порочные стоны и всхлипывания, пока она приближается к оргазму, и потом достигает его. Без стимуляции клитора, точки G или даже соска. Нет, младшая сестра моего лучшего друга кончает, испытывая умопомрачительный оргазм, когда вибратор прижимается к ее анусу, и я занимаю первый ряд на этом представлении.

Я издаю судорожный стон, мышцы живота и бедер напрягаются, и я извергаюсь на ее ноги, попку и кровать. Даже не прикасаясь к себе, а просто от того, что, мать твою, наблюдаю за ней, я изливаюсь горячими струями, которые, словно кружево, украшают ее кожу и мое запястье, попадают на вибратор и вообще повсюду. Черт возьми, мой член по-прежнему твердый, и когда Зенни оборачивается, ошеломленная и все еще подрагивающая, она шепчет:

– Сделай это еще раз, покажи мне, покажи! – И я подчиняюсь ее просьбе. Отбрасываю вибратор и сжимаю член в кулаке. Никогда не делал этого, когда все еще липкий и грязный после оргазма, и это шокирующе непристойно даже для Шона Белла, использовать собственную сперму, чтобы подрочить себе, но, похоже, с Зенни именно так и будет. Она подталкивает меня к новому и развратному, а ведь я считал, что в своей жизни все давно попробовал.

В любом случае в моих мыслях все еще мучительно свежо воспоминание о том, как ее упругая попка терлась о вибратор, вкупе с жадным любопытством и неприкрытой похотью на ее лице сейчас, ее руками, размазывающими сперму по всему моему животу…

Все это быстро доводит меня до оргазма. Я снова кончаю, более мощно и яростно, чем в первый раз. Экстаз охватывает меня подобно торнадо, и Зенни одобрительно хмыкает, опуская руки мне на бедра и сжимая их, пока я, тяжело дыша, прихожу в себя.

– Господи Иисусе, – выдавливаю я, после того как выжал из себя все до последней капли. Такое чувство, словно меня сбил грузовик. Но сексуальный, потрясающий грузовик, на котором я хочу ездить каждый день до конца своей жизни. – Что ты со мной делаешь?

– Делаю тебя очень, очень… – ее голос превращается в соблазнительный шепот, когда она наклоняется к моему лицу, чтобы поцеловать, – …очень, очень… липким.

* * *

Всю следующую неделю я искусно лавирую между тоской и облегчением. Я отказываюсь быть причиной того, что Зенни не справится с одной из своих обязанностей, поэтому вожу ее на все больничные смены, занятия и в приют, чтобы облегчить жизнь. Я заставляю ее делать уроки по вечерам, сидя за кухонным столом рядом, пока работаю над контрактами и просматриваю электронные письма клиентов. Это мучительно – скучать по ней весь день, а потом быть так близко, но все же сохранять дистанцию, но это также немного смягчает чувство вины, которое я испытываю из-за нашего необычного соглашения. Я чувствую, что помогаю, поддерживаю и забочусь о ней, и такое отношение к женщине, которая мне безумно нравится, вызывает сильное привыкание.

Но иногда перед глазами всплывает лицо Элайджи, как грозное предупреждение «ТЫ МУДАК», и тогда я не уверен, хорошо это или плохо, что я настолько увлечен Зенни.

– Я слишком опекаю тебя, как старший брат? – спрашиваю я за завтраком.

Зенни поднимает глаза от учебника по сестринскому делу, который лежит у нее на коленях, и моргает.

– Объясни, – требует она.

– Заставил переехать ко мне. Вожу тебя по разным местам. Проверяю, что ты сделала домашнее задание. Готовлю тебе кофе по утрам… – Я подаю ей упомянутый кофе, чтобы подчеркнуть свои слова.

Она с улыбкой принимает свой кофе.

– Это очень, очень плохо, когда сексуальный миллионер играет для меня роль личного баристы, личного шофера и личного организатора оргазмов.

Я сажусь на стул напротив нее, облокачиваюсь на стол и обхватываю ее руки, в которых она держит теплую кружку.

– Я серьезно, Зенни-клоп, – говорю я.

– Хорошо, – говорит она и, кажется, немного задумывается. – Ладно, я решила переехать сюда на месяц, и да, это было под влиянием множества оргазмов, но я не жалею об этом. Мне действительно нравится, что мой успех важен для тебя так же сильно, как и для меня. Я привыкла… – Ее руки слегка подрагивают, пока она подыскивает нужные слова, – делать это в одиночку, быть лучшей, но при этом притворяться, что все дается мне легко, понимаешь? Я устаю, и приятно чувствовать чью-то поддержку, как будто этот груз больше не лежит на моих плечах. Хотя на практике все остается по-прежнему, все кажется легче. По крайней мере мне не так одиноко. И гораздо веселее.

Я оживляюсь.

– Правда?

– Да.

– Я просто… – И почему я не могу смириться с этим? – Ты такая молодая.

– Хм… – Когда я поднимаю взгляд, она наклоняет голову и поджимает губы, как будто это научная проблема, а не глубоко личная. – Ну, полагаю, вопрос в том, вел бы ты себя так с любой другой женщиной, которая тебе небезразлична? – спрашивает она.

Я думаю о своих прошлых любовницах, и хотя я спал с женщинами разной расы, вероисповедания и возраста, возникает одна проблема с этим вопросом, и она довольно проста.

– Нет других женщин, которые были бы мне так дороги, – объясняю я. – Ты первая, и, учитывая мой возраст, думаю, будешь единственной.

Ее рот приоткрывается, но она не дышит, как будто я сказал что-то невероятное, или безумное, или невероятно безумное, но это не так. Я просто констатировал факты. И думал, что она об этом уже знала.

Наконец она делает глубокий вдох и отводит взгляд к окну. Утренний свет играет на ее лице, отбрасывая на переносицу и скулы едва заметное золотистое сияние.

– Шон, я не знаю, что на это ответить.

Я озадаченно хмурюсь. Что, по ее мнению, она должна сказать? Это всего лишь объективная истина, такая же, как цвет неба или порядок чтения романов из саги Уэйкфилда. Она не требует ответа.

Но потом я понимаю, что, возможно, Зенни думает, что я хотел бы услышать то же самое от нее, чтобы она призналась в своих чувствах, чего я, конечно, не ожидаю…

Я действительно этого не ожидаю, но раньше это не приходило мне в голову, но теперь, когда думаю об этом, в груди образуется какая-то пустота. Она похожа на дыру, и где-то в глубине души я понимаю, что, если бы она сказала мне что-то в ответ – что я ей нравлюсь, что я ей не безразличен, да что угодно, – ее слова заполнили бы эту таинственную дыру, и мне стало бы легче.

– Возвращаясь к моему возрасту, – произносит она, и я едва сдерживаю мрачный смешок. Мы действительно вторглись на неизведанную территорию, если наша огромная разница в возрасте кажется более безопасной темой для разговора.

– Да?

Теперь ее очередь взять меня за руки, и Зенни дарит мне улыбку, одну из тех своих улыбок, которые полны противоречий. Я понимаю – она пытается меня обнадежить, но в то же время чем-то обеспокоена. Мне все это не нравится, и ее обеспокоенная улыбка, и осознание того, что я поставил ее в неловкое положение, но при этом я не могу взять обратно свои слова о том, что она для меня единственная.

– Я ценю, что ты спрашиваешь мое мнение, и хотя, возможно, некоторые женщины в моем положении почувствовали бы, что их подавляют или чрезмерно опекают, я не против. Вообще-то, мне это нравится. Наоборот, я чувствую себя обожаемой, и это приятно. И я также верю, что, если попрошу тебя отступить, ты это сделаешь.

– Все что угодно. Все, что ты скажешь или захочешь, я сделаю.

– Я тебе верю, – говорит она, и мне хотелось бы, чтобы она не выглядела такой взволнованной, произнося эти слова.

«Осталось три недели, – вспоминаю я. – Всего три недели».

* * *

С каждым днем она становится все смелее и наглее в постели, используя слова, которые мне нравятся: «киска», «член», «кончи». Мать твою, она все больше жаждет моего члена, и именно этого я хотел: чтобы она сходила с ума от вожделения, буквально взрывалась, испытывала сладкую боль и созревала для него. И сегодня именно та ночь, когда я наконец-то дам ей то, чего она так жаждет.

Но сначала две важные вещи.

Первое: думаю, я нашел место для сестер – пустующий отремонтированный склад в северной части города, владелец которого отчаянно нуждается в любых налоговых льготах на пустующую недвижимость. Там нужно будет сделать кухню и спальни, но он не только расположен в центре города рядом с автобусными остановками и междугородней автомагистралью, но и располагает местом для родильного центра в соседнем доме, который владелец также готов сдавать в аренду.

Днем я лично осматриваю это здание, вежливо слушая болтовню владельца обо всех его финансовых проблемах с тех пор, как он приобрел недвижимость, и о том, как трудно найти арендаторов для коммерческих помещений в этой части города, и…

Ладно, может, и не так уж вежливо, потому что игнорирую остальное, что он говорит. Это не имеет значения – я видел его финансовые отчеты и знаю, что списание, которое предоставили бы монахини, дало бы ему огромную прибыль. Мы прощаемся, обменявшись рукопожатиями, и я звоню своему помощнику, чтобы узнать, не организует ли он мне встречу с настоятельницей.

Он перезванивает мне через несколько минут.

– Итак, настоятельница говорит, что уже встречалась с Чарльзом Норткаттом. Ну, она и Зенобия Айверсон встречались с ним. Перед обедом.

Красная пелена ярости застилает мои глаза, окрашивая все в багровый цвет ненависти.

Я. Его. Убью.

Я сразу же звоню Зенни, но знаю, что она не ответит, потому что на занятиях, а она из тех порядочных людей, которые в таких ситуациях отключают телефон. С минуту я злюсь – не на нее, никогда не смогу на нее злиться, – а на Норткатта. На все, что он натворил.

И когда возвращаюсь в офис – сюрприз, его нигде нет. Наверное, ушел пораньше, чтобы отшлифовать свои дьявольские рога перед сегодняшним благотворительным вечером.

Что подводит меня ко второму пункту: сегодня вечером состоится гребаный благотворительный вечер сбора средств. Предполагалось, что это будет роскошный и интересный прием, который станет идеальной прелюдией к тому, чтобы наконец-то уложить мою маленькую монашку в постель, но, к сожалению, теперь это мероприятие должно стать сценой убийства. Убийства Норткатта.

Я его прикончу.

XX

Я слышу в трубке прерывистое дыхание Зенни.

– Это для меня?

– Для тебя, – подтверждаю, зажав телефон между плечом и ухом. Я оглядываю унылый загородный клуб. Валдман должен был встретиться здесь со мной, но я наткнулся на нескольких мужчин, похожих на него, высокомерных белых толстяков, и ни намека на Валдмана. Лишь толпы в рубашках поло и громкий смех.

– Шон, я… Оно прекрасно. Спасибо.

Раздраженно провожу рукой по своим идеальным волосам. Прямо сейчас я должен был быть рядом с Зенни: удивить ее великолепным вечерним платьем, которое купил для нее, помочь переодеться, бросая дразнящие намеки о том, как буду снимать это платье с ее тела. Черт побери, у меня были большие планы относительно каждой детали сегодняшнего вечера. Зенни даже не знала, что я веду ее на это благотворительное мероприятие, это должен был быть небольшой сюрприз. И теперь все летело к чертям собачьим, потому что мне нужно поговорить с Валдманом о Норткатте, прежде чем тот натворит еще больше бед.

– Для тебя нет ничего слишком красивого, – серьезно говорю ей. – Я так расстроен, что не могу тебя сейчас увидеть.

– Ты меня скоро увидишь, – смеется она. – В котором часу вечеринка?

Я бросаю взгляд на часы и подавляю нетерпеливый стон.

– Через полтора часа. Слушай, мне нужно встретиться со своим боссом, но я…

– Да, я все понимаю, – говорит Зенни, хотя на самом деле это не совсем так. Я еще не говорил с ней о Норткатте, потому что хочу все уладить, прежде чем спрошу ее, что произошло и какое дерьмо он сделал или сказал во время встречи. Я хочу иметь возможность заключить ее в свои объятия и заверить, что Шон обо всем позаботился, что все будет хорошо и что Норткатта кастрируют за его преступления. – У тебя есть работа. Важная престижная работа. Шон, я это понимаю, я большая девочка. И сама могу одеться. – Похоже, ее это забавляет.

– Ладно, через час двадцать за тобой заедет такси, на случай если я опоздаю и не смогу сделать это сам. Я не уверен, как долго продлится моя встреча с Валдманом.

– Ты ведь помнишь, кто мои родители? Я была на сотнях таких вечеринок. Они все одинаковые, и я знаю, что делать.

– Я знаю, но…

– Шон, – произносит она с упреком, – со мной все будет хорошо. Не волнуйся.

* * *

Я волнуюсь за нее.

Почти час спустя замечаю пьяного Валдмана, бредущего с поля для гольфа с молодой женщиной, которая определенно не является его женой. Она поглаживает его по руке и спрашивает об ужине. И, знаете, вообще-то меня никогда не волновало, что Валдман – говнюк, потому что он отлично управляет своей компанией. Казалось, не было никаких причин беспокоиться о первом, когда второе, на мой взгляд, важнее.

Но сейчас Валдман мне противен, и я не знаю, в чем причина. В том, что Иисус постепенно возвращается в мою жизнь, или в тесном сотрудничестве с приютом, а, может, в том, что Зенни так страстно говорит о своем призвании. Прямо сейчас мне стыдно за него… и стыдно за себя, потому что, честно говоря, я ничем не лучше своего босса.

Покачиваясь, он подходит к столику, отгоняя женщину нетерпеливым взмахом руки… и подзывает официанта той же рукой, как только она уходит. Он заказывает виски, а затем смотрит на меня прищуренными глазами.

– Я думал, ты собираешься быть нашим представителем на сегодняшнем благотворительном вечере.

– Да, – заверяю его. Я раздражен, и мне хочется напомнить ему, что я уже был бы там, если бы наша встреча состоялась вовремя. – Но мне нужно удостовериться, что мы не позволим Норткатту влезать в сделку с Киганом.

– Я получил твои сообщения, – говорит Валдман, принимая протянутый ему стакан виски. – Но, Шон, я не понимаю. Ты же сам хотел отстраниться от сделки.

Хотел бы я сказать этому краснолицему старому хрену правду и заставить его проявить заботу, но я слишком хорошо его знаю, поэтому переворачиваю правду так, чтобы ему действительно было не все равно.

– Послушайте, мы оба хотим побыстрее уладить это дело и сделать все тихо. А участие Норткатта неизбежно приведет к неприятному новостному сюжету. Если он что-то сделает или скажет этим сестрам, они не из тех, кто будет молчать. А такая реклама не нужна ни нам, ни нашим клиентам.

Валдман обдумывает это, а я продолжаю, предчувствуя победу.

– Отстраните его от всего, что имеет отношение к сделке с Киганом. Можете положиться на меня, я все исправлю, чтоб комар носа не подточил.

Естественно, я не упоминаю о том, что собираюсь трахнуть одну из монахинь сегодня вечером, и это, вероятно, полностью противоречит моим словам. Но я не такой, как Норткатт, а то, что мы с Зенни делаем, это совсем другое, приятное и хорошее.

Я надеюсь.

В смысле, я надеюсь, что отличаюсь от Норкатта. И Валдмана.

Я опускаю взгляд на свои руки, пока Валдман делает глоток, и внезапно меня охватывают настоящие сомнения. Почему я работаю с этими людьми? Почему поставил своей целью стать Валдманом? Действительно ли, когда стану старше, я хочу превратиться в страдающего подагрой развратника, которому на всех наплевать? Какая сумма оправдает такую пустую жизнь?

– Я лично скажу ему, что он отстранен, – наконец говорит Валдман. – Даю тебе слово.

– Благодарю вас, сэр. – Пожимаю ему руку и покидаю загородный клуб. Я опаздываю на благотворительный вечер и могу думать лишь о Зенни, которая ждет меня в своем красивом новом платье, отданная на милость хищников.

* * *

Заходя в банкетный зал гостиницы, больше всего я боюсь, что Норткатт уже здесь и устраивает какую-нибудь заварушку с Зенни, но, попав на само мероприятие, я нигде его не вижу. Слава богу. В течение долгой душераздирающей минуты я пытаюсь отыскать Зенни, но как только нахожу ее, эта непривычная новая дыра в моей груди расширяется и сокращается с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Она божественно, несказанно, невероятно красива. Платье, которое я купил для нее, нежного сине-зеленого оттенка (девушка в магазине назвала его «морская волна»), великолепно оттеняет янтарно-коричневый цвет ее кожи и медный отблеск глаз. А еще подчеркивает то, как шифон скользит по телу, оставляя легкие поцелуи на идеальных изгибах плеч и каплевидной груди. Вдоль ее узкой талии, а затем по этой сладкой попке. Она – живое, ходячее искусство. И она моя.

«В течение следующих трех недель», – добавляет ненавистный голос в голове, и эта пустующая дыра в груди приносит почти физическую боль.

Я направляюсь прямо к Зенни, даже не утруждая себя встретиться глазами с людьми, которые здороваются, когда я прохожу мимо, а затем заключаю ее в свои объятия. И на мгновение боль ослабевает.

– Привет, – бормочу, уткнувшись носом в ее волосы.

– И тебе привет, – говорит она в ответ, улыбаясь. – Рада, что ты наконец-то смог присоединиться ко мне.

– Мне так жаль, – говорю я, все еще прижимаясь к Зенни. – Придурочный босс. Дурацкая встреча. Все мои мысли были заняты тобой в этом платье.

– Тебе нравится? – спрашивает она, внезапно застеснявшись.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, провести руками по талии, а затем снова притягиваю к себе, чтобы она почувствовала мое возбуждение.

– Ты охрененно выглядишь, словно сошла с картины. Как принцесса. Я не могу дождаться, когда мы вернемся домой и я смогу делать с тобой неподобающие принцессе вещи.

– Принцесса? Серьезно? – переспрашивает она, но я вижу, что ей приятны мои слова.

Я киваю, прижимаясь к ее животу, и подношу губы к ее уху.

– Из тех принцесс, которых принц нагибает над кроватью, чтобы задрать платье до талии, встать на колени сзади и поцеловать хорошенькую киску.

– Одни только обещания, – отвечает она, и голос срывается от нескрываемого возбуждения.

Я хочу сказать ей, что позже вечером не просто поцелую ее киску, а наконец дам ей то, чего она так сильно хочет, но тут Зенни отстраняется, и я понимаю, что звонит ее телефон.

Я раздраженно ворчу, когда она вытаскивает его из своей сумочки, потому что хочу снова прижаться к ней и шептать на ухо всякие непристойности. Но звонят из приюта с каким-то вопросом, и я понимаю, что ей нужно ускользнуть с вечеринки, чтобы ответить. Я незаметно привожу в порядок свое тело и нахожу выпивку, внезапно ощущая острое недовольство. Я как неприкаянный без нее, моей Зенни, и в голове снова шепчет этот ненавистный голос.

«Меньше трех недель. Меньше трех недель».

– Шон Белл! – раздается рядом неприятный голос, и я поворачиваюсь, стараясь быть вежливым, потому что этот человек не виноват в том, что он не Зенни и, следовательно, мне не интересен. – Сколько лет, сколько зим! Это Хейли, помнишь? А это София, Тодд, Кейтлин и Джереми. София, Шон раньше работал с Майком, до того, как Майк перешел в консалтинг.

И не успеваю я опомниться, как уже окружен толпой дебильных людей с их скучной болтовней.

Мы знакомимся, и, очевидно, я и правда раньше работал с Майком, хотя, если это тот Майк, о котором я думаю, Хейли нужно развестись и получить от него все, чего он стоит (в офисе мы привыкли называть его Кокаиновым Майком, пока один пьяный и абсолютно противозаконный вечер на скамейке в парке с эскортом не принес ему новое прозвище Майк-Двойная резинка).

Фу. Не могу поверить, что когда-то тусовался с этим парнем или кем-то подобным ему.

Почему я провожу свое время с этими людьми? Пробежав взглядом по группе, которая в данный момент треплется обо всем подряд, я вижу лишь высокомерные, эгоистичные лица, которые гогочут, как гуси, о своей особенной эгоцентричной жизни. И я чувствую ту же волну дискомфорта, которую испытывал ранее с Валдманом, но на этот раз она намного выше.

Мне это не нравится, и осознание подобно левиафану, кружащему вокруг моего плота. Мне не нравятся эти люди, мне не нравится эта жизнь.

Об этом страшно подумать, потому что все эти годы после окончания колледжа я работал, чтобы оказаться здесь. Работал ради денег, вечеринок и шумных и в то же время отвратительных вечеров с такими парнями, как Майк-Двойная резинка. Я думал, что хочу именно этого, считал, что это делает меня сильным, насмехался над теми, кто был слишком слаб, чтобы видеть мир таким, каков он есть на самом деле, – аквариумом с разъяренными угрями. Но сейчас я хочу выбраться из этого аквариума и оказаться подальше от этих угрей.

Я хочу то, что есть у Зенни, и у Тайлера, и у моей мамы, и у всех остальных окружающих меня хороших людей. И хочу не иметь ничего общего с говнюками.

Пока я все это обдумываю, разговоры ненадолго затихают, и я понимаю, что все в этой компании смотрят на меня. Ну, на самом деле не на меня, а на кого-то за моей спиной. Краем глаза замечаю шифон цвета морской волны и корону из роскошных завитков и поворачиваюсь, готовясь притянуть Зенни к себе и еще ненадолго прижаться к ней носом. Или, может, я просто возьму ее за руку и отведу обратно к машине, потому что сейчас я даже не могу вспомнить, почему идея с благотворительным вечером вообще показалась мне хорошей. Ее родители – известные фигуры в обществе Канзас-Сити, и, несомненно, за свою жизнь Зенни побывала на многих подобных мероприятиях, этим ее не удивить. А мне здесь ужасно скучно, и это была глупая идея.

Ага. Я принял решение. Я возьму ее изящную руку, переплету наши пальцы, и мы вернемся к моей машине, а потом поедем домой, и я позволю ей завладеть моим телом так, как она жаждала все это время.

Успеваю только потянуться к Зенни и взять ее за руку, как София (или Хейли, я не уверен) небрежно говорит:

– Я выпью еще бокал шампанского.

Воцаряется тишина, и я совершенно теряюсь в догадках, какого черта София (или Хейли) говорит нам это, а затем она добавляет:

– А хотя принесите два. И можете забрать этот. – Она протягивает пустой бокал из-под шампанского в пустоту, как будто ожидает, что кто-нибудь возьмет его.

Как будто она ожидает, что Зенни заберет его.

Я чувствую, как напрягается рука Зенни, и мир, кажется, замедляется, когда я начинаю понимать абсурдность того, что говорит София или Хейли, потому что, конечно же, Зенни не собирается брать бокал, конечно же, она здесь не работает – очевидно ведь, что она одета как гостья. И, несомненно, я знаю ее, потому что мы, мать твою, держимся за руки. А затем все становится еще хуже, и, боже мой, уже не только София или Хейли ведет себя глупо (разумеется, она тоже полная дура), и начинается полная задница…

– Нет-нет, – перебивает один из парней. – Это дочь Джереми Айверсона.

Раздается оглушительный хор «Ах, да!», после чего становится ясно, что она дочь доктора Айверсона, и также очевидно, что никто не знает ее имени, но она, несомненно, «его дочь, и все они любят доктора Айверсона и достопочтенную Летицию Айверсон, и все ли помнят тот раз, когда судья Айверсон простил Хейли штраф за неправильную парковку?» Потому что Хейли это помнит. Хейли не забыла.

Они говорят о Зенни так, словно ее здесь вообще нет, и рядом со мной раздается тихий стон – тогда я понимаю, что слишком сильно сжимаю ее руку. Я легонько касаюсь ее плеча своим в знак извинения, а затем поворачиваюсь обратно к этому стаду баранов, готовый разорвать их на части.

И это желание возрастает как раз в тот момент, когда София или Хейли выдает очередную гадость, которая станет для нее последней.

– А, так вы здесь гостья! – говорит она, протягивая руку, чтобы игриво похлопать Зенни по плечу. – Надо было что-нибудь сказать!

– Убери свои руки, черт возьми, – говорю я на удивление спокойным голосом, учитывая ситуацию. Потому что до меня наконец-то доходит, что тут происходит, и я не просто зол, не просто в ярости – это совсем иное. Я полон библейского негодования, и, подобно Иегове, который обнаружил, что сыны Израилевы поклоняются чужим богам, я собираюсь покарать этих ублюдков, наслать на них чуму и наблюдать, как язвы, пожары и голод заживо пожирают их тела.

И саранча. Я нашлю на них саранчу.

– Э-э-э, что? – София-Хейли нервно смеется, думая, что, конечно же, ослышалась. Ага, как же.

– Я сказал, – повторяю я снова голосом, который, как мне кажется, снисходительно спокоен, учитывая обстоятельства, – убери свои гребаные руки от моей девушки. И никогда, мать твою, больше не смей намекать, что ей где-то не место.

За моими словами следует гробовое молчание, и я слегка расправляю плечи, чувствуя себя немного лучше, хотя все еще очень раздражен, а затем София-Хейли смеется.

– О боже мой, Шон! Ты такой забавный! – И ее друзья, эти блеющие недоделанные идиоты смеются вместе с ней, а я совсем сбит с толку.

Если только…

Если только они считают, что я шучу, пытаясь их одурачить, потому что для них это более логично, чем мое требование не оскорблять девушку, держащую меня за руку. Девушку, которая случайно оказалась чернокожей.

И это… короче, мне хочется рвать и метать.

Черт возьми, если бы вы спросили меня еще сегодня утром, что такое расизм, я бы дал вам ответ, куда включил бы оскорбления, отдельные сиденья в автобусах и бросание камней. Я бы сказал, что лично никогда не сталкивался с расизмом, и мог бы даже сказать что-нибудь о том, как мы живем в мире, свободном от расовых предпочтений, где расизма больше нет.

И самое невероятное в том, что, основываясь на одних словах, можно было бы доказать, что все в порядке, что это всего лишь досадное недоразумение. Но это не так. Потому что я был рядом и услышал едва уловимую снисходительность в тоне этой женщины, услышал всего лишь в нескольких небрежных словах множество предположений, которые она сделала о Зенни. Опасность заключается в том, насколько ловко и тактично она действовала. И как бы вы ни старались уловить этот намек, он пытается трансформироваться, изменить форму, спрятаться у всех на виду.

А знаете, что самое дерьмовое во всем этом? Какая-то отвратительная, почти инстинктивная часть меня хочет извиниться за Софию-Хейли, хочет оправдать или защитить ее, и как только я понимаю, чем этот порыв на самом деле является, во мне вздымается волна отвращения к самому себе.

Я открываю рот, чтобы еще что-нибудь сказать, чтобы поставить этих людей на место, но, прежде чем успеваю вымолвить еще хоть слово, Зенни одаривает всех улыбкой и оттаскивает меня прочь.

– Дико извиняюсь, но мне нужно переговорить с Шоном, секундочку.

И не успеваю опомниться, как оказываюсь в каком-то огромном коридоре снаружи банкетного зала, за каким-то цветком, где не могу никого изувечить. Зенни еще ничего не сказала, а я уже смотрю на двери банкетного зала. Но я потерплю и позволю ей рассказать мне все свои срочные новости, а потом вернусь туда и поубиваю их всех, а затем втопчу их трупы в паркетный пол, пока он не станет достаточно ровным, чтобы мы с Зенни могли на нем станцевать.

«И тогда я успокоюсь, – решаю я. – Как только начну вальсировать на их трупах».

– Перестань вести себя как мудак, – говорит Зенни, что для меня совершенно неожиданно. К тому же за последнюю неделю я практически сжился с этим словом – «мудак», фиксируя его в памяти как стоп-слово, как сигнал отступить.

Поэтому отрываю взгляд от двери банкетного зала и сосредотачиваюсь на моей прекрасной малышке Зенни, которая сейчас выглядит так, будто одновременно испытывает злость, изумление, раздражение и… возможно, жалость?

Делаю глубокий вдох, пытаясь обуздать свою ярость, потому что она направлена не на Зенни, и я не хочу, чтобы она хоть на секунду в этом усомнилась.

– Зенни, они говорили…

– Я знаю.

– Они вели себя так, будто ты…

– Шон, я знаю. Знаю.

Но как она может говорить мне, что знает, и при этом вести себя так, будто не хочет обварить кипятком всех в этом проклятом зале торжеств?

– Зенни, они себя вели так, потому что ты… – И тут я запинаюсь, потому что все еще очень зол, и эта голая правда подобна рою шершней во рту. – Потому что…

– Потому что я чернокожая, – договаривает она. – Они предположили, что я работаю на мероприятии, раз я чернокожая. Они увидели меня, чернокожую женщину, в «своем», как они считают, пространстве, и для них было логично решить, что я – обслуживающий персонал.

– Но… это дерьмово, – возражаю я.

– Знаю.

– С чего бы чернокожей женщине не присутствовать здесь? Почему ты скорее официантка, чем одна из гостей?

– Шон, я знаю. Тебе не надо говорить мне об этом.

– И то, что они приняли тебя как свою только после того, как поняли, кем является твой отец! – Я киплю от злости, сейчас уже едва слушая ее, потому что с головой ушел в свой гнев. – Это же еще хуже, типа, «О, теперь все в порядке, потому что мы проверили твоих родителей, и они соответствуют нашим стандартам!»

– Шон, – говорит Зенни, поднимая руку. В ее голосе впервые слышится нотка сурового нетерпения. – Пожалуйста. Я все это знаю.

– Но, – бормочу я, – тогда почему ты сейчас такая спокойная? Как ты можешь с этим мириться?

Мои слова задевают за живое, я вижу это по медному блеску ее глаз.

– Шон, это моя жизнь. Я сталкиваюсь с этим каждый гребаный день. Что я должна делать? Не жить? Никогда никуда не ходить? Никогда ни с кем не общаться?

– Но тогда почему ты не злишься? – настаиваю я.

– Потому что я не могу злиться! – взрывается Зенни, ее слова звучат громко и полны раздражения. А затем, откашлявшись и оглядев пустой коридор, она повторяет: – Я не могу злиться. Если я злюсь, значит, я злая чернокожая женщина. Если я признаю, что мои чувства задеты, значит, я слишком обидчива. Если я прошу людей относиться ко мне тактично, значит, я веду себя агрессивно. Если я шучу в ответ, значит, я дерзкая нахалка. Если я плачу, значит, я чересчур эмоциональная. Если я вообще не реагирую, значит, я недоброжелательна или неприветлива. Понимаешь? Какой бы ни была моя реакция, я всегда в проигрыше.

Ее слова разбивают мне сердце, которое за последнюю неделю так открылось для нее, и еще они бьют по разуму, где живут мои, стоит признать, извращенные представления о справедливости. Мне больно за нее, я хочу пролить за нее кровь, я хочу все исправить…

«Я хочу все исправить, исправить, исправить».

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но я-то могу разозлиться… позволь мне вернуться туда и…

– Шон, – резко произносит она, – прекрати. Если ты вернешься и сделаешь что-нибудь, заголовки газет не будут такими: «Благородный Шон Белл героически защищает молодую женщину». Они все равно будут гласить: «Черная девушка устраивает сцену».

– Но…

– Это отразится на мне. И, – добавляет она опустошенно, – это отразится на моих родителях. Я не могу так рисковать. Я не могу рисковать их репутацией и положением ради того, чтобы тебе стало легче. Пожалуйста, скажи мне, что ты это понимаешь.

И вдруг я чувствую, как на меня обрушивается целый поток эмоций. Ярость, и праведность, и сочувствие к ней, и желание защитить ее, и… боже, защитная реакция. Стыд. Мне противно признаваться самому себе, так отвратительно испытывать их прямо сейчас, когда я должен быть полностью сосредоточен на Зенни, но я их чувствую.

Я понимаю, что эти вспышки стыда и эта защитная реакция возникают у меня потому, что я так же виноват, как София или Хейли. Может быть, не сегодня вечером, может быть, не в такой форме, но все равно виноват. В предположениях и неосторожных словах. В недоброжелательности и неуважении. Ни разу за всю свою жизнь я не оказывался в таком же положении, в каком была Зенни сегодня вечером (в положении, в котором она оказывается каждый день), и с глубоким, мучительным сожалением я осознаю, что временами находился по другую сторону. В те времена, когда я был таким же вонючим козлом, тем, кто небрежно метил своими правами окружающее меня общество.

Я не невинная овечка, и эта мысль причиняет боль.

– Зенни, я… я думаю, что тоже вытворял подобное дерьмо. – Хочу протянуть к ней руку, но не позволяю себе. Я этого не заслуживаю. – То есть… я знаю, что делал такое.

– Я бы удивилась если бы это было не так, – говорит Зенни. – Ты натурал, белый цисгендерный мужчина со Среднего Запада.

– Я… – замолкаю, потому что все еще не выключил защитную реакцию и ничего не могу поделать с прошлым, не могу ничего изменить. Но учитывая то, что произошло в банкетном зале, я не могу отрицать: меня зашорили, мое мировоззрение сформировалось, вероятно, не в лучшую сторону.

– Даже хорошие люди могут делать или говорить расистские вещи. Даже белые парни, у которых есть настоящий, в буквальном смысле черный лучший друг. – Она слегка улыбается, произнося последнюю часть, и я тяжело вздыхаю, потому что ненавижу себя.

– Это глупо с моей стороны. Я всегда знал, что Элайджа черный, что ты чернокожая. Не то чтобы я не понимал, но мне это никогда не казалось чем-то особенным, ведь у нас было так много общего. Я всегда думал только о себе и никогда не задумывался, что это может значить для вас…

– Все хорошо, – говорит она и берет меня за руку. – То есть я ничего из этого не оправдываю, но хорошо в том смысле, что ты… учишься чему-то новому. А учиться – это хорошо.

Я вглядываюсь в ее прелестное лицо, которое выглядит грустным и усталым и от этого становится еще прекраснее.

– Как ты можешь хотеть держать меня за руку после всего этого? Как ты можешь желать прикасаться ко мне?

Она кладет руки мне на грудь, а затем обхватывает меня за талию и крепко обнимает. Я не могу удержаться и, прижав Зенни к себе, зарываюсь лицом в ее волосы.

– Есть кое-какие умные и поучительные слова, которые можно было бы сказать о человеческом взаимодействии и социальных конструктах [3], но прямо сейчас я не могу их вспомнить, – говорит она мне в грудь и крепче обнимает своими изящными руками. – Все, о чем я могу думать, – что все еще доверяю тебе. Ты мне все еще нравишься. Я все еще хочу тебя.

«Это не меняет настоящего, но я готова исследовать его вместе с тобой».

Эти слова она сказала в тот вечер, когда мы обсуждали нас и то, как могли бы выглядеть наши отношения, и вот результат. Исследование. Я думал, что мы говорили только о нашем возрасте, о нашей общей связи с Элайджей, но здесь речь идет совсем о другом.

Я напоминаю ее слова и чувствую, как она улыбается мне в грудь.

– Ты могла бы стать пророком, – говорю я, и она вздыхает, прижимаясь ко мне. Это не грустный вздох и не радостный. Просто вздох.

– Не нужно быть пророком, чтобы знать: такое может случиться, – говорит она.

И это снова заводит меня.

– Я хочу возвести вокруг тебя башню, вокруг этой башни построить замок, а потом вырыть ров вокруг этого замка и охранять тебя, как дракон. Сжечь в пепел любого, кто попытается причинить тебе боль, а затем сжечь этот пепел еще раз.

Она не отвечает, просто утыкается лицом мне в грудь. Мы стоим вместе, крепко обнявшись, и дышим в унисон. Ее щека прижата к моему сердцу, а мои губы прижаты к ее макушке.

– Я измазала косметикой твой смокинг, – бормочет она, но я не позволяю ей отодвинуться.

– К черту этот смокинг.

Наконец она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня застланным пеленой взглядом.

– Отвези меня домой, – просит она.

И я везу ее домой.

XXI

Вся моя квартира залита лунным светом.

Я открываю для Зенни дверь и, закрыв ее, не утруждаюсь включить свет. На самом деле я вообще ни о чем больше не думаю, просто подхожу к ней сзади, пока она стоит у окна, и целую ее в шею. От нее, как всегда, слегка пахнет розами, а ее кожа такая нежная и восхитительная. Я целую ее шею, плечо, потайную впадинку за ухом. Зенни вздыхает в ответ (теперь это вздох удовлетворенного желания) и поднимает руки, запуская пальцы мне в волосы и прижимая мой рот к своей шее. Одно это маленькое действие невероятно возбуждает меня, и мой член пульсирует от желания трахнуться.

– Сегодня? – спрашивает она.

– Сегодня, – подтверждаю я и с легкостью подхватываю ее на руки, а затем, как невесту, несу в свою спальню. Она обвивает руками меня за шею, и это очень приятно, просто восхитительно. Она – все, что я хочу, и мое желание никогда не изменится, и я не хочу выпускать ее из своих объятий, когда мы добираемся до кровати.

– Ты все еще этого хочешь? – спрашиваю ее, по-прежнему крепко обнимая. – Ты все еще хочешь сделать это именно со мной?

– Да, – просто отвечает она. – Да.

– Ты уверена? Знаю, ты говорила, что одна часть секса не менее важна, чем следующая, и я знаю, что технически это правда, но мне просто кажется, что это другое…

– Шон, – спокойно перебивает она. – Если ты не заткнешься и не начнешь снимать с меня одежду, я закричу.

И я замолкаю, потому что, несмотря на ее смелые и немного дерзкие слова, я чувствую, как она дрожит от нервного возбуждения, я вижу застенчивость в ее глазах.

– Ответишь честно? – спрашиваю я в последний раз. – Ты нервничаешь в хорошем смысле?

– Честно, – отчетливо произносит она. – В хорошем смысле. Пожалуйста, ради всего святого, займись со мной любовью.

Я не утруждаю себя исправлением ее милой формулировки определения секса: не знал, что люди на самом деле все еще говорят «заниматься любовью»; к тому же она достаточно скоро поймет, что ко мне подобные слова не применимы. Вместо этого я бережно опускаю ее на кровать, забираюсь сверху и неспешно поднимаюсь вверх по ее телу, наслаждаясь каждым моментом, запоминая каждую деталь, касающуюся этой прекрасной девушки, которая дрожит передо мной.

Ее приоткрытые губы и полуприкрытые глаза. Отражающий лунный свет пирсинг в носу, и клубящиеся, словно туман, тени во впадинках между ключицами и грудью. Мерцающая кожа и соблазнительные выпуклости сладких, невинных изгибов под кокетливым шифоном. И ее ступни в туфлях на высоких каблуках, нервно ерзающие по кровати, и руки, беспокойно теребящие подол платья, – все это противоречит выражению ее лица, на котором отражается чистое, возбужденное восхищение.

Даже сейчас, нервничая, но отважно желая, Зенни представляет собой мозаику чувств. Она трепещет, как принесенная в жертву девственница, но смотрит на меня так, словно я ее следующее блюдо. Это бесконечно захватывающе, и я упиваюсь каждой секундой. Я трахал неисчислимое количество женщин, но это нечто иное, совершенно другое – и она этому причина. Все дело в той дыре, которую она проделала в моей груди и оставила пустой и ноющей.

Я мечтал об этой ночи с того первого благотворительного вечера. Представлял, как именно сниму с нее одежду, как шаг за шагом раскрою ее наготу, как буду целовать и ласкать языком ее кожу. Какими именно действиями соблазню ее уже готовое к этому тело и познакомлю со своим собственным телом и его потребностями. Но я не успеваю сделать ничего из своего тщательно продуманного плана, потому что Зенни обхватывает ладонями мое лицо и притягивает меня для долгого, томительного, глубокого поцелуя с одним дыханием на двоих, приоткрытыми губами и шелковистыми языками. Мой член пульсирует между нами, как оживший железный прут. Я пытаюсь скрыть это от нее, и она замечает.

– Будь самим собой. Я не маленькая девочка, – говорит она мне в губы, и я вспоминаю все те времена, когда Зенни с косичками таскалась за нами с Элайджей и требовала того же. «Я не маленькая». Именно я однажды завязал ей шнурки на ботинках и помог найти пропавших Барби, а теперь, когда она выросла, именно я посвящаю ее в основы секса – это что, злая шутка судьбы?

– Никогда раньше не трахал девственницу, – признаюсь я. По-прежнему оставаясь в смокинге, я нависаю над ней, опираясь на руки. Широкий подол ее платья разметался повсюду, запутался в моих ботинках, с одной стороны задрался по ее бедру и струится по нашим коленям, как море слез.

– Правда? – спрашивает она. – Никогда?

– Никогда, – говорю я, наклоняя голову, чтобы прикусить ее грудь через платье. – Ты у меня первая.

– Что бы ты сделал, если бы я не была девственницей? – с любопытством интересуется она, ее слова сопровождаются судорожными вздохами, когда я дразняще прикусываю ее кожу. – Ты бы сделал что-нибудь по-другому?

– Кое-что.

– Например, что?

Я переношу свой вес на колени и локти, чтобы найти ее руки.

– Ну, во-первых, – говорю я, скользя поцелуями от ее груди к шее и подбородку, – я бы прижал твои руки над головой, вот так. – И я сопровождаю свои слова действиями: вытягиваю ее руки над головой и удерживаю их там, обхватив своей рукой ее запястья.

– Ох, – охает она подо мной и слегка дергается. От удовольствия.

– А потом я бы залез тебе под платье и проверил твою киску, чтобы убедиться, что ты влажная для меня. – Я так и делаю, нащупывая невесомый подол ее платья и скользя рукой вверх по теплому бедру. Большим пальцем касаюсь ее обнаженной скользкой киски. Зенни издает тихий стон, раздвигая ноги шире, и немного выгибает спину.

– Без трусиков? – рычащим голосом спрашиваю я, поднимаясь на колени и задирая ее платье до талии, чтобы убедиться самому.

– Без трусиков, – подтверждает она. И, конечно же, эта киска, которой я так одержим, обнажена и выставлена напоказ – бархатная расщелина между ее ног. Осознание того, что она была обнаженной весь вечер, что я мог бы задрать ей подол и попробовать ее на вкус, когда захочу…

Сама мысль об этом вызывает у меня стон, и я наклоняюсь, чтобы вдохнуть ее аромат.

– Шон! – восклицает она смущенным голосом, когда я прижимаюсь носом и губами к ее влагалищу и делаю глубокий вдох. Я не понимаю, почему она до сих пор не может принять мое отношение к ее киске. Мне нравится в ней все, я люблю вдыхать ее запах, пробовать ее на вкус и даже просто смотреть на нее, что и делаю сейчас. Я развожу ее ноги в стороны и в лунном свете любуюсь манящими влажными складочками и, раздвинув их большими пальцами, вижу тугое розовое местечко, которое собираюсь трахнуть. Но внезапно я понимаю, что мне уже недостаточно просто смотреть на нее, что я нуждаюсь в большем, поэтому устраиваюсь между ее бедер и ласкаю ее киску долгим поцелуем, наслаждаясь легким скольжением ее высоких каблуков по моей спине, тем, как подол платья обернулся вокруг моей головы, и ее вкусом. Черт, как же мне нравится ее вкус! Сладкий, сокровенный, принадлежащий только ей.

– Шон, – снова произносит она, судорожно глотая воздух, как после интенсивной пробежки. – Шон, о боже…

Я добавляю палец, потом еще один, и Зенни остается лишь чувствовать, извиваться и прерывисто дышать, а ее восхитительное платье запутывается вокруг нас. Потом первый оргазм накатывает на нее подобно шторму, заставляя ее киску сжиматься вокруг моих пальцев и тереться о мое лицо.

Обожаю это.

И готов делать это снова.

Но затем Зенни приходит в себя и тянется ко мне. Я неохотно поднимаюсь между ее ног, разрываясь между желанием целовать ее сладкое местечко до следующего оргазма и желанием обнять ее. Но стоит пожертвовать шансом доставить ей еще один оргазм ради того, чтобы она обняла меня, чтобы я снова прижал ее к себе, поцеловал и позволил ей слизать свой собственный вкус с моих губ, подобно любопытному котенку.

Я схожу с ума от желания, и когда она целует меня вот так, – это что-то близкое к безумию.

– Ты дрожишь, – шепчет она и внимательно вглядывается в мое лицо. Ее глаза похожи на расплавленный металл, а губы покрыты влагой от нашего поцелуя. Господь всемогущий!

И я действительно дрожу. Дрожу, потому что нуждаюсь в трахе, потому что к женщине, которую хочу трахнуть, я испытываю безумные чувства, дрожу, потому что собираюсь трахнуть женщину, в которую влюблен, впервые в своей жизни.

Я дрожу потому, что… подождите. Подождите!

Я влюблен в Зенни?!

Эта идея ошеломляет, несмотря на то что ее истинность пронизывает до костей и наполняет каждую частичку меня, когда мы снова целуемся, когда Зенни обхватывает ногами мою талию и притягивает меня ближе. Я люблю ее. Я люблю Зенобию Айверсон, и, возможно, влюбился с того момента, как она постучала в мою дверь с просьбой заставить ее усомниться. Или с нашего первого поцелуя. Или с того благотворительного вечера, когда я встретил уже повзрослевшую Зенни и красный шелк целовал ее кожу так, как не мог я.

– Научи меня сейчас, – выдыхает она, не зная о шокирующем откровении, к которому я пришел, не ведая об истинном источнике моей дрожи. – Сделай то, чему ты меня учишь?

Я отстраняюсь от ее губ и целую в ухо.

– Именно так ты хочешь это сделать?

– Да, – отвечает она. – Так, я чувствую себя… особенной. Защищенной. – И как я могу с этим поспорить?

Встав на колени, я дергаю за свой галстук-бабочку, развязываю его и снимаю пиджак. Пока расстегиваю рубашку, слышу, как она тихонько постанывает.

– Детка, что такое?

Она прикусывает губу, а затем спрашивает:

– У нас ведь будет много секса?

– Очень много.

– Тогда прибереги неспешное раздевание на потом. Сейчас я хочу, чтобы ты трахнул меня. – Ее голос звучит немного ворчливо, и я не могу сдержать смех.

– Такая требовательная маленькая девственница, – бормочу я, наклоняясь, чтобы прикусить ее подбородок. – Я думал, что учитель здесь я?

– Только при условии, что быстро приступишь к обучению, – говорит она капризно. Я развязываю завязки ее платья на шее сзади и поднимаюсь, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Подол, как сине-зеленая лужица, струится вокруг бедер, которые раздвинуты, открывая влажную и набухшую от поцелуев киску. Лиф ее платья теперь свисает с груди, обнажая торчащие холмики с их напряженными, нуждающимися пиками. Вот уж точно – требовательная маленькая девственница – ни следа робости, только неудержимое желание.

Я скольжу вниз по ее животу, затем кладу ладонь на бедро и прижимаю ее к кровати, одновременно другой рукой тянусь к своей ширинке. Это так порочно удерживать ее вот так, пока достаю свой член, и в какой-то степени неправильно, но, судя по тому, как она извивается и прикусывает губу, глядя на мою руку, расстегивающую молнию на брюках, Зенни чувствует то же самое.

Выдох, который она издает, как только мой член вырывается на свободу, на самом деле заглушает мой собственный, будто она так же остро, как и я, чувствовала дискомфорт от моего пойманного в ловушку возбуждения. Я беру ее за руку и притягиваю к себе, заставляю прикоснуться к своему члену, поглаживать его. Я стону от удовольствия при виде того, как она все еще неуверенно обращается с моим членом.

– Детка, чувствуешь, какой он возбужденный? – спрашиваю я. – Это ты его таким делаешь.

Она тихо урчит от удовлетворения, ее взгляд устремлен не на мое лицо, а на суровую мощь моей эрекции в ее руке.

– Вот, – говорю я, беря ее руку и кладя на головку своего члена. – С этого я и начну. Сначала только кончиком. Я найду место, где ты влажная и тугая, и начну медленно толкаться внутрь. Поначалу он будет казаться большим, Зенни, очень большим, тебе будет казаться, будто я разрываю тебя на части, и в тот момент, когда ты подумаешь, что не способна принять меня, я надавлю еще немного. – Накрываю ее руку своей и толкаю вниз, совсем чуть-чуть, чтобы она обхватила мой ствол прямо под головкой. – Я буду растягивать тебя, чтобы ты смогла принять меня, и в то же время ласкать и поглаживать, чтобы тебе было приятно, чтобы ты нуждалась в этом.

– А потом? – спрашивает она шепотом, глядя мне в лицо.

Я провожу ее рукой до самого основания моего члена.

– А потом я окажусь полностью внутри тебя. И тебе будет очень хорошо, детка, ты почувствуешь такую наполненность, какой никогда в жизни не испытывала. И тогда я начну двигаться, начну скользить… – Подталкиваю ее руку, побуждая сделать то, что я озвучил. – … насаживать тебя на себя. Вот как мы будем трахаться.

– Да, – говорит она, выглядя немного ошеломленной и очень взволнованной. – Вот так мы будем трахаться.

Я наклоняюсь к своему прикроватному столику, достаю презерватив и протягиваю ей, терпеливо ожидая, пока она возится, чтобы открыть его.

– Вот так, – ласково говорю я, показывая ей, как защипнуть и развернуть, а затем отпускаю и позволяю ей раскатать резинку до конца. Меня мучительно возбуждает ее нетерпеливость и неопытность, и я ловлю себя на том, что глубоко и прерывисто дышу, стараясь держать себя в руках, хотя мне очень хочется наброситься на нее и трахнуть без дополнительной защиты. Я всегда пользовался презервативами, когда трахался с другими женщинами, и раньше никогда особо не задумывался об этом, но, боже, образ моего голого члена, входящего в эту сладкую, тугую киску…

Черт! Я хочу этого. Хочу, но никогда не смогу получить.

– Вот, – говорит Зенни, откидываясь назад и любуясь моим великолепным пенисом в презервативе. Она выглядит гордой своей работой, и это на самом деле очаровательно. В волнах легкого шифона, растрепанная и довольная, она смотрит на мою эрекцию, как на курсовую работу, за которую только что получила хорошую оценку.

– Какая хорошая ученица, – хвалю я ее. – Такая хорошая девочка. – Она выглядит довольной.

– Пора, милая. Ляг на спину.

И она делает это, раздвигая ноги без моего приказа. Я хвалю ее и за это тоже, а еще за то, что она такая умная, такая совершенная. Я наклоняюсь и подкладываю подушку ей под голову, а затем быстро целую ее в губы.

– Смотри, – велю ей, и она наблюдает, как я становлюсь на колени между ее ног, как нависаю над ней, концы развязанного галстука-бабочки болтаются между нами. Мне следовало бы снять его, но мои руки заняты, и, честно говоря, мне просто все равно.

Я собираюсь трахнуть женщину, которую люблю, и это все, что меня заботит.

Обхватываю член рукой и ласкаю им ее вход. Моя толстая широкая головка гораздо больше ее крошечной щелочки, о которую она сейчас трется. Зенни напрягается, когда я слегка надавливаю на ее вход, когда она сама чувствует, насколько огромен мой член, которому не терпится оказаться внутри ее киски.

Я наклоняюсь и нашептываю ей на ушко о том, какая она смелая, что принимает меня, какая сексуальная, какое удовольствие я доставлю ее маленькой киске, если она мне позволит. И ободряя ее словами, я продолжаю ласкать и нежно надавливать, пока наконец не проталкиваюсь самым кончиком внутрь.

Она шипит, выгибаясь подо мной, и я издаю тот же звук, потому что у нее такая тугая, (Боже, помоги мне), такая узкая киска. Я еще не успел войти в нее, а уже чувствую, как в паху разгорается пламя и жгучее желание достигнуть освобождения.

– Будь со мной, – шепчу я, прижимаясь к ее лбу своим. – Оставайся со мной.

Она кивает, поднимая руки, чтобы обхватить меня за шею, и это доказывает ее чистое, непорочное доверие. Доверие, которое я не заслуживаю, но сделаю все, чтобы его оправдать.

– Будет немного неприятно, – предупреждаю я. – Но не больно, потому что ты влажная и хорошо подготовлена для меня. Но если почувствуешь боль, скажи мне, и я избавлю тебя от нее.

Она снова кивает.

– Хорошо. Я… – Она неуверенно двигает бедрами, и я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить. – Теперь я чувствую себя лучше. Войди глубже.

Я поднимаю голову, чтобы она могла продолжать наблюдать, как я продвигаюсь еще на дюйм. То, как она обхватывает мой член, – это самое потрясающее, что я когда-либо видел, а также самое обалденное, что я когда-либо испытывал, и затем я продвигаюсь еще на дюйм.

– Ты такая узкая, – бормочу я и чувствую, как по вздутым от напряжения мышцам спины и живота стекают капельки пота. Рука, которой опираюсь на кровать, дрожит, на самом деле, все мое тело дрожит, потому что я едва себя сдерживаю.

– Ты опять дрожишь, – говорит она.

– Это из-за тебя.

Зенни снова целует меня.

– Еще, – приказывает она, подобно маленькой королеве.

– Милая, мне придется нажать сильнее, – говорю я таким же дрожащим голосом, как и мое тело. – Твоя киска очень тугая, я не могу…

– Еще, – нетерпеливо требует она, и я подаюсь бедрами вперед и проникаю глубже, сожалея, что приходится сдерживаться.

Она наблюдает за мной, пока я ввожу член в ее лоно, но на последнем толчке Зенни, зажмурившись, откидывается назад.

– Зенни? – Я замираю на месте.

– Мне не больно… Не совсем, – уверяет она меня, все еще с закрытыми глазами. Вот только ее слова не очень обнадеживают. Я начинаю отстраняться, и она хватает меня за бедра.

– Нет, – умоляет она. – Не останавливайся. Продолжай. Сейчас все пройдет… Ах… – Она ахает, когда я слегка раскачиваюсь, давая ей почувствовать, каково это будет, когда я начну ее трахать по-настоящему.

– Мне не больно, – повторяет Зенни, но на этот раз в ее словах слышится легкое удивление. – Это приятно.

– Да?

– Да.

– Полпути пройдено, детка, – успокаиваю я ее. – Осталось совсем немного.

Я сам смотрю вниз, туда, где соединяются наши тела, и стону. Черт, но какая же она узкая, и я едва не кончаю, наблюдая, как мой толстый член пронзает ее девственную киску. Мой контроль висит буквально на волоске, удерживая меня от того, чтобы не погрузиться в нее до конца одним резким толчком. Вместо этого я двигаюсь мучительно медленно, пока мой член не входит в нее до самого основания. Приподнявшись на локтях, я обхватываю лицо Зенни ладонями.

– Ты как? – спрашиваю я, вглядываясь в ее лицо. – Все хорошо?

– Да, – отвечает она и ласково проводит руками по моему животу и груди. – Очень даже хорошо.

– Я начну двигаться прямо сейчас, сначала в медленном темпе, и одновременно буду ласкать тебя пальцами.

И вот тогда начинается настоящее удовольствие: медленное, чувственное скольжение. Она поглаживает пальцами мой пресс, а я опираюсь одной рукой на кровать возле ее головы и большим пальцем другой руки нежно обвожу ее клитор. Я нашептываю ей слова ободрения о том, какая она хорошая, умная и удивительная, прошу ее двигать бедрами мне навстречу или обхватить меня ногами за талию. Чтобы быть для нее учителем, я собираю всю свою волю в кулак, потому что она облегает меня, как плотная, горячая перчатка. Ее киска невероятно влажная, а сама Зенни очень красива и душой, и телом, она само совершенство, и, я знаю, на свете есть лишь одна такая девушка. Даже шифоновое платье, сбившееся на ее бедрах, олицетворяет именно ее, как и то, насколько неумело она цепляется каблуками за кровать. Я люблю ее, и трахаю ее, и теперь понимаю, почему раньше она использовала слова «заняться любовью»: потому что именно это мы и делаем. Происходящее по-прежнему порочно, необузданно, я все еще внутренне ликую от тех незабываемых ощущений, какие дарит мне ее девственное влагалище, все еще покусываю ее грудь, словно дикий зверь, но мои чувства к ней мерцают золотой нитью на фоне животной страсти. Они подобны потрескивающему электрическому заряду, ионизирующему все вокруг, превращающему происходящее в нечто большее, чем просто биология.

Я не могу этого объяснить, потому что сам не понимаю. Я даже самого себя не понимаю.

Я только понимаю, что люблю ее.

– Шон, – стонет она, и опять запрокидывает голову, но на этот раз не от боли, определенно не от боли. – Я сейчас снова кончу, о боже, о боже мой…

Зенни с криком выгибается, ее мышцы сжимают меня изнутри, и это очень восхитительное ощущение. Разница между ее первым оргазмом и этим – ошеломляющая и весьма значительная, будто удовольствие – это воздух, которым она не может надышаться. Ее стоны эхом разносятся по комнате, и, насадившись на мой член, она извивается подо мной, несмотря на то, что я удерживаю ее на месте руками и бедрами. Наконец, она содрогается всем телом, и это ощущение кажется мне очень плотским и непристойным. А точнее, момент, когда другой человек откровенно использует тебя для собственного удовольствия, тем более что этот человек – великолепная девственница, которая в данный момент выглядит ошеломленной, будто никогда не подозревала, что может получить такое колоссальное наслаждение от моего члена, погребенного внутри нее…

– Черт, черт, черт, – бормочу я, потому что на грани. Сейчас кончу прямо в ней, но я не могу, я обещал, что не сделаю этого, и в последний момент выскальзываю из ее киски. Мы оба наблюдаем с примитивным, животным интересом, как мой блестящий и тяжелый член подается вперед, а затем несколькими яростными толчками наполняет презерватив.

– О боже мой, – выдыхает она, – Шон, о боже. – И затем она гладит меня повсюду, пока я со стоном кончаю, пульсируя и изливаясь в презерватив до последней капли.

– Черт, – повторяю я, но это слово, наверное, никогда не произносилось с таким благоговением.

Затем моя требовательная новоиспеченная не-девственница садится и говорит:

– Я хочу это повторить.

XXII

Меня забавляет ее рвение, но я, как неприступная крепость, когда дело доходит до проявления заботы после секса, чем зарабатываю себе небольшую очаровательную истерику.

– Я буду трахать тебя каждый раз, когда попросишь, – обещаю я. – Но сначала мне нужно убедиться, что с тобой все в порядке!

– Я в порядке, – дуется Зенни. – Так что иди сюда и сделай это снова.

Я стою у двери в ванную комнату, где только что избавился от презерватива, а также секунд десять провел у зеркала, разглядывая лицо влюбленного мужчины.

Я никогда раньше не любил.

Я испытываю калейдоскоп эмоций: ужас, растерянность и радость. Это похоже на американские горки с безумными поворотами или на автомобильную поездку на максимальной скорости, когда шоссе проносится под колесами. Словно стоишь в летнюю грозу на пустом лугу под проливным дождем, и небо рассекают молнии, а ветер поет тебе давно забытую песню.

Все произошло чересчур быстро, но я ее люблю.

Она младшая сестра Элайджи, и слишком молода для меня, и использует меня только ради секса, но я все равно ее люблю.

И она бросит меня ради своего Бога, но я все равно ее люблю.

Я возвращаюсь к кровати, раздеваю Зенни и раздеваюсь сам. Затем веду ее в ванную, чтобы принять душ, и пока она стоит снаружи душевой кабины и натягивает на волосы шапочку для душа, я брызгаю на нее водой, а она морщит свой очаровательный маленький носик. Потом я мою Зенни, неспешно намыливая и массируя ее тело, ласками и словами давая ей понять, как сильно ее хочу, насколько ей благодарен, какая она совершенная.

Я не признаюсь ей в любви. Не потому, что сомневаюсь в своих чувствах, не потому, что они мне совершенно незнакомы, просто, честно говоря, я думаю, что мои слова могут напугать Зенни, учитывая ее реакцию на мой вчерашний комментарий: «Нет других женщин, которые были бы мне так дороги». Просто не хочу спугнуть, особенно когда только что заполучил ее. К тому же честно ли вообще с моей стороны говорить ей это? Когда мы обсуждали наше соглашение, она, конечно, не заявила открытым текстом, что мы не можем влюбиться друг в друга, но все же намек на это клубился в воздухе, как густой туман.

Я не думаю, что она хочет этого от меня.

И, возможно, было бы даже жестоко обременять ее такой ношей перед лицом ее обетов.

Поэтому я молчу, и после того как мы вытираемся полотенцами, я еще долго втираю в ее кожу лосьон, а она натирает меня своим, и теперь я пахну розами, но мне вообще все равно. Хочу всегда носить на себе ее запах, хочу, чтобы этот розовый аромат сопровождал меня, куда бы я ни пошел. И я использую лосьон как предлог, чтобы осмотреть следы укусов на ее груди, осторожно проверить ее клитор на болезненность. Я снова возбужден и больше всего на свете желаю опять погрузиться в ее мягкое тепло, но я отказываюсь причинять ей боль. Если сделаю ей больно, то не смогу это пережить.

Но со временем она убеждает меня, что ей не больно, и мы снова занимаемся любовью, на этот раз совершенно голые. Зенни хочет попробовать позу сверху и мучительно медленно насаживается на мой член. Она дрожит, вбирая его в себя до самого основания, и я бормочу ей успокаивающие слова, нежно провожу руками по ее ягодицам и бедрам. Рассказываю ей, как сексуально она выглядит, возвышаясь надо мной, подобно богине, какая прелестная у нее грудь, какое безумное возбуждение я испытываю, наблюдая, как ее киска растягивается вокруг моего члена, как будто он слишком большой для нее. И он действительно слишком большой, и мысль эта возбуждающе неприлична, греховно вульгарна.

И, конечно же, я делюсь с ней и этой мыслью тоже.

Она доводит себя до оргазма и со стоном содрогается всем телом. На этот раз я держу себя в руках, и когда она кончает, я тянусь, чтобы снять презерватив.

– Нет, – настаивает Зенни, слезая с меня, словно я был ее скакуном, ее жеребцом.

(Боже, эта мысль не должна быть такой эротичной, но, черт бы меня побрал, ничего не могу с собой поделать.)

Зенни кладет руку на мое запястье.

– Кончи опять в презерватив, – просит она, и ее глаза блестят в темноте. – Мне нравится смотреть.

– Как пожелаешь, – шепчу я, и когда она опускается на колени рядом со мной, мой маленький антрополог, я обхватываю рукой свой член, покрытый соками Зенни, и начинаю мастурбировать.

Честно говоря, обычно я не получаю особого удовольствия, когда занимаюсь онанизмом через презерватив, но сейчас это не имеет значения. Мне не требуется много времени, когда Зенни рядом со мной. Глядя на ее идеальную грудь, выступающую вперед, когда она наклоняется, чтобы лучше видеть, и на ее милое, очарованное личико в профиль, с носиком-пуговкой и длинными ресницами, мне хватает всего несколько раз провести по своему члену, прежде чем он еще больше набухает и изливается в презерватив.

Я испытываю какое-то необузданное и практически непристойное ощущение, что довольно удивительно, ведь это, пожалуй, самый невинный половой акт, который только можно совершить. Но есть что-то крайне возбуждающее в том, как мой член находится в ловушке собственных выделений, в том, насколько демонстративно мое громкое, грубое высвобождение.

И я снова возбуждаюсь.

И это приводит к тому, что мы занимаемся сексом в третий раз, теперь уже лежа на боку. Она закидывает одну ногу мне на бедро, а я крепко ее обнимаю. На этот раз все медленно и расслабленно, и она кончает почти бесшумно: лишь прерывистое дыхание, а затем характерные сокращения вокруг моего члена.

Я в последний раз мастурбирую, и да, снова в презерватив, потому что ни в чем не могу отказать Зенни. Затем мы приводим себя в порядок и забираемся в постель, как двое уставших детей, вернувшихся домой из парка аттракционов, – уставшие физически, но бодрые в мыслях. Сон, словно нежное заслуженное объятие, ожидает нас, как только мы закроем глаза.

– Спасибо, – бормочет Зенни, прижимаясь ко мне. – Я даже надеяться на такое не могла.

– Нет, это тебе спасибо, милая.

И мне совершенно не хочется спрашивать, потому что наш вечер закончился идеально, но мне нужно знать.

– Зенни, что сегодня было с Норткаттом?

Она зевает, и я немного расслабляюсь, потому что не думаю, что она стала бы зевать, если бы случилось что-то ужасное.

– Он встретился со мной и матерью-настоятельницей, пытался уговорить нас опубликовать дополнительное заявление в СМИ о том, что фирма «Валдман и партнеры» все время нам помогала, а все остальное всего лишь недоразумение и бла-бла-бла. Мы сказали «нет».

Я испытываю облегчение одновременно с восторгом.

– Вы отказали ему? Так просто?

– Ну, мать-настоятельница сказала ему «нет». И он начал отвратительно себя вести, тогда она потребовала, чтобы он покинул ее кабинет, и он ушел. Она умеет вселять страх, когда этого хочет.

Я представляю себе это: тупица Норткатт выбегает из кабинета, поджав хвост, а некая пожилая леди в головном уборе монахини с гигантскими накрахмаленными полями распекает его вдогонку. Какая приятная сцена.

– Значит, с тобой все хорошо? С ней тоже? Я очень переживал, когда узнал о встрече.

– У нас все в порядке, – сонно отвечает Зенни. – Хочешь верь, хочешь нет, но мы можем позаботиться о себе и без Шона Белла, который спешит на выручку. – Она похлопывает меня по груди, как будто я ручной медведь, который считает себя свирепым, но на самом деле всего лишь безобидный старый пушистый зверек.

– Я знаю, знаю… Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, вот и все. Я лю…

– Не то слово, Шон!

– … Ты мне дорога.

– Угу. Ты мне тоже дорог. И мне нравится, что ты заботишься обо мне.

Она произносит это искренне, сонно, и это ее последние слова перед тем, как, вымотанная сексом, она проваливается в сон.

А я? Я долго не могу заснуть, в голове все еще кружатся мысли от этого нового чувства, этой новой любви. Эта непривычная любовь, которую я никогда, никогда не смогу сохранить.

* * *

Следующая неделя проходит как в тумане, полная секса и работы. Мы находим гармоничный баланс, который кажется невероятно правильным: секс по утрам, затем работа для меня, занятия и дежурства в больнице для Зенни. По вечерам она работает в приюте, и я начинаю ходить туда с ней, потому что не выношу разлуки (конечно, я не могу просто крутиться вокруг нее и целовать украдкой, когда никто не видит. Она заставляет меня работать на кухне). А потом мы приходим домой и трахаемся до поздней ночи. Ее любопытство не знает границ, оно придает ей смелости, и она впервые пробует украшенную драгоценным камнем пробку, и ей это нравится. Мы трахаемся во всех позах, которые она хочет попробовать, во всех позах, которые я могу придумать, один раз тайком трахаемся в моем кабинете, а в другой – в темном углу дорогого ресторана. Мы смотрим фильмы в обнимку, и я сгораю от этой тайной любви к ней, она выжигает меня изнутри, опаляя и раскалывая от жара на части. Я не могу насытиться этим чувством.

Я пытаюсь заставить ее усомниться всерьез. Но это не срабатывает.

И мне больно осознавать, что, даже когда я стараюсь изо всех сил, даже когда осыпаю ее бесконечными причинами, по которым я когда-либо ненавидел Бога или презирал Церковь, я не могу сломить ее веру так, как ее любовь ломает меня. Я не могу разрушить ее связь с Богом, как она пробила брешь в моем сердце и отказывается ее заполнять.

Я боюсь признаться, что люблю ее. Потому что это напоминает своего рода манипуляцию… И еще я напуган. Не думаю, что переживу, если расскажу ей о своих чувствах, а она отмахнется от них. Отмахнется от меня. Даже в моменты полного отчаяния я не могу представить, как ее губы смягчаются от жалости, а в глазах светится сострадание.

«Шон, я польщена», – скажет она и сделает что-нибудь уничижительное, например похлопает меня по плечу. – Но ты же знаешь, что я не чувствую того же самого. Ты же знаешь, что я никогда этого не почувствую.

Боже, какая гребаная ирония в том, что грешник влюбился в монахиню. Это агония. Я умираю. И поскольку я одновременно сгораю и трепещу от любви к ней, эти обрывки мыслей продолжают появляться из ниоткуда, как капли дождя в солнечный день.

Первая капля дождя: я завидую отношениям Зенни с Богом – не просто ревную, как влюбленный, наблюдающий за своей возлюбленной с кем-то другим, но и завидую тому, что у нее это есть. Завидую, что она достаточно взрослая, чтобы злиться на всю боль в мире и обвинять Бога в том, что он делает недостаточно, и в то же время работать над тем, чтобы облегчить эту боль во имя Его.

Вторая капля дождя: Зенни напоминает мне о том, что мне нравилось в Боге. Чувство любопытства, храбрости, бурных эмоций в сочетании с глубочайшим умиротворением. То, что я когда-то чувствовал по отношению к Богу и испытывал по отношению к самому себе.

Третья капля дождя: если моя любовь к Зенни хоть приблизительно похожа на ее любовь к Богу, я понимаю, почему она выбирает эту жизнь.

Я понял, что злиться на Него и желать, чтобы Он исчез из моей жизни – это две совершенно разные вещи. Именно об этом говорила мама в тот день, когда я застал ее с четками. А если про меня можно сказать тоже самое? Неужели ненавидеть Бога – это то же самое, что не верить в Него? Можно ли ненавидеть то, во что не веришь?

И говоря, что ненавижу Бога, что я имею в виду? То, что я зол из-за Лиззи, что испытываю гнев, потому что люди, которые якобы должны были служить добру, на самом деле оказались чудовищами, и это все Его вина? Имею ли я в виду, что никогда больше не хочу думать о Нем? Или то, что хочу выпустить всю свою ярость на Него, выть, и метаться, и кричать, и заставить Его послушать меня? Заставить Его стать свидетелем, услышать и увидеть мою боль?

И однажды ночью в темноте, пока Зенни спит рядом, я посылаю мысль, подобно воздушному шарику, вверх.

«Я по-прежнему ненавижу, – думаю я в потолок. – Ты всех нас подвел, и я никогда Тебя не прощу».

Ничего не происходит. Потолок остается потолком, в комнате все так же тихо, если не считать легкого сопения маленькой монахини рядом со мной. Нет никакой неопалимой купины, никаких пророков, высовывающих головы из стен.

Правда, когда я рассказываю Зенни об этом на следующее утро, она одаривает меня понимающей улыбкой, и ее глаза наполнены состраданием.

– Шон, – произносит она. – Это была молитва. Ты помолился.

Эта мысль подобна тому, как если бы посмотреть вверх и увидеть, что небо зеленое. И она преследует меня на протяжении многих дней.

XXIII

Осталось две недели.

XIV

С минуту я смотрю на свой телефон, прежде чем засунуть его обратно в карман. Владелец недвижимости идет вместе с матерью-настоятельницей и Зенни впереди меня и слишком оживленно беседует с ними, указывая на окна и несущие балки. Я должен их догнать, и я так и сделаю.

Всего через мгновение.

«Это всего лишь очередной случай непроходимости кишечника, – объяснил отец. – Врачи не знают, вспыхнул ли это старый очаг, или что-то новое – может быть, новые метастазы в ее кишечнике. Спайки после последней операции. Ей сделали аспирацию жидкости из живота, чтобы уменьшить давление, и сейчас она готовится пройти томографию».

Забавно, как все может рухнуть в одну секунду. Только на прошлой неделе она разгружала посудомойку и спорила о Боге… И теперь мы снова в больнице, и, возможно, нам предстоит очередная операция.

Бросаю взгляд на часы. Сейчас почти без четверти пять, и папа думает, что мама закончит с томографией и вернется в свою палату до шести. Этого времени мне должно хватить, чтобы завершить осмотр здания и отвезти Зенни в приют, а мать-настоятельницу – обратно в монастырь.

«Держи себя в руках, идиот», – отчитываю себя. Потому что у меня трясутся руки, и в течение какого-то жуткого мгновения я могу чувствовать только банальный страх и не менее банальную усталость. Потому что знаю, что, как только приеду в больницу, на меня ляжет тройная обязанность: утешать папу, общаться с врачами и составлять компанию маме. Я люблю своего отца, но он едва держится, чтобы казаться сильным для нее, на себя сил ему уже не хватает. Да, еще можно рассчитывать на то, что мне придется задавать трудные вопросы, гоняться за медсестрами и требовать все, что потребуется моей маме.

Такова моя доля.

Сделав глубокий вдох, я догоняю остальных.

– А тут можно без труда оборудовать для вас офис, – говорит владелец.

Мать-настоятельница задумчиво кивает.

– А расходы? – интересуется она.

– Ну, в идеале… – Владелец замолкает, пока мать-настоятельница внимательно смотрит на него. Ей за семьдесят, темнокожая, невысокая и полная, в больших очках и с морщинистыми выразительными руками. Сейчас они сложены у нее на животе, пока она ждет, когда он закончит свою глупую мысль.

Он благоразумно пересматривает свой ответ.

– Я с радостью сам сделаю ремонт.

– Ах, как вы добры, – говорит мать-настоятельница. – Это был бы прекрасный подарок.

Она говорит это так искренне, что даже я не сомневаюсь в ее безмерной благодарности. Но при этом, как бизнесмен, я также понимаю, что она получает от него именно то, что ей нужно, и для этого потребовался всего лишь молчаливый взгляд. Интересно, дает ли она уроки? И на этом дело сделано. Мать-настоятельница одобряет новое место, обе стороны подписывают предварительное соглашение, составленное мной, а потом мы уезжаем. Я не могу поцеловать Зенни на прощание у приюта, потому что мать-настоятельница остается ждать в моей машине у обочины, но я все же выхожу из машины, провожаю ее до входной двери и кое-что ей говорю, от чего ее ресницы трепещут, пока она не исчезает внутри. Затем я возвращаюсь в машину, собираясь отвезти мать-настоятельницу обратно в монастырь, который представляет собой огромный старый дом в жилом центре города.

– Значит, это ты тот мужчина, который занимается сексом с Зенобией, – говорит мать-настоятельница еще до того, как я успеваю пристегнуть ремень безопасности.

Какое-то время тереблю ремень безопасности в руках, пока в голове прокручиваются тысячи ужасных, неловких сценариев, от непрошеных лекций о целомудрии и правилах приличия, до отстранения Зенни от ее призвания, которым она так дорожит.

В порыве отчаянной беспринципности мне приходит в голову, что я мог бы ей солгать. Мог бы сказать, что я просто помогаю с переселением приюта и пытаюсь загладить вину за свою роль в сделке с Киганом. Мог бы сказать, что Зенни – мой давний друг, что я испытываю к ней лишь братские чувства и просто присматриваю за ней ради Элайджи.

Но следом за отчаянием мелькает косой луч света. Я не могу лгать.

Я подозреваю, что лгать матери-настоятельнице совершенно бесполезно, поскольку она сразу же раскусит мой обман и по понятным причинам будет не в восторге. К тому же мне кажется, Зенни не хотела бы, чтобы я лгал. Она хотела бы, чтобы я был честен, какими бы ни были последствия, потому что на моем месте она поступила бы так же. Потому что она жила по совести, даже когда пришлось пожертвовать репутацией образцовой дочери Айверсона и навлечь на себя неодобрение родителей. И вот я, тридцатишестилетний миллионер, беру пример со студентки колледжа в том, как нужно быть храбрым, такие вот дела. Когда вышеупомянутая студентка колледжа – Зенни, было бы глупо не использовать ее в качестве примера.

А еще я понимаю, что любая лекция будет продолжаться ровно столько, сколько длится поездка до жилого центра города, что во второй половине дня занимает не больше пятнадцати минут, и это утешает.

В конце концов я пристегиваюсь, завожу машину и бросаю взгляд на мать-настоятельницу. Она невозмутимо наблюдает за мной в ожидании ответа, сложив узловатые руки на коленях. Строгий платок, обрамляющий ее голову, делает ее глаза за стеклами очков еще больше, неизбежнее.

– Да, – отвечаю я. Правда, не знаю, что еще добавить, поэтому возвращаю взгляд на дорогу, переключаю передачу, и мы трогаемся с места.

– И?

Что ж, я этого определенно не ожидал. Ей нужен какой-то отчет? Или мне давно не читали нотаций и она хочет начать с того, чтобы я ответил за свои действия, как школьник?

– Что «И», мэм?

Она вздыхает так, как обычно делают пожилые люди, когда считают, что молодежь намеренно прикидывается глупой.

– Как она? Как она себя чувствует? Чем занято ее сердце? Я, может, и ее наставница, но ты ее любовник… Уверена, ты знаешь об этих вещах.

Я сжимаю и разжимаю кулак вокруг рычага переключения передач, пока подыскиваю слова. Невозможно пытаться описать Зенни в каком-то нелепом моральном отчете, да еще и за такое короткое время нашей поездки. Зенни не поддается простым наблюдениям и объяснениям. Отчасти именно поэтому я так сильно ее люблю.

– Попытайся, – говорит старая монахиня, видя мою внутреннюю борьбу.

Мне не нравится обсуждать Зенни, когда ее нет здесь, поэтому решаю говорить о ней только в самых абстрактных и общих чертах, чтобы случайно не придать ее доверие.

– Она великолепна, энергична и умна, – говорю я. Я вспоминаю о катке, где мы катались на роликовых коньках, о нашей совместной работе в приюте по вечерам, а затем продолжаю: – Я даже не могу описать словами, насколько глубоко она переживает о людях в приюте и как сильно хочет стать акушеркой, чтобы помогать живущим в нужде женщинам. Она говорит о Боге с благоговением и спокойствием. Она сказала мне, что хочет воспользоваться этим месяцем, чтобы убедиться, что выбрала правильный путь и не передумает о предстоящих обетах, и все, что я вижу в ней, – это непоколебимая уверенность. – Я выдавливаю из себя улыбку, стараясь казаться беззаботным, но вместо этого мои губы кривятся от горечи. – Ее решимость возросла еще больше.

– А ты ее любишь.

Какой смысл отрицать?

– Да, – отвечаю я обреченно. – Я ее люблю.

– И не понимаешь, почему она выбирает этот путь.

Я пожимаю плечом, переключая передачу.

– Сейчас я понимаю это лучше, чем две недели назад, но… Вы правы. Я по-прежнему не понимаю. Не до конца.

Монахиня на какое-то время замолкает, и у меня создается впечатление, что ей намного комфортнее в тишине, чем при разговоре. И ехать в одной машине с кем-то, кто предпочитает тишину, не так неловко, как я мог бы подумать.

На самом деле, эта тишина не давит, не напрягает и не удушает. Она умиротворяет, и все мои переживания о Зенни и моей неразделенной любви к ней, о моей матери, лежащей сейчас на больничной койке с различными трубками и капельницами и проходящей томографию, подергивает какая-то голубоватая, успокаивающая пелена.

В моем сознании всплывают образы пустых храмов, та благоговейная тишина, которая сопутствует священному пространству. Успокаивающее мерцание свечей и их танец по стенам церкви.

– Зенни рассказала мне о твоей сестре. То, что с ней сделали, было ужасно. Чудовищное зло!

И внезапно, словно какой-то ключ открывает замок, я начинаю доверять этой женщине. Я доверяю ей, потому что она не вешает мне лапшу о Божьей воле или о том, что Лиззи сейчас находится «в лучшем месте» (хотя даже последняя фраза была произнесена очень скупо после смерти Лиззи, учитывая непростое отношение католиков к самоубийству и его последствиям для бессмертной души). Мать-настоятельница не стала произносить пустые извинения и предлагать помолиться за нашу семью или душу Лиззи.

Она просто сказала правду. И признание правды само по себе ощущается как объятия и утешение. Я вспомнил о той ночи на прошлой неделе, когда я молился, когда решил поверить в Бога ровно настолько, чтобы обвинить Его и подвергнуть критике, когда я понял, что хочу, чтобы Он сидел и слушал, как я вою и кричу до хрипоты в голосе. Потому что заставить Бога прислушаться к истине, по-настоящему услышать и увидеть ее – это единственное, что могло бы залечить рану, оставленную в моей душе смертью сестры.

Я пробовал неверие, пробовал презрение, я перепробовал всевозможные взгляды неверующего и уловки грешника, и я делал это на протяжении полутора десятилетий, и все еще где-то внутри меня была эта рваная, инфицированная рана. Единственное, что оставалось попробовать, – это вернуться к Богу и сообщить Ему о том, что Он натворил.

– Это было ужасно, – повторяю я ее слова. Мой голос чуть громче шепота.

– И поэтому ты задаешься вопросом, как после такого можно верить в Бога? После того, что Она допустила?

Ее слова привлекают мое внимание.

– Она? – мягко усмехаюсь я. – Это не очень религиозно.

Мать-настоятельница улыбается.

– Библейские образы Бога включают рожающую женщину, кормящую мать, даже наседку. Мужчина и женщина были созданы по образу и подобию Божьему, не так ли? Почему надо использовать Его, а не Ее? На самом деле, зачем вообще говорить «Бог» вместо «Богиня»? И местоимений Он и Она недостаточно, чтобы вместить полноту Бога, который находится за пределами гендерной конструкции, который намного больше, чем может постичь человеческий разум.

Я тоже улыбаюсь, потому что, если это пример наставнического стиля матери-настоятельницы, я понимаю, почему Зенни чувствует себя как дома в своем монастыре.

– Я не знаю, что думать о Боге, – говорю я, возвращаясь к нашей предыдущей теме. – Раньше я точно знал, что думаю и что чувствую. Но сейчас я в еще большем замешательстве, чем когда-либо. Это похоже на движение назад, переход от уверенности к абсолютной растерянности. Переход от знания всех ответов к полному неведению.

Монахиня кивает, как будто я сказал что-то мудрое, а не просто признался в собственной дурости.

– Может, это не так уж плохо? – продолжаю я. – Ничего не знать? А потом я смотрю на Зенни и вижу, как ей так комфортно с тем, чего она не знает, и это меня тоже пугает. Я беспокоюсь, что смириться с незнанием означает отказаться от чего-то важного.

– Шон, следование вере и убеждениям – это практика жизни без возможности получить ответы. Бог есть и всегда будет за пределами человеческого понимания. И любить Ее – это действие, это не упрямое повторение вероучений и не попытка втиснуть Ее в рамки современных ожиданий или рациональных парадигм. Она никогда не впишется в те рамки, которые мы применяем к науке и разуму. Ей это не предназначено. И попытки принудить к этому в конце концов только порождают духовное насилие.

– Хорошо, – уступаю я, хотя позже мне придется хорошенько обдумать ее слова. – Это Бог. Но как же тогда быть с Церковью? Разве Зенни, или вы, или любая из сестер, не может совершать те же самые добрые дела, не отказываясь от вашей свободы выбора?

– Наша свобода выбора?

– Послушание – это ведь один из обетов? Послушание Церкви? Послушание людям, которые ею управляют?

Старушка фыркает, и я удивленно оглядываюсь на нее.

– Я проявлю послушание этим епископам в тот день, когда умру, и ни днем раньше. – Увидев выражение моего лица, она снова фыркает. – Я живу в послушании перед Богом, своей совестью и неимущими. Я исполняю послушание перед своими сестрами по вере.

А потом она бормочет себе под нос:

– Послушание мужчинам. Ну уж нет.

– Но они занимают всю административную структуру Церкви.

– Пока что. Но Церковь принадлежит нам в такой же степени, как и им. – И затем она кивает головой в подтверждение своих собственных слов.

Я хочу возразить (у меня все еще столько поводов для недовольства, например тем, что Церковь не изменилась со времен скандалов о злоупотреблении своей властью), но затем она добавляет:

– Мы создаем место, где люди могут встретиться с Богом, а Бог – с Его народом. Место, которое является безопасным и свободным от коррупции.

И я не могу с этим поспорить. На самом деле, это идеальный контраргумент моим претензиям на порочную иерархию Церкви – монахини выделили себе место отдельно от епископов, всего этого дерьма и бюрократии, место, где они могут полностью погрузиться в свою работу по служению больным и бедным.

Конечно, я понимаю, что все не так просто. Я много раз слышал, как Тайлер рассказывал о проблемах между монахинями и Ватиканом, и знаю, что мужчины-священнослужители по-прежнему часто пытаются приструнить женщин. Но сестры, как говорится, упорствуют.

Я замечаю, что мать-настоятельница слегка дрожит, и выключаю кондиционер.

– Значит, это своего рода послушание, – признаю я. – Но как же целомудрие?

– Я признаю, что отношусь к этому менее строго, чем многие матери-настоятельницы, как тебе хорошо известно. Но мы просим наших монахинь, давших обет целомудрия, соблюдать его не только в качестве веры и жертвы Богу, но и для того, чтобы они жили свободной от других обязательств жизнью. Наши сестры обладают полной свободой для служения бедным, потому что у них нет собственных детей и семей. Потому что у них нет требовательных мужчин, отнимающих их время.

Что ж, справедливо.

– Просто кажется, что для этого приходится стольким жертвовать, – говорю я.

– Так и есть. – Настоятельница со мной не спорит. – Так и есть.

Мы сворачиваем на улицу с большими старыми домами. Монастырь раскинулся в тенистом уголке, его выделяет только расписанная вручную деревянная вывеска у крыльца и статуя Девы Марии на полузаброшенной цветочной клумбе.

Когда я паркую машину на подъездной дорожке, мать-настоятельница снова поворачивается ко мне.

– Значит, ты любишь Зенобию. Ты уверен, что она не отвечает тебе взаимностью?

Я вспоминаю о ее признании в тот день, когда она пришла ко мне. Что она всегда хотела меня. А потом вспоминаю о ее смехе на катке, когда я упомянул о женитьбе на ней, о тревоге на ее лице, когда я сказал ей, что она будет единственной женщиной, которая мне небезразлична, о моей негативной и эмоциональной реакции в тот вечер, когда эти люди отвратительно обошлись с ней на благотворительном вечере.

«Это всего на месяц. Это не значит, что мы должны решать, как растить детей вместе».

– Уверен, – устало говорю я.

– Ты сказал о своих чувствах?

Я качаю головой.

– Скажи ей, – велит старая монахиня, разжимая пальцы, чтобы ткнуть в мою сторону. – Она заслуживает знать.

– Не слишком ли это… подло – вывалить на нее это сейчас? Ей и так о многом нужно подумать, не будет ли это казаться вредительством с моей стороны?

– Мне нравится твоя осознанность, но в данном случае ты используешь ее как оправдание. – Она снова кивает сама себе, накрахмаленная ткань ее платка шершаво скользит по плечам. – Все эти мускулы только для виду или ты на самом деле сильный, сын мой?

И с этими словами она отстегивает ремень безопасности. Я выскакиваю из-за руля, чтобы помочь ей выйти из машины, и мы больше ничего не говорим, пока я провожаю ее до двери, но прежде чем зайти внутрь, она бросает на меня красноречивый взгляд, в котором читается все, что она не сказала.

«Расскажи ей», – говорит ее взгляд помимо всего прочего, и мое сердце сжимается от надежды и ужаса при одной только мысли об этом.

* * *

У мамы из носа торчит назогастральный зонд, и она его ненавидит. Она терпит капельницы и порт-системы, но как только что-то касается ее лица, она становится раздражительной. А в данном случае эта штука не просто на ее лице, а еще и введена внутрь.

Когда я приезжаю в больницу, я занимаюсь тем, что обычно делает Шон Белл, старший сын, – всеми ритуалами и маленькими жертвами, приносимыми церкви рака. Я сначала навещаю маму, потом присматриваю за папой, который, как всегда, в таких обстоятельствах остается лишь хрупкой оболочкой самого себя. После того как мама засыпает, измученная болью и процедурами, мне удается найти старшую медсестру и дежурного врача, чтобы узнать все подробности.

Разобравшись со всем этим, я отправляю папу достать нам настоящий ужин, не из больничной столовой, и располагаюсь в маминой палате, пытаясь поработать со своего ноутбука.

Эйден появляется через несколько минут, его костюм помят, а волосы взъерошены, как будто он весь день спал (хотя я точно знаю, что это не так, потому что сегодня утром он не менее трех раз писал мне по электронной почте о щенке, которого он хочет забрать из приюта). Он устраивается на маленьком жестком диванчике рядом со мной.

– С ней все в порядке? – спрашивает он, проводя рукой по своим растрепанным волосам. А еще он тяжело дышит.

– Да. То есть на данный момент. Мы пока не знаем, что является причиной непроходимости, и я предполагаю, что с аспирацией возникли проблемы, так что все не очень хорошо.

– Блин! – произносит он.

– Я отправил тебе сообщение около трех часов назад. Где ты был?

– Я только что получил твое сообщение, – уклончиво отвечает он. – Я уже почти доехал до фермы. Пришлось повернуть назад.

Хм-м.

Я окидываю Эйдена более внимательным взглядом. Его галстук завязан наспех, шнурки на ботинках развязаны, а лицо раскраснелось, и губы припухшие.

– Ты занимался сексом! – обвиняю я, садясь прямо.

– Ш-ш-ш! – лихорадочно шикает он, бросая взгляд на маму, которая все еще крепко спит под действием морфия.

– Не шикай на меня, – раздраженно говорю я. – Думаешь, мама не знает, что ты тот еще кобель?

Эйден выглядит очень раздосадованным из-за того, что я не веду себя тихо.

– Это неправда.

Я закатываю глаза. Если бы Эйден был персонажем саги об Уэйкфилде, для него нашлось бы множество слов. Распутник, подлец, безнравственный развратник, мерзавец, бабник, волокита. Он ничем не лучше Майка-Двойная Резинка, и я знаю о многочисленных неприятностях, в которые он вляпывался, потому что я был рядом с ним.

На самом деле, пока он не начал вести себя странно в прошлом месяце, я бы поставил хорошие деньги на то, что у него было больше секса и с большим количеством женщин, чем у меня.

– Мне все равно, что ты занимался сексом, тупица, – говорю я. – Маме тоже было бы наплевать. Это просто глупая причина, чтобы не быть здесь.

Он вздыхает.

– Знаю. Хотя, честно говоря, я не смотрел на свой телефон пока все не закончилось. Я приехал, как только увидел твое сообщение.

– Ладно. Она того стоила?

С минуту Эйден выглядит озадаченным, как будто не может уследить за нитью разговора.

– Какого хрена, Эйден! – проясняю я с раздражением. – Она была хороша?

Он открывает рот. Затем снова закрывает его. И прежде чем успевает произнести хоть слово, входит папа с индийской едой, и мы все набрасываемся на пластиковые пакеты, как стая голодных волков.

* * *

Следующие пять или шесть дней проходят как в тумане. Мы с Зенни проводим вместе только ночи и утра. Иногда созваниваемся в течение дня, если повезет.

Я так и не набираюсь смелости сказать то, что мать-настоятельница хочет, чтобы я сказал. Но вместе с тем это очень трудно сделать, когда у нас почти не остается времени на наши тихие моменты, когда мы, свернувшись калачиком, разговариваем обо всем на свете, и все, что у нас остается, – это украденные потные часы в темноте и последующие за ними утренние часы с сонными глазами.

Я клянусь сделать это завтра, а потом наступает завтра – и я клянусь сделать это на следующий день, и так далее, день за днем, пока я почти уверен, что признаться ей – невыполнимая задача, как поиски Святого Грааля, которую Бог поставил передо мной, и я никогда не буду достаточно невинным и храбрым, чтобы выполнить ее.

Это сводит с ума.

Ближе к концу недели у мамы начинается пневмония. Когда она дышит, раздается ужасный хрип, и все начинает меняться в предсказуемых приходах и уходах медсестер и врачей. Вокруг ее кровати все больше суеты, появляются новые мешки и аппараты, проводится больше анализов и рентгеновских снимков. Разговоры начинают приобретать более мрачный оттенок. Маме вводят катетер и антибиотики. Я заканчиваю читать «В объятиях опального герцога», и мы строим предположения о следующем романе саги об Уэйкфилде, который выходит на следующей неделе. Мы смотрим «ДСТВ» по больничному телевидению и смеемся над обитателями домиков-прицепов на колесах.

Я говорю Валдману, что буду работать удаленно в течение недели. Его реакция не так уж плоха, но и не обещает ничего хорошего. Он сердится на меня, раздражен тем, насколько я готов позволить своей семье мешать мне зарабатывать для него деньги. Раньше меня беспокоило его недовольство, но теперь…

Теперь мне на него откровенно наплевать.

А потом каким-то образом эта неделя проходит, эта драгоценная неделя, одна из двух, которые у меня остались с Зенни, и мне нечем похвастаться. Ни здоровой мамой, ни признанием в любви, ни даже боссом, которому я нравлюсь так же, как в начале недели. Трудно не чувствовать, что что-то ускользает от меня, время или что-то столь же жизненно важное, и чем сильнее я пытаюсь ухватиться за него, тем более неуловимым оно становится. Как быстрая рыбка в воде, лента на ветру.

По ночам мне снятся пустые руки и белые цветы, прислоненные к свежей земле.

Я заставляю себя снова молиться, даже если просто для того, чтобы выкрикивать ругательства в потолок, но ничего не происходит. Даже мой гнев развеялся по ветру.

XXV

Осталась одна неделя.

XXVI

В легких моей матери затемнения.

Мы с доктором Нгуеном рассматриваем рентгеновские снимки, склонившись над его айпадом в коридоре, в то время как мой отец расхаживает позади нас.

– Это было вчера, – говорит доктор Нгуен. – А это сегодня. – Он проводит пальцем по планшету, выводя на экран самое последнее изображение, на котором видно расползающееся белое пятно вдоль нижней части левого легкого моей матери. – Предполагаю, что в ее легкие попала жидкость, когда мы делали ей аспирацию желудка. Это не редкое осложнение в подобных случаях. К сожалению, я не вижу желаемого улучшения после трех дней приема антибиотиков.

Я провожу рукой по губам. Отсутствие желаемого улучшения – это вежливый способ выразить состояние женщины в палате позади нас.

– Знаете, глядя на этот отек в легких и учитывая частоту ее дыхания и показания оксиметрии, я думаю, что нам нужно подняться наверх. – Доктор Нгуен смотрит на меня с извинением в глазах. – Ее нужно перевести в отделение интенсивной терапии.

Мой отец издает какой-то звук у меня за спиной, и Шон Белл, тот, который вынужден разгребать все это дерьмо, священник церкви рака, берет на заметку этот звук и пока откладывает его в сторону, как напоминание, что позже с ним нужно будет разобраться. Но сейчас я заставляю себя обсудить с доктором Нгуеном каждый шаг дальнейшего лечения, каждый альтернативный вариант, каждую возможность. Стероиды, различные антибиотики, СИПАП-терапию, вентиляцию легких с двухфазным положительным давлением, дренирование, не дренирование, обезболивание – все части головоломки разложены по полочкам и рассмотрены. Папа рассеянно соглашается с тем, что мы с доктором решаем, и затем доктор Нгуен удаляется, чтобы начать новое лечение. В течение часа маму переведут наверх. Я пытаюсь напомнить себе, что люди постоянно возвращаются вниз из отделения интенсивной терапии, ведь это не улица с односторонним движением, это не каскад костяшек домино. Костяшки домино можно снова собрать, установить на место. Все будет хорошо.

Я все равно звоню всем остальным братьям, чтобы дать им знать о происходящем.

Вернувшись в палату, вижу, что мама проснулась, ее губы посинели, а лицо приобрело пепельный оттенок. В таком виде она выглядит ошеломляюще некрасивой, хрупкой и непривычно осунувшейся, каждая морщинка на ее лице резко выделяется. И все же я не могу припомнить, чтобы моя грудь когда-либо наполнялась такой любовью и гордостью за нее.

Она пытается мне что-то сказать, но ей не хватает дыхания. Я касаюсь ее руки.

– Все в порядке, мам, – говорю я. – Не нужно ничего говорить прямо сейчас.

– Нужно… – задыхается она.

– Ладно, – соглашаюсь я, беря ее за руку. – В чем дело?

– Ты… – удается произнести ей, – …выглядишь… дерьмово.

Я заливаюсь смехом, а когда начинаю плакать, она ничего не говорит. Просто слабо сжимает мою руку.

– Сегодня вечером мы отправляемся в отделение интенсивной терапии, – говорю я, после того как беру себя в руки. Вытираю лицо рукавом. – Врачам нужно время, чтобы попробовать еще несколько антибиотиков, и тебе собираются дать кислородную маску, чтобы помочь дышать, пока длится лечение.

Какое-то время она молчит, а потом спрашивает:

– Будет больно?

– Врачи говорят, что маска может доставлять некий дискомфорт, но в остальном – нет.

Она выглядит так, словно хочет сказать что-то еще, но не может отдышаться. Только когда приходят медсестры, чтобы начать готовить ее койку и капельницы к переводу, она с трудом произносит.

– Иди… домой… несколько часов, – говорит она. – Я не собираюсь умирать сегодня ночью.

* * *

Я еду домой.

Принимаю душ, ставлю стирку и в течение трех секунд раздумываю о том, чтобы побриться, но потом решаю, что у меня нет на это сил. В течение недели моя сексуальная небритость переросла в неопрятную щетину, но у меня просто не было времени на что-то большее, чем просто помыться и почистить зубы в перерывах между больницей, Зенни и попытками справиться с работой.

Так что вместо этого я натягиваю старую толстовку и какие-то джинсы и открываю свой ноутбук, чтобы немного поработать в тишине своей кухни до возвращения в больницу. Прежде чем я поднимусь в новую палату своей мамы в отделении интенсивной терапии.

Разве что, за исключением того, что теперь, когда я дома и все спокойно, действительно трудно заглушить затянувшиеся больничные ощущения. Я слышу гудки и бормотание, вижу мамино лицо – неприятное сочетание болезненно впалого и опухшего от стероидов. Я слышу, как папа тихо плачет сам с собой в комнате ожидания, вижу, как клубится пар от бесплатного, черного, как масло, кофе, пока пульмонолог рассказывает нам о том, как будет работать вентиляция легких с двухфазным положительным давлением.

И теперь, когда я один, теперь, когда мне не нужно ни для кого быть сильным, или делать заметки, или брать на себя ответственность, или что-то еще, – все обрушивается на меня, как поезд из ниоткуда.

«Я не собираюсь умирать сегодня ночью».

Но она ведь скоро умрет, не так ли? Может, не сегодня ночью, может, даже не в этот раз в больнице, но она умрет, и я ее подвел. Я швырял все свои деньги на любое лечение, какое только мог найти, я почти не выпускал ее из виду, проводил каждую свободную минуту, пытаясь вылечить ее, – и у меня ничего не вышло.

Волной, как торнадо в прериях, о которых я всегда думаю, огромные, неистовые, готовые ломать деревья и разрушать дома, накрывает осознание того, что я потерпел неудачу.

«Ты не справился… не справился… облажался…

Она умрет…

Она умрет… умрет… умрет-умрет-умрет».

Я с силой захлопываю свой ноутбук и хватаю ключи, пытаясь убежать от черных наэлектризованных туч, клубящихся в моем сознании.

* * *

– Шон! – взвизгивает Зенни, когда я обнимаю ее сзади. – Ты меня напугал!

– Прости, – говорю, утыкаясь носом в ее шею. – Я не мог дождаться, пока ты закончишь свою смену. Ты мне нужна.

Она на приютской кухне домывает посуду. Теперь, когда с едой покончено и склад с чистой одеждой и туалетными принадлежностями закрыт, приют опустел. Зенни уже говорила мне, что это обычное дело теплыми летними ночами: люди приходят принять душ и поесть, но потом предпочитают оставаться одни.

– Может, некоторые из них чувствуют себя неловко из-за благотворительной раздачи, – сказала она, когда объясняла мне это. – И некоторые из них относятся к нам с подозрением, думают, что мы попытаемся проповедовать им.

И в каком-то смысле я могу понять. Иногда свобода стоит дискомфорта.

Я нахожу руками подол трикотажного сарафана Зенни и аккуратно задираю его до бедер, затем сдавленно рычу, когда обнаруживаю, что вместо леггинсов на ней на самом деле носки, которые заканчиваются чуть выше колен. Словно фантазия о школьнице и монахине слились в одну.

– Черт, детка, – говорю я, кончиками пальцев поигрывая краем ее носков. Ее кожа над ними нежная, гладкая и теплая. Ей щекотно от моих прикосновений. – Ты хочешь моей смерти?

Она радостно хихикает, тяжело дыша, и в то же время пытается протестовать.

– Шон! Мы не можем делать это здесь!

– Сейчас в приюте нет посетителей, – говорю я, покусывая ее за ухо. – А сестра Мария Тереза только что ушла. Здесь только мы, и входная дверь заперта.

– Ой, – говорит она, и ее протестующий тон сменяется чем-то более заинтригованным. – Мы одни?

– Мы одни. И я хочу поиграть в маленькую игру.

– Н-да?

– Она называется «Шону наконец-то удается трахнуть Зенни в ее монашеской одежде».

Она удивленно смеется, но смех быстро переходит во вздох, когда я разворачиваю ее и прижимаю к столешнице, мой член грубо и требовательно утыкается в ее мягкий живот. Я обхватываю ладонями ее маленькую упругую грудь, проводя большими пальцами по соскам, которые твердеют и набухают даже сквозь слои рубашки и сарафана, разделяющие нас.

– Помнишь наш первый поцелуй? – спрашиваю я, потираясь о ее нос своим. – Прямо здесь?

– Да. – выдыхает она.

– Давай притворимся, что мы снова там.

– Да, – соглашается она.

И вот я целую ее. Целую так же, как в тот день, властное, обжигающее касание губ, переплетение языков. Прикусываю ее нижнюю губу, обхватываю руками за талию, поднимаю свою маленькую разодетую монашку на столешницу и встаю между ее ног. И на этот раз, когда рычу: «Я хочу увидеть твою киску», меня ничто не сдерживает, не осталось ничего, что могло бы подорвать мою решимость.

На этот раз я помогаю ей задрать подол до талии и вживую вижу эти милые хлопчатобумажные трусики. Она раздвигает ноги, и я отступаю назад, мой член пульсирует в такт биению моего сердца.

Эти светло-голубые гольфы до колен, эти упругие, округлые бедра. Невинный хлопок ее трусиков и не такой уж невинный задранный до талии подол ее сарафана. Простая белая повязка на голове, которая удерживает локоны от ее лица, создавая очаровательный рельеф высоким скулам и изящному изгибу подбородка. А еще у нее крест на шее и четки на поясе, и они пробуждают во мне все подавляемые чувства – страх, гнев, стыд и еще больший страх, – и все же при виде их я испытываю утешение, которому не могу дать названия. Похоже на близость, но более глубокую.

Я не притворяюсь, что не замечаю крест, когда наслаждаюсь ее телом. Он так же реален, как и мы сами, и в голове мелькает мимолетная мысль о том, что Бог тоже мог бы быть здесь, в той же мере. Что нельзя отделить секс от Бога, каким-то образом Бог, которого любят, которому молятся, поют и служат, также может быть богом, который находится внутри секса и существует внутри полового акта так же, как Он существует внутри молитвы, сна, еды или всего остального, что человек мог бы делать в человеческом теле.

И, подобно танцующему пламени свечи, это откровение гаснет и снова скрывается.

– Еще, – хрипло произношу я. – Покажи мне еще.

Зенни бросает на меня взгляд, в котором сквозит что-то среднее между озорством и добродетелью, а затем раздвигает ноги шире и оттягивает край своих трусиков в сторону.

Я стону при виде этой картины. Ее складочки, такие мягкие и маленькие, скрывающие заветное местечко, куда в скором времени войдет мой член, уже блестят от сока возбуждения.

– Твоя киска мокрая, – говорю я.

Она кивает, легонько поглаживая свои складочки другой рукой, и вздрагивает от собственного прикосновения.

– Она была такой же мокрой в прошлый раз, когда мы это делали?

Она снова кивает, ерзая на столешнице.

– Ты отправилась домой и воспользовалась своим плюшевым мишкой? Тебе пришлось тереться об него своим маленьким клитором, пока ты не почувствовала себя лучше?

– Да, – признается она, опуская голову. Я понимаю, что она смотрит на себя, любуясь видом своего задранного сарафана и трусиков, а я наслаждаюсь ее видом: тем, как золотой гвоздик переливается на ее вздернутом носике, ее опухшими от поцелуя губами и тем, как длинные ресницы касаются ее щек.

– Скажи мне, – говорю я, подходя ближе и проводя руками по ее бедрам. – Расскажи мне, что ты сделала.

– Я… я… – Она снова вздрагивает. – Я так сильно в этом нуждалась. После того как ты ушел, я сразу же вернулась в свое общежитие. Моей соседки по комнате не было дома, и я просто… – Она смущенно поеживается от воспоминаний.

– Ты представляла, что это был я? – спрашиваю я, позволяя своим большим пальцам играть с влажным шелком ее влагалища. – Ты представляла, что потираешься об меня сверху?

– Ах, – выдыхает она, потому что я начинаю обводить ее клитор одним пальцем, в то время как второй ввожу в ее вход. – Да. Я представляла, что это был ты. Я представила, что ты не остановился, что тебе хватило одного взгляда на мою киску, чтобы понять, что ты должен трахнуть меня прямо здесь и сейчас.

Я прикусываю ее подбородок, а затем лезу в карман за бумажником и достаю презерватив.

– На этот раз я так и сделаю, – говорю я. – На этот раз мы не остановимся.

Я разрываю обертку презерватива зубами, стаскиваю с себя джинсы и вскоре уже натягиваю резинку на свою эрекцию, ощущая при этом всплеск адреналина. Скоро я окажусь внутри нее, буду трахать эту соблазнительную киску, насажу эту монашку на свой член и заставлю ее извиваться от удовольствия.

– Мне никогда не надоедает наблюдать, как ты это делаешь, – шепчет она. Ее глаза прикованы к моему твердому, побагровевшему от возбуждения члену, покрытому блестящим латексом. – Это так сексуально.

Я снова встаю между ее ног, и мы оба смотрим вниз. Конечно, всякий трах является плотским актом, но в этом зрелище есть нечто необычайно развратное: мы оба все еще одеты, ее гольфы и простые трусики отодвинуты в сторону для меня, ее униформа послушницы задрана до талии. Мой член, возбужденное олицетворение грубого мужского начала, жаждет оказаться между ее ног.

Но невинность Зенни всегда будет переплетаться с ее смелостью, с ее бесстрашной способностью желать. Она обхватывает мой ноющий ствол рукой и потирает о свою киску. Я позволяю ей использовать меня так, как ей нравится. Она водит округлой головкой по своему набухшему клитору, затем вниз по мокрым складочкам и иногда робко касается тугого колечка своего ануса. А потом, когда я начинаю дрожать, едва сдерживая себя и позволяя ей поиграть со мной, она, наконец, вводит мой член в источник своих соков и требовательно стонет, чтобы я протолкнулся внутрь.

Я так и делаю.

Меня шокирует, что она такая тугая. Каждый гребаный раз. Я имею в виду, что все женщины такие (я никогда не встречал киску, которая не доставляла бы удовольствия моему члену), но киска Зенни дарит райское наслаждение, которого я никогда раньше не испытывал. Она обхватывает меня как перчатка, даже крепче, чем перчатка, и когда я проникаю в нее по самые яйца, Зенни вскрикивает и сжимает меня еще крепче. И когда я выскальзываю, ее жадное и изголодавшееся по моему органу тело пытается удержать меня внутри.

Я обхватываю ее задницу руками и начинаю по-настоящему ее трахать, а она отпускает свои трусики и запускает пальцы в мои волосы, затем проводит руками по моей бороде, а после задирает мою рубашку, чтобы наблюдать, как напрягаются мышцы моего живота, когда я трахаю ее.

– Шон, – говорит она. Она произносит мое имя таким собственническим тоном, как будто владеет им, и это так, я хочу, чтобы мое имя принадлежало ей до конца моей жизни.

– Да, милая?

– Жестче.

Я двигаюсь резче, следя за тем, чтобы мой член выходил под правильным углом, чтобы он касался ее клитора, когда погружаюсь в нее полностью. Я наслаждаюсь ощущением ее задницы в своих руках, краем глаза замечая голубые гольфы, как у школьницы. Просветленное, взволнованное выражение счастья на ее лице, когда она смотрит вниз, где я двигаюсь между ее ног. Цепочка с крестиком скользит и подпрыгивает на ее груди, когда я толкаюсь в нее.

– Эту маленькую монашку нужно трахнуть? – шепчу я ей. – Она слишком долго обходилась без секса и теперь должна наверстать упущенное?

– Да, – выдавливает она, хлопая ресницами, и смотрит на меня потемневшими от страсти глазами. – О да, Шон… о, о…

– Я буду трахать тебя в любое время, когда ты захочешь, маленькая монашка, – говорю ей на ухо, обхватывая руками ее спину и голову, пока насаживаю ее на себя, набирая темп и позволяя ей почувствовать мою силу. – В любое время, когда захочешь.

И когда она кончает с надрывным криком, я слышу то, что только что сказал, и то, что я только что сказал, оставляет луч надежды в моем открытом сердце. Может быть, нашим отношениям не обязательно заканчиваться на ее обетах, может, она воспримет обет целомудрия так же свободно, как сестры-радикалы вокруг нее воспринимают послушание. Может быть, я все еще смогу быть ее любовником, постоянным спутником невесты Христа.

Но через несколько секунд, когда Зенни приходит в себя после оргазма, она посыпает солью рану надежды. Бессильно цепляясь за мою рубашку, она бормочет:

– Я буду так сильно по тебе скучать.

Эти небрежные тихие слова неосторожно слетают с ее губ после оргазма, и по тому, как она продолжает цепляться за меня и тяжело дышать, пока я преследую свое освобождение, я понимаю, она не знает, как это простое замечание опустошает мою душу, пронзает насквозь что-то жизненно важное, и теперь я истекаю кровью.

Она будет по мне скучать. Она меня бросит.

И я умру, когда она это сделает.

– Кончи в меня, – просит она, уткнувшись мне в грудь. – Заполни меня.

– Не могу, – хрипло отвечаю я. – Не могу.

Я отстраняюсь, моя влажная эрекция упирается в ее живот, и тогда это происходит. Я кончаю, несколько раз проведя членом по ее животу, когда удовольствие жгучей волной разливается в паху. А затем, прерывисто дыша, я изливаюсь в презерватив, и меня бросает в жар, в то время как член пульсирует прямо над ее лоном. От этой мысли оргазм становится еще мощнее, я словно пещерный человек, жаждущий оказаться внутри женщины и зачать с ней своего ребенка.

Но ребенка не будет, как и не будет никаких прав на нее. Бог заклеймил ее первым.

Я прижимаю ее к себе, пока не утихают последние волны моего оргазма, и когда отстраняюсь, Зенни одобрительно бормочет о том, каким мощным он был, что посылает новый разряд возбуждения моему обмякшему члену.

– Я могу выбросить его здесь? – спрашиваю я, кивая головой на презерватив.

Зенни смеется.

– Презервативы и раньше находили в мусорном ведре приюта.

Я завязываю его и вытираюсь, затем запихиваю член обратно в штаны и застегиваю молнию, а повернувшись обратно к Зенни, нахожу ее совершенно обнаженной, без единого лоскутка одежды, кроме этих проклятых гольфов.

– Еще, – просто заявляет она. – Хочу еще.

Я подхожу к ней, словно хищник, готовый напасть, и из горла вырывается рык.

– Еще?

– Да, – говорит она, проводя языком по верхнему краю зубов.

– Еще что-нибудь из того, чего тебе будет не хватать?

Если она и замечает горечь в моем голосе, то не подает виду.

– Да.

Я ловлю ее обнаженное тело в ловушку своих рук, упираясь ладонями в край столешницы по обеим сторонам от ее бедер.

– И по чему же ты будешь скучать, Зенни? Когда ты станешь монахиней, когда станешь невестой Бога?

– По твоему члену, – напрямую отвечает она. И пусть я не доволен поворотом, который приняли ее мысли, все равно я горжусь тем, что она произносит непристойности, которые мне нравятся. Я горжусь ее смелостью.

– Он твой. В любое время, когда ты этого захочешь. Что еще?

– М-м-м, по твоему рту, – отвечает она, и, уловив намек, я покрываю легкими поцелуями ее шею, ложбинку между грудей и упругую кожу ее живота. Я закидываю ее ногу себе на плечо и раскрываю ее сладкую киску для своего рта, а затем демонстрирую ей все трюки, уловки и жадные ласки, которые заставят ее скучать по моему рту еще больше.

Она зарывается пальцами в мои волосы и дергает. Я слышу, как ее гольф с шуршанием трется о мою толстовку, и это сводит меня с ума, клянусь гребаным Богом.

– Я буду скучать по твоим пальцам, – стонет она, когда мои руки присоединяются ко рту.

– По щетине на твоем подбородке, – продолжает она, когда я оставляю колючие поцелуи на внутренней стороне ее бедер.

– По тому, как ты смотришь на меня, когда лакомишься моей киской, словно хочешь съесть мое сердце. – И, конечно же, я смотрю на нее снизу-вверх, проверяя, что она видит, какие влажные у меня губы каждый раз, когда отстраняюсь, чтобы сделать вдох.

– Что еще? – хрипло требую я, уткнувшись в ее плоть. – О чем еще ты думаешь?

Она колеблется, а затем решительно произносит:

– Ощутить, как ты кончаешь во мне. Без презерватива.

Это заставляет меня задуматься. Задуматься. Встать.

– Продолжай, – приказываю я.

– Задаваться вопросом, не забеременела ли я от тебя. – Ее голос понижается до шепота. – Быть беременной.

О боже мой, эта женщина. Эта женщина и мой бедный, изнывающий член, снова возбужденный для нее. Из-за нее.

Я провожу рукой по ее животу настойчиво и самоуверенно.

– Мой ребенок здесь? – спрашиваю я с угрожающим рыком. – Ты будешь скучать по ощущению, как мой ребенок растет внутри тебя?

– Да, – признается она. – А ты бы не хотел? Ты бы не скучал?

– Конечно, я бы скучал. Конечно, я этого хочу. – Я прижимаю свою большую и напряженную ладонь на ее животе, целуя Зенни до тех пор, пока она едва может дышать.

– Я все время думаю об этом. Каждую минуту наяву, а потом и в моих снах тоже. Как ты носишь моего ребенка. Как ты кормишь грудью моего малыша.

При слове «кормишь грудью» я нежно пощипываю один из ее сосков, и это незначительное движение, кажется, отзывается эхом по ее телу, вызывая мурашки на коже.

– Мать твою, – бормочет она, и я не могу сдержать улыбку, потому что она сейчас выражается, как я. Наклоняюсь и облизываю тугой бугорок, который только что ущипнул, затем провожу языком по ее ареоле и снова ласкаю упругий сосок.

После чего встаю.

– Что еще?

– Выйти за тебя замуж, – шепчет она, а затем отводит взгляд, как будто не может вынести собственных слов.

Мое бешено колотящееся сердце угрожает выпрыгнуть из груди. Может ли она на самом деле ответить мне взаимностью? Дети и женитьба – это проявление любви, любовные слова, конечно же, она имеет в виду, что упускает шанс сделать это со мной, а не только в целом…

Я собираюсь признаться ей. Прямо сейчас, когда наши сердца переполнены страстью и искренностью. Я скажу ей.

Но она опережает меня и признается:

– Я хочу, чтобы ты трахнул меня, – говорит она застенчивым голосом. – …Туда.

Я настолько погружен в репетицию своего признания в любви, что не сразу улавливаю ее просьбу.

– Что ты сказала?

– Я имею в виду… в попу, – отвечает она. Свет на кухне слишком тусклый, чтобы я мог разглядеть румянец на ее щеках, но я знаю, что он есть. – Я хочу попробовать это хотя бы раз, прежде чем…

Прежде чем она оставит меня.

Господи! Как эта мысль может все еще причинять такую боль? Как это может причинять боль все больше и сильнее, как будто тебя переезжает поезд, как будто тебя растягивают на дыбе, как будто прибивают гвоздями к кресту?

«Скажи ей сейчас. Скажи, чтобы она знала».

Я снова открываю рот, но она уже берет мою руку и проводит ею по упругому округлому изгибу своей попки.

– Пожалуйста, – шепчет она. – Я не хочу ничего упускать. Хочу все попробовать.

Мое сердце колотится в груди, возражения, словно маленькие молоточки, стучат по черепу, а член – что ж, мой каменно-твердый член упирается в зубцы молнии, как сокамерник, пытающийся вырваться на свободу.

– Я…

– Шон, – умоляет она, разворачиваясь в моих объятиях и наклоняясь вперед на столешницу. Из-за этого движения я не знаю, куда смотреть, на упругие изгибы и стройные линии, четкий изгиб талии или аппетитную округлость бедер. Она также выставляет на показ ее упругую, милую попку. И затененную расщелину между ног.

Причины, по которым я прямо сейчас должен сказать Зенни, что люблю ее:

Первая – я ее люблю.

Вторая – она должна об этом знать.

Третья – ей нравятся честные парни.

Четвертая – старая монахиня велела мне это сделать.

Причины, по которым я должен подождать, прежде чем признаться ей:

Первая – она стоит, нагнувшись над столешницей.

«И действительно, – думаю, когда я провожу руками по ее талии и попке, – я буду любить ее еще больше после того, как мы займемся аналом, так к чему такая спешка? Это может подождать».

Это может подождать. Только вот…

Вздох. Раздраженное фырканье. Ворчание от досады.

– Зенни, мы не можем делать это здесь, – тихо объясняю я, продолжая ласкать и поглаживать ее тело вопреки своим словам, потому что, черт возьми, ничего не могу с собой поделать. Особенно когда она вот так наклоняется и смотрит на меня через плечо с дерзкой полуулыбкой.

– Почему нет?

– Потому что это гребаная кухня, – отвечаю я, пощекотав ее бока.

Она хихикает от моего прикосновения, но потом дуется на меня.

– Я не хочу ждать, – говорит она. – Хочу иметь возможность оглянуться назад и сказать, что я была спонтанной. Сказать, что в кои-то веки мне было наплевать на то, что думают другие, что я не делала ничего такого, чтобы стать лучшей в этом. Что я сделала это только потому, что мне так захотелось. Только для себя. Вначале я едва могла заставить себя решиться на это, но теперь… – Она застенчиво улыбается мне. – С тобой мне стало легче чего-то хотеть, легче требовать то, чего я хочу. И это так приятно.

Тьфу, ненавижу все эти непринужденные разговоры о том, чтобы оглянуться назад, этот намек на ее будущую жизнь отдельно от меня… но в то же время в груди разгорается гордость. Гордость за нее. Если бы у меня не было желания поклоняться ей до конца своих дней, тогда это стало бы моим вторым желанием – что она привыкла к своим собственным потребностям. Что нашла баланс между любовью ко всему миру и любовью к себе.

Но как бы то ни было…

– Это меня радует, милая. Честно. Но я не хочу причинять тебе боль, а анальный секс – это, ну, болезненный акт, даже при лучших обстоятельствах.

– Разве мы не можем хотя бы попробовать? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне своей милой попкой, и это абсурд, что я, гребаный Шон Белл, пытаюсь отговорить женщину от анала. Вот что, что Зенни делает со мной? Она расстегнула мою оболочку и вытряхнула ее содержимое на землю, и теперь я представляю собой лишь груду разрозненных кусочков, ничего похожего на того высокомерного умника, которым был всего несколько недель назад.

– У меня нет с собой никаких игрушек, чтобы подготовить тебя…

– Тогда используй свои пальцы. Ты ведь Шон Белл или как?

– … Или смазки, если уж на то пошло…

– Это кухня! Я уверена, что мы можем найти здесь масло.

– Детка, я не могу использовать масло с презервативом. Оно разрушит латекс.

Повисает пауза, и я наблюдаю, как Зенни впивается зубами в нижнюю губу. На мгновение мне кажется, с печальным облегчением, что она наконец-то согласилась и смирилась с тем, что заниматься анальным сексом на кухонной столешнице – это безумство. Но потом она говорит:

– Тогда не надевай презерватив.

Сейчас самое подходящее время для меня вспомнить, как молиться.

– Зенни… – вздыхаю я. Мои руки все еще на ее теле, я вывожу круги и линии на ее нежной, как шелк, коже. Я знаю, что должен сказать больше, должен сопротивляться, но погрузиться в ее тело обнаженным… даже если это всего один раз…

– Ты здоров, и я тоже. И это не грозит беременностью, – настаивает она, а затем, почувствовав мою слабость, продолжает: – Шон, научи меня, как это может доставить удовольствие. Пожалуйста.

Черт! Я не могу отказаться от роли учителя, и она это знает. Я прижимаюсь к ее телу, побежденный, моя сила воли тает, как снежинка на языке.

– Хорошо, – бормочу я в хрупкую, как птичье крылышко, линию ее лопатки. – Но ты должна позволить мне сделать это так, как полагается.

– Главное, чтобы ты поторопился, – отвечает она, ерзая попкой напротив моего члена. Мать твою.

Мне требуется меньше минуты, чтобы найти почти полную бутылку растительного масла (я очень мотивирован), а затем я снова накрываю тело Зенни своим собственным.

– Ты уверена в этом? – спрашиваю я, целуя ее в ухо. – Точно уверена?

– Точно, – нетерпеливо отвечает она. – Почему, когда я хочу что-то побыстрее сделать, ты не хочешь спешить… а потом, когда я хочу сбавить темп, ты желаешь обратного?

Я выпрямляюсь и отвинчиваю крышку бутылки.

– Да когда такое вообще было? – изумленно спрашиваю я. – Ты никогда в жизни не хотела сбавлять темп.

– Не в сексе. Но с… другими вещами. Чувствами. – Она замолкает, словно не решается сказать что-то еще.

Скрытый смысл ее слов вызывает ноющую боль в сердце, а при мысли о том, чтобы признаться ей в любви, пустота в моей груди разрастается еще больше. Это будет неправильно? Раз она только что сказала, что хочет притормозить с чувствами?

«Этот разговор не для анального секса», – решаю я. Сначала задница. Сначала оргазмы для Зенни. Потом мы поговорим.

– Сейчас я просто натираю тебя маслом, – объясняю я маленькой монахине передо мной, отодвигая свои чувства в сторону и сосредоточиваясь на ней. На ее удовольствии. – Я пока не буду входить в тебя.

– Хорошо, – говорит она, а затем слегка мурлычет, когда я касаюсь пальцем чувствительных складочек, обильно смазывая ее теплым маслом.

– Теперь внутри. Точно так же, как с пробкой, детка, прижимайся ко мне. – И затем осторожно, настолько нежно, насколько это возможно, я ввожу палец в узкое кольцо анальных мышц. Внутри она горячая, как огонь. Гребаный огонь. Плотное кольцо мышц и гладкая оболочка тепла за ним. Внезапно, моя кровь закипает, сжигая меня изнутри.

– Хорошо, с этой частью ты мне поможешь, – говорю я, беря одну из ее рук и направляя ее к моему пальцу внутри нее. – Ты заменишь мой палец своим… а затем добавишь второй, как только тебе станет комфортно. Да?

– Да, – нетерпеливо говорит она, отталкивая мою руку, чтобы заменить ее своей. Я добавляю еще немного масла на ее руку, а затем, пока она трахает пальцами свою попку, я быстро снимаю ботинки и стаскиваю с себя джинсы и рубашку. Она добавляет третий палец без моей просьбы, и я внезапно теряю способность дышать.

– Господи, – бормочу я, обильно смазывая ладонь маслом и, не теряя времени, трахаю свою намазанную маслом руку, наблюдая за ней. – Господи Иисусе.

Я подхожу ближе, наслаждаясь невероятно интимным, невероятно чувственным видом, а затем глажу ладонями ее задницу и ягодицы.

– Ты готова, милая?

– Готова, – выдыхает она, вытаскивая пальцы с таким звуком, который заставил бы самого Бога сочувствовать всем моим решениям. Я встаю позади нее, пока она опирается на край мойки, и чувствую, как она вздрагивает, когда широкая головка моего члена прижимается к ее входу. Мой член гораздо больше и шире всего, что она принимала в себя раньше, и я успокаивающе провожу рукой вверх и вниз по ее спине.

– Расслабься и толкнись на меня. Подумай о том, насколько наполненной ты себя почувствуешь. Какой порочной девчонкой ты будешь с моим членом в своей заднице, хм-м.

Мои слова производят желаемый эффект, рассеивая ее опасения, а затем я начинаю ласкать ее клитор рукой, и она расслабляется еще больше, снова издавая что-то похожее на счастливое мурлыканье.

И я начинаю двигаться.

Я скольжу вперед медленно, осторожно, позволяя отдышаться, когда ей это нужно, и давая столь необходимую передышку, как только головка члена проталкивается сквозь первое кольцо мышц. Я замираю на месте и жду, позволяя ей продышать огромное вторжение и одновременно лаская ее клитор.

Дискомфорт, разумеется, постепенно превращается в новый вид удовольствия. Я жду того момента, когда эта перемена отражается дрожью по всему ее телу, а ее руки и ноги расслабляются, и она тянется ко мне, раздвигая попку еще шире. Но что самое показательное, ее бедра подаются навстречу ко мне, значит, она готова к большему.

Я окружаю ее заботой, любовью и вниманием. Растягиваю ее, вторгаюсь и ласкаю, движимый всеми эмоциями, которые когда-либо испытывал к этой девушке: заботой, любовью, изумлением и уважением. Они везде, и когда она, наконец, растягивается вокруг моего основания, я едва сдерживаюсь. Дрожу, обливаюсь потом, мое зрение слегка затуманивается.

– Как ты себя чувствуешь? – удается произнести мне сквозь неземное наслаждение. – Нормально?

– Я… – Она тоже дрожит, тонкий слой пота покрывает ее кожу, и я слышу, как сильно бьется ее сердце в прерывистом голосе. – Я в порядке. Странно. Но приятно.

– Я собираюсь начать двигаться, – говорю я хриплым голосом. – Я собираюсь трахнуть тебя.

– Да, пожалуйста, я… – Теперь я начинаю ласкать и поглаживать ее клитор всерьез, и ее слова переходят в стон. Я осторожно выхожу почти до самого кончика, а затем снова скольжу внутрь.

У меня нет слов для того, что происходит. Я не могу это описать.

И я чувствую, что позорно быстро приближаюсь к оргазму.

– Я никогда не занимался сексом с женщиной без презерватива, – бормочу я, мой взгляд прикован к тому месту, где член скользит внутрь и обратно из нее. Мой обнаженный член, и, черт возьми, если бы я знал, какое это удовольствие погружаться в женщину без резинки, я не уверен, что продолжал бы свято пользоваться презервативами. Совсем другие ощущения, более ошеломляющие, а ее задница – самый тугой, самый горячий гребаный туннель, и я знаю, что, когда кончу, моя сперма коснется ее, она будет внутри нее…

Нет, я не могу этого сделать, я обещал, обещал…

Черт, черт, зачем я вообще сделал такое глупое заявление? Потому что теперь я хочу только этого – кончить в нее, и мне кажется, что если я не смогу этого сделать, если лишу себя этой единственной вещи, то умру. Я просто умру.

– Это кажется таким грязным, – шепчет она. – То, что ты трахаешь меня туда.

– Тебе нравится это, детка? Тебе нравится, что я там?

– Мать твою… да.

– Грязная девчонка, – рычу я, оборачивая руку вокруг ее талии и дергая практически в вертикальное положение, затем скольжу рукой выше, удерживая Зенни вот так, и обхватываю ее горло. Другой рукой я продолжаю ласкать ее киску, дразня пальцами ее мокрую щелочку. – Моя рука вся в твоих соках. Ты ведь из-за меня такая мокрая? Такая возбужденная оттого, что мой член у тебя в заднице?

Мои слова и ласки заставляют ее извиваться и сжиматься, и она протягивает руки назад, чтобы схватить меня за плечи. И затем, когда я погружаюсь глубоко в ее девственную попку, она кончает с протяжным горловым стоном. Она произносит мое имя и Божье тоже, но в основном это долгий стон, который мог бы сам по себе стать гимном. Стон, который я запомню, как молитву.

Она – это все, что меня окружает, не только скользкий туннель, сжимающий мой член, но и нежное прикосновение кожи и тепло передо мной, аромат розы в моем носу, сладкий вкус ее влагалища, все еще оставшийся на моем языке. Ее смех все еще витает в воздухе, свидетельство ее страсти и преданности окружает нас со всех сторон. Ее умные слова и ее противоречия, ее храбрость, уязвимость и целеустремленность…

Резкий спазм члена становится последним предупреждением, и я рывком выхожу из нее, как раз, когда начинаю кончать. Сперма растекается повсюду толстыми струями, и, будучи диким зверем, я зажимаю изливающийся член между ее ягодиц и трахаю покрытую спермой расщелину, пока последние отголоски оргазма наконец не утихают, и мое тело постепенно расслабляется.

Мы все липкие и скользкие от масла и спермы, Зенни слабо смеется, когда встает и вытирает рукой вспотевшее лицо. Я знаю, что выгляжу нелепо полностью обнаженным, со все еще влажным членом и ошеломленным выражением лица, но всего этого недостаточно, чтобы остановить поток глупых слов. Просто я так счастлив, и мне так хорошо, и она улыбается и потягивается, как кошка, и я люблю ее, люблю ее, люблю.

– Я тебя люблю, – произношу я.

И мир рушится с оглушительным треском.

XXVII

Зенни поворачивается ко мне с застывшим лицом.

– Что ты сказал? – шепчет она.

Я тянусь за стопкой бумажных полотенец, чтобы вытереть масло… и все остальное.

– Я сказал, что люблю тебя. А теперь постой, пожалуйста, спокойно.

Она отталкивает мою руку, не давая мне вытереть себя. Ее улыбка исчезла, глаза широко раскрыты, и все тело напряжено, она похожа на испуганное животное, готовое убежать.

– Ты… любишь меня? – Она говорит это таким тоном, как будто я только что признался, что в свое свободное время трахаю дыни, приготовленные в микроволновке. Ее слова наполнены ужасом и почти отвращением.

– Зенни. – Но прежде чем я успеваю придумать, что еще сказать, прежде чем успеваю хотя бы справиться с зияющей, ноющей дырой в моей груди – дырой, которую проделала Зенни, – она продолжает:

– Ты сказал, когда мы начинали все это, ты сказал, что мы не влюбимся друг в друга!

– Позволь мне сначала вытереть тебя.

Она отшатывается от меня.

– Ты сказал! – обвиняет она.

Я вздыхаю и просто протягиваю ей бумажные полотенца. Она настороженно их принимает.

– Я никогда такого не говорил, – отвечаю ей. – Ты сказала, чтобы я не поднимал эту тему. И тогда я сказал, что не думаю, что для тебя это будет проблемой.

Какая-то уязвленность мелькает в ее глазах, но быстро исчезает, и я не успеваю проследить ее источник.

– И ты хочешь, чтобы это стало проблемой для меня?

Это похоже на вопрос с подвохом. Хотя я уже достаточно взрослый и опытный, чтобы ответить, все же не могу сделать это с уверенностью, потому что у меня нет такого опыта. Все, что связано с Зенни, было для меня с самого начала в новинку, а любовь к ней – новейшее из всего возможного.

– Что ты хочешь этим сказать? – осторожно спрашиваю я.

Она вытирает свое тело, не встречаясь со мной взглядом.

– Ты знаешь, о чем я.

Я понимаю, что она не желает провоцировать меня, и все же не могу отделаться от чувства обиды. Обидно, когда ты открываешь душу, становишься уязвимым, а кто-то другой делает из тебя дурака. А еще мне больно, потому что я знал, что так будет, знал ведь, что не должен вынуждать ее слышать то, что только усложнит ей жизнь. И, вдобавок ко всему, я понимаю, что глупо было делать это, а потом разыгрывать из себя обиженного парня перед ней.

А потом я снова вижу это подавленное выражение на ее лице и дрожащий подбородок, и она такая юная. Такая молодая.

– Я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо проблемы, даже со мной. Когда я говорил, что хочу быть драконом, охраняющим твой замок, я не имел в виду, что… что я единственный, кто может удерживать тебя. Я имел в виду, что хотел бы сжечь все плохое в твоей жизни, чтобы ты могла делать все, что захочешь.

Она опускает взгляд на использованные бумажные полотенца в своих руках, и мне противно, каким дешевым кажется этот момент, каким пошлым.

– Скажи честно, Шон. Ты хочешь, чтобы я ответила тебе взаимностью?

Отчаяние переполняет меня изнутри, расправив свои жуткие крылья, словно ворон, готовящийся к атаке.

Правильного ответа нет. Я могу солгать и сказать «нет», но она раскусит эту ложь, и потом, она попросила меня сказать правду. Или я могу сказать «да» и все равно потерять ее доверие.

Не знаю, что сделал бы хороший человек на моем месте. Могу только догадываться о том, что мог бы сделать бесстрашный.

– Да, – выдыхаю я с тяжелым вздохом. – Конечно, да.

– И что именно это означает? – шепчет она и наконец снова поднимает на меня взгляд, ее глаза полны слез. – Я должна покинуть монастырь? Не давать обеты? Естественно, ты ведь не согласишься довольствоваться лишь крупицами моего внимания и, как доблестный рыцарь, писать мне стихи? Потому что я ничего не смогу дать тебе после того, как приму обеты, – ни своего времени, ни своего тела, ни своего сердца. Все это будет принадлежать Богу.

И снова этот Бог. Вмешивается и заявляет права на всех из моей жизни своими нетерпимыми запросами.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этой стены… даже не знаю, чего. Страха, и одиночества, и гнева, и любви, огромной гребаной любви. Но стена здесь, она надвигается и обрушивается на меня.

– Да, – в конце концов выдыхаю я. – Да! Черт возьми, Зенни, почему я не должен хотеть, чтобы ты осталась со мной? Почему не должен хотеть, чтобы ты отвечала мне взаимностью?

– Потому что любить тебя в ответ означало бы отказаться от себя, – шепчет она.

За ее словами следует холодная тишина, и мы оба стоим обнаженные, смущенные, все еще влажные друг от друга. «Оставь это, Шон», – моя лучшая сторона души предостерегает меня. Я прочитал довольно много любовных романов, чтобы знать, что герою не светит ничего хорошего, когда он давит на героиню, и у меня достаточно совести, чтобы понимать, что я не имею морального права просить ее отказаться от чего-либо, особенно от того, ради чего она рисковала одобрением своей семьи и на что потратила много сил и времени. И я слишком хорошо себя знаю, чтобы понимать, что испытываю гнев и скорбь из-за своей мамы, еще одного человека, которого забирает Бог, и в этом нет вины Зенни.

Я знаю, что поступаю нечестно. Знаю, что мои желания не так важны, как ее.

Но…

Но, но, но…

– Я не думаю, что это правда, – говорю я, позволяя этой стене обрушиться на меня, обрушиться на нас обоих. И поскольку я только что все испортил своими словами, то продолжаю говорить, продолжаю хоронить нас под обломками моих эгоистичных желаний. – Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты напугана. Думаю, тебя ужасает даже сама возможность того, что ты, может, не подходишь для жизни монахини. Я думаю, ты все еще поклоняешься идолу той будущей Зенни, потому что в противном случае вся боль и тяжелая работа, которую ты проделала, были напрасны.

По ее щеке скатывается одинокая слеза и медленно скользит вдоль подбородка, падая на использованные бумажные полотенца.

– Ты такой же, как все остальные, – хрипло произносит она. – Как мои родители. Как мои учителя. Ты хочешь, чтобы у меня была любая другая жизнь, кроме той, которую я выбрала.

– Я просто хочу, чтобы была какая-то золотая середина, – возражаю я. Ее сравнение меня с другими людьми в ее жизни, которые подавляли ее, больно ранит. – Посмотри на моего брата! Ты все еще можешь служить Богу и…

– И что? Одновременно быть твоей шлюхой?

– Черт, Зенни, – чертыхаюсь я, теперь мне по-настоящему больно, и я по-настоящему зол. – Ты думаешь, это все, чего я хочу? Неужели моя любовь кажется тебе такой дешевой? Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Нет, Шон, – возражает она, теперь уже плача в открытую. – Тебе просто нравится заниматься со мной сексом. Ты думаешь, что это любовь, но это не так.

Я забираю бумажные полотенца из ее рук и выбрасываю в мусорное ведро, потому что мне надоело смотреть на них, надоело смотреть на следы моей спермы в ее руках.

– Возможно, у меня и нет никакого опыта в любви, но вот что я знаю. Ты самый интересный человек, которого я когда-либо встречал, и я хочу провести с тобой остаток своей жизни. И если бы ты сказала мне прямо сейчас, что я никогда больше не смогу трахнуть тебя, я бы и глазом не моргнул, потому что я хочу не твое тело, а тебя.

Я возвращаюсь и тянусь к ней, просто не могу удержаться, потому что эти слезы, эти ее слезы, но она снова отшатывается назад, не позволяя мне прикоснуться к ней.

– Иди сюда, – велю я низким голосом.

– Ты не имеешь права изображать сейчас властного Шона, – говорит она. – Ни малейшего.

У меня возникает нехорошее предчувствие.

– Хотел бы я это сделать, – отчаянно говорю я. – Хотел бы приказать тебе остаться.

– Ты не имеешь права меня контролировать, – в ту же секунду возмущается она, решительно сжимая руки в кулаки.

– А ты не имеешь права отказываться от меня лишь потому, что я признался тебе в том, что ты и сама, скорее всего, знала!

– Я не могу это продолжать, – говорит Зенни со слезами в голосе и на лице. – Шон, я не выберу тебя. Я не могу. Это не входит в мои планы.

– Верно, – с горечью выдавливаю я. – Кто я по сравнению с Богом?

Она наклоняется, рывком хватает свою одежду.

– Это было ошибкой, – бормочет она. – Весь этот месяц был ошибкой.

– Значит, теперь ты просто списываешь меня со счетов? Собираешься бросить меня только потому, что возникли трудности?

Она поворачивается ко мне, ее наполненные слезами глаза сверкают.

– Я никогда в жизни ничего не бросала лишь потому, что возникали трудности. Я ухожу от тебя, потому что ты причиняешь мне боль. Потому что я считала тебя единственным человеком, который знает меня и понимает, чего я хочу, а теперь я знаю, что ты думаешь только о себе!

– Ты попросила меня сделать это именно потому, что я не понимаю, зачем ты это делаешь, – парирую я, наклоняясь к ней. – Ты не можешь расстраиваться из-за того, что я все еще не понимаю.

– Нет, – шепчет она, и ее голос становится тише. – Проблема в том, что ты понимаешь, но все равно хочешь, чтобы я была кем-то другим. И это хуже, чем вообще ничего не понимать.

Это заставляет меня замолчать быстрее, чем если бы мне сжали горло. Зенни натягивает рубашку и сарафан и надевает кроссовки.

– Я заскочу к тебе домой сегодня вечером, чтобы забрать свои вещи. Пожалуйста, не приезжай домой.

На какой-то короткий миг, одновременно крайне эгоистичный и, вероятно, справедливо задетый, я вспоминаю о том, что маму перевели в палату интенсивной терапии, и тут до меня доходит, что Зенни об этом не знает. Я не рассказал ей, не было подходящего момента, и я не хотел обременять ее этими новостями. А сейчас мне кажется, что должно быть правило, которое запрещает разбивать твое сердце, когда умирает твоя мама.

Только когда я открываю рот, чтобы сказать это, ничего не выходит. И не должно. Я не хочу, чтобы Зенни оставалась со мной из жалости. Не хочу, чтобы эта глубокая печаль висела над моей головой, как дамоклов меч, пока я жду, когда моей матери станет легче. Нет, лучше, если она не будет знать, что мама в реанимации, правильнее, если она сможет оставаться честной в данной ситуации, независимо от того, насколько сильно ее честность разрывает мне сердце.

– Зенни, пожалуйста, – умоляю я срывающимся голосом. – Подожди…

– Шон, это все равно должно было закончиться на следующей неделе, – говорит она, избегая встречаться со мной взглядом. – С таким же успехом мы можем сделать это сейчас.

– Это ничего не изменит, – говорю я. – Мою любовь к тебе. Просто скажи мне, пожалуйста, прежде чем уйдешь… ты меня любишь? Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить меня?

На мгновение мне кажется, что она собирается ответить. Ее ресницы трепещут, дыхание перехватывает, а на лице отражается нежная тоска, надежда и боль.

Но потом выражение ее лица становится непроницаемым, все чувства гаснут, как свеча. Зенни протискивается мимо меня, не ответив, и я остаюсь на кухне, голый, одинокий и – впервые в жизни – совершенно убитый горем.

XXVIII

Когда я подъезжаю к фермерскому дому Эйдена, там практически нигде нет света, только единственное окно спальни наверху слабо светится в ночи. А так повсюду звезды. Темное небо усеяно миллиардами звезд, и когда я паркуюсь и выхожу из машины на летний теплый воздух, мне кажется, я почти понимаю, почему моему брату тут нравится. Словно попадаешь в другой мир, и прямо сейчас именно это мне и нужно.

Мои руки дрожат, когда пытаюсь нажать на кнопку блокировки на брелоке, и я заставляю себя остановиться и делаю глубокий вдох. Пахнет травой, ветром и Канзасом.

Никакого города. Никаких роз. Никакой Зенни.

Мне наконец удается закрыть машину и подняться на крыльцо. Я захожу в дом, воспользовавшись ключом, который Эйден прячет под вазоном с завядшими цветами. Возможно, это кажется нелепым, что я почти час ехал за город, чтобы воспользоваться душем моего брата и стырить у него что-нибудь из одежды, но Зенни попросила меня не появляться в квартире, и, хотя я Шон Белл, мне все равно совершенно некомфортно сидеть в реанимационной палате моей мамы и пахнуть сексом и растительным маслом.

Так что душ и чистая одежда.

Это буквально единственная мысль, которую я позволил себе с тех пор, как Зенни оставила меня голым на кухне приюта. Единственное решение, которое я позволил себе принять. Я погребен под обломками собственного творения, под разрушительной стеной своего гнева, любви и нужды, и я не могу дышать. Я не могу жить.

«Просто иди в душ. Вымойся, а потом поезжай в больницу. Не думай о ней, не думай о ней, не думай о ней…»

– Эйден? – зову я, бросая ключ на журнальный столик. Парень зарабатывает много денег, но он совершенно несобранный, чтобы тратить их на что-то нужное, например как следует обставить свой дом. Его журнальный столик сделан из сколоченных вместе деревянных ящиков, а диван – запятнанная громадина из его студенческой квартиры. Стены дома по-прежнему такие же белые, как в обычном фермерском доме, какими они были, когда он его купил.

– Эйден? – снова зову я, направляясь к лестнице. Я видел его машину на подъездной дорожке, но от Эйдена можно ожидать все, что хочешь. Он мог решить сгонять на такси в Канаду или отправиться опрокидывать коров дальше по дороге, с ним невозможно сказать наверняка. И в тот момент, когда я уже решил было, что его нет дома, загорается свет, и он выскакивает из коридора наверху, натягивая пижамные штаны. Его член колышется из стороны в сторону.

– О господи! – вскрикиваю я, прикрывая глаза рукой. – Почему, чувак? Ну почему?

– Что значит «почему», ты… ты домушник! – запинаясь восклицает он и топает вниз по лестнице. – Ты что, не слышал, что можно постучать? Не знаю, может быть, позвонить?

Я опускаю руку, предполагая, что уже безопасно, и тут Эйден останавливается на лестнице, глядя на меня.

– Ты плакал? – На его лице отражается паника. – С мамой все хорошо?

– Она в порядке. По пути сюда я звонил отцу. Сейчас они устраивают ее в новой палате.

Брат заметно расслабляется. Затем настораживается.

– Тогда почему ты здесь?

– Я… мне нужно воспользоваться твоим душем. И позаимствовать одежду.

Он смотрит на меня сверху вниз, прищурив глаза.

– Но у тебя дома есть душ… – медленно произносит он, как будто я пытаюсь его каким-то образом обмануть. – И одежда.

– Зенни сейчас у меня в квартире. Собирает свои вещи. Она не хочет, чтобы я был там. И я не могу вернуться к родителям в таком виде.

– В каком?

Я нетерпеливо машу на свою помятую одежду.

– После секса.

– Так, подожди, вы трахались, а потом расстались?

– Черт возьми, Эйден, ты можешь просто… не знаю, заткнуться на полсекунды и позволить мне воспользоваться твоим душем?

– А, – понимающе произносит Эйден, прислоняясь к стене лестницы. – Тебе больно. – А затем его голос наполняется осознанием происходящего. – Ты влюблен в Зенни Айверсон.

Внезапно меня переполняет острое желание убить Эйдена и похоронить в безмятежном сельском раю снаружи, и я все еще борюсь с этим желанием, когда из его спальни раздается еще один голос.

– Кто в кого влюблен?

– Даже не знаю… О, черт… – Лицо Эйдена бледнеет, когда Элайджа выходит из спальни без рубашки и, как только он видит меня у подножия лестницы, до него, очевидно, начинает доходить. Я тоже начинаю догадываться. Потому что Элайджа и Эйден, возможно, и были приятелями долгое время, но приятели не выходят ночью из спален друг друга без рубашек.

– Что происходит с Зенни? – спрашивает Элайджа.

Эйден, кажется, почти впадает в панику, и я тоже… но в то же время я убит горем, измучен и слишком расстроен, чтобы лгать.

– Мы с Зенни… встречаемся, – говорю я. – И я ее люблю, – добавляю, зная, что это абсолютно ничего не меняет в глазах Элайджи.

– Ты встречаешься с моей сестрой?

Я слишком устал для всего этого.

– Ты развлекаешься с моим братом? – парирую я в ответ.

Эйден вздрагивает.

– Ребята, пожалуйста…

– Нет, никаких «ребята, пожалуйста», – возражает Элайджа в ярости. – Я попросил тебя всего лишь об одной вещи, Шон, об одной гребаной вещи – чтобы ты позаботился о ней. А не трахал ее, разумеется!

– Ну, очевидно, ты слишком много общаешься с моим младшим братом, так что, думаю, теперь мы квиты.

Элайджа сжимает челюсти, и я знаю, что он борется с желанием броситься вниз по лестнице и выцарапать мне глаза.

– Это совсем другое, – говорит он с заметным напряжением. – Ты знаешь, что это так.

– Это не имеет значения, – повержено говорю я. – Она меня бросила.

– Я все равно тебя не прощаю, – говорит Элайджа. – Ни капельки.

– Какое это имеет значение? На самом деле? Зенни не полюбит меня, мой лучший друг ненавидит меня, а моя мать вот-вот окажется за пределами любви или ненависти. Почему я утруждаю себя спорами обо всем этом? Я заслуживаю презрения, не так ли? Заслуживаю гнева? И как бы хорошо ни было сражаться прямо сейчас, потеть, истекать кровью и вымещать свой гнев на чем-то, вместо того чтобы держать всю эту боль внутри, я слишком сильно люблю Элайджу, чтобы сделать его мишенью моего горя.

Элайджа презрительно хмыкает в ответ на мое молчание, резко разворачивается и возвращается в спальню Эйдена.

Теперь моя очередь привалиться к стене. Я поднимаю взгляд на своего брата, молодого и похожего на медведя своим большим телом и лохматыми волосами.

– Почему ты мне не сказал? – тихо спрашиваю я. – Я бы понял.

Эйден вздыхает и садится на несколько ступенек выше, чтобы быть более или менее на одном уровне со мной. Он упирается локтями в бедра и обхватывает голову руками, ероша волосы.

– Это… Я не знаю. По многим причинам.

Я прислоняюсь головой к стене. Неудачник как любовник и как сын, а теперь, спустя четырнадцать лет после Лиззи, снова показал свою несостоятельность как брат.

– Проклятье, Эйден. Я чувствую себя дерьмово из-за того… что я не был тем, с кем ты мог бы поговорить об этом.

Он вздыхает в ладони.

– Дело не в этом, это… – начинает он снова. – Помнишь поцелуй, о котором я рассказывал тебе в колледже? – спрашивает он. – В мой первый год обучения?

Я помню. Однажды вечером Эйден пришел ко мне домой пьяный и взбудораженный, и когда наконец мне удалось усадить его и накормить тостом с жареным сыром, потому что, конечно же, в тот день он не удосужился перекусить, он признался мне в том, что произошло в предыдущие выходные. Заключительным испытанием недели вступления в братство был какой-то мутный ритуал, включающий тоги, темноту и поцелуи. Для меня все это звучало очень по-гречески, но когда Эйден поцеловал брата слева от себя, это было нечто большее, чем целомудренно-братский поцелуй.

– Я знал этого парня, – признался Эйден, глядя на пустую тарелку, на которой лежал тост с жареным сыром до того, как он его заглотил. – И было темно, и нужно было продолжать целоваться столько, сколько скажут, и нас заставили целоваться очень долго…

Я не собираюсь притворяться, что ирландские парни-католики являются экспертами по поцелуям с другими парнями, но я также не собираюсь притворяться, что ирландские парни-католики абсолютно невежественны, если вы понимаете, к чему я клоню. В старших классах школы для мальчиков, где я учился, мы частенько развлекались, и у нас с Элайджей было достаточно откровенных разговоров, поэтому меня совсем не беспокоило то, что, казалось, очень сильно волновало Эйдена.

С другой стороны, я закончил старшую школу, зная, что у меня один балл по шкале Кинси, и все мои любовные похождения подтверждали мою веру в то, что я в основном натурал, а Эйден, похоже, пришел к совершенно другому выводу.

– Как ты думаешь, что это значит? – прошептал Эйден.

– Тебе лучше знать.

– Но…

– Эйден. Серьезно. Ты знаешь меня, маму и папу. Никто не собирается выносить тебе мозг из-за того, с кем ты целуешься. – Но у него было такое выражение лица, словно он будет сам себя изводить.

Вот как, я полагаю, мы и оказались здесь, на его лестнице, с моим полуголым лучшим другом, в спальне моего брата.

– После того, как я поговорил с тобой тем вечером, я вроде как разобрался с собой. – Он неопределенно разводит руками. – Но это все равно казалось абстрактным. Как будто это могло быть в порядке вещей, если бы было в фильме, который я смотрел. Встречаться с кем-то по-настоящему мне просто не приходило в голову. Я знаю, это звучит глупо, но так оно и было. Другой возможности у меня не было, и я никогда не думал искать ее. К тому же встречаться с девушками было очень легко. Невероятно легко.

Я видел, как легко Эйдену было с девушками, и он не лгал. Он обладает широкой белозубой улыбкой, глубокими ямочками на щеках, которые являются характерной чертой Беллов, и таким сильным телом, которое обещает, что вас подхватят и унесут в какое-нибудь сексуальное логово дьявола.

– А потом… я даже не знаю. У моей фирмы было мероприятие, которое планировал Элайджа, и внезапно это перестало казаться таким абстрактным. Одно повлекло за собой другое, и вдруг я действительно начал это делать. – Он краснеет. – Э-э, на самом деле я говорю о своих предпочтениях. А не… ну, ты знаешь.

– Но и это тоже, – говорю я и удивляюсь тому, насколько по-доброму насмешливо у меня получается это сказать и что я все еще могу быть старшим братом, опекуном, даже сейчас, когда мое сердце разбито и превратилось в кашу под разрисованными кроссовками Зенни.

– Да, и это тоже, – смеется он, все еще краснея.

– Ты мог бы сказать мне, – замечаю я.

– Тебе так легко это говорить. И тебе легко чувствовать обиду из-за того, что я тебе не сказал, чувствовать, что я тебе не доверял. Но можешь ли ты принять, хотя бы частично, что дело не только в тебе? Что делиться подобным сложно?

– Да, – отвечаю я. – Могу. И прости меня.

Эйден поднимает взгляд, подпирая подбородок руками.

– Ты мой старший брат, чувак, ты Шон Белл. Я хотел развлекаться, как Шон Белл, работать, как Шон Белл, быть похожим на Шона Белла. Признайся я тебе в этом, я перестал бы быть… Шоном Беллом.

– Это делает тебя Эйденом Беллом, – говорю я, слегка ударяя его по бедру. – Что еще лучше.

* * *

Элайджа по-прежнему зол на меня. Мне удается принять душ и одолжить кое-какую одежду, а потом Эйден обещает приехать в больницу утром. Элайджа даже не смотрит на меня все время, пока я нахожусь в доме Эйдена.

И это уместно. Я сам едва ли хочу смотреть на себя.

Когда я возвращаюсь в отделение интенсивной терапии в Канзас-Сити, меня проводят в мамину палату со стеклами вместо стен, а большая дверь ведет на пост медсестры в середине полукруга палат. Папа похрапывает на маленьком диванчике в другом конце палаты, а мама не спит, ее взгляд перемещается с телевизора, установленного в углу, на мое лицо. Мне кажется, она пытается улыбнуться, но огромная пластиковая маска на ее лице скрывает это.

– О, мам, – говорю я, подходя к ее кровати.

Она поднимает руку, и я сжимаю ее, как только подхожу ближе. Ее кожа выглядит лучше – более розовой, менее бледной, – и на какой-то момент я испытываю настоящее, ничем не сдерживаемое облегчение. Двухфазная вентиляция помогает, кислород помогает. Все будет хорошо.

Я придвигаю стул, чтобы сесть рядом с ней и взять ее за руку, и под неприятный гул аппарата искусственного дыхания и различные другие звуковые сигналы мониторов вокруг нас мы наблюдаем, как люди покупают домики-прицепы на колесах, а затем притворяются удивленными, когда оказывается, что крошечные домики действительно крошечные.

И, обхватив обеими ладонями ее руки, я проваливаюсь в мрачный, изнуренный сон.

* * *

С утром приходит новая смена медсестер, так что нас с папой просят покинуть палату. Мне это не нравится, но я на горьком опыте убедился, что лучше, когда медсестры на твоей стороне. И неважно, идеальные у тебя волосы или нет, медсестрам не нравится, когда члены семьи мешают их работе. Поэтому мы отправляемся в комнату ожидания за плохим кофе, и я иду чистить зубы в туалет с набором туалетных принадлежностей, который теперь все время держу в машине.

Я звоню в офис, оставляю сообщение секретарю Тренту о том, что меня не будет, а затем без всякого интереса наблюдаю, как через пять минут на моем телефоне загорается номер рабочего телефона Валдмана. Я отвечаю на звонок только потому, что сейчас пересменка и я не нужен маме.

– Шон Белл, – отвечаю я в качестве приветствия.

– Сынок, – ворчит Валдман. – Ты мне нужен сегодня в офисе.

– Вы получили сообщение, которое я оставил Тренту? – рассеяно спрашиваю я, заранее зная ответ. Я решаю сделать еще порцию плохого кофе и подхожу к автомату.

– Получил и звоню тебе, чтобы сказать, что так не пойдет.

– Сделка с Киганом почти завершена, – говорю я, нажимая кнопку «Приготовить» на кофейном автомате. – Монахини переезжают через две недели, задолго до запланированного Киганом сноса здания. У нас в разработке пресс-релиз, и мать-настоятельница согласилась рассказать об этом местным СМИ.

– Дело не в сделке с Киганом. Речь идет о твоих обязательствах перед этой компанией.

Я смотрю на янтарную жидкость, брызжущую в одноразовый стаканчик.

– Я не понимаю. Я следил за всем остальным удаленно.

Я слышу, как Валдман отодвигает стул.

– Что ж, я не знаю, как сказать это деликатно, поэтому скажу прямо. Когда прошлой зимой ты сказал мне, что у твоей матери обнаружили рак, я был готов позволить тебе работать так, как тебе удобно, потому что предполагал, что она вскоре умрет. Но уже больше полугода твое внимание разделено, и не такого рвения я ищу для своей фирмы, – его голос становится заговорщически тихим. – Я знаю, ты можешь добиться большего. Скоро я уйду на пенсию и хочу, чтобы ты занял это кресло, мой мальчик. Но я не могу посадить тебя в него, пока не буду уверен, что ты будешь ставить компанию на первое место.

Автомат заканчивает с противным шипением и выключается.

– Вы… – слова настолько безумны, что мне с трудом удается сформулировать их. – Вы просите меня выбрать между моей матерью и работой?

– Это звучит слишком жестко, когда ты так говоришь. Думай об этом как о перераспределении. Тебе придется перераспределить свое время, чтобы вернуться к профессиональному уровню. И как только ты покажешь мне, что можешь это сделать, тогда я готов вручить тебе ключи от королевства. – Его голос звучит по-отечески, почти тепло, как будто он чувствует, что прямо сейчас проявляет отеческое великодушие. Тем временем мой настоящий отец стоит, прислонившись к окну, и смотрит на шоссе, ссутулив свои широкие плечи.

– Нет, – говорю я, и возражение дается мне так легко, может быть, даже слишком легко, учитывая, что раньше больше всего на свете я хотел именно этого.

Кабинет Валдмана, кресло Валдмана. Быть королем мудаков, самым большим угрем в аквариуме.

Но больше я этого не хочу, и с потрясением я осознаю, что это даже не из-за моей мамы и даже не из-за жестокого ультиматума Валдмана. Это из-за Зенни и того мужчины, которым я стал, узнав ее.

– Нет? – Голос Валдмана звучит удивленно, как будто он думает, что я шучу. – Шон, будь благоразумен…

– Я веду себя разумно. Моя мать умирает. Я остаюсь с ней. Спасибо вам за звонок.

А потом вешаю трубку. Я хочу, чтобы это было приятно, но ничего не чувствую.

Папе приходится уйти до обеда, чтобы кое-что сделать на складе, а я нахожу себе бледный желеобразный пирог в больничной столовой и ем, не чувствуя его вкуса и вспоминая пирог в горшочках, который готовил для Зенни целую вечность назад. О том, как заставил съесть его, наблюдая, как ее нежные губы соблазнительно двигаются по вилке. О том, как я раздевал ее, пробовал на вкус и удерживал себя неподвижно в мучительном напряжении, чтобы она могла исследовать каждый уголок моего тела.

И это воспоминание сменяется воспоминаниями о каждой ночи, которую мы провели вместе, о каждом мгновении. О смехе, поддразниваниях, спорах. Дискуссиях о Боге и бедности. О том, как я, находясь рядом с ней, все чаще вспоминал о забытом себе.

О том, что из-за нее я начал вспоминать, как свет проникает сквозь витражные окна.

Эта дыра в моей груди теперь огромная. Пустая, плачущая, вгрызающаяся в меня все больше, расползающаяся от моего сердца к глазам, желудку и вниз к моим несчастным, эгоистичным пальцам ног.

«Ты в полной заднице.

Единственный раз, когда в твоей жизни появилось что-то хорошее, неоскверненное и настоящее, ты задавил это жадностью, придурок».

Придурок – это слишком щедрое слово для меня. Я недочеловек в своем эгоизме. Я гниющая куча дерьма, и мне нечего показать, кроме пустого сердца и идеальной шевелюры. Глупо, что мне приходится сталкиваться с этим здесь и сейчас. Я слабый дурак, раз не могу больше терпеть, но кого я обманываю? Как долго я действительно мог притворяться перед самим собой, что мне все равно? Что я ничего не мог чувствовать к единственному в моей несчастной жизни, которое значило все?

Я люблю Зенни. И я потерял ее. Все потому, что ни на одно мгновение не мог перестать быть Шоном Беллом и выйти за рамки своего эгоизма. Все потому, что я не мог поставить ее интересы выше собственных, иначе это означало потерю контроля. Она ушла, и это моя вина. Ну и, может быть, немного матери-настоятельницы. В конце концов, она же велела мне признаться в своих чувствах Зенни.

Что хорошо в больничных кафетериях, так это то, что никто не обращает внимания, когда ты начинаешь плакать, что я и делаю сейчас, согнувшись над своим недоеденным пирогом и позволяя дыре прогрызть последние остатки моей души.

XXIX

Вывернув из-за угла, я замираю на месте, когда вижу доктора Айверсона, который выходит из палаты моей мамы. На какое-то по-детски глупое мгновение я предполагаю, что он пришел убить меня за то, что я сплю с его дочерью, и меня охватывает совершенно неразумная, инфантильная паника, когда отец женщины, которую я люблю, направляется ко мне.

Но потом вмешивается здравый смысл, и, заметив, как он промокает глаза под очками бумажным платком, я понимаю, что он зашел повидаться с мамой. Навестить ее.

– Шон, – говорит он, протягивая руку, и я пожимаю ее.

– Доктор Айверсон.

– Не уделишь мне несколько минут?

Мои мысли возвращаются к Зенни, и я задаюсь вопросом, убьет он меня медленно или быстро, но потом он просто прислоняется к стене и снимает очки, протирая их специальной салфеткой, которую достает из кармана пиджака. Я снова выдыхаю. Он же не станет распекать меня за секс с его дочерью прямо перед постом медсестер?

Верно?

– Конечно, – наконец отвечаю я и поворачиваюсь лицом к окну маминой палаты. С этого ракурса мы можем видеть ее кровать и несколько мониторов, но она нас не видит. – Она не спала? – спрашиваю я с целью поддержать непринужденную беседу, но в то же время искренне желая знать.

– Нет, не спала. Мы поговорили. Я сожалею… – Доктор Айверсон тяжело вздыхает. – Я сожалею, что не поговорил с ней раньше.

И внезапно все это кажется таким бессмысленным, таким далеким. То воскресенье, наполненное виски и болью. Почему мы допустили, чтобы что-то столь незначительное определило что-то настолько важное? Почему мы позволили нашим жизням опустеть еще больше, когда эта пустота и так была чертовски невыносимой? Тайлер был прав. Разлад между Айверсонами и Беллами был ошибкой.

– Мне жаль, – говорю я, в то же время он произносит:

– Мне жаль… – И мы оба заканчиваем небольшим смешком.

– Сначала ты, мой мальчик, – говорит он, снова надевая очки. В ярком солнечном свете, льющемся из стеклянной крыши, я вижу, что его глаза карие посередине, а по краям отливают медью. Прямо как у Зенни.

– Я хотел сказать, что сожалею… о том, что держался на расстоянии после похорон Лиззи. Что злился. То, что вы сказали моим родителям…

Доктор Айверсон выглядит подавленным.

– Я не должен был говорить такое. Ни тогда, ни когда-либо еще.

– Вы имели полное право это сказать. Мне жаль, что я не понимал этого раньше. Я сожалею, что мы позволили этому конфликту разрастись настолько, что он расколол наши семьи.

Он вздыхает.

– Об этом я тоже сожалею.

С минуту мы молчим, а потом он говорит:

– Я постоянно работаю с умирающими людьми, казалось бы, я должен знать, что сказать своему лучшему другу после похорон его дочери. Но я не мог найти нужных слов, и, если честно, где-то в глубине души я чувствовал, будто мне нужно… оправдаться.

– Оправдаться?

– За то, что решил остаться в церкви после того, что случилось с Лиззи, – объясняет он, глядя на мою маму. – Мне казалось, что правильного ответа нет. Уйти ли нам из солидарности? Остаться и попытаться призвать нового священника к ответу? Как правильно поступить, когда происходит что-то подобное?

«Вы должны вернуться».

Именно это доктор Айверсон сказал моим родителям, и теперь, когда я повзрослел и набрался опыта, я понимаю, что он имел в виду. Он хотел сказать: это сообщество всегда рядом, как и я здесь, рядом с вами. Он имел в виду: пожалуйста, не страдайте в одиночестве. Он хотел сказать: позвольте мне помочь утешить вас.

Он не знал об анонимных угрозах, которые мы уже получали от прихожан, об угрожающих записках и мерзких телефонных звонках. Он не знал, что священнослужители пытались помешать отпеванию Лиззи в церкви, не знал о зарождающейся негативной реакции из-за полицейского расследования. Он всего лишь пытался помочь, а мои родители не могли этого понять из-за своей собственной боли.

– Вы хотели как лучше.

– Если есть что-то, что ты узнаешь, будучи врачом, так это то, что «хотеть как лучше» действительно может быть очень незначительным.

Боже, как же это удручающе верно.

Мы стоим в тишине еще несколько мгновений, а затем доктор Айверсон кладет руку мне на плечо.

– Я рядом, если тебе что-нибудь понадобится. Пожалуйста, не стесняйся обращаться. Хотя в этом ты никогда не был хорош, – добавляет он с улыбкой.

– Я до сих пор настаиваю, что на торте ко дню рождения должна быть надпись, – смеюсь я, и на минуту ощущаю сладкий вкус домашнего крема, когда мы с Элайджей склонились над ним на кухне Айверсонов. Мальчики-подростки, как голодные волки, пожирающие все, что попадается на глаза, – в данном случае это был праздничный торт на день рождения Зенни, на который еще не успели нанести кремом ее имя.

Доктор Айверсон качает головой.

– Я совершенно не понимаю, как вы, мальчики, решили, что моя жена испекла торт и поставила его в холодильник просто так, в качестве угощения.

– Зенни была так расстроена, – вспоминаю я, но ее имя, произнесенное вслух, прогоняет улыбку с моего лица. Хотел бы я, чтобы самым большим недоразумением между нами был наполовину съеденный праздничный торт, а не та гигантская буря боли, которую я вызвал прошлой ночью.

– Она справилась с этим. Она сильная девчонка, – говорит он, а затем сжимает мое плечо, прежде чем уйти. – До свидания, Шон.

– До свидания, доктор Айверсон.

А потом пора вернуться к маме.

Пока я обедал, ей дали планшет и маркер, а также разрешили снимать маску на очень короткие промежутки времени, но похоже, что всякий раз, когда она это делает, уровень кислорода в ее крови опасно падает. Поэтому врачи ограничивают время нахождения без маски лишь для того, чтобы периодически смачивать водой ее пересыхающий рот. Она написала на планшете слова «маунтин дью» уже раз пять, но медсестра каждый раз объясняет, что непроходимость кишечника все еще есть, что ей можно давать жидкость только внутривенно, что, если у нее пересохло во рту, они могут снова смочить его водой.

«Так хочется пить, – пишет она. – Пожалуйста».

Медсестра смачивает ее рот мокрым тампоном, хмыкает и посмеивается, когда мама просит вместо воды смочить тампон в «Маунтин Дью». Я не думаю, что она шутит, но когда говорю об этом медсестре, та отчитывает меня.

– Это будет плохо для нее. Разве вы не хотите, чтобы она поправилась? – Это заставляет меня замолчать.

После того как суета со сменой постельного белья и чисткой зубов заканчивается, мы с мамой снова остаемся одни. Я сажусь, и она смотрит на меня, прищурившись.

«Плакал», – пишет она на планшете.

Вот черт! Мои глаза все еще красные от слез из-за Зенни в столовой.

– Я в порядке, обещаю.

Она хмурится.

«Из-за меня?»

Я провожу руками по лицу и издаю слабый смешок. В последнее время я так много плакал, что все как-то смешалось воедино.

– Ну да, потому что ты здесь, – отвечаю я, а потом не собираюсь ничего больше говорить, честно слово, не собираюсь, но особенность разбитого сердца в том, что оно становится единственной темой, о которой хочется думать и говорить. Каким-то странным образом эта боль – единственное, что ты хочешь чувствовать. Поэтому я выпаливаю: – Вообще-то… ну, была одна девушка.

Это сразу же вызывает у нее интерес.

«Девушка????» – Она несколько раз подчеркивает это слово на случай, если я не оценю ее рвения.

– Да. Но я все испортил, мам. Я больше чем уверен, что теперь она ненавидит меня всей душой.

«…»

Она на самом деле пишет на планшете многоточие, жестом давая понять, чтобы я продолжал рассказ.

– Ты уверена, что хочешь это услышать? Это не очень подходящая для мамы история, и к тому же думаю, что играю в ней роль плохого парня.

Она пишет:

«Расскажи, все равно по телевизору повтор про домики-прицепы на колесах».

И я смущенно рассказываю. Рассказываю ей, как мы с Зенни познакомились на благотворительном вечере, и хотя мама, кажется, удивлена, что эта девушка – Зенни, тем не менее она выглядит задумчивой, как будто уже представляет нас двоих вместе. Я пытаюсь избегать любых намеков на то, что мы занимались сексом, но мама закатывает глаза всякий раз, когда я уклоняюсь от ответа.

«Как, по-твоему, ты попал на этот свет?» – в какой-то момент пишет она.

– Фу, мам, фу.

Я рассказываю ей, как после всего лишь одной ночи с Зенни я понял, что попал, что хочу ее, и как это желание переросло в любовь, и в то же время я обнаружил, что незаметно превращаюсь в человека, которого едва знаю. Человека, которого не заботили деньги. Человека, который впервые работал в приюте и начал замечать настоящую, бесконечную нищету в окружающем его мире. Человека, который чувствовал несправедливость.

Человека, который был готов посмотреть Богу в лицо, если бы Бог только обернулся.

Я рассказываю ей о том, как все испортил прошлым вечером, и когда добираюсь до этой части, мои слова как будто содрогаются в тишине, как заглохший автомобиль, и мама берет меня за руку.

– И самое ужасное в этом, – бормочу я, – мы начали наши встречи с того, что я заботился о ней так, как обычно забочусь о людях – с контролем. И именно это в конце концов оттолкнуло ее от меня.

«Любить тяжело», – пишет мама.

– Ага.

«Достаточно ли ты любишь ее, чтобы отказаться от контроля? Отпустить ее?»

– Конечно.

«Тогда, может быть, есть какой-то способ».

Но что это за способ, мне так и не удается узнать, потому что входит медсестра с сияющей улыбкой и объявляет, что пришло время сделать еще один рентген, и меня без промедления выпроваживают из палаты.

* * *

День тянется медленно. И следующий день тоже. Эйден заезжает несколько раз в течение рабочего дня, чтобы проверить, как дела, и мы договариваемся, что он переночует в моем лофте, чтобы быть поближе. Райан приезжает из Лоуренса со спортивной сумкой и устраивается в комнате ожидания, склонившись над учебником и выделяя определенные части маркером, останавливаясь каждые тридцать секунд, чтобы проверить свой телефон. Я помогаю ему написать электронные письма преподавателям о том, что его не будет на занятиях, и заканчиваю тем, что помогаю ему с домашним заданием, потому что это хорошее отвлечение от мыслей о Зенни.

Интересно, что она сейчас делает, где она сейчас? Может быть, она в приюте, помогает собирать вещи для переезда на новое место. Или, может, у нее выдалась редкая возможность посвятить свое свободное время дополнительной учебе (я на минуту закрываю глаза, представляя ее за столом, с кружкой кофе в руках); или, может быть, она лежит на животе, рассеяно болтая ногами в воздухе (я представляю ее сосредоточенное лицо, слегка надутые губы, как она вертит в своих изящных пальчиках текстовыделитель).

Проклятье!

Я скучаю по ней.

Скучаю по тому, как она занимается. Скучаю по ее усердию. Мне не хватает того, как очаровательно она изнывает от скуки.

Я скучаю по тому, как подходил к ней сзади, когда она работала, и целовал ее в шею. Я скучаю по тому, как раздевал ее догола и выводил маркером рисунки у нее на спине.

Я скучаю по тому, как трахал ее, целовал и обнимал. Я скучаю по ней, и это равноценно физической боли. Тоска по ней – это рак, который убивает мои клетки и ломает кости.

Она съедает меня заживо.

* * *

Трудно описать, как проходит время. Больница становится своего рода нереальностью, местом, где время замедляется, а происходящее кажется неопределенным, своего рода забвением. Но на фоне разбитого сердца мне практически все равно. Хотя безумно раздражает, когда вмешивается внешний мир. Например, когда я поднимаю глаза и вижу Чарльза Норткатта, входящего в комнату ожидания для родственников.

Даже несмотря на то что я столько раз мечтал о визите Зенни, вознося молитвы, все равно странно видеть здесь кого-то из моей реальной жизни, среди этих бежевых стен и пищащего медицинского оборудования.

И все же почему тут Норткатт, а не она?

Конечно же ее отец рассказал ей о моей маме… Так почему она не пришла?

Неужели она настолько сильно меня ненавидит?

– Шон, дорогой, – приветствует меня Норткатт, плюхаясь на виниловое кресло рядом со мной. Он оглядывает помещение, как будто впервые осознавая, где находится, и морщит нос. – Как ты можешь тут находиться?

А потом он внимательно смотрит на меня, на мою щетину, которая определенно переросла в бороду, и на мятую одежду.

– Забудь, думаю, ты вписываешься сюда.

Я не отвечаю ему. Не вижу смысла.

– В любом случае, ты уволен. – Он радостно протягивает мне папку, и я даже не утруждаюсь заглянуть внутрь. Я знаю, что там. Обычная кадровая чушь. Описание опционов на акции из пенсионных фондов, хранящиеся в компании, и способы перевода счетов.

Я пристально смотрю на него.

– Это все?

– Ну, и Валдман назначит меня главой компании, когда уйдет на пенсию. – Норткатт, похоже, готов позлорадствовать по полной, но замолкает и наклоняет голову в мою сторону. – Тебя это не бесит?

Я поднимаюсь на ноги. И мне даже все равно, что я в мятой футболке и джинсах, а он в костюме за пять тысяч долларов.

– Идем, Норткатт. Я кое-что тебе покажу. – И он следует за мной, потому что он любопытный мудак и все еще хочет покуражиться этим поворотом событий.

Мы подходим к палате моей мамы и останавливаемся за стеклом, и сначала я ничего не говорю, просто позволяю ему вникнуть в происходящее. Семь различных мониторов, бесчисленные трубки и капельницы, маска. Маленькое, изможденное тело.

– Плевать мне на тебя, – доходчиво сообщаю я. – И на Валдмана. И на эту работу. Я надрывал свою задницу, чтобы заработать миллионы, и все эти миллионы ни хрена не помогли, когда было нужно.

Норткатт молчит, что для него совершенно нехарактерно. Он смотрит на мою мать с явным дискомфортом.

– Ну, они ее подлечат и все такое, – в конце концов говорит Норткатт. Похоже, он убеждает в этом себя и, произнеся эти слова, немного облегченно вздыхает, как будто сам в это верит. – Да, у нее все будет хорошо. А вот у тебя нет.

Я мог бы сказать ему, что он идиот, если думает, что мою маму подлатают и отправят домой как новенькую. Я мог бы рассказать ему ужасную правду о том, каково это наблюдать за телом, которое больше не может противостоять болезни, наблюдать за тем, как человек, которого ты безумно любишь, умирает.

Но к чему это? Меня это мало волнует. Мне уже настолько наплевать, что я перестаю ненавидеть Норткатта. Пусть у него будет его убогая жизнь и его убогие деньги, пусть он сядет в кресло Валдмана. Это не изменит того факта, что однажды он сам окажется в отделении интенсивной терапии, и рядом с его кроватью не будет никого. Некому будет смочить ему рот, пока медсестры слишком заняты, или переключить канал, когда он уже видел эпизод реалити-шоу «Дом с подвохом».

Рядом с ним не будет никого, кто мог бы присматривать за ним всю ночь. Это порождает неприятный вопрос: будет ли кто-нибудь рядом, чтобы присмотреть за мной, когда придет мое время?

– Спасибо за новости, – говорю я Норткатту, кладя руки ему на плечи и поворачивая к выходу. – Можешь вернуться в офис и рассказать всем, что я превратился в бородатого неряху.

Норткатт позволяет мне подтолкнуть его и довести до дверей, и меня шокирует, что после нескольких лет желания выбить из него все дерьмо я не применяю грубую силу. В любом случае, он совершенно не сопротивляется, как и подобает бесхребетному человеку, и я на самом деле испытываю легкое самодовольство от этого, но не показываю его. Если бы кто-то попытался в прямом смысле выставить меня за дверь, я бы в мгновение ока набросился на него, как истинный ирландец из Канзас-Сити, мне бы даже виски не понадобилось для затравки. Но он всего лишь ухмыляющийся слабак и совершенно не заслуживает того времени, которое я потратил, ненавидя его.

– Знаешь, это было не так приятно, как я рассчитывал, – признается он, когда я наконец отпускаю его.

– Забавно, – отвечаю я. – А мне это доставляет большое удовлетворение.

Конечно же, я лгу. Где-то в глубине своего циничного сознания я испытываю облегчение, что мне больше не придется иметь дело с Валдманом, что вообще больше не придется иметь дело с этим дрянным миром бизнеса. Но я все еще остаюсь ходячей, дышащей, истекающей кровью дырой, просто теперь я еще и безработный.

Без сестры, без работы, без Зенни и вот-вот останусь без матери. До удовлетворения мне так же далеко, как до Полярной звезды.

* * *

Грозовые тучи отчаяния вернулись. Только теперь они стали намного хуже.

Мы стоим в палате с рентгеновскими снимками на старомодном негатоскопе, установленном на стене. Мама лежит на больничной койке позади нас, и я с болью ощущаю ее присутствие, когда врач отделения интенсивной терапии рассказывает нам о прогрессировании ее пневмонии за последние несколько дней. Это как замедленный снегопад, как клубы тумана. Но туман и снег – это тихое и умиротворяющее зрелище… красивое. А белое разрастающееся пятно на легких моей мамы – это воспалительный выпот в прогрессе, или, проще говоря, мамины легкие наполняются жидкостью. Все началось в нижней части одного легкого, и теперь оба легких покрыты дымчатым и густым белым налетом – почти непрозрачным из-за жидкости и воспаления – и только верхняя часть одного легкого все еще черная и чистая.

– Ее жизненные показатели вызывают беспокойство, – говорит доктор Макнамара. Она показывает нам графики на своем планшете. – Вот, видите, начиная с позавчера, показатели оксиметрии, кровяного давления и температуры тела снижены. Анализ крови и газа в крови показывает, что инфекция поразила все ее системы. Ее гипоксемия (содержание кислорода в крови ниже девяноста процентов) серьезно ухудшилась, и ясно, что двухфазная вентиляция легких не справляется.

– Что это значит – не справляется? – спрашивает Эйден. Он обнимает Райана за плечи с одной стороны, а папа с другой. Оба брата-бизнесмена и самый младший Белл… я ощущаю отсутствие Тайлера как неожиданный удар в живот.

– Ну… – тихо произносит доктор. – Это означает, что при нормальных обстоятельствах сейчас самое время перейти к интубации и искусственной вентиляции легких…

Она не заканчивает предложение. Потому что у нас совсем не нормальные обстоятельства.

Знаете, как каждый раз, когда вы обращаетесь в больницу, будь то со сломанным пальцем на ноге или сердечным приступом, вас спрашивают: «У вас есть завещание или предварительные распоряжения?» И вы думаете про себя, что действительно стоит как-нибудь составить одно из двух. Так вот, когда у вас рак, вас перестают это спрашивать и напрямую заявляют, чтобы вы его составили. Мама сделала это восемь месяцев назад, и я точно знаю, что все это хранится здесь, в этой больнице. Я знаю, что ее распоряжение есть на планшете доктора Макнамары. Я знаю его наизусть. В нем содержится просьба не подвергать ее реанимации, а также просьба не подвергать ее интубации. Отказ от реанимации и интубации.

Мы с папой первыми встречаемся взглядами, а потом отводим глаза. Эйден задумывается на мгновение, затем говорит:

– Подождите, это ее предварительное распоряжение? Нет, это другое – она подписывала его для рака, а у нее пневмония. – Он смотрит на нас, как на дошкольников из детского сада, как будто мы слишком глупы, чтобы понять это. – Она не хотела, чтобы им руководствовались сейчас.

– Если ее переведут на искусственную вентиляцию легких, – спрашиваю я доктора, бросая на Эйдена взгляд, означающий, что мы поговорим через минуту, после того, как получим всю информацию, – что тогда произойдет?

– Вы имеете в виду, думаю ли я, что она поправится?

– Да.

Доктор Макнамара снова смотрит на рентгеновские снимки, но я знаю, что ей это не нужно. Она просто собирается с мыслями.

– Никогда нельзя знать наверняка. Но я могу вам сказать, что вчерашняя компьютерная томография показала новые опухоли вокруг печени и в кишечнике, а всего месяц назад их там не было. Шансы на то, что она переживет эту пневмонию на аппарате искусственной вентиляции легких, невелики… но реальны. Но если она выживет, скорее всего, назогастральный зонд понадобится ей пожизненно, и я не могу гарантировать, что она не вернется в отделение интенсивной терапии через несколько дней. Лечение не успевает за скоростью распространения раковой опухоли.

Я зажмуриваю глаза, снова открываю их. Никто из Беллов ничего не говорит, значит, что все зависит от меня.

– И больше ничего нельзя сделать?

– Мы делаем все, что в наших силах, – говорит доктор, слабо улыбаясь мне. – В любом случае, это перегружает ее легкие.

Я делаю вдох и снова закрываю глаза. Все, чего хочу прямо сейчас, – это чтобы Зенни держала меня за руку и успокаивающе гладила по спине. Хочу держать ее в своих объятиях, вдыхать ее сладкий аромат роз и уткнуться лицом в ее волосы.

– Если мы поговорим с ней и она скажет, что распоряжение все еще в силе, – мой голос превращается в скрежещущий шепот, просто безжизненный воздух, произносящий глухие слова, – что будет дальше?

– Она может оставаться в маске, – тихо отвечает доктор Макнамара. – И это все еще поможет. Может, на пару дней. Или, если она захочет, она может снять маску.

Я сглатываю. Никогда в жизни я не хотел ничего настолько сильно, как того, чтобы Зенни была рядом. Но ее здесь нет, ее нет, чтобы обнять меня, или утешить, или даже просто постоять рядом со мной. Я одинок, потому что даже в присутствии своих братьев и отца именно я должен быть сильным. Именно я должен принимать решения.

– И что потом? – спрашиваю я скрипучим голосом.

– Так ей будет намного комфортнее. Мы уберем назогастральный зонд, и она сможет утолить жажду. Мы также сможем давать ей морфий. Это поможет справиться с кислородным голоданием.

– Кислородное голодание? – потрясенно переспрашивает Эйден.

Еще одна слабая улыбка доктора Макнамары.

– Именно так. Оно очень неприятно, но морфий сводит ощущения практически на нет. Мы можем начать с малой дозы, чтобы сначала она была в сознании, а затем увеличивать их по мере необходимости.

– И если она продержится пару дней с маской, как долго она сможет продержаться без нее?

– Недолго, – признается доктор Макнамара. – И если вы поговорите об этом со своей матерью и она согласится, тогда мы пригласим ее врача по паллиативной помощи для более обстоятельного обсуждения. Но вот что я скажу как врач отделения интенсивной терапии и сама будучи дочерью: жизнь измеряется не днями. Она измеряется мгновениями. Когда вы будете решать с ней дальнейшие действия, подумайте, какие моменты вы хотели бы создать для нее сейчас.

Я поворачиваюсь обратно к маме, не знаю почему, но мне просто нужно увидеть ее прямо сейчас, убедить себя, что она все еще здесь. А она держит в руках свой планшет.

На котором написано: «Маунтин Дью?»

XXX

Мы снимаем маску и смачиваем мамин рот ледяной водой, не газировкой «Маунтин Дью», чем вызываем ее недовольство.

Она устала, но в сознании, и мы разговариваем. Наедине, всей семьей, а потом снова с врачами у ее койки.

Ее распоряжение остается в силе.

Утром она хочет снять маску насовсем.

Я делаю телефонные звонки, которые необходимо сделать, а потом долго смотрю на свой телефон, прежде чем пробормотать: «К черту все!», и отправляю сообщение на номер, который выучил наизусть всего за месяц.

«Привет. Это Шон. Я знаю, что между нами все закончилось плохо, и я знаю, что у тебя действительно есть причины держаться от меня подальше. Это моя вина, и я совершенно не заслуживаю твоего внимания но завтра утром маму отключат от аппарата искусственной вентиляции легких, и я просто безумно по тебе скучаю. Я продолжаю пытаться молиться за маму, за себя, за всех, но, кажется, я забыл, как это делается».

* * *

Тайлер находится где-то над Иллинойсом, когда мама начинает настаивать на снятии маски, или «Приступим», как она это называет. Предыдущим вечером ей сделали последний рентген, и всем, даже Эйдену, стало ясно, что пневмония держит ее в своих снежных лапах. В ее легких почти не осталось чистых зон. Раку не суждено успеть сожрать ее внутренности, у нас даже не будет возможности спуститься вниз, в обычную палату.

Так всегда и должно было быть.

Это обнадеживает, хотя и беспощадным способом. И возникает чувство облегчения и некой непринужденности, когда уход за мамой начинает переходить в строго паллиативный. Входит доктор с доброй улыбкой, направляется прямо к маминой кровати и берет ее за руку. Они разговаривают несколько минут. Доктор снимает маску, чтобы услышать ответы мамы, а затем серьезно кивает и снова надевает маску.

Морфий заказан и вывешен на капельнице. Скоро он будет поступать в ее организм в достаточной дозе, чтобы справиться с нехваткой кислорода, и тогда мы сможем снять маску.

Медсестры без умолку болтают и спрашивают маму, не хочет ли она почистить зубы и причесаться, а потом, бросив взгляд на растерянных мужчин, заполонивших палату, улыбаются и предлагают сделать это самим. Они приносят дополнительные одеяла и, что самое странное, какую-то подарочную корзину от больницы, полную газировки «Шаста» и дешевых картофельных чипсов.

– Мы приносим это каждой семье, переходящей на паллиативную помощь, – объясняет пульмонолог, как будто это денежный приз, а не поздравление с выбором смерти из черного ящика, заполненного дешевыми закусками.

По какой-то причине эта корзина угнетает больше, чем все остальное. Никто из нас к ней не прикасается, и когда мама обнаруживает, что внутри нет ее любимого «Маунтин Дью», она смотрит на нее так, как будто эта корзина лично предала ее.

Ей вытаскивают назогастральный зонд, что встречено аплодисментами всех присутствующих в палате, включая меня, а затем мама что-то хрипит медсестре, которая это сделала, а та улыбается и кивает. Затем исчезает за дверью и появляется снова со своей сумочкой. И при помощи пульмонолога они снимают маску на несколько минут и наносят макияж на лицо моей мамы. Консилер и тушь для ресниц. Мазки румян и красной помады. А после того как ее волосы расчесаны и заколоты назад, мама снова почти похожа на Кэролин Белл. Энергичную, дружелюбную и готовую рассмеяться.

Папа начинает плакать.

Врач паллиативной помощи дает добро, и мы снимаем маску.

Мама делает вдох без нее, и мониторы сразу же начинают пищать и издавать глухие звуки, шумно возмущаясь уровнем кислорода в крови, но одна из медсестер протягивает руку и отключает их.

– «Маунтин Дью»… пожалуйста? – просит мама, и мы отправляем Райана за газировкой. И тут я получаю сообщение от Тайлера, что он приземлился и собирается поймать такси так быстро, как только сможет.

Мама тянется ко мне, папе и Эйдену.

– Хочу… помолиться…

– Мы можем позвать больничного священника, – начинаю я, но она мотает головой. С некоторым испугом я замечаю, что вокруг ее губ и глаз уже проступает определенная бледность.

– Не хочу священника, – выдыхает мама. – Хочу… семейную молитву. – Мы с папой и Эйденом обмениваемся полными взаимной паники взглядами.

– Детка, Тайлер уже совсем скоро приедет, – просит папа. – Он может помолиться для тебя.

– Нет, – настаивает она. – Сейчас. – Ее глаза устремляются на меня, и в них есть настойчивость, которой невозможно возразить, только не сейчас.

– Мы можем молиться, пока Тайлер не приедет, – уверяю я ее. – Э-э, если я смогу вспомнить, как это делается.

Эйден неловко смеется, но на самом деле я не шучу. Моей последней успешной молитвой было «Я ненавижу тебя», обращенное к потолку моей спальни, и все попытки помолиться с тех пор скатывались в бессловесность, в плоскую преграду неудачи. И если до конца быть честным, я почти не хочу этого делать. Несмотря на то что это ее желание, несмотря на мои медленно меняющиеся отношения с Богом, где-то в глубине души я все еще сопротивляюсь. Где-то в глубине сознания я все еще думаю: «Я сделаю все для своей мамы, но будь я проклят, прежде чем помолюсь».

Только когда я открываю рот, слова действительно срываются с губ. Они звучат даже несмотря на мою злость, даже несмотря на мою панику. Это не мои слова, им тысячи лет, и поначалу я чувствую себя глупо, потому что всегда воспринимал их как своего рода молитву-связку, которую бормочешь, пока твои мысли блуждают от спорта к девушкам. Но сейчас, когда я молюсь, каждое слово кажется болезненно подходящим к этому моменту, это специально написанное песнопение о материнстве и сострадании.

– Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою. Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Я шокирован, услышав, что к концу остальные тоже присоединяются к молитве. Мой отец, Эйден и даже Райан, нерешительно застывший у изножья кровати со своим эликсиром «Маунтин Дью».

– Отлично, – судорожно дыша, произносит мама. – Еще раз, пожалуйста?

Ей не хватает воздуха, чтобы молиться вместе с нами, но она одними губами произносит знакомые слова вместе с нами, крепко держа меня за руку, и в моей душе зарождается какое-то чувство, что-то помимо мучительного предчувствия скорби, пронизывающего палату.

Я всегда думал, что настоящая молитва, настоящее религиозное выражение, должна быть уникальна. Индивидуалистична. Новая и адаптированная для человека, читающего ее, потому что иначе какой в этом смысл?

Но впервые я ощущаю силу молитвенных слов наряду с кем-то другим, силу молитвенных слов, настолько знакомых и древних, что они исходят из какой-то доселе неизвестной части моего сознания. Той части моего разума, которая не поглощена бухгалтерией и финансами, которая даже не рациональна и не совсем цивилизованна. Это часть меня, такая труднопостигаемая, такая неконтролируемая, что я даже не могу дать ей названия. Но она откликается на древние слова, подобно деревьям, шелестящим листвой на ветру, пуская корни глубоко-глубоко вниз. Этим словам наплевать на мои чувства, на мои мелкие обиды и смертельные разочарования. Эти слова все равно существуют, точно так же, как человечность все равно остается внутри меня, и на одно ясное, мимолетное мгновение я понимаю…

Я понимаю, как можно обвинить Бога в ужасных преступлениях, а затем отправиться на вечернюю службу.

Я понимаю, что ненависть никогда не была противоположностью вере.

Я понимаю, что вера – это не пальто, которое можно надеть и носить в любую погоду, даже под палящим солнцем.

Вера – это молиться, когда вам этого не хочется, когда вы не знаете, кто или что вас слышит. Это совершать поступки с верой в то, что в них хоть что-то имеет значение. Что-то в них делает вас лучше, человечнее, делает вас человеком, способным любить, доверять и надеяться в мире, в котором все это тяжело.

Это и есть вера. В этом смысл молитвы. Не заносить список пожеланий во вселенский гроссбух, не обмениваться услугами расчетного обслуживания. Вы делаете это ради перемен, которые воздействуют на вас и ваше окружение; смысл этого… в Нем самом. Ни больше ни меньше.

Мы молимся вместе, тихо бормоча себе под нос, – хор мужчин, молящихся за женщину, к женщине, о женщине. Хор мужчин, молящихся о молитвах. И с каждым повторенным словом на душе у меня становиться немного легче, напряжение, сковавшее грудь, ослабевает. Винт отвинчивается и падает на землю, оставляя вместо себя только зудящее, покалывающее ощущение.

Мама пожимает мне руку, когда мы заканчиваем очередную молитву, и я смотрю на нее сверху вниз, ожидая, что она скажет: «Достаточно молитв, сейчас время для „Маунтин Дью“», но тут открывается дверь, и я перевожу взгляд, потому что уверен, что это Тайлер, но это не он.

Это Зенни.

Зенни в своем трикотажном сарафане, с большими темными глазами, нежным милым ротиком и задорно переливающимся пирсингом в носу.

Это Зенни, здесь, и я забываю, как дышать.

– Я не хотела мешать, – говорит она. Но не успевает больше ничего сказать, потому что моя мама подзывает ее к кровати, машет ей дрожащей рукой и с тяжело вздымающейся грудью. Мужчины Беллы расступаются, чтобы пропустить ее, и мама жестом велит Зенни наклониться поближе, что Зенни и делает.

Она говорит что-то хриплым шепотом, и я не могу ничего разобрать с другой стороны кровати, где стою. Зенни что-то отвечает, тихо и мелодично, и моя мать кивает, улыбается и прикладывает сухую посеревшую ладонь к щеке Зенни. Еще одно хриплое бормотание, что-то, от чего губы Зенни поджимаются и начинают дрожать, и я вижу, как из ее глаз текут слезы, и они с моей мамой обнимаются.

И то, что я могу увидеть это, всего один раз, когда женщина, которую я люблю, обнимает мою мать, как будто она член семьи, – я теряю дар речи от этого. Это подарок, которого я никогда не ожидал получить. Это чудо.

«Спасибо тебе».

Слова легко и без труда взлетают к потолку. То, что я буду благодарить Бога у смертного одра моей матери, всего час назад показалось бы мне невозможным, но каким-то образом это происходит и кажется правильным сейчас, что в этой огромной, сокрушительной потере будут маленькие моменты радости.

Зенни выпрямляется, заправляя прядь волос маме за ухо, и на мгновение мне кажется, что она собирается уйти, а я не могу ей позволить. Это эгоистично, ужасно и подло с моей стороны – просить ее остаться здесь и стать свидетелем этого горя. Остаться и быть сильной ради меня, потому что я не могу быть сильным ради себя.

Мне все равно. Это делает меня ужасным человеком, но сейчас я не могу быть другим. Она нужна мне, и позже она может покинуть меня, но сейчас – сейчас она нужна мне.

Я тянусь к своей маленькой монахине, и она, не колеблясь, подходит к моей стороне кровати и обнимает меня за талию, как будто это ее место, и это так. Я утыкаюсь лицом в ее волосы, цепляясь за нее, как человек цепляется за край обрыва. И только один раз – знаю, это ужасно, навязчиво, нагло и нежеланно – я целую ее в макушку, позволяя своим губам ощутить щекочущее прикосновение ее кудрей, позволяя себе это маленькое утешение.

– Прости, что я не приехала раньше. – произносит Зенни едва слышным шепотом. – Я… я не была уверена, захочешь ли ты моего присутствия. После того, что произошло.

– Я всегда буду хотеть тебя, – отвечаю я, потому что моя душа слишком истерзана, чтобы лгать. – Всегда.

Когда я снова перевожу взгляд на свою мать, она смотрит на нас с Зенни, крепко прижимающихся друг к другу. Моя мама откидывает голову назад и улыбается, как будто о большем она и просить не могла, как будто ее материнская работа выполнена. А потом, хрипя, она просит «Маунтин Дью», и наконец ей удается его выпить.

«Благодарю тебя. Благодарю тебя. Благодарю тебя».

XXXI

Избавлю вас от подробного описания того, что происходит дальше. Смерть, даже в окружении семьи, даже когда молитва и морфий работают в тандеме, – это тяжело. Здесь нет никаких вторых шансов, никаких репетиций.

Тайлер успевает приехать вовремя, чтобы поговорить с мамой. Он лучше меня справляется с молитвами, и я с благодарностью передаю ему эту роль, испытывая огромное облегчение оттого, что хотя бы одно дело свалилось с моих плеч.

В какой-то момент Зенни шепчет мне, что в некотором смысле это похоже на роды, и она показывает нам, мужчинам Беллам, как с любовью помочь Кэролин Белл. Мы растираем ей руки и ноги, гладим по волосам. Мы постоянно молимся и разговариваем, даже когда ее глаза начинают закрываться, а дыхание прерывается серией судорожным стонов и вздохов. Мы ни в коем случае не хотим, чтобы она чувствовала себя одинокой, даже на секунду.

Солнце ярко светит в окна, и без постоянного гула аппарата ИВЛ и непрекращающегося пиканья мониторов мы можем слышать теплое дуновение сентябрьского ветра, успокаивающий звук позднего лета.

В целом все занимает менее трех часов.

В самый последний момент палату заливает яркий свет. Он превращается в бесконечный сверкающий миг. Он наполняет меня острой болью, и радостью, и любовью, и горем, и моя душа раскрывается, все чувства исчезают, и я чувствую Бога. На ослепительный, бездыханный, безрассудный миг я прикасаюсь кончиками пальцев к вечности.

И, делая это, я одновременно касаюсь мамы в этом мире. Когда она парит, такая сияющая и прекрасная, – душа на пути туда, куда отправляются светлые души.

После этого меня трясет. Я дрожу как осиновый лист, и Тайлер тоже. Мы встречаемся мокрыми от слез глазами, и он спрашивает:

– Ты тоже это почувствовал?

Я киваю, а затем поднимаю взгляд на мониторы. Мамы больше нет. Все кончено, и мамы больше нет. Никто так и не притрагивается к газировке «Шаста».

* * *

Дальше следует много суеты. Медсестры моют тело и проводят все необходимые медицинские процедуры, чтобы подтвердить ее смерть, а затем приглашают нас вернуться для прощания с телом. Сейчас мама выглядит умиротворенной, совсем не похожей на измученную болью женщину раньше, и мы долго смотрим на нее. Папа в последний раз целует ее волосы, лицо и губы. А мы, сыновья, стоим вокруг как контуженные.

Зенни нет рядом, и я не знаю, когда она ушла. И внезапно это странное успокоение, которое снизошло на меня со смертью мамы, лопается, как воздушный шарик, и я остаюсь подавленный горем.

И все же предстоит еще многое сделать.

Нужно договориться о том, в какое похоронное бюро ее отвезут, и завершить оставшиеся дела в больнице. Поступают телефонные звонки, три или четыре из них из разных организаций с просьбой прислать отдельные части мамы. Ее роговицы. Ее сухожилия. Ее кожу и сердечные клапаны.

Это было ее желание пожертвовать как можно больше после своей смерти, и, конечно, это логично – ей больше не нужно ничего из этого, – но у меня все равно перехватывает горло от гнева и слез. Это похоже на борьбу с нападающими на вас стервятниками, и временами мне просто хочется кричать, что она только что умерла, и можно нам, черт побери, дать немного времени, прежде чем ее тело разрежут на части?

Я не выкрикиваю эти слова, а следую ее желаниям и пытаюсь найти хоть какое-то утешение в осознании того, что Кэролин Белл все еще чем-то помогает этому миру. Что в этом дне есть еще один источник радости, и он заключается в том, что чья-то жизнь станет существенно лучше, потому что моя мама была здесь, на этой планете.

Но все равно это нелегко.

После больницы мы возвращаемся в дом родителей, и все братья Белл напиваются в стельку, сидя за кухонным столом и рассказывая истории. Завтра приедет распорядитель похорон, и все приготовления будут завершены, завтра мы должны будем обзванивать друзей и знакомых, отправлять электронные письма и отвечать на соболезнования.

Но сегодня вечером мы скорбим и смеемся. Сегодня вечером мы вспоминаем. Позже, когда я лежу в своей детской комнате, слушая, как Эйден и Тайлер поют на кухне, дыра в моей груди медленно расползается за пределы тела, она заполняет всю комнату. Она становится темным и массивным зеркалом, которое манит меня заглянуть внутрь. И внутри я вижу свою мать и сестру, я вижу Зенни. Я вижу Бога.

Первый раз в своей жизни я заглядываю внутрь себя. Вижу свои уродливые и хорошие стороны и то, что находится посередине. Вижу горе, как старое, так и новое, и любовь к Зенни, которая горит, как нейронная звезда, как маяк для моей души. Вижу свое желание к ней, похожее на посиневший распухший кровоподтек, вижу щемящее чувство любви к ней, несмотря на то, что она бросила меня.

Впервые в своей жизни я заглядываю внутрь себя и просто принимаю то, что там есть. Я принимаю то, что не могу контролировать, и то, что могу. Принимаю те части Шона Белла, которые просто есть, и те части Шона Белла, которые нужно изменить. И молитва, которую я возношу вверх, рождена не из гнева, горя, или благодарности, или какого-то другого дикого, лихорадочного чувства. Это простое приглашение Богу прийти и посидеть со мной у зеркала.

И Бог принимает его.

И в ту ночь теплый сентябрьский ветер приносит мне бурю. Настоящую, с сильными порывами ветра, серебристо-черными струями дождя и молниями, пронзающими небо так, словно они пытаются разорвать его на части. По дому прокатывается раскат грома, окна дребезжат, и я встаю с кровати, натягиваю пижамные штаны, спускаюсь вниз и выхожу на задний двор.

Я отдаюсь на милость непогоды и стою там, как мне кажется, несколько часов, позволяя дождю стекать по моей обнаженной груди и спине, позволяя ему танцевать на моих закрытых веках и на приоткрытых губах. Я разрешаю ему заполнить пустоту внутри меня, разрешаю найти каждую частичку моего тела и мое сердце.

Я надеюсь, что мама сейчас танцует между капель дождя, надеюсь, что она где-нибудь смеется и танцует с Богом.

И, как раскат грома, до меня доходит, что Зенни сейчас находится под тем же дождем, что где-то тот же самый отблеск молнии касается ее кожи, и я почти могу представить, что это я касаюсь ее лица. Я почти представляю, что дождь на моих губах – это ее губы, а капли, стекающие к моему пупку и по бедрам, – это ее пальцы и язык. Я практически представляю, что она сейчас здесь, со мной, и я могу сказать: «Прости меня за то, что я хотел, чтобы ты выбрала меня, прости, прости».

Я могу сказать: «Неужели ты никогда не видела себя? Не слышала себя? Как я могу хотеть чего-то другого, когда ты такая, какая есть?»

Но ее здесь нет.

Я совершенно один, за исключением Бога. Какая ирония!

XXXII

Голосовое сообщение, 11:34:

«Шон…

Вчера, после того как я ушла из больницы, настало время для недолгого уединения, который проходят послушницы перед принятием пострига. Оно подразумевает, что в течение трех дней не будет никаких внешних контактов, никаких средств связи, только внутренняя концентрация на Боге и молитвы. Но я не могла допустить, чтобы ты заметил мое отсутствие на похоронах твоей матери и подумал, что я просто не захотела там быть.

Я сожалею, что не могу присутствовать. Сожалею, что не могу держать тебя за руку в такой тяжелый для тебя момент. Ты этого заслуживаешь, и мне жаль, если я когда-либо дала тебе повод усомниться. Ты заслуживаешь девушку, которая даст тебе все.

Перед смертью твоя мама сказала мне… Ну, думаю, теперь это не имеет значения. Но я хотела, чтобы ты знал, что эти слова застряли в моем сердце, как шрапнель. И ты тоже поселился в моем сердце.

Ты в моем сердце, Шон.

Мне не найти убежища, свободного от тебя и воспоминаний, которые ты подарил мне, половина моей души и сердца принадлежит тебе.

Я до сих не знаю, что чувствовать по этому поводу… Злость? Грусть? Везение?

Счастье? Благодать?

У меня была причина, по которой я не ответила тебе, когда ты спросил, люблю ли я тебя. И есть причина, по которой я тайком оставляю тебе голосовое сообщение, а не убегаю, чтобы сказать тебе все это в лицо. Потому что, если бы я сказала тебе это в лицо, ты бы увидел и ты бы знал, и тогда…

Боже, ты оказался бы прав, а я ненавижу, когда ты прав. Забавно, что я отменила нашу сделку, потому что ты не можешь отказаться от контроля… и теперь я выяснила, что у меня та же проблема. Дело не в том, что я не могу отказаться от Бога, или от своих сестер, или даже от своего призвания, потому что знаю, все это я могла иметь и в мирской жизни. Я не настолько категорична и упряма, чтобы не понимать этого. Но я не могу отказаться от контроля над своей жизнью, потому что если я лишусь его, то что у меня останется? Если я не получу то, ради чего так усердно работала и страдала, – тогда чего стоят все эти жертвы? Подобное решение свойственно трусам, а я не трусиха.

Я затеяла все это с тобой, чтобы узнать, чего мне будет не хватать, и я это узнала. Это ты. Я буду скучать по тебе.

Надеюсь, что мои слова что-то значат. В той или иной степени. В конечном итоге».

XXXIII

Монастырь Зенни – это старый каменный дом, растянувшийся на целый квартал и окруженный деревьями. Я удивлен тем, каким пугающим он кажется мне прямо сейчас – большим, многовековым и очень напоминающим замок. И даже деревья, кажется, охраняют женщин внутри, угрожая мне ветками, похожими на руки.

Я не обращаю на них внимание. Если даже сам Бог не может остановить меня прямо сейчас, то деревьям я уж точно это не позволю.

– Я здесь только для того, чтобы попрощаться с ней, – говорю я деревьям. – Успокойтесь.

Я бросаю взгляд на свои часы, а затем на сжатое в кулаке приглашение, которое Элайджа молча вручил мне во время похорон моей мамы. Я не знаю, что он хотел, чтобы я с ним сделал. Может, он просто хотел, чтобы я знал, что Зенни все равно собирается стать монахиней, несмотря на небольшое отклонение от своего пути в сторону Шона Белла. Но как только я увидел приглашение, то сразу понял, что мне нужно сделать.

Дверь монастыря открыта, и я вхожу в широкий холл и следую за приглушенным воспеванием по коридору к маленькой часовне, замедляя шаги по мере приближения. И чем медленнее я иду, тем быстрее бьется мое сердце.

Я приказываю своему глупому сердцу успокоиться, потому что мы здесь только для того, чтобы попрощаться. Если Зенни может проявить храбрость, чтобы показать, что она чувствует перед лицом этого, то и я могу сделать то же самое. Я могу освободить ее. И, конечно, я никогда не оправлюсь, потому что для меня она единственная женщина, она – все, что достается такому грешнику, как я, она – мой единственный шанс, светящийся, как светлячок в ночи, но слишком высоко летящий, чтобы его поймать. Я проведу остаток своей жизни, мучаясь от того, что желаю ее, безумно тоскуя и скучая по ней. Я проведу остаток своей жизни, завидуя Богу, независимо от недавнего перемирия, которое мы с Ним заключили.

Но я не хочу этого для нее, не хочу, чтобы она тратила хоть частичку своего драгоценного сердца на такого старого грешника, как я. Я хочу, чтобы она жила свободной, счастливой и полноценной жизнью.

Без меня.

Прошло два дня после похорон мамы, и мне странно приближаться к часовне опять, поскольку это мой второй визит в религиозное заведение почти за столько же дней. Или, может быть, мне странно, насколько не странно это ощущается.

Может быть, я изменился к лучшему.

Двери часовни закрыты, и у меня возникает неприятное предчувствие, что я опоздал, и это чувство тревоги перерастает в панику, металлический привкус, которой я ощущаю во рту.

«Ты с легкостью можешь попрощаться и после принесения обетов», – напоминаю я себе, но дело не только в этом. Я хотел, чтобы она чувствовала себя свободной, когда шла к алтарю навстречу Богу, я хотел, чтобы она шла к Богу без каких-либо других притязаний на свое сердце. Она заслужила, по крайней мере, это последнее искупление. Она заслужила, чтобы я это сделал. И я опоздал, чтобы дать это ей.

Но потом я слышу тихий всхлип, доносящийся откуда-то из коридора, за которым следует сморкание. Охваченный любопытством, я следую за звуком к его источнику: в маленькую комнатку с другой стороны коридора и за углом от входа в часовню.

Внутри, одетая в свадебное платье, которое должна была надеть для меня, находится Зенни.

Она плачет и расхаживает по комнате туда-сюда.

Она сногсшибательна.

Я столько всего собирался сказать в этот момент, тысячу вежливых извинений и красивых слов, но все они испаряются, как только я вижу, что Зенни плачет. Я не могу безучастно смотреть на это, мне невыносима мысль о том, что что-то может ее огорчить. Это равноценно физической боли.

– Зенни-клоп, – шепчу я, и она вздрагивает, поворачиваясь ко мне лицом.

– Шон? – спрашивает она… и сразу же заливается новыми слезами.

Мне плевать, что мы в монастыре, плевать, что случилось до этого момента, есть только она и ее слезы, и я делаю все, что в моих силах, чтобы остановить их. Я подхожу к ней и подхватываю ее на руки, как будто она и в самом деле моя невеста, а затем несу ее к скамейке в дальнем конце комнаты и сажусь, покачивая ее в своих объятиях.

Она прячет лицо у меня на груди, ее стройное тело сотрясается от рыданий, и нас окружают волны шелка и тюля ее пышного свадебного подола. И я прижимаю ее к себе, напевая ей на ушко тихую мелодию, успокаивая и убирая волосы с ее лица. Я обнимаю ее так, как я мечтал обнять всю последнюю неделю. Очень крепко, уткнувшись лицом в ее волосы, а она сжимает руки в кулаки на моей груди.

– Зенни-клоп, что случилось? – шепчу я. – Что тебя так расстроило?

Она мотает головой напротив моей груди и плачет еще сильнее, сжимая в руках мою футболку так сильно, что ткань сминается в ее ладонях, как будто она боится, что я попытаюсь ее отпустить.

Глупышка Зенни. Как будто я когда-нибудь ее отпущу.

Я буду обнимать ее так долго, как она мне позволит. Я буду обнимать ее всю оставшуюся жизнь.

– Я больше не знаю, что должна делать, – со слезами на глазах говорит она мне в грудь. – Я не знаю, чего хочу я и чего хочет Бог, и хотим ли мы одного и того же.

Я молчу, поскольку определенно не считаю себя авторитетом в том, что должна делать Зенни, когда дело доходит до принятия обетов. Поэтому я просто обнимаю ее, покачиваю и целую в макушку. Я глажу ее по руке и тихо немелодично напеваю себе под нос.

Медленно, настолько медленно, что я сначала даже не замечаю этого, ее рыдания превращаются в приглушенные слезы, а затем в сдавленные всхлипывания, пока она не оседает в моих руках, обессиленная и тихая.

Постепенно я начинаю осознавать, что ее тело прижимается к моему. Тонкий изгиб ее талии под моей рукой. Щекотание ее локонов у моего горла. Ее упругая попка у меня на коленях, ее колени, сжимающие мое бедро.

Меня охватывает сильное возбуждение, нежеланное, но все равно неудержимое. Я слегка смещаюсь, стараясь, чтобы она не заметила моего твердеющего члена.

– Сколько у тебя времени? – спрашиваю я, задаваясь вопросом, не следует ли мне скрыться, пока кто-нибудь не застал их новую послушницу в объятиях мужчины, ни много ни мало в свадебном платье для Иисуса.

Я чувствую, как она поворачивает голову, чтобы взглянуть на часы.

– Полчаса. Они молятся о принятии меня в орден, и потом начнется обряд.

Я провожу пальцем по бисеру, которым обшито ее свадебное платье. Оно уже несколько лет как вышло из моды, и мне кажется, что его купили из вторых рук. Или, может быть, пожертвовали. Тем не менее Зенни все равно выглядит сногсшибательно, подобно видению из моих безрассудных, спонтанных снов. Ее платье похоже на платье Белль из «Красавицы и чудовища»: плечи задрапированы шелковыми лентами, корсет создает облегающий силуэт из шелка спускаясь от ее маленькой, нежной груди и подчеркивая стройную талию и плавные изгибы бедер, а дальше оно переходит в некое пышное безумие, которое делает образ поистине завораживающим. Я провожу рукой по многослойному шелковому подолу, закрываю глаза и представляю – всего на минуту, – что она на самом деле моя невеста, что это наша свадьба, что она в моих объятиях, потому что хочет этого, а не потому, что я был доступной грудью, в которую можно выплакаться.

Я представляю, что могу поцеловать ее. Представляю, что могу любить ее.

Она ослабила хватку на моей футболке, и теперь рассеяно водит пальцем по моей груди, поднимаясь за воротник футболки к обнаженной коже шеи.

– Ты побрился, – бормочет она.

– На похороны, – объясняю я. В то утро я, словно наяву, представил, как мама причитает по поводу того, каким неряхой я выгляжу, поэтому я наконец побрился, а когда закончил, едва узнал мужчину в зеркале. За неделю, проведенную в больнице, мои щеки впали, а под глазами залегли темные круги печали. (Хотя мои волосы не пострадали. По крайней мере, хоть этого удалось избежать.)

Зенни прочищает горло и поднимает на меня взгляд.

– Почему ты здесь, Шон? – шепчет она. – Почему сегодня?

– Я пришел, чтобы все исправить, – честно признаюсь я. – Я облажался. И не хотел, чтобы ты несла это с собой к алтарю.

На ее длинных ресницах все еще блестят слезы, и они искрятся, когда она моргает.

– Ты облажался, – осторожно повторяет она. – Поэтому пришел сюда. Сегодня. Прямо перед тем, как я принесу свои обеты.

– Я не хочу, чтобы твой сегодняшний день был запятнан гневом или горечью. – Я заправляю локон ей за ухо и наблюдаю, как он упрямо отскакивает обратно. – Это то, чего ты хотела. Это то, ради чего ты так усердно трудилась. Ты заслуживаешь, чтобы все было именно так, как ты мечтала.

– И тебе не приходило в голову, что при твоем появлении здесь все опять сведется к тебе? Что это вызовет у меня плохие эмоции? Что от твоего появления может стать только хуже?

– Ох, черт. – Я об этом не подумал. Проклятье!

Я опускаю голову и ослабляю объятия вокруг Зенни, собираясь отпустить ее. Я всего лишь хотел все исправить, взять страницу из всех книг о пиратах и других героях в саге об Уэйкфилде и сделать широкий жест, но цель этого жеста в том, чтобы поддержать ее, а не вернуть обратно. Показать ей, что она и запланированная ею жизнь значили гораздо больше, чем то, к чему все еще стремилось мое слабохарактерное глупое сердце.

И я снова все испортил.

Зенни отодвигается, и я уверен, что она сейчас слезет с моих колен, чтобы быть подальше от меня, но, когда понимаю, что она не собирается слезать, а просто садится поудобнее, по моим венам разливаются горячее облегчение и легкое замешательство. Зенни садится лицом ко мне, сжимая коленями мои бедра, ее платье вздымается вокруг нас белыми шелковыми волнами.

– Шон, – тихо произносит она, обхватывая ладонями мое лицо. – Я рада, что ты здесь.

– Но…

Она прижимает кончики пальцев к моим губам.

– Я знаю, что я сказала. Это правда. И я все равно рада, что ты здесь.

Еще месяц назад я бы этого не понял, как что-то может иметь «и». Как что-то может вызывать благоговейный трепет, но все равно быть хорошим, как что-то может быть несовершенным, но все равно заслуживать любви.

Теперь я начинаю понимать.

– Я плакала, потому что скучала по тебе, – говорит она. – Я плакала, потому что люблю тебя.

Мое сердце сейчас бешено колотится в груди, бьется в своей тюрьме и душит меня.

– Зенни.

Это все, что я могу произнести. Все, что у меня есть.

– Ты был прав, – говорит она, отводя от меня взгляд. – С самого начала я хотела этого по совершенно неправильным причинам. Я собиралась сделать это по абсолютно ошибочным соображениям. Дело было уже не в Боге, а в том, чтобы что-то доказать людям, которые сомневались во мне. Всем, кто думал, что мое пострижение в монахини было нелепым или нерациональным, всем, кто считал меня недостаточно сильной, чтобы отказаться от денег и секса.

– О, – произношу я снова. Мой тон говорит сам за себя, этот единственный звук наполнен глупой надеждой, которую я никогда не осмеливался испытывать.

– Ах, Шон, – произносит Зенни, и в ее голосе звучит что-то похожее на жалость.

Мое сердце замирает.

– Я по-прежнему считаю, что должна это сделать, – шепчет она. – Просто… теперь уже по правильным причинам.

– О. – Опять это слово, как будто других я не знаю.

– Но именно ты показал мне эту ошибку, – говорит Зенни мягко и (смею ли я мечтать?) печально. С тоской. – Я всегда буду благодарна тебе не только за то, что ты научил меня любви, но и за то, что указал мне правильное направление. Ты прав, я бы всю жизнь потом сожалела, что пошла к алтарю и дала обеты с совершенно неправильными намерениями.

Я полагаю, что это ничуть не хуже того, что я изначально планировал и чего боялся, но почему-то мне кажется, что все-таки хуже. Я пытаюсь восстановить контроль над своим сердцем, но тщетно. Эта пустота в моей груди в очередной раз поглощает его.

– Я рад. Я хочу, чтобы у тебя была такая жизнь, какую ты хочешь, чтобы все твои решения были твоими. Всегда.

– А ты? – спрашивает она, и между ее бровями появляется небольшая складочка. – Какой жизни хочешь ты? Ты собираешься быть…

Она не может закончить, да мне это и не нужно. Она хочет быть уверенной, что со мной все будет в порядке без нее, а я не могу ей дать однозначного ответа. Ничего хорошего со мной не будет. Но за последний месяц, думаю, я понял, что мое благополучие – не самая важная вещь в мире.

– Мы с Богом сейчас общаемся, – сообщаю я, надеясь отвлечь Зенни от ее вопроса. – И за это я должен поблагодарить тебя. Ты сказала, что верить – значит отдавать свое сердце и чувствовать, что понимание придет позже. И в какой-то момент я понял, что, сам того не зная, уже отдал свое сердце тебе, Зенни. Не так уж трудно было сделать это во второй раз с Богом.

Ее глаза снова наполняются слезами, и она притягивает меня к себе.

– Шон, – выдыхает она мне в шею, теснее прижимаясь своей грудью к моей, и еще крепче обхватывает мои бедра своими. А ее попка…

– Милая, – говорю я напряженным голосом. – Мне нужно, чтобы ты отпустила меня.

– Нет, – говорит она, обнимая меня еще крепче и зажимая мой возбужденный член между своим холмиком и моим собственным животом. – Твои слова прекрасны.

Я сдерживаю себя со всем терпением, на какое только способен, хотя мой голос звучит хрипло и резко, когда я прошу:

– Зенни, ты должна перестать ерзать у меня на коленях.

Эти слова заставляют ее отстраниться, чтобы посмотреть на меня, и в этот момент ее влагалище оказывается прямо напротив моей эрекции, и в ее глазах мелькает понимание. Она сглатывает, и ее лицо заливает румянец.

– О, – выдыхает она. Похоже, это слово заразно.

– Да уж, о, – поддразниваю я, пытаясь пошутить и не обращать внимания на очень грустный и изнывающий член. На печальное и ноющее сердце. – Будет лучше, если ты пересядешь, милая.

Она не двигается с места. Вместо этого сидит у меня на коленях и пристально смотрит на меня. Ее дыхание учащается, из-за чего идеальная, скрытая корсетом свадебного платья Иисуса грудь приподнимается.

Теперь мои бедра действительно дрожат от сдерживаемого желания, живот сжимается от напряжения. Мой контроль висит на волоске, и последние капли порядочности удерживают от того, чтобы не вытащить свой член из штанов и не залезть к ней под юбку, не найти ее складочки и не ввести в нее пальцы, а затем и член. Я хочу погрузиться в нее, пока ее свадебное платье развевается вокруг нас, прижать ее к своей груди и впиться зубами в шею. Я на самом деле ощущаю свою похоть как нечто физическое, как огонь или расплавленный металл, ползущий вверх по моим ногам к животу.

– Детка, – хриплю я. Мои руки дрожат, когда я обхватываю ее талию, чтобы осторожно снять с себя. – Это… ты… – Я не могу подобрать слов.

– Я что? – шепчет она.

– Я всегда буду хотеть обнять тебя, но прямо сейчас я думаю совсем не об объятиях, и я знаю, ты этого не хочешь.

Она смотрит на меня, на ее лице любопытство борется с ответственностью. И затем судорожно выдохнув, Зенни спрашивает:

– Что, если я этого хочу?

Я откидываю голову назад к стене.

– Зенни, – умоляю я хриплым голосом.

– Может… мы могли бы… в последний раз?

У меня нет ответа на это. Никакого. Потому что, если она спрашивает, хочу ли я трахнуть ее в последний раз, прежде чем она отдаст свою жизнь Богу, то тогда, конечно, мой ответ «да». Да, и я овладею ею сию же секунду.

Но я не уверен, что это хорошая идея. И, возможно, я попаду за это в ад.

– Это было бы неразумно, – говорю я, просовывая руки ей под подол и нащупывая ее бедра.

– Да, – соглашается она.

– И это было бы безумием – здесь, в этой комнате, так близко к часовне. – Я встаю, увлекая ее за собой.

– Да, – говорит она, обхватывая ногами мою талию и обвивая руками шею. – Полное безумие.

Я подхожу к двери этой комнатушки, закрываю и запираю ее на ключ. Я не знаю, что чувствую, а может, знаю, но чувств слишком много, и невозможно уследить за всеми сразу. Мне стоит остановиться, потому что в конечном итоге нам станет еще больнее, я ведь старше и опытнее и должен вести себя соответствующе, я должен опустить ее на пол.

Я не хочу отпускать ее. Не хочу останавливаться.

Если это моя последняя возможность обладать ею, я приму ее, проливая слезы.

– Эта маленькая монашка хочет быть оттраханной? – рычу ей на ухо, прижимая ее к стене. – Эта миленькая киска уже проголодалась?

Зенни запрокидывает голову назад, когда я нежно прикусываю ее шею, следя за тем, чтобы не оставить следов, которые ей потом пришлось бы объяснять, но достаточно сильно, чтобы заставить ее охнуть и задрожать. Под юбкой ее свадебного платья я нащупываю ее трусики и отодвигаю их в сторону, погружая два пальца в ее влагалище. Она влажная, чертовски влажная и восхитительно мягкая, и внезапно мне хочется полакомиться ею, я должен ощутить ее на своем языке.

Я позволяю ее ногам соскользнуть с моих бедер и ставлю Зенни на пол. Ее разочарованный стон, когда мои пальцы покидают ее влагалище, сменяется прерывистым вдохом, когда я тянусь к подолу ее платья. Другой рукой беру ее за запястье и прижимаю ладонь к ее губам, строго глядя на нее.

– Тихо, милая. Ты ведь не хочешь, чтобы все знали, что ты здесь трахаешься в своем красивом платье?

Она качает головой, широко раскрыв глаза и крепко зажимая рот рукой.

И это хорошо, потому что в тот момент, когда я опускаюсь перед ней на колени, из-под ее ладони вырывается низкий стон предвкушения. Стон, который я ощущаю всем своим существом, вплоть до кончика члена.

Я провожу языком по нижней губе, задираю подол ее платья и снимаю с нее простые белые трусики. Я жажду вкусить ее соки. Жажду облизать ее киску. Втянуть губами ее клитор.

И вот она предстает передо мной обнаженная, самая драгоценная ее часть. Опрятный треугольник темных кудряшек, спелый бутон ее клитора, выглядывающий из-под чувствительной кожи. И, открывая ее для себя большими пальцами, я вижу, как мягкие лепестки, которые я так люблю, раскрываются, являя взору ее скользкую, тугую сердцевину.

– Тебе было плохо? – бормочу я, задумчиво потирая ее клитор. – Закинь ногу мне на плечо, милая. Сейчас Шон все исправит.

Из-под ее ладони вырывается звук, очень похожий на «о боже, о боже», – но она все равно закидывает ногу мне на плечо, предоставляя доступ к своей сердцевине. Я утыкаюсь носом в ее кудряшки и глубоко вдыхаю, пытаясь запомнить кисло-сладкий, с землистыми нотками запах. Я стараюсь запомнить все: ее первый вкус, распускающийся на моем языке, ее подающиеся вперед и ищущие мой рот бедра, ее вздохи и судорожное дыхание, когда я всерьез начинаю ласкать ее своим ртом.

Ее складочки такие мягкие. Такие нежные. Как будто она может растаять прямо у меня на языке, и я прилагаю все усилия, чтобы заставить ее сделать это. Я посасываю и облизываю клитор, кружу языком у ее входа и вонзаю его внутрь. Медленно подключаю к ласкам свои пальцы. Удовлетворенно рычу, когда Зенни зарывается руками в мои волосы и притягивает мою голову ближе. А когда она начинает трахать себя, объезжая мое лицо, я стону и тянусь рукой вниз, чтобы сжать свой член, иначе кончу через секунду.

Ладно, может быть, через минуту.

И все это время она трахает мое лицо как в последний раз, как будто у нее больше не будет возможности удовлетворить свою киску ни на чьем лице, – чего действительно больше не будет.

– Шон, – выдыхает она вокруг своих пальцев. – О черт, Шон.

И кончает так красиво. Великолепно. Извивающаяся, мокрая, задыхающаяся, счастливая маленькая монахиня.

Я жду, когда она спустится, ухаживая за ней на вершинах и в долинах, пока ее тело не становится полностью мягким и податливым под моими губами, а затем я встаю, вытирая рот рукой. Ее глаза сверкают, когда она следит за моим движением, задерживаясь на моих влажных губах. Я кривлю их в ухмылке.

– Тебе это понравилось? – спрашиваю я, наклоняясь ближе и касаясь кончика ее носа своим. – Ты довольна, что об этой бедной киске позаботились?

– Да, – счастливо вздыхает она. – О да! Пожалуйста… – она тянет меня за футболку, пытаясь добиться поцелуя, а я дразню ее, отказывая в этом, отворачивая голову всякий раз, когда она старается дотянуться до моих губ. – Шон, пожалуйста, ты мне нужен.

За это я позволяю ей поцеловать меня, позволяю ей с любопытством слизать свой собственный вкус с моих губ.

– Скажи, что любишь меня, – бормочу ей в губы. – Скажи это еще раз.

– Я люблю тебя, – выдыхает она и тут же ахает, потому что я подхватываю ее и прижимаю спиной к стене одной рукой, а другой вынимаю свой член. Услышав, как она произносит эти слова, я становлюсь безумным и ручным одновременно, диким и безмятежным. Я мог бы слушать ее признания в любви всю оставшуюся жизнь, мог бы жить только на одном звуке этих слов, мог бы…

Подождите. Вот черт.

– У меня нет презерватива, детка. Прости. – Я начинаю опускать Зенни на ноги, но она цепляется за меня.

– Не останавливайся, – просит она. – Мы уже трахались без презерватива, так какое это имеет значение?

– Обнаженный член в твоей киске может привести к совершенно другим проблемам.

– Я принимаю противозачаточные, – возражает она.

– Я не собираюсь рисковать твоим будущим из-за этого, – решительно возражаю я. Мой член протестующе пульсирует между зубцами молнии, но я его игнорирую. – Ты стоишь большего. Ты стоишь всего мира.

– Шон Белл, – говорит она, и ее голос внезапно становится резким, а не просто немного строгим. Я встречаюсь с ней взглядом. – Если я стою всего мира, тогда я заслуживаю быть услышанной. Меня устраивает риск.

– Зенни, черт побери. Видит бог, я хочу прижать тебя к стене и трахать до тех пор, пока мы оба забудем свои имена. – Я снова дрожу, все еще крепко держа ее в своих объятиях, и когда она слегка меняет положение, чтобы устроиться поудобнее, головка моего члена скользит по ее влажной сердцевине. Я мучительно втягиваю воздух сквозь зубы, роняя голову на плечо Зенни.

Она кусает меня за мочку уха.

– Я хочу тебя, – говорит она. – Я хочу тебя больше, чем когда-либо чего-либо хотела.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в лицо. Ее глаза ласковые и настойчивые, губы надуты от нестерпимого желания.

Да кого, черт возьми, я обманываю? Я не могу устоять перед ней, не могу противостоять ее желаниям, никогда.

– Ты со мной честна? – спрашиваю я, желая убедиться.

– Да.

Я ввожу головку своего обнаженного члена в ее влагалище и встречаюсь с ней взглядом.

– Поцелуй меня, – прошу я. – Целуй, пока принимаешь меня.

Она целует меня с рвением школьницы, открывает рот и ищет мой язык своим, и с минуту мы балансируем на грани греха, наши языки сплетаются и ласкают друг друга, а мой член проникает в нее всего на несколько дюймов.

– Я словно становлюсь другой, – говорит она мне в губы. – С тобой я становлюсь больше похожей на себя.

И мне этого достаточно. Я смирился с любовью к ней, смирился с этим стремительным, безрассудным чувством.

Я толкаюсь внутрь.

Ничто не разделяет нас.

Вообще ничто, кроме Бога, нарушенных обещаний и двух жадных, тянущихся друг к другу сердец.

Я впиваюсь зубами в нежный изгиб между шеей и плечом, и она тихо и удовлетворенно стонет.

– Я чувствую тебя, – произносит она с некоторым удивлением. – Чувствую твою кожу. Твой жар.

Мои колени вот-вот подогнутся, пока я погружаюсь в нее. В глазах мелькают искры, мне не хватает воздуха, тело натянуто, как тетива лука, и я сгораю в своей собственной страсти прямо здесь, перед Богом, со спущенными до бедер штанами и с Его монахиней, прижатой к стене.

Нежно и в то же время агрессивно я толкаюсь в лоно Зенни, лаская головкой члена ее матку, и меня трясет от этого чувства и от самой идеи. Я испытываю взрыв ощущений: ее влажная тугая киска, нежные, упругие изгибы ее тела, скрытые под складками платья, и опухший от возбуждения клитор, трущийся о мой член, и шелк повсюду, ее многослойный подол скользит по моим рукам, шуршит и колышется, и пышные холмики ее грудей вздымаются под шелковым лифом.

– Тебе это нравится? – хрипло спрашиваю я, глядя ей в лицо, а она смотрит на меня сверху вниз со слабым румянцем на щеках и приоткрытым ртом. – Тебе нужно было прокатиться на моем члене, детка?

– Да, – выдыхает она, двигая бедрами вместе со мной, изгибаясь и извиваясь всем телом. – Боже. Я безумно в этом нуждалась.

– Почему?

– Хотела ощутить тебя внутри… черт возьми, да, боже… так хорошо.

– Черт, – стону я, напрягая член внутри нее просто для того, чтобы почувствовать, как растягиваются и сжимают меня ее тугие мышцы. – Черт возьми, да, невероятно.

Она снова извивается в моих объятиях, откидывая голову назад и обнажая грациозную, нежную шею.

– Вот так, милая, – подбадриваю ее, зачарованно наблюдая, как на ее хрупком горле бьется жилка в такт бешеному пульсу страсти. – Бери то, что тебе нужно. Используй мой член, чтобы снова получить удовольствие.

Зенни открывает рот в еще одном безмолвном крике, она – извивающийся в моих объятиях ангел, падающий с небес и одновременно достигающий экстаза. Всхлипывая, она судорожно произносит: «Я люблю тебя» – и погружается прямо в пасть ада, содрогаясь всем телом от недозволенного греха в объятиях грешника в том самом платье, которое надела на встречу с Богом.

Я говорил, что изменился? Я солгал.

Я собираюсь наполнить монашку недельным запасом боли, гнева и одиночества. Собираюсь прижать свой член к ее упругой матке и завладеть ею изнутри. Собираюсь трахнуть ее в этом свадебном платье, которое предназначено не для меня, и трахать ее до тех пор, пока не закончатся силы.

Что я и делаю.

Я жестко насаживаю ее на свой член, растягиваю ее киску вокруг своей мощной эрекции, пока Зенни не начинает дрожать в моих объятиях от третьего оргазма, а затем позволяю себе кончить.

Я избавляюсь от одиночества и потери. Я освобождаюсь от контроля и хаоса.

И с судорожным стоном я кончаю в нее несколькими долгими, горячими толчками, изливая недельный запас спермы. Ее столько, что я чувствую, как она вытекает из нее, как размазывается между нами, и я представляю себе самые грубые, непристойные вещи: заставить Зенни истекать моим семенем, сделать ее беременной. Ужасные мысли, но это все, о чем я могу думать, пока пульсирую и заполняю ее лоно. Эти мысли переполняют мой разум наравне с ароматом роз на ее шее, в которую я уткнулся лицом.

Я понимаю с сожалением, что все закончилось слишком быстро. Мои последние моменты близости с Зенни пролетели стремительно, и не я успел за них ухватиться, они буквально просочились сквозь пальцы.

Кажется, Зенни думает то же самое и крепко прижимается ко мне, вцепившись руками в мою футболку и обхватив ногами мою талию, ее пятки упираются мне в спину. Мы спускаемся с вершины экстаза вместе, мокрые от пота, дрожащие и на какое-то время исцеленные. Я готов расплакаться от такой несправедливости.

– Пора, детка, – неохотно бормочу я, помогая ей опуститься на ноги. Обнимая ее, я испытываю райское блаженство, но ее ждет другой рай, и я не могу все испортить.

Я помогаю ей вытереться салфетками, поправить трусики, платье и волосы, и единственным свидетельством того, что только что произошло, остается едва заметный румянец на ее щеках и груди и мое семя внутри нее, о котором не узнает никто, кроме Бога.

А потом все предлоги заканчиваются. Ей пора давать обеты, а мне пора уходить.

Целую ее в последний раз, долго и нежно – ее мягкие губы податливы под моими, – а затем выпрямляюсь.

– Я люблю тебя, – говорю ей. – И всегда буду любить.

– Ты не собираешься остаться? – спрашивает она, и ее губы дрожат. – Не будешь присутствовать?

– Думаю, я был очень терпелив, учитывая все обстоятельства, – отвечаю я. – Но наблюдать, как ты отказываешься от своей любви ко мне и отдаешь свое сердце другому? Даже если этот другой – Бог? Я этого не вынесу, Зенни. Я не могу этого сделать.

По ее щеке скатывается слеза, за ней еще одна и еще.

– Я не была добра к тебе, правда?

Я отвожу взгляд.

– Ты была очень добра…

Она качает головой и печально улыбается сквозь слезы.

– Нет. Не была. Я не знаю, могу ли извиниться за все те случаи, не думаю, что они были ошибкой, но я знаю, что иногда я была… чрезвычайно противоречива. То горяча, то холодна.

– У тебя были причины быть осторожной, – устало возражаю я. – Ты хотела, чтобы между нами было какое-то подобие сделки, и я ее нарушил.

– Но я тоже ее нарушила, – признается она. – Я не могла тебе сказать, потому что боялась разжечь… это пламя у себя в груди. Но, Шон, каждый раз, когда ты говорил что-то из тех вещей…

– Вещей?

Она машет рукой.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Или всякий раз, когда твой голос становился низким и грубым, или когда твои глаза расширялись, становясь такими большими и открытыми, как небо после дождя… Каждый раз я чувствовала, как этот огонь пытается разгореться и пробиться на свободу. Ты делаешь это со мной. Из-за тебя я распадаюсь на части, и это все, что я могла сделать, чтобы боль была не такой сильной. Я любила тебя, и мне было страшно, и, если бы я была честна… Ну! – Она делает глубокий вдох и берет мою руку в свои, прижимая ее к своему сердцу. – Может быть, это было бы не так больно.

Ее сердце тихо бьется в груди, подобно усталой и печальной птице, и я не могу удержаться. Еще один поцелуй, одно последнее касание губ и последний глоток ее страсти.

– Все равно было бы больно, Зенни-клоп, – шепчу ей в губы. – Всегда.

Напоследок я запоминаю ее образ – темные, сияющие глаза, маленький курносый носик и копна пышных щекотливых кудряшек, а затем отдаю ее в руки Бога и ее сестер. Выхожу из комнатки и закрываю за собой дверь, тем самым лишая нашу любовь возможности жить, и из-за этого мое сердце разбивается вдребезги.

XXXIV

Я спешу побыстрее убраться из монастыря, направляясь быстрым шагом по центральному коридору к входной двери, и проталкиваюсь сквозь нее, как будто мне не хватает воздуха.

Так и есть. Кислород на исходе. Я задыхаюсь от собственной боли, от щемящих сердце сожалений. И я даже не могу собраться с силами, чтобы послушать церковные песнопения и молитвы, эхом разносящиеся по монастырю, просто бросаюсь вниз по лестнице на старый разбитый тротуар, желая, чтобы шум городского транспорта и ветер заглушили мелодию свадьбы Зенни с Христом.

«Почему ты так со мной поступил? – требую я ответа от Бога. – Какая на то может быть причина?»

Ответа нет, конечно же, нет. Если я чему и научился за последнюю неделю мирного сосуществования с Богом, так это тому, что он очень редко сразу отвечает на недовольные молитвы.

Хотя ему лучше к ним привыкнуть. Я больше похож на Иакова, чем на Авраама, и готов в любой момент вступить в схватку с Богом. Я больше Иона с его засохшим растением и угрюмым «Я так зол, что хотел бы умереть». Но теперь я начинаю думать, что все в порядке. Что честность, тоска, ярость и все остальные беспорядочные человеческие чувства предпочтительнее безжизненного благочестия.

Поэтому моя голова забита мрачными, тягостными мыслями, обращенными к Богу, которые превращаются в печальные и одинокие, когда я приближаюсь к своей машине в конце квартала.

«Я никогда не смогу разлюбить ее, – с грустью думаю я. – Она единственная, кто будет жить в моем сердце, пока я жив».

Бог наконец-то находит время ответить, и мой телефон громко заливается голосом Кеши. Я не узнаю номер звонящего, и загоревшийся огонек надежды угасает, вызывая очередной приступ боли в груди. Какая глупость, можно подумать, Зенни позвонила бы мне в середине своей церемонии? Что же я за жалкий идиот такой?

Я отвечаю, не утруждая себя скрыть свой унылый тон.

– Шон Белл.

– Шон Белл, – раздается в ответ скрипучий голос. Голос пожилой женщины. Знакомый голос. – Думаю, тебе лучше притормозить.

– Я… Что?

– Остановись. Замри на месте, – повторяет голос, как будто я не такой уж сообразительный, что, вероятно, так и есть, потому что я все еще не понимаю, о чем она говорит, пока не поворачиваюсь лицом к монастырю. И теперь весьма странно, но я уверен, что со мной разговаривает мать-настоятельница, но с чего бы это ей звонить мне…

Из парадной двери монастыря выскакивает какое-то белое пятно, и я замираю на месте.

А потом это пятно превращается в пышное облако, а пышное облако в свою очередь становится монахиней в подвенечном платье. Подобрав подол, она бежит ко мне.

Она выглядит как персонаж из фильма… или сна. Солнечные блики играют на ее коже и переливаются на шелке, ее волосы подпрыгивают и рассыпаются по шее и лицу, а ветер нежно ласкает ее, заставляя платье раздуваться у нее за спиной.

Я стою как вкопанный, лишенный всего, даже надежды, когда она, запыхавшись, подбегает ко мне.

– Теперь все в порядке, – раздается в трубке удовлетворенный голос матери-настоятельницы, и я слышу, как она вешает трубку.

Не говоря ни слова, я роняю телефон на землю и смотрю на Зенни.

– Не теряй своей радости, – говорит она, останавливаясь передо мной.

– Что? – тупо спрашиваю я.

– Вот что сказала мне твоя мама перед смертью. – Зенни делает глубокий вдох, шагая вперед. – Она сказала, что мы доставляем радость друг другу, что она поняла это по тому, как ты говорил обо мне.

– Зенни…

Она качает головой на саму себя.

– Я ведь даже сказала это. С тобой я становлюсь больше похожей на себя. Я подошла к началу прохода и поняла, что потеряла себя, такую, какая я рядом с тобой. Я поняла, что, идя к алтарю, не испытаю никакой радости. – Она поднимает на меня взгляд и смотрит прямо в глаза. – Ты доставляешь мне радость, Шон. Ты даешь мне возможность быть сильной, быть защищенной и любимой, и, пожалуйста, скажи, что еще не слишком поздно, пожалуйста, скажи, что я не опоздала…

Но я уже прижимаю ее к своей груди, уже целую ее. Беру ее за плечи и через мгновение отстраняю от себя, дрожа всем телом.

– Ты не примешь обеты? Правда?

Она застенчиво кивает, ее прекрасные губы медленно растягиваются в улыбке, и я снова притягиваю ее к себе для новых поцелуев.

– О, Зенни, – выдыхаю я, благодарно осыпая поцелуями ее переносицу, подбородок и ключицы. – Взамен я дам тебе все клятвы на свете, обещаю. Я стану для тебя всем на свете.

– Всем на свете – это заманчиво, – смеется она под моими поцелуями. – Но думаю, для девушки вполне достаточно одного Шона Белла.

Эпилог

Год спустя.

– Опять? – изумленно спрашиваю я.

– К твоему сведению, – говорит Зенни, забираясь ко мне на колени, – это очень обычное дело для женщины в моем положении.

Мой член, пресыщенный после двух раундов быстрого секса всего час назад, сразу же просыпается, черт бы его побрал. На Зенни надета какая-то свободная майка, настолько короткие шорты, что я не могу поверить, что выпустил ее из дома в таком виде, потому что я ревнивый, собственнический ублюдок.

(Ладно, на самом деле я знаю, почему позволил ей выйти из дома. Потому, что мы вместе направлялись в одно и то же место.)

– В офисе никого нет, – мурлычет она, находя руками мой галстук и дергая за него. – Мы одни.

– Все наши сотрудники ушли, хм? – Дразню ее, но позволяю увлечь себя в медленный, страстный поцелуй. Эммет приходит только два раза в неделю по утрам, чтобы помочь нам рассортировать почту и поработать с документами, он работает неполный рабочий день, чтобы накопить денег на своих новорожденных правнуков-близнецов. (Однажды он даже приехал с ними в офис, и я держал на руках один из этих маленьких комочков в течение трех часов, пока малыш дремал, а я сделал несколько телефонных звонков. Даже не смейте никому об этом рассказывать.)

Я провожу ладонями по ногам Зенни и обхватываю ее задницу.

– Эти твои шорты убивают меня, – говорю ей в губы. – Ты пытаешься убить своего мужа?

– Нет, – поспешно отвечает Зенни, опуская руки к моей молнии, и торопливыми движениями обнажает меня. – Мне слишком нужен его член.

– Это обнадеживает. Ах, черт, детка, вот так. Боже, как хорошо.

Она сжимает мой твердеющий член своими изящными пальчиками и медленными дразнящими движениями водит вверх-вниз. За окном моего офиса, который расположен на первом этаже, я вижу, как буднично проезжает грузовик к соседней шиномонтажной мастерской. Ну ладно, представлял ли я когда-нибудь себя работающим на первом этаже Богом забытого здания под эстакадой, в офисе, пол которого покрыт каким-то ворсистым серо-голубым дерьмом, и, ах да, это здание просто случайно оказалось рядом с шиномонтажным филиалом Канзас-Сити «Шинотека»?

Нет. Такого я себе точно не представлял. И я на весь гребаный мир не променял бы это.

Потому что я также не представлял себя женатым, а теперь я женат на самой умной, милой, храброй и красивой женщине, которую знаю. И потому что я также никогда не представлял себя отцом, и вот она, Зенни, сидит у меня на коленях с озорным блеском в глазах и огромным животом, выпирающим из-под майки.

(Знаю, знаю, она слишком молода для беременности. Но, давайте начистоту, ее молодость меня никогда не останавливала.)

Вот почему я вовсе не возражаю против того, что теперь являюсь владельцем новой некоммерческой организации и сижу в офисе, который настолько далек от роскоши, насколько это возможно. Я люблю свое дело. Я предоставляю дополнительное финансирование благотворительным организациям по всему округу, например таким, как приют, созданный Сестрами милосердия доброго пастыря, и моя работа действительно помогает людям.

Можете себе это представить?

Шон Белл, филантроп?

Кажется таким же невероятным, как Шон Белл, муж. Или Шон Белл, отец.

Но все это, к счастью, чистая правда.

Что касается Зенни, моя милая маленькая женушка уже прошла половину обучения на медсестру-акушерку. Она по-прежнему будет работать в родильном центре, когда доучится и центр будет готов, и я собираюсь предоставить ей лучший родильный центр, известный человечеству. Я собираюсь давать ей все самое лучшее, всегда, до самой своей смерти. (Дольше, если ее можно будет избежать. Вот чего можно добиться благодаря хорошему имущественному планированию.)

Зенни снимает с себя эти соблазнительные шорты и майку и снова забирается ко мне на колени, целует мою шею и трется об меня своим обнаженным, нежным и округлившимся телом. Не в силах больше этого выносить, я собираю в кулак ее волосы, а другой рукой ласкаю ее тугие складочки, пока головка моего члена не оказывается внутри. Не дожидаясь моих наставлений, Зенни насаживается на меня, скользит вверх-вниз по моему члену и доводит себя до оргазма, не обращая на меня внимания.

Некоторые мужчины могут возразить, но я не жалуюсь на то, что являюсь секс-игрушкой для своей беременной жены. Вместо этого я откидываюсь на спинку стула и неспешно ласкаю ее набухшую грудь, пока Зенни трахает меня.

– Так хорошо, – хрипло мурлычу я, подбадривая ее. – Люблю, когда ты сверху. Тебе нравится? Это то, что тебе нужно?

Она сглатывает и кивает закрытыми глазами, прижимаясь ко мне бедрами, и я чувствую, когда она кончает, чувствую, как стенки ее влагалища сокращаются вокруг моего члена и выжимают из него все до последней капли. А еще я чувствую, как ее наливающееся лоно напрягается под моими пальцами, это неземное ощущение, словно некое таинство наконец-то стало явью. Я зачаровано обвожу кругами сокращающиеся мышцы и новую темную линию, тянущуюся от ее груди к киске. Я даю ей столько времени, сколько ей нужно, позволяю медленно прийти в себя, подрагивая от глубокого удовлетворения, и я улыбаюсь, когда она устало сворачивается калачиком у меня на груди.

– Лучше? – шепчу я, поглаживая ее внезапно покрывшуюся мурашками спину.

– Пока да, – удовлетворенно отвечает Зенни. – Возможно, ты снова понадобишься мне через час.

Я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе, скользя все еще возбужденным членом внутри ее мягкой плоти. У меня не хватает выдержки, особенно сейчас, когда она такая теплая и соблазнительная, и я изливаюсь в нее. Мое дыхание превращается в хриплые стоны, а живот и бедра напрягаются, выталкивая сперму до тех пор, пока я полностью не опустошаюсь и не расслабляюсь.

– Нам обязательно возвращаться к работе? – сонно спрашивает она, положив голову мне на плечо. – Я просто хочу остаться сидеть вот так навсегда.

– Мы можем делать все, что ты захочешь, Зенни-клоп. Только скажи.

– Все, что захочу?

– Все, что захочешь.

– Честно?

– Честно.

Она счастливо вздыхает и прижимается ко мне теснее, а я покачиваю ее так долго, сколько она мне позволяет, обнимая нашего нерожденного ребенка между нами и размышляя о совершенно другом Шоне Белле, которым я когда-то был. Тот Шон Белл хотел денег, власти и секса, он был готов приложить все усилия, чтобы добиться желаемого. Теперь он руководит некоммерческой организацией в обшарпанном офисе рядом с «Шинотекой» и безумно счастлив.

И все благодаря ангелу у него на коленях, его маленькой монахине, его маленькому Зенни-клопу.

Все это благодаря ей.

«Молись о нас, грешных», – говорится в молитве, и будь я проклят, если кто-то не помолился за меня и не увлек меня в жизнь, полную радости и великодушия. Будь я проклят, если меня не окружали любовью самые необыкновенные люди, которых я когда-либо имел честь знать. Самое малое, что я могу сделать, это помолиться в ответ.

Возрадуйся, Элайджа. Возрадуйся, матерь-настоятельница. Возрадуйтесь, Тайлер, Эйден, Райан и отец.

Возрадуйся, мама.

Возрадуйся, Зенни, Господь с Тобою. Молись о нас грешных.

Аминь.

Примечание автора

Что ж, вот мы снова здесь, дорогой читатель, наблюдаем за переплетением секса и веры в Бога. Я не хотела оставлять вас, не объяснив пару вещей.

Сестры милосердия доброго пастыря – это вымышленный орден, хотя по всему миру существуют ордена с похожими названиями. Практики и миссии, которые вы встречаете на страницах этой книги, взяты у различных монастырских групп; у каждой группы есть свои собственные правила относительно обычаев, затворничества, служения и обетов и правила, собранные для ордена Сестер милосердия доброго пастыря Канзас-Сити, я, как автор, подсмотрела в разных местах. То есть все, что делает и с чем сталкивается Зенни, где-то реально, но, как заядлая барахольщица, я бесстыдно соединила воедино то, что показалось мне наиболее достойным внимания. Для дальнейшего чтения о жизни современных американских монахинь я не могу не порекомендовать книгу Шерил Л. Рид «Без прикрас: скрытая жизнь монахинь». А когда речь заходит о христианстве в целом, книгу Лорен Ф. Виннер «Бога в нашей жизни», а также старые любимые «Откровенные рассказы» Дженнифер Райт Кнуст оказали огромное влияние на мое изложение веры Зенни и возвращение к ней Шона.

Мать Шона умирает при обстоятельствах, очень похожих на смерть моей собственной матери в две тысячи четырнадцатом году. При этом мои познания в медицинской практике довольно ограничены, как у профессионального писателя, и я беру на себя полную ответственность за любые моменты, где моя память и сбор информации не соответствуют действительности. Я отдаю должное нескольким книгам, которые помогли мне справиться с суровой реальностью смерти в отделении интенсивной терапии и того, что происходит после – «Современная смерть» Хайдера Уоррайха, «Рак: император всех заболеваний» Сиддхартхи Мукерджи, «Дым застилает твои глаза» Кейтлин Даути и «Быть смертным» Атула Гаванде.

Сага об Уэйкфилдах, увы, ненастоящая, хотя вы могли узнать имя Уэйкфилд по одному из моих юношеских удовольствий – сериалу «Школа в ласковой долине».

Однако Maison De Naissance действительно существует, он удивителен и великолепен и служит прекрасным напоминанием о надежде и тяжелой работе в нашем мире, который слишком часто кажется наполненным болью.

Спасибо вам, читатель, за то, что вы прошли со мной этот путь. Я обрушила на вас вопросы о Боге, сексе, смерти, вере и неверии, и хотя я знаю, что сколько людей, столько и мнений, я благодарна, что вы захотели увидеть, как они выглядели для Шона. Я могла бы пообещать относиться полегче к этим братьям Белл, но, увы, мы все знаем, насколько я ненадежна, когда дело доходит до того, чтобы быть милой с моими персонажами…

Благодарности

Чтобы появиться на свет, этой книге потребовалась помощь множества акушерок и повитух.

Выражаю огромную благодарность моим партнерам по критике: Лорелин Пейдж, которая понимает меня, которая неуклонно подбадривает, которая сказала мне мрачным ноябрьским днем две тысячи четырнадцатого года, что если я не могу поверить в небеса, то она будет верить за нас двоих. Кейти Макги, которая странным образом не поддается моему угрюмому сарказму и готова без колебаний обсуждать сюжет. Мелани Харлоу, самой красивой, самой женственной путеводной звезде поддержки, о которой только можно мечтать.

Спасибо моим бета-ридерам: Нане Мэлоун, Тихуане Тернер, Олив Тиган, Дилану Аллену, Сирите Дженнингс, Эми Мур, Яне Астон и Кеннеди Райан. Я ни за что не смогла бы построить и восстановить отношения Зенни и Шона без вашей проницательности, и нет слов, чтобы передать, как сильно я ценю вашу помощь! Особенно Нану Мэлоун, которая часами разговаривала со мной по телефону и одновременно была моим наставником по писательству и бета-ридером… а также моим исповедником в тяжелые для меня времена.

Спасибо моей Эшли Линдеманн, которая также является моей феей, моим наставником, моим преданным другом. Ни одна книга не была написана без нее, начиная с первой книги, и я обязана ей всем и по гроб жизни. Мелиссе Гастон, Серене Макдональд и Кэнди Кейн, которые присматривают за делами, пока я импровизирую, каждое слово написано мной благодаря вашей помощи, спасибо вам.

Моей Джули Мерфи, моему аналитику, Королеве фей Неблагого двора, которая хлопает в ладоши тьме и функционирует как мой второй мозг. Моим Натали и Тесс, которым я почему-то все еще нравлюсь после стольких лет, когда я тырила у них пиво и допоздна не давала спать.

Ребекке Фридман, моему агенту и настойчивому энтузиасту. Нет такой книги, на которой не было бы отпечатка твоей поддержки, любви и совета. Флавии Виотти и Мейре Диаш из Bookcase Literary, которые распространяют повсюду мои слова, спасибо, спасибо вам.

Нэнси Смей, моему очень терпеливому редактору, Эрике Руссикофф и Мишель Фихт, моим очень терпеливым корректорам. Простите, что я делаю историю ваших поисковиков такой… интересной.

Спасибо Виталию Дорохову, который создал потрясающий образ для обложки, и Летиции Хассер из RBA Designs, которая проявила величайшую любезность, когда я появилась из ниоткуда с просьбой сотворить мне обложку. О такой обложке я даже мечтать не могла!

Спасибо всем остальным авторам, которых мне посчастливилось считать друзьями: Джейд Уэст, С. Д. Райсс, Бекка Майсур, Робин Мерфи, Сара Маклин, Зорайда Кордова, Эми Доус, Сара Ней, Тэмсен Паркер, Лена Харт, Элли Кэхилл, Рут Клэмпетт, Лив Моррис, Али Мартинес, Уиллоу Винтерс, Ильза Мэдден-Миллс, Тиа Луиза, Никки Слоун, Карла Соренсон, Канди Штайнер, Кайла Линде, Меган Марч, Катана Коллинз, Джессика Хокинс, Стейси Кествик, Пенелопа Рид, Джиана Дарлинг, Стейси Бриллхарт, Гретхен Макнил, Меган Бэннен, Джин Сиска, Лекс Мартин и Луиза Бэй. Я бы не пережила эти мрачные зимние месяцы без вашей любви и тостов на общих вылазках!

Спасибо всем блогерам «Фейсбук» и «Инстаграм» – не могу выразить словами, как много значат для меня ваша энергия и любовь. Спасибо!

И всем моим читателям – спасибо вам, спасибо за то, что вы готовы мириться со всеми сумасшедшими, неожиданными приключениями, которые я для вас придумываю. У меня просто нет слов, чтобы выразить, как много для меня значит ваше согласие с любой извращенной историей, которую я буду в настроении рассказать.

Давайте всегда грешить вместе.

Об авторе

Сьерра Симоне – автор бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», бывший библиотекарь, которая проводила массу времени за чтением любовных романов в справочном бюро. Она живет с мужем и семьей в Канзас-Сити.

Примечания

1

Maison de Naissance (англ. «Home of Birth») – Центр медицинской помощи роженицам на острове Гаити, действующий при поддержке Международного благотворительного фонда родильных домов.

2

Платформа Meta Platforms Inc и ее социальные сети Facebook и Instagram запрещены в России.

3

Социальный конструкт – это порождение конкретной культуры или общества, существующее исключительно в силу его признания и согласия этого общества следовать определенным условным правилам. К ним относятся в том числе религия, язык, титулы, образование и другие социальные институты.

Content

Сьерра Симоне
Грешник

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Об авторе

Примечания