Рейд Митенбюлер

Жажда жить: девять жизней Петера Фройхена

Reid Mitenbuler

WANDERLUST: AN ECCENTRIC EXPLORER, AN EPIC JOURNEY, A LOST AGE

© Reid Mitenbuler, 2023

© Перевод на русский язык, издание, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

В оформлении обложки использовано фото: Peter & Dagmar Freuchen, New York, 1947

Cover Photograph by Irving Penn © The Irving Penn Foundation

* * *

Лорен и Майло посвящается

Бассейн Фокса, Канадская Арктика, весна 1923 года

Обычно он походил на героя экшена: в трудный час не терял голову, был остёр на язык… Вот только сейчас нервничал. Он был один в приполярной пустыне, до лагеря – несколько километров, над головой – толстый слой снега.

Уходить из лагеря в одиночку, чтобы забрать запасы, которые экспедиция бросила днём раньше, было глупо. Запасы бросили, потому что ездовым собакам стало совсем тяжело тянуть сани под сильным снегопадом. Но оставлять запасы насовсем было нельзя, вот он и решил вернуться за ними как можно скорее. В подобных предприятиях была опасна даже маленькая задержка: маленькие задержки складывались в большие, из-за которых всё могло пойти прахом. Несмотря на мороз в минус пятьдесят пять, когда плевок замерзает, не долетев до земли, отправился он за запасами один. Что поделать, такой он был человек: его разум бунтовал против бездействия. А выспаться и потом можно.

Он нёсся в санях по снежным просторам, когда вдруг налетела жестокая пурга. Понадобилось укрытие: он выкопал небольшое углубление в снегу и сверху свалил перевёрнутые сани. Заполз внутрь, заткнул выход мешком из тюленьей кожи и на несколько мгновений сомкнул глаза… Когда проснулся, не смог определить, сколько продлился сон. Попробовал было пинком отодвинуть тюлений мешок, но тот не поддался: глухой удар подсказал, что мешок застрял накрепко. Видно, пока он спал, ветер свалил на сани неподъёмную снежную громаду.

Было тесно, как в гробу. От стен веяло морозом, дыхание оседало на них влажным туманом и холодило лицо.

Оставался до смешного крохотный шанс, что кто-нибудь найдёт его, пока он не замёрз насмерть. Уже цепенела нога: скоро ему обморозит всё тело. Он подумал о том, что будет дальше: о ней, о детях, о том, что они подумают, когда узнают, что он пропал… а может, ещё удастся выбраться? Положение было отчаянное. «Какая прекрасная смерть», – подумал он.

Пролог

Впервые я увидел его на портрете маслом. Это была забавная работа, казалось, будто её написал пьяный матрос во время болтанки: мазки кисти были непрофессиональные, пропорции неуклюжие, перспектива никуда не годилась. Но несмотря на неумелость художника, человек на портрете притягивал внимание: безукоризненно одетый, он носил нечёсаную бороду, одна нога у него была деревянная, как у пирата, а на лице играла лёгкая озорная усмешка. В его внешности я почуял историю – интересную, может, даже фантастическую. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть портрет как следует, я заметил внизу рамы маленькую латунную плашку, а на ней имя: Петер Фройхен.

Портрет этот висел в старом нью-йоркском особняке на Манхэттене. Здесь располагался Клуб исследователей – организация, основанная в 1904 году, когда на карте ещё хватало белых пятен. В особняке стоял дух ушедшей эпохи: стены, обитые деревом, большие камины, кожаные клубные кресла, персидские ковры… Здесь всё напоминало книги Редьярда Киплинга – или фильм «Отель ”Гранд Будапешт”». В одной комнате на полу стоял старинный глобус по меньшей мере метр в диаметре: и я представил, как вокруг него собираются важные усатые джентльмены и каждый рассказывает о великих путешествиях своей юности. Вот кто-то пускает глобус вращаться, подушечки пальцев скользят по гладкой поверхности, а рассказ продолжается. Когда глобус останавливается, джентльмены, должны быть, наливают себе ещё по бокалу и устраиваются у камина, наперебой рассказывая о своих приключениях громкими, ворчливыми басами.

Мой друг Джош недавно вступил в клуб (сегодня организация занимается скорее исследованиями, чем открытиями земель) и пригласил меня посмотреть штаб-квартиру. Он сказал, что проведёт мне экскурсию после рабочего дня, когда в особняке, старом причудливом доме, где теснились воспоминания о славном прошлом его былых обитателей, спокойно, и мы сможем беспрепятственно поболтать и выпить виски.

Когда я переступил порог дома, уже темнело, и в окнах играло блёклое закатное солнце. Взяв по бокалу виски, мы с Джошем поднялись по скрипучей лестнице в Зал трофеев: нас окружили старые экспонаты, чучела животных, в том числе был и амурский тигр, съевший, по слухам, сорок восемь человек. Далеко не сразу я заметил портрет Петера Фройхена, который висел над величавым кирпичным камином. Меня заинтересовал этот эксцентричный человек, и стало любопытно, что такого замечательного он совершил, коль его портрет повесили на почётном месте. В Клубе исследователей состояло много замечательных личностей: Теодор Рузвельт, Тур Хейердал, Джон Гленн, сэр Эдмунд Хиллари, Рой Чапман Эндрюс – один из прототипов Индианы Джонса… Так почему здесь висит Фройхен?

Я решил почитать о жизни Петера Фройхена. Передо мной развернулась история, богатая на приключения, фоном которой служил неспокойный двадцатый век, беспощадно расшатывающий старые устои. И даже самые бурные годы этого века, когда на обломках старого строилась новая политика, экономика и культура, меркнут перед масштабом жизни Петера Фройхена. Жизнь эта кажется беспорядочной, но в её течении есть свой неуловимый ритм. Судьба носила Фройхена по белому арктическому безмолвию и джунглям Южной Америки, забрасывала в нацистскую Германию и Советский Союз, в Голливуд и Белый дом; Фройхен побеждал и в постели, и в борьбе за права чернокожих, и в игровом телешоу. На своём пути он встречал столько знаменитостей – политиков, писателей, художников, журналистов, шпионов, – что любой охотник за связями взорвался бы от восторга. Фройхен уже тогда предупреждал об изменении климата (это словосочетание ещё даже не вошло в обиход) и был близок к первым исследователям экстрасенсорного восприятия. Вечный странник, который появляется в самых неожиданных местах и участвует в крупных исторических событиях, словно приглашённая звезда в популярном сериале.

Фройхен прожил жизнь, полную приключений и треволнений. Однако привлекло меня даже не это, а то, что Фройхен искренне принимал человеческую жизнь во всей её полноте, со всеми ужасами, чудесами, красотой и причудливостью. Безыскусную, неприглядную, подлинную человеческую жизнь. Фройхен и ему подобные – бесстрашные авантюристы, которых манил горизонт, – сейчас, пожалуй, вышли из моды, и его биография, быть может, придётся не по вкусу некоторым современным читателям. Однако самое важное в его истории – её обыкновенная, красивая человеческая неприглядность. В особенности если держать в голове исторический контекст. Фройхен не был идеален – никто не идеален, а тем более интересный человек, – однако в итоге он оказался «по верную сторону истории»: он защищал тех, кто не мог защитить себя, выступал за терпимость, призывал относиться к людям с эмпатией и беречь нашу планету. Его биография – это редкий шанс вспомнить: в истории человечества, полной событий, которые злят и расстраивают нас, встречаются вещи и люди, способные нас утешить. Можно вспомнить слова писателя Джулиана Барнса: «Почему настоящее так рвётся безапелляционно судить прошлое? Настоящее – это такое тревожное время, когда люди ставят себя выше своих предков, но не могут отделаться от ужасного подозрения: а вдруг они не правы».

Ещё одно привлекло меня в биографии Фройхена – качество, которое, уверен, многие оценят. Я разглядел в нём неутолимую жажду, которую, пусть и не всегда так сильно, испытываем мы все, – жажду странствий. Фройхен был неутомимый искатель, вечно неудовлетворённый, вечно стремящийся к большему. Это стремление приводило его в опасные ситуации, где приходилось обнажать уязвимые места, разочаровываться в себе и терять близких. Испытания закаляли Фройхена, и он принимался за дело с новой силой. Для меня самое важное и самое привлекательное в истории Фройхена – то, что затмевает все его недостатки, – не бравада и не страсть к приключениям, а его оптимизм – вера, что завтра мы будем лучше, чем вчера.

Часть первая

Если вы не измените направление,

вы можете оказаться там, куда направляетесь.

Лао-цзы

1. «Я дрожал с головы до ног»

В больницу привезли мертвеца: треснутый череп, весь в крови, порванные связки, конечности едва не болтаются отдельно от тела. «Его сюда по кусочкам тащили», – прокомментировал свидетель.

Никто толком не знал, что случилось с этим человеком: знали только, что случилось это в доках. Из доков многих привозили в больницу Его Величества короля Фредерика: это было благотворительное учреждение, здесь лечили бедняков. Так было заведено в Копенгагене.

Раз пациента привезли уже мёртвым, торопиться было некуда. Каталку, на которой он лежал, оставили в углу, а врачи и медсёстры принялись обсуждать, кому везти его в морг.

За разговором кто-то бросил на тело случайный взгляд – и заметил, как едва-едва вздымается грудная клетка. Мертвец слабо дышал.

Тут же поднялся переполох. Врачи отдавали распоряжения, перекрикивая суету, медсёстры срочно повезли пациента в операционную. Скрип колёсиков гулко отдавался в коридоре.

Эту сцену наблюдал и Петер Фройхен, студент-медик двадцати двух лет. До сей поры учёба была ему в тягость. В медицину он пошёл не по призванию, а из расчёта получить стабильную работу, которая, впрочем, не обещала быть увлекательной. Случай портового рабочего заставил Фройхена воспрять духом. Доктор Торкильд Ровсинг, его наставник в Копенгагенском университете, наперекор скептикам настаивал, что рабочего можно спасти. «Кости можно срастить, оторванную плоть пришить на место!» – утверждал он. И принялся за дело, намеренный доказать свою правоту с помощью прорывных врачебных методик. В Копенгаген съехались доктора со всей Европы, желая своим глазами увидеть пациента. Они рассматривали его вдоль и поперёк, скрупулёзно изучали показатели, обсуждали состояние. Медленно, но верно пациент поправлялся. Случай признали медицинским чудом 1905 года. И чудо это творилось у Фройхена на глазах.

Прошёл год – портовый рабочий уже стоял на ногах так крепко, что почти обходился без трости, когда его всей больницей провожали домой. В числе провожавших был и Фройхен. Благодарный пациент произнёс прощальную речь, тронувшую его спасителей до слёз. Врачи и медсёстры махали на прощание знаменитому подопечному. Тот вышел из дверей, обрамлённых каменными арками, замешкался на секунду на обочине, а потом аккуратно перешёл улицу. Провожающие вернулись в больницу, гордые великим достижением.

Увы, очень скоро портовый рабочий вернулся – на сей раз действительно мёртвый. Бродя по копенгагенским улицам, он, несомненно, наслаждался своим вторым шансом – и не заметил автомобиля, который выскочил из-за угла на большой скорости.

Фройхен в смерти портового рабочего увидел знак от Вселенной. Он сделал открытие, которое изменило его будущее. Фройхен решил, что «не годится в доктора».

Открытие это напрашивалось давно. В детстве Фройхен только и делал, что бродил по лесам, измерял глубину ручьёв, искал птичьи гнёзда и выкапывал растения, чтобы посмотреть, какие у них корни. На природе ему нравилось больше, чем в классной комнате, хотя учился он хорошо. Он рос сообразительным, читал со страстью, если тема интересовала его. Однако всю жизнь Фройхену казалось, что в учёности он не дотягивает. Позже он решит, что этот комплекс неполноценности у него развился из-за детской дружбы с братьями Бор – уже тогда гениями. Харальду было суждено стать знаменитым математиком, а Нильсу – получить Нобелевскую премию по физике и создать квантовую теорию. Братья никогда не дразнили Фройхена и не хвастались своим выдающимся умом. Но всё же учиться с ними в одном классе было всё равно что тягаться в скорости с океанским лайнером. Поэтому к концу учёбы в школе Фройхен чувствовал себя не в своей тарелке. Выглядел он тоже не слишком уместно: на университетской фотографии он возвышается над однокашниками во все свои два метра, буйные белокурые волосы торчат. Конечно, врача делает не внешность – и всё же Фройхен выглядел скроенным для иной судьбы.

Смерть портового рабочего заставила Фройхена посмотреть на свою жизнь критически. Какое будущее его ждало, реши он строить медицинскую карьеру? Утром встал, пошёл на работу, обошёл больных, вернулся домой. Следующим утром снова: встал, пошёл на работу… И так до бесконечности? Не жизнь, а замкнутый круг.

Но куда податься? к чему лежит душа?

Одно из самых счастливых детских воспоминаний у Фройхена – как родители, Лоренц и Фредерикке Фройхен, подарили ему, восьмилетнему, лодку. Он поставил на ней паруса и отправился в плавание недалеко от родного Нюкёбинга – портового города в ста километрах от Копенгагена. Воздух в Нюкёбинге был солёный, звенели колокола на бакенах, смеялись моряки, рассказывая друг другу байки. Да, вот что он любил: романтику открытого моря. Бросив учёбу, Фройхен решил, что жизнь на море лучше ему подходит. Осталось только найти благоприятную возможность.

Пытаясь понять, чего хочет от жизни, Фройхен рассматривал разные дисциплины, которые предлагал Университет Копенгагена, и сблизился с театральными студентами: Фройхену нравилось выступать на сцене, и он нашёл себе друзей по интересам. Вскоре он познакомился с комедийной труппой, которая хотела поставить сатирическую пьесу о датском полярном исследователе Людвиге Мюлиус-Эриксене. Мюлиус-Эриксен возглавлял арктическую экспедицию, из которой недавно вернулся, и теперь выступал с лекциями в Копенгагене.

Фройхен вырос на мемуарах путешественников, как следующие поколения вырастут на комиксах. Он уже успел побывать на лекции Мюлиус-Эриксена, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Мюлиус-Эриксен привлёк Фройхена – студента, ищущего себе непроторённую дорогу, – ещё и своим образом нонконформиста: Мюлиус-Эриксен часто писал в популярную газету Politiken, где критиковал отношение образованного общества к церкви и правящим элитам. Богемность исследователя проявила себя и в его последней экспедиции: два года он путешествовал на собаках по неизведанному северо-западному побережью Гренландии в поисках поэтического вдохновения, а экспедицию назвал «Литературной». Путешественники десять месяцев прожили с группой инуитов, следуя их обычаям и традициям: как исследователи, а не как завоеватели. Группа инуитов была особенно интересна тем, что жили они в Эта – поселении, расположенном севернее любого другого известного места, где обитал человек. От основного острова Эта отделял залив Мелвилл, водная преграда шириной в триста километров, почти круглый год заполненная айсбергами. Природный барьер помог сохранить древний жизненный уклад инуитов: они охотились так же, как их далёкие предки, соблюдали те же традиции и верили в своих богов, не испытывая на себе влияния христианства. Эта редко посещали чужаки. Когда Мюлиус-Эриксен со своей командой вошли в поселение, испуганные дети попрятались за хижинами и санями и только опасливо поглядывали на чужестранцев. После их вышли встречать взрослые и подали им с десяток замороженных сердец моржа в знак гостеприимства. Стараясь не сломать зубы, путешественники откусили по кусочку бордового мяса и согрели его у себя во рту, прежде чем прожевать и проглотить. Захватывающий рассказ Мюлиус-Эриксена об этой встрече поразил воображение Фройхена.

Фройхену не понравилось, как его друзья-театралы изобразили Мюлиус-Эриксена на сцене. Получилось местами забавно, но уж слишком много там было клише. Путешественников легко высмеивать: достаточно нацепить на актёра моржовые усы, и пусть он со сцены прославляет дерзание и клеймит лень, да ещё втыкает в землю флаг и объявляет чужую землю своей во имя Исторической Неизбежности. Но Фройхен чувствовал, что Мюлиус-Эриксен не такой, а подобная сатира на него – всего лишь поверхностная карикатура. Постановка ему так не понравилась, что он решил выяснить, каков Мюлиус-Эриксен на самом деле. Через некоторое время Фройхену удалось разыскать его адрес.

«Я дрожал с головы до ног, стоя у него под дверью», – позже вспоминал Фройхен. Ответив на стук, Мюлиус-Эриксен обнаружил у себя на пороге молодого человека, сложённого как цирковой силач, с руками как у портового грузчика (хотя Фройхен в порту никогда не работал). Путешественника не раздражил незваный гость: ему стало любопытно. Он пригласил Фройхена войти и предложил присесть. Вскоре студент и полярный исследователь разговорились и беседовали уже по-приятельски, словно и прежде были знакомы. Мюлиус-Эриксен, должно быть, удивлялся, что у такого крепкого детины такой мягкий голос: словно у священника. Фройхен объяснил своему герою, что ему нравится учиться, только не в университетской аудитории: и Мюлиус-Эриксен разглядел в нём родственную душу. Приметил он, должно быть, и крепкие предплечья своего гостя, и его широкую грудь, осанку спортсмена и решительность во взгляде – качества человека, с которым не страшно разделять приключения.

Исследователь рассказал Фройхену, что планирует новую экспедицию в Гренландию и надеется достичь нескольких целей: картографировать неизвестный отрезок земли на северо-востоке острова; поискать там остатки древних поселений (в этом регионе исторически отсутствовали жители) и провести научные изыскания, в том числе важную метеорологическую работу. Эту экспедицию он планировал назвать «Датской». Изложив свои намерения, Мюлиус-Эриксен спросил у Фройхена, хотел бы тот к нему присоединиться. Молодой человек выпалил «да!», не раздумывая ни секунды.

Когда Фройхен был маленький, погиб его друг: утонул, катаясь на лодке. Тело мальчика вынесло на берег через несколько дней. Несчастный случай заставил взрослых в городке призадуматься, стоит ли отпускать детей кататься на лодке без присмотра. Фройхен до смерти боялся, что ему запретят ходить под парусом, но родители успокоили его. «Не ты виноват, что твой друг не умел плавать», – сказали они ему.

Эта история – одна из многих, и все они иллюстрируют разрешительный подход Лоренца и Фредерикке к воспитанию сына. В те времена родители ещё не запрещали детям всё, не так боялись за них и не стремились защитить от всего на свете. И когда в 1906 году Фройхен объявил родителям, что бросает учёбу и едет в арктическую экспедицию вместе с Мюлиус-Эриксеном, они отнеслись к этому философски.

Конечно, родители переживали за Фройхена. Но они были уверены, что необходимо развивать в сыне независимость, учить его полагаться на себя и любить природу. У Лоренца и Фредерикке было семеро детей: родители бы, наверное, с ума сошли, не отпускай они детей гулять, чтобы те потратили лишнюю энергию. Фредерикке, узнав о замысле сына, предположила, что он унаследовал неспокойный дух от её отца-моряка. Петер плохо знал дедушку, но всегда любил слушать рассказы о его приключениях. В этих рассказах было мало конкретного: они рисовали смутную фигуру отважного морехода – а может, кого-то и более опасного, наёмника или пирата. Подобные семейные легенды воспламеняют детское воображение: дети начинают мечтать, как сами бороздят океаны, берут штурмом города, идут по доске на корм акулам, но в конце выбираются живыми и невредимыми и сами рассказывают о своих приключениях. Если верить слухам, дед Фройхена участвовал в нескольких революциях, которые гремели в Парагвае в XIX веке. Неясно, на чьей стороне он сражался: известно лишь, что он ходил по мутным рекам через джунгли, в одну сторону возя войска и амуницию для правительства, а обратно – для бунтовщиков. Возможно, однажды дед Фройхена и правда оказался на виселице, но выпутался из петли и, раскачавшись на верёвке, спрыгнул с эшафота, а пули свистели ему вслед. Поговаривали ещё, что дом в Дании он купил, продав трофей с парагвайской эскапады – двухметровую статую орла из чистого серебра.

Поскольку отца никогда не бывало дома, большую часть детства Фредерикке провела в Крагескове – на ферме дяди Кристена, брата матери. У дяди Кристена в прошлом тоже были приключения: видимо, в семье и правда жил беспокойный дух. До того как остепениться и стать фермером, Кристен был старателем – добывал золото в Австралии. Он мог часами рассказывать истории о разнообразных бандитах и разбойниках с большой дороги. Он даже утверждал, что нашёл самый большой самородок в Австралии – величиной с грейпфрут и такой же красный. Но тут одного из его напарников застрелили на пыльной дороге под Мельбурном, и Кристен решил, что настала пора возвращаться в Данию и перейти к более мирным занятиям. В детстве Фройхен часто ездил в Крагесков к двоюродному дедушке на лето, где с восторгом слушал байки Кристена и его работников – экстравагантных кочевников, которые пили виски прямо из бутылки и у которых в карманах редко водились деньги. Все они, без сомнения, были горазды преувеличить, приукрасить и присочинить, чтобы их истории получились цветистыми и захватывающими. Уверен, что Фройхен перенял у этих людей науку, как быть хорошим рассказчиком. В дальнейшем он сам научится первоклассно удерживать внимание слушателей, рассказывая истории в такой же разухабистой манере.

Узнав о намерении Петера присоединиться к Датской экспедиции, Фредерикке написала сыну, что он «поступает правильно» и что «неуёмная тяга к приключениям» у него в крови. И она, и отец Петера, видимо, догадались, что жизнь их сына наконец-то начинается по-настоящему, а всё прежнее было только предисловием к ней. Петер был счастлив, что родители поддерживают его. «Я был на седьмом небе от счастья и считал, что будущее моё обеспечено», – позже напишет он.

2. «Справлюсь!»

Попасть в Гренландию оказалось не так просто, как надеялся Фройхен: на экспедицию нужны были деньги, предстояла долгая бумажная волокита. Не помогали делу и слухи о непристойных отношениях Мюлиус-Эриксена с какой-то женщиной. Один из богачей, финансирующих экспедицию, прослышал об этом и явился к путешественнику в кабинет. «Мне сообщили, что прошлым летом вас видели купающимся на Скагенском пляже в обществе женщины, – заявил он. – Разумеется, я понимаю, что это только пустые слухи, но для порядка я должен просить вас: дайте слово, что это не так. Иначе я не смогу выписать вам чек».

Вместо того чтобы отрицать обвинения, Мюлиус-Эриксен признал, что всё так и было. В свою защиту он сказал, что и он, и женщина были облачены в купальные костюмы, закрывавшие их от локтей до колен.

Благочестивый инвестор, однако, отказался выписывать чек.

У инвестора, возможно, на то были и иные, политические причины. В газете Politiken Мюлиус-Эриксен нередко критиковал датское правительство, в частности администрирование Гренландии – датской колонии. Ещё с начала XVIII века Копенгаген старался изолировать огромный остров от внешнего мира. Датчане могли ездить в Гренландию – и многие ездили, но для этого требовалось получить разрешение от правительства. Это условие, впрочем, зачастую игнорировали китобои, рыбаки и охотники на тюленей. Иностранные суда неохотно пускали в гренландскую акваторию. Цель подобной изоляционистской политики была оградить коренное население Гренландии от коммерческой эксплуатации и позволить им постепенно адаптироваться к иностранной культуре. Однако Мюлиус-Эриксен считал, что политика Копенгагена недостаточно прозрачна и под её эгидой процветает коррупция. Отправившись в «Литературную экспедицию», он в том числе стремился обнародовать ущерб, который наносили Гренландии церковь и государство. Намерения у него были благие, но увы: таким образом Мюлиус-Эриксен распугал потенциальных инвесторов, в чьих интересах было сохранять добрые отношения с датской политической элитой.

К счастью, Мюлиус-Эриксен нашёл поддержку в лице Йенса Кристиана Кристенсена, главного министра Дании. Кристенсен был земляк исследователя: они оба родились в Рингкёбинге, маленьком городе на западном побережье Дании. Министр сумел утихомирить общественность, и Мюлиус-Эриксен наконец получил кое-какое финансирование. Исследователь был вправе собирать экспедицию согласно своим смелым идеалам: от него требовалось только соблюдать такт. Помимо научных и исследовательских целей экспедиции, Мюлиус-Эриксен задумал провести социальный эксперимент: предполагалось, что все участники будут жить вместе, делить трапезы и работать в равной мере. Подобный принцип равенства нравился Фройхену: он сам тяготел к эгалитарности и интересовался работой Датской социал-демократической партии. В юности Фройхен не вёл активной политической жизни, но вполне вероятно, что его взгляды начали формироваться уже тогда: ему были интересны разные методы, которыми можно организовывать общество.

Наконец финансирование было получено, и Мюлиус-Эриксен начал собирать небольшую передовую группу, которая отправилась бы в Гренландию закупить провиант и ездовых собак. Закончив с этим, группа должна была вернуться в Данию, где её дожидались бы остальные участники экспедиции. Мюлиус-Эриксен счёл, что вперёд стоит отправить и Фройхена. Он вызвал молодого человека к себе в кабинет и спросил его, справится ли он с работой кочегара: сможет ли забрасывать уголь в раскалённую топку. Это была жаркая, неблагодарная работа, и не каждый человек выдержал бы её, не надорвав спину. Но Фройхен, с его мускулистыми руками и широкими плечами, наверняка выдержит! «Я никогда не был в машинном отделении, а с огнём умел обращаться только на кухне, – написал об этом разговоре Фройхен. – Но был уверен, что справлюсь!»

Фройхен отправился в Гренландию на борту «Ханса Эгеде», корабля со следами бесчисленных плаваний по арктическим водам на обшивке. Назван корабль был именем датско-норвежского лютеранского миссионера – высокого, худого человека с острым суровым скандинавским лицом. Ханс Эгеде посетил Гренландию в XVIII веке, когда европейцы почти ничего не знали об огромном острове. Фройхен часто будет обращаться к биографии Эгеде, когда начнёт писать романы: факты и образы из жизни миссионера обогатят его собственных героев.

Отправляясь в Гренландию, Ханс Эгеде почти ничего не знал о ней, как и большинство тогдашних европейцев. Предполагали, что Гренландия находится на вершине мира, южная же оконечность её высится над Атлантическим океаном причудливым изгибом, как локон волос надо лбом. Те крохи информации, которые были доступны, накапливались постепенно. В IV веке греческий путешественник Пифей заплыл на север от Франции и рассказывал, что видел в тумане очертания берегов: предполагается, что он увидел фьорд Скорсби. После VI века, по-видимому, в Гренландии иногда устраивали логово ирландские пираты. Примерно в IX веке новые группы северных европейцев подались на запад. Они плыли на кноррах – кораблях викингов с изогнутым деревянным носом, квадратными парусами и длинными вёслами по бокам. Их приключения увековечены в сагах об Эрике Рыжем и его сыне Лейфе Счастливом: они оба отплыли из Исландии в Гренландию в X веке. История этого переселения широко известна: разнообразные группы древних скандинавов расселились по Гренландии и дали острову такое привлекательное название – Зелёная Земля, – чтобы за ними последовали и другие. Но название оказалось обманчиво, и к XIII веку многие поселения викингов обезлюдели. В этом состоит одна из самых больших археологических загадок: умерли ли гренландские викинги с голоду? Уплыли ли обратно в Европу? Влились ли в коренное население? А может быть, умерли от болезни или погибли в борьбе за территорию? Долго ходили слухи, что одна колония викингов всё-таки уцелела – забытая колония, где люди были довольны своей изоляцией и не желали контактов с внешним миром. Так или иначе, подобной колонии не нашли. (Во времена Фройхена о ней тоже не было никаких сведений, Датская экспедиция была призвана исследовать этот вопрос.)

Эгеде был амбициозен. Он задался вопросом: не изголодались ли эти викинги по слову Божьему? Если, конечно, они ещё живут в Гренландии. В 1707 году Эгеде получил приход на далёких, вечно заснеженных Лофотенских островах у северных берегов Норвегии, за полярным кругом. Там до него впервые дошли слухи. Скудные источники, к котором Эгеде имел доступ, свидетельствовали, что гренландские скандинавы когда-то были католиками, но трудно было сказать, не изменили ли они веру после Реформации в Дании. Миссионер тут же загорелся идеей найти этих людей. В 1711 году он попросил позволения у датского короля Фредерика IV отправиться на поиски забытой колонии и основать там миссию. Сначала король отказал Эгеде, но через десять лет всё-таки позволил: Фредерик понял, что миссия укрепит колониальные претензии Дании на Гренландию, тем более если там найдутся заброшенные поселения. Эгеде назначили главой Бергенской Гренландской компании – организации, похожей на Голландскую Ост-Индскую. Миссионер получил право управлять, содержать армию, собирать налоги и вершить правосудие на новых землях. В 1721 году Ханс Эгеде вместе с женой, четырьмя детьми и сорока колонистами вышел в море на корабле «Хаабет» – «Надежда».

Эгеде не было суждено найти потомков древних викингов. Вместо них он обнаружил инуитов – коренной народ, который жил в Гренландии без малого тысячу лет. Инуиты давно приспособились к суровому климату, охотились на моржей, тюленей, нарвалов и белых медведей. Язык их отражал холодный климат: он содержал много слов, описывающих снег. Например, aqilokoq – мягко падающий снег, piegnartoq – снег, по которому хорошо идут сани, matsaaruti – мокрый снег, которым можно обработать полозья саней, и pukka – снежные кристаллики, похожие на соль.

Эгеде неутомимо трудился, изучая язык, на котором говорили в его новой стране: на этом же языке он начал проповедовать. Реалии новой паствы нередко требовали от проповедника изрядной доли воображения. Например, так далеко на севере не существовало земледелия – а значит, инуиты не знали хлеба и, следовательно, не имели такого слова. Эгеде адаптировал для них «Отче наш» так: «Тюлень наш насущный даждь нам днесь». В ещё одном приступе миссионерского рвения Эгеде постановил, что слово toornaarsuk, означающее «дух», – это теперь слово ругательное, означающее «проклятие». Гренландцы его рвение не слишком оценили, поскольку ругательств в их языке не было, а недовольство они выражали неодобрительным молчанием.

Проведя в Арктике четырнадцать лет, Эгеде вернулся в Данию. И хотя в истории он остался прежде всего как миссионер – его даже прозвали «Апостол Гренландский», – многие считают его значимым исследователем. Когда составлялась карта Луны, в честь Эгеде назвали кратер. Его же имя носил корабль, на котором плыл в Гренландию Петер Фройхен: весь в поту, он целыми днями вкалывал в машинном отделении.

* * *

Работа в машинном отделении была тяжёлая, но интересная. Фройхен быстро освоился среди котлов, выпускавших облака пара через затейливые ряды клапанов. Остальные истопники и кочегары были здоровенные, откормленные детины с бычьими шеями, и даже самые пустяковые недоразумения решали кулаками: так проще. Фройхен прозвал своих товарищей «отбросы человечества»; впрочем, эти слова он использовал добродушно, чтобы не оскорбить, а просто поддеть по-приятельски. В свободное от драк время кочегары учили Фройхена, как поддерживать стабильное давление в котлах при «самом полном», чтобы не получить по шапке от старшего механика. Учили они его и тому, как крепко стоять на ногах во время болтанки. Работа была тяжёлая, грязная. Повсюду оседала копоть: пробиралась даже в пищу, окрашивая её в чёрный цвет; впрочем, кочегары заглатывали еду вместе с сажей не жалуясь.

Когда офицеры убедились, что Фройхен работник надёжный, они научили его смазывать машины. Через несколько дней он сидел в машинном отделении и понемногу капал масло на работающие поршни, как вдруг раздался оглушительный треск и весь корабль содрогнулся.

Офицер, неловко съехавший по трапу, объяснил, что корабль налетел на дрейфующую льдину. Таких много было в гренландской акватории: это был знак, что они близко к цели.

Фройхен выбрался на палубу, чтобы бросить первый взгляд на Гренландию. Корабль качался на волнах, омывавших берега Готхоба (сейчас этот город называется Нуук). Вдалеке Фройхен увидел горную цепь с острыми пиками, покрытыми снегом: величавую и бесконечную, как опера Вагнера. Сам берег тоже притягивал взгляд – он ощетинился острыми камнями, как пила зубьями. Гренландия понравилась Фройхену с первого взгляда: но далеко не каждый путешественник, узревший эти берега, мог бы разделить его восторг. Английский исследователь XVI века Джон Дэвис назвал Гренландию «землёй запустения», а американец Джордж Вашингтон Делонг сказал о ней так: «Никогда в жизни я не видывал такой тоскливой пустыни! Уповаю, что судьба никогда не забросит меня на эту землю, поистине забытую Господом». Впрочем, нередко скептики меняли своё мнение, привыкнув к Арктике, полюбив её странный свет, глухую безлюдность, суровую, но притягательную красоту. Обратившись в новую веру, эти люди нередко становились исследователями Арктики и «пагофилами» – существами, которые лучше всего чувствуют себя на льду. И вечно их манил холодный воздух, полный запаха минералов, поднимающийся над каменными грядами, рокот волн, разбивающихся о льдины, и радостный лай тюленей… Неспокойная душа странника здесь наслаждалась переменчивостью: вечно дрейфуют айсберги, вечно меняется ледяное море, вечно кочуют инуиты.

С палубы «Ханса Эгеде» Фройхен наблюдал, как к кораблю приближается инуит на каяке. Ему сбросили верёвку, и он забрался на борт: этот человек должен был послужить капитану лоцманом, чтобы корабль благополучно встал на якорь, избежав мелководья и отмели. Вскоре к «Хансу Эгеде» приблизились другие каяки: инуиты горели желанием поделиться с приезжими, какая нынче погода и как идёт охота. Это была первая встреча Фройхена с инуитами, и его поразило, как тонко они чувствовали окружающую природу. Инуиты жили в поистине суровом климате и научились подмечать едва уловимые детали, подсказывающие, как изменяется среда вокруг. Новичок терялся в Арктике – инуиты же будто обладали внимательностью хищника, так точно они отслеживали самое незаметное поведение животных и самые незначительные перемены погоды. Фройхен большую часть отрочества провёл в сельской местности – но с инуитами не мог тягаться. Те считывали массу информации с самых заурядных вещей, в то время как Фройхен едва замечал их. Инуиты немедленно завоевали его уважение, и ему захотелось научиться премудростям, которые их заставила развить суровая Арктика.

Настроение Фройхена испортилось, когда настала пора спускаться под палубу на обед. В столовой стоял тяжёлый дух, еда была гадкой, а товарищи по команде только и говорили что о сексуальных обычаях туземцев. Не то чтобы Фройхену было неинтересно – ему было очень интересно, – но уж очень плохо сочетался низкий стиль разговора с возвышенным восторгом, который Фройхен испытал на палубе. Первые записи Фройхена о Гренландии выспренные: словно разошлись облака и свет рассеял тьму, земля поднялась из воды, а на земле настал рай. После он будет шутить в своих записях, какой резкий контраст увидел между естественной красотой Арктики и «мерзостью цивилизации, со всем этим кораблём и его командой». Фройхену не терпелось спуститься на берег, чтобы лучше узнать эту землю и людей, её населяющих.

3. «Остров моей мечты»

«С местными бабами не путаться!» – распорядился капитан «Ханса Эгеде», прежде чем отпустить команду на берег. Подобные нотации моряки слушают испокон веков, и всегда в одно ухо влетает, в другое вылетает. Вскоре команда уже гребла к берегу с поспешностью, достойной пиратов. Высадившись из шлюпок, они по подсказке местных отправились в столярную мастерскую неподалёку, где были устроены танцы. В мастерской стоял шум и гам, музыка сливалась с громкими голосами. По стенам стояли деревянные бочки, на каждой – по свече, источавшей мягкий рыжий свет. Кто-то играл на скрипучей губной гармонике, люди скакали по комнате в хороводе. Здесь были и инуиты, и европейцы, и люди смешанного происхождения: датское правительство терпимо относилось к смешанным бракам (во всяком случае, не запрещало их). Присутствующие немедленно выпытали у Фройхена, кто он и откуда, и сразу же прозвали nakursarak («доктор»): ведь он некоторое время изучал медицину.

Когда танцы закончились, один местный пригласил Фройхена к себе в дом на чашку кофе. По дороге Фройхен засыпал своего нового друга вопросами, словно он был студентом, который приехал в незнакомую страну по обмену. Его собеседник терпеливо отвечал: он оказался профессиональным фотографом и таксидермистом. Кофе у него был так себе, зато беседа завязалась долгая и приятная.

Когда Фройхен наконец посмотрел на часы, оказалось, что было уже очень поздно и команда, скорее всего, вернулась на корабль без него. Фройхен поднялся, собираясь уходить, и тут хозяин спросил, знает ли его гость дорогу к гавани. Не желая обременять нового друга, Фройхен сказал, что знает. По дороге сюда он старался запомнить ориентиры: разные валуны и так далее. По ним он и надеялся найти дорогу. К несчастью для него, в темноте все валуны оказались неотличимы друг от друга, и вскоре Фройхен совсем заблудился.

Пейзаж вокруг Фройхена походил на лунный. В доисторические времена, когда на Земле было теплее и на ней ещё жили мамонты и гигантские ленивцы, Гренландия была покрыта густыми лесами из древних каштанов, лавров, магнолий, дубов, тополей и ореховых деревьев. Но вся эта буйная растительность погибла в плейстоценовую эру. Теперь в Гренландии не растёт никаких деревьев, кроме карликовой ивы и берёзы, которые ютятся в долинах, прячась от злого ветра (подобной растительности много в Южной Гренландии). В краткий летний период из земли вылезают островки травы, мох, лишайники и низкие цветы.

Каменистая почва скрипела под ногами у Фройхена. В какой-то момент он нашёл цепочку следов, которые, как он надеялся, вели к гавани. Пройдя по следам какое-то время, он набрёл на хижины, которых прежде не видел. В дверном проходе показался ребёнок, но тут же скрылся. Через несколько секунд Фройхена окружили инуиты: они говорили все разом на языке, которого Фройхен не понимал. В ответ он несколько раз крикнул: «Ханс Эгеде!» – надеясь, что местные узнают название корабля, носящего имя миссионера, и укажут ему путь. Но и тут ему не повезло. Фройхен покопался в кармане, выудил несколько монеток и отдал их старой женщине, стоящей вблизи от него. Тут же остальные сгрудились вокруг него, желая тоже получить деньги. Когда же карманы Фройхена опустели, инуитов как ветром сдуло – и он снова остался один. «Но ведь гавань наверняка близко!» – рассудил он и снова отправился в путь.

«По камням да по камням, через снега и воды держал я свой тяжкий путь», – так он вспоминал об этом вечере. Вскоре он опять нашёл следы и признал в них свои собственные. Пройдя по ним, Фройхен наткнулся на лыжню и решил, что лучше пойдёт вдоль неё. Но лыжня вдруг прервалась, словно лыжник дальше полетел на крыльях. К этому моменту Фройхен отчётливо понимал, что попал в переделку.

Он уже начал было паниковать, как вдруг заметил группу матросов с «Ханса Эгеде»: они шли прогулочным шагом, направляясь к кораблю. Как ни в чём не бывало Фройхен подошёл к ним, приняв невозмутимый вид: но быстро понял, что те едва сдерживают смех. Матросы объяснили наконец, что они уже несколько часов за ним наблюдают и помирают со смеху, глядя, как «этот желторотик» ходит кругами. Фройхену было ужасно стыдно: но по крайней мере, он нашёл своих.

Постояв некоторое время в Готхобе, «Ханс Эгеде» двинулся в Суккертоппен (сегодня Маниитсок). Несмотря на то что Фройхен оказался в самом крупном поселении Южной Гренландии, ожиданий его оно не оправдало. Он надеялся найти что-то более экзотическое, а нашёл дома, выстроенные из привозного дерева. Их было не отличить от датских: те же квадратные коробки с крутыми двускатными крышами, выкрашенные в чистые яркие цвета. Да ещё этот едкий запах: собачьи экскременты, тюленьи внутренности, немытые подмышки… Люди, впервые попавшие в Гренландию, нередко удивлялись, как дурно там пахло, несмотря на кажущуюся чистоту и бодрящее яркое солнце.

Задача Фройхена была закупить в Суккертоппене запасы для грядущей экспедиции. Бродя по деревне, он не раз встречался глазами с молодой инуиткой, Арнарак, которую Фройхен назвал «необыкновенной красавицей». Кое-как преодолев языковой барьер, они обменялись комплиментами, и вот Фройхена уже приглашают в дом на чашку кофе. Пока кофе варился, инуитка продала ему некоторые товары из кожи по ценам, вдвое, а то и втрое превышавшим разумные. Но Фройхену было всё равно: главное, что он проводил время в её обществе. Вечером были назначены танцы – гренландцы обожали танцевать, – и Фройхен пригласил Арнарак пойти вместе.

Когда тем же вечером Фройхен зашёл за ней, отец Арнарак радостно пригласил его войти. Арнарак принялась готовиться к танцам прямо на глазах кавалера: распустила ленту в волосах, и они упали ей на плечи. Жестами она дала понять Фройхену, что собирается сделать что-то особенное с волосами специально для него.

Арнарак подошла к кровати и вытащила из-под неё ведро. В ноздри Фройхену ударил сильный запах аммиака, и он догадался, что в ведре человеческая моча. Арнарак тем временем окунула голову в жёлтую жидкость и принялась втирать её в корни волос.

Влюблённость Фройхена отступила быстрее, чем, по его выражению, «отступает вода от берегов Ла-Манша». Когда Фройхен вернулся на корабль, ему объяснили, что подобным жестом Арнарак хотела показать, что соблюдает чистоту, и надеялась произвести хорошее впечатление. Поскольку в моче высоко содержание аммиака, инуиты часто использовали её для дубления кожи и в принципе как чистящее средство (с точки зрения химии это имеет смысл, похожая практика встречалась и у китобоев). Обычай этот нередко приводил в ужас чужестранцев, которые никогда раньше не видели ничего подобного. Через некоторое время они привыкали – либо просто не выражали отвращения вслух. «Стирать с помощью мочи – это, быть может, и не соответствует нашим представлениям о гигиене, но одежда после неё очень чистая», – записал в дневнике Фройхен. И если европейцам казался диким этот обычай, то инуитам не менее отвратительной казалась привычка чужаков высмаркивать сопли в какую-то тряпку и прятать её обратно в карман, словно она содержала что-то ценное.

По дороге на танцы Фройхен старался быть вежлив со своей спутницей, пытаясь смириться с пережитым. В нём боролись несколько противоречивых доводов: «выдержка, хорошие манеры и зловонный смрад, исходящий от её куафюры».

На танцах играл хриплый аккордеон, и музыка плыла в вечернем воздухе, как искорки над костром. Аккордеонист в основном играл вариации старомодного сквер-данса, который когда-то завезли на остров европейские моряки: публика, впрочем, танцевала под них так охотно, словно это был последний хит. Причёске Арнарак завидовали все женщины: высокий пучок у неё на голове покачивался с каждым движением. Фройхена от близости к причёске Арнарак мог бы защитить его огромный рост, но в комнате были низкие потолки, и приходилось постоянно склоняться над спутницей и страдать от запаха её «шампуня». Когда пришло время меняться партнёрами, Фройхен с радостью передал её другому мужчине – матросу с «Ханса Эгеде», который был счастлив, что пришла его очередь, и даже не подозревал, какой его ждал сюрприз.

Одной из основных задач Фройхена в этой поездке было купить ездовых собак для экспедиции: и задача эта оказалась непростая. Собаки продавались только в Сарфаннгуаке – удалённом поселении, добраться до которого на корабле было невозможно: воды там были слишком опасны для больших судов вроде «Ханса Эгеде». Корабль пришлось оставить на якоре у Хольстейнборга (ныне Сисимиут), а остаток пути проделать на лодках. За покупку собак отвечал член экипажа по имени Йёрген Брёнлунн. Наполовину инуит, наполовину европеец, Брёнлунн вырос в Гренландии. С Мюлиус-Эриксеном он познакомился во время «Литературной экспедиции», вслед за ним уехал в Данию и некоторое время работал там учителем. Мюлиус-Эриксен пригласил Брёнлунна в следующую экспедицию, потому что тот был прекрасным переводчиком и знал толк в ездовых собаках. Фройхена поставили помогать ему.

«Ханс Эгеде» бросил якорь у Хольстейнборга, и Фройхен с Брёнлунном отправились в дальнейший путь в компании инуитов. Плыли на умиаках – «кожаных лодках» с несколькими вёслами по бокам. Каркас такой лодки обычно изготовляли из плавника или китового уса, корпус из моржовой или тюленьей кожи сшивали жирными внутренностями животных, что обеспечивало дополнительную водостойкость. Устроившись в умиаке, Фройхен предложил было себя в гребцы, но ему тут же отказали: грести должны были восемь женщин, у каждой по веслу. Ни один уважающий себя мужчина-инуит не притронется к обычному веслу: настоящие мужчины использовали только двусторонние байдарочные вёсла. Сейчас мужчины плыли в своих каяках, сопровождая умиаки, словно эсминцы большой грузовой корабль. В открытом море каяки могли подходить с наветренной стороны к другим лодкам и защищать их от брызг и высоких волн.

По пути инуиты иногда постреливали из луков в морских птиц и пытались загарпунить тюленя. Женщины коротали время, шутя между собой и заводя песни: пели о том, что было на душе. Через несколько часов Фройхен всё-таки уговорил женщин дать ему погрести, но быстро оконфузился: он за ними не поспевал. Впрочем, это был ещё не главный сюрприз: ещё через некоторое время к ним приблизился четырнадцатилетний инуит на каяке и принялся сосать грудь у женщины. Позже Фройхен узнал, что многие инуитские женщины настаивали на том, чтобы кормить детей грудью так долго, как это было возможно: таким образом они доказывали, что ещё молоды и полны сил. Когда женщина уже не могла кормить грудью – тогда её наконец признавали старухой.

Группа путешественников плыла через фьорды, и Фройхен, задрав голову, смотрел на заснеженные скалистые мысы, поднимавшиеся из воды. Отражаясь в глубокой, тёмной воде, они походили на челюсти какого-то древнего животного. Невдалеке плавали айсберги, и солнечный свет играл тысячей оттенков синего на их спинах.

Добравшись до Сарфаннгуака, Фройхен и Брёнлунн осмотрели собак: проверили их лапы и зубы и только после этого стали торговаться о цене. Инуиты выглядели совсем бодрыми, несмотря на то что путешествие заняло тринадцать часов. Они радостно обсуждали между собой, как вечером устроят танцы.

Фройхен начал замечать закономерности, которые отличали танцы в Гренландии. Длились они очень долго, до десяти часов кряду, и гости обязательно пили особенный кофе, очень распространённый на этой земле: сырые кофейные зёрна обжаривали на сковороде до черноты, потом добавляли сушёный горох и снова жарили, пока не уходил запах. На вкус этот напиток был не слишком хорош, но сил танцующим прибавлял. Иногда делали перерывы, чтобы гости могли отдышаться, но как только музыканты начинали играть снова, все вскакивали с мест, будто пуганые птицы, и пускались в пляс.

Тем вечером, на пятом часу танцев, Фройхен заметил, что одна из женщин с его умиака, Магдаларек, постоянно ходит за ним. Он почувствовал, что нравится ей, но после фиаско с Арнарак не знал, чего и ожидать. Университет обеспечил Фройхену богатый сексуальный опыт, но здесь ситуация была другая[1]. От моряков он слышал массу историй про секс у гренландцев, но доверять им не спешил. Ему много говорили про обмен жёнами, полигамию и вообще про то, что Север – настоящий рай разнузданности. Но в дальнейшем оказалось, что сексуальные обычаи инуитов устроены намного сложнее и не похожи на свободный гедонизм, который описывали моряки. К некоторым вещам в сексуальной культуре инуиты относились строже, чем датчане, к иным – свободнее. Со временем Фройхен разберётся во всех деталях, но сейчас он действовал вслепую [2].

Через некоторое время Фройхен выяснил, что Магдаларек не даёт покоя её тётушка, которая хочет выдать девушку замуж за молодого человека, совсем Магдаларек не симпатичного. Тётушка присутствовала на танцах и то и дело пыталась свести Магдаларек с нежеланным кавалером. Магдаларек и слышать ничего не хотела. В какой-то момент тётушку отвлекли танцующие, которые запросили кофе, и тогда Магдаларек тихонько взяла Фройхена за руку и по маленькой лестнице увела его на чердак. Там было уютно, тепло от разгорячённых тел танцующих, в воздухе стоял сладкий мускусный запах шкур, сваленных на полу. Фройхен и Магдаларек, оба уставшие после долгого путешествия и танцев, устроились на шкурах. О дальнейшем Фройхен написал только: «Я всегда вспоминаю о ней с теплотой».

На следующий день Фройхен и Брёнлунн купили собак и отправились обратно на «Ханс Эгеде», который, подняв паруса, устремился обратно в Данию. Так закончилась первая поездка Фройхена в Гренландию. Эта земля зачаровала его. «Гренландия – это остров моей мечты» – так говорил он. Ему не терпелось вернуться.

4. «Неодолимое стремление»

Когда «Ханс Эгеде» бросил якорь в Копенгагене, порт наводнила толпа любопытных. 1906 год – это ещё эпоха до стабильной радиосвязи, и одни только корабли привозили новости из Арктики. А в этом году новостей с Севера ждали все. Несколько полярных исследователей соревновались между собой, кто быстрее дойдёт до Северного полюса, и большинство планировали начинать путешествие из Гренландии. У трапа «Ханса Эгеде» поджидали журналисты, они надеялись расспросить экипаж, что те слышали о полярной гонке. Увы, на борту никто ничего не знал; но грядущая экспедиция Мюлиус-Эриксена обещала подвести их близко к центру событий. Фройхен ещё не знал, что в полярной драме ему была уготована важная роль.

Гонка к Северному полюсу имела целью ответить на вопрос, который давно интриговал человечество: что находится на самой макушке у нашей Земли? В III веке до н. э. древнегреческий географ Эратосфен изобразил Северный полюс скованным льдами – хорошая догадка, – но в Древнем мире точно никто ничего не знал об этом месте, поэтому люди воображали самые разные небылицы вместо белого пятна на карте. Иные древние греки называли приполярные регионы Гипербореей: по их представлению, Гиперборея была залита солнцем и по ней бродили мудрые великаны и грифоны – наполовину львы, наполовину орлы. Через несколько веков путешественники из Китая и других стран заметили, что полюс влияет на поведение компаса, и задались вопросом, существует ли там вовсе притяжение – или люди попросту парят в воздухе как по волшебству. После интерес к Северному полюсу угас и вспыхнул только в XVI–XVII веках, когда Мартин Фробишер, Генри Гудзон, Уильям Баффин и другие путешественники отправились на поиски Северо-Западного прохода, а вернувшись домой, принялись рассказывать удивительные истории. С наступлением эпохи романтизма Северный полюс начал привлекать писателей и художников. В классическом романе «Франкенштейн» Мэри Шелли 1818 года полюс – это последний рубеж человеческого дерзания. Сюжет «Франкенштейна», готической истории о чрезмерной гордыне, начинается с того, что полубезумный главный герой гонится за своим чудовищным созданием через ледяную пустыню к Северному полюсу, где монстр надеется свести счёты с жизнью. Через четыре года после «Франкенштейна» Джордж Гордон Байрон упомянул Северный полюс в «Видении суда», сатирической поэме – размышлении о божественном суде. Через пять лет после выхода поэмы английский путешественник Уильям Парри отправился в первую из известных экспедицию, цель которой была достичь Северного полюса, а не Северо-Западного прохода. К сожалению, путешествие закончилось ничем: дрейфующие льдины унесли его команду обратно на юг. С этого момента жажда европейцев достичь полюса только усилилась, и всё больше судов гибло в северных водах, всё больше людей умирало или пропадало без вести в приполярных странах. Такие великие жертвы заставили людей ещё пуще фантазировать, что же может скрываться на самой северной точке планеты. В романе «Путешествие к центру Земли», впервые опубликованном в 1864 году, Жюль Верн описывал подземное море, расположенное прямо под полюсом, а по его берегам бродили мастодонты и некие древние люди – подобие «недостающего звена»[3]. «Разве нельзя предположить, – гадал Putnam’s Magazine в 1879 году, – что за стеной арктических льдов отыщут ещё затерянные осколки человечества – забытых братьев, унесённых в дальние края могучими течениями, которые описывают путешественники? Разве не может быть так, что счастливца, достигшего северных стран, поприветствует человеческий голос?»

Поэты и художники соревновались друг с другом в силе воображения, однако даже самые выспренные их домыслы уступали теориям учёных XIX века. Наиболее любопытный взгляд на Северный полюс представлял Август Петерман, немецкий профессор, во второй половине XIX века – самый известный и уважаемый географ в мире. Из-за особенного пристрастия к белым пятнам на карте мира Петермана прозвали «географ-теоретик». Вообразите человека с серьёзным лицом, с неожиданно ухоженными руками, интроверта, в очках с проволочной оправой: он сидит в своём кабинете, обитом деревом, и чертит замысловатые карты. Петерман издавал журнал Anstalt, у которого был латинский девиз Ubique terrarium («По всему миру»), сопровождаемый изображением змеи, кусающей собственный хвост. Этот символ указывал на то, что жажда знаний порождает больше знаний. Петерман видел в Северном полюсе ключ к пониманию того, как устроена наша планета, почему погода и другие стихии на ней существуют в таком балансе. Петерман неустанно вёл кампанию, призывавшую разные страны бросить силы на изучение Крайнего Севера. «Если не открыть Северный полюс, – писал он, – всё наше понимание географии никогда не соберётся в полную картину». Петерман знал, насколько опасны полярные экспедиции, но считал, что польза для общества легко окупает риск. «Разве подобное великое предприятие не стоит нескольких человеческих жизней?» – вопрошал он.

К 1906 году, когда была назначена Датская экспедиция, учёные уже имели неплохое представление о Северном полюсе. Никто ещё не ступал на эту географическую точку, но благодаря исследователям люди уже понимали, что самые безумные домыслы о ней – не более чем домыслы. Мюлиус-Эриксен задумал провести метеорологические изыскания, призванные ответить на вопросы, которыми так страстно мучался Петерман. Для этого полярный исследователь взял с собой в экспедицию немецкого учёного по имени Альфред Вегенер: последнему предстояло стать непосредственным начальником Фройхена. Однако к этому времени большинство людей понимали, что Северный полюс сам по себе не представляет большой ценности для науки: куда важнее был сам регион, а не точка на карте.

Но хотя с научной точки зрения Северный полюс был малоинтересен, к нему по-прежнему стремились романтики. В мире, переживающем стремительную индустриализацию, в мире, где человеческие лица заменяли машины, а на место идейных лидеров приходили безликие бюрократы, достичь Северного полюса значило одержать победу не интригами или хитростью, но мужеством и неукротимой силой духа. Достичь полюса значило навсегда войти в историю. Того, кому посчастливится впервые ступить на эту географическую точку, навеки прославят как Великого Человека: индивидуализм много значил в тогдашней действительности, когда миром уже правили институты и корпорации. Также некоторым казалось, что благодаря полярным исследованиям не погибнет старомодная маскулинность, которой уже угрожал новый век: по-прежнему оставались люди, которые считали, что мужчина обязательно должен быть независимым, сильным, властным, энергичным и что небольшая доля социально одобряемого безумия в нем приветствуется. Конечно, находились и скептики: публицисты, политики, учёные, которые покачивали головой и справедливо вопрошали, зачем на полярные исследования тратится столько ресурсов и энергии. Но ни путешественники, ни широкая публика к ним не прислушивались.

Американский полярный исследователь Роберт Пири признавал, что в экспедициях к полюсу «не всегда получается отбить каждый доллар»: зато они удовлетворяли «неодолимое стремление человека к остающемуся ещё неизвестным ему уголку земли».

Фройхен был как раз такой человек. Конечно, Датская экспедиция обещала научному сообществу новые открытия, и потому её стоило организовать. Но даже если никакой научной ценности она бы не представляла, Фройхен всё равно пошёл бы с Мюлиус-Эриксеном. Пири попал в точку: Фройхена вело то самое неодолимое стремление.

Ещё не зная, что ему самому суждено стать исследователем Арктики, Фройхен ревностно следил за полярной гонкой. В данный момент за полюс боролись два американца, которые ненавидели друг друга: Роберт Пири и его заклятый враг доктор Фредерик Кук. Пройдёт несколько лет, и Фройхен познакомится с обоими, к обоим будет питать сложные чувства. Один из них даже подаст на Фройхена в суд и отсудит у него приличную сумму денег. Схватка Кука и Пири вот-вот разделит исследовательское сообщество на два лагеря – и Фройхен окажется в гуще событий.

Вот как разворачивалась гонка к Северному полюсу, пока экспедиция Мюлиус-Эриксена готовилась к отплытию.

21 апреля 1906 года наблюдения Роберта Пири показали, что он со своими людьми достиг 87°6′ северной широты – на тот момент самой северной точки в истории полярных исследований. Твёрдая земля осталась позади, до неё было 530 километров, а до Северного полюса оставалось ещё примерно триста. Это как от Бостона до Нью-Йорка: вот только Пири предстояло преодолеть Ледовитый океан, жуткий и почти инопланетный на вид. Технически Пири находился «в открытом море», хотя твёрдая поверхность у него под ногами и противоречила этому выражению. Морской лёд, по которому двигалась его экспедиция, был всего лишь тонкой корочкой, а под ним – бездонный чёрный океан. С каждым их шагом лёд трещал и двигался: звук напоминал рокот шестерней или отдалённый раскат грома. Идти по такой поверхности было всё равно что карабкаться по чешуе спящего дракона [4].

Пири уже установил мировой рекорд – и всё же был недоволен. Он желал бы оказаться намного ближе к своей цели: но этому помешала череда непредвиденных препятствий и задержек. В начале путешествия, когда они прошли уже 160 километров, Пири не повезло: на пути встретилось свободное море, широкая открытая вода, и пришлось ждать, пока она замёрзнет. Потом их вечно задерживали торосы, вырастающие на пути. А теперь ещё и подкралась весна, начало теплеть, и лёд под ногами грозил вот-вот растаять. Вот парадокс для тех, кто путешествует по морскому льду: тепло значит смерть. Если Пири не повернёт сейчас назад, он и его люди погибнут.

Пири запустил руку под меховую куртку и вытащил наружу шёлковый американский флаг. Жена подарила ему этот флаг, чтобы Пири водрузил его на вершине мира. Он оторвал от флага небольшой лоскут и запихнул его в бутылку, где уже содержались записи о его путешествии. Пири бросил бутылку в сугроб – и повернулся к своим людям, чтобы отдать приказ: поворачиваем. Такой же печальный ритуал обозначал провал каждой прежней его попытки достичь Северного полюса. Во флаге накопилось столько дыр, что он казался поеденным молью.

Обратная дорога была мрачной и безрадостной: вереница оборванных людей брела по льду, возвращаясь в населённые земли ни с чем. Большинство спутников Пири страдали от обморожения. У самого Пири от боли пульсировали пальцы ног – все два пальца, остальные восемь уже семь лет как ампутировали. Вокруг на 500 километров не водилось никакой живности, охотиться было нельзя, и команде пришлось забить шестерых ездовых собак, чтобы прокормить оставшихся. Когда у людей тоже закончился провиант, они сами начали есть собак. Из ста двадцати собак, которые отправились в экспедицию, вернулась только сорок одна.

Наконец экспедиция добралась до «Рузвельта»: корабль носил имя друга и благодетеля Пири, президента США. Это был, пожалуй, наилучшим образом экипированный корабль, когда-либо бороздивший Ледовитый океан: стальная обшивка на носу защищала от айсбергов, укреплённый винт и гребной вал не давали льду намерзать на механизм, бока были обшиты крепким белым дубом и гринхартом (вечнозелёное дерево, которое специально для строительства привезли из Гвианы). Пири взобрался на борт, сбросил наконец своё меховое облачение, которое источало прескверный запах, и в изнеможении упал на койку. Однако спать он не мог. Несколько дней он молча шатался по кораблю, переживая свою неудачу. Команда старалась избегать его: они и в менее тревожное время не пылали любовью к своему начальнику, у Пири был нрав колючий, как у дикобраза. Он выпускал пар, делая записи: «Неужели опять неудача!» Пири был о себе чрезвычайно высокого мнения. В письме своему другу Тедди Рузвельту он заявлял, что открыть Северный полюс – это миссия, возложенная на него Всемогущим Господом. Общественность, впрочем, такого доверия к Пири не питала. С ним было трудно поладить: он казался нелюдимым и заносчивым. Недруги Пири гадали порой, что движет им: одержимость, служение человечеству, а может, жажда славы? В третий раз не сумев достичь Северного полюса, несносный Пири изрядно надоел публике: они с радостью обратили внимание на более цивилизованного героя.

Фредерик Кук прекрасно подходил на роль знаменитого путешественника: мужественный подбородок, в глазах искра знания, да ещё такие роскошные усы, что им позавидовал бы сам Уайетт Эрп. Кук родился в Бруклине и работал врачом, прежде чем отправиться с Пири в полярную экспедицию: теперь он самостоятельно путешествовал к полюсу. Когда зимой 1907 года о замысле Кука стало известно прессе, репортёры тут же выставили двух путешественников непримиримыми соперниками: это был хороший способ вдохнуть новую жизнь во всем надоевшую тему.

Успешные путешественники умели манипулировать общественным мнением, чтобы привлекать инвесторов, а после выгодно издавать книги и читать лекции. И хотя Кук был в этом менее опытен, чем Пири, он схватывал всё на лету и сразу постарался завести с прессой добрые отношения. Он продал права на публикацию своих заметок газете New York Herald, которая уже не раз таким образом финансировала амбициозные экспедиции. (Сорок лет назад по поручению главного редактора Генри Стэнли отправился в Африку на поиски Дэвида Ливингстона. Через десяток лет New York Herald финансировала злополучную арктическую экспедицию Делонга на «Жанетте».) Пири же продал права на публикацию New York Times, которая в те годы не могла тягаться с Herald и имела меньший, хотя и значительный тираж. Обе редакции напрочь забыли всякую журналистскую этику и открыто поддерживали каждая своего человека.

Вернувшись из Арктики, Пири пришёл в бешенство, когда узнал, что Кук планирует отправиться в экспедицию ещё до того, как сам Пири успеет организовать новую. Он ответил, как отвечают иные политики, когда решают играть по-грязному: в пух и прах разнёс своего соперника в газетах, заставляя читателей сомневаться в его способностях. Кук едва ли умеет ездить с упряжкой или вести корабль через опасные льды, настаивал Пири. К тому же он пустил слух, что недавно Кук солгал, объявив себя первым человеком, который взобрался на Денали, самую высокую точку в Северной Америке (у обвинений даже было какое-то основание). Пири искренне предполагал, что Кук окажется мошенником, и хотел помешать ему выдвинуть какие-либо претензии на Северный полюс.

Двое исследователей готовились к схватке: их борьба растянется на годы. Каждый планировал базироваться в Гренландии – в то время, когда там работала Датская экспедиция, а с ней – Петер Фройхен.

5. «Абсолютный бедлам»

Суеверные моряки считают, что как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Поэтому название кораблям выбирают с особой тщательностью и всегда берут во внимание, что будет символизировать и пророчить название. Многие знаменитые арктические суда носят женские имена: «Жанетта», «Принцесса Алиса», «Йоа». Моряки надеялись, что имя любимой женщины защитит их от гнева стихии. Многие верили, что плавать на корабле без названия – это к беде, но ещё хуже было переименовывать судно, не соблюдая специальные ритуалы.

И всё же, несмотря на суеверия, Людвиг Мюлиус-Эриксен не раздумывал долго, прежде чем переименовать «Магдалену» в «Данию». Это было неожиданно для человека, который мнил себя поэтом и к символизму относился серьёзно, – однако было понятно, что он хотел этим сказать: он снаряжал научную экспедицию, и суевериям в ней не было места. Вместе с ним в Восточную Гренландию отправлялись учёные, которым предстояло три года изучать её метеорологию, геологию и поведение льда. Миссия Мюлиус-Эриксена была совсем не похожа на полярную гонку, где люди гнались прежде всего за славой.

Оказалось, что Мюлиус-Эриксен зря не отдал честь старым морским суевериям. Когда Фройхен вернулся в Европу, готовый тотчас плыть обратно в Гренландию, он нашёл «Данию» в состоянии «абсолютного бедлама». Судну понадобился неожиданный ремонт, все люки стояли отдраенные, на палубах было не протолкнуться от груза, который требовал инвентаризации. К тому же отплытию мешали зеваки, которые желали поглазеть на приготовления и постоянно забирались на судно. В отместку команда решила разыграть любопытных. Их пригласили подняться на мачту и полюбоваться видом, а потом не позволяли спуститься до тех пор, пока те не пообещали пиво для всего экипажа. Мюлиус-Эриксен в гневе сновал по палубам, раздражённый, что отплытие всё откладывается. Фройхен раньше не видел его таким.

Пока шли приготовления, король Дании Фредерик VIII и кронпринц Кристиан Вильгельм посетили судно, чтобы благословить экспедицию. Обычно портовое начальство не выпускало в море плохо подготовленные корабли, но в этом случае пришлось уступить: нельзя же было разочаровать его величество, который торжественно проводил корабль в путь. «Дания» вышла в море 24 июня 1906 года. Фройхен потом шутил: портовое начальство закрыло глаза на то, что многострадальный корабль кое-как снялся с якоря.

«Дания» тащилась на север, попыхивая слабеньким одноцилиндровым двигателем, и на борту всё по-прежнему шло кое-как. Дойдя до Каттегата, пролива между Данией и Швецией, попытались поднять паруса – но деревянный гафель, который поддерживал такелаж, на поверку оказался гнилой палкой: в порту за кораблём плохо следили. Не успели даже покинуть датские воды, а уже пришлось вставать на ремонт. Необходимость отправиться в Фредериксхавн, чтобы починить злополучный корабль, сильно ударила по репутации Мюлиус-Эриксена: теперь он выглядел ещё менее профессионально, чем во время кошмарного отплытия. Ему было так стыдно, что, отправляя отчёт о поломке такелажа в Копенгаген, он солгал, притворившись, что попал в страшный шторм (впрочем, вести с других кораблей в Каттегате быстро опровергли эту небылицу). Инвесторы экспедиции встретились, чтобы обсудить между собой, не стоит ли снять Мюлиус-Эриксена с руководящей должности, – но, прежде чем они что-то решили, ремонт на «Дании» завершился, и она продолжила путь.

В Северном море «Данию» ждали новые неприятности. Во-первых, никто не позаботился о жилище для ездовых собак: они беспрепятственно бродили по кораблю, всюду оставляя экскременты. Во-вторых, трех из них смыло волной с палубы – а команда даже ничего не успела предпринять: многие на борту были учёные, в мореплавании неопытные, и они сами ходили с зелёными лицами, страдая от морской болезни. В-третьих, когда наконец закончили инвентаризацию – а надо было этим заниматься на берегу, – выяснили, что некоторых необходимых вещей не хватает. В результате пришлось опять вставать на якорь, на сей раз в Исландии, чтобы закупить нужное и выгрузить лишнее, включая восемь тысяч бутылок пива и несколько ящиков шампанского – запас на три Рождества вперёд. Задержка продлилась несколько дней, в течение которых члены команды поглощали брошенную выпивку с таким усердием, что перепились хуже самых отпетых морских разбойников. Фройхен записал в своём журнале: «Теперь я много знаю о том, как не надо снаряжать экспедиции».

«Дания» наконец вышла в море, но неприятности на этом не закончились. Сначала инвентаризация неприкосновенных запасов, которые хранились в шлюпках, обнаружила в одной из них только сладкие консервы. Потом кто-то забыл закрыть дверь в кладовую, скучающие собаки ворвались внутрь и сожрали мешок муки, бочонок масла и другие припасы. Окидывая взором творившееся бедствие, Мюлиус-Эриксен зашёлся в своём «первом приступе истерического гнева», как выразился Фройхен. Команда всё лучше узнавала главу экспедиции с неприглядной стороны и задавалась вопросом, как-то они проработают три года под его началом. По описанию Фройхена, Мюлиус-Эриксен был «скорее поэт, чем путешественник».

Когда наступил август, «Дания» достигла Гренландии и медленно ползла вдоль берега, с трудом прокладывая себе путь через дрейфующие льды. Одноцилиндровый мотор кашлял, будто страдал эмфиземой. Порой приходилось ждать по нескольку дней, чтобы между льдин открылся свободный проход и «Дания» смогла бы продвинуться хоть на дюйм-другой на север, пока море совсем не встало. Они были у мыса Бисмарка, когда стало ясно, что воды окончательно замёрзли и не выпустят «Данию» до следующей весны. Пришлось назначить это место основной базой.

Большинство членов команды намеревались провести зиму на борту, набившись в тесные, зато знакомые и тёплые помещения. Четверо учёных, однако, собирались поселиться на берегу в небольшой хижине: с берега было проще проводить эксперименты. Хижину площадью 25 квадратных метров тут же окрестили «виллой», а её обитателей – «аристократами». В «аристократию» входили Йохан Петер Кох – главный картограф экспедиции, Оге Бертельсен – художник, Андреас Лундагер – ботаник и Альфред Вегенер, единственный в экспедиции немец, выдающийся метеоролог и физик (в дальнейшем Вегенер прославится, развив теорию дрейфа материков).

Фройхена назначили помощником Вегенера. Экипажу немец нравился: он был харизматичен, вёл интересные беседы, и, хоть изначально Вегенер по-датски говорил плохо, он был дока в языках и скоро уже свободно шутил со своими спутниками. Его научный энтузиазм, особенно в метеорологии, был так же заразителен, как его улыбка: Вегенер совсем не походил на стереотипного стоического немца. В задачи Фройхена входило ежедневно проверять метеорологическое оборудование, барографы и термографы, которые фиксировали изменения атмосферного давления и температуры. Также они с Вегенером каждый день запускали метеозонды. Опустившись обратно на землю, ярко раскрашенные зонды лежали на снегу, как кондитерская посыпка на глазури. Данные, которые они собирали, помогали больше узнать о погодных явлениях, которые зарождались в Гренландии и потом перемещались в Северную Америку и Европу: теперь будет проще предсказывать перемены погоды, которые могут повлиять на урожаи. Также Вегенер наблюдал за инверсией температуры: на основе этих исследований будет развиваться авиация, на работу Вегенера специалисты ссылаются до сих пор. Метеоролог объяснил Фройхену, что холодная Гренландия – ключ к пониманию земных морей, ледников, климата вообще и удивительных, сложных связей между ними. Вегенер так писал о Гренландии: «Здесь – наедине с природой, каждый день ломая голову над её загадками, начинаешь совсем по-иному смотреть на жизнь».

Наступала зима, и дни становились короче и темнее. Во многих регионах Гренландии, а в особенности на севере, времена года выглядят так: четыре тёмных месяца, четыре светлых, а остальное – время сумерек, когда солнце будто не может решить, что ему делать. Причина этого в близости Арктики к Северному полюсу и его расположении относительно солнца. Для людей, которые живут ближе к экватору, солнце встаёт над горизонтом и проходит по небу у них над головой. Для людей, живущих в приполярных областях, солнце движется по небу как на карусели: по кругу, а не по дуге. Во время полярного дня солнце высоко в небе, а во время полярной ночи не показывается из-за горизонта.

В мрачные зимние месяцы необходимо было поддерживать бодрость духа. Из товарищей по команде Фройхену больше всего нравилось проводить время с Йёргеном Брёнлунном, которого он хорошо узнал во время подготовительной поездки. Брёнлунн был человек жизнерадостный, и с ним было очень легко; кроме того, он вырос в Гренландии и был приучен к бесконечным зимам. У инуитской стороны в семье Брёнлунна было своё объяснение, почему зимой не восходит солнце, – объяснение поинтереснее научного. По легенде, в незапамятные времена Луна и Солнце спали друг с другом, не зная, что они брат и сестра. А когда узнали, так устыдились инцеста, что разъехались по разные стороны неба и навсегда поселились в разных домах. Летом из своего дома выходит только сестра-Солнце, а зимой – брат-Луна.

Такие истории зачаровывали Фройхена: Гренландия манила его, несмотря на суровый климат. Он с нетерпением ждал весны, когда можно будет взяться за новые задачи – в особенности пуститься на поиски древних поселений. Гренландия была таинственной землёй, и Фройхен мечтал разгадать её загадки.

6. «Здесь из меня выйдет толк!»

Когда наконец наступила весна, Мюлиус-Эриксен собрал команду и объяснил, как они будут действовать: снарядят четыре группы, у каждой по три упряжки собак, и пошлют их в разные неисследованные территории Северо-Восточной Гренландии. Первая группа под руководством Густава Тострупа и Альфреда Вегенера будет картографировать побережье. (Вегенер оставил Фройхена следить за приборами в своё отсутствие: это было большое доверие, но одновременно и большая досада, Фройхену-то хотелось пойти вместе с группой.) Вторая группа под руководством Хеннинга Биструпа и Карла Йохана Ринга будет картографировать острова неподалёку. Третья группа, состоящая из Йохана Петера Коха, Оге Бертельсена и Тобиаса Габриэльсена, отправится на север. Четвёртая группа, а в её числе сам Мюлиус-Эриксен, Петер Хёг Хаген и Йёрген Брёнлунн, двинется ещё дальше к северу, в опасный регион под названием Avannaarsua – «Северная Земля».

О Северной Земле – скалистом побережье, где горы были изрезаны фьордами и ледниками, – было известно немного. Знали только, что очень опасно на этих берегах: так далеко на севере свет вёл себя странно, и кажущееся расстояние до предметов становилось обманчивым. Мыс, до которого, казалось, 15 километров, на самом деле находился в восьмидесяти, а маленькие предметы выглядели намного больше, чем на самом деле. (Полярный исследователь Вильялмур Стефанссон вспоминал, как однажды из-за обманчивого арктического света целый час шёл по следу медведя гризли, а тот оказался сурком.) Из-за игры света те немногие карты Северной Земли, которые существовали, были полны ошибок. Мюлиус-Эриксен намеревался перепроверить карты Роберта Пири, который ненадолго посещал этот регион в 1892 году: Пири тогда хотел выяснить, действительно ли Гренландия остров, а не полуостров, поскольку этот вопрос давно интриговал географов. Пири утверждал, что достиг северной оконечности острова и нашёл пролив, за которым виднелся ещё один остров. Поскольку ни у пролива, ни у дальней земли ещё не было названий, он, со свойственной ему «скромностью», окрестил их в честь себя: пролив Пири и земля Пири. Карты, которые составил Пири, были неполные и грубо нарисованные, поэтому Мюлиус-Эриксен хотел заново исследовать территорию и составить более точную карту. (Пролив в итоге оказался фьордом, так что земля Пири была частью Гренландии: Пири на самом деле не достиг её самой северной оконечности.)

Мюлиус-Эриксен и его команда медленно, но верно двигались к Северной Земле. Неожиданно они заметили, что береговая линия заметно выдаётся на северо-восток: совсем не так это место выглядело на их картах. Возможно, они отклонились от места назначения, так называемой земли Пири. Только в апреле, добравшись наконец до самой северной точки Гренландии, Мюлиус-Эриксен сумел сориентироваться. Нежданная задержка растратила львиную долю провизии. Собравшись с мыслями, группа направилась дальше на восток, вдоль берега – по направлению к проливу Пири, который на самом деле не был проливом.

Тем временем на «Дании» Фройхен исправно следил за метеорологическими приборами. Соблюдать строгие инструкции начальника изо дня в день было скучно – но не так скучно, как коротать дежурства в больнице, с нетерпением ожидая хриплого боя часов. Да и свободного времени хватало: Фройхен охотился на моржей и белых медведей, освоился на гренландской природе. Он хотел научиться пользоваться обстоятельствами, а не сдаваться им на милость: с такой целью он отправился в экспедицию. Времени у него хватало и на то, чтобы развлекать себя чтением, и на то, чтобы учиться у товарищей по команде калааллисуту – инуитскому диалекту, на котором говорили в Гренландии.

Пришло лето, и моряки все чаще обращали свои взгляды к горизонту, ожидая увидеть своих товарищей. Тем пора было уже возвращаться: яркое солнце скоро сделает условия на льду некомфортными. К концу июня вернулись все, кроме команды Мюлиус-Эриксена. Прождав впустую ещё несколько дней, экипаж «Дании» начал беспокоиться. Фройхен больше всего переживал за Брёнлунна, с которым особенно сдружился: они были почти ровесники, у них был похожий озорной нрав и лукавое чувство юмора. Фройхен многому у него научился и уважал своего друга за ловкое обращение с собаками, непоколебимую уверенность и открытую душу.

Й.П. Кох с командой последними видели Мюлиус-Эриксена и его людей: это было в конце мая. Их группы встретились у входа во фьорд, который Мюлиус-Эриксен окрестил Дания-фьорд, и договорились, что надо бы вернуться до лета, пока льды не начали таять под полярным солнцем. Мюлиус-Эриксен сознавал риски, но счёл, что у него ещё хватит времени посетить утёс Морского Флота – самую восточную точку на карте Пири. Если не пойти туда сейчас, другого шанса могло не представиться.

Кох пожелал Мюлиус-Эриксену удачи и вместе с командой отправился на «Данию». Дорога оказалась невероятно трудной: у побережья всё время попадалась открытая вода, торосы и узкие, непроходимые места. Огибать гору Маллемук пришлось по узкой полоске ледника, который круто спускался к воде: это было всё равно что балансировать на коньке гладкой стеклянной крыши. 24 июня, когда Кох и его люди наконец дотащились до «Дании», никто уже не сомневался, что вслед за ними никто уже не пройдёт по такой опасной дороге. Мюлиус-Эриксен с командой застряли на Северной Земле. Им придётся жить там, питаясь подножным кормом, до самой осени, пока не ударят морозы и путь не станет безопаснее.

Тем временем на Северной Земле трещал лёд, и журчание талой воды внушало неспокойные чувства, словно мрачная симфония. Расставшись с товарищами, Мюлиус-Эриксен, Брёнлунн и Хаген несколько дней путешествовали вдоль фьорда, прежде чем осознали, что опять сбились с курса. Но несмотря на потерянное драгоценное время, они решили дойти до утёса. Это было рискованно. В итоге они всё-таки добрались куда хотели – но дорогой ценой.

Пытались было разбить лагерь на лето, но земля быстро разочаровала их. Дичи здесь почти не водилось, а от острых камней подошвы кожаных сапог висели лохмотьями. Брёнлунн записал в дневнике: «Ни еды, ни запасной обуви, а до корабля сотни километров… Будущее не сулит нам ничего хорошего».

* * *

В отсутствие Мюлиус-Эриксена главным на «Дании» был Кох. С наступлением сентября лёд становился всё твёрже, и Кох отрядил поисковую экспедицию во главе со своим помощником Густавом Тострупом. Фройхен очень хотел отправиться с ним: это был шанс не только оставить монотонные метеорологические наблюдения, но и спасти его друга Брёнлунна. К сожалению, в поисковую партию его не взяли. Ему назначили другое задание.

Задание состояло вот в чём. В 60 километрах от корабля Вегенер хотел построить метеорологическую станцию. Расстояние это было слишком велико, чтобы преодолевать его ежедневно, поэтому учёный назначил Фройхену там бессменный пост на зиму. Это был очевидный знак доверия: Вегенер демонстрировал, что доволен своим надёжным и умелым помощником. И всё равно задание это было незавидное. Жить одному на метеорологической станции всю зиму значило оказаться в изоляции, вдали от человеческого тепла в холодную пору, когда температура нередко падала ниже шестидесяти градусов. Да ещё придётся отбиваться от диких зверей, которых пригонит к станции голод. Много лет спустя Фройхен отзовётся о решении своего начальника со скепсисом, которого ему не хватало тогда: «С высоты прожитых лет я понимаю, как рискованно это было. Я бы никогда не оставил неопытного юнца одного на долгие зимние месяцы в темноте и почти в полной изоляции».

Фройхен и несколько помощников перетащили на станцию с корабля дрова и провизию. Станцию построили далеко на западном берегу, где заканчивалась узкая полоса прибрежных скал и начинался огромный ледник, покрывающий всю Гренландию белой шапкой. Этот ледяной щит достался острову в наследство от ледникового периода, он занимает около 95 % территории Гренландии, площадью примерно 1 833 900 квадратных километров: по размерам сравнимо с Аляской. С севера на юг ледяной щит протянулся на такое расстояние, как между Мэйном и Кубой, и имеет среднюю ширину в 900 километров. Бескрайний ледяной купол, испещрённый щербинами и расселинами, ослепляет белым сиянием. Вегенер, как и иные метеорологи его времени, горел желанием выяснить, как уникальный климат и рельеф ледника влияют на мировую погоду. Фройхен должен был год прожить по соседству с ледяным щитом и собирать данные приборов, расставленных вокруг станции.

Фройхену предстояло ютиться в хижине три на четыре метра: места едва хватит на двоих, да и то они будут жить друг у друга на головах. Вегенер организовал смены: к Фройхену будут приходить, приносить ему провизию и жить с ним по неделе. Для того чтобы снимать показания с приборов, напарники не требовались, но Вегенер понимал, что длительное одиночество может дурно сказаться на душевном здоровье, поэтому не хотел оставлять Фройхена одного. Но даже учитывая, что у Фройхена будут соседи, задание обещало быть нелёгким: тем более что непредвиденные обстоятельства отнимут у Фройхена и это небольшое утешение.

Когда закончилось строительство хижины, Фройхен воспользовался остатком дневного света, чтобы запомнить каждую расселину, каждый уступ и выступ вокруг своего жилища, чтобы позже ориентироваться в зимнем мраке. Ему предстояло каждый день проверять оборудование, выстроенное вдоль дороги к вершине горы, которая поднималась над землёй почти на километр. По пути встречалось несколько мест, где приходилось карабкаться по отвесной скале. Фройхен изучал дорогу вдоль и поперёк, а между тем небо темнело, насыщалось розовыми и пурпурными красками, словно в воздухе застыла дымка после фейерверка.

Вскоре Фройхен уже знал дорогу назубок: сложные задания надо сразу брать штурмом! Но с зимней тьмой пришли невзгоды. Команде оказалось не по нутру посменно жить в крохотной хижине среди опасных скал, и они начали потихоньку отказываться ходить к Фройхену. (Хоть в экспедиции и существовала иерархия, в ней не соблюдалось военной дисциплины, и никто не был обязан непременно выполнять данные ему задания: Мюлиус-Эриксен проводил эгалитарный эксперимент.) Фройхен остался совсем один, и компанию ему составляли только волки, чей далёкий вой не давал ему спать по ночам.

После того как к Фройхену перестали селиться соседи, Вегенер всерьёз забеспокоился, не пошатнёт ли это его душевное здоровье. Учёный предложил Фройхену вернуться на корабль, но тот отказался. Он не хотел разочаровывать начальника или прослыть слабаком. К тому же он был в восторге: наконец-то он нашёл что-то, что у него отлично получалось. В своём дневнике он писал: «Может, я умру через три дня, но буду знать одно: я погибну, борясь до последнего. Я ни секунды не трусил и не отступал перед трудностями. И если мне суждено умереть, я нисколько не жалею, что отправился в экспедицию. Это – моё. Здесь я в своей стихии. Здесь из меня выйдет толк!» Именно за подобными испытаниями Фройхен и рвался в Арктику: хотел проверить себя на прочность, выяснить, на что способен, и совершить подвиг, которым потом не грех будет похвастаться. Вегенер, горячо заботившийся об измерениях, не стал его переубеждать – и это была ошибка лидера, в остальном очень компетентного. Через много лет Фройхен посмотрит на перенесённое испытание совсем другими глазами: «Мне едва минуло двадцать. Я жаждал новизны, жаждал приключений. Вот я и заявил, что останусь, как настоящий болван».

Пока Фройхен дежурил на станции, Мюлиус-Эриксен, Хаген и Брёнлунн готовились к возвращению на юг. Летом, чтобы не унывать, Мюлиус-Эриксен сочинял стихи, Хаген – корпел над картами, а Брёнлунн – охотился, добывая пропитание людям и собакам. Когда охота шла совсем туго, приходилось стрелять и есть собак, что послабее. По словам Альфа Тролле, другого члена экспедиции, это было всё равно что «есть доброго товарища, ибо таковых мы привыкли видеть в наших верных собаках». Положение было тяжёлое, но наступление холодов означало хорошие дороги, и дух у всех поднялся.

В это время поисковая партия Густава Трострупа двигалась на север. Несмотря на то что идти было легче, дорога оставалась трудной. Приходилось всё время опасаться ледяных расселин, которые прятались под слоем снега и в глубину достигали порой сотни метров. В мгновение ока человек мог провалиться под снег, и ему оставалось только цепляться за ледяную корку изо всех сил, пока ноги болтались над смертоносной бездной. У залива Джокеля несколько собак провалились в такую расселину, но не умерли от падения. Люди пытались их пристрелить, чтобы избавить от мучительной смерти, но тёмные тени в расселине мешали целиться, и в конце концов собак пришлось бросить.

Через какое-то время поисковая партия добралась до горы Малемик, которую Кох едва сумел обойти весной по узкому карнизу. Увы, теперь дорога в обход была завалена. Ищущие даже не подозревали, что Мюлиус-Эриксен со своими людьми находятся прямо по ту сторону барьера, тоже гадая, как его преодолеть. Решено было углубиться в остров, и команда Мюлиус-Эриксена повернула к ледяному щиту, где лёд был ровнее и дорога проще. Однако это изрядно добавляло времени в пути. Мюлиус-Эриксен и его товарищи надеялись добраться до Земли Ламберта, где заранее был устроен тайник с запасами. Об этом хранилище все знали, так что поисковому отряду нетрудно будет догадаться, что Мюлиус-Эриксен пошёл туда.

По пути не встречалось почти никакой дичи, разве что редкие тощие зайцы, которых приходилось есть сырыми: на подбородках и бородах путешественников оставалась засохшая кровь. Меховые спальные мешки по ночам кое-как защищали от морозов, но они уже совсем обветшали, и от них прескверно пахло.

19 октября трое изголодавшихся людей и четыре истощённые собаки, которые тащили последние сани, наконец добрались до ледяного щита. По их представлению, до тайника оставалось 100 километров. Если они сумеют преодолевать по 3–4 километра в день, на дорогу уйдёт меньше месяца.

Фройхену изрядно надоело дежурить на метеостанции. В хижине, где он ютился, даже дышать было трудно: всякий раз, когда он выдыхал, влага конденсировалась на стенах и тут же замерзала, и вокруг Фройхена медленно формировался ледяной кокон. Конечно, можно было соскребать лёд со стен, времени для этого хватало, но это была такая нудная работа, что Фройхен скоро махнул рукой. Он только заботился о том, чтобы льдом не покрылась отдушина рядом с узкой, жёсткой нарой, которая служила ему кроватью. От отдушины вела труба, которая выходила на крышу: если пурга целиком завалит хижину снегом, Фройхен не задохнётся.

К октябрю метеостанция погрузилась во тьму: это случилось немного раньше, чем в остальном регионе, потому что солнце загораживал горный гребень. Разве что лучик-другой пробивался через расселину, поблёскивая на холмах, будто гаснущие угольки. Каждый день, обходя приборы на хребте, Фройхен подставлял лицо этим последним лучикам, прежде чем удалиться в тёмную хижину. Когда наступила абсолютная тьма, Фройхен не пал духом; впрочем, он с растущим нетерпением ждал снабжения и дружеских бесед, которые приносила каждая наступающая неделя. Увы: в один из таких визитов ему вручили мрачное письмо от Вегенера, где объяснялось, что из-за суровых условий к нему будут приходить реже. Фройхен, однако, в ответном письме жизнерадостно просил начальника не беспокоиться за него. В конце концов, здесь достаточно уютно и он справится один: по крайней мере, Фройхен думал, что справится.

Большинству новичков в Арктике становится не по себе, когда наступает затяжная зимняя темнота, – но Фройхена она поначалу не тревожила. Что его тревожило – так это голодные волки: они вечно подкрадывались к его хижине. Какое-то время выстрелы из винтовки отпугивали их, но вскоре они осмелели и подбирались совсем близко к двери. Фройхена всегда предупреждали ездовые собаки, которые при виде волков заходились громким лаем: но волки съели их одну за другой, и вот уже все семь собак погибли. Фройхен лишился транспорта – и общества собак. Одиночество подбиралось к нему всё ближе, словно в медленном, меланхоличном вальсе.

После того как собак не стало, волки часто будили Фройхена, проскрёбывая крышу его хижины. Надеясь защитить себя и отомстить за собак, Фройхен решил перейти от обороны к наступлению. Он устроил ловушку на крыше: поставил капкан. К нему Фройхен прикрепил цепь, которую пропустил через трубу в отдушину и там закрепил. Как только цепь загремит, Фройхен выйдет наружу и пристрелит волка. Но когда ловушка сработала в первый раз, оказалось, что он просчитался с длиной цепи: злой раненый волк встретил его прямо на пороге. Фройхен едва успел отскочить и захлопнуть дверь, пока в него не вонзились волчьи зубы. Собравшись с мыслями, Фройхен укоротил цепь, дождался, пока волк снаружи утихомирится, вышел и добил зверя. После этого происшествия ловушка работала исправно: Фройхен убил двух волков да ещё трёх незадачливых лис, которых заинтересовал запах пищи, тянувшийся из трубы.

Отстрел волков временно усмирил их, но перемирие было неспокойное. Через некоторое время звери опять осмелели и повадились нападать на снабженцев. Тем, чтобы добраться до Фройхена, нужно было по меньшей мере один раз останавливаться на ночлег, и вот тогда волки нападали на них и набрасывались на собак. Собаки яростно защищались, однако волкам всё равно удавалось убить хотя бы одну, прежде чем сонные люди успевали выползти из палаток и схватиться за винтовки. Когда снабженцы наконец добирались до хижины Фройхена – без одной или двух собак, – они были совсем не в настроении развлекать одинокого товарища.

В разгар зимы, когда волки были голоднее всего, снабженцы уже не могли противостоять им. Затрудняли дорогу к Фройхену и новые торосы, поднимавшиеся над землёй. Фройхену сообщили, что посещения прекратятся на ближайшие пару месяцев. Пока они не возобновятся, Фройхену придётся жить одному, экономить уголь и провиант.

В истории арктических экспедиций много случаев, когда люди теряли рассудок в изоляции: судьба Фройхена едва не вошла в свод этих трагических историй. Ледяная корка на стенах его хижины была толщиной уже 60 сантиметров, и без того маленькое помещение стало тесным, как тюремная камера. Фройхен вздрагивал от любого звука и нередко гадал, не духи ли это воют за стеной: а это был всего лишь ветер. Ему так не хватало общения, что он дал имена кухонной утвари и стал вести с нею беседы: «Здравствуйте, госпожа Вилка! и вам не хворать, госпожа Ложка!» Возвращаясь на «Данию», снабженцы уже сообщали начальству, что дела у Фройхена плохи: он страдает от скачков настроения, взгляд его дико блуждает… Но посещения прекратились, так что худшего товарищи Фройхена не застали. За Фройхеном перестали следить – притом, что и прежде не слишком-то старались. Ему было плохо. «Вы не представляете, что это такое – месяцы и месяцы жить вдали от людей, когда кричите, что хотите уехать от всех подальше и остаться наедине со своими мыслями! – напишет позже Фройхен о пережитом. – Мысли скоро окажутся совсем не привлекательной компанией».

В конце марта 1907 года к Фройхену наконец приехали и привезли припасы. Они застали его почти невменяемым. Выглядел он хуже некуда, борода его походила на малярную кисть, которую оставили сохнуть, не смыв лака. Один из снабженцев, ботаник Андреас Лундагер, с первого взгляда понял, что должен остаться и позаботиться о Фройхене. «Что за наслаждение было слышать, как другой человек жалуется на погоду или болтает о самых вздорных пустяках! – пишет Фройхен. – Насколько же это было приятнее, чем бормотать себе под нос или выть вместе с волками!» Следующие несколько дней Фройхен хвостом ходил за Лундагером, впитывая контакт с другим человеком, как сухая губка.

Когда Вегенеру доложили о состоянии Фройхена, он решил вместо него отправить на станцию Альфа Тролле. Когда Тролле приехал сменить Фройхена, то принёс ему весть о судьбе Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна.

15 ноября у Ниогалвфьердс-фьорда измождённый Хаген упал мёртвым. Через десять дней умер Мюлиус-Эриксен, шести километров не дойдя до тайника на Земле Ламберта. Брёнлунн продолжил путь один, весь оборванный, едва разбирая дорогу в тусклом лунном свете. Когда стали разваливаться его сапоги, он вытащил гвоздь из саней и зашил обувь животными жилами. Наконец он добрался до тайника, но был слишком слаб, чтобы раскопать его. Что за ужасное чувство, должно быть, он испытывал: до еды рукой подать, а он не может до неё добраться! Йёрген Брёнлунн собрал последние силы и нацарапал несколько строк в дневнике – тем, кто найдёт его. Потом крепко закутался в меха и приготовился к смерти.

Вот так Фройхен узнал о том, что умер самый близкий его друг в этой экспедиции. «Страдания, которые перенесли эти люди, произвели на меня гигантское впечатление, – вспоминает Фройхен. – Той ночью я лежал у себя на нарах, и истинная картина моей эскапады впервые явилась мне в абсолютной ясности. Каждую секунду, в любой момент дня и ночи моя жизнь была под угрозой, как и жизнь моих друзей. Прежде я лишь восхищался путешественниками и их подвигами, но не понимал до сей поры, чего им это стоит».

Поисковая партия нашла Брёнлунна в марте 1908 года. Он мирно лежал на земле, словно недавно прилёг вздремнуть. Мороз хорошо сохраняет трупы, и это, пожалуй, одно из самых жутких явлений в Арктике. Можно наткнуться на останки людей, которые давным-давно умерли: однако вот они, лежат на земле как живые. Обыскав карманы Брёнлунна, поисковая партия обнаружила в них карты Хагена, которые Брёнлунн бережно сохранил: он не хотел, чтобы поход Мюлиус-Эриксена оказался совсем впустую. Дорого Мюлиус-Эриксен и его люди заплатили за эти карты! Нашли и дневник Брёнлунна, а в нём последнюю запись. Она была сухой и точной: «Я умер на 79° с. ш. в ноябре, пытаясь вернуться к "Дании" через ледяной щит. Луна на убыли. Я дошёл сюда и не могу идти дальше из-за отмороженных ног и темноты».

7. «Лучше так, чем стать скелетом в их музее»

Тем временем в Дании беспокоились об экспедиции Мюлиус-Эриксена. Зима 1907/08 года выдалась суровая, а экипаж не давал о себе никаких вестей (прежде, когда погода позволяла, они посылали в Европу депеши через отдалённую деревню). Ничего не слышали о «Дании» ни китобои, ни охотники на тюленей. Правительство отправило на поиски корабль, но он вернулся ни с чем. Наконец назначили награду любому, кто выйдет на контакт с Мюлиус-Эриксеном и его людьми. Прельстившись наградой, норвежские охотники на тюленей на трёх утлых лодках прошли через лабиринт из льдин и добрались до «Дании». Норвежские охотники на тюленей вообще пользовались в Арктике своеобразной репутацией. Если появлялась трудная задача, стоит назначить награду – как тут же появятся норвежцы и всё исполнят.

Экипаж «Дании» был счастлив видеть норвежских охотников и принял их с почестями: тем вечером подавали рыбные шарики и томатный суп – деликатесы, которые норвежцы назвали «воскресной едой», то есть оценили по достоинству. Угощаясь, охотники делились новостями с Большой земли: сообщили они в том числе, что умер король Дании. Датчан эта новость сначала подкосила, но потом они догадались, что гости ошибаются: это король Швеции умер. Об этом было уже не так горестно слышать. Экипаж «Дании» поделился и своими новостями, рассказав норвежцам о печальной судьбе Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна. Датчане только надеялись, что их гости не перепутают имена умерших, как перепутали королей, когда будут передавать эти сведения в Европу. «Охотиться-то на тюленей они мастера, но в репортёры не годятся», – писал Фройхен.

Вернувшись на «Данию», Фройхен приободрился. У него снова появились силы, и лукавое чувство юмора вернулось к нему. Но пережить смерть Брёнлунна удалось далеко не сразу. Отправляясь впервые в Гренландию, Фройхен смотрел на это путешествие как на весёлую проказу. Теперь всё было иначе.

Последний год в Гренландии Фройхен был занят новой задачей – искал в окрестностях следы человеческих поселений. Несмотря на то что земли, окружавшие «Данию», были пустынны, считалось, что в прежние века их время от времени посещали инуиты – а может быть, и викинги. Фройхена часто сопровождал Тобиас Габриэльсен, который, как и Брёнлунн, был смешанного происхождения и дружил с Фройхеном. Последний писал о своих друзьях – наполовину инуитах, что общение с ними позволило ему глубже понять местную культуру.

Большую часть следующего года Фройхен провёл, исследуя окрестные холмы и фьорды. Спал он в палатке из толстой холстины, пропитание добывал охотой. Людей, которые выросли в городе или в лесистой местности, с непривычки пугает специфический звук, который издаёт в этих местах ветер. «Словно кто-то дышит с широко открытым ртом», – описывал этот звук один полярный исследователь. Меряя шагами пустынные земли, Фройхен и Габриэльсен иногда натыкались на каменные жилища, спрятанные в затейливых скалах, практически невидимые, пока не подойдёшь к ним вплотную. Все эти жилища были давно заброшены. Внутри исследователи находили инструменты, обрывки меховой одежды и кости, человеческие и собачьи: видимо, люди съели собак, спасаясь от голода. Как всегда, арктический холод удивительно хорошо сохранял останки.

Фройхен и Габриэльсен добросовестно вели записи о своих находках, но эти записи не дают представления, какова на самом деле была жизнь в те далёкие времена. Что испытывали люди, которым принадлежали эти истлевшие останки? Габриэльсен как-то сказал Фройхену, что во времена его детства люди рисовали прошлое Гренландии в радужных красках. Но теперь, глядя на жалкие руины, он спрашивал себя, так ли чудесна была жизнь его предков, как внушала гренландцам ностальгия. В новые времена жить стало комфортнее. Кому-то по-прежнему хотелось отгородиться от всего и вся: но как на самом деле выглядела жизнь, разлучённая с другими культурами? Должны ли земли и водяные просторы служить мостом – или препятствием между народами? Вопросы были сложные, они заставляли принимать во внимание намного больше деталей, чем это обычно делается. Пока Габриэльсен заключил, что хочет «жить в той части мира эскимосов, которую завоевали европейцы. Лучше общаться с ними на их условиях, чем стать скелетом в их музее». Сам Фройхен пока не решил, что думает по этому поводу.

Подходили последние месяцы экспедиции, и снова экипажу «Дании» аукнулось, как плохо Мюлиус-Эриксен провёл инвентаризацию. Пресловутые рыбные шарики и томатный суп когда-то припрятывали для особого случая – а теперь ими приходилось питаться постоянно, и команде они надоели хуже горькой редьки. «Сами по себе это прекрасные блюда – если употреблять их умеренно», – писал Фройхен.

Наконец настало время возвращаться в Данию. Обратный путь на юг был намного легче, чем путь на север, однако перспектива вернуться домой без Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна мрачно маячила впереди.

В Копенгагене «Данию» встретила огромная толпа. Всем не терпелось узнать, как прошла экспедиция, в том числе родственникам Фройхена, которые прокладывали себе дорогу локтями, чтобы лучше увидеть корабль. Тут они обнаружили на борту Петера – живого, невредимого – и чуть не упали от радости. Норвежские охотники на тюленей действительно оказались никудышными репортёрами и перепутали имена погибших: они передали, что Петер среди них. Целый год родные Фройхена места себе не находили, не зная, что и думать, поэтому встреча получилась вдвойне трогательной. Фройхен был счастлив видеть родных, но что-то омрачало его счастье. Какое-то тяжкое чувство, похожее на тоску по родине. Да, Гренландия была сурова и не прощала ошибок – и всё-таки она завладела сердцем Фройхена и не отпускала его. И хотя в Дании был его дом, Петера Фройхена уже тянуло обратно.

Часть вторая

Жизнь опасна и непредсказуема: вскоре становится понятно, что надо дорожить каждым моментом счастья, который она дарует.

Кнуд Расмуссен. Люди Крайнего Севера

8. «Настоящий ад»

Вернувшись в Копенгаген, Фройхен решил попробовать продолжить обучение. Прежде он не пылал любовью к Университету Копенгагена, но время, проведённое на «Дании» с учёными, внушило Фройхену желание «расширить узкий кругозор». На сей раз Фройхен хотел изучать химию и геодезию: это всегда пригодится исследователю. Он рассчитывал использовать полученные знания в грядущих экспедициях.

Однако очень скоро Фройхен вспомнил, до чего опостылели ему душные классные комнаты, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Однокурсники теперь казались ему неопытными, «комнатными» мальчиками. Разве многим из них доводилось свежевать тюленя, или стрелять из винтовки в голодного волка, или хоронить такого дорогого друга, как Йёрген Брёнлунн? У них на уме были только «уроки да развлечения», жаловался Фройхен: ему было «трудно признать в этих мальчишках равных себе». Тишина университетских аудиторий не шла ни в какое сравнение с восторгом, который он испытал, когда «Дания» бросила якорь в Копенгагене: ликующая толпа, череда торжеств и банкетов в их честь… Король Фредерик VIII даже наградил экспедицию медалями «За заслуги»: прошёлся вдоль выстроившейся перед ним команды и каждому на грудь прикрепил награду. Двадцатидвухлетнему Фройхену это кружило голову. В аудиториях было не найти ни славы, ни восторженного трепета, которых он всей душой жаждал.

Учиться мешало и другое обстоятельство: надо было зарабатывать на жизнь. В те времена полярные исследователи делали неплохие деньги, выступая с лекциями о своих путешествиях по Арктике: таким звёздам, как Руаль Амундсен и Роберт Пири, платили по тысяче долларов за появление на публике. Фройхен звездой не был – однако это его не останавливало. И хотя его личность производила не такое большое впечатление, как личности Альфреда Вегенера, Андреаса Лундагера и других учёных Датской экспедиции, Фройхен преуспевал: он пользовался врождённой способностью держать себя на сцене, могучей нордической внешностью и талантом рассказчика. Он рассказывал публике о подробностях своего путешествия – но не это было главным в его лекциях. Фройхен заражал зрителей энтузиазмом, воспламенял их воображение, им виделся чудесный мир, который не способны нарисовать голые факты.

Едва Фройхен начал делать себе имя в научно-популярной среде, как появилась ещё одна заманчивая возможность. С ним связался редактор Politiken, самой крупной датской газеты: тот искал авторитетного автора, который обозревал бы для них Арктику. Фройхен написал несколько статей, и их приняли хорошо: редактор предложил Фройхену место в штате. Арктика была в моде: полярная гонка становилась всё более напряжённой. Миновало три года с путешествия Фройхена в Гренландию, а борьба между Робертом Пири и Фредериком Куком всё ещё не завершилась. Между ними назревал скандал – и Фройхен обязательно напишет о нём.

Смерть Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна неприятно отразилась на Роберте Пири. Неточные карты Земли Пири, которые он составил, часто называли главной причиной гибели исследователей. Обвинения эти были не вполне справедливы: в конце концов, Мюлиус-Эриксен мог бы тщательнее планировать экспедицию; и всё же репутация Пири страдала. Чтобы сохранить лицо, ему было необходимо первым достичь полюса.

Летом 1908 года, как раз когда «Дания» вернулась в Копенгаген, Пири готовился к новому полярному штурму. Закончив приготовления, он на целый год исчез из виду. Это была не просто попытка вернуть себе доброе имя – это был последний шанс добиться цели. Пири было пятьдесят два года, и его организм вряд ли бы выдержал больше испытаний.

К августу Пири был уже в Эта: в этом поселении в том числе он планировал базироваться. Однако сразу по приезде он столкнулся с большой проблемой. Шагая вдоль хижин, где жили инуиты, он вдруг увидел, как из одной такой хижины выходит белый. Взгляд у него был дикий, меха завшивленные, он выглядел едва живым от голода. Это был Рудольф Франке, участник экспедиции Кука, который тоже разбил основной лагерь в Эта. Судя по облику Франке, дело у Кука шло туго. Пири жаждал выяснить, что происходит, и потому пригласил Франке к себе на корабль и накормил обедом в обмен на информацию.

Франке ел со зверским аппетитом и потихоньку рассказывал о команде Кука: она была небольшая, в неё входили девятеро инуитов, сам Франке и Кук (эти двое были единственными белыми в команде). К полюсу выступили полгода назад, в феврале. Но всего через пять дней Кук приказал Франке и двум инуитам возвращаться в Эта и там охранять склад ценных песцовых шкур и моржовых бивней. В мае в Эта вернулись ещё пятеро инуитов и принесли от Кука письмо, в котором он объяснял, что к полюсу пойдёт в сопровождении всего двух человек, инуитов Авелы и Этукишука. С тех пор Франке ждёт Кука и его спутников здесь. Он понятия не имеет, что с ними сталось.

Пири это тут же насторожило: не сам рассказ Франке, а план Кука. Выходило, что он предпринял невыполнимое: трём людям никогда не достичь Северного полюса! Пири опасался, что Кук нарочно распустил команду, чтобы у него было меньше свидетелей: так он сможет сфабриковать открытие и присвоить себе всю славу.

Существовала и другая, более насущная проблема. К Эта скоро должен был подойти корабль – редкое событие в этих краях, – и Франке собирался вернуться на нём в Нью-Йорк. Если он всем расскажет, что Кук лидирует в полярной гонке, газеты будут об этом греметь весь следующий год: писаки вроде Петера Фройхена своего не упустят. Да и Джеймс Гордон Беннет-младший, главный редактор New York Herald, так раскрутит эту историю, что в Куке увидят благородного и мужественного полярного исследователя, затерянного в суровой Арктике. А когда он вернётся живой и невредимый, люди будут его приветствовать как героя. Кук заберёт себе все почести. А Пири останется у разбитого корыта.

Пири пришлось проглотить все эти тревоги и набраться терпения. Через полгода, когда было уже безопасно путешествовать по льду, он приготовился к следующему этапу экспедиции. Начинал он путь от мыса Колумбия, примерно в 560 километрах от Эта. Всего Пири брал с собой 69 человек, из них 49 инуитов, и 246 собак. Большинство этих людей не пойдут с Пири непосредственно к полюсу, туда он отправится в сопровождении небольшой команды.

26 февраля 1909 года Пири взобрался на утёс, чтобы обозреть дальнейший путь. Солнце ещё неделю не встанет из-за горизонта, зато полная луна освещала землю серебристым светом, и можно было легко разобрать дорогу. Небо было так густо усыпано звёздами, словно кто-то бросил на него горсть блёсток. Впрочем, некоторые инуиты утверждали, что звёзды – это на самом деле дыры в небе, через которые на землю падает снег и души умерших. Пири оглядел окрестности и увидел нагромождение льда, которое тянулось за горизонт. Он не заметил ни единого тёмного пятна, означавшего открытую воду: хороший знак. Термометр показывал –114 °F (–45,56 °C). Пири обратился к своим людям, объясняя, какое путешествие им предстоит: «Единственное разнообразие, которое нас ждёт, – это перемены к худшему».

Сначала назначили себе смелую норму в 16 километров в день. Добрая собачья упряжка может пройти в несколько раз больше по хорошей дороге – но хорошей дороги не было. Монотонно застучали кирки: люди прокладывали себе путь через торосы. Ночи проводили в снежных домиках, на строительство которых уходил час, спали в меховых спальных мешках, подложив под них шкуру. «Через несколько часов такого сна человек просыпается от холода: приходится бить ступнями друг о друга и давать себе пощёчины, чтобы восстановить кровообращение», – пишет Мэтью Хенсен, правая рука Пири, единственный афроамериканец в его экспедиции. Питались путешественники в основном галетами, чаем и холодным пеммиканом – высококалорийным продуктом из сала, сушёного мяса и сушёных ягод, который был скверен на вкус, зато питателен.

4 марта Пири встретил неожиданное препятствие. Дорогу ему преградила «Великая полынья», как её прозвали, – полоса свободной воды. Команда разочарованно заголосила: сколько же придётся ждать, пока эта полынья замёрзнет, прежде чем продолжать путь?! Один из членов команды назвал время, которое они провели в ожидании, «настоящим адом». Три инуита заявили, что хотят повернуть назад. Пири опасался, что их настроение подхватят, он отпустил двоих, а третьего уговорил остаться. «Хотя бы с этими двумя покончено», – записал он в дневнике. Пири дал уходящим инуитам провиант, которого едва хватало на обратную дорогу, а третьему наобещал с три короба: «почти всё, что было на корабле», если верить Хенсону.

Через шесть дней – целую вечность – полынья начала затягиваться льдом, и Пири с его людьми кое-как перебрались на ту сторону. «Представьте, что переходите реку по мосту из гигантских голышей, по два или три друг на друге, и каждый плавает и двигается, – описывал эту переправу Пири. – Это настоящее испытание, в любую минуту могут уйти под воду нарты, а с ними люди – или человек поскользнётся и упадёт в ледяную воду».

Переправились успешно, но торжество над силами природы не помогало от усталости. Измождённые собаки упирались, отказываясь тянуть нарты: Мэтью Хенсену пришлось неистово хлестать их кнутом и колотить палкой. Монотонный ритм ударов был отвратителен, и Хенсен вскоре пожалел о своей жестокости. Впрочем, остальные собаки смекнули, что к чему, и снова пошли. 2 апреля, по подсчётам Пири, до полюса оставалось примерно 64 километра. Еды и топлива у команды было на 40 дней – на 50, если скормить слабых собак сильным.

В своём дневнике Пири фантазировал, какие баснословные сделки предложат ему издатели, когда он достигнет полюса. Вот бы Harper & Brothers Publishers купили у него все права: на публикацию книг, журнальных статей, иллюстраций… Они заплатят Пири больше, чем любой другой полярный исследователь получал за свой труд. Подумал Пири и о мерчандайзинге: он выпустит именные пальто, палатки, нарты и другой инвентарь для холодных краёв. Пири даже набросал собственный мавзолей: разумеется, он будет монументальный и торжественный, со статуей Пири на крыше.

Наконец 7 апреля вычисления показали, что Пири достиг цели. Вычисления эти были совершенно не точные, отчасти потому, что компас так близко от магнитного полюса не надёжен. Но Пири ликовал: «Наконец-то полюс!!! Три столетия человечество шло к нему, двадцать три года я мечтал и рвался к нему. Наконец-то он мой».

Пири преуспел – во всяком случае, он так думал, – но до мировой славы было ещё далеко. Теперь надо было скорее возвращаться в цивилизованные земли и объявить о своём успехе. Пири должен обскакать этого мерзавца Кука!

Когда до редакции Politiken дошли потрясающие новости, Петер Фройхен оказался тем счастливчиком, которому выпала честь раструбить на всю Данию: Фредерик Кук достиг Северного полюса!

Стоял сентябрь 1909 года. Подробностей путешествия Кука было немного, но постепенно поступало всё больше информации. Кук появился как из-под земли и рассказывал невероятные истории о том, почему о нём так долго не было слышно. По его словам, полюс он открыл 21 апреля 1908 года, почти полтора года назад. В данный момент Кук находился на борту «Ханса Эгеде» и плыл из Гренландии в Данию. Там он обещал провести пресс-конференцию и подробно объяснить, что с ним сталось и почему он так долго не возвращался.

В Копенгаген слетелись журналисты со всей Европы: они гнались, пожалуй, за самой громкой сенсацией 1909 года. Фройхен поспешил на пресс-конференцию Кука вместе со своим другом Филипом Гиббсом. Гиббс был долговязый репортёр из лондонской Daily Chronicle, он часто обращался к Фройхену за помощью, когда ему нужны были какие-нибудь истории об Арктике. Конференцию устроили прямо на борту корабля: Кук не хотел терять ни одной минуты.

Репортёры набились на палубу, как сельди в бочку, и орали наперебой. Но вот появился Кук, и на корабле наступила тишина. Кук заговорил. Он объяснил, что, достигнув полюса, он с Авелой и Этукишуком попали на дрейфующую льдину, которая отнесла их далеко от полюса. Наконец они выбрались на остров Девон, там вырыли себе укрытие и провели на острове лето, питаясь дичью. Следующей зимой, когда лёд стал пригодным для путешествия, они переходили с острова на остров, несколько раз чуть не умерли с голода и наконец добрались до залива Нэрса и оттуда – в Эта. Это было в мае 1909 года. В поселении они дождались торгового корабля и на нём отплыли в Европу. Добравшись до ближайшего телеграфа в шотландском городе Леруике, они дали о себе знать в Копенгаген.

Фройхен и другие репортёры неистово строчили в блокнотах. Речь Кука длилась ещё только три минуты, но Фройхен начал беспокоиться. Что-то не сходилось: факты, комментарии, мелкие детали, которые только опытный полярный путешественник вроде Фройхена может заметить… Не хотелось верить, что Кук лжёт, «но я всё больше и больше убеждался, что он понятия не имеет, о чём говорит», описал это позже Фройхен.

Кук продолжал, а Фройхен переглянулся с Гиббсом: его недоверчивое выражение лица подсказало Фройхену, что Гиббс тоже сомневается в истории Кука. На самом деле Гиббс ещё раньше заподозрил, что что-то не так: ещё до пресс-конференции ему повезло войти в узкий круг репортёров, которых пустили взять у Кука интервью. Фройхена среди них не было. Позже Гиббс рассказывал, что заметил «что-то странное в глазах Кука: он не хотел встречаться с нами взглядом». Но тогда журналист не придал этому значения.

По-настоящему Гиббс засомневался в Куке, когда попросил взглянуть на его дневник, и Кук «ответил, что дневника при себе не имеет, странным тоном, как будто оправдывался. Он заявил, что все его бумаги – на борту яхты некоего Уитни, который везёт их в Нью-Йорк».

– И когда же он прибудет в Нью-Йорк? – спросил Гиббс.

– В следующем году, – последовал ответ.

Гиббс попытался выспросить подробности, но Кук всякий раз уходил от ответа, и репортёру уже всерьёз казалось, что путешественник лжёт. На главной пресс-конференции, на которой присутствовал и Фройхен, Кук держался намного увереннее, словно извлёк урок из предыдущего интервью, которое прошло совсем не так гладко.

Прочие журналисты, казалось, принимали рассказ Кука за чистую монету. Большинству казалось важнее поздравить его с великим достижением, чем уточнить подробности. Несколько следующих дней были сплошной чередой празднеств, приёмов и банкетов. Кука приняли в почётные профессора Университета Копенгагена. Репортёры следовали за ним повсюду. На немой хронике тех событий видно, как они бегут за ним хвостиком, словно восторженные собачки, купаются в лучах его славы, чуть ли автограф не просят. Фройхену не нравилось это помешательство, но о его подозрениях никто не хотел слышать, в особенности коллеги из Politiken. Редакция устроила в честь Кука роскошный банкет: датский политес призывал относиться к нему как к гостю, а не выпытывать у него истину. Когда Гиббс опубликовал негативную статью у себя в Daily Chronicle, Politiken даже ответила разгромным выпадом в его адрес, назвав Гиббса лжецом. Фройхен не имел отношения к этой публикации – и никак не мог защитить доброе имя своего друга.

Пять дней Кук наслаждался беспрерывным поклонением, но потом над ним сгустились тучи. Он как раз сидел на банкете, который устроила для него Politiken, как вдруг в зал ворвался какой-то человек, держа в руках сенсационную телеграмму. В ней говорилось, что Роберт Пири возвращается из Арктики и утверждает, что это он первым достиг Северного полюса!

Когда Кук об этом услышал, он не выказал недовольства: напротив, повёл себя вежливо и поздравил соперника с большим достижением. Однако он был намерен убедить общественность, что первым был он.

«Полярная полемика» разделила прессу на два лагеря. И в New York Herald, и в New York Times понимали, что нашли золотую жилу, и они выжимали из спора Кука и Пири все соки: каждая поддерживала того, кто больше отвечал её интересам. «[Кук] обвёл публику вокруг пальца!» – надменно заявляла Times. Herald кричала в ответ: «Мы верим Куку!» Ни ту ни другую газету не интересовало, что произошло на самом деле: они лишь воинственно поддерживали каждая своего кандидата.

Некоторые другие газеты всё же пытались докопаться до истины и обращались к экспертам вроде Фройхена – но Politiken, где он работал, в число таких газет не входила. После роскошного банкета, устроенного в честь Кука, редакции было невыгодно критиковать исследователя и ставить его слова под сомнение. «Не можем же мы сегодня потчевать человека, а завтра называть его лжецом!» – сказал Фройхену его редактор.

Отношение общественности к спору между Куком и Пири было ещё сложнее. Большинство полярных исследователей поддерживали Пири, но простые люди чаще становились на сторону Кука, потому что не питали к Пири симпатии. Издатель книги Пири опросил восемьдесят профессоров, юристов, врачей и других лидеров общественного мнения, – из этой массы только двое в споре между двумя исследователями занимали «антипирийскую позицию». Кук сумел этим воспользоваться: он являл миру лицо воспитанного джентльмена, каковым Пири не был. Кук с его благодушным «на полюсе хватит места на двоих» был мечтой издателя, в то время как задиристый Пири представал настоящим кошмаром. Он топал ногами от ярости и осыпал Кука проклятиями вместо того, чтобы рассказать о собственных впечатляющих достижениях. Всякий раз, стоило Пири открыть рот, люди понимали, почему он им так надоел.

Однако Пири нельзя было игнорировать. Спор двух исследователей подтолкнул полярных экспертов, институты и другие общества организовать комиссии по расследованию. В том числе этим занялось Национальное географическое общество, которое спонсировало экспедицию Пири. Как только эксперты внимательно изучили подробности путешествия Кука, его рассказ и правда оказался сомнительным. Впрочем, многие по-прежнему не желали допустить, что Кук лжёт, и являли чудеса умственной гимнастики, пытаясь объяснить нестыковки в его словах, несмотря на вопиющие факты. Один астроном из Университета Копенгагена заявил, что Кук без сомнения достиг Северного полюса: ведь он так слабо знал полярное небо, что не сумел бы убедительно сфабриковать наблюдения. Надо сказать, что в итоге университет принял сторону Пири, но почётное профессорство Кука не отозвал.

Пири тоже попал под расследование комиссий: его записи также были не слишком точны. В них он иногда хвастался свершениями сверхчеловеческого масштаба: например, как на обратном пути он несколько дней подряд преодолевал по 40 километров через торосы. Иные части его дневника искажали важнейшие детали: таковой была запись об открытии полюса 6 апреля 1909 года. Пири сделал эту запись не 6-го и даже не 7 апреля: на листе не значилось никакой даты, и его явно вставили в дневник через некоторое время. Точные координаты его местоположения тоже вызывали вопросы, как и время открытия. (Компасы в тех местах не работали, и ориентироваться было трудно, хотя Пири и использовал другие приборы и астрономические наблюдения.) Но в отличие от Кука у Пири в свидетелях были его товарищи: Кук оставил Авелу и Этукишука в Гренландии, и с ними не удавалось связаться. Учитывая все аргументы, почти не оставалось сомнений, что Пири подошёл к полюсу ближе, чем Кук, однако многие любопытствовали, не остановился ли он слишком рано или не прошёл ли дальше нужного. (В 1980-х годах полярный исследователь Уолли Герберт по поручению Национального географического общества пересмотрел путешествие Пири и заключил, что тот прошёл нужное расстояние, но мимо самого полюса промахнулся на 100 километров, неверно определив долготу.)

Полярная полемика выявила любопытное свойство культуры арктических исследований. И Пири, и Кук работали на то, чтобы возвеличить собственную персону, каждый в своём духе. Иначе исследователи себя не вели: по-другому было невозможно найти деньги на экспедицию, не говоря уже о том, чтобы выгодно издавать книги, продавать дорогие билеты на собственные лекции и лекционные туры. Фройхен, и сам выступавший с лекциями, это хорошо понимал.

Филип Гиббс был пронырливым репортёром и никак не мог обойти полярный скандал стороной. Daily Chronicle была знаменита материалами, которые разоблачали мистификации. Десять лет назад газета вскрыла обман Анри Луи Грина, швейцарского писателя, работавшего под псевдонимом Луи де Ружимон: он утверждал, что потерпел крушение в южных морях и тридцать лет прожил у каннибалов, которые поклонялись ему как богу. Полярная полемика обещала Гиббсу ещё больший взрыв, чем мнимые приключения де Ружимона, и датский друг Фройхен должен был ему помочь.

Привлекая Фройхена в качестве эксперта, Гиббс тщательно препарировал рассказ Кука: его маршрут содержал неточности; описания погодных условий не соответствовали доступным данным; рассказы о тех или иных местах сильно отличались от действительности. Когда материал Гиббса пошёл в печать, он привлёк большое внимание, и отчасти с его помощью наконец вскрылась правда. В частности, стало ясно, что Кук подделал фотографии Северного полюса, соединив несколько снимков, которые сделал в Гренландии. Некоторых экспертов это не убедило, и они продолжали дебаты многие годы, однако большинство авторитетных исследователей сошлись на том, что Кук – мошенник, и признали первенство Пири. Даже редакция Politiken, несмотря на прошлые колебания, позволила Фройхену писать о недобросовестности Кука, и он, получив разрешение говорить начистоту, внёс свой небольшой вклад в закрытие полярной полемики.

Всего год назад, когда Петер Фройхен вернулся из Гренландии, его имя ничего не значило. Кем он, в сущности, был? Мальчишкой, которому хорошо подвешенный язык добыл скромную должность кочегара на «Дании». Но полярная полемика вывела его из безвестности, и Фройхен укрепился в общественном сознании как полярный исследователь и журналист-разоблачитель. Теперь он был «газетчик» – титул, который Фройхен носил с гордостью.

И хотя новая стезя нравилась Фройхену, был в ней один изъян. Чем дольше Фройхен писал об Арктике, тем явственнее это напоминало ему, что он сидит в душном кабинете, а не меряет Арктику шагами. Он на скамейке запасных, а на поле творится столько невероятного – без него. Фройхен не мог обманывать себя: он хотел вернуться на Север, лучше всего в составе новой экспедиции. К счастью для него, вскоре Фройхен познакомился и подружился с необыкновенным полярным исследователем по имени Кнуд Расмуссен.

9. «Мне бы зиму и собак, а больше ничего и не надо!»

Фройхен давно восхищался Расмуссеном издалека. Этот человек был из тех универсалов, которые, казалось, успевают всё: полярный исследователь, поэт, писатель, антрополог, заправский шутник. В 1908 году, вернувшись из «Литературной экспедиции», Расмуссен выпустил книгу «Люди Крайнего Севера», которая стала международным бестселлером и задала новый стандарт литературы о полярных исследованиях. Книга, дававшая научную картину традиций и фольклора инуитов, была словно глоток свежего воздуха: поэтичное произведение, избавленное от надоевших штампов (например, автор избегал смаковать физические лишения, которые ему довелось пережить). New York Times восторженно отзывалась о книге, называя её «важнейшим трудом» «того редкого путешественника, единственная цель которого – обогатить мир знанием об одном причудливом и даже таинственном человеческом племени». (Забавный комментарий, учитывая, что Расмуссен был инуитского происхождения по линии матери.)

Фройхен проглотил книгу Расмуссена. Он и сам много времени провёл в Гренландии – но посещал в основном пустынные области, где о культуре гренландцев трудно было узнать (если не считать заброшенных жилищ). А Расмуссен писал о ней так красиво! Читатель сразу чувствовал, как автор любит Гренландию. Его книге особенно верилось, потому что он родился и вырос в Гренландии, к десяти годам стрелял почти без промаха и мастерски научился править ездовыми собаками. Другие исследователи часто описывали Гренландию безлюдной пустыней и хвастались, что выжили в таком жутком месте, – Расмуссен же описывал свою родину, которая подарила ему добрых друзей и нежные воспоминания. Отец автора, Кристиан Вильгельм Расмуссен, был миссионером и свою задачу видел в гуманистической стороне этой деятельности: он хотел, чтобы дети его росли включёнными в местную культуру и обычаи. Для Кнуда культура Гренландии была второй родной, он говорил на калааллисуте так же бегло, как по-датски.

Когда началась полярная полемика, журналисты часто просили Расмуссена прокомментировать происходящее. Изначально он был склонен верить Куку. Расмуссен был знаком с американским путешественником и, как и многие, питал к нему симпатию; к тому же он знал Авелу и Этукишука, спутников Кука, и доверял им (впрочем, их никто пока не опросил). Но когда Королевское Датское географическое общество опубликовало результаты своего расследования, он усомнился в словах Кука. «Увидев результаты расследования, я понял: это же скандал, – писал Расмуссен в Politiken. – Увы: я верил Куку, основываясь на личных симпатиях».

Кук сумел одурачить многих авторитетных людей, поэтому признание Расмуссена не повредило его репутации. Напротив, пресса стала чаще упоминать его имя. Только в New York Times вышло по меньшей мере двенадцать статей о Расмуссене – там цитировали его мнения, превозносили его достижения, имя Расмуссена теперь знали по обе стороны океана. Популярность повлекла за собой бесконечные просьбы журналистов написать о полемике. Расмуссена буквально завалили письмами, и ему пришлось направлять их к другим авторам. Но кто был достаточно авторитетен, на кого можно было положиться? Вскоре Расмуссен стал полагаться на Фройхена.

Как же познакомились эти двое? Поглощённый работой над «Людьми Крайнего Севера» Расмуссен делал краткие перерывы, чтобы написать двум друзьям детства, которые в то время участвовали в Датской экспедиции: Тобиасу Габриэльсену и Йёргену Брёнлунну. Оба в своих письмах очень хвалили некоего Петера Фройхена: тот, по их словам, в свободное время старательно изучал калааллисут. Подобное рвение впечатлило Расмуссена. Когда Датская экспедиция вернулась, Фройхен и Расмуссен встретились и тут же понравились друг другу. Отношения их сложились как у старшего и младшего брата: Расмуссен был на семь лет старше и более опытен. Вскоре они крепко сдружились благодаря похожему опыту и общим пристрастиям. Сомнений не оставалось: скорее рано, чем поздно эти двое пустятся на поиски новых приключений вместе.

Фройхен и Расмуссен были необычной парой. Фройхен был огромного роста и больше всего напоминал разбойника-викинга, который только что спрыгнул с драккара. Расмуссен был невысок и лицом походил на голливудский секс-символ: нежный взгляд больших глаз, волосы такие густые и тёмные, словно вырезаны из цельного куска угля. Когда Фройхен и Расмуссен стали вместе читать лекции, на сцене они выглядели почти комично. Но сработались они прекрасно: один держал себя непринуждённо, другой травил плутовские шутки. Оба хорошо импровизировали: это было на руку, потому что на лекциях часто случались технические заминки. Во время первого их совместного выступления сломался диапроектор: Фройхен и Расмуссен попытались спасти положение, на месте выдумав смехотворную историю, что все их слайды похитили ночью. Публика, к счастью, благодушно подыграла выступающим.

Дальше пошло без больших накладок. Фройхен и Расмуссен надеялись заработать с чтения лекций достаточно денег, чтобы финансировать амбициозный замысел Расмуссена. Он состоял в том, чтобы основать торговый пост в Эта: в этом отдалённом гренландском поселении на северо-восточной оконечности острова Расмуссен прожил десять месяцев, пока длилась «Литературная экспедиция». Инуиты, обитавшие в Эта, были всё ещё отрезаны от внешнего мира, если не считать встреч с Расмуссеном, Пири, Куком и некоторыми другими путешественниками: образ жизни их был по-прежнему первобытный.

У друзей было три причины основать торговый пост. Во-первых, это обеспечит местных товарами, к которым они уже пристрастились, приметив их у чужаков. Роберт Пири в своих многочисленных попытках достичь полюса в Эта завязал с инуитами торговые отношения: обменивал оружие и инструменты на их помощь и совет. Но когда Пири всё-таки достиг полюса, он перестал ездить в Эта и обмен прервался. Инуиты остались без дерева, винтовок, холодного оружия, – а ведь эти товары резко изменили их жизнь. Когда в Эта закончились патроны для винтовок, инуиты не вернулись к лукам и стрелам: они стали пытаться вырезать пули из костей, которые прежде шли на наконечники стрел. Многие не желали возвращаться к старому быту – они хотели пользоваться новыми технологиями. Скорее всего, впервые Расмуссен заметил эту проблему в 1909 году. Он тогда побывал в соседнем заливе Северной Звезды, помогая Датскому обществу миссионеров и Обществу гренландской церкви основать там миссию. (Миссионеры были калааллиты – «гренландцы», которых Расмуссен знал с детства.) Заметив спрос на иностранные товары, Расмуссен рассудил, что мог бы поставлять их в обмен на мех арктических животных, который высоко ценился в Европе. Некоторые европейцы предостерегали его от этого, боясь, что торговый пост создаст в Эта зависимость от внешнего мира, которой не было до Пири, – но Расмуссена это не слишком беспокоило, потому что, по-видимому, не беспокоило и местных. К тому же, если не они с Фройхеном создадут этот пост, торговый вакуум быстро заполнят другие люди, которых куда менее тревожит, не эксплуатируют ли они инуитов. Затея Фройхена и Расмуссена была частью колониального процесса, в этом нет никаких сомнений. Но они считали, что их проект отличается от других подобных. Например, датчане настаивали, чтобы торговый пост вёл дела честно, и часть прибыли собирались потратить на лекарства для местных.

Вторая причина основать торговый пост – выгодное расположение Эта. Оттуда удобно было начинать научные, географические и культурологические экспедиции. Пушной промысел – дело сезонное, и у двух друзей будет масса времени, чтобы заниматься исследованиями. Кто знает, какие открытия их ждут! Большая часть региона оставалась неисследованной и совершенно неизвестной для европейцев.

Третья причина была политическая. Строго говоря, ни у одной страны не было юрисдикции в Северной Гренландии, и Фройхен и Расмуссен надеялись, что их присутствие в Эта поможет присоединить эту территорию к Дании и защитить от притязаний других государств. Расмуссена особенно беспокоила деятельность норвежского путешественника Отто Свердрупа, который недавно объявил, что планирует основать тюленебойную станцию на острове Саундерс в Северо-Восточной Гренландии. Фройхен и Расмуссен считали, что Дания будет для Гренландии гораздо более благосклонной метрополией, чем Норвегия или другие северные державы: Россия, Канада, Соединённые Штаты. Если Дания первой не заявит свои права на Гренландию, это неизбежно сделают другие государства.

Замысел был смелый. Настолько смелый, что одними лекциями его было не окупить. Друзьям нужно было найти дополнительное финансирование. Надежда была на Расмуссена. Несмотря на то что он вырос в простой и вольной Гренландии, подростком родители отправили его в Херлюфсхольм, престижный датский интернат, где прежде учился и его отец. В школе Расмуссен научился находить общий язык с членами высшего общества, и теперь ему наверняка не составит труда обратиться к ним за деньгами. Ещё одно преимущество, на которое они полагались, – простота их делового замысла: как только фактория заработает, она тут же окупит себя, ведь пушной рынок процветает. А когда меха соберут и отправят в Европу, у друзей останется масса времени на любые экспедиции, к которым у них лежала душа.

Сначала Фройхен и Расмуссен обратились за финансированием в датское Министерство внутренних дел, но чиновники встретили их прохладно. У этих мечтателей не было ни чёткого бизнес-плана, ни даже толковой презентации. И Фройхен, и Расмуссен во время учёбы водили знакомство с артистами и художниками, а не с будущими бизнесменами, и по ним это было хорошо видно. Чиновники к тому же опасались, какого переполоха наделает датский торговый пост в Эта между северными державами, многие из которых считали Северо-Восточную Гренландию ничейной землёй. В это время Дания как раз вела переговоры по продаже Датской Вест-Индии Соединённым Штатам и не хотела привлекать к Гренландии внимание. Датское правительство опасалось, как бы американцы не решили, что у них есть право на Эта, потому что Пири посещал её. Поэтому Фройхену и Расмуссену быстро указали на дверь.

Расмуссен пережил отказ лучше, чем Фройхен: тот принял его близко к сердцу. Фройхену едва исполнилось 24 года, голова у него была забита юношескими идеалами, и он страшно расстроился, что датское правительство не понимало, сколько пользы мог принести их замысел. «Пока мы вели переговоры, я увидел человечество в худшем его проявлении», – писал он в дневнике. Не помогло делу и то, что Фройхен изрядно рассвирепел во время переговоров: вспыльчивость отличала его не только в юности. На одной из встреч он рявкнул на министра иностранных дел: «Неужели вы правда такой простофиля?!» Позже Фройхен застенчиво признавал, что его «неопытность в вопросах дипломатии» – это мягко говоря – значительно повредила их замыслу. Друзьям пришлось попытать счастья в другом месте.

Микелла Эриксен, высокая, красивая блондинка, наблюдала, как её молодой человек заходится в приступе гнева. Молодого человека звали Петер Фройхен, а злился он из-за отказа Министерства иностранных дел. Микеллу саму огорчили эти новости, и она сочувствовала Петеру. Они начали встречаться совсем недавно, но он уже пригласил её в будущую поездку в Гренландию, и Микелла с радостью согласилась. Когда у них завязались отношения, Фройхен ещё не знал, что у Микеллы есть связи, которые помогут ему в его предприятии.

Оказалось, что отец Микеллы Эриксен был дружен с Адамом Бирингом, известным датским богачом, который искал, куда бы инвестировать деньги (недавно он получил большой доход, вложившись в нефтяное месторождение в Баку). Заинтересовавшись идеей торгового поста в Гренландии и желая расширить поле инвестирования, Биринг даже не стал встречаться с Фройхеном и Расмуссеном лично: он без лишних проволочек дал им сумму, которая покрывала большую часть необходимого финансирования. Как только к делу подключился один бизнесмен, появился и другой: Мариус Иб Нейбе, у которого была доля в медном руднике на юге Гренландии, предоставил остаток финансирования. Нейбе уже был знаком с Расмуссеном и его женой Дагмар: они встретились два года назад в Гренландии, где пара проводила медовый месяц. (Мнения Дагмар Расмуссен об этой встрече и о медовом месяце в Гренландии история не сохранила.)

Деньги были получены, а это значило, что мечта о торговом посте вот-вот сбудется. Фройхену и Расмуссену предстояло обсудить ближайшее будущее с родными и близкими. Для многих это был бы нелёгкий разговор: речь шла о том, чтобы переселиться в Арктику на неопределённый срок, – но Фройхен никаких трудностей не встретил. Микелла Эриксен не только обеспечила им финансирование, но и планировала сама переселиться в Эта через год, когда дела пойдут на лад. А вот Расмуссен свалил на свою супругу этот грандиозный план, не спросив её заранее. К счастью для него, Дагмар отлично понимала, какую жизнь выбирает, выходя за него замуж. Поженились они 11 ноября 1908 года, когда «Новые люди» давно вышли из печати и Расмуссен уже прославился на весь свет как неутомимый искатель приключений. Конечно, натура его была известна и близким. Дагмар, без сомнения, понимала, что иногда Кнуд будет исчезать на годы, словно китобой, ушедший в море. Сам он говорил про себя так (и Фройхен, без сомнения, с ним соглашался): «Мне бы зиму и собак, а больше ничего и не надо!»

10. «Здоровяк Петер»

Летом 1910 года Фройхен наблюдал с палубы корабля, как над горизонтом поднимаются гренландские горы. «Море было неспокойно, и прибрежные скалы не обещали отдохновения, – записал он в дневнике. – Они высятся вдалеке, чёрные и безжалостные. Стоя у штурвала, я вдруг понял с абсолютной ясностью, что пути назад нет: я должен буду отдать этой земле всего себя».

Прежде чем Фройхен и Расмуссен покинули Данию, Министерство иностранных дел, по-прежнему ими недовольное, запретило друзьям сходить на берег в Южной Гренландии, подконтрольной Копенгагену. Но Расмуссен и слышать ничего не хотел: никто не смеет ему указывать, куда ему можно и куда нельзя в Гренландии! По дороге на север они бросали якорь где вздумается, и в каждом поселении Расмуссена встречали как легендарного героя. Люди толпились вокруг него, спрашивали, как поживают его родители, и с радостью слушали новости из Европы. Фройхен потерял счёт, сколько раз во время таких встреч Расмуссен приносил местным ящик контрабандного джина (в Гренландии были запрещены спиртные напитки): тогда увеселения продолжались далеко за полночь. Расмуссен обожал праздники. Как выразился один его биограф, «в Расмуссене уживались два человека: один – датский джентльмен, другой – гуляка эскимос. Только его энергия, обаяние и чувство юмора склеивали этих двух людей в одну личность».

Так, за праздниками и попойками, Фройхен и Расмуссен добрались до северной границы датской Гренландии, к заливу Мелвилл. Их конечная цель лежала на Крайнем Севере, на той стороне этого опасного водоёма, полного дрейфующих льдин.

В каждом регионе Гренландии – свои легенды, песни и шаманские ритуалы. Но Крайний Север – особенное место. В детстве Расмуссену рассказывали захватывающие легенды об этом месте. «Старуха гренландка говорила мне, что далеко-далеко на севере, на самой границе мира, живут люди, которые носят медвежьи шкуры и едят сырую рыбу, – вспоминал Расмуссен. – Землю там круглый год сковывает лёд, а солнце никогда не поднимается выше фьордов». Легенды эти часто бывали жутковатые: в одной, например, говорилось о человеке, который как-то забрёл далеко на север, и через десять дней его нашли мёртвым, а на одной ноге у него выросло копыто. В Южной Гренландии такими историями часто пугали молодых искателей приключений (вроде Расмуссена), чтобы те не сгинули на севере. Но на юного Кнуда эти легенды подействовали прямо противоположным образом – раздразнили его любопытство. Ещё больше тому способствовала «Литературная экспедиция».

Расмуссен будто очень спешил куда-то. Отчасти это было потому, что ему казалось: ещё немного – и Крайнего Севера не станет. Физически, может, он никуда и не денется – но в духовном смысле он исчезнет. Внешний мир стремительно менялся, расстояния между странами делались короче, культуры смешивались между собой, путешествовать становилось всё проще. Насколько Расмуссен знал, на севере Гренландии обитали всего несколько сотен инуитов, и их культура неминуемо изменится, как только внешний мир подберётся совсем близко. Пири с его торговыми отношениями – прямое тому доказательство. Расмуссен хотел описать древний быт инуитов настолько, насколько удастся узнать, – увековечить обычаи и страшные старые легенды, которые его так манили.

Фройхен тоже слышал северные легенды. Они так очаровали его, что со временем окажут значительное влияние на его писательский стиль. Легенды эти пытаются объяснить окружающий мир, но «рассказчик ничего не знает наверняка», писал Фройхен об их чарующей неясности. Истории эти переходили из уст в уста, обрастали новыми смыслами: «каждый добавлял что-то своё, что подсказывала ему фантазия». Стоит только пересечь залив Мелвилл, и Фройхен поселится в волшебной, таинственной стране, откуда пришли эти легенды.

* * *

Берег залива Мелвилл на 300 километров – сплошные чёрные отвесные скалы. Если корабль попадёт в беду, на сушу здесь не выбраться. Во времена Фройхена (с тех пор пейзаж стал другим из-за изменения климата) восемь месяцев в году залив был покрыт льдом толщиной по меньшей мере в метр. В летние месяцы, когда лёд начинал таять, навигация в заливе становилась возможна, – но корабль должен был искусно маневрировать между тесно сгрудившимися айсбергами. Многие поколения китобоев, охотников на тюленей и других моряков называли залив Мелвилл «судоразделочной верфью». Только в 1830 году здесь погибло столько кораблей, что на дрейфующих льдинах оказались тысяча человек одновременно. Моряки коротали время, сжигая обломки судов и пьянствуя: некоторые успели спасти выпивку с тонущего корабля. Так прошло несколько недель, и каким-то чудом ни один из этих людей не погиб: зато спасательные суда нашли их страдающими от жестокого похмелья.

Фройхену и Расмуссену, казалось, повезло больше, чем тем незадачливым морякам: путь через залив Мелвилл сопровождала хорошая погода. Но везение оказалось обманчивым. Они уже почти пересекли залив, когда налетел жестокий шторм. Корабль бросало туда-сюда, ветер рвал паруса, а матросы пытались предотвратить катастрофу. Инуиты порой говорили, что в дурной погоде виноват Сила (это слово одновременно означает «погода» и «сознание»). Сила – дух, который может устроить ловушку, убить, а то и даровать жизнь: зависит от его настроения. По легенде, Сила когда-то был гигантским младенцем, которого судьба разлучила с матерью. Его нашли несколько женщин и принялись играть с его гигантским пенисом: на нём могли усесться четыре женщины сразу. Но вдруг ветер поднял Силу в воздух, и тот стал погодой. Когда у Силы развязывается его гигантский подгузник, начинает идти снег и поднимается ветер. Плохую погоду может остановить только angakkok, лекарь, который поднимается в небо и завязывает подгузник покрепче. Шторм бросал корабль исследователей из стороны в сторону, пока тот не столкнулся с айсбергом и не лишился руля. Фройхен бросился на палубу, чтобы спустить фоки и спасти корабль от дальнейшего крена, – как вдруг ещё один удар раздробил две полости винта. Корабль стал совершенно неуправляем и теперь нёсся туда, куда гнал его ветер. Счастливый случай вынес его из залива Мелвилл в залив Северной Звезды, который глубоко вдавался в остров и обеспечил кораблю безопасную гавань. Окрестная земля Уманак располагалась на 77° северной долготы, здесь тянулась длинная полоска песка и холмы с плоскими вершинами.

Пока исследователи выбирались на берег, их вышли встретить местные инуиты. Они видели, как корабль борется со штормом, и уже размышляли, когда ждать обломков на берегу: плавник для них был настоящим сокровищем. Инуиты просияли, завидев среди чужаков Расмуссена: с ним они были знакомы с прошлого года – он помогал устроить здесь миссию (некоторые знали его ещё и по «Литературной экспедиции»). Когда утихли сердечные приветствия, один из инуитов сказал: «Знай мы, что на борту Кнуд Расмуссен, мы бы догадались, что корабль не погибнет!»

Жители Уманака две недели кряду праздновали прибытие путешественников, прерываясь только на короткий сон. Увеселения начались с того, что гостям подали деликатес – тёмное моржовое мясо, которое ферментировали почти два года. К этому вкусу надо было приспособиться – Расмуссен, давно к нему привычный, уплетал мясо за обе щеки, словно именинный пирог. Он был знаток и энтузиаст всякого ферментированного мяса и обожал его, аналогично тому, как французский шеф-повар обожает сливочные соусы. Фройхен, который к подобному мясу пока не привык, с трудом проглотил «деликатес».

Оказалось, что Фройхену не составляет большого труда общаться с местными: инуиты здесь говорили на диалекте, похожем на тот, что ходил на юге. Но нравы и обычаи отличались от южных, и в первые несколько недель Фройхен то и дело попадал в неловкие ситуации. Первая неудача случилась, когда он попросил нескольких женщин сделать ему kamiks (обувь), а те только посмеялись и разошлись. Расмуссену пришлось отвести друга в сторону и объяснить, что здесь «женщине шить для другого мужчины – это хуже, чем спать с ним»: Фройхену надлежало сначала спросить разрешения у их мужей. Следующий промах Фройхен совершил, когда увидел мальчишек, столпившихся вокруг глобуса – подарка Расмуссена. Старейшина племени как раз что-то рассказывал, когда Фройхен прервал его на своём ломаном калааллисуте и принялся объяснять инуитам очевидные вещи, которые они уже знали: что глобус – это планета Земля, а они находятся вот здесь, наверху. Опять Расмуссену пришлось отвести друга в сторону и объяснить, что старейшина рассказывает детям о полюсах и вполне справляется с уроком географии.

«Я ушёл пристыженный, – написал об этом случае Фройхен. – Эскимосы были намного больше развиты, чем я ожидал». Промахи эти научили его не делать преждевременных выводов о местных – впрочем, инуиты над ним только добродушно посмеивались. В общем-то новый гость им был по нраву, и они прозвали его Pitarssuaq, Здоровяк Петер. Фройхен был одним из немногих посланников внешнего мира, с которыми они когда-либо встречались, хотя инуиты имели о мире вполне адекватное представление. Чужаки уже почти столетие время от времени посещали Северную Гренландию. Первый европеец, которого они увидели, был Джон Росс в 1818 году (тот прозвал инуитов «арктическими хайлендерами»). Следующим на их землю пришёл Скотт Уильям Пенни (1850–1851), затем американцы Илайша Кент Кейн (1853–1855) и Чарльз Френсис Холл (1872–1873). Но самым важным контактом с европейцами для инуитов оказалось появление Роберта Пири в 1892 году и его последующие визиты в Эта, пока он пытался достичь полюса. В отличие от миссионеров на юге Пири не стремился менять образ жизни инуитов: общался он с ними, в основном обменивая винтовки, ножи и бытовые предметы на меха, помощь и совет. «На этом, я думаю, стоит остановиться, – писал он. – Попытка цивилизовать их дальше только избалует и испортит их. На самом деле эти люди – что дети, и к ним нужно относиться соответственно». Пири смотрел на инуитов свысока, и хоть не все, но многие исследователи разделяли его взгляд. Они принимали скромную жизнь инуитов за скудоумие, видели признаки варварства в традиции есть сырое мясо, а в их тихой задумчивости – отсутствие воображения.

Для одного качества инуитов делал исключение высокомерный Пири: он признавал, что очень полагается на них как на непревзойдённых охотников и следопытов. «Эти эскимосы – один из самых важных инструментов в моей арктической программе», – говорил он об их способности находить дорогу в тумане, ориентируясь только по крикам морских птиц, сидящих на прибрежных скалах, и по ритмичному грому ледяного прибоя. Наклонившись и проведя пальцами по застругам – снегу, пошедшему гребнями под ветром и потом затвердевшему, – инуиты легко определяли, в каком направлении двигаться, и в темноте, и на ослепительном снегу. Пири замечал и уважал их выдающиеся способности, в то время как иные исследователи закрывали на них глаза. Они являлись к инуитам, одетые в шерсть и хлопок, и потешались над их грубыми меховыми одеяниями, пока не замерзали насмерть. Пири же охотно перенял тёплую инуитскую «моду» и во многом полагался на их суровый опыт. У Пири было много задокументированных недостатков, но по крайней мере, расовые предрассудки не мешали ему признавать и оценивать по достоинству человеческие способности (он очень доверял афроамериканцу Мэтью Хенсону и публично хвалил его).

Фройхен и Расмуссен не были согласны с идеей, которую разделяли многие датчане: оставить инуитов в неприкосновенной изоляции, как музейные экспонаты. И в их времена, и по сей день продолжается спор, как появление новых технологий и европейских социальных норм влияет на инуитов. Некоторые считали, что это нарушит целостность их культуры. Однако это утверждение предполагает, что инуиты сами по себе – примитивные народы и не заинтересованы в благах внешнего мира, в том числе в развитой медицине (Пири, при всём его высокомерии, многому научил северных гренландцев в том, что касается санитарии). Многие инуиты считали (и до сих пор считают) оскорбительной изоляционистскую позицию, заявляя, что она не учитывает их способности развиваться и адаптироваться, как все люди, и при этом оставаться инуитами. С другой стороны, есть все основания опасаться, что внешнее влияние изничтожит культурные традиции, которые многие инуиты не хотели бы утратить. Спор этот был и остаётся сложным и тяжёлым. Расмуссен, сын миссионера, не видел ничего дурного в том, чтобы знакомить инуитов с христианством, – но только знакомить, ни в коем случае не навязывать. Фройхен, который склонялся к агностицизму, пока не решил, что думает по этому поводу. Оба они хорошо понимали, что перемены могут быть и разрушительны, и благотворны, и в Северную Гренландию пришли с целью культурного обмена, готовые и отдавать, и принимать. В Расмуссене проснулся антрополог: он рвался описать культуру Северной Гренландии во всей возможной полноте и поделиться данными с внешним миром. Образ жизни инуитов – общинный, лишённый всякого стремления к богатству – мог бы многому научить «цивилизованных» людей, погрязших в бездумном потреблении. Увы, великая историческая ирония состоит в том, что благородные порывы этих датчан пали перед мощью западного пушного рынка, который существовал с единственной целью – продавать людям излишества и плодить всё больше потребления. Что ждёт инуитов в условиях продолжающейся западной экспансии? Торговый пост и правда будет любопытным экспериментом.

Выброшенные на берег в заливе Северной Звезды Фройхен и Расмуссен рассудили, что факторию можно построить и здесь. Регион Уманак, правда, располагался несколько южнее Эта, но друзья поняли, что новая миссия привлечёт сюда людей – людей, с которыми можно будет торговать. Они быстро возвели торговый пост: с собой в экспедицию они взяли почти готовое строение. Напоминало оно дома, которые можно встретить в любой европейской или американской рыбацкой деревне: двускатная крыша, маленькие окна и деревянное крыльцо, которое скрипело всякий раз, когда в дом входили посетители.

Возведя торговый пост, взялись за следующую задачу: надвигалась зима, и пора было заготовить мясо для людей и собак. Запасы делали «по-арктически» – складывали замороженное мясо на открытом воздухе в большие кучи и заваливали крупными камнями. Такой способ защищал запасы от диких животных. Питались в этой части света в основном дичью, сырой или сушёной, в ход шла вся туша животного, ничего не выбрасывали: несъедобное пригождалось в хозяйстве. Из шкур тюленей, белых медведей, северных оленей, арктических зайцев или собак и оперения гаг шили палатки, спальные мешки и одежду. Любому меху и любой коже находилось применение. Из шкур взрослых карибу, на которых охотились ранней осенью, пока их покров не утеплился на зиму, делали тёплую и лёгкую одежду на холодное время. Летом носили одежду из тюленьей шкуры: она защищала от воды. Шкуры молодняка карибу шли на нижнее бельё и носки, а кожа с их передних ног хорошо подходила для верха сапог и ладоней варежек, поскольку была износостойкая. Капюшон парки обычно подшивали мехом волка или росомахи: на нём не задерживался иней, который образовывался от дыхания. Мягкие тапочки, на которые надевались сапоги, иногда изготавливали из кожи птиц. В дождь пользовались одеждой, сделанной из тюленьих внутренностей. Сапоги из меха белых медведей позволяли охотникам бесшумно передвигаться по снегу и нападать на новых белых медведей. В холодное время тетиву луков смазывали жиром карибу из ножных суставов: этот жир твердел при низких температурах, потому что располагался далеко от основного тела карибу. За долгие века инуиты научились пускать в ход все части животных, какие можно вообразить.

Первую значительную партию мяса Фройхен и Расмуссен добыли благодаря одному местному, который заметил на противоположной стороне фьорда стаю моржей. Началась охота: инуиты пересекли фьорд на каяках, а датчане следовали за ними на лодке под парусом. Охотиться на моржей было опасным делом: взрослый самец весил порой 680 килограммов, а саблеобразные бивни животных протыкали каяк, словно бумагу. В ближнем бою моржи – чрезвычайно подвижные и опасные противники. Большинство моржей питается донными животными, такими как крабы и моллюски, но в редких случаях они охотятся и на тюленей, чаще всего это делают одинокие самцы. Они атакуют и маленькие лодки: бросаются на них с большой плоской льдины, уходят под воду и неожиданно выныривают с фонтаном брызг.

Надо было соблюдать осторожность. Лодки медленно и бесшумно приближались к стае моржей, и дыхание охотников повисло над их головами плотным облаком. Наконец они подплыли к моржам, и в напуганных животных полетели гарпуны, поднялось страшное волнение. К гарпунам были прикреплены надутые мешки, и моржи не могли спастись бегством, уйдя под воду. Отрезав им путь к отступлению, охотники прикончили моржей копьями. Потом туши вытащили на берег и изрубили в крупные куски. Рядом с горой мяса сложили моржовые бивни, словно охапку диковинного хвороста. Бивни пойдут на разные полезные инструменты: застёжки для собачьих упряжек, лисьи силки и натяжные устройства для палаток. Покончив с разделкой туш, лучшие куски мяса отдали тем, кто первым попал в моржа гарпуном, следующим достались куски похуже.

Первого моржа убил Фройхен – правда, из винтовки, а не гарпуном, как остальные, но первый приз всё равно отдали ему. Получив внушительную гору мяса, он учтиво раскланивался со всеми. Впрочем, благодарности вскоре пришлось прервать, потому что инуиты принялись смеяться над Фройхеном. Оказалось, он опять сел в лужу. «Не надо нас так благодарить за мясо, – объяснил ему охотник по имени Соркак. – Оно твоё по праву. На нашей земле никто не хочет ни от кого зависеть. Никто никому не дарит подарки, и никто не принимает их, потому что подарки – это значит зависимость. Подарки – для рабов, так же как плеть – для собак!» Фройхену пришлось выучить и этот урок.

Торговый пост начал свою работу, и вскоре Фройхен стал замечать, что инуиты часто не согласны с его расценками. Его смущало, что инуиты зачастую настаивали на более высокой цене, чем та, что он просил. Фройхен устал возражать: он объяснял, что не хочет их обманывать, но те уверяли его, что отлично знают, что делают. Просто инуиты иначе понимали стоимость вещей.

«Цену определяет то, насколько человек нуждается в той или иной вещи», – объясняет Фройхен в своём дневнике. В пример он любил приводить историю про охотника по имени Паниппак, который пришёл на пост с желанием купить охотничий нож. Фройхен подал ему нож через прилавок, и в обмен Паниппак протянул ему пять шкур, которые в Европе стоили целое состояние. «Ты ошибся, – вежливо обратился к охотнику Фройхен. – Нож даже одного песца не стоит». Но Паниппак настаивал: «Прости, но ты ведь не знаешь, что я целый год хожу без ножа: мне его ужасно не хватает. Поэтому я даю тебе так много шкур. В самой вещи может быть мало ценности, но она нужна мне: я плачу за то, что мне нужно».

В Европе и Америке цены устанавливал продавец, но в Северной Гренландии это делал покупатель, ориентируясь на свои нужды. Чем выше нужда, тем больше покупатель платил, даже если продавец не просил многого. Поначалу Фройхену такая система не нравилась: они с Расмуссеном хотели, чтобы их торговля была честной, – но инуиты, платя больше необходимого, не считали себя обманутыми. Они даже иногда шутили, что это Фройхен и Расмуссен несут убытки, потому что отдают им редкие предметы, промышленные товары, которые нужно было везти издалека, а взамен просят предметы, которые на Севере любой добудет простой охотой. Многие инуиты полагали, что в своё время «обсчитали» Роберта Пири, который между тем сделал на их пушнине целое состояние.

Инуиты порой удивлялись западному представлению о торговле не меньше, чем те представлениям инуитов. Например, когда инуиты впервые увидели западную валюту с изображениями президентов, премьер-министров и монархов, они назвали её kiinaujaq – «похожее на лицо». Зачем нужна эта бумажная валюта, им стало ясно далеко не сразу: ею ведь не порежешь мясо и не подстрелишь зверя, с ней ничего нельзя делать, разве что любоваться.

Фройхен и Расмуссен бросили попытки переубедить инуитов: в конце концов, такая система была на руку и им, и их инвесторам. Друзья не считали свой торговый пост благотворительным учреждением и не стали бы отказываться от выгодных сделок. Однажды охотник принёс им некачественную кожу, и тогда Расмуссен прибил её гвоздём к стене: пусть охотнику будет стыдно, а другие не пытаются провернуть что-то подобное. Это был лучший способ донести неудовольствие, чем вслух бранить охотника: такого унижения ни один уважающий себя инуит не стерпит.

Весть о торговом посте быстро разнеслась по округе, однако Фройхен и Расмуссен решили, что им не помешает ещё больше рекламы: «пусть эскимосы знают, что песца можно очень выгодно обменять именно у нас». В качестве маркетингового хода друзья задумали переименовать Уманак, хотя местным и старое название нравилось. Расмуссен хотел было назвать землю в свою честь, но потом спохватился: уж очень это претенциозно звучало. Да и потом, путешественники вечно дают местам новые названия в честь себя или в честь своих инвесторов. Датчане же мнили себя не такими, как другие путешественники. Они решили назвать землю «Туле» – название это происходило от древнего изречения ultima Thule, которое иногда переводят как «севернее всего и вся». Слово это было латинское, не гренландское, но уж очень друзей манила его символичность. В классической литературе ultima Thule обычно значило «место за краем света».

11. «В темноте и холоде лучше думается»

В конце августа 1910 года Фройхен и Расмуссен возвращались с охотничьей экспедиции и обнаружили в водах залива «Беотик» – красивый пароход, который неспешно покачивался на волнах. Странно было видеть здесь корабль таким поздним летом: заморозки часто приходили рано, и корабли рисковали застрять во льду до самой весны. Друзья удивлялись, какая нелёгкая занесла сюда «Беотик».

Фройхен вышел в море, чтобы поговорить с капитаном, Бобом Бартлеттом: в своё время тот командовал «Рузвельтом», кораблём Роберта Пири, и знал эти воды как свои пять пальцев. Едва лодка Фройхена оказалась в пределах слышимости, раздался громовой голос Бартлетта. Он объяснял, что прибыл сюда по делам и вскорости собирался сняться с якоря, чтобы избежать ледяного плена. Желая узнать подробности, Фройхен забрался на борт. Там ему рассказали, что «Беотик» везёт на родину охотников-инуитов, которых наняли в качестве гидов два богатых американца, приехавшие в Арктику на сафари. (Северная Гренландия теперь привлекала не только исследователей и миссионеров, но и охотников на крупную дичь.) Бартлетт повторил, что скоро должен отбыть, но разрешил Фройхену познакомиться с пассажирами: среди них оказался и Этукишук, один из двух инуитов, что сопровождали Кука в его злосчастном походе к полюсу.

Один из американских охотников, Пол Рейни, был плейбой-космополит, живший на щедрое наследство, которое получил от своей семьи угольных магнатов. Лицом он поразительно напоминал Калвина Кулиджа, будущего президента США, и был из тех людей, что на большую охоту одеваются как на бал. Он убивал белых медведей и африканских львов так же непринуждённо, как облачался в щегольской костюм из твида и кожи. Второй американец, Гарри Уитни, был наследником одного из крупнейших бизнесов в Нью-Йорке. (Богаче его деда был разве что миллионер Джон Джейкоб Астор: именем Уитни скоро назовут знаменитый музей.) Оказалось, Уитни имел опосредованное отношение к недавней полярной полемике. Два года назад во время очередной охотничьей экспедиции он повстречал Кука: тот как раз рвался к Северному полюсу. Фройхену выпал шанс расспросить Уитни.

Уитни был рад рассказать, что знал. По его словам, Кук пытался втянуть его в полемику как свидетеля, но охотник не пожелал в этом участвовать. С Куком он встретился, когда стоял лагерем в Аноритуке, заброшенном инуитском поселении в 48 километрах к северу от Эта. Как-то раз он увидел на горизонте три движущиеся точки: это были Кук, Авела и Этукишук, едва живые от голода, они брели ему навстречу. Уитни расспросил их, и Кук заявил, что они возвращаются с Северного полюса. Но Уитни ему не поверил, как не поверил бы любой знающий Арктику человек. Более того, он нашёл рассказ Кука настолько абсурдным, что даже не расспросил о подробностях Авелу и Этукишука. Только вернувшись из охотничьей экспедиции и возобновив связь с миром, Уитни узнал, что Кук прикрывается его именем, чтобы доказать свою правоту. Кук отдал ему на хранение свои записи и навигационные инструменты – и теперь заявлял, что Уитни может подтвердить его рассказ. «Кук лгал! – объяснял Уитни Фройхену. – Да, я получил от него записи и инструменты – но не доказательства».

Когда Уитни закончил свой рассказ, Фройхена пригласили прогуляться по кораблю и поглазеть на животных, которых охотник недавно изловил и планировал подарить зоопарку. Фройхен согласился и отправился на нижнюю палубу, где стояли клетки. Когда глаза его привыкли к темноте, он заглянул в запертый ящик для угля и увидел белого медведя, который стал бурым: он был весь измазан углём, словно участвовал в каком-то фантасмагорическом представлении. На верхней палубе Фройхену показали пять несчастных моржей, которым было суждено провести остаток жизни в клетках. Пока Фройхен осматривал их, один из инуитов наклонился к нему и поделился своим потрясением: эти богачи американцы каждый день отваливали моржам целый ящик сгущённого молока! Немыслимая роскошь для инуита – сущий пустяк для туристов вроде Рейни и Уитни. На этом экскурсия закончилась. Капитан Бартлетт выпроводил Фройхена с корабля, торопясь покинуть северные воды.

На берегу Фройхен ближе познакомился с Этукишуком и описал его как «очень славного человека, сильного как медведь, широкоплечего, дородного, с вечной улыбкой на лице». Никого не удивило, что Расмуссен и Этукишук уже были друзьями: они встречались во время предыдущих путешествий Расмуссена по Северной Гренландии. Исследователи сгорали от любопытства: они хотели услышать от Этукишука о его работе на Фредерика Кука. Пришлось попотеть, но в конце концов они вытрясли из инуита полную историю.

Отправившись в путешествие с Куком, Этукишук оставил в Эта свою жену. Через некоторое время в Эта прибыл Пири и нанял её швеёй, а затем взял с собой в экспедицию к мысу Колумбия. Пока команда Пири стояла у мыса, один молодой охотник сказал ему, что хочет взять себе жену, и Пири по какой-то неизвестной причине позволил ему жениться на жене Этукишука. В патриархальной и полигамной культуре инуитов обращаться с женщинами как с собственностью не было новостью, как и подобные браки; но Пири определённо вмешивался не в своё дело и не имел права принимать такое решение. В результате Этукишук вернулся домой в пустую хижину.

На этом претензии Этукишука к европейцам не заканчивались. Поскольку экспедиция Кука завершилась катастрофой, в награду за помощь он не дал Этукишуку ничего, кроме коробков из-под спичек: буквально вытащил из кармана какой-то мусор и отдал ему. После, когда Пири посетил Эта на пути к полюсу, Этукишуку пришлось выслушивать оскорбления, которыми тот прилюдно поливал Кука: это позорило Этукишука, ведь он служил Куку проводником. Он нанялся к Рейни и Уитни, чтобы скрыться от унижения.

Выслушав историю Этукишука, друзья продолжили готовиться к зиме. Кроме всего прочего, они решили пригласить к себе соседа – инуита по имени Миник, у которого за плечами тоже был непростой опыт общения с американскими путешественниками. История Миника потрясла Фройхена.

Миник вернулся в Гренландию в августе 1909 года, двадцать два года проведя в Соединённых Штатах. В 1897 году он, самым маленьким из шести инуитов, поехал вместе с Пири в Америку. Пири привёз их в музей естественной истории, где их должны были изучать учёные. «Лейтенант Пири спросил у нас, не хочет ли кто отправиться с ним, – рассказывал Миник в интервью New York World в 1907 году. – Он пообещал нам хорошие тёплые дома в солнечной стране». Минику тогда было всего шесть или семь лет (точной даты своего рождения он не знал), и отправиться в далёкие края вместе с его отцом Кисуком казалось захватывающей перспективой. Увы, вместо «хороших и тёплых домов» инуитов поселили в тёмном музейном подвале, а работники музея обращались с ними как с лабораторными крысами. Вскоре четверо инуитов скончались от туберкулёза, в том числе Кисук, и Миник остался сиротой. Тогда управляющий музеем Уильям Уоллас взял его к себе, а последнего выжившего инуита отправили обратно в Гренландию.

Миник умолял работников музея позволить ему похоронить отца по инуитским обычаям. Те для виду согласились, но похороны устроили фальшивые, а тело Кисука оставили себе для исследований. Тело потом перевезли в жилище Уолласа и препарировали его прямо там, у Миника под носом. Плоть Кисука полностью сняли с костей, скелет скрепили проволокой и выставили в музее в стеклянной витрине на потеху посетителям. Миник узнал об обмане только в 1906 году, когда в нескольких нью-йоркских газетах появились статьи о происхождении скелета и ему рассказали об этом одноклассники.

«Неужели мне нельзя было похоронить отца в могиле – так, как он бы хотел быть похороненным, – только потому, что я бедный маленький эскимос?» – вопрошал Миник в интервью New York World. Руководство музея в ответ отказалось поддержать Миника и категорически отрицало, что скелет его отца находится у них. В 1908 году у Пири спросили, не отвезёт ли он Миника обратно в Гренландию на «Рузвельте», но путешественник отказался из опасения, что об этой ужасной истории прослышат другие гренландцы и откажутся помогать ему. «Я бы застрелил мистера Пири и директора музея, – сказал Миник журналисту из San Francisco Examiner, – вот только я хочу, чтобы они поняли, насколько я, простой дикарь-эскимос, превосхожу их, просвещённых белых людей». Статью сопровождала иллюстрация, на которой Миник в ужасе отшатывается от скелета своего отца, кое-как скреплённого воедино. Описание под иллюстрацией гласило: «Что было бы с мистером Пири, если бы он шёл по музейному залу и вдруг лицом к лицу столкнулся со скелетом собственного отца, взирающим на него с витрины?»

Сторонники Пири, опасаясь, что кошмарная история повредит его репутации, помогли Минику вернуться на родину.

Когда Фройхен и Расмуссен пригласили его к себе жить, Минику едва минуло двадцать лет. Жизнь в Гренландии давалась ему нелегко. Проведя столько лет в Америке, он почти забыл инуктун, свой родной диалект, и теперь ему было сложно общаться с родными и друзьями (даже сны ему снились по-английски). Жить с датчанами ему тоже не особенно нравилось, а те в ответ находили его слишком мрачным, хотя и понимали причину. Впрочем, Миник оказался первоклассным охотником, и вскоре их общее хозяйство обогатилось большими запасами мяса на зиму.

Многие жители Арктики зиму любят больше, чем лето, несмотря на её суровость. «В темноте и холоде лучше думается», – сказал как-то гренландец по прозванию Слепой Амброзий писательнице Гретель Эрлих. У зимы есть и другое преимущество: в морозы лёд становится крепче и по нему проще передвигаться, так что люди могут беспрепятственно навещать родных и друзей. И во времена Фройхена зима была радостной порой, когда люди собираются и веселятся вместе (при условии, что охота удачна). Такова была ранняя зима в 1910 году. Фройхен путешествовал по округе, нанося визиты соседям и рассказывая им, что торговый пост открыт и ждёт их. Расмуссен путешествовал отдельно, чтобы покрыть больше территории и привлечь больше «покупателей».

Вместе с Фройхеном отправились Асаюк и Арнаври, семейная пара без детей. Оба были хорошими охотниками и опытными путешественниками. Они обучили Фройхена многим полезным навыкам выживания, которыми он не обзавёлся во время Датской экспедиции: например, как быстро построить иглу или как безопасно спать в мороз. Фройхен всё это время таскал с собой старую отсыревшую перину, которая когда-то обитала на чердаке у его родителей. По ночам, улёгшись на неё и пытаясь уснуть, он дрожал от холода. Странно, что Расмуссен не научил Фройхена раньше, – зато Асаюк и Арнаври наконец объяснили бедолаге, что намного теплее спать на шкуре карибу, которая отлично сохраняет тепло. Спальный мешок Фройхена тоже был сделан из шкуры карибу, как и тёплое пальто, которым он дополнительно укрывался ночью. К утру оно изрядно промерзало, но после хорошего битья становилось как новенькое.

Ещё Асаюк и Арнаври показали Фройхену, как в Северной Гренландии ухаживали за ездовыми собаками: южане делали это иначе. На юге в свободное время собаки гуляли, где им вздумается, добывая себе еду, и нередко попадали в переделки. На Севере собак держали на привязи, чтобы те не бродили где попало и не портили инвентарь или постройки. Чтобы те не перегрызли поводок, хозяева стачивали им клыки с помощью камня или напильника. Делать это старались пораньше, ещё щенкам. Но у Фройхена были взрослые южные собаки, клыки которых были при них, так что их приходилось стачивать их только сейчас. Асаюк и Арнаври подвешивали собак Фройхена за шею, пока те не теряли сознание, потом раскрывали им пасти, сдерживая их ремнями, и стачивали зубы. Фройхен это назвал «жестокой операцией», но с радостью замечал, что собаки быстро приходили в себя после неё. Только теперь они не могли разжевать мороженое мясо, поэтому их корм приходилось резать на мелкие кусочки, которые можно было глотать целиком. Собаки дольше переваривали такое мясо, но это даже считалось предпочтительным, потому что они дольше ходили с полным желудком и реже требовали кормёжки.

Следуя на север к Нунатаку, трое путешественников наткнулись на тайник с мясом, который оставил здесь какой-то путник. Подобные находки были обычным делом: странствующие охотники часто пользовались тайниками, и согласно обычаю любой мог брать оттуда еду или пополнять запас. Но завидев этот тайник, Арнаври нахмурилась. У каждого охотника был свой стиль укладки камней, и этот принадлежал человеку, который здесь обычно не ходил, – некоему Сиглуку.

Устроившись на ночь в иглу, Арнаври решила узнать, что же происходит, и устроила сеанс ясновидения. Ритуал был древний и долгий, она напевала себе под нос и раскачивалась взад-вперёд, пока на неё не снизошло видение: кто-то недавно умер, неизвестно, кто именно. Фройхен не знал, что ему думать и верить ли в эту магию, но слова Арнаври не давали ему этой ночью спать спокойно.

На следующее утро путешественники подошли к озеру неподалёку от Инглфилд-фьорда. Зима ещё не вступила в свои права, снег освещал тусклый багровый свет, и трое путников отбрасывали длинные, жутковатые тени. Добравшись до берега озера, они ступили на лёд. На полпути к противоположному берегу они заметили впереди две далёкие фигуры, приближающиеся к ним.

Фигуры всё приближались, и Фройхен со спутниками обсуждали, как им быть. Путешественники обычно не встречались в этих местах, поскольку дичи здесь было мало. (Сами они отправились этим путём, потому что это была короткая дорога к стаду карибу, которое они надеялись найти у Нунатака.) Не то чтобы путники боялись чужаков – но не хотели напугать или смутить их своим появлением, ведь люди в этих глухих местах обычно не желают быть замеченными.

Вскоре Асаюк и Арнаври разглядели своих знакомых, мужчину по имени Одарк и женщину по имени Меко. Арнаври заметила Фройхену, что странно было встретить их вместе: у Меко был муж, Увисакавсик. Раз женщина путешествует в такой глуши с посторонним мужчиной, значит, они что-то скрывают.

Наконец встреча состоялась, но она была совсем не дружеская. Одарк окинул Фройхена подозрительным взглядом и резко спросил, кто он такой и зачем он здесь. Фройхен пустился было, как привык, рекламировать свой торговый пост и выгодные сделки, но Одарк остался равнодушен. Только имя Расмуссена помогло делу: инуит немедленно расплылся в широкой улыбке. Кнуда знают все, и врагов в Гренландии у него нет!

Как только напряжение спало, путники завели дружескую беседу и, недолго думая, решили дальше идти вместе. Одарк и Меко рассудили: раз Фройхен – друг Расмуссена, в ближайшем поселении устроят большой праздник в его честь. Такое пропустить нельзя!

Когда объединённый отряд добрался до ближайшего поселения, там и правда устроили весёлый праздник в честь их прибытия, подавали варёное мясо карибу, сушёное мясо нарвала и ферментированное мясо тюленя (Фройхен его наконец распробовал). Он радовался обществу гостеприимных инуитов, но что-то всё-таки не давало ему покоя: ему казалось, что Одарк и Меко что-то недоговаривают. Фройхен догадывался, что узнает их секрет нескоро: инуиты любили выдержать большую паузу, прежде чем поделиться большими новостями, в то время как европейцы или американцы выбалтывали всё первым делом. «Ничто так не радует эскимоса, как сидеть тихонько, зная, что в любую минуту он может обрушить на собеседника сенсационную новость», – писал об этом Фройхен.

Два дня прошли в пустяковых беседах, и наконец Фройхен кое-что выведал о своих попутчиках. Арнаври не ошиблась: Меко и правда была замужем за мужчиной по имени Увисакавсик, но он почему-то не появлялся, и никто не заговаривал о нём, а ведь Увисакавсик был одним из лучших охотников в поселении. Через некоторое время Фройхен наконец узнал всю правду.

Увисакавсик когда-то служил проводником Роберту Пири и был в числе тех инуитов, которых Пири взял с собой в Штаты в 1897 году. (Это его отправили обратно в Гренландию после того, как инуиты заразились туберкулёзом.) В Америке Пири иногда возил Увисакавсика с собой на туры лекций: если с тобой на сцену поднимается живой эскимос, весь закутанный в меха, билеты раскупают как горячие пирожки. Во время таких путешествий Увисакавсик повидал больше Америки, чем большинство американцев. Вернувшись в Гренландию, он горел желанием поделиться своими приключениями. В Нью-Йоркской бухте нет айсбергов, зато там теснятся сотни кораблей. А в городе люди живут друг на друге в многоэтажных домах, как в Гренландии гнездятся на скалах птицы. А уж как люди передвигаются! В подземных поездах, для которых не нужно тягловых животных. Но самое диковинное – это телефоны, по которым можно разговаривать с человеком на большом расстоянии через длинный провод.

Соседи Увисакавсика внимательно слушали его рассказы, но немногие им верили. У инуитов возникала масса вопросов: а откуда люди там берут столько дерева, чтобы строить все эти корабли? Разве может голос передаваться по проводу? Зачем людям передвигаться по тоннелям: ведь их сначала нужно выкапывать! Услышав ответы на свои вопросы, скептики чаще всего приходили к выводу, что Увисакавсик врёт. Они даже решили, что он повредился умом, и временно изгнали его за пределы поселения, пока не придёт в себя.

Но когда Увисакавсик вернулся, оказалось, что изгнание не вправило ему мозги: напротив, он стал наглее и только больше настаивал, что белые люди во многом превосходят инуитов. По его словам, некоторые белые люди даже не едят мяса: странный предмет для восхищения, учитывая, что Увисакавсик был очень хороший охотник. К тому же он не желал отказываться от некоторых привычек, которые перенял у Пири. Например, достигнув Северного полюса, Пири воткнул в землю немало флагов: флаг США, флаг Военно-морской лиги, флаг Красного Креста, флаг Дочерей американской революции и, наконец, флаг своего студенческого братства в колледже Боудун, «Дельта Каппа Эпсилон». Увисакавсик тоже хотел себе флаг, так что он поставил у своей хижины флагшток и поднял на нём медвежью шкуру. Соседи боялись, что это распугает медведей, на которых они охотились.

Но самое главное, что беспокоило соседей, – так это убеждённость Увисакавсика, что ему нужна ещё одна жена. Во время «ссылки» он добыл много хорошего меха и теперь заявлял, что у Меко не хватает рук, чтобы его обработать. Увисакавсик требовал многого: в поселении было мало незамужних женщин. Наконец Увисакавсик решил украсть жену у мужчины по имени Сиглук. Тот не смог воспротивиться, потому что боялся выступить против сильного охотника. Заполучив его жену, Увисакавсик продолжал издеваться над Сиглуком, а тот мог разве что молча кипеть от ярости. Всем было ясно, что рано или поздно Сиглук захочет отомстить.

Прежде Фройхен редко видел, чтобы мужчина-инуит брал себе в жёны нескольких женщин. Обычай этот нередко разжигал конфликты между мужчинами. Во многих инуитских поселениях женщин не хватало: мужчин ценили больше, поскольку те выполняли социальную роль охотников, и в голодное время девочек нередко убивали во младенчестве. «В былые времена это был вопрос выживания, – объясняет Фройхен в своей «Книге об эскимосах», антропологическом труде, который он написал в поздние годы. – Представьте себе край, где не существует пенсий и нет никакой возможности заработать деньги, где жизнь тяжела. Когда вы состаритесь и станете слишком слабы, чтобы охотиться, единственный способ защитить себя от верной голодной смерти – это иметь сыновей, которые возьмут вас к себе и помогут дожить ваш век в довольстве» [5].

К несчастью для Сиглука, в поселении охотились группами, поэтому ему приходилось регулярно видеть Увисакавсика, который не упускал случая прилюдно подразнить и высмеять его.

За три дня до того, как в поселение пришёл Фройхен со своим отрядом, Сиглук не выдержал и решил действовать. Увисакавсик вышел на охоту в каяке, Сиглук приблизился к нему вплотную, вскинул винтовку и спустил курок.

Эхо от выстрела повисло в воздухе, а по парке Увисакавсика расползалось красное пятно. Сиглук попал ему в плечо и не убил врага: его каяк слишком сильно качало, и он не смог прицелиться. Когда Увисакавсик сообразил, что случилось, он схватился за свою винтовку, собираясь выстрелить в ответ. Он уже наводил оружие на Сиглука, когда на месте действия появился третий каяк: Одарк, друг Сиглука, бесшумно подобрался к Увисакавсику со спины и поднял свою винтовку. Он выстрелил первым. Череп Увисакавсика с оглушительным взрывом треснул, и в воздухе повисла кровавая дымка. Тело его безвольно свесилось с борта каяка, на месте затылка – отвратительная мешанина из костей, мозга и крови.

Дело было сделано. Сиглук и Одарк решили поделить жён Увисакавсика между собой: жена Сиглука вернётся к нему, а Одарку достанется Меко. Последние двое спешно ушли из поселения, чтобы найти себе пристанище в другом месте, и через несколько дней на замёрзшем озере встретили отряд Фройхена.

Когда они закончили рассказ, Фройхен поглядел на мясо, которое ел, и понял, что его добыл Увисакавсик – уже покойник – на своей последней охоте. Одарк, познакомившийся с Фройхеном несколько дней назад, теперь говорил с ним как со старым другом. Сначала он опасался Фройхена, потому что знал, что белые не одобряют убийства врагов: вдруг Фройхена послали, чтобы наказать Одарка? Но теперь-то он видел, что Фройхен просто хотел познакомиться с соседями и рассказать о торговом посте!

Сам Фройхен понятия не имел, как отнестись к услышанному и что ответить Одарку. К счастью, он не успел снова попасть впросак: вмешались Асаюк и Арнаври и уверили Одарка, что никому в датской Гренландии не известно об убийстве. Фройхен просто охотился неподалёку.

Глядя, как светлеет лицо Одарка, Фройхен понял, что инцидент исчерпан. Обычаи, которые он пока не вполне понимал, гласили, что правосудие свершилось, и ни у кого из местных не нашлось возражений. Когда Фройхен описывал эти события, исход их как будто не беспокоил и его самого: он не осудил инуитов и не выразил ни возмущения, ни ужаса. Да, он удивился, узнав, что Одарк убил человека, но к тому времени Фройхен уже заключил, что Одарк ему симпатичен, и проще всего было не изменять этой симпатии. С этого странного происшествия началась близкая дружба на всю жизнь. Фройхен называл Одарка «одним из самых достойных людей, каких встречал». Однако убийство не обошлось без печальных последствий.

Когда Фройхен и его спутники узнали об убийстве, Арнаври заторопилась обратно в Туле. Там жил брат Увисакавсика, Самик, и она беспокоилась, как бы он не решил отомстить за брата: тогда начнутся убийства, которые трудно будет остановить.

Когда Фройхен и его спутники добрались до Туле, там все уже знали, как погиб Увисакавсик: Сиглук побывал в поселении и всем об этом рассказал. Самик и правда в гневе носился по округе, вынашивая план отмщения. У плана этого была извращённая логика: раз Сиглук помог Одарку убить его брата, Самик теперь убьёт младшего брата Сиглука, которого любили все соседи и который никак не был замешан в происшествии. Вся деревня сходила с ума от тревоги.

Но прежде чем Самик успел что-либо предпринять, вмешался Кнуд Расмуссен. Сиглук пришёл к нему за советом и признался, что подумывает, не убить ли Самика первым. Хорошо представляя, что это запустит бесконечную череду кровной мести, Расмуссен попросил Сиглука подождать. Затем разослал всем вовлечённым в конфликт просьбу собраться в фактории для мирных переговоров.

Пока люди устраивались в помещении, Расмуссен раздавал всем кофе и табак. Он хотел, чтобы переговоры прошли в дружелюбной атмосфере. Когда все расселись, он произнёс длинную речь, оплакивая смерть своего друга Увисакавсика – славного охотника, безвременно ушедшего из жизни. Но кровопролитием делу нельзя помочь. Конечно, Самик хочет отомстить за брата, но – Расмуссен посмотрел Самику прямо в глаза – разве это вернёт Увисакавсика к жизни? Расмуссен утверждал, что самый мужественный поступок в такой ситуации – оставить человеку жизнь, когда у тебя есть полное право отнять её. Милосердие требует настоящей силы духа, и тот, кто найдёт в себе милосердие, – поистине достойный человек.

Как только Расмуссен умолк, последовала долгая и жаркая дискуссия. Рассмотрев вопрос со всех сторон, Самик согласился не искать мести. Все присутствующие поздравили его с этим решением.

Добившись перемирия, Расмуссен продемонстрировал ещё одну выдающуюся способность: он ловко умел извлекать выгоду из напряжённых ситуаций. Прежде чем переговорщики разошлись, Расмуссен попросил каждого скрепить общее решение, предоставив ему пять песцовых шкур в знак удовлетворения. Пушнина идёт на благо торговому посту, объяснил он; а что на благо торговому посту – то на благо сообществу. Погиб хороший охотник, но не будем же мы из-за этого убивать больше охотников! Ведь торговому посту нужна пушнина.

12. «Красота нашей земли не даётся даром»

Остаток 1910 года прошёл благополучно, без убийств и раздоров. Фройхен и Расмуссен большую его часть провели в путешествиях и торговле мехами. Образ жизни их почти не отличался от образа жизни местных – разве что в дорогу они брали с собой фонограф. Каждый вечер Расмуссен осторожно ставил иголку на звуковую дорожку и заводил оперу. Когда начиналось пение, Расмуссен вторил ему. Студентом он мечтал стать оперным певцом и даже брал уроки у известного артиста Лаурица Тёрслеффа. Тот как-то пригласил на репетицию Расмуссена оперную звезду Вильгельма Херольда, но юный певец не произвёл на него большого впечатления. «Вашим баритоном мир не покорить, – сказал он. – Впрочем, способности у вас есть, и их можно развивать». Способности у Расмуссена правда были, но работать над ними не хватало терпения, поэтому он выбрал стезю полярного исследователя.

В последние месяцы 1910 года Фройхен по-настоящему пристрастился к местной кухне: первые знакомства с ней его не вдохновили. Но теперь он привык к сырому и ферментированному мясу и полюбил его уникальный вкус. На мысе Йорк Фройхен познакомился с kiviaq, блюдом, которое приводило в ужас многих европейцев: а между тем, по словам Фройхена, это было «самое праздничное кушанье, какое может подать вам эскимос». Угостил им Фройхена охотник по имени Ангутидлуаршук, который любил потчевать гостей с особым шиком. Гастрономическое представление началось с того, что охотник притащил к себе в дом здоровенную тушу тюленя, тщательно освежёванную так, чтобы не повредить шкуру и оставить на туше слой жира: операция эта требовала ловкого владения ножом. Туша была фарширована сотней чистиков: это маленькие арктические птицы величиной не больше скворца. Их мариновали в тюленьей туше целый год, пока белые пёрышки их не становились розовыми, а мясо нежным, как масло. Когда птицы были готовы, их подавали к праздничному столу: самым лучшим способом употреблять их было лёгким движением очистить тушку от перьев, высосать из-под кожи жир и потом проглотить целиком. Вкус напоминал лакрицу или перезрелый сыр: «ни на что не похожий вкус», как описал его Фройхен. Когда трапеза закончилась, гости дружно и громко рыгнули: так они давали понять, что оценили пиршество по достоинству. Охотник и его жена Итурашук радостно улыбнулись в ответ, гордые тем, что застолье удалось на славу. Фройхен наблюдал за Итурашук весь вечер и заметил за ней странную привычку: всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал с ней, она переводила тему на детей. Когда Фройхен похвалил застолье, она ответила: «Кое-кому в этом доме грустно, что дети не могут подойти и получить свою порцию». Гости заговаривали о чём-нибудь другом – о погоде, о торговом посте, об охоте, но Итурашук каким-то образом удавалось вернуться к теме детей. Фройхен терялся в догадках, но вскоре узнал причину её странного поведения.

Раньше Итурашук была счастливо замужем за другим человеком. Они с мужем жили на острове Герберта (Qeqertarsuaq) в заливе Инглфилд: это был большой и малонаселённый остров. У супругов было пятеро маленьких детей, и они вели трудную, но счастливую жизнь – до одного злосчастного дня поздним летом, когда тело мужа вынесло на берег. Его каяк перевернулся, и он утонул.

Итурашук оказалась в тяжёлом положении. Еды оставалось немного: муж даже не успел принести домой дичь, которую добыл на соседних островах. Своей лодки у неё не было, и выбраться с острова она не могла, а родных и друзей можно было ждать в гости только с наступлением морозов. Ей оставалось только ждать, когда море встанет, и перейти на Большую землю, а пока перебиваться чем придётся. Вскоре она с детьми уже питались мясом ездовых собак, потом в ход пошли кожа животных и одежда. Итурашук и дети так исхудали, что казались прозрачными. Дети плакали от голода, и Итурашук тоже плакала, но скрывала от детей слёзы. Наконец у неё не осталось другого выхода. Убийство детей было крайней мерой, и о таком редко говорили. Умереть от рук родителей было ужасно – но всё же это считалось лучшей участью, чем голодная смерть.

Двенадцатилетняя дочь Итурашук и восьмилетний сын помогли матери удавить троих младших. Потом дочь накинула петлю себе на шею и покончила с собой. Настал черёд сына, но он вдруг передумал и сказал, что лучше попытается выжить, пусть и питаясь травой и кроличьим навозом. Итурашук не стала с ним спорить – да и разве она посмела бы.

Мать и сын кое-как дожили до зимних заморозков: они были истощены почти до смерти, рёбра просвечивали сквозь кожу, словно остов погибшего корабля. К счастью, когда море встало, их спас Ангутидлуаршук: он пришёл на остров поохотиться. Он выходил Итурашук и её сына и через некоторое время взял её в жёны. С тех пор Итурашук была одержима детьми. Она всё время ворковала над чужими детьми, горячо любила их и говорила только о детях.

Страшная судьба Итурашук произвела глубокое впечатление на Фройхена. Детоубийство было для него прежде абстрактной концепцией: он никогда не встречался с ним лицом к лицу, – а теперь перед ним сидела женщина, для которой детоубийство было кошмарной реальностью.

Фройхен часто будет использовать историю Итурашук, чтобы проиллюстрировать суровые условия жизни в Арктике. Конечно, он хотел надеяться, что такие ужасные примеры впредь будут существовать только как поучительные истории для слушателей и для него самого. Однако это был эффективный способ вызывать у европейцев эмпатию к жителям Крайнего Севера. Стереотипные инуиты в глазах «цивилизованных людей» никогда не унывали и всё время шутили, а жизнь их проходила в некой «детской» благости, как описывал их высокомерный Пири. Фройхен же хотел донести, что, хоть инуиты и были самыми жизнерадостными людьми, каких он встречал, их неукротимый оптимизм зачастую служил им защитой от страшной боли. В качестве дополнительного аргумента он приводил слова одной инуитки, которая пыталась объяснить ему, почему они живут в таком суровом краю. «Почему мы здесь живём? Мы все знаем, что это самая прекрасная земля на свете и жить лучше всего здесь. Но красота нашей земли не даётся даром».

В начале 1911 года Туле постигла череда невзгод. Сначала беда случилась с мальчиком, который катался на санках у обрыва, сорвался в море и тут же утонул. Потом другой мальчик случайно повесился, когда они с друзьями в шутку душили себя: им было любопытно испытать ощущение полёта, которое от этого появлялось (также известно, что подростки-инуиты использовали удушение, чтобы вызвать у себя сексуальное возбуждение)[6]. Третья беда постигла мужчину по имени Аватангуак: он сопровождал Фройхена, когда они ехали на упряжках через залив Мелвилл, и вдруг провалился под лёд. К сожалению, Аватангуак умер, прежде чем Фройхен успел доставить его в Туле.

В такие времена, когда напасти преследуют людей на каждом шагу, те невольно задумываются, почему так происходит. Может, что-то повредилось в мироздании? Или на них прогневались духи?

После всех бед, которые постигли Туле, старейшина Соркак объявил, что отправляется в мир духов, чтобы попросить у них ответа. Фройхена, в котором уже видели почти своего, тоже пригласили на сеанс.

Сначала Соркак ушёл в горы и там постился, готовясь к церемонии, сочиняя обращение к духам. В это время остальные построили огромное иглу. Внутреннее его убранство состояло из пёстрых шкур, которые источали мускусный запах, и от этого казалось, что находишься в чреве какого-то гигантского чудовища. Когда Соркак вернулся в поселение, его провели внутрь, раздели донага и связали руки и ноги так крепко, что ремни из тюленьей кожи почти рассекли ему плоть. Все лампы в иглу погасили, оставив только один жёлтый огонёк, у всех на лицах плясали тени.

Сидели в абсолютной тишине – только раздавалось чьё-то дыхание. Фройхен уже потерял счёт времени, когда наконец услышал голос Соркака: тот завёл песню и пел всё громче и громче. Потом забили в барабан, сначала мягко, потом всё энергичнее и энергичнее, пока все шкуры на стенах не затряслись. Когда вибрировала уже вся постройка, присутствующие тоже начали петь, а Фройхена поглотил гипнотический транс. Столько тёплых человеческих тел в таком узком пространстве: он словно попал в сауну. Он вбирал в себя ритм, темноту, мускусный запах соседей.

Потом всё стихло. Фройхен открыл глаза и не увидел Соркака, хотя голос его всё ещё звучал в помещении. «Лицо каждого мужчины и каждой женщины выражало экстаз, – вспоминал Фройхен. – Щёки у них были впавшие, глаза горели ярким огнём. Они широко разевали рот. Все были раздеты по пояс, чтобы легче переносить духоту. Они раскачивались из стороны в сторону в такт песни, ритмично встряхивая головой». Мужчина по имени Крилернек упал на землю и зашёлся в каком-то спазматическом танце, словно птица, угодившая в сеть. Остальные кричали на него и заражались его безумием, пока все не забились «в истерическом припадке, словно скот при виде волков» – так это описал Фройхен.

Гул голосов перекрыл пронзительный визг. Фройхен обернулся и увидел женщину по имени Ивалу, не старше шестнадцати-семнадцати лет: она прижалась к нему обнажённым станом. Она касалась Фройхена, но не сводила глаз с Крилернека, который всё ещё корчился на земле. Длинные волосы Ивалу выбились из высокого пучка у неё на голове и колыхались в такт её трясущимся грудям.

Фройхен оглядел присутствующих, посмотрел им в лица, «в которых едва узнавал тихих, невозмутимых людей, пришедших в Туле торговать». Ничего подобного этой церемонии он никогда не видел. «Откуда явилась во мне эта тяга к мистицизму?» – спрашивал он себя после. Однако что-то знакомое виделось ему в ритуале – какая-то первозданная духовность, которую разделяют многие человеческие культуры. Кнуд Расмуссен описывал похожие впечатления: «Философия их, пусть не тронутая влиянием цивилизации, всё-таки содержит много современных европейских тенденций: самовнушение, спиритические сеансы, каталепсия. Поэзия их во многом похожа на нашу, как и религия, и фольклор, часто являют мотивы и даже фразы, напоминающие нашу раннюю религиозную литературу».

Когда церемония закончилась и все угомонились, мужчина по имени Крисук вдруг вскочил и «закричал вороном и завыл волком, словно помешанный». Размахивая руками над головой, он носился по помещению, как метеор, и остальным приходилось отбиваться от его натиска. Когда одержимый подскочил к Фройхену, тот оттолкнул его к Ивалу. Она закричала, но не от ужаса, а от восторга – на языке, которого Фройхен не понял. «Если и существует глоссолалия, то я стал ей свидетелем», – написал он об этом явлении. Ивалу была в это время уже совсем раздета.

Люди дошли уже до совершенного исступления, когда Крисук вдруг разрядил обстановку: он ударился в стену иглу и выскочил наружу, оставив за собой неряшливую дыру, через которую пахнуло морозным воздухом. Одержимый исчез в ночи, и голос его скоро угас вдалеке. Дыру заделали, оставшиеся разделись донага, и барабаны снова часто забили. «Я больше не мог оставаться бесстрастным наблюдателем, – писал Фройхен. – Обнажённая Ивалу лежала на мне, я чувствовал, как кто-то пожёвывает мои волосы, царапает мне лицо. Шум, запах обнажённых тел и таинство ритуала застали меня врасплох» [7].

Настроение в иглу снова изменилось: теперь взволнованно ждали чего-то. Кто-то объявил, что Соркак возвращается из мира духов, и пение стало тише, превратившись в приглушённые стоны. Потом на пороге появился Крисук – голый, дрожащий от холода и смущённый: ему было стыдно за то, как он вылетел наружу словно угорелый, пробив дыру в стене. На цыпочках он пробрался внутрь и нашёл себе местечко потеплее: между двумя грузными женщинами, которые тут же завизжали, когда холодный как лёд Крисук втиснулся между их потных животов.

И тут лампу погасили – наступила кромешная тьма. Все притихли, и звучал только голос Соркака. Наконец кто-то спросил его, какие тайны открыли ему духи, узнал ли он причину, почему их преследуют несчастья.

«Смерти пока не будет, – отвечал Соркак. – Великая Природа смущена присутствием двух белых, которые поселились среди нас, и отказывается открывать мне истинную причину своего гнева. Но мы избежим великой беды, если до захода солнца осенью женщины не будут есть мясо моржих».

На этом церемония завершилась. Кто-то прошёлся по иглу и зажёг все лампы, как хозяин ночного клуба зажигает свет во время закрытия.

Все тихонько оделись и вышли на воздух. Только Фройхен остался ещё на несколько минут, переживая впечатления. Это было незабываемо: прекрасное, жуткое, эротическое действо. В своих заметках он игнорировал слова Соркака: «Великая Природа смущена присутствием двух белых, которые поселились среди нас» – и не старался понять, каким образом диета из самцов-моржей для женщин избавит поселение от бед. Он описывает только то, что испытывал во время церемонии и как она повлияла на него. «В такие моменты я сознавал, что в этих людях скрыта великая сила, – написал он об инуитах, с которыми жил. – Я решил узнать как можно больше о том, какие ещё чудеса таятся в их душе».

13. «Жизнь теряется в туманной дали»

Лето сменило весну, таяние ледников принесло с собой корабли, новые товары и – самое важное – вести из внешнего мира. Фройхен и Расмуссен днями напролёт вскрывали мешки писем: они пропустили целый год, полный событий. Фройхен с радостью читал письма от родных, а в особенности – от своей возлюбленной Микеллы Эриксен, которую скоро ждал в Гренландии. На первом корабле её не оказалось, но Фройхен надеялся, что она хотя бы сообщит, когда прибывает.

Фройхен не был свободен, но жители Туле считали иначе. Микеллы ведь не было рядом с ним, так что инуиты не видели в них пары. Для инуитов было важно, чтобы двое жили вместе: это представление было частью сложной полигамной системы обмена супругами. Когда мужчины уходили в долгие охотничьи экспедиции, жёны, которые оставались дома и заботились о детях, часто жили и спали с другими мужчинами, а бездетные женщины помоложе отправлялись вместе с охотниками. Всё это сопровождалось сложным комплексом норм и обычаев, но к самому сексу относились просто – как к естественной человеческой потребности. Поэтому жители Туле предполагали, что Фройхен вполне может заниматься сексом, пока Микеллы нет рядом.

В культуре инуитов считалось нормальным, чтобы женщина предлагала секс мужчине, и вскоре Фройхен стал предметом пристального внимания Вииви, молодой женщины, которую они с Расмуссеном наняли в домработницы. Фройхену, впрочем, она не нравилась: её внешность не привлекала его.

«Однажды ночью она попыталась заставить меня разделить с ней ложе, – вспоминает Фройхен. – Тогда я понял, что пора на время удалиться из дома». Он отправился навестить соседние поселения и обменять там товары на пушнину.

Во время этого путешествия Фройхен не раз попадал в похожие ситуации. В одном поселении охотник по имени Майарк представил Фройхену свою дочь Арнаннгуак, уверяя, что она самая красивая девушка в округе. Не успел Фройхен и глазом моргнуть, как Арнаннгуак стояла перед ним совсем голая, а отец её, «словно работорговец, расхваливал её прелести». «Да, что поделать, она косоглаза, – признавал Майарк, – но это даже лучше, ведь Фройхену не придётся тратить время на соперничество с другими мужчинами!» По словам Фройхена, «он больше жалел девушку, чем себя».

Фройхен не хотел брать Арнаннгуак в жёны, но, чтобы объяснить это Майарку, требовалась изощрённая дипломатия. Фройхен рисковал оскорбить отца, отказавшись от его предложения, и обидеть дочь, отвергнув её. Фройхен наконец рассудил, что лучше всего сослаться на то, что скоро он воссоединится с Микеллой. Он только надеялся, что не соврал.

В начале июня, охотясь на птиц и собирая яйца на острове Саундерс, Фройхен вдруг увидел в заливе Северной Звезды китобойное судно «Утро»: оно прокладывало себе дорогу через последние зимние льдины, словно футбольный нападающий, прорывающийся через усталых защитников. На борту снова не оказалось Микеллы Эриксен, зато Фройхену передали от неё письмо. Боясь того, что может в нём содержаться, он решил сразу не вскрывать его.

Вместо этого он провёл день, читая и перечитывая письма от родных: было чудесно погрузиться в знакомые объятия семейных симпатий и сплетен. Слова родных живо напомнили Фройхену мир, который он покинул: людные рынки, вкусные пироги – Дания, какой её описывал Ханс Кристиан Андерсен. Фройхену написал каждый из его шестерых братьев и сестёр, а также отец и мать: с обоими Фройхен был очень близок. Мать Фройхена была более эксцентрична, чем муж, и часто рассказывала о бурном прошлом собственного отца, в то время как Лоренц Фройхен был скорее человек приземлённый. Родители Лоренца тщательно приготовили ему спокойную жизнь торговца: прибыльная профессия позволяла кормить семью. Но Лоренц не хотел таким же образом влиять на будущее Петера: напротив, он позволил сыну самому искать дорогу в жизни. Когда Петер был мал, Лоренц брал его на длинные прогулки и позволял сыну увлекаться всем, что тот видел: будь то интересные насекомые или особенно ветвистое дерево. Если бы не поддержка и терпимость Лоренца, Петер мог бы и не оказаться однажды в Гренландии. Теперь он был так далеко от дома – и скучал, очень скучал по родным и по семейной жизни, о которой напомнили ему письма. Может быть, когда Микелла всё-таки приедет к нему, тоска по дому немного утихнет. Но вскрывать её письмо он всё ещё страшился.

Письма из дома пришли и Расмуссену. Дагмар сообщала мужу, что у них родилась вторая дочь, Инге. Она появилась на свет в марте, примерно через девять месяцев после отъезда Расмуссена.

Вместе с письмами друзья получили газеты и журналы, из которых узнали о достижениях других исследователей. В январе Руаль Амундсен высадился в Антарктике и отправился к Южному полюсу; американский путешественник Хайрам Бингем открыл для западной цивилизации развалины Мачу-Пикчу; американский авиатор Юджин Эли впервые посадил самолёт на палубу корабля – это был корабль «Пенсильвания» в гавани Сан-Франциско, и авиация теперь претендовала на видное место в арсенале путешественника.

Фройхен вскрыл письмо от возлюбленной только вечером, и его лицо осветила улыбка: она собирается прибыть позже этим же летом, поплывёт на корабле, который должен привезти новые товары для торгового поста. Фройхен был вне себя от счастья: «Она хочет разделить со мной жизнь, какая нам ни уготована! Она хочет жить в моём доме, как бы жалок он ни был, и стать гренландкой!»

Остаток лета Фройхен и Расмуссен прожили в совершенном счастье. Одно хорошо, когда почта приходит редко: если получаешь хорошие новости, можно смаковать их долго, не страшась перемен к худшему, ведь о них всё равно не узнаешь. Фройхен готовился к приезду Микеллы, предвкушая этот радостный день. Когда он не был занят грёзами, они с Расмуссеном охотились в каяках на морскую живность или выходили в море на небольшой парусной лодке и посещали соседние острова. Лето подходило к концу, и они не сводили глаз с горизонта, ожидая корабль Микеллы.

Пришёл сентябрь, а они всё ещё ждали. В середине месяца начали тревожиться. На свободное море в заливе можно было рассчитывать только в августе: позже в любой момент залив мог сковать лёд. Ждали не только Микеллу: им везли крайне необходимые вещи, в особенности они нуждались в спичках, гвоздях и кофе. С каждым днём тревога друзей всё усиливалась. Наконец Фройхен не утерпел: он решил выйти в море на парусной лодке и пересечь залив в надежде услышать вести о корабле Микеллы. Опасно было отправляться на таком утлом судёнышке – но по крайней мере Фройхен сможет закупиться нужными вещами на юге, если корабль Микеллы в самом деле не прибудет.

Не успел Фройхен ступить ногой на остров Саундерс, как увидел в небольшой гавани шхуну, стоящую на якоре. Она в самом деле задержалась в пути: потребовалось 45 дней, чтобы пересечь пролив, где уже тесно толкались льдины. Взобравшись на борт, Фройхен не нашёл там Микеллы. Но тут матрос передал ему письмо. Фройхен разорвал конверт и принялся читать… «Это было одно из тех писем, что так сложно писать: поэтому они выходят вдвойне неловкими, – вспоминал он после. – Моя возлюбленная родилась в хорошей семье, выросла в большом городе – и в последнюю минуту она решила, что суровая жизнь в Арктике не для неё».

Фройхен всё ещё сжимал письмо в руке. Горькие слова Микеллы жгли его, сердце тяжело замерло в груди. Судьба посмеялась над ним. Женщина, которая помогла ему найти деньги, чтобы воплотить в жизнь его мечты, больше их не разделяет. Все надежды Фройхена теперь лежали на дне мёртвым грузом. Его, несомненно, одолевали и другие мысли: неужели вот она, цена жизни в Арктике? Стоит ли она расставания с Микеллой?

Фройхен ещё не успел прийти в себя, когда к нему быстрым шагом приблизился капитан и прервал его грустные думы. Он сказал, что скоро снимается с якоря, чтобы не застрять здесь на девять месяцев. Фройхена прогнали с корабля. Он спустился обратно в свою лодку, думая о том, как тщательно готовился к приезду Микеллы. Теперь всё впустую. «Жизнь теряется в туманной дали, словно река, что течёт по пустынной стране», – пишет он и добавляет с изрядной долей драматизма: «Из-за Микеллы моя жизнь кончена».

Часть третья

Отсюда лёд, оттуда лёд,

Вверху и в глубине,

Трещит, ломается, гремит,

Как звуки в тяжком сне.

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Поэма о старом моряке[8]

14. «Мой мир перестроился»

Когда Фройхен вернулся в Туле, никто не спросил его о Микелле: все и так понимали, что произошло. Несколько дней он провёл в тоске, переживая разрыв с возлюбленной. Микеллу он не мог винить: далеко не каждому дано полюбить Арктику, и она, очевидно, не была таким человеком.

Некоторые, проведя время в Гренландии, остывают к ней – но с Фройхеном случилось обратное. Странным образом его тоска по Микелле ещё крепче привязала его к Гренландии. Он понял вдруг, чего на самом деле хочет. «Мой мир перестроился, – вспоминал он позже. – Я чувствовал, что всё меньше и меньше хочу возвращаться в Данию. Разве у меня там что-нибудь осталось?»

Жители Туле между тем продолжали искать Фройхену пару. Мужчина по имени Инукитсорк объявил, что отправляется в длинную охотничью экспедицию, и в качестве дружеского жеста предложил оставить свою жену Тукумерк с Фройхеном. Охотник считал, что секс и общество Тукумерк поднимут Фройхену настроение. Оставив жену у Фройхена, Инукитсорк жизнерадостно помахал обоим и ушёл восвояси. Но Фройхена затея не радовала: он всё ещё переживал из-за Микеллы. Тукумерк пыталась вывести Фройхена из хандры: ведь муж повелел ей «как следует позаботиться» о Фройхене. Но тот ничего слышать не хотел. Когда в поселении прознали о его воздержании, то решили, что он, должно быть, подхватил какую-то таинственную болезнь.

Однако Фройхену было всего двадцать пять, и вскоре он сдался. Если уж он решил, что в Гренландии теперь его дом, почему не принять все его традиции! Из толстых томов, в которые укладывались его записки, ясно, что впредь Фройхен без зазрения совести наслаждался свободными сексуальными нравами, бытующими в Северной Гренландии. Объясняя их европейцам, Фройхен старался, чтобы те поняли все нюансы. Он часто настаивал в своих книгах, что полигамия имеет мало отношения к «изменам»: это обычай, принятый в инуитском обществе. Сегодня попытки Фройхена объяснить гендерную динамику инуитов выглядят неумелыми: например, он редко ставит себя или читателя в позицию женщины; однако по сравнению с его современниками Фройхен проявлял значительное уважение к чужой культуре. Он призывал читателей отбросить предвзятость и не судить сексуальные обычаи инуитов слишком строго, в особенности не зная контекста. Например, Фройхен настаивал, что в обмене жёнами есть практический смысл: если охотник погибнет, любовник его жены сможет обеспечить его семью. Таким образом жена и дети погибшего не умрут с голоду. «Для инуитов выглядит нелепо, если мужчина ищет удовольствия только с одной женщиной, – объясняет Фройхен. – Что касается женщины, быть предметом желаний многих мужчин и удовлетворять их – большая честь для неё. Поэтому эскимосы не понимают, почему мы, белые люди, придаём так много значения их так называемому обмену жёнами». Мир инуитов был один общий на всех, и приватности там не искали. «Никто не видит ничего постыдного в человеческом теле и его потребностях… Если вы хотите понять сексуальную этику эскимосов, учтите, что для них сексуальное влечение так же нормально и естественно, как потребность в еде или отдыхе. Белые люди, заметив, что у эскимосов иное представление о морали, иногда пытаются научить их своей либо пользуются их нравами для собственной выгоды, при этом называя эскимосов «грязными язычниками». Но мораль эскимосов ничем не хуже нашей! Они строго соблюдают собственные законы, а если кто-то их нарушает, об этом смело говорят прилюдно – и нарушителя часто наказывают».

В своих дневниках Фройхен утверждает, что хотел бы завести стабильные отношения с женщиной, – однако похоже, что кратковременные сексуальные связи часто отвлекали его от этой цели. Здесь это было обычным делом для мужчин-путешественников[9]. Китобои и путешественники издавна пользовались местными сексуальными обычаями – а заканчивалось это тем, что они приносили в инуитские поселения венерические заболевания или бросали женщин одних с ребёнком. И у Роберта Пири, и у Мэтью Хансона в Гренландии остались дети, ходили слухи и про Кнуда Расмуссена, хотя доказательств этому до сих пор не найдено. Дагмар Расмуссен знала, что у мужа есть другие женщины, как знал и он, что у неё есть другие мужчины. (Супруги не находили ничего дурного в «изменах», Дагмар говорила, что это даже укрепляет их отношения, а Кнуд вёл себя с её любовниками вполне дружелюбно.) Той же осенью к Фройхену подошёл инуит по имени Таутсианнгуак и сказал: «Вижу, что ты без женщины. Моя бедная жена хочет навестить родных на севере. Она вполне может составить мужчине хорошую компанию. Путешественница она опытная: будет помогать тебе ставить лагерь и сушить одежду». Потом, опасаясь, что выразился недостаточно ясно, он добавил: «К тому же мужчине слаще спится, если с ним в мешке страстная женщина».

На сей раз Фройхен не возражал. «После горького разрыва я как никогда чувствовал себя одним целым с этими добрыми, беззаботными людьми и готов был принять их образ жизни», – вспоминал он. Ему не пришлось долго убеждать себя, и всё же приятно было учесть, что таким образом он оказывает услугу Таутсианнгуаку и его жене Ивалу, с которой Фройхен танцевал во время ритуала. По-видимому, у неё с мужем что-то не ладилось. Ивалу, которая много времени провела с командой Пири, «теперь предпочитала ухаживания белых мужчин». Может, Фройхен просто льстил себе, но рассудил, что им не повредит путешествовать вместе. Что по этому поводу думала Ивалу, он так и не указал.

Когда Фройхен собрался в охотничью экспедицию, с ним на нартах поехала Ивалу. Она села ближе к упряжке, отобрала у Фройхена хлыст и прошлась им по собачьим спинам со сноровкой, которой у того не было. Нарты понеслись через Вольстенхольм-фьорд, скрипя полозьями на заледеневшем снегу. Когда проехали несколько километров, Фройхен попытался было завязать разговор, но Ивалу не горела желанием отвечать ему. Фройхену показалось, что ей даже скучно.

– Ты боишься меня? – спросил он.

– Нет, конечно! – отвечала она. – Не разевай рот, когда у тебя нет разумных слов!

Вот вам и светская беседа.

Следующие несколько часов они ехали молча, нарушив тишину всего раз, когда потребовалось обсудить, что они будут есть на обед. Вопрос был решён быстро: мороженое мясо – но теперь, раз уж они заговорили, Фройхен хотел продолжить беседу. Он рассказал Ивалу о Микелле, о своём одиночестве и разбитом сердце, о том, как стоял на палубе «Утра» и читал её письмо. Его как прорвало: он говорил и говорил, а Ивалу молча слушала. Во всяком случае, Фройхен думал, что она слушает: когда он повернулся к ней, то обнаружил, что она уснула.

Вечером они прибыли на Гранвилль-фьорд и остановились на ночлег в пещере. Разложив свой спальный мешок, Фройхен осведомился у Ивалу, прихватила ли она мешок для себя. Но та только рассмеялась, разделась донага и забралась в мешок вместе с ним. «Позвольте же мне здесь опустить занавес и не рассказывать подробно, что произошло между Ивалу и мной», – стеснительно написал Фройхен, никого, впрочем, не обманув своими эвфемизмами.

Пока они были в пути, Фройхен чувствовал к Ивалу всё больше симпатии. Он понимал, что симпатия эта не должна перерасти в нечто большее, обычаи этого не позволяли, и всё же Ивалу ему очень нравилась. Он решил, что по крайней мере скажет ей, как много для него значит это совместное путешествие. (Через много лет он напишет роман по мотивам этой романтической поездки: «Ивалу, жена-эскимоска».) У него, впрочем, долго не хватало храбрости заговорить с ней.

На горизонте уже показался Туле, когда Фройхен решился признаться. Готовый заговорить, он повернулся к Ивалу… и не нашёл её рядом. Оказалось, что несколько секунд назад она соскользнула с нарт и ушла, ни слова не сказав на прощание. Обернувшись, Фройхен разглядел вдалеке её силуэт: она бежала домой, к мужу. По воспоминаниям Фройхена, она «смеялась и громко приветствовала всех, словно расставалась с ними всего на час, словно не случилось ничего важного».

Не один Фройхен страдал этой осенью от одиночества. У Миника были похожие трудности. Прожив с ним некоторое время, Фройхен и Расмуссен выставили его, устав от его угрюмости. Тогда Миник переселился на мыс Йорк, и друзья встретили его там через некоторое время, когда проезжали через поселение по торговым делам. Разговорившись, мужчины решили позабыть размолвку.

Миник признался Фройхену и Расмуссену, как трудно ему снова приспособиться к жизни в Гренландии. Однако, добавил он, у него есть некоторая надежда завоевать расположение женщины, которую он встретил здесь, на мысе Йорк. Избранница Миника была косоглазая Арнаннгуак, та самая, от брака с которой отвертелся Фройхен. Миник хотел жениться на ней, но существовало одно препятствие: ему негде было поселиться с молодой женой. Тут он спросил: не позволят ли Фройхен и Расмуссен ему привезти Арнаннгуак в Туле? Они могли бы на время поселиться в фактории, пока Миник не построит собственный дом.

Не видя в этом никакого вреда, Фройхен и Расмуссен согласились. Минику нужна была помощь, да и к тому же зимой они всё равно нечасто живут дома, а больше путешествуют.

Получив согласие друзей, Миник тут же женился на Арнаннгуак. Церемония была, по инуитскому обыкновению, незамысловатая: мужчина и женщина всего лишь договаривались, что они теперь женаты. Брачные соглашения в культуре инуитов были относительно непостоянны, и пышных свадебных церемоний у них не водилось. Как только брак был скреплён, молодожёны уехали в Туле, а Расмуссен и Фройхен пока остались на мысе Йорк, обменивая товары на пушнину.

В Туле Миник занялся хозяйством и начал заготавливать мясо на зиму. Вернувшись, Фройхен и Расмуссен были рады застать факторию в безукоризненном порядке, а Миника – в умиротворённом расположении духа. Он с помощью Фройхена взялся за постройку маленького флигеля.

Вскоре оказалось, что флигель незаменим, когда четверо людей пытаются зимовать в тесной фактории. Тёмная арктическая зима по-разному влияла на их биоритмы, они теперь спали в разное время, и жить вместе становилось всё труднее. Больше не существовало «дня» и «ночи», а это значило, что кто-нибудь обязательно ходит и гремит по дому, пока остальные пытаются уснуть: особенно если один человек – Петер Фройхен, который ложится спать строго по часам, а другой – Кнуд Расмуссен, который плевать хотел на время. Обстановка накалилась до такой степени, что пришлось устроить собрание жильцов, чтобы заключить мир. Порешили на том, что Расмуссен будет спать в основном здании фактории на чердаке, а Фройхен уйдёт к Минику и Арнаннгуак во флигель, поскольку те спали примерно в одно и то же время.

Но, переехав во флигель, Фройхен не нашёл покоя. Оказалось, что Арнаннгуак лентяйка: Фройхен диву давался, как человек может так много спать и так мало работать! «Самая нерасторопная девица, какую я встречал», – отозвался он о ней в дневнике. Миник, похоже, тоже не был доволен своей женой. Он всё чаще и чаще пропадал на охоте, пока наконец не объявил, что уходит в очень долгую охотничью экспедицию и не представляет, когда вернётся.

Внезапный уход поставил Фройхена в неудобное положение: он теперь остался с Арнаннгуак наедине. Фройхен не имел желания спать с ней, да и Миник не дал им позволения заниматься сексом, но Арнаннгуак всё равно беспокоилась, что подумают соседи. Несмотря на принятую полигамию, отношения между мужчинами и женщинами подчинялись строгому своду обычаев, и Арнаннгуак беспокоилась, что про неё с Фройхеном пойдут слухи. Решить проблему она попыталась, пригласив к ним жить незамужнюю девушку по имени Мекупалук.

Когда Мекупалук явилась в факторию, вид её оставлял желать лучшего: одежда висела лохмотьями, сапоги сношены до дыр, мех с чулок слез, волосы растрёпаны. Но Фройхену было всё равно: он влюбился. Больше всего в Мекупалук его очаровывал её талант рассказчицы. Когда она заводила историю, все в комнате стихали и слушали, загипнотизированные её мягким смехом. Фройхен, и сам недурной рассказчик, не мог остаться равнодушным.

Несмотря на весёлый тон, Мекупалук рассказывала о жутких событиях. Выросла она на острове Сальве, одиноком клочке суши у входа в Баффинов залив. Когда Мекупалук была маленькой, население острова скосила эпидемия: в живых осталась только она сама, её мать и младший брат. Началась до боли знакомая история выживания в Арктике: сначала съели собак, потом одежду… Маленький брат Мекупалук так страдал от голода, что, когда у матери закончилось молоко, он откусил ей соски. Матери пришлось задушить его: такая кончина казалась более предпочтительной, чем долгая и мучительная смерть от голода. (Мекупалук рассказывала, что ей было больнее видеть горе матери, чем тело брата.) Оставшись вдвоём, Мекупалук с матерью перебивались травой и кроличьим навозом, пока наконец не наступила зима. На остров пришёл охотник по имени Увдлуриак и спас их.

Фройхен восхищался этой женщиной, которая была способна рассказывать о личной трагедии с такой жизнерадостностью. Радовался он и тому, как она улыбалась ему в ответ и как подолгу смотрела ему в глаза: а ведь не он один интересовался Мекупалук, многие ухаживали за ней. Сама Мекупалук ещё была подростком – она не знала точно, в каком году родилась, – но многие её сверстницы уже были замужем, чаще всего за мужчинами намного старше их, которые показали себя хорошими охотниками и добытчиками. Конечно, Фройхен, управляющий торговым постом, тоже считался хорошим добытчиком. Заметив, сколько мужчин пытаются ухаживать за Мекупалук, Кнуд Расмуссен посоветовал другу поторопиться.

Фройхен и Мекупалук стали делиться друг с другом мелочами: он давал ей часть своего хлеба, она дарила ему новые варежки. Отношения их крепли, и Фройхен собирался с духом, чтобы сделать Мекупалук предложение. Он старался держать в голове, что здесь, в Северной Гренландии, брак не был строгим институтом, не предполагал моногамии и зачастую его правила диктовали прагматические соображения. Предложение делали просто, иногда даже не устраивали свадебной церемонии. Когда Фройхен наконец набрался смелости, он позвал Мекупалук замуж в простых выражениях: осведомился, не хочет ли она теперь спать с ним рядом. (В инуитских домах зачастую спали все вместе на одной платформе, устланной шкурами, и супруги спали по парам.) «Вот и вся свадьба», – позже написал он.

Следующим вечером, когда молодожёны прогуливались по каменистому берегу, Мекупалук сказала Фройхену, что хотела бы изменить имя. На то у неё были две причины. Во-первых, существовала традиция, по которой инуиты иногда меняли имена в честь знаменательных событий (у человека за всю его жизнь могло смениться несколько имён). Во-вторых, недавно умерла Меко, жена Одарка, и обычай гласил, что имя Мекупалук теперь не следует произносить вслух, пока дух умершей не поселится в новорождённом. Жена объявила Фройхену, что с этой минуты её зовут Наварана. С этой перемены для обоих началась новая жизнь.

15. «Что-то мочой попахивает!»

Новости свалились как снег на голову: Фройхен и Расмуссен узнали, что где-то в Северной Гренландии пропали ещё два исследователя, Эйнар Миккельсен и И. П. Иверсен, и им требуется помощь. Оказалось, что датское правительство просило друзей о помощи ещё несколько месяцев назад, но они узнали об этом только в декабре 1911 года, когда добрались наконец до дна мешка с письмами. Там они обнаружили газету, которая жизнерадостно просила читателей не беспокоиться о судьбе Миккельсена и Иверсена: верные Фройхен и Расмуссен непременно найдут их! Придя в себя, друзья осознали, что надо спешно снаряжать поисковую партию.

Они только надеялись, что не опоздали. Миккельсен и Иверсен прибыли в Гренландию в 1909 году, больше двух лет назад: они участвовали в экспедиции, которая была призвана отыскать тела Мюлиус-Эриксена и Хагена. Когда их корабль «Алабама» раздавило льдами, Миккельсена и Иверсена не было на борту: они путешествовали по северным регионам острова. Экипажу «Алабамы» удалось спастись, но ждать Миккельсена и Иверсена они не могли. К счастью, Миккельсен был опытный полярник, и это давало основания верить, что они с напарником не пропадут. Никто, к сожалению, не знал этого наверняка.

Фройхен и Расмуссен быстро придумали, что делать: они пойдут на юг, в Упернавик через Тасиусак, и выяснят подробности у местного датского правительства, прежде чем отправляться на поиски. С ними пойдёт Наварана: она была первоклассная погонщица.

13 декабря путешественники были готовы выступать. Расмуссен расстраивался, что приходится отказаться от пышного празднования Рождества, которое он давно планировал. Он обожал вечеринки и потому решил отпраздновать Рождество заранее. Поставил импровизированную ёлку и позвал друзей на пиршество: на столе были консервированный запечённый гусь и бисквит. Единственные гости, оставшиеся не в восторге от торжества, были два миссионера: в их глазах переносить Рождество, чтобы оно не мешало мирским планам, было настоящим святотатством.

На следующее утро Фройхена разбудили крики откуда-то за пределами его тёплых меховых одеял. Протирая глаза, он заковылял наружу – и увидел целую толпу инуитов, сгрудившихся вокруг какого-то человека. Оказалось, тот только что прибыл с мыса Мелвилл. С круглыми от восторга глазами он сообщал потрясающую новость: в Имналгуссаке происходит savssat – забивают нарвалов!

Все в поселении обрадовались этой новости. Опомнившись, Фройхен тут же бросился в гущу событий. Для такого предприятия требовался каждый сильный мужчина: спасательная экспедиция подождёт день-другой. Фройхен не пропустит свой первый savssat.

По сей день мы знаем больше о далёких галактиках, чем о существе под названием нарвал: это китообразное, которое большую часть жизни проводит в Арктике, трудно наблюдать вблизи – несмотря на то, что в длину оно достигает пяти метров и весит до одной тонны. В былые времена самцы нарвала высоко ценились из-за костяных бивней: их иногда выдавали за рог единорога и продавали за баснословные деньги. Порошок из рога нарвала считался целебным: люди верили, что он лечит от эпилепсии, импотенции, слабоумия и других недугов. Бивни нарвала стали символом рыцарей и королей. В 1603 году они появились на гербе Иакова I; а в 1671-м король Кристиан V принял корону Дании, сидя на троне из бивней нарвала.

Инуиты относились к нарвалу более прагматично. Для них нарвалы были просто морской дичью, заходящей в их края. Вид у них в самом деле был внушительный, но инуиты более грандиозным считали белого медведя, волка или даже ворона. Жир нарвала горел ярким жёлтым пламенем, а одной тушей можно было кормить собачью упряжку целый месяц.

Приближаясь к месту savssat, Фройхен видел огромные груды мяса, жира и бивней, сваленные на льду. Из-за нежданной вспышки мороза замёрз вход во фьорд, и стадо нарвалов оказалось в ловушке: лёд уже сильно разросся, и им не хватало дыхания преодолеть преграду под водой. Лёд всё наступал, полынья становилась всё уже, и вскоре нарвалы уже толкались в узком пространстве, отчаянно хватая воздух. Такие случаи были редкой удачей: охотникам ничего не стоило забить нарвалов.

Когда Фройхен добрался до Имналгуссака, вода во фьорде была багровой от крови. Фройхену было жаль «бедных животных», однако он радовался, что охотникам удалось набить столько мяса: у поселения долго не будет проблем с пропитанием, может, не придётся даже ходить на моржей на север в этом году.

Били нарвалов несколько дней. В серебристом лунном свете светло-розовая нарвалья шкура казалась мертвенно-бледной. Моряки издавна утверждали, что нарвалы окрашены словно трупы людей: даже название «нарвал» (nar – whal) складывается из старых норвежских слов «труп» и «кит». Хотя животные панически бились в воде перед Фройхеном, он чувствовал, что нарвалы не боялись их: «удар гарпуна был ничто по сравнению со смертельной нехваткой воздуха. Забить нарвалов было почти актом милосердия: иначе они задохнулись бы или замёрзли бы насмерть, выбравшись на лёд».

Когда бойня закончилась, охотники рухнули на землю измождённые. Пора было спать. Забили почти двести нарвалов: когда охотники проснутся, можно будет везти домой жир, мясо и бивни.

Охотники спали необычайно крепко, словно убитые. Когда же наконец проснулись, то обнаружили, что их добыча пропала. Все так крепко спали, что не заметили, как треснул лёд и мясо унесло в море. Это была настоящая трагедия – однако Фройхен с удивлением заметил, что инуитов она не подкосила. Вот ещё одна черта, которую он очень уважал в инуитах: они стойко выдерживали удары судьбы. По дороге домой один охотник даже пошутил, желая приятного аппетита белым медведям, которые найдут их добычу.

Это был важный урок: сохранять спокойствие в трудную минуту. Фройхен и Расмуссен не раз припомнят его, отправившись на поиски Миккельсена и Иверсена.

После охоты на нарвалов Фройхен, Расмуссен и Наварана отправились в опасное путешествие через залив Мелвилл в Упернавик, где сидел датский чиновник, которого они надеялись расспросить о судьбе исследователей. Но когда они явились к нему, чиновник признался, что ничего не слышал о Миккельсене и Иверсене. Впрочем, он пригласил путников провести ночь в его доме и угостил ужином. На столе, покрытом белой скатертью, стоял настоящий фарфор, и гости ели начищенными до блеска вилками и ножами.

Фройхену было любопытно, как поведёт себя Наварана в подобной роскоши: она никогда раньше не бывала в Южной Гренландии. Друзья предупредили её, что южане порой воротят нос от северян, высмеивают их одежду и устаревшие обычаи. И верно: не успела она ступить ногой на землю, подконтрольную Дании, как тут же услышала: «Kuisimangitut tikeqisit!» – «Некрещёные идут!» (На юге многие гренландцы приняли христианство и считали северян «язычниками».) Но у Навараны был наготове остроумный ответ на оскорбления. Она слышала, что некоторые южане ещё используют вёдра с мочой, в то время как северяне уже отказались от этой практики. Так что, услышав насмешки, она втягивала носом воздух и говорила: «Что-то мочой попахивает!» Обидчики тут же отступали.

Проснувшись следующим утром, путешественники столкнулись с проблемой. Ночью внезапно потеплело, и лёд вокруг их острова истончился: ехать дальше было опасно. Хозяин дома пригласил их остаться и переждать оттепель – но прошло три недели, положение не изменилось, а время было неумолимо: эти три недели можно было бы потратить на поиски. Тут, к счастью, местный житель предложил переправить их на лодке.

В пути на тот берег ещё один пассажир заметил в воде тюленя и запустил в него гарпуном. Бросок был точный, но гарпун отскочил от кожи тюленя, словно тот был закован в броню. И тогда все поняли, что это был не тюлень – это был замёрзший труп человека, твёрдый как лёд. Втащив мертвеца на борт, Фройхен и Расмуссен узнали его: это был Петер Люнге, плотник датско-гренландского происхождения, они знали его и любили.

Увидав труп Люнге, незадачливый охотник до смерти перепугался. Он был инуит и в происшествии увидел ясный знак, что на него прогневался какой-то дух. Ещё он почему-то был уверен, что это связано с поисками Миккельсена и Иверсена, которые вели путешественники. Он утверждал, что нужно тотчас прекратить поиски: иначе проклятие не снять.

Фройхен и Расмуссен, разумеется, не могли бросить свою задачу, но поняли теперь, что им нужен новый план действий. Поразмыслив, они решили вернуться в Туле и оттуда выступить через ледяной щит, пересечь его и таким образом добраться до пропавших. Это было, пожалуй, одно из самых опасных путешествий на свете. Неизвестен был ни один инуит, который проделал бы подобное, а из европейцев это удалось только норвежцу Фритьофу Нансену в 1888 году. Вот только Нансен путешествовал южнее, а северный путь, который избрали друзья, не существовал ни на одной карте и вообще не был известен человечеству. По дороге они намеревались вести наблюдения, которые после могли бы оказаться полезными для учёных. Позже Фройхен назовёт их путешествие «одной из самых странных экспедиций, которую видела Арктика».

16. «Бескрайняя ледяная пустыня, мёртвая тишина»

Инуиты верили, что ледяной щит Гренландии – безлюдная пустыня, где бродят диковинные существа. Например, toupidek – своеобразная химера с черепом и руками человека, телом тюленя и лапами белого медведя. Да ещё там водились люди-карлики, духи – помощники ангакоков-знахарей, которые ели людей живьём и оставляли скелеты нетронутыми (когда карлики переваривали плоть, их экскременты возвращались к скелету, и из этого рождался ангакок). По мнению инуитов, идти на ледяной щит было чистейшим безумием – не только из-за жутких легенд, но и потому, что там не водилось никакой дичи.

Ледяной щит большим куполом покрывает большую часть Гренландии, и поверхность его изрезана ледяными гребнями и расселинами. Во времена Фройхена «макушка» этого купола, выросшая за долгие века бесконечного снегопада, возвышалась над землёй примерно на три километра (это значение больше не соответствует действительности из-за изменения климата). Это был мир, где царствовал холод, а время измерялось тысячелетиями. Под чудовищным весом щита земля осела примерно на 350 метров ниже уровня моря: давление там было такое, что бриллианты бы треснули. Если бы эта ледяная масса растаяла, получился бы водоём, сравнимый по размерам с Гудзонским заливом.

Инуиты не горели желанием исследовать ледяной щит – а вот чужаки-европейцы были другое дело. Их так и несло туда: большей частью тяга к приключениям, но кроме неё ещё и желание изучить геологию и погоду региона, да к тому же выяснить, нет ли там древних поселений. Первая известная попытка пересечь ледяной щит состоялась в 1751 году: группа датчан выступила в поход, но они были вынуждены повернуть обратно. В последующие 137 лет состоялись ещё восемь попыток, и все закончились неудачей. И вот наконец в 1888 году угрюмый и сметливый норвежец с роскошными усами по имени Фритьоф Нансен с командой из шести человек за 49 дней покорил ледяной щит. Хитрость его состояла в том, чтобы идти с востока на запад, а не с запада на восток: это значило, что единственный путь к спасению для него был впереди, а не сзади (в Восточной Гренландии никто не жил, и возвращаться было некуда). «Смерть – или западный берег Гренландии», – объявил он, прежде чем отправиться в путь. Команда Нансена пересекла ледяной щит на лыжах, и поэтому весь «цивилизованный» мир мгновенно признал в лыжах спорт международного значения (прежде о них мало кто слышал). Нансен написал о своём достижении книгу «На лыжах через Гренландию», которая мгновенно стала бестселлером, несмотря на внушительный объем в тысячу страниц. Вернувшись из путешествия, Нансен посвятил себя дипломатической и гуманитарной работе, в 1922 году он получил Нобелевскую премию за помощь беженцам, пострадавшим от Первой мировой войны.

Когда Нансен пересёк Гренландию, Расмуссену было девять лет. Достижение это надолго поселилось в его пламенной, впечатлительной душе, Кнуд ни о чём другом и говорить не мог, как и его лучший друг Йёрген Брёнлунн. Они поклялись друг другу, что однажды пройдут по следам Нансена вместе.

Теперь Расмуссену было тридцать два года, и он отправлялся покорять щит с новым лучшим другом – Петером Фройхеном. Вместе с ними шли Иникитсорк, бывалый охотник, который дважды сопровождал Пири, и Увдлуриак, который спас от голодной смерти юную Наварану и теперь приходился Фройхену тестем. Обоим было любопытно поглядеть «на заднюю сторону земли», как они сказали Фройхену. Они выросли на страшных легендах о ледяном щите, к которым примешивались и откровенно лживые байки, которые наплели инуитам шутники-путешественники. Например, Мэтью Хенсон, правая рука Пири, утверждал, что в центре Гренландии кишмя кишат кролики величиной с собак.

Никого не удивило, что Расмуссен и Фройхен напоследок устроили прощальную вечеринку. Гостей угощали огромными порциями quongulaq: это любимое кушанье Расмуссена представляло собой печень моржа, которую мариновали в жире целый год, до тех пор пока она не приобретала зелёный оттенок и не становилась на вкус как острый карри. Расмуссен смаковал каждый кусочек, памятуя о том, что нескоро ещё раз отведает этот деликатес. Запасы экспедиции (считая корм для собак) включали в себя 9 килограммов кофе, 4 килограмма чая, 16 килограммов табака, 2 килограмма сахара, 4 килограмма сливочного масла, 2 килограмма мёда, 105 канистр керосина и 136 килограммов жирной моржатины. К тому же друзья рассчитывали, что на той стороне острова добудут ещё мяса. Из инвентаря они брали палатку на четверых, карабины Винчестера, запас патронов на полгода, научные приборы, навигационные инструменты, фонограф Расмуссена и книги для развлечения. Фройхен вёз с собой собрание сочинений Гомера: неплохой выбор для эпического путешествия.

Четверо путников отправились в дорогу через ледник Клементса Маркхама, названного в честь английского исследователя, который много лет возглавлял Королевское географическое общество. Солнце раздувшимся шаром висело над горизонтом. Куда ни глянь, всюду простирался гигантский ледник, испещрённый трещинами, словно кусок твёрдого сыра. Даже несмотря на двадцатиградусный мороз, трудный подъём в гору заставлял путников изрядно потеть: это было опасно, пот мог вызвать обморожение, если пристал бы к коже. К счастью, их меховая одежда это предусматривала: на тяжёлых участках дороги её можно было носить не близко к телу, а свободно, и воздух под ней мешал образованию пота. А когда требовалось согреться, можно было застегнуть одежду потуже. Восхождение начали 14 апреля 1912 года, назвав своё предприятие «первой Тулевской экспедицией».

Наконец добрались до оконечности ледяного щита. Чтобы скорее пересечь его, в голову упряжек поставили самок с течкой, чтобы у самцов было больше мотивации бежать быстрее. Учитывая суровые условия, первая неделя путешествия прошла неплохо. В хорошие дни удавалось преодолеть 56 километров, в особенно удачные – почти сто. И несмотря на то, что сухой морозный воздух ужасно вреден голосовым связкам, Расмуссен часто развлекал спутников ариями, и настроение у всех было приподнятое, даже весёлое. Наибольший дискомфорт доставляла им невыносимая манера Расмуссена готовить чай, из-за которой они с Фройхеном бранились, как старые супруги. Фройхен говорил, что заварку надо сначала готовить в холодной воде и подавать чай немедленно, как только вода закипит. Расмуссен же настаивал, что заварку надо кипятить немыслимо долго (так он готовил и кофе), пока чай не станет горьким и таким густым, что на вкус напоминает комок шерсти. «Он думает, что чай надо кипятить, а это, конечно, совершенная чушь», – справедливо писал об этом Фройхен.

Стоя на ледяном щите, вокруг не было видно ничего, кроме безграничного ослепительно-белого простора и синего неба над головой. «Лёд слепит и радует глаз своей неизменной белизной», – записал Расмуссен в дневнике 19 апреля. Потом, дав волю тяге к экстравагантной прозе, добавил, что окружающее поражает его «некоей тайной. Передо мной огромное белое создание, что вздымает у меня над головой мелкие снежинки, – это дышит океан неколебимой тишины. Полузабытые мифологические мечтания встают у меня в памяти: Рагнарёк! Я познал сущность древних северных сказаний!» Расмуссен призывал древний миф о Рагнарёке – конце света, когда боги и великаны сойдутся в битве, – чтобы таким причудливым образом доказать: он здесь не просто для того, чтобы покорить природу и испытать себя. Он искал духовного опыта, желал отправиться назад во времени в сказочное прошлое, где царствовало волшебство. Фройхен не был таким романтиком, как его друг, но окружающее тоже трогало его: они шли там, где не ступала нога человека.

На пути им не встречалось никакой живности – разве что над головой иногда пролетал ворон, волнуя студёный воздух взмахами чёрных крыльев. Вороны, как и путешественники, не жили здесь, а торопились перебраться на другою сторону. От присутствия воронов мурашки бегали по коже: это оказалось очень уместным здесь, в почти мистическом краю. Инуиты верили, что ворон пришёл из тьмы, что он родился слабым и долго скитался в пустоте. Но однажды ворон вдруг понял, что он – Творец, и тогда он создал растения и человека. Человек был первый инуит, и ворон вырастил его и научил уважать природу. Но здесь природа была другая – такую ни инуиты, ни кто-либо вообще не знал.

Долгие дни, проводимые в дороге, наконец стали досаждать путникам. Сильный ветер резал им лицо и поднимал вокруг нарт облако мелких, острых снежинок, которые впивались в кожу и оседали на каждой складке одежды. «Мы стали похожи на призраков, которые погоняют призрачных собак», – писал в дневнике Фройхен. Расмуссен в своих заметках беспокоился, что его со спутниками «поглотит безнадёжное одиночество. Эта снежная пустыня сурова, и её стоический дух невольно проникает нам в разум. Долгие часы мы мчимся вперёд – и ни звука вокруг. Мы так привыкли жить и работать в этой суровой тишине, что останавливаемся и вздрагиваем от звука собственных шагов». По вечерам путешественники старались подбадривать друг друга, читая вслух роман «Обручённые». Книга эта, написанная Алессандро Мандзони, вышла в свет в 1827 году, в ней рассказывается о политической власти, лицемерии и социальной справедливости. Иникитсорку и Увдлуриаку сюжет казался невероятным, и они всё фыркали, спрашивая, действительно ли всё это произошло на самом деле. Конечно нет! – отвечал Расмуссен, и эти двое тут же теряли интерес: какой смысл в истории, если всё это неправда! Забавно было слышать подобную реакцию на вымысел от людей с богатым на чудеса фольклором – но может быть, им казалось, что их легенды лучше передают незыблемые истины, чем фантазии Мандзони.

Вершина ледяного щита – точка, отмеряющая половину их путешествия, – всё приближалась, и путешественников охватило зловещее предчувствие. После дневного перехода собаки спали как убитые, а над головой день и ночь светило неумолимое солнце. На высоте двух километров казалось, что солнечный свет фокусируется через увеличительное стекло, и кожа путешественников обгорала неровными пятнами. К тому же из-за яркого сияния у Фройхена началась снежная слепота – давно известный недуг, когда ультрафиолетовые лучи обжигают роговицу глаза. (Ощущения у него были такие, словно «в глаза вонзились раскалённые добела кинжалы».) Снежной слепоты можно было избежать, если носить тёмные очки или использовать кокаиновые глазные капли, но Фройхен свои очки забыл дома, а роскоши вроде кокаиновых капель у него не водилось. Инуиты, благодаря свойственной им тёмной пигментации, меньше страдали от солнца.

Также из-за высоты путешественников постоянно мучала жажда, в горле вечно пересыхало. Стало невыносимо глотать постное мясо, и, чтобы смочить горло, люди пили жир, смешанный с растопленным снегом. От пересохшего горла страдали и собаки: приходилось кормить их жирной моржатиной, и жира стало быстро не хватать – его использовали в качестве топлива для ламп и жаровен.

Путешественники добрались наконец до вершины ледяного щита – их окружила «бескрайняя ледяная пустыня, мёртвая тишина». Здесь и правда было удивительно тихо – тихо до жути. Стоял абсолютный штиль, воздух был неподвижен, и даже собственные шаги звучали для путешественников словно раскат грома. От подобной тишины стало только страшнее: казалось, что это затишье перед бурей.

17. «Некоторым собакам всё равно, что есть»

Расмуссен был не слишком хорош в математике, и поэтому вести наблюдения и определять координаты поручили Фройхену. К сожалению, Фройхен сам был в математике далеко не дока – и всё же он каждый день прилежно измерял положение солнца и определял длину пройденного пути по одометру, прикреплённому к его нартам. Одометр состоял из маленького колеса, которое касалось земли и крутилось, пока двигались нарты, фиксируя пройденное расстояние. Несмотря на извилистые пути, которые выбирали собаки, стараясь избежать ледяных нагромождений и рытвин, Фройхен обычно неплохо определял, в каком направлении они движутся. Через неделю после того, как они миновали вершину, Фройхен проверил приборы и вычислил, что прибрежные горы вот-вот появятся на горизонте. «Сам я был в этом далеко не уверен, но расчёты утверждали, что мы вот-вот их увидим», – писал Фройхен. К своему облегчению, скоро он убедился, что его предсказание верно.

Уклон ледяного щита становился всё круче, и путешествие делалось всё опаснее. До цели оставался один день пути, когда склон стал почти отвесным: люди потеряли управление нартами и понеслись вниз с горы вместе с собаками, запутавшимися в упряжке. События развивались головокружительно быстро. Одной собаке свернуло шею, когда по ней проехался полоз саней Расмуссена. Остальные, прокатившись по склону кубарем, теперь неслись вниз практически в свободном падении, сломя голову летели в опасную неизвестность. Фройхен смутно видел своих товарищей, которые «спутались в один клубок с рычащими и повизгивающими собаками» и в такой неразберихе летели всё ниже и ниже. Оставалось только молиться, чтобы не долететь до края щита и не сорваться с обрыва.

Тут нарты столкнулись друг с другом, и безумное падение закончилось. Путешественники выползли из-под груды инвентаря, немного пришли в себя и огляделись. Они попали в какую-то ледяную долину, похожую на русло реки, а впереди виднелся крутой обрыв метров на двадцать. Они пересекли ледяной щит, проделали 1000 километров в 26 дней. Но впереди их ждала новая опасность.

Путешественники осторожно, боясь поскользнуться, подошли к краю обрыва и взглянули вниз. Внизу из снега торчала низкорослая ива – верный признак того, что наступает весна. Значит, травоядные животные найдут себе корм, а люди смогут питаться этими животными. Остаётся только спуститься с обрыва. Вот только как? Обрыв тянулся из конца в конец насколько хватало глаз, и обойти его или найти менее крутое место было невозможно: значит, придётся спускаться на длинных тросах из тюленьей кожи. Решили, что Фройхен пойдёт первым как самый тяжёлый: если ремни выдержат его, значит, можно спускаться и остальным – а если он упадёт и разобьётся, остальные будут искать другой путь.

Путешественники связали в один три гарпуньих троса. Поскольку те были надёжно прикручены к гарпунам, сами гарпуны оставили на месте, чтобы после не возиться с ними, пытаясь прикрепить тросы обратно. Фройхен обвязал вокруг бедра импровизированную страховку и подёргал её напоследок, проверяя, крепкая ли она.

Сначала всё шло хорошо, но, когда Фройхен оказался почти у подножия, он заметил, что ближайший гарпун поворачивается остриём к нему. Фройхен дёрнул за трос, пытаясь поправить положение, но не смог. Остриё гарпуна впилось ему в бедро, разрезало меха и рассекло ему кожу. По ноге его расползлось красное пятно. Фройхен взвыл от боли, но друзья его не услышали, потому что ветер выл громче. Фройхен сумел наконец оттолкнуть от себя гарпун, но кончик острия всё же прошёлся по его ноге и оставил глубокую рану.

Добравшись до земли, Фройхен выпутался из троса, приложил снег к кровоточащей ране и прижал сверху варежкой. В ноге пульсировала боль – но хотя бы гарпун не задел артерию, иначе это была бы верная смерть. Нужно только поддерживать давление на рану, пока остальные не спустят вниз собак и припасы.

Тем временем наверху путешественники спускали собак по трое, а те, что ждали своей очереди, толпились у края обрыва и лаяли на своих товарищей. Сначала собакам было любопытно, но они так ничего и не поняли и, запаниковав, заметались по краю обрыва. Фройхену оставалось только в ужасе наблюдать, как три собаки, будто взбесившись, бросились с обрыва. Они описали в воздухе широкую дугу, прежде чем ухнули вниз, – и через мгновение разбились о землю неподалёку.

Фройхен, лёжа на дне обрыва и истекая кровью, вряд ли переживал за судьбу собак. История полярных экспедиций пестрит случаями, когда погибали собаки: падали с ледника, проигрывали в схватке с волком или полярным медведем, шли на корм голодающим людям или собакам посильнее. Большинство полярных исследователей с собаками не церемонились – но в глубине души оплакивали их смерть, и Фройхен здесь не был исключением. Собаки были единственными компаньонами в длинных экспедициях в безлюдные места, и люди привязывались к ним. Конечно, то были ездовые собаки, драчливые и свирепые, но собака есть собака, и они отличались такой же верностью, как комнатные любимцы, и каждая собственным характером. Некоторые полярные исследователи выражали свою любовь, давая собакам звучные клички: у Руаля Амундсена в любимцах были Труп, Скальп и Сводник; у Эйнара Миккельсена были Девчушка, Мегера, Клоун и Госпожа Косичка; а у Фритьофа Нансена – Спасатель, Гремучая Змея, Русский и Вечный Двигатель (этого пса прозвали так потому, что он постоянно вилял хвостом). Вильялмур Стефанссон был тем редким полярным исследователем, кто открыто говорил, как крепко любит своих ездовых собак, и презирал своих коллег, в особенности Пири и Нансена, за то, что те из экономии скармливали слабых собак более сильным. В книге Стефанссона «Моя жизнь среди эскимосов» он очень трогательно пишет, как любил собаку по кличке Линди: «Я даже не знаю, кто из нас крепче был привязан к другому. Когда она умерла, я лишился лучшего друга. Я никогда её не забуду».

Но не стоит обольщаться: если конечная цель требовала умертвить собак, не оставалось места сомнениям. У наших четверых путешественников заканчивался провиант, особенно не хватало корма собакам. Когда остальные трое спустились к Фройхену, туши мёртвых собак бесцеремонно порубили на куски и скормили оставшимся. Те сначала не торопились есть своих собратьев, но к утру от туш почти ничего не осталось. Фройхен после описывал, как ведут себя собаки в трудных обстоятельствах: «Собачья натура так же разнообразна, как человеческая. Некоторым собакам всё равно, что есть: они родную мать сожрут, если придётся, и я это не раз наблюдал. Иные же собаки скорее умрут с голоду, чем прикоснутся к трупам своих собратьев. Порой собака отказывается есть, пока туша ещё тёплая, но потом, видно, забывает, что это, и с жадностью пожирает».

Люди решили собак не трогать: сначала лучше попытать счастья на охоте. Фройхен, к сожалению, не мог пойти с ними из-за раны на бедре и снежной слепоты. Ему пришлось остаться на месте, заботиться о своей ране – и ждать. С ним остались несколько самых верных собак: они составят ему компанию и при случае отгонят волков и медведей. Учитывая, как тяжело жилось полярной собаке, удивительно, что некоторые сохраняли людям верность и сражались за них насмерть. И собаки Фройхена были из таких: они сторожили раненого хозяина несколько дней, пока Расмуссен и инуиты не вернулись с желанной добычей.

Оставшись один, Фройхен большую часть времени провёл, пряча лицо в спальном мешке, чтобы отдохнули и исцелились глаза. Когда он наконец выбрался на свет, он не знал, сколько минуло времени: его мучал бред от раны. Фройхен решил, что прошло пять дней, но наверняка сказать не мог.

Когда его спутники наконец вернулись, они сообщили Фройхену, что, по их представлениям, отсутствовали от четырёх до шести дней. Голод гнал охотников вперёд, и они не следили за временем, предполагая, что этим занимается Фройхен: ведь он у них отвечал за навигационные приборы и определял местоположение. Знать точную дату было важно, потому что сбой в расчётах мог дорого стоить экспедиции. Так или иначе, путешественники согласились, что прошло пять дней, и занялись насущными делами: нужно было найти пропитание.

Охотникам удалось добыть двух овцебыков. Утолив голод, они накормили сорок своих собак, которые тоже умирали от голода. Теперь у них хватало сил продолжить охоту, если только добыча скоро попадётся снова. Каменистый пейзаж был мрачен и по цвету напоминал штормовое небо. Охотников окружали в основном скалы, если не считать редкого низкорослого кустарника. Вдалеке виднелась линия гор, крутых и зазубренных, напоминавших хребет древней хищной рептилии. Землю припорошил снег. Двигаясь по неприветливой земле, охотники наконец дошли до места, которое прозвали «долиной Зигзагов»: она сильно петляла, и окружали её высокие серые скалы. Под майским солнцем из-под камней робко вылезала трава, низкорослые ивы и вереск, но дичи по-прежнему почти не было видно. Охотники перебивались мясом редких зайцев и тетеревов, на худой конец забивали слабую собаку. Остальные так оголодали, что грызли упряжь, отчего, по словам Расмуссена, «их дёсны кровоточили и оставляли красные следы на снегу». Теперь собаки в самом деле пошли в ход: жалеть их было уже нельзя. «Много написано о тяжёлых путешествиях, когда людям приходилось есть собак, – позже писал Фройхен, пытаясь дать контекст этой печальной ситуации. – Автор обычно подчёркивает, как тяжело человеку убивать собаку – прибегать к этому последнему средству, когда другого не остаётся. Вероятно, это правда. Но правда также и то, что в подобную минуту человек очень голоден, и тогда нет ничего прекраснее, чем увидеть котелок, полный горячего мяса» [10].

Когда охотники вернулись, они с Фройхеном решили, что лучше всего им разделиться. Иникитсорк и Фройхен отправятся на запад, а Увдлуриак и Расмуссен – на восток. Через четыре дня договорились встретиться, надеясь, что к этому времени найдут дичь или надёжный ориентир.

Фройхену и Иникитсорку на западе мало повезло: они нашли только одного кролика, которого съели сырым. Расмуссен и Увдлуриак принесли с востока более обнадёживающие вести: они видели море, и Расмуссен был уверен, что разглядел Индепенденс-фьорд, который располагался неподалёку от Земли Пири. Если всё на самом деле обстояло так, это значило, что Фройхен ошибся в вычислениях. Выходило, что они оказались далеко от Датского пролива, куда планировали выйти и отыскать там Миккельсена и Иверсена. Теперь, чтобы добраться туда, им предстояло преодолеть территорию, о которой они знали лишь, что она пустынна и сурова: сюда когда-то оказались заброшены Мюлиус-Эриксен, Хаген и Брёнлунн.

Расмуссен был уверен в своих наблюдениях, но Фройхен был настроен скептически. Расмуссен плохо ориентировался, а арктический свет часто обманывал глаза. Нужно было перепроверить: с этой целью Фройхен и отправился в путь. Когда он вернулся, то утверждал совсем другое: долина Зигзагов привела его прямо к Датскому проливу. К тому же он принёс с собой сердца трёх овцебыков, которые небрежно бросил к ногам своих товарищей: Фройхен демонстрировал, что ещё и дичь нашёл! Надо было только пойти и забрать её. «У собак наших снова были полные животы: давно мы так не радовались», – написал об этом Фройхен.

С удовольствием проглотив сердца овцебыков, друзья отправились в путь и несколько дней шли по живописным окрестностям, то и дело замечая между камнями красную камнеломку и жёлтые маки. 1 июня путешественники наконец вышли из долины Зигзагов и действительно оказались почти у Датского пролива. Тут острый глаз Фройхена заметил в земле металл, блестевший на солнце, – верный знак присутствия человека.

Друзья бросились вперёд, сгорая от любопытства, и нашли металлический полоз, торчащий из земли, словно флагшток. Вокруг обнаружили пепел костра и заключили, что кто-то сжёг нарты, чтобы приготовить еду. Также неподалёку обнаружили собачий помёт, в котором попадались щепки, обрывки ткани и верёвки: по-видимому, голодающие животные ели что придётся. В некоторых обломках Фройхен признал вещи, принадлежавшие Датской экспедиции: значит, это было место, где Мюлиус-Эриксен, Хаген и Брёнлунн провели своё последнее лето. Холод, как всегда, сохранил остатки их лагеря в музейном состоянии. Фройхен вдруг живо вспомнил своих товарищей. «Они разбили лагерь в пустынном месте, – писал он. – Вокруг на многие километры не было никакой дичи, и летом отсюда было не выбраться. Что ещё им оставалось, кроме как сесть и ждать медленной, ужасной смерти».

Расмуссен, увидев место, где друг его детства провёл свои последние дни, тоже погрузился в невесёлые мысли: «Как же тихо бывает в тех местах, где кто-то тщетно боролся за свою жизнь и проиграл. Нас всех переполняли чувства: ведь в этом месте погибали друзья».

Неподалёку обнаружили тур – пирамиду из камней, служившую условным знаком, – но в нём не содержалось никакой записки. Это было странным нарушением этикета: исследователи обязательно оставляли после себя записки, где указывали, как давно здесь были и что с ними сталось. Фройхен со спутниками не знали, что почти год назад, в мае 1911 года Миккельсен и Иверсен прошли через это место и, забрав из тура записку, ничего не оставили взамен. Это был крупный промах: оставь они весть о себе, поисковая партия бы точно узнала, куда им направляться. А теперь приходилось идти наудачу. Прежде чем покинуть печальный лагерь, Расмуссен оставил в туре записку, где говорилось, что они отправляются на север, к Индепенденс-фьорду.

6 июня люди и собаки опять мучались голодом. Но тут собаки стали странно себя вести, нервничали и куда-то рвались. Они почувствовали запах еды, как военный радар засекает далёкую цель. Вскоре путешественники набрели на стадо овцебыков – и при виде их собаки пришли в исступление. «С лаем и воем они собрались в круг, с языков их капала слюна, зубы угрожающе обнажились, в глазах горела жажда крови», – описывал их поведение Расмуссен.

Как по команде, люди вскинули винтовки и открыли огонь. Овцебыки валились на землю, а в воздухе поднялось облако серы. Прекратив огонь, люди отшвырнули винтовки, бросились к животным, упали на землю, приложились к выменам самок и с наслаждением принялись сосать молоко. «Божественный был вкус!» – вспоминал Фройхен. Расмуссен, как всегда, оказался более многословен: «Снова поразило меня, как быстро меняется настроение в странствиях, как сильно мы зависим от непредсказуемой судьбы: вчера мы были голодные и несчастные, без всякой надежды добыть пропитание, а сегодня на нас свалилось изобилие, и ничто уже нас не волновало».

Главной целью экспедиции было найти Миккельсена и Иверсена, однако она преследовала и антропологические цели, и в этом оказалась успешной. Самой значительной находкой была старая стоянка, где обнаружили каменные кольца и деревянные палаточные каркасы: это означало, что через это место ходили переселенцы. Открытие опровергало популярное представление о полярных народах как об оседлых. «Эскимосы – исследователи! – записал Расмуссен в своём дневнике. – Они вечно жаждут перемен и вечно ищут неожиданностей. Они любят перебираться с места на место в поисках доброй охоты, новых возможностей и всего спрятанного. Тяга к странствиям и жажда знаний – у них в крови». Впечатления Фройхена о находке были менее восторженными и более личными: «Мы сидели и гадали, кто были люди, что проходили через это место. Как они выглядели? Какие тяготы перенесли?»

Путешественники наконец добрались до утёса Морского Флота – самой дальней западной точки, которой достиг Пири в 1892 году. Хозяйничая в его старом лагере, Фройхен нашёл пустую бутылку из-под спиртного, откупорил и почувствовал, что оттуда по-прежнему пахнет виски. Сухой и холодный воздух Арктики сохранял даже запахи. Прочтя записку Пири из тура, Фройхен невольно усмехнулся тому, как равнодушно американец описывает захватывающий пейзаж вокруг: словно содержимое ледяного шкафа. Когда глаза Фройхена привыкли к свету, который так подвёл высокомерного Пири, он тут же понял, почему американец так сильно ошибся, приняв фьорд за пролив. Правда, Иникитсорк и Увдлуриак никак не могли поверить, что «великий Пири», как они шутливо его прозвали, мог совершить столь значительный промах. Ещё долго они потешались над персоной исследователя.

Путешественники продолжали исследовать окрестности, и Фройхен теперь корпел над собственными картами. Несмотря на прежнюю забывчивость и ошибки в расчётах, в лучшее время Фройхен показывал себя отличным картографом. Карта Северной Гренландии, которую он тогда составил, оказалась чрезвычайно точной и по сей день вызывает уважение у профессионалов.

Несмотря на успехи, путешественники так и не нашли никаких следов Миккельсена и Иверсена – и теперь перед ними встал вопрос: что делать дальше? Если продолжать поиски дальше на восток, наверняка придётся здесь зимовать, и в Туле они вернутся только в следующем году. Здоровье путешественников этого могло не выдержать – да и собак у них осталось всего двадцать пять. Геройствовать сейчас значило обрекать себя на верную смерть. Пора было повернуть назад, понадеявшись, что Миккельсен и Иверсен не погибнут одни. Путь обратно в Туле был долгий и опасный.

18. «С тех пор я не переношу пудинг!»

Весеннее половодье раздуло ручьи и речушки, и ноги у путешественников часто промокали. Такая же июньская погода мучила Мюлиус-Эриксена, Хагена и Брёнлунна, доживавших последнее лето. Тающие льды ощетинились острыми как бритва гребнями, которые в кровь раздирали собакам лапы. Пришлось сделать им специальные ботиночки: каждый вечер нужно было скрупулёзно снимать их, чтобы у животных не развилась гангрена.

Теперь они двигались на запад, и провизии снова не хватало. Расмуссен принял решение вскрыть неприкосновенные запасы: у них при себе была сотня контейнеров со странным порошком, называвшимся «пищевой концентрат». При варке из него получался густой пудинг, который застревал у людей в глотке как цемент. «С тех пор я не переношу пудинг!» – вспоминал Фройхен. К этому отвратительному кушанью добавляли кроликов и куропаток, когда получалось их поймать.

Наконец настало время подниматься на ледяной щит. Карты их гласили, что ледник, по которому они планировали восхождение, был безымянный, и Расмуссен окрестил его в честь Иба Нейбе, их инвестора. Подъём в тысячу километров оказался самой тяжёлой частью путешествия: он занял пять дней, которые Фройхен назвал «худшими в его жизни».

Преодолев подъём, путешественники оказались в запутанном ледяном лабиринте, из которого напрасно искали выход: всякий раз приходилось возвращаться и пробовать другой путь. Помог счастливый случай: блуждая по лабиринту, путники вдруг наткнулись на прелестную долину, всю покрытую травой, эрикой сизой, красной камнеломкой, жёлтыми маками и мытником. Этот пёстрый ковёр легко дышал в такт ласковому ветру. Меж цветов вились мохнатые шмели – Фройхен не слышал, как жужжит шмель, с тех пор как покинул Данию! Путешественники назвали это чудесное место долиной Маков, нарушая скучную традицию называть географические объекты в честь какого-нибудь инвестора, который всю жизнь проводил в обитом деревом кабинете в далёком богатом городе. «Настоящий арктический оазис!» – восхищался Фройхен. Не правы были те, кто считал Крайний Север бесплодной пустыней. Самым обнадеживающим в долине, однако, было то, что в воздухе стоял запах навоза: это значило, что неподалёку овцебыки. Люди снова были голодны.

Вскоре показалось стадо из двенадцати овцебыков: этого бы хватило, чтобы кормить людей и собак продолжительное время. Завидев добычу, собаки снова взволновались, громко залаяли и попытались вырваться из упряжи. Услышав лай, овцебыки встали в защитную позицию, словно футболисты на поле: сгрудились близко друг к другу, защищая тылы, рыли землю копытами и угрожающе трясли рогами. Это был сигнал к битве, и люди схватились за винчестеры.

Прежде чем броситься в атаку, овцебык трясёт головой, обнажая рога, которые обычно скрыты в его лохматой гриве. Если сильный ветер поднимает его длинный и густой подшёрсток, перед вами предстаёт жуткое древнее животное – такими овцебыков увидел и Фройхен. Большинство современников овцебыка – мамонты, ужасные волки, короткомордые медведи – вымерли. Овцебык, да ещё американский бизон – одни из немногих крупных млекопитающих, которые пережили ледниковые периоды. Единственный современный родственник овцебыка – это такин, парнокопытное из Северного Тибета, с похожим грузным телом и загнутыми назад рогами. Древнегреческий герой Ясон, отправившись за золотым руном, видимо, имел в виду шкуру такина.

Глаза овцебыков, вперившиеся в охотников на противоположном краю долины, блестели, как бильярдные шары. В глазах у них двойная сетчатка, которая помогает чётче видеть предметы во время тёмной арктической зимы. Горизонтальный зрачок умеет сужаться до предела, защищая животных от снежной слепоты (похоже устроены традиционные защитные очки у инуитов). Весит овцебык до 300 килограммов, средняя температура тела у него 38 °C, а шерсть так хорошо сохраняет внутреннее тепло, что снег на спине у овцебыка не тает.

Фройхену нравилось мясо овцебыков, которые питались цветущими растениями, травой, осокой и мхом. Но охотиться на овцебыков ему не нравилось, потому что это было слишком просто (сейчас, впрочем, это не имело значения, поскольку его мучал голод). Овцебыки были опасные противники в схватке с хищниками, но совсем не умели защищаться от людей. «Им бы надо было бежать от наших выстрелов, – писал Фройхен. – Тогда они бы поняли, какие жестокие мы животные». Живая стена из овцебыков хорошо работает в бою с волками, но совершенно бесполезна против вооружённых людей. Нападают овцебыки на противника, только когда он подойдёт близко, поэтому людям ничего не стоит перестрелять их издалека. И зачастую приходится отстреливать всё стадо, даже если в этом нет нужды: овцебыки отказываются бросать мёртвых собратьев и не разбегаются прочь. Фройхену не доставляло никакого удовольствия участвовать в этой бойне. «Разве это охота! – писал он. – Эти звери поворачиваются к тебе и ждут пули со стоической тупостью в глазах».

И это стадо овцебыков тоже отстрелили полностью, и животные одно за другим падали на землю, как падает на кровать измождённый человек. Для людей это был настоящий пир. Одни животные отдали другим свою жизненную силу. Теперь у путешественников было столько мяса, что они решили подольше отдохнуть в долине Маков и как следует восстановить силы. Собакам требовалось время, чтобы нагулять жир: летняя погода заставила их сбросить зимнюю шерсть, а впереди был долгий и холодный путь через ледяной щит.

Следующие три недели путешественники наслаждались мясом овцебыков и отдыхали в прохладной тени каменного карниза, который окрестили «Приют у Большого камня». Пища у них была однообразная, и они об этом бесконечно шутили. Каждый вечер Расмуссен спрашивал товарищей:

– Что вам подать сегодня на ужин?

Фройхен всегда отвечал, делая вид, что глубоко задумался над ответом:

– Ну, я даже не знаю, совсем не знаю. Такой трудный вопрос…

Тогда Расмуссен с улыбкой предлагал:

– Как вы смотрите на вкуснейшее варёное мясо овцебыка? Можно ли представить себе что-то более восхитительное?

Шутка эта никогда не надоедала, и путешественники вволю повеселились перед трудной дорогой. «В подобные минуты отдохновения я не могу нарадоваться свободе, которую дарует путешествие по безлюдной Гренландии», – писал Расмуссен.

Когда путешественники ступили на ледяной щит, благодать долины Маков быстро позабылась. Тёплый август сделал дорогу особенно трудной, и в день удавалось преодолеть только 9—10 километров. Всего через две недели у путешественников почти кончилась провизия и они смертельно устали. Расмуссена одолел ишиас: слишком долго они путешествовали в холоде и слишком часто сидели на голом камне. Временами на него нападали такие адские боли, что он терял сознание и падал с нарт, как мешок картошки. Из еды остались только овцебычьи рёбра, мочевые пузыри, наполненные салом и высушенным костным мозгом, содержимое овцебычьих желудков, пачка уже использованного чая и ещё какие-то крохи. Ночью друзья отвлекали друг друга от голода, воображая, какими роскошными блюдами будут наслаждаться в скором будущем. Расмуссен возглавлял эти сеансы фантазий, зачитывая рецепты из старого журнала по домоводству, который прихватил с собой. Друзья сначала дразнили Расмуссена, что он везёт с собой такую ерунду, но теперь радовались, что Расмуссену пришла эта причуда. Целыми часами они воображали, каково было каждое блюдо на вкус, и увлечённо спорили о его достоинствах и недостатках.

Собакам было ещё хуже, чем людям. Одна самка родила щенков, и ей пришлось в ужасе смотреть, как собратья пожирают их одного за другим, как только они появлялись на свет. У неё хватило сил спасти последнего, девятого щенка – но только затем, чтобы потом съесть самой.

В распоряжении путешественников оставалось всего 11 собак, и утянуть весь их скарб животные не могли. Чтобы облегчить им ношу, путешественники выбросили всё ненужное, словно мусор на обочину. Это включало всё их чтение, даже Гомера и журнал по домоводству.

К середине сентября, на двадцать пятый день перехода, путники наконец добрались до западного побережья – правда, они не знали точно, где именно оказались. Фройхен перепроверил свои карты и показания приборов и вдруг понял, что его старая оплошность – когда он потерял счёт дням, поправляясь от снежной слепоты, – сбила их с курса. Оказалось, что тогда прошло четыре дня, а не пять. Увдлуриак взялся исследовать местность и, побродив немного, наконец узнал остров Герберта (Qeqertarsuaq), где когда-то охотился. Это означало, что их забросило почти на 50 километров к северу от Туле: вроде бы небольшое расстояние, но преодолеть его будет непросто. Чтобы добраться домой, придётся возвращаться на ледяной щит.

«Последний этап путешествия был сущей пыткой», – писал Фройхен. Через три дня число собак сократилось до четырёх, а людям было так тяжело, что они едва передвигали ноги. Расмуссен к тому времени выздоровел достаточно, чтобы еле-еле поспевать за товарищами, но у Фройхена воспалились сухожилия, а Иникитсорк страдал судорогами. Спустившись во второй раз с ледяного щита, они оказались в 16 километрах от Туле. К счастью, остаток пути по каменистому берегу был намного легче.

Приближаясь к дому, путешественники репетировали своё торжественное возвращение. Фройхен сберёг немного табаку: они войдут в поселение с трубками в зубах, чтобы все подумали, будто путешествие их было лёгким и беззаботным. К тому же каждый переоделся в чистую одежду, которую берёг как раз для такого случая. Может, Фройхен и Расмуссен не слишком удачно планировали экспедиции, зато, когда дело касалось шуток и невинного притворства, в этом они были мастера!

Приблизившись к деревне, путешественники гордо выстрелили из винтовки, объявляя о своём возвращении. Нет, Миккельсена и Иверсена они не нашли, зато совершили настоящий подвиг! Они привезли из путешествия свежие карты; они присоединились к тем немногим людям, что пересекли ледяной щит Гренландии; к тому же они помогли прояснить вопросы вокруг пресловутого «пролива Пири».

На звук выстрела из хижин высыпали люди. Увидав возвращающихся путешественников – приодетых, но исхудавших, грязных и источающих зловонный запах, – они бросились на берег поприветствовать их. Многие уж думали, что Фройхен и его друзья погибли, и радовались, что этого не случилось. Увидев встречающих, Иникитсорк закурил трубку, выдохнул из ноздрей белые струи дыма и, небрежно приблизившись к местным, протянул им трубку, как репетировали: «Прикурить не хотите?»

19. «Полярному исследователю не прожить без рекламы!»

В Туле Фройхен растроганно приветствовал Наварану: к его возвращению она справила ему новую одежду из мехов и шкур, проведя за работой многие часы. Рукоделие помогало ей отвлечься от скептиков, которые утверждали, что Петер уже наверняка мёртв. А Петер оказался жив, и ему грело душу, как она ждала его и как теперь о нём заботилась. Её хлопоты напомнили ему, «до чего хрупкие и избалованные мы существа и как мы любим жалеть себя». Впечатлило Фройхена и то, что в его отсутствие Наварана училась читать и писать у местных миссионеров. Сначала она беспокоилась, что Фройхену это придётся не по душе. «В племени считалось, что женщинам не обязательно быть такими образованными», – пояснял Фройхен. Конечно, он одобрил её усердие и очень гордился своей предприимчивой женой. Она замечала, как Фройхену нравится читать, и хотела тоже получить доступ к этому удовольствию.

Это было счастливое возвращение, и путешественники изрядно гордились своими достижениями, хоть основной своей цели и не добились. Одно беспокоило их: никто во внешнем мире не знал об их подвигах. «О нас не передавали по радио, о нас не кричали передовицы», – сокрушался Фройхен. Какой из него полярный исследователь, если о его работе никто не знает! Полярные исследователи должны купаться в лучах славы – или, по крайней мере, получать признание. Расмуссен тоже переживал, что публика забудет его: он считал, что обязан поддерживать свою репутацию. Несколько месяцев друзья кипели от недовольства, пока наконец в январе 1913 года Расмуссен не предложил оставить на время Гренландию: они поедут в Данию в рекламное турне.

Чтобы скорее добраться до Дании, прежде чем начнётся оттепель, нужно было сначала отправиться в Хольстейнборг (ныне Сисимиут) в Южной Гренландии. Туда 15 апреля должен был прийти корабль, и на нём друзья смогут отплыть в Европу. Наварана поедет с ними до Тасиусака, где будет полгода ждать возвращения Фройхена.

Наваране было боязно так долго жить на юге. Её подруга Экариуссак сказала ей однажды: «Когда поедешь в страну белых, смотри не вбери в себя слишком много их духа. Иначе прольёшь много слёз, потому что никогда не сможешь от него избавиться». И Экариуссак знала, о чём говорила: она какое-то время жила в США, была няней у детей Роберта и Джозефины Пири. Джозефина родила дочь Мари, сопровождая Пири в одной из его экспедиций по Северной Гренландии, и пожелала, чтобы няня девочки поехала с ними в Америку. В дальнейшем Джозефина написала по мотивам этой истории детскую книгу «Снежный ребёнок» – правда, имя Экариуссак казалось ей таким трудным, что она переименовала её в «мисс Билл», почему именно так – до сих пор неизвестно.

Когда Наварана поделилась с мужем своими страхами, тот пригласил её с собой в Данию, но она вежливо отказалась. Хватит ей культурного шока и в Тасиусаке.

Путь на юг прошёл без приключений. В Тасиусаке, поселении в Южной Гренландии, Фройхен представил Наварану Сёрену и Дорте Нильсен, своим знакомым, которые заправляли местным торговым постом. Фройхен уже готовился к отъезду, когда к нему зашёл местный священник и осведомился, не хочет ли Наварана познакомиться с христианством в его отсутствие. Если она окажется способной ученицей, священник даже пообещал её крестить.

Фройхен был не то чтобы совсем против, но подошёл к делу осторожно. По его мнению, христианская церковь могла научить многим добродетелям: щедрости, доброте, скромности – но инуиты и так уже обладали ими. Кроме того, Фройхена беспокоило, что, прикрываясь этими добродетелями, церковь в Гренландии часто преследовала свои корыстные цели. Он знал нескольких хороших миссионеров, но знал он и скверных – которых, вероятно, отправили в Гренландию, чтобы избавиться от них. Христианство предлагало богатую духовную жизнь, но Фройхену не нравилось, что при этом многие миссионеры пытались запретить некоторые инуитские обычаи и традиции и тем приходилось практиковать их втайне. «Это подстёгивало инуитов противостоять влиянию церкви, а между тем более мудрый проповедник только поддерживал бы естественную привязанность этой расы к своей земле и традициям», – писал Фройхен. К тому же ему совершенно не нравилось, что священник пришёл говорить с ним о спасении его жены, а не обратился к самой Наваране. Она ведь не его собственность! Так что он отвечал священнику, что Наварана сама должна решать.

Наваране идея очень понравилась. Они с Петером много говорили о духовном, и её крещёные подруги и друзья хвалили христианство. Наваране нравились христианские гимны: в них было приятное чувство общности, тепла, защиты. Увидев энтузиазм Навараны, Фройхен посоветовал ей «взять у священника несколько уроков и решить для самой себя, хочет ли она принимать христианство». Наварана согласилась дать священнику «испытательный срок». Настала пора прощаться. Когда Фройхен и Расмуссен вернутся через полгода, она увидят, что из этого вышло.

Хольстейнборг, второй по величине город в Гренландии, стоял у залива Кангерлуарсуннгуак, и его мшистые холмы были усыпаны домиками, на датский манер выкрашенными в простые яркие цвета: жёлтый, красный и синий, а высокие двускатные крыши украшали белые карнизы. В ожидании корабля Фройхен и Расмуссен гадали, какие вести он привезёт из большого мира: львиную долю последнего года они провели, не зная ни о каких событиях за пределами Гренландии. «Невозможно описать, какие чувства испытываешь, когда видишь корабль, который бросает якорь здесь, в нашей глуши! Ведь он везёт вести с родины, хорошие и плохие», – писал Фройхен.

Наконец корабль вошёл в гавань – и это был «Ханс Эгеде». Ещё не бросив якорь, моряки принялись выкрикивать с палубы новости из большого мира на радость собравшейся в порту толпе. Заметив среди зевак Фройхена и Расмуссена, моряки просияли: ведь в Дании ходили слухи, что друзья погибли в первой Тулевской экспедиции. Зная, как небрежно она была спланирована, другие полярные исследователи во всеуслышание заявляли, что путешественников ждёт верная смерть.

Но самая удивительная новость состояла в том, что Миккельсен и Иверсен были живы и здоровы. Прошлым летом их спасли норвежские охотники на тюленей. Оказалось, что, пока Фройхен и Расмуссен прочёсывали Северную Гренландию, страдая от голода и лишений, Миккельсен и Иверсен уже спокойно плыли домой на комфортном пароходе.

Фройхен и Расмуссен отправились в Данию, и плавание шло спокойно, пока друзья не добрались до Фарерских островов и не послали телеграмму о своём скором приезде в Копенгаген. На подступах к городу их встретили суда, битком набитые репортёрами, которые горели желанием приветствовать исследователей и узнать об их приключениях. В порту друзей тоже ждала целая толпа любопытных, в числе которых были и чиновники из датского правительства. «Прозвучали длинные и пышные речи, нам сделали много комплиментов, в честь нас подняли бокалы», – описывал Фройхен горячий приём. Их и правда встретили с размахом, но они с Расмуссеном всё равно остались недовольны, потому что после этого никаких особенных торжеств не планировалось. Фройхен сокрушался: «Полярному исследователю не прожить без рекламы!»

Когда любопытные разошлись, путешественники тоже расстались, намеренные навестить каждый свою семью. Фройхен собирался утром ехать в Нюкёбинг к родителям, встречи с которыми всегда очень ждал. Они, конечно, окружат его любовью и заботой и пригласят всех родственников, которые тоже захотят увидеться с Петером. Расмуссен тоже собирался домой: там его ждала трёхлетняя дочка, которую он ни разу ещё не видел.

Тем же вечером, едва Фройхен успел расположиться в своём номере в отеле, как ему позвонил по телефону Расмуссен. Он жаловался, что их возвращение не вызвало сенсации, и заявлял, что знает, как решить эту проблему. «Не будь мы Фройхен и Расмуссен, если мы ничего не предпримем! – говорил он. – Никто, похоже, ничего не хочет для нас делать – так мы всё сами сделаем!» Он звал Фройхена встретиться прямо сейчас, чтобы обсудить грандиозный план на следующую неделю.

Торжество, которое они запланировали, в конце концов состоялось в бальной зале одного из самых шикарных отелей Копенгагена. Среди гостей были и члены датского правительства, и друзья исследователей из артистического круга: богемные писатели и художники, которые явились на праздник с чернильными пятнами на ладонях и в забрызганных краской башмаках. Расмуссен встречал гостей у входа, одетый в меха. Когда все собрались, он вскочил на стол и завёл речь, прохаживаясь по скатерти, и от его шагов звенели серебряные приборы. Между переменами блюд гости танцевали под музыку оркестра, а официанты сновали по залу, спасая от гибели дорогой фарфор.

Торжество устроили не только для того, чтобы потешить эго, хотя и не без этого. Расмуссен понимал, что, когда молва о приёме разлетится по Дании, им будет проще найти финансирование для будущих экспедиций. И в самом деле: прошла всего неделя, а исследователи уже начали получать приглашения от географических обществ, которые просили рассказать подробнее об их открытиях. Заинтересовались друзьями и в Америке: о них вышел материал в New York Times. В Times, пользуясь интересом читателей к расовым вопросам, особенно подчёркивали, что Фройхен женат на эскимоске (это было правдой) и что мать Расмуссена была «чистокровная эскимоска» (это как раз не было правдой, у матери Расмуссена были и инуитские, и датские корни).

Рекламная кампания друзей привлекала внимание и нового датского короля Кристиана X, о котором говорили, что он помешан на этикете и помпе. Кристиан X всего год был на престоле и переживал за свою репутацию, поэтому его форменно раздражало, что исследователи не испросили у него аудиенции. Фройхен и Расмуссен знали, что это следует сделать, но ни тому ни другому не улыбалось кланяться перед вспыльчивым монархом, который уже в первый год своего правления вёл себя как деспот. И действительно, стоило друзьям появиться при дворе, как его величество отчитал их за то, что те без разрешения назвали в его честь землю в Гренландии. Это, по мнению короля, было сущей бестактностью и форменным нарушением протокола.

Расмуссен уверял короля, что они сделали это в знак почтения, но тот ничего не желал слушать. Он сомневался, достаточно ли хороша эта земля, чтобы носить его имя. Расмуссен, стоя на своём, мягко подтвердил, что земля достойна столь великой чести. Но королю слов было недостаточно: он объявил, что сначала землю должен осмотреть чиновник, прежде чем он согласится. Расмуссен уже злился. Он вообще был человек не слишком сдержанный – и королю ответил холодно: «Я знаю, что нельзя прекословить королю. Но я утверждаю, что земля достойна вашего имени, потому что знаю её лучше, чем вы!»

Этот неприятный разговор изрядно испортил друзьям их визит в Данию.

После неловкой аудиенции Фройхен был готов возвращаться в Гренландию. Он провёл в Копенгагене всего пять недель, но и этого было достаточно. Он повидал родных и провёл с ними львиную долю этого времени, но теперь спешил вернуться на Север. Прежде, однако, стоило закончить дела. Чтобы восполнить траты, ушедшие на первую Тулевскую экспедицию, и обеспечить грядущие, друзьям нужны были деньги.

Последующие встречи с потенциальными инвесторами живо напомнили Фройхену, за что он так любит Арктику: там не было места душной бюрократии, не было нужды в пустом расшаркивании, не водилось скряг, которые задают множество неудобных, пусть и справедливых вопросов. Коммерсанты часто интересовались, как друзья ведут своё дело, и критиковали их небрежность, видя в ней ненужные риски. Не то чтобы они были не правы – но Фройхену и Расмуссену не нравилось, что их отчитывают, как школьников в директорском кабинете. Первая Тулевская экспедиция и правда была нетипичной, однако множество куда лучше организованных экспедиций постигла худшая судьба! Друзья отстаивали свой подход к делу, объясняя, что берут пример с инуитов: живут дарами земли, обходятся малым и не тратят ресурсов впустую.

Оба хотели вернуться в Гренландию как можно скорее, но Расмуссену пришлось отложить свой отъезд, чтобы провести больше времени с женой и детьми. Друзья договорились, что Фройхен поедет сейчас, а Расмуссен присоединится к нему позже, где-то в первой половине 1914 года. Фройхену же не терпелось вернуться туда, где он чувствовал себя дома – больше, чем в родной Дании. «Встретившись с друзьями после долгой разлуки, я почувствовал себя чужаком в их кругу, – вспоминал он. – За три года моего отсутствия многие превратились в учёных мужчин и женщин. А я, хоть и гордился своей силой, своей способностью долгое время обходиться без еды, мало чем мог похвастаться перед ними».

Был, впрочем, один старый друг, который жалел, что Фройхен стремится уехать так скоро, – актриса Магдалене ван Лауридсен. С ней Фройхен познакомился после Датской экспедиции, когда ещё встречался с Микеллой Эриксен. Между ними завязалась крепкая дружба, и Магдалене была очень рада видеть Фройхена после его трёхлетнего отсутствия. Их влекло друг к другу, и из дневников Фройхена понятно, что у них состоялся крайне напряжённый разговор, что за персона была эта Наварана (хотя Фройхен пишет об этом крайне скупо). Возможно, Магдалене было трудно понять, что Фройхен нашёл в этой женщине. Наварана была лет на одиннадцать младше Фройхена (точной даты своего рождения она не знала), в то время как Магдалене была на четыре года его старше. Она недавно развелась с мужем и теперь преподавала на дому экономику – совсем не её призвание. Раньше она играла на сцене, участвовала в экстравагантных постановках и снялась в двух немых фильмах: Elverhøj («Эльфийская гора») и «Таинственная светская львица» по сценарию Карла Теодора Дрейера. Разница между ней и Навараной была разительна – но, пожалуй, выбор Фройхена не казался таким уж странным: он был человек эклектичных вкусов, и ему нравились очень разные женщины. Неожиданности определяли всю его жизнь. Магдалене обиделась, узнав о существовании Навараны. Она как-то спросила его, зачем он вовсе вернулся в Данию, если так влюблён в Арктику. Фройхена этот вопрос смутил – и он жалел, что расстроил женщину, которая ему очень нравилась, хоть он и был женат на другой. Фройхен не хотел разрывать связи с Магдалене – однако неловкая встреча с ней помогла ему. «С новой ясностью я увидел, что место моё не здесь, где меня видят насквозь, а там – с Навараной, на холодном Севере».

Тем временем в Тасиусаке Наварана становилась всё несчастнее. Сёрен и Дорте день-деньской твердили ей, что Фройхен уже не вернётся. Самое обычное дело, практически традиция: полярный исследователь влюбился в местную и бросил её. Но даже если Нильсены говорили правду, Наварана обижалась на них. Обиделся и Фройхен, вернувшись позже тем же летом.

Неприятности ему доставил и местный священник, который взялся наставлять Наварану в христианстве. Та сообщила мужу, что, как только Фройхен уехал, учитель попытался поцеловать её. Она резко отказала ему, но тот стал лишь агрессивнее напирать на неё, и тогда Наварана ударила его и убежала. С тех пор идея креститься разонравилась ей: «Меня и некрещёную обижают!» Священника после наказали за проступки, отправив в Данию на годовую пробацию, но, пройдя её, он вернулся в тот же приход, и Наварана потеряла всякий интерес к христианству. Она удивлялась теперь, почему церковь поручает такие важные дела таким никчёмным людям. В Туле ей встречался другой миссионер, который точно так же вёл себя с женщинами. К тому же Наваране казалось странным, что церковь накладывает на людей сексуальные запреты, которые те всё равно не соблюдают. Она спросила у Фройхена, почему церковь придумывает правила, которые «очевидно противоречат желаниям как мужчин, так и женщин». Фройхен не нашёлся что ответить. «Я только радовался, что не стал миссионером», – записал он в дневнике. Он счастлив был воссоединиться с женой, а она – с ним. Сразу после Рождества 1913 года супруги вернулись в Туле. Они отсутствовали почти год, и их ждал сюрприз.

20. «Всего лишь пешка в игре богов»

Вернувшись в Туле, Фройхен обнаружил, что у них появились новые соседи. Некие американцы основали форпост в Эта, в 100 километрах от Туле. Фройхену это сразу показалось подозрительным.

Фройхену сообщили, что эти американцы участвуют в научной экспедиции. Пусть так – но Фройхен опасался, что на самом деле они собираются затеять торговлю пушниной. Это значительно повредило бы его с Расмуссеном интересам, потому что американские цены на мех были выше европейских. К тому же Фройхен переживал, как бы американцы не переманили к себе всех местных в качестве проводников и помощников: кто тогда будет добывать для него пушнину?

Однако встретившись с американцами, Фройхен решил, что они люди неплохие. Прежде он верил стереотипу, что американцы – это какие-то чокнутые ковбои, однако эти люди совсем не походили на «дикарей, которые только тем и заняты, что укрощают лошадей, шатаются по салунам и стреляют из револьверов».

Американцы отбыли в Гренландию из Нью-Йорка тем же летом, и корабль их был весь увешан знамёнами братств и университетов, откуда происходили путешественники: Боудун, Йель, Университет Иллинойса, «Тета Ню Эпсилон». Экспедицию возглавлял Дональд Макмиллан спортивный, жилистый человек тридцати восьми лет из Мэна. Подобно Фройхену, он никогда не «учился» на полярного исследователя, но стал им почти случайно, в Арктику отправился, повинуясь страсти, а не профессиональному долгу. Так часто бывало в те времена. В 1903–1908 годах Макмиллан преподавал французский язык, математику и физическое воспитание в Вустерской академии в Массачусетсе. Работой он был, в общем, доволен, но уж очень скучал на ней и лишнюю энергию тратил, нарезая круги в местном бассейне. Он горячо любил плавать – и именно эта страсть в конце концов привела его в Арктику. Летом 1904 года он работал инструктором в Вичмирском лагере, спортивном лагере для мальчиков на острове Бастинс в Мэне. Во время катания на лодках произошло два несчастных случая, и Макмиллан спас в общей сложности девять человек. О его героизме прослышал Роберт Пири и написал Микмиллану, интересуясь, не научит ли тот его сына плавать, стрелять и управляться с веслом: сам Пири, разумеется, был для этого слишком занят. Макмиллан ответил согласием. Когда эти двое встретились, чтобы обсудить детали, разговор перекинулся – а вернее, Макмиллан искусно перевёл его – на книги об Арктике, которые он обожал с юности. Среди любимых произведений у него числились «По большому льду к Северу» Пири, «Морской волк» Джека Лондона и «Американские торговые суда» Уиллиса Эббота. Пири быстро смекнул, что молодой человек напрашивается в экспедицию. Узнав, что Макмиллан, как и он сам, окончил Боудун и тоже рано лишился отца, Пири решил, что с Макмилланом они споются. Молодой человек принял участие в экспедиции Пири к Северному полюсу в 1908–1909 годах и сыграл в ней не последнюю роль.

Теперь был 1913 год, и Макмиллан сам вёл экспедицию на Север. Цель её была с точностью определить, существует ли суша севернее Гренландии: быть может, там расположен архипелаг, другой остров – или даже ещё один континент. Инуитские сказания издавна гласили, что эта северная земля существует, а исследователи иногда заявляли, что видели на приполярных льдах следы зверей. В 1906 году, переходя через мыс Томаса Хаббарда, Роберт Пири тоже, по его словам, увидел какую-то землю, которую тут же окрестил Землёй Крокера в честь одного из своих щедрых инвесторов, банкира Джорджа Крокера из Сан-Франциско. Но описание его было крайне неточное: речь шла о призрачной полоске земли, словно это была гора Фудзи на заднем плане японской картины.

Некоторые не поверили Пири, сочтя, что россказни о северной земле – не более чем попытка сохранить лицо после провальной экспедиции. Либо он просто старается умаслить Джорджа Крокера, чтобы тот дал ему денег на следующее предприятие. Если Пири и правда лгал, стратегия эта была беспроигрышная. Он всегда сможет отказаться от своих слов, заявив, что, как и многие исследователи, пострадал от арктического миража, каким в итоге оказался и пролив Пири. Никто не помешает ему сказать, что Земля Крокера – очередная фата-моргана, мираж, часто встречающийся в полярных широтах, когда из-за разницы температур (тёплый воздух над холодным) глаз видит вдалеке горы или другие объекты, которых там на самом деле нет.

Лгал Пири или просто ошибался – нужно было выяснить, существует ли Земли Крокера на самом деле. «Опасное дело в этих широтах – сообщать о географическом открытии, не ступив ногой на новую землю», – предупреждал о коварных арктических миражах полярный исследователь Роберт Макклюр в 1850 году. Макмиллан не стремился изобличить ложь Пири – напротив. Он боготворил Пири. Если он найдёт Землю Крокера и подтвердит, что она существует, это не только защитит честь Пири, но и сделает имя самому Макмиллану. Быть может, во время путешествия он найдёт остатки древнего поселения – или даже «неизвестную человеческую расу»!

Макмиллану не терпелось пуститься в путь. До него дошли правдивые слухи, что Фройхен и Расмуссен тоже раздумывают об экспедиции к Земле Крокера. «Расмуссен вот-вот исследует весь мир!» – с тревогой писал Макмиллан Пири незадолго до отплытия. Если не датчане из Туле подтвердят существование Земли Крокера, – тревожился Макмиллан, – то эта слава достанется кому-нибудь вроде Эрнеста Шеклтона или Вильялмура Стефанссона. Нужно было торопиться!

Как это часто бывало в эпоху полярных исследований, экспедиция Макмиллана запустила соревнование – и не просто между людьми, но между странами. Американцы славили своего нового героя – воплощение американских амбиций. В XIX веке исследованием Арктики правила Великобритания – но её время прошло. «Открытие Земли Крокера станет жемчужиной в американской истории», – сказал Теодор Рузвельт в 1913 году в своей речи во время ежегодного обеда в клубе «Бун и Крокет». Его слушатели были сплошь элегантные джентльмены с роскошными усами – однако слова Рузвельта отражали настроение всего американского народа, который побаивался войны, но всё-таки желал показать свету свою удаль. В недавнем 1898 году Испано-американская война вызвала гневные дебаты, стоит ли колонизировать территории в Азии и на Карибах, а последующая Филиппино-американская война привела многих американцев в ужас: партизанские восстания, жестокое возмездие, трупы гражданских, брошенные разлагаться в высокой траве на обочине… Исследование Арктики предлагало приятный контраст: в случае успеха Макмиллана Америку ждёт безусловная победа – без крови, всенародного потрясения и каких-либо претензий.

Макмиллан, когда говорил от себя, старался не придавать соревнованию националистический аспект: он предпочитал смотреть на своё предприятие как на поиск научной истины. «Не завоёвывать мы отправляемся, но двигать науку вперёд», – сказал он в интервью Boston Sunday Herald. Но газетам была неинтересна такая точка зрения. New York Tribune, например, прямо заявляла у себя на передовице, что экспедиция Макмиллана «РЕШИТ СУДЬБУ АМЕРИКИ».

Из всех американцев, обосновавшихся в Эта, Фройхену больше всего нравился профессор Элмер Экблоу, приятный человек, который иногда навещал его в Туле. Экблоу был бывший спортсмен, а теперь преподавал в Университете Иллинойса. Он был большим патриотом всего университета, а оказавшись в Гренландии, принялся учить инуитов играть в регби. Он рисовал на снегу разметку, врубал виниловый проигрыватель на полную громкость и подбадривал игроков со скамьи. «Правила они запоминать отказывались, валились друг на друга без разбора, зато цель игры понимали неплохо», – писал он о своих инуитских учениках.

Когда Экблоу навещал Фройхена в Туле, они часто разговаривали о камнях. Эклбоу был сведущ во многих естественных науках: орнитологии, ботанике, зоологии – но основной его интерес составляла геология. Профессор души не чаял в камнях, его чаровали их тайны, он обожал чувствовать их вес в руке. Он был рад найти в Фройхене благодарного собеседника. Ходили слухи, что где-то в районе Сависсивика в земле лежал редкий метеорит. Геологи предполагали, что метеорит этот упал на Землю примерно две тысячи лет назад, и благодаря ему инуиты получили метеоритное железо для гарпунов и ножей. Экблоу хотел отыскать место падения и подарить метеорит американскому музею естественной истории, который вложился в финансирование экспедиции.

Фройхен, конечно, знал о метеорите, но не спешил рассказывать Экблоу подробности о его местонахождении. Роберт Пири уже увёз из Гренландии три редких метеорита, и, по мнению Фройхена, американцам этого было более чем достаточно. В США метеорит будет пылиться в музее – а здесь инуиты используют его для практических нужд.

Фройхен решил обсудить этот вопрос с Расмуссеном, который уже вернулся в Гренландию, хотя планировал задержаться в Дании дольше: Расмуссен решил приобрести для торгового поста два небольших судна. Он сказал Дагмар, что мигом с этим управится, но в итоге задержался надолго. (По словам Фройхена, из-за этого Расмуссен угодил в долгую «немилость» и «был прощён только в следующем году».) Итак, друзья собрались обсудить метеорит. Расмуссен поддержал Фройхена в том, что нельзя отдавать его американцам. Друзья тут же придумали, как им помешать.

Сначала они пригласили Экблоу на ужин и подали ему настоящий деликатес – ферментированный плавник моржа, одно из любимых блюд Расмуссена. Датчане уплетали за обе щеки, а Экблоу тянул время и долго гонял мясо по тарелке, прежде чем с усилием проглотить его. Когда его тарелка наконец опустела, радушные хозяева немедленно положили гостю вторую порцию зловонного зелёного мяса. «Славно, очень славно! – притворно восторгался Расмуссен, который отлично знал, что профессор слишком вежлив, чтобы отказаться. – Я вижу, что вы знаток хорошей кухни и у эскимосов едите гнилое мясо, в тропиках – фрукты, а в Париже – pâté de foie gras».

Пока сидели за столом, Фройхен изо всех сил сдерживал смех. Дело в том, что этот плавник даже по понятиям инуитов давно испортился и едва ли годился в пищу человеку. «Лицо Экблоу было почти таким же зелёным, как мясо», – писал он.

Когда Экблоу упомянул метеорит, Расмуссен обронил походя, что давным-давно объявил его собственностью Дании. Новость Экблоу расстроила, но он немного прибодрился, когда Расмуссен предложил ему маленький кусочек метеорита. (Позже Расмуссен отдал метеорит в датский музей естественной истории.)

Экблоу остался в фактории на ночь. На следующее утро Фройхен предложил гостю ещё моржатины, но тот вежливо отказался. Он заявил, что настала его очередь угощать хозяев, и выложил на стол собственные припасы: в то утро в фактории на завтрак подали пышное печенье, сладкое масло, сгущённое молоко, сироп и консервированный лосось. Датчане, чьи кладовые стояли полупустые, пришли в восторг. За вкусным завтраком обсуждали Землю Крокера. Рассказав Экблоу, какой погоды там ожидать и на какую дичь охотиться, друзья признались, что сами планировали искать Землю Крокера – но отказались от этого замысла, когда появились американцы. Они пожелали удачи Экблоу и его товарищам, посоветовав выступить в марте, пока по льду ещё безопасно передвигаться и в том краю бродят стада овцебыков.

Вернувшись в Эта, Экблоу передал совет датчан Макмиллану, но тот не пожелал ему последовать. Хоть совет и был дельный, Макмиллану не терпелось выступить ещё до марта.

Три причины было у его нетерпения. Во-первых, он боялся, как бы проводники-инуиты не потеряли интерес к экспедиции и не отказались бы. Во-вторых, он хотел выиграть время, даже если дорога по льду будет трудной. В-третьих, он хотел скорее пустить в дело своего первого помощника Фитцхью Грина. Грин был настоящий «электровеник», регбист и путешественник, недавно окончивший Военно-морскую академию США, где он открыл в себе талант к логистике, науке и картографии: идеальные качества для полярного исследователя. Грин напоминал беспокойную скаковую лошадь, которую нужно жёстко тренировать, чтобы получить максимальную отдачу. Готовясь к экспедиции, Грин вкладывал свою неуёмную энергию в походы, преодолевая по 24 километра в день, и долгие часы в библиотеке, где он одну за другой пожирал книги по геологии, ботанике, зоологии и другим полезным дисциплинам.

Существовала ещё одна причина, по которой Макмиллан хотел скорее нагрузить Грина работой. Он уже давно заметил за своим помощником странное поведение: по ночам Грин в одиночку уходил из лагеря, долго бродил по каменистым окрестностям в поисках привидений, принимал тени вокруг за обезьян, кур и других животных. Днём он становился нормальным, обязанности свои выполнял исправно, но стоило наступить ночи, как он опять принимался за своё. В конце концов Макмиллан решил, что лучший способ излечить Грина – это занять работой, чтобы он сосредоточился на конкретной задаче и отвлёкся от своих странных мороков. Разумеется, это был далеко не лучший способ помочь человеку с симптомами, похожими на психическое расстройство, но так уж Макмиллан решил. К сожалению, эта неприятная ситуация ещё разовьётся неожиданным образом – а расхлёбывать её придётся Петеру Фройхену.

Весной 1914 года Фройхен занялся новым перспективным увлечением – антропологией: он исписывал блокнот за блокнотом, занося туда наблюдения о традиционном быте инуитов. Наварана помогала ему, объясняя то, что он видел, и приглашая его в святая святых инуитской жизни, которое редкий белый видел. В хижинах и иглу, сгрудившись у огня и завернувшись в тёплые шкуры, записывал Фройхен со слов гостеприимных хозяев их легенды, рецепты, игры и развлечения. Весна приносила и другие радости: с гоготом в Туле возвращались птицы, журчала талая вода, ярко светило солнце. Фройхен часто выходил в море в своём каяке, лениво вёл его по спокойной воде, погрузившись в размышления. Затерявшись в мелодичном журчании воды, заглядевшись на солнечные лучи, танцующие на поверхности, легко было погрузиться в транс. Как писал Герман Мелвилл в «Моби Дике», «размышление и вода от века имеют между собой нечто общее». Фройхену эти свидания с природой приносили таинственные видения и прозрения. «Я часто задавался вопросом, не горячка ли меня тогда одолевала – или, быть может, так называемая каякная болезнь?» – описывал Фройхен этот почти сверхъестественный опыт; о чём-то похожем рассказывали ему и инуиты. Фройхен надеялся, что эти моменты прозрения помогут ему постичь тайны, которые он не мог иначе разгадать. «Я понимал, что оказался в неестественном – даже сверхъестественном состоянии, и упивался им, – рассказывал он об одном таком опыте. – Я не могу точно описать, что испытывал, но казалось, моя душа, или дух, или сущность, как угодно, отделилась от тела, оставила позади жизнь и заботы, и воспарила, свободная, и увидела мир единым целым».

Подобные рассказы Фройхена, да ещё фотографии, на которых он носит замызганную повязку на длинных волосах, у будущих поколений датчан завоевали ему прозвище «самого большого хиппи в полярной истории».

Таков был Петер Фройхен в 1914 году, непоседа, с головой погружённый в незнакомую культуру. Он жил как жилось, играл со временем и ни на чём не зацикливался. Новый образ жизни его включал любопытный режим чтения. В фактории пылились стопки прошлогодних газет, но Фройхен в день читал только по одной, подгадывая прошлогоднюю дату к нынешней. Ему показалось, что читать всё сразу глупо, потому что он всё равно большую часть забудет. К тому же что за радость читать о суровой зиме беззаботным летом. Всего раз Фройхен «сжульничал» и прочитал немного вперёд: ему не терпелось узнать, чем кончилось расследование убийства жены французского министра финансов. Читая таким экспериментальным образом, Фройхен словно жил во временном эхе, и как-то раз его осенило новой глубокой мыслью: «Если так подумать, один год – это сущие пустяки».

Со временем Фройхену полюбилось ездить в гости к американцам в Эта. Ему, как и многим европейцам, было любопытно узнать больше об их стране. Американцы назвали свой форпост «Хижиной Борупа» в честь Джорджа Борупа, выпускника Йеля, который помогал снаряжать экспедицию, но трагически погиб незадолго до отплытия. Всякий раз переступая порог Хижины Борупа, Фройхен чувствовал дух Америки – молодой державы, у которой было своё представление о путешествиях. Обстановка в жилых помещениях выдавала чисто американскую смекалку в причудливой смеси с корпоративизмом, материализмом и искренней верой в человечество.

Входя в хижину, гость попадал в жилую комнату примерно пять на три метра, где стояли большой стол и печь. Двойные стены, утеплённые сухим взморником, хорошо защищали от холода, и в здании площадью 107 квадратных метров – по арктическим меркам царские палаты! – было всегда жарко натоплено. Пройдясь по дому, можно было заметить много качественной мебели и аксессуаров, почти все из которых предоставили путешественникам спонсоры. Стены украшали зеркала и картины в рамах – правда, висели они криво, потому что в дизайне интерьеров американцы ничего не понимали. На многочисленных полках громоздились настольные игры, книги и периодика, в том числе такие прогрессивные журналы, как Atlantic Monthly, Harper’s и The Century. Эти издания поддерживали тогдашнюю борьбу за социальную справедливость: противодействия монополиям, снижение бедности, освобождение женщин и сухой закон. Среди книг встречались произведения Чарльза Диккенса, Брет Гарта, О. Генри, Виктора Гюго, Джека Лондона, Генри Дэвида Торо и Джозефа Конрада.

Работало всё в хижине от электрического генератора. Американцы иногда разыгрывали друг друга, словно студенты в общежитии: подсоединяли провод к дверной щеколде и ждали, едва сдерживая хихиканье, пока их приятель не словит удар током, попытавшись войти. Было в хижине и беспроводное радио, которое, впрочем, не могло принять или отправить сигнал из-за ближайших гор. (Экспедиция Макмиллана станет одной из последних полярных экспедиций, не имеющих постоянной связи с внешним миром.) Кроме того, для связи с местными американцы протянули в деревню телефонную линию. Впрочем, инуиты пользовались телефоном только для того, чтобы заказать у соседей «обслуживание». «К настоящему моменту мы получили запрос на собачье печенье (не для собак, а для людей), свечи, капканы, упряжь и лески, – зафиксировал как-то Макмиллан. – Очень сомневаюсь, окупится ли когда-нибудь эта телефонная линия!»

Особенно Фройхену нравился врач американцев, Харрисон Хинт, которого все звали Хал. Он, подобно Фройхену, был ростом под два метра и весил 86 килограммов, белокурые волосы торчали во все стороны, а широкая улыбка обнажала крупные зубы. Доктор, как и Фройхен, живо переживал за местное население и видел в них людей, а не экзотические диковинки. Большую часть свободного времени он перемещался от стоянки к стоянке со своим чемоданчиком и лечил местных инуитов, ничего не требуя взамен. Всё больше и больше чужаков стали появляться в Северной Гренландии, и доктор беспокоился, как бы они не занесли сюда незнакомые микробы и не вызвали бы эпидемию среди инуитов. «Нас сюда никто не звал: мы вторглись на их территорию, – писал он. – Европейский образ жизни теснит и теснит их, мы нарушаем равновесие в их обществе, и я только хотел бы знать, сможем ли мы как-то помочь им не утратить [sic] их превосходных качеств: способности полагаться на себя, оригинальности и доброты». В Арктику Ханта манила не слава, не жажда завоевания новых земель, но люди, которые там обитали. В экспедицию он попал, откликнувшись на объявление, которое Макмиллан поместил в газете.

В первой половине 1914 года Хижина Борупа была населена негусто: в основном там жили учёные, занимающиеся своими наблюдениями. Остальные ушли с Макмилланом на поиски Земли Крокера. И дела их обстояли скверно.

Бураны, нетвёрдый лёд под ногами, скудная дичь – все эти обычные арктические неприятности осложняли жизнь Макмиллану и его людям. К тому же он начал всерьёз сомневаться, что Земля Крокера существует. Неужели его спутники рискуют жизнью ради миража? Или того хуже – ради мистификации Пири? Вдобавок к тому, что поисковая экспедиция шла коту под хвост, поведение Фитцхью Грина ни капли не изменилось. Он по-прежнему страдал галлюцинациями и вздрагивал от каждой тени. Макмиллан уже не знал, что с ним делать.

Самым надёжным проводником у Макмиллана был Миник, бывший сосед Фройхена, который к этому моменту стал одним из лучших охотников в округе. Встретившись с ним впервые, американцы подивились, как близко знаком он с их культурой: Миник говорил о заливе Мелвилл с такой же уверенностью, как о Кони-Айленде. Особенно Миник впечатлил Фитцхью Грина. Трагическая история Миника, человека, потерявшегося меж двух культур, напомнила Грину литературу, которую он так любил: поэзию Байрона и другие мрачные истории о страданиях и тщетном поиске. Грин романтизировал тяжёлую судьбу Миника в своих записях: он описывает «маленького дикаря, которого разлучили с родной арктической пустыней и бросили в пасть беспощадного Нью-Йорка». С тех пор, вздыхает Грин, Минику не видать счастья: «такова судьба скитальца».

Миник тем временем терял терпение. Дураку было понятно, что никакой Земли Крокера не существует, просто мерзавец Пири сочинил очередную басню в свою честь. Миник беспокоился, что американцы слишком поздно сообразят, как жестоко ошибаются, лёд уже растает, и обратный путь станет слишком опасен. Он поделился своим беспокойством с Макмилланом, но тот настоял на том, чтобы продолжить путь.

Дни становились всё длиннее, солнце поднималось всё выше и выше, и лёд с каждым часом пропитывался водой – как и предсказывал Миник. Наконец он заявил, что поворачивает обратно. Макмиллана его решение разочаровало, но спорить он не стал, дал своему проводнику достаточно припасов и наказал передать записку доктору Ханту: в ней говорилось, что Миник отлично показал себя и заслуживает щедрую премию в виде сахара и табака.

Путешественники продолжили путь без Миника, и обманчивый лёд стонал и трещал у них под ногами. Инуиты верили, что эти стоны во время таяния льда издают души утопленников, и считали это плохой приметой. «Они не могут выбраться из-подо льда, – объяснил Макмиллану другой проводник. – Они обречены вечно молить выпустить их, дать дорогу обратно в надлёдный мир».

Через несколько дней после того, как путники вышли на твёрдую землю, лёд треснул за их спинами. Макмиллану пришлось наконец признать, что никакой Земли Крокера не существует. Это был тяжкий удар по его репутации и самолюбию.

Но объявлять экспедицию провальной Макмиллан не желал, поэтому принялся выдумывать новые цели, которые обеспечили бы им хоть незначительную, но победу. По его приказу путешественники разделились на две группы, у каждой – своя задача. Первая группа, состоящая из Макмиллана и Этукишука, отправится на северо-восток к мысу Колгейт и заберёт из тура записи Пири, где, быть может, найдутся чёткие сведения о Земле Крокера[11]. Вторая команда, состоящая из Грина и Пиугааттока, инуита-охотника из Северной Гренландии, пройдёт 40 километров по пути на юго-восток, где находится тур, оставленный норвежским исследователем Отто Свердрупом в 1901 году. В нём хранилась записка, которую никто никогда не читал, заявляющая права Норвегии на остров Аксель-Хейберг в Канадской Арктике. Если в записке и правда о таком говорилось, это сулило значительные геополитические последствия, а значит, экспедиция Макмиллана не проделала весь этот путь впустую.

План был относительно прост, но с одной закавыкой: разум Грина по-прежнему тонул в тумане. К этому времени он выдумывал подробную характеристику и биографию каждой своей собаке и представлял, что ведущая собака ухаживает за «Чёрной Королевой» и одновременно назначает свидания «Эрцгерцогу»: этот сложный любовный треугольник явно происходил из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Также Грин время от времени впадал в транс и принимался скрупулёзно пересчитывать своих собак и отслеживать их движения, пытаясь заметить в них закономерности. «Один-два-три, четыре-пять-шесть, семь-восемь-девять!» – выкрикивал он, несясь в своих нартах. Грин хорошо сознавал, что с ним что-то не так, но не мог совладать с собой. «Не могу объяснить эти причуды с точки зрения психологии», – записал он в дневнике. Он пытался отдыхать, надеясь, что крепкий сон поможет делу, но его одолевали вши, и он всю ночь промучился от боли в скальпе. Инуитские легенды, объяснявшие происхождение вшей, были, возможно, такими же фантастическими, как горячечные сны Грина. Инуиты верили, что первая вошь попала в Гренландию, пытаясь обогнать червя. Червь и вошь неслись к берегу в своих каяках, и каждый желал первым завоевать человека. Вошь выиграла гонку и впилась человеку в подмышку, а пристыженный червяк закопался в землю.

Ещё Грин невольно стал подозревать, что Пиугаатток точит на него зуб. Разумеется, все, кто знал Пиугааттока, посмеялись бы над таким предположением. Это был добродушный, хорошо знавший своё дело человек, и в своё время он служил проводником многим исследователям, включая Пири. Он не имел никаких претензий к Грину – просто не радовался своему текущему положению. Пойти найти какую-то несчастную записку из тура – задача казалась совсем не такой важной, чтобы рисковать ради неё жизнью. Пиугаатток хотел повернуть назад и не боялся высказать это в лицо Грину – а тот, будучи морским офицером, в любых пререканиях видел нарушение субординации.

Напряжение между Пиугааттоком и Грином не привело ни к чему хорошему. Они ехали через буран, едва разбирая дорогу, когда Грин вдруг поднял руку, прося остановиться. Его укачало в нартах и теперь тошнило. Пиугаатток остановил своих собак, но ему не терпелось продолжить путь. Чем дольше Грина рвало на снег, тем больше росло нетерпение инуита. Сколько можно?! Наконец Пиугаатток не выдержал. Грина ещё тошнило, когда Пиугаатток подстегнул собак и поехал дальше, предполагая, что американец его догонит. Однако он совершил большую ошибку, забыв о паранойе своего товарища. Грин решил, что его бросают на верную смерть, запаниковал и схватился за винтовку. Как будто экспедиции Макмиллана недоставало трудностей…

* * *

Фройхен бил баклуши у себя в фактории, когда к нему в дверь постучался Грин. Недавно вернувшийся из безлюдных мест, американец робко осведомился, нельзя ли ему провести здесь несколько дней. Фройхен решил, что тот поссорился со своими товарищами и теперь некоторое время не хотел их видеть: такое случалось в экспедициях. Фройхен не видел причин для отказа, тем более что американец принёс с собой еду. Он не очень хорошо знал Грина, но находил его приятным человеком – хотя бы потому, что Грин тоже любил литературу и с ним можно было попрактиковать английский. Так что Фройхен открыл дверь и пригласил американца в дом.

Пусть читатель сам вообразит, что за сосед был Фитцхью Грин. Он почти не пил, никогда не курил и контролировал любое помещение, в каком находился. Такого субъекта трудно не заметить даже в густой толпе. Он держался надменно, как человек, который занимается спортом, требующим шикарной формы, – гольфом или теннисом. Он был уверен в себе, как американец, выросший на легендах о своих славных предках вроде Томаса Джефферсона или Роберта Ли (хотя, чтобы проследить родственные связи с ними, пришлось бы попотеть над семейным древом). Современники в большинстве своём любили его – или, по крайней мере, он производил на них впечатление. Готовясь к экспедиции, Макмиллан посылал на светские рауты Грина, чтобы тот очаровал потенциальных инвесторов.

Но если Грин и был очарователен на балу, он всё же плохо показал себя в глазах Фройхена. Тот скоро устал от Грина, который смотрел на инуитов через клише «благородного дикаря», одновременно и романтизируя, и принижая их. Грин к тому же беззастенчиво приставал к местным женщинам, особенно тем, кого считал самыми красивыми, и описывал их отвратительными словами: «Глаза и рот её сделали бы честь самой прелестной белой женщине на юге, а окрас её просто бесподобен», – так Грин написал об Ивалу, которая нравилась Фройхену после его разрыва с Микеллой. Однажды Грин даже заявил Фройхену, что ещё не встречал инуита, «который по уровню развития превосходил бы собаку». «Очень странно было обращаться с такой речью к человеку, женатому на эскимоске!» – отметил в дневнике Фройхен. О смешанных браках Грин тоже был невысокого мнения. «Смешанные браки помогают нашим расам сблизиться, – писал он, – но если они немного и возвышают цветного, они тем не менее принижают белого в его врождённой склонности к цивилизованности».

В Арктике новости разлетались медленно, однако рано или поздно они доходили до заинтересованных лиц. Фройхен прослышал, что Грин странно себя вёл во время экспедиции. Говорили, что Грин вернулся один и заявил, что Пиугаатток погиб от снежной лавины. Обитателей Эта подобная история смутила. Если сошла лавина, почему Грин тоже не погиб? Тем же вопросом задавался и Фройхен – но американца не расспрашивал.

Всю правду Фройхен узнает только в 1918 году, когда выйдут мемуары Макмиллана, описывающие экспедицию в подробностях. Фройхен «не пустил его на порог, если бы знал, почему Грин покинул Эта».

Увидев, что Пиугаатток уезжает, и решив, что его бросают на погибель, Грин схватил винтовку и выстрелил. Пуля попала Пиугааттоку в спину. Он упал с нарт и заметался на снегу от боли. Грин подбежал к нему и, словно главный герой фильма про войну, несколько раз выстрелил инуиту в голову. Потом Грин взобрался на свои нарты и вернулся к Макмиллану и Этукишуку.

Встретившись с Макмилланом, Грин немедленно рассказал, что случилось. Макмиллан пришёл в ярость, но решил, что лучше пока никому об этом не рассказывать, чтобы инуиты из Эта не вздумали отомстить. Тогда они с Грином вместе придумали историю про лавину, чтобы объяснить, как погиб Пиугаатток. Инуиты в большинстве им не поверили, но не имели никаких доказательств, что их соплеменника убили.

Когда путешественники вернулась в Эта, их товарищи тоже пришли в ярость, узнав об убийстве Пиугааттока. Макмиллан решил, что им рассказывать можно: при условии, что они не проболтаются местным. Особенно бушевал Хал Хант: Грин даже не считал содеянное убийством, ведь инуит был «простым дикарём»! Хант с товарищами сложились, чтобы обеспечить семью убитого, а Грина изгнали из Хижины Борупа. Покрывать его они считали недостойным. Хант к тому же не желал делить кров с человеком, который убил его друга.

Когда Грин появился у Фройхена на пороге, тот не знал, что к нему пришёл убийца. Через много лет, читая мемуары Макмиллана «Четыре года на Белом Севере», Фройхен удивился, с каким равнодушием автор описывает этот инцидент. «Грин, неопытный в общении с эскимосами, не понимал их характера и побуждений и потому счёл необходимым застрелить своего спутника», – писал Макмиллан, явно желая скорее сменить тему.

Жуткие подробности убийства пересказал сам Грин, который, видимо, ни капли не раскаивался в содеянном. В Proceedings, журнале, который издавал Военно-морской флот США, он опубликовал настоящую готическую историю, в которой мужественный главный герой, мучаясь от бредовых видений, торжествует над самой смертью. Грину, похоже, было приятно вспоминать это происшествие: «Я стоял с расстрелянной винтовкой в руках, из дула ещё струился дым, и мною овладело какое-то удовлетворение. Наконец я вкусил удовольствия, которого алкал. Мгновение назад я думал, что настал конец всему. Теперь же предо мной предстало начало. Тот, что предательской чёрной тенью встал между мной и спасением, теперь недвижимый и разбитый лежал в безучастном снегу. Я упивался победой, но не злорадством: этот человек, как и я, – всего лишь пешка в игре богов».

Неужели Грина так и не наказали по заслугам? После его нахального признания датское правительство пыталось расследовать убийство, но безуспешно. Преступление произошло на земле, не попадающей под юрисдикцию ни одного государства, а правительство США и пальцем не пошевелило, чтобы помочь делу: в обществе не случилось никакой шумихи. Дело заглохло и в таком состоянии пребывало до 1926 года. Тогда инуит по имени Киллугтук принял христианство и признался на исповеди, что в 1908 году убил американца по имени Росс Марвин, члена экспедиции Пири к Северному полюсу. Киллугтук служил Марвину проводником, и тот однажды настоял, что нужно идти по опасному отрезку льда. Киллугтук протестовал, но Марвин его не послушал, так что Киллугтук застрелил американца и объяснил это самозащитой: идти по тому льду была верная гибель. Вернувшись в лагерь Пири, Киллугтук заявил, что Марвин утонул во время несчастного случая. После его признания Дания и США решили, что смерти Пиугааттока и Марвина создали ситуацию quid pro quo: одна смерть уравновешивает другую, жизнь американца за жизнь инуита.

Американцы собирались возвращаться на родину летом 1915 года, но их корабль George B. Cluett затёрло льдами, и пришлось задержаться. Не добралось до них и второе судно: началась Первая мировая война, и Северную Атлантику прочёсывали немецкие подводные лодки. Из-за этих и других задержек американцы в итоге прожили в Гренландии на два года дольше, чем планировали. Грина в конце концов приняли обратно в Хижину Борупа, но некоторые его товарищи по-прежнему его не переносили и потому часто ездили к датчанам в Туле, чтобы перевести дух.

Время от времени американцы ездили в Южную Гренландию – закупиться провиантом или узнать новости, – и Фройхен сопровождал их. Американцы в большинстве считали его приятным попутчиком – разве что несколько непредсказуемым. Макмиллана он как-то привёл в ужас: они двигались через замёрзший залив Мелвилл, и на полпути Фройхен признался, что забыл дома компас. Разве можно пускаться в такое путешествие без компаса?! Другим американцам тоже было что рассказать об их соседе-датчанине. Элмер Экблоу вспоминал, что Фройхен, по инуитскому обычаю, заявлялся в гости без приглашения, потом так же неожиданно исчезал, как «Летучий голландец». Хал Хант говорил, что Фройхен был «уникален» среди его знакомых: «он был социалист и верил в свободную любовь». (Вообще-то Фройхен был социал-демократ, но американцы не понимали разницы. А в свободную любовь он действительно верил.)

Американцы были разных мнений о Фройхене, но в одном они все сходились: он был блестящий рассказчик. Фройхен, который редко пил даже по праздникам, трезвым рассказывал невероятные вещи. Не то чтобы он нагло врал, но слушать его надо было со здоровым скепсисом, как и любого полярного исследователя: эти люди все переживали за своё место в истории и желали оставить после себя внушительное наследие. Самые важные части рассказов Фройхена обычно находили подтверждение в других источниках, но незначительные детали он иногда приукрашивал, чтобы сделать рассказ интереснее. Именно поэтому Фройхен завоевал такую популярность в качестве лектора. Способность расцветить историю яркими красками ещё послужит ему, когда он начнёт использовать свой опыт в качестве основы для романов (его живо интересовало литературное поприще, но сочинять он пока не пробовал). В Арктике многие стяжали славу (или пожали позор), но что было толку от этого, если никто во внешнем мире об этом не слышал! Что толку быть полярным исследователем и жить суровой жизнью, если не говорить об этом так, чтобы тебя запомнили?

* * *

Обитая на Крайнем Севере, Фройхен не застал одного из важнейших событий XX века. Для большинства европейцев и американцев начало Первой мировой войны поделило мир на «до» и «после» – а Петер Фройхен долгое время даже не знал, что идёт какая-то война, и вести о ней получил только через 8 месяцев после её начала. 1 октября 1914 года Кнуд Расмуссен, который находился в Дании и не мог оттуда выехать из-за военных действий, отправил Фройхену письмо, но тот получил его только 5 апреля 1915 года. До этого момента Фройхен жил как ни в чём не бывало: наслаждался пением ветра над морем и криком птиц – и не знал, что многие его сверстники в это время путаются в колючей проволоке или задыхаются от газа. «Тишь да гладь окружали меня: идеальные условия, чтобы работать и размышлять», – вспоминал он после. Вероятно, поэтому он так и любил Арктику: она будто существовала в своём собственном мире, вдали от безумия цивилизации.

Неведение Фройхена так удивляло его современников – ведь он разительно отличался от своих сверстников, глубоко раненных войной, – что один журналист решил написать о нём, и статья под названием «Эта война вам не приснилась» разлетелась на весь мир. В ней Фройхен выведен кем-то вроде Рипа ван Винкля: «Вообразите, что вы отсутствовали всего несколько лет: и вдруг узнаёте, что более двадцати стран воюют между собой, что пришли в движение невиданные по величине армии, в ход идёт страшное современное оружие, что теперь воюют и под водой, и в воздухе, фронты изрыты окопами, свергнуты правительства, образовались новые страны, международные финансы измеряются миллиардами! Разве поверите вы? Разве не покажется вам, что вам пересказывают бред сумасшедшего? Потрясение Петера Фройхена можно понять».

Узнав, что идёт война, Фройхен рассказал об этом своим соседям в Туле. Но тем было сложно представить боевые действия такого масштаба. Они осведомились, не из-за войны ли стоит последнее время такая странная погода: вдруг «миру стыдно, что люди ведут себя как дикие животные». После инуиты устроили ритуал, надеясь утихомирить гнев природы, но это не помогло. На севере жизнь в самом деле была тяжёлой и суровой – но и на юге хватало своих неодолимых, разрушительных сил.

Война всё-таки повлияла на Фройхена и его коллег – полярных исследователей в одном ключе: люди теперь взглянули на них иначе. В юности Фройхена по миру ходили сотни правдивых историй об арктических приключениях, о героическом поединке человека с Природой. Но теперь, когда бессмысленная, кровавая война отняла столько жизней, полярные исследователи с их смертельным риском казались легкомысленными глупцами, пусть и двигавшими науку вперёд. После войны людям нужны были герои поскромнее – такие, как сержант Йорк, а не Роберт Пири. Особенно эта перемена общественных настроений показала себя, когда в Антарктике пропал исследователь Эрнест Шеклтон. Его товарищи отправили в Англию просьбу о помощи, но Уинстон Черчилль ответил ядовито: «Дождитесь, пока встанут на ноги все больные и раненые, пока восстановятся все разорённые дома, пока каждая больница будет купаться в деньгах и закроются все благотворительные инициативы. Тогда и только тогда у меня будет время на ваших пингвинов».

Война почти не коснулась Фройхена – зато сильно повлияло на него другое событие, произошедшее в это же время. По историческим меркам оно ничтожно, но по меркам отдельной личности – колоссально. Как-то в 1916-м, после пяти лет брака, Наварана объявила Фройхену, что скоро он станет отцом. Эта новость изменила его будущее и заставила взглянуть на жизнь по-новому. «Всё моё существование изменилось: теперь мною двигали новые цели, – писал он. – До того как у него рождаются дети, человеку редко приходит в голову, как он нуждается в них. После же он едва может мыслить жизнь без них».

21. «Я не мог оторваться от книги»

Пока Наварана была беременна, Фройхен всё свободное время тренировался метать копьё. Он выходил на каяке в море и старался зашвырнуть оружие так далеко, как мог. Скорое рождение ребёнка подразумевало, что он должен как следует обеспечивать семью. Иногда Наварана наблюдала за его усилиями с берега, и на лице её светилась «особенная, почти мистическая гордость, свойственная беременным женщинам». Она тоже серьёзно задумывалась о будущем и как-то за ужином тихо попросила Петера не рисковать собой на охоте. Он удивился: раньше он никогда не переживал за собственную безопасность. Вскоре он по почте заказал страховку на собственную жизнь.

15 июня 1916 года Фройхен смотрел из окна фактории и вдруг увидел на берегу Кнуда Расмуссена: тот едва не прыгал на месте, размахивая руками в знак приветствия. Расмуссен большую часть года провёл в Европе, но тут вернулся в Гренландию, рискуя попасться немецким подлодкам. С ним на берегу стояли ещё два человека: это означало, что Расмуссен задумал новую экспедицию.

Встреча на берегу была трогательная: друзья заключали друг друга в медвежьи объятия и без устали хлопали по спине, пока Расмуссен выплёскивал на Фройхена последние новости. По его словам, в Европе бушует война, но, по крайней мере, Дания сохраняет нейтралитет и не так страдает от боевых действий. Жизнь в Дании была такой спокойной, что они с Дагмар даже заказали видному архитектору загородный домик в зелёном, холмистом краю под названием Хуннестед, в 64 километрах от Копенгагена. Дом отличался причудливой архитектурой, имел соломенную крышу, окна эркеров выходили на зелёные поля, спускающиеся к морю. Писалось в таком месте замечательно. В 1915 году Расмуссен выпустил две книги, доход от которых и позволил ему завести такой славный загородный домик. Первая книга, «До зари», описывала его близкие отношения с приполярными инуитами, а вторая, «Мои путевые заметки», рассказывала о пересечении ледяного щита Гренландии во время первой Тулевской экспедиции. Книга полнилась литературными излишествами и размышлениями о смысле жизни, но очень хвалила Петера Фройхена и других их товарищей. «Мои путевые заметки» Кнуда Расмуссена станут классикой датской литературы о путешествиях. Заканчиваются они так: «Путь наш подошёл к концу. Теперь новый путь зовёт нас за горизонт». Успех книги Расмуссена, несомненно, подстегнул идею Фройхена самому сесть за перо.

Вместе с Расмуссеном в Гренландию прибыли Тобиас Габриэльсен, хороший друг Фройхена со времён Датской экспедиции, и Лауге Кох, студент-геолог двадцати трёх лет, мускулистый и такой широкоплечий, что едва проходил в дверь. Расмуссен принялся рассказывать Фройхену о своём смелом замысле: он хотел организовать вторую Тулевскую экспедицию, чтобы продолжить картографировать неисследованное побережье Северной Гренландии и поискать там археологические свидетельства древних миграций инуитов. К тому же Расмуссен хотел составить первую точную карту скалистых утёсов, окружающих залив Мелвилл, и помочь Коху в поисках древних кораллов, которые указали бы на особенное геологическое прошлое Гренландии. В эти предприятия вложились датский и американский музеи естественной истории.

Фройхену уже не терпелось отправиться в путь, но Расмуссен сказал ему, что на сей раз пойдёт без него. Нельзя было бросать без присмотра торговый пост – да и к тому же Наварана вот-вот родит.

Случилось это на следующий день, 16 июня: Наварана появилась на пороге, корчась от схваток. «Я перепугался до смерти!» – вспоминал Фройхен. Он не представлял, что делать, и побежал за советом к Расмуссену, который «был отцом двоих детей, а значит, располагал авторитетом» (хотя Дагмар Расмуссен бы заметила, что «авторитет» – это сильно сказано). «Ну, когда Дагмар рожала Ханну, мы сварили много кофе и пили его», – поделился Расмуссен, желая хоть чем-то помочь. В этот момент на помощь подоспели местные женщины и оттолкнули растерянных мужчин. Те только и могли, что обсуждать кофе; после, впрочем, они съездили за водой к ближайшему ручью. Вернувшись с полными вёдрами, они застали в доме много уставших женщин – и крохотного мальчика, который появился на свет в три часа ночи. Наварана спала, поэтому Фройхен вышел наружу переварить произошедшее и подумать.

Облокотившись о серый камень, Фройхен, без сомнения, думал, кто отец ребёнка. Судя по чертам малыша и его тёмной коже, он, похоже, не приходился Фройхену биологическим сыном. (Хал Хант, доктор из экспедиции Макмиллана, успевший на роды, после заявил, что не видит никакого сходства с Фройхеном.) Фройхена это мало трогало: кто настоящий отец ребёнка – всего лишь формальность. Приняв культуру инуитов вместе с её полигамией, он должен воспитывать любого ребёнка, которого родит его жена.

После родов минуло пять часов. Фройхен ещё сидел снаружи, и там его нашла Наварана: выглядела она как ни в чём не бывало. Она успела прибраться в доме, а новорождённого теперь носила на спине. Следующим вечером, когда Расмуссен неизбежно устроил вечеринку, она даже была первой среди танцующих.

Петер и Наварана не торопились давать сыну имя: по обычаю инуитов, имена детям давали, только когда родители сочтут их достойными. Считалось, что имена живут собственной жизнью, не зависят от своего носителя и содержат в себе качества и таланты, которыми располагали люди, прежде названные тем или иным именем. Когда человек умирал, его имя не произносили вслух до тех пор, пока дух его не возродится в другом человеке. Новорождённого часто называли в честь недавно умершего, когда родители достаточно за ним понаблюдают и решат, какое имя ему подходит. Поговаривали, что плач новорождённого – это требование дать ему имя.

Разглядывая своего малыша в поисках подсказок, Петер и Наварана заметили, что он косит на один глаз. Похожее косоглазие было у покойного деда Навараны Мекусака: он вырос на острове Элсмир, где жизнь была тяжёлая, и косоглазие заработал, отбиваясь от каннибалов. К тому же у малыша нашлось родимое пятно в районе почки, похожее на шрам: такой шрам остался на теле местного мальчика по имени Аватак, которого случайно застрелил собственный дядя. Руководствуясь этими двумя знаками, супруги назвали сына Мекусак Аватак.

Когда Мекусаку исполнилось пять дней, родители отнесли его на вершину ближайшей горы, чтобы показать сыну его будущие охотничьи угодья. Многие полярные исследователи бросали детей, которых от них рожали местные женщины, – но Фройхена отцовство только крепче привязало к Арктике. «Я решил, что проведу в Туле остаток жизни, – писал он после. – Буду делать всё, что делает хороший отец: выращу сына сильным, храбрым и добрым и помогу ему не повторить моих ошибок».

Тем летом Фройхен и Наварана часто ходили с сыном на ближайшие утёсы, где гнездились гагарки. Мекусак грелся на ярком солнышке, а его родители тем временем собирали столько яиц, сколько могли унести. «Вокруг не было ни души, кроме нас троих, и мы были счастливы, как только может быть счастлив человек», – вспоминал Фройхен.

Мирная идиллия закончилась, когда в залив прибыла «Дания»: этот корабль недавно приобрёл Иб Нейбе, главный инвестор фактории. В основном «Дания» должна была обслуживать медные рудники, которыми владел делец, но иногда она заходила в воды неподалёку от торгового поста. Экипаж «Дании» не хотел задерживаться дольше нескольких дней, но внезапный мороз отрезал им путь назад: пришлось им зимовать в Туле.

Фройхену моряки с «Дании» не понравились: они были нечёсаные буяны с явными следами сифилиса на теле. Вскоре местные тоже начали находить у себя сыпь. Фройхен старался помогать им чем мог. Правда, в какой-то момент одна женщина заявила ему, что не помнит, со сколькими мужчинами спала прошлой ночью: ей казалось, что их было по меньшей мере шестеро; и Фройхен потерял надежду. В конце концов ему удалось убедить большинство инуитов переселиться на зиму на остров Саундерс, чтобы прервать контакт между двумя группами.

На борту «Дании» находился ботаник из Швеции, профессор Турильд Вульфф, и он тоже экипаж недолюбливал. Ища возможности избавиться от их общества, он спросил Фройхена, нельзя ли ему остаться в фактории на зиму. Фройхен с радостью ухватился за шанс разбавить зимнюю скуку и тут же согласился. Сначала ему очень понравилось слушать рассказы Вульффа о его странствиях по Китаю, Японии, Индии, Бали и другим экзотическим краям. Но потом оказалось, что Вульфф был очень низкого мнения о людях, которых там встречал. Они все как на подбор были либо глупцами, либо вовсе низшими существами и в глазах Вульффа заслуживали только презрения. Он даже гордился тем, что однажды дал своему повару-китайцу такого знатного пинка, что вывихнул палец на ноге. С инуитами Вульфф обращался так же скверно, и Фройхену часто приходилось вступаться за них. Однажды Вульфф чуть не ударил женщину за то, что та не желала позировать перед камерой как нужно.

Фройхену быстро надоел Вульфф, но он всё же позвал ботаника с собой на охоту, и теперь ему приходилось усиленно игнорировать жалобы спутника на пищу, на скорость ходьбы, на холод и на всё, на что только можно было жаловаться. Вульфф к тому же пытался помыкать Фройхеном: плюхался на землю и закатывал истерики, пока не добивался желаемого. Фройхену это быстро надоело. Вскоре в ответ на капризы Вульффа он стал браться за хлыст и делать несколько предупредительных ударов, глубоко вспарывая снег. «Я овладел хлыстом с искусством циркового артиста, – хвастался он. – Ударяю по земле в нескольких сантиметрах от нахала!» Вульфф немедленно прекращал представление и молча дулся всю дорогу, зато Фройхен наслаждался тишиной. Через двадцать два дня, когда охотники вернулись, инуиты встретили Вульффа с удивлением: они не ждали увидеть его живым. Слабака они всегда отличали.

Когда наступила весна, Расмуссен, Кох, Габриэльсен и ещё один человек с инуитскими корнями по имени Хендрик Ольсен стали готовиться к походу на север. Вообще-то они хотели выступить ещё прошлой осенью, но Расмуссен отложил экспедицию. Брали с собой и Вульффа, хотя все терпеть его не могли: Расмуссен рассудил, что ботаник экспедиции не помешает. Фройхен снова попытался убедить друга взять его с собой, но тот отказал ему. Инвесторы жаловались, что дела торгового поста в последнее время идут неважно, и Расмуссен хотел, чтобы Фройхен управлял им в его отсутствие. Поскольку Расмуссен был так или иначе главный, Фройхен больше не стал спорить. 6 апреля 1917 года отряд выступил на север.

Одно было хорошо в том, что Фройхен оставался дома: он мог и дальше наслаждаться семейной жизнью. «Мекусак делает первые шаги, я кое-как справляю ему игрушки: вся моя жизнь полна им, все мои мечты только о его будущем, которое теперь вдруг значит намного больше моего собственного», – писал он. C Навараной ему тоже, как и всегда, было очень хорошо. Она читала всё лучше, и он любовался тем, как она курит трубку, словно бывалый старик-капитан, и зажимает в зубах черенок, выдыхая дым. Фройхен любил делать ей сюрпризы, рассовывая по разным углам маленькие порции табака: находя их, Наварана всякий раз визжала от восторга!

Наступающая осень, однако, принесла с собой тревоги. Летом не удалось добыть много дичи, а это значило, что зимой придётся потуже затянуть пояса. К тому же из-за войны в Европе к ним почти перестали поступать провиант и другие товары. Местные вопрошали Фройхена, почему они в Туле должны страдать из-за какой-то далёкой войны, а он не знал, что ответить. Вопросы эти указывали, как сильно изменилась культура инуитов с приходом внешней торговли. Десять лет назад этим людям не было бы никакого дела до нехватки товаров из Европы – но теперь им было дело. Несмотря на свои благие намерения, Фройхен и Расмуссен развили у инуитов зависимость от внешнего мира.

Зима в этом году была такая холодная, что постоянно замерзали полыньи, через которые дышали тюлени, и охотиться на них было нельзя. Туле грозил голод: Фройхен видел, что Мекусак всё худеет и худеет. Каждый раз, возвращаясь с охоты ни с чем, он с отчаянием видел разочарование у Навараны в глазах. Она выбегала к нему из дома в надежде увидеть тушу тюленя у него на нартах и понуро опускала голову, не находя ничего.

К переживаниям Фройхена добавлялась и тревога за Расмуссена: тот всё ещё не вернулся, хотя его уже давно ждали. Обычно к этому времени Фройхен бы давно снарядил поисковую партию, но он не хотел бросать семью. Он решил, что важнее сейчас добыть для них пропитание. Ему приходилось нелегко, но Наварана, скорее всего, тревожилась ещё сильнее. Она снова ждала ребёнка – и пока не говорила об этом Петеру. Ситуация была хуже, чем он воображал.

Голод свирепствовал в Туле. Как только достаточно укрепился лёд, Фройхен с несколькими товарищами отправились на соседний остров собрать птичьи яйца, которые припрятали там летом. Когда они вернулись, в Туле закатили пир – и голод на время сдал позиции. «Мы набили животы яйцами и наполняли дом счастливой отрыжкой», – писал Фройхен.

Когда все насытились и впали в полусонное состояние, старая «колдунья» по имени Иналук отпросилась наружу. Через несколько секунд Фройхен выглянул в окно и увидел, что она стоит в серебристых лунных лучах и поёт, раскачиваясь из стороны в сторону: «Те, что ходили на Восточный край, возвращаются! Те, что ходили на Восточный край, возвращаются…» Это значило, что возвращаются участники второй Тулевской экспедиции, – хотя Иналу и чуяла, что в их рядах недостаёт двоих. Фройхен спросил у неё, не пропал ли Расмуссен, но та не знала.

Тем же вечером Фройхен читал в постели, как вдруг в комнату ворвался Расмуссен и заключил друга в богатырские объятия. Фройхен ясно увидел у него на лице «отпечаток ледяного щита, следы многомесячного голода и лишений».

Фройхен до отвала накормил своего голодающего друга яйцами – их ещё много оставалось, – и Расмуссен рассказал ему, как прошла экспедиция. «Хендрика съели волки, а Вульфф упал от истощения, – бесстрастно сообщил он и принялся рассказывать подробнее, иногда прерываясь на глоток кофе. Судьба Ольсена была ясна: его съели волки – а вот ситуация в Вульффом была сложнее. Когда группа путешествовала по ледяному щиту, он, по обыкновению, закатывал истерики, которые стали ещё более бурными, когда у путников образовалась нехватка еды. Расмуссен с другим проводником по имени Айаго решили пойти вперёд и привести помощь из Эта, а Лауге Кох остался нянчить Вульффа. Кох был куда менее снисходителен к Вульффу, чем Расмуссен, и отказывался потакать его капризам: когда Вульфф в очередной раз валился на землю и заявлял, что лучше умрёт здесь, Кох равнодушно шёл дальше не оглядываясь. Он считал, что его несносный спутник блефует: пусть успокоится и догонит его. Нельзя же ставить под угрозу остальных членов экспедиции ради человека, который вёл себя как ребёнок.

Может, Вульфф и правда блефовал, – но это уже не имело значения: никто его больше никогда не видел.

Расмуссен тяжело переносил смерть своих людей. Это он возглавлял экспедицию – а значит, их гибель была на его совести. Расмуссен переживал, что его теперь осудят: ведь он бросил товарища (хотя технически это Кох бросил Вульффа). Никогда ещё Расмуссен не терял в экспедициях людей: он так и видел газетные заголовки, обвиняющие его в их смерти. Сам Фройхен не слишком переживал о том, что скажут люди. «Мы оба знали правду, – писал он. – К Коху нельзя было предъявить никаких претензий: он ведь не мог тащить Вульффа на себе, его первый долг был спасти собственную жизнь». Однако Фройхен и Расмуссен договорились, что нужно провести расследование: поручат они его местным властям в Южной Гренландии, а не Копенгагену, где их ждала бы бесконечная бумажная волокита. Друзья не любили бюрократию – особенно когда речь шла о трупе! Поэтому они решили, что отправятся в Тасиусак и сообщат властям о случившемся. Им всё равно нужно было ехать: в Туле было по-прежнему туго с провизией, и Фройхен беспокоился за жену и сына.

Не успели путешественники и на несколько часов отдалиться от Туле, как налетел буран. (С Фройхеном поехали Наварана, Мекусак, Этукишук и Кох. Расмуссен отбыл на несколько дней раньше в надежде настрелять дичи.) Укрылись в пещере и зажарили на огне несколько кусков мяса. При свете костра заледеневшие стены переливались всеми цветами радуги.

Посреди ночи Мекусак, который уже немного умел ходить, выпутался из спального мешка, который делил с родителями. Он очень это любил: вылезти из мешка среди ночи и отправиться на разведку. Родители пытались отучить Мекусака от этой забавы, объясняя, что вокруг бродят свирепые чудища, которые питаются непослушными малышами, не желающими спать. Но Мекусаку не было ещё двух лет, так что он пропускал запрет мимо ушей. Надо же было такому случиться: выбравшись из мешка, Мекусак обнаружил, что, пока все спали, в пещеру пробрался настоящий медведь.

Фройхен и Наварана резко проснулись, почувствовав, как их сын юркнул обратно в мешок. Выглянув из мешка, Фройхен увидел медведя, который лакомился остатком моржатины. К сожалению, медведь находился между ним и его винтовкой.

Если верить тому, как Фройхен любил рассказывать об этом случае, здесь лучше всего представить себе эдакий стрип комикса. Кадр первый: Фройхен тихонько выползает из мешка и надевает штаны, в спешке просунув обе ноги в одну штанину. Кадр второй: Фройхен бросается за винтовкой, но спотыкается и падает ничком. Кадр третий: медведь пугается и поворачивается к выходу; переполох будит собак, которые спали снаружи прямо у входа. Кадр четвёртый: собаки нападают на медведя, а Фройхен, Кох и Этукишук обходят врага кругом, чтобы не задеть собак выстрелами. В нижнем углу этого последнего кадра заходится смехом малыш Мекусак.

Медведь успел убить двух собак, прежде чем его завалили. Потеря была чувствительная, но по крайней мере у путешественников теперь была свежая медвежатина. Лишь убедившись, что медведь действительно мёртв, Наварана подвела к нему сына, чтобы тот бросил в него своё маленькое копьё. Ведь он первым заметил зверя, а значит, согласно традиции, ему полагалась своя доля мяса.

К сожалению, одного медведя надолго не хватит, если надо прокормить 36 собак, и вскоре путешественники снова начали голодать. Наварана была так истощена, что у неё не было молока, так что она попробовала кормить Мекусака бульоном из собачьих костей. Увы, он «не переносил» эту малопитательную жидкость и так исхудал, что родители всерьёз боялись за его жизнь. Путешественники дошли до такого крайнего отчаяния, что Кох попытался разрубить черепа съеденных собак, надеясь употребить в пищу их мозг. «Я с отвращением смотрел на него и просил этого не делать», – писал Фройхен.

Добравшись до мыса Седдон, путешественники смогли отдохнуть: у Навараны там жили друзья, и у них было заготовлено много мяса. К взрослым вернулись силы, однако Фройхен беспокоился, что лишения навечно оставили отпечаток на здоровье Мекусака. У мальчика и правда впоследствии нашли нехватку железа и нарушения развития, хотя и трудно сказать, развились ли они во время этого похода. Фройхен так или иначе чувствовал свою вину: Мекусаку отныне будет трудно поспевать за своими сверстниками – с годами всё труднее. По прошествии многих лет Фройхен напишет: «Никогда не прощу себе, что подверг мальчика лишениям, которые навсегда пошатнули его здоровье».

В Тасиусаке путешественники встретились с Расмуссеном и стали думать, что делать дальше. Фройхен склонялся к тому, чтобы вернуться в Туле: он надеялся, что там снова будет хорошая охота. Однако Расмуссен был не согласен: он считал, что «пусть лучше Наварана родит здесь и уже после возвращается домой».

Вот так Фройхен и узнал, что Наварана снова ждёт ребёнка. Он немного удивился, что Расмуссен узнал об этом раньше его самого, однако Наварана объяснила, что хотела сообщить новость Кнуду, пока тот снова не уехал в Данию. К тому же она не хотела взваливать дополнительную ношу на Фройхена, пока они в пути.

Супруги решили, что в самом деле лучше остаться в Тасиусаке, пока Наварана не родит. Всё шло хорошо, как вдруг Наварана подхватила пневмонию. Доктор из ближайшего поселения осмотрел её и предупредил, что болезнь может вызвать ранние роды. На следующий день, 15 марта 1918 года, Наварана родила здоровую девочку, которой дали имя Пипалук. Увидев её черты и цвет кожи, Фройхен уверился, что он – её биологический отец.

Проведя с дочерью всего несколько дней, Фройхен по просьбе Расмуссена один вернулся на торговый пост, чтобы поддерживать бизнес в хорошем состоянии. Он должен был провести там всё лето, а Наварана и дети поправят здоровье в Тасиусаке. Фройхену этот план совсем не нравился, он предпочёл бы не разлучаться с семьёй, но Расмуссен настаивал: им грозил гнев инвесторов. Он бы и сам поехал, да только ему пора было возвращаться в Данию, к своей собственной семье.

Фройхен мог бы провести с семьёй несколько счастливых месяцев – а пришлось жить одному в пустой фактории. Не играли в его доме дети, так что он страдал от тишины. Вдобавок новых поставок всё не приходило: немецкие подлодки всё ещё патрулировали Атлантику. Единственное утешение он находил в книгах – но и его скоро лишился, случайно потеряв все книги, кроме одной. Дело в том, что Фройхен как-то взял с собой на охоту всю свою библиотеку – небольшой ящик книг – и забыл их на дрейфующей льдине. Сохранилось только произведение под названием De Avignonske Pavers Forhold til Danmark («Взаимоотношения Авиньонского папства с Данией») авторства профессора Лауста Йевсена Мольтесена, датского историка церкви и впоследствии министра иностранных дел. Друг Фройхена Урвулак нашёл эту книгу в воде: остальные унесло в море. Обратно к Фройхену она попала пожелтевшей, разбухшей от воды, да к тому же измазанной в жире: Урвулак сушил её над масляной лампой, пока его любопытствующие родичи расправляли страницы.

Две вещи вызывают вопросы: зачем Фройхен потащил с собой на охоту всю свою библиотеку – и откуда в его коллекции книга по истории церкви? Фройхен не был особенно религиозен, он, скорее всего, был агностик, открытый духовным практикам, но с подозрением относящийся к организованной религии. Пожалуй, книгу эту он приобрёл, потому что читал всё без разбора и ко всему относился с любопытством. Так или иначе, он был рад, что у него осталась хотя бы одна книга, и так часто её перечитывал, что чуть ли не выучил наизусть.

К сожалению, одиночество и компания слишком серьёзной книги начали пагубно влиять на душевное здоровье Фройхена. Его одолела одержимость: он снова и снова перечитывал одни и те же страницы. «Я не мог оторваться от книги, хотя меня уже воротило от неё», – вспоминал он. Вскоре он изобрёл читательские игры и играл в них сам с собой: вспомнить как можно больше из книги наизусть, прочесть всю книгу как можно быстрее (рекорд – четыре с половиной дня) и другие. «Я словно жил в горячечном кошмаре, – вспоминал Фройхен. – Вскоре я люто возненавидел пап, как наркоман ненавидит морфий, без которого не может жить. Ненависть моя была ожесточённая, но скоро она перекинулась с пап на автора». Фройхен убедил себя, что Лауст Йевсен Мольтесен нарочно написал эту книгу, чтобы мучать его. Безумие угрожающе кружило над ним, как хищная птица над добычей. Вскоре он уже воображал, что сделает, если встретится с Мольтесеном лично. Оскорбит его? Ударит? Убьёт? (Через много лет Фройхен получит ответ на свой вопрос, неожиданно сев рядом с Мольтесеном на каком-то банкете. Никто не пострадал: они просто вежливо поговорили о пустяках. Фройхен сказал Мольтесену, что читал его книгу, и дальше не стал распространяться.)

Осенью Фройхен воссоединился со своей семьёй в Тасиусаке и всех застал в хорошей форме: Мекусак уже болтал без умолку, Пипалук была здорова, Наварана продолжала учиться читать и писать. И всё же Фройхена ждал один сюрприз: к нему явился датчанин по имени Еппе Нюгорд и жизнерадостно заявил, что явился сменить Фройхена на торговом посте. Расмуссен решил пригласить Фройхена с семьёй на год «каникул» в Копенгаген.

Фройхен не знал, что это уже давно планировалось. Их с Расмуссеном инвесторы задались вопросом, не Фройхен ли является причиной недавних убытков. Не изживает ли в нём капиталиста пристрастие к общинному образу жизни инуитов? Расмуссен пытался выгородить друга, но многого не добился. К тому же он всё больше беспокоился за состояние Фройхена. Инуиты из Туле рассказали ему, что Фройхен ведёт себя непредсказуемо, страдает от жестоких скачков настроения, да к тому же одержим странной книгой. Некоторые уже боялись Фройхена, и Расмуссен беспокоился, что его друг «совсем зачах». Он надеялся, что поездка в Данию вместе с семьёй поправит душевное здоровье Фройхена.

Самому Фройхену идея не слишком понравилась, но он всё же не стал спорить. В конце концов, это было к лучшему, да и Наварана очень обрадовалась, услышав, что они отправляются в далёкое путешествие. Настала её очередь ехать в другую страну и знакомиться с чужой культурой.

22. «Ангел она или не ангел»

Только что кончилась Первая мировая война, и вся Европа ликовала – однако путешествие Фройхена в Данию не принесло ему ни расслабления, ни удовольствия. Конечно, все радовались, что закончилась война, но их всё ещё подстерегали опасности. В Северной Атлантике было полным-полно мин, и Фройхен вместе с остальными пассажирами не мог спать спокойно. Опасность была так велика, что в какой-то момент капитан посоветовал всем спать не раздеваясь на случай, если придётся в спешке покидать корабль. Фройхен переживал не только за жену и детей, но и за двух белых медвежат, которых вёз в подарок зоопарку в Копенгагене.

11 декабря 1918 года, избежав всех опасностей, корабль бросил якорь в Копенгагене. О прибытии Фройхена с семьёй писали в газетах: особенно много внимания досталось Наваране. Семь лет назад, когда они с Фройхеном поженились, новости об их браке не слишком тронули датчан: только вышел церковный бюллетень, с недовольством объявляющий, что Фройхен «женился на язычнице и ведёт греховную языческую жизнь». Но теперь Фройхен был фигурой куда более известной, и люди живо интересовались его частной жизнью, в особенности – удивительными отношениями с «экзотической» женщиной. Наварана с нетерпением ждала прибытия в Данию и несколько месяцев шила себе новый гардероб. Пресса видела в ней знаменитость, и в газетах написали, что наряд её «делал её похожей на пёструю птицу». Когда их попросили сфотографировать всех вместе, Наваране дали встать на ящик, чтобы она ростом приблизилась к Фройхену – к вящему её удовольствию. Последовали интервью, и все хотели знать, какого она мнения о датской столице. Она отвечала вежливо, но честно. «У вас красивые дома, – говорила она, – но видала я и айсберги повыше». Фройхен посмеивался, слушая её, и говорил себе, что, похоже, слишком расхвалил перед женой свою родину. Теперь, когда Наварана видела её воочию, многое не оправдало её ожиданий. Деревья в самом деле были большие – но не то чтобы гигантские! А холмам нельзя было тягаться с гренландскими горами. На животных в зоопарке было интересно посмотреть, но о многих она уже читала в книгах. «Я-то думала, что лошадь намного выше человека!» – жаловалась она мужу. Дания не могла сравниться с плодами её воображения.

Две вещи, однако, поразили Наварану. Она удивилась, увидев зимой на небе солнце, и с любопытством разглядывала хребтуги, привязанные к головам лошадей. Лошади ели из хребтугов, не прекращая работы, и Наваране показалось странным, что рабочим животным не дают отдохнуть даже для того, чтобы поесть. На Западе к работе и правда относились иначе, чем на Севере.

Прибыв в Копенгаген, Фройхены отправились на торжественный приём, где Наварану представили королю Кристиану X. Все вокруг держались с подчёркнутой формальностью, и Наварану смутили странные вопросы короля.

– Неужели это тот самый король, о котором мы столько слышали? – спросила она мужа на инуктунском диалекте, а королю оставалось только следить за движениями их губ. – Как он может решать за всех в Дании, если настолько туп, что думает, будто я составлю впечатление о его великолепной стране за один день?

– Что она сказала? – полюбопытствовал король.

Перевод Фройхена был вольным:

– Ваше величество, она находит Данию чудесной и великой страной.

Наваране правда понравилось в Дании, хотя и пришлось ко многому привыкать. Больше всего её раздражали люди, которые хоть и нечасто обижали её, но относились как к заморской диковинке. Одна женщина даже сочла позволительным вырвать на память несколько волосков у Навараны, не спросив разрешения. Больше всего ей пока нравилось наблюдать, как Мекусак, которому было уже два с половиной, исследует новое окружение. Чтобы помочь сыну освоиться, родители купили ему датскую одежду и научили вежливо приподнимать шляпу в знак приветствия. Он бегал по ресторану в отеле Hafnia, где жил с родителями, и представлялся гостям, снимая кепочку, как настоящий маленький джентльмен. Люди улыбались и клали в кепочку деньги, полагая, что перед ними попросту хорошо одетый сирота. Смекнув, что к чему, Мекусак заработал себе маленькое состояние.

Многое в Дании не оправдало ожиданий Навараны, однако некоторые вещи всё же вызвали у неё неподдельный восторг. Например, балет в Королевском театре Дании сразил её наповал. Танцоры очаровали её, и всю дорогу в отель она провела в торжественном молчании, думая о них. Тем же вечером, когда Фройхен уже засыпал, она задала ему вопрос, который, скорее всего, подсказало ей поверхностное знакомство с христианством: «Скажи мне правду, то были настоящие ангелы, что мы видели в церкви?» В ответ Фройхен покатился со смеху. Наварана думала, что они побывали в церкви, а балерин приняла за ангелов! Но он перестал смеяться, поняв, что она не шутит и что он её обидел. Потрясающее представление на время перенесло её из мира рационального в мир чистых эмоций; то было искусство в высшем своём действии, оно позволяло прикоснуться к непознаваемому, пусть и на мгновение. Кроме того, представление напомнило Наваране о том, что миссионеры говорили о Небесах, и она задавалась вопросом, существует ли правда это место.

Фройхен объяснил, что они были в театре, а не в церкви, и видели выступление танцоров. Но Наварана не поверила ему и возражала. Она не сдавала позиций, пока Фройхен не предложил познакомить её с прима-балериной Эльной Йорген-Йенсен: тогда Наварана убедится, что это самая обыкновенная женщина, а не ангел. (Фройхен знал Йорген-Йенсен ещё с тех времён, когда вращался в театральных кругах.)

Наварана встретилась с Йорген-Йенсен на следующий день, и с помощью Фройхена женщины кратко, но приятно побеседовали. Когда пришла пора расставаться, Наварана подарила балерине маленький крест, сделанный из старой музыкальной пластинки. В Гренландии часто такие изготовляли: кусочки старых пластинок размягчали в кипящей воде и формовали из мягкого пластика кресты. Этот крест Наварана сделала в Тасиусаке, когда жила у Сёрена и Дорте Нильсен и ещё хотела принять христианство. Несмотря на то что из этого не вышло ничего хорошего, религия всё ещё притягивала Наварану. Йорген-Йенсен так тронул этот жест, что в ответ она подарила Наваране флакон дорогих духов.

После знакомства с Йорген-Йенсен Наварана убедилась, что та человек, а не ангел, хотя, заметила она, было бы славно, будь у Иисуса свой театр, где сомневающиеся смогли бы поглядеть, что делается на Небесах.

В тот же день супруги отправились по магазинам: Наваране нужно было купить платье, в котором она отправится на приём в Гренландское общество. Организация эта была основана в 1905-м с тем, чтобы просвещать датское общество об острове и его обитателях. Наварана выбрала потрясающее розовое платье, которое напомнило ей костюмы балерин. Ещё она купила пару лёгких туфелек, которые стёрли ей ноги после целой ночи танцев. Домой она шла прихрамывая.

Вернувшись в номер, Наварана пожаловалась, что её ноги раздулись «до размера моржовых ластов». Она устроила такой переполох, что Петер не мог заснуть. Он предложил ей окунуть ноги в прохладную воду и уже начал снова засыпать, как вдруг его покой нарушил острый запах парфюма. Обернувшись, Фройхен увидел, что Наварана вылила весь флакон в тазик и радостно шевелит в нём пальцами. «Ангел она или не ангел, – сказала Наварана о Йорген-Йенсен, – большое спасибо ей за подарок. Запах прескверный, зато отлично помогает от мозолей!»

23. «Надоело быть диковинкой»

В январе 1919 года Фройхен шёл по Копенгагену, подняв воротник от холодного ветра, как вдруг у него закружилась голова. Последние несколько дней его одолевали головные боли, но теперь его совсем подкосило. Фройхен упал на холодную мостовую и едва смог подняться. Попросив о помощи ближайшего полицейского, он лишился чувств. Пришёл в себя он в Биспебьергской больнице.

Фройхен стал жертвой пандемии гриппа, известного как «испанка». Пандемия эта была одной из самых смертоносных в истории человечества, «испанкой» заразились более 500 миллионов человек – около трети населения Земли. Точное число жертв неизвестно, но его оценивают от 21 до 50 миллионов человек, а некоторые даже приводят цифру в 100 миллионов. Болезнь распространилась по всей планете, и в больницы попадала масса пациентов, подобных Фройхену. Четыре месяца он провёл на больничной койке, обливаясь потом, то теряя сознание, то приходя в себя, будто мигающая лампочка. Каждый день он чувствовал себя так, словно заплыл далеко в море и понимает теперь, что у него не хватит сил вернуться на берег. Много раз за свою жизнь он избегал смерти, но в этот раз она подошла совсем близко. Врачи уже отчаялись и перевели его в закрытую палату, отведённую для умирающих. Вместе с ним туда поместили десятерых пациентов, но в палате было только шесть коек, так что пятерых положили на пол. Фройхен очнулся следующим утром и узнал, что девятеро соседей по палате умерли ночью. Остался только один пациент – профессиональный борец, которого врачи едва удерживали, пока он метался в бреду.

Со своей койки в палате для умирающих Фройхен часто слышал, как далеко в коридоре звонит телефон. Каждый день звонил по меньшей мере один его бывший коллега из Politiken: там для него уже приготовили некролог и справлялись у медсестры, не пора ли его печатать. Каждый отрицательный ответ становился маленькой победой.

К концу апреля Фройхен почти совсем облысел, страдал от ишиаса и исхудал как тростинка. Однако ему обещали, что он поправится и в мае выйдет из больницы. Пока Фройхен поправлялся, Наварана навещала его почти каждый день. Ей больше нравилось ходить в больницу пешком, чем ездить на трамвае, потому что так она могла заглянуть в магазины и поесть в новом ресторане. С официантами она общалась, тыкая в названия блюд в меню: она всегда выбирала случайные. Когда наступало время платить по счёту, она протягивала официанту кошелёк, надеясь, что тот возьмёт оттуда верную сумму. Фройхен после свёл для неё бюджет и с удивлением обнаружил, что никто ни разу не обсчитал её.

Выздоровление Фройхена длилось долго, и Наварана много времени проводила с его родителями в Нюкёбинге. Лоренц и Фредерикке принимали её тепло и осыпали ласками внуков. (Лоренц в своём дневнике написал о Наваране, что она «невысока ростом, обходительна и скромна».) Фройхен наверняка был счастлив, что родители безоговорочно приняли его необычную семью – так же безоговорочно, как позволили ему искать необычной судьбы. Также Наварана часто ездила в Хуннестед к Расмуссену, с которым можно было вволю наговориться на инуктун: немногие бегло владели им в Дании, кроме Кнуда и её мужа.

Кнуд Расмуссен сам часто навещал Фройхена и пользовался этими визитами, чтобы рассказывать ему о своей новой рукописи «Мифы и легенды Гренландии». Говорил он и о своих планах на пятую Тулевскую экспедицию, которая обещала стать самой амбициозной в своём роде[12]. Большинство арктических экспедиций преследуют материальные цели: достичь полюса, пересечь неисследованное пространство, взобраться на вершину горы и так далее. Расмуссен же хотел задокументировать как можно больше традиционной инуитской культуры, пока глобализация не изменила её до неузнаваемости. На это он планировал потратить несколько лет и, проведя исследования в Гренландии, отправиться в Канаду, США и Россию. Члены экспедиции (признанные антропологи, археологи, этнографы и другие учёные) будут жить в разных племенах в разных регионах, некоторые из которых до сих пор отрезаны от внешнего мира, и вести себя согласно местным традициям. Чтобы завоевать доверие местных, Расмуссен собирался обязательно собрать команду наполовину из белых, наполовину из инуитов. И эта экспедиция будет спланирована намного тщательнее, чем прежние, воплощённые впопыхах: Расмуссен явно всё ещё переживал из-за гибели Ольсена и Вульффа. Финансирование он уже нашёл: в экспедицию вложились и датское правительство, и частный капитал. Расмуссен надеялся, что эта смелая затея упрочит его репутацию антрополога и путешественника.

Фройхен был в восторге и горячо желал участвовать в этом грандиозном замысле, но Расмуссена терзали сомнения. Фройхен был ещё слаб, и врачи считали, что в ближайшее время путь ему в Гренландию заказан. К тому же инвесторы фактории не хотели, чтобы он присутствовал в Туле. Фройхен вёл дела с местными слишком щедро, часто отдавал товары бесплатно больным и нуждающимся. Кроме того, он небрежно заполнял гроссбух, и Расмуссен не мог ему в этом помочь, так как он сам не много смыслил в бухгалтерском деле. Наконец, инвесторов раздражало, что Фройхен груб с миссионерами: они часто на него жаловались. Расмуссен сообщил, что принято решение навсегда заменить Фройхена на человека по имени Ханс Нильсен.

Последнюю каплю добавил Расмуссен. Он озвучил своё беспокойство относительно того, что Фройхен «плохо переносит одиночество» жизни в Арктике. Странное поведение Фройхена прошлым летом – в особенности его одержимость книгой Мольтесена – дурной знак.

Фройхен попытался было сгладить инцидент – как вдруг увидел в глазах друга непоколебимую решимость. Расмуссен не шутил. Он и правда принял решение – а вернее, решение это приняли инвесторы, и задачей Расмуссена было озвучить его. Это означало, что стезя, которую Фройхен избрал для себя, теперь от него ускользает. Осознав это, Фройхен почувствовал, что мир пошатнулся. Конечно, никто не мог приказать ему навеки покинуть Арктику, он может придумать иной способ вернуться на Север – но всё равно придётся многое начинать сначала. Перед Фройхеном встал поистине экзистенциальный вопрос: если он не полярный исследователь – то кто он?

Раздумывая, куда теперь податься, Фройхен заинтересовался разведением угрей. В жизни угорьщика было много привлекательного: встаёшь ни свет ни заря, не спеша прогуливаешься к отсаднику, где держишь угрей, выращиваешь крепких и мясистых особей на продажу. Фройхен тем более заинтересовался этим делом, потому что его кузен как раз в это время продавал ферму угрей в Ховиге, приморском городке в 100 километрах на северо-запад от Копенгагена. Фройхен попытался представить, как бы жили они с Навараной на этой ферме. В сельской местности ей нравилось намного больше, чем в столице, а зарабатывать на жизнь можно будет несколькими способами: открыть коптильню, закупать и продавать в Дании чёрного палтуса, разводить гусей и скот. Это была бы лёгкая, комфортная жизнь.

Но разве можно представить себе Фройхена, живущего лёгкой жизнью? Разводящего угрей? Мойры уж точно не могли подобного представить. Не успел Фройхен купить у кузена ферму, как замысел затрещал по швам. Быстро выяснилось, что разводить угрей – грязное дело, полное бумажной волокиты: нужно было получить кучу разрешений и отвечать массе требований. Как раз на такую бюрократию у него была неукротимая аллергия. Стоило ему поселиться на ферме, как соседи подали на него в суд, потому что угриные отсадники портили их имущество. К великому облегчению Фройхена, кузен согласился принять ферму обратно – и, вероятно, спас Фройхена от ремесла, для которого он был совсем не пригоден.

В поисках новых возможностей Фройхен с семьёй переехал на маленький остров Слотё, где мог в тишине обдумывать будущее. На острове было спокойно и тихо, там не происходило ничего неожиданного, и в этом покое хорошо думалось.

Будущее очень скоро явило себя: высадилось на берег, усыпанный низкими песчаными дюнами, и постучалось в дверь. Оно пришло в виде Кнуда Расмуссена, который пересмотрел своё решение не звать Фройхена в пятую Тулевскую экспедицию. В конце концов, Фройхен – его лучший друг, и к началу экспедиции его здоровье наверняка поправится! Не желают ли Петер и Наварана присоединиться к нему? Наварана бы шила одежду для путешественников, а сам Фройхен служил бы им картографом: ведь он уже неплохо с этим справлялся в первой Тулевской экспедиции. Если они согласны, Наварана сможет отбыть в Туле через несколько недель, а Фройхен поедет позже, летом, когда полностью выздоровеет.

Супруги тут же согласились. Фройхена ничего не стоило соблазнить пятой Тулевской экспедицией. Наваране же нравилось в Дании, но ей, по словам Фройхена, «надоело быть диковинкой». Одно в Европе ей нравилось настолько, что не хотелось с этим расставаться: безопасная жизнь и образование для Пипалук. Родители её оба предпочитали жить в Гренландии, но понимали, что для их дочери это слишком суровые условия. Посоветовавшись с родителями Петера, решили, что Пипалук на какое-то время останется жить с ними. (Мекусака они брали с собой в Гренландию, скорее всего потому, что хотели лично заботиться о нём, учитывая сложности его развития.) С таким раскладом супруги присоединились к одной из самых удивительных экспедиций XX столетия.

24. «Тем хотя бы я могу утешиться…»

Фройхен приехал в Гренландию намного раньше, чем собирался. Он думал дольше задержаться на Слотё и поправить здоровье, но Расмуссену, как всегда, не терпелось приняться за дело. «Плюнь ты на докторов, – сказал он другу. – Поехали прямо сейчас!» Оба видели, что Фройхен быстро идёт на поправку, так что они проигнорировали советы докторов. Через несколько недель после отъезда Навараны и Мекусака в Гренландию, летом 1920 года, Фройхен отправился за ними вслед.

Первой его остановкой в Гренландии стал Юлианехоб (Какорток) на южной оконечности острова, прямо у полярного круга. Климат здесь напоминал исландский. То здесь, то там встречались деревья, и пейзаж не походил на скалы Туле: это было одно из немногих мест Гренландии, где в самом деле было зелено. Весной Юлианехоб окружали луга, где можно было пасти овец, и, по словам Фройхена, «повсюду было так тихо, что казалось, будто видишь сон». Через пять лет или около того пятая Тулевская экспедиция закончится – и тогда снова надо будет решать, что делать дальше. «Не осесть ли ему в Юлианехобе?» – спросил себя Фройхен. Здесь ему не видать беспокойной жизни, к которой он привык, но что-то в нём – что-то едва уловимое – радовалось перспективе мирного существования. Быть может, потому что теперь у него была семья. Те несколько дней, что Фройхен провёл в Юлианехобе, он осматривал город и прикидывал, не сделать ли его будущим домом.

Окрестности были усыпаны древнескандинавскими руинами. Съездив на день в Братталид, где давным-давно основал колонию Эрик Рыжий, Фройхен припомнил древние легенды викингов, на которых вырос. Приближаясь к Братталиду, он даже нервничал, словно паломник у святыни, но волнение прошло, как только он прибыл на место. «Сами руины – сплошное разочарование, – писал он. – Викинги в своих сагах явно приукрасили их величие». Он-то воображал эпические завоевания и торжественные пиры в величавых чертогах: столы ломятся от яств, мясо исходит жиром, медовуха пенится в огромных каменных кружках. Но действительность оказалась намного скромнее. В остатках древних строений он не нашёл ни одной комнаты, способной вместить больше 11 человек. «Разумеется, саги много, много раз пересказывали и каждый раз добавляли в них что-то новое», – писал Фройхен. Поездка в Братталид напомнила ему, какую власть имеет над человеком ностальгия, это смутное шестое чувство, которое переписывает наше прошлое. Глядя на поля и холмы, пропитанные непростой историей, очень легко заменить её на сказки, которые и проще, и романтичнее. Но разочарование, которое принесла эта туристическая поездка, не поколебало замысла Фройхена однажды поселиться здесь с семьёй. «Нам бы очень неплохо жилось в Южной Гренландии», – размышлял он. Он искал надёжности и безопасности для своих жены и детей. Но у жизни были другие планы.

Стояло лето 1921 года, и пятая Тулевская экспедиция была готова выступать. Фройхен уже год как вернулся в Гренландию и всё это время провёл в приготовлениях. Тем же самым была занята Наварана: она обосновалась в Туле и без устали шила одежду для участников экспедиции. Когда настало время отправляться в путь, она с плодами своего труда отправилась в Уманак, где собрались все путешественники. Она только-только приехала и гордо демонстрировала свою работу, когда Фройхен заметил, что с ней что-то не так. У неё было мало сил, и вместо того, чтобы пойти на прощальную вечеринку Расмуссена, она отправилась в постель.

Следующим утром ей стало плохо: она дышала с таким трудом, словно на грудь ей упал огромный камень. Наварана заразилась «испанкой»: уже почти год болезнь свирепствовала в Гренландии и уже унесла жизнь нескольких десятков человек [13].

Поняв, что Наварана заболела, Фройхен пришёл в ужас: он на собственном опыте знал, каким страшным бывает этот недуг. Он поспешил отвезти жену в Упернавик и посадил её на карантин в доме друга. Позаботившись об устройстве Навараны, он больше не отходил от её постели, в беспомощном ужасе наблюдая, как болезнь поражает её тело. Она то чувствовала себя лучше, то погружалась в глубокий лихорадочный бред, кричала от боли, вопрошала, как там дети… От лихорадки её лицо покрылось пятнами, она обливалась потом. Фройхен умолял её хоть немного поспать, но она не могла это сделать одной силой воли. В голове у неё проносились счастливые воспоминания о прошлом: Дания, балет в Королевском театре, который так живо затронул её душевные струны…

– Скажи же мне правду, – потребовала она. – Та девушка – она ангел? Она танцевала, как ангелы на картинках у миссионеров.

Фройхен опять объяснил ей, что они видели обыкновенное представление, что они побывали в театре, а не в церкви и что там определённо не было ангелов.

– Тогда, наверное, мне никогда не увидеть ангела, – отвечала Наварана.

Фройхен был вне себя от ужаса. Его жена, мать его детей, корчилась в мучительной агонии: жидкость вокруг её мозга кипела в страшной лихорадке. Он ничего не мог поделать – только ждать, надеяться и по возможности заботиться о Наваране. Она была его якорем в чужой культуре, которую он принял как свою, его билетом в святая святых инуитов; её любовь была знаком для соплеменников, что этому белому человеку можно доверять. Благодаря ей его признали и приняли – как родного. Что же будет, если она умрёт?

Когда лихорадка отступала и Наварана приходила в сознание, она вспоминала, как они с Петером жили. Однажды, взяв его за руку, она сказала, «как счастлива была с мужем, который говорит с ней как с равной». Через несколько мгновений она сказала, что он словно удаляется от неё, исчезает где-то вдалеке. Она всё ещё держала его за руку – но он чувствовал, что силы покинули её пальцы.

Наварана умерла 2 августа 1921 года. Её смерть тяжёлым грузом легла на плечи Фройхена. «Я был уверен, что виноват в её смерти, – писал он через много лет. – Я оторвал её от её народа, ради меня она оставила своих дорогих детей». Сожалея, что увёз её так далеко от дома, Фройхен спрашивал себя: не сделай он этого, была бы Наварана до сих пор жива? Неужели его жену погубила его тяга к странствиям? «Не будь я таким эгоистом, она бы до сих пор жила! – причитал он. – Она была самым благородным, самым добрым человеком, какого я знал, но люди видели в ней всего лишь маленькую эскимоску, не заслуживающую ни внимания, ни уважения».

Следующие несколько дней прошли в сплошном ступоре. Друзья Фройхена в Упернавике заботились о теле Навараны, а сам он пытался совладать с горем. Слегка придя в себя, он пошёл к местному священнику, чтобы сообщить о её смерти и организовать похороны. Гренландец по имени Карл Хейлман – на взгляд Фройхена, «настоящий имбецил» – равнодушно заявил вдовцу, что Наварану никак невозможно похоронить на кладбище: она так и не приняла христианства и, следовательно, считалась «язычницей». Службу за упокой он тоже провести не может. Он вообще недавно прочитал проповедь, в которой предупреждал, как опасно умирать некрещёным! На взгляд священника, смерть Навараны послужила бы его пастве отличным предупреждением.

Фройхен потерял дар речи. Ему потребовалось собрать всю свою выдержку, чтобы не избить Хейлмана до полусмерти. Кое-как совладав с собой, он сказал священнику, что никакой службы ему не надо, ему не нужно вообще ничего от местной церкви. Он просто хотел похоронить жену в пределах церковной ограды, потому что за её пределами «испражнялись собаки и безобразничали дети». Тут голос Фройхена приобрёл стальной оттенок. Он пообещал, что, если священник не согласится похоронить Наварану по-человечески, ему несдобровать.

Хорошо понимая, что с человеком в состоянии Фройхена лучше не связываться, Хейлман уступил. Через некоторое время он признал похороны законными.

Несмотря на позволение, похороны Навараны были «тоскливее всех похорон на свете». Большинство местных побоялись прийти, потому что церковь не дала официального разрешения. Люди наблюдали издалека, выглядывая из-за больших камней, которые стояли по углам их домов. За гробом шли только Фройхен и четверо местных, которые не испугались гнева Хейлмана: Оге Биструп, заведующий почтой, два его помощника и юная Толстушка Софи, приходившаяся одному из помощников дочерью (почему её так прозвали, неизвестно)[14]. Гроб несли двое мужчин, согласившихся на это только за деньги. Один из них, местный кузнец по имени Йохан Мёк, настоял на том, что во время похорон будет курить сигару: таким образом он демонстрировал, что трудится за плату, а не хоронит язычницу по своей воле.

Наварану похоронили на пустом холме и сложили надгробие из камней, найденных неподалёку. Единственным украшением её гроба был маленький венок, который жена начальника почты смастерила из старых рождественских игрушек. В искусственных сосновых ветках были красные шарики из бумаги, звёзды из мишуры и картинка с Санта-Клаусом, по-клоунски широко улыбающимся. Эта женщина хотела как лучше: украшение было призвано придать церемонии хоть толику религиозности, – но получилось весьма неловко. «Гроб Навараны представлял странное зрелище, – писал Фройхен. – Но я был благодарен, что хоть кто-то что-то сделал для моей жены». В эту минуту он «остро осознал», что здесь, в Упернавике, заканчиваются чудесные годы, за которые он вечно будет благодарен судьбе.

За то короткое время, что «испанка» погубила Наварану, жизнь Фройхена сделала крутой поворот – а вместе с ним изменила и жизнь его детей. Мекусаку недавно исполнилось пять лет, Пипалук – три года. Сейчас мальчик жил в Гренландии у Энока и Балики Кристиансен, друзей Фройхена, которые согласились позаботиться о Мекусаке, пока его родители участвуют в экспедиции. Пипалук, которая была ещё так мала, что вряд ли твёрдо помнила своих родителей, жила у дедушки с бабушкой в Дании. Оправляясь от горя, Фройхен рассудил, что лучше оставить детей там, где они сейчас: по крайней мере, на время. Сам он вряд ли сможет обеспечить им стабильный комфорт, каким они сейчас пользуются. Особенно это было справедливо для Пипалук, которая помнила только счастливую жизнь в Дании, с любящими дедушкой и бабушкой, в дружеском родственном кругу.

Фройхен решил, что лучший способ справиться с горем – отдаться на волю неуёмной жажде странствий, отправиться в экспедицию, в которую они с Навараной собирались вместе. Ему нужно было отвлечься, оживить себя испытаниями – а когда путешествие закончится, он вернётся к детям. Может, он и пожалеет о своём решении (об этом он не особенно думал), но если не поедет – тоже наверняка пожалеет об этом. Пуститься в странствие – был старый инуитский способ пережить горе. Фройхен так и объяснил своё решение в письме родителям: «Тем хотя бы я могу утешиться, что часто утешает эскимосов: уйти далеко-далеко и забыть свои печали».

Часть четвёртая

Уйду я далёко, далёко,

Уйду за крутые холмы,

Уйду я, где птицы вьют гнёзда,

Я в дальние дали уйду.

Инуитское стихотворение, записанное и переведённое участниками пятой Тулевской экспедиции, 1921–1924

25. «Хороших людей я по глазам вижу»

Вначале Фройхен был невысокого мнения о команде учёных, собравшихся в пятую Тулевскую экспедицию. Они все были знатоки в своих областях – однако далеко не крепкие молодцы, которых обычно набирают в трудные путешествия. Они и пятидесяти килограммов не могли поднять, не заохав, как старушка, а на их обращение с молотком и вовсе было больно смотреть: они то и дело попадали себе по пальцу и громко ругались. Однако, несмотря на то что координации и выдержки им недоставало, все они горели экспедицией.

Неопытность учёных в конце концов оказалась Фройхену на руку. Переживая смерть Навараны, он был только рад отвлечься от тоски, нагрузив себя работой, и грандиозная задача научить кабинетных учёных выживанию в Арктике пришлась очень кстати. Некоторые никогда прежде не были на Севере и явились сюда без всякой подготовки: так что работа Фройхену была обеспечена. Кроме Расмуссена, главы экспедиции и её ведущего этнографа, и самого Фройхена, который выполнял роль главного картографа и зоолога, в экспедицию вошли профессор Кай Биркет-Смит, этнограф; профессор Теркель Матиассен, археолог, картограф и географ; Хельге Бангстед, научный ассистент; и Лео Хансен, кинооператор, который участвовал в экспедиции только в последний год[15]. Из инуитов в экспедиции участвовали Иггианнгуак, который вскоре умер от гриппа, и его жена Арнарулуннгуак; Аркиок с женой Арнаннгуак; Насаатсорлуарсук с женой Акатсак и, наконец, юноша по имени Метек. Все они служили охотниками, каюрами и швеями.

Некоторые учёные тоже сначала косо посматривали на Фройхена. Их чуть удар не хватил, когда они увидели, как он «моет посуду», давая собакам вылизать котелок. «Учёным мужам, только что из университета, трудно бывает ужиться с парнями вроде меня», – писал Фройхен. Это, однако, было позёрством с его стороны. Фройхен любил рисовать себя эдаким «дикарём», живущим в единении с природой, но на самом деле не слишком отличался от своих новых знакомых. Вырос он, как и они, в комфорте среднего класса, учился в университете и вообще был человеком высокой культуры, хотя и не любил выставлять это напоказ. Фройхен не притворялся глупее, чем был: он только выстроил себе публичный образ простого, «сермяжного» человека, который очень нравился слушателям его лекций, а в дальнейшем понравится и читателям книг. Подобная перформативность досталась ему от юношеского увлечения театром.

Ни Кай Биркет-Смит, ни Теркель Матиассен этого о Фройхене не знали – во всяком случае, поначалу. Биркет-Смит, которого многие коллеги считали надменным человеком без чувства юмора, видел во Фройхене позор научного сообщества. Он в ужас приходил, читая неряшливые полевые отчёты Фройхена: они больше походили на школьные альбомы и уж точно не были достойны учёного. На их страницах среди фактов и статистических данных нет-нет да и попадались шутки, советы коллегам, раздавленные насекомые и вырезки из газеты, включая рекламу карнавала: «АСТА и РОЗА – вместе весят 333 килограмма! Самые крепкие, самые красивые великанши на свете!» Фройхен в ответ дразнил Биркет-Смита и Матиассена занудами и уверял коллег, что они со своим сухим и буквальным подходом выплеснут вместе с водой ребёнка. Следующее поколение антропологов согласится с Фройхеном. «Из сегодняшнего дня отчёты Фройхена выглядят блестяще», – пишет в научной статье в 1997 году признанный антрополог Эдмунд С. Карпентер. О работе Биркет-Смита и Матиассена он отзывается куда более сдержанно: «Они показали себя профессионалами, но не более того. Матиассен видел великое там, где видеть было нечего. Биркет-Смит ошибался там, где Фройхен, с его прикладным опытом и скромностью, никогда бы не ошибся». Заканчивает Карпентер сомнительным комплиментом в адрес учёного сообщества, указывая, что «Биркет-Смит и Матиассен возвысились в научных кругах».

Пятая Тулевская экспедиция была одним из последних предприятий такого масштаба, где не использовалась радиосвязь. Участники экспедиции остались один на один с природой, забыв о существовании внешнего мира и полагаясь только на себя. Отсутствие связи им было на руку: ведь они отправились в путешествие по Арктике, собираясь полностью погрузиться в культуру её коренных народов и документировать их образ жизни. У большинства коренных народов история, традиции и легенды передавались из уст в уста, и письменных памятников у них почти не было. Устная традиция длилась веками, никуда не исчезла и по сей день – однако вещи, особенно подверженные забвению, теряются во времени: чаще всего это каждодневные бытовые мелочи. Их-то Расмуссен и хотел зафиксировать на бумаге. В некоторых племенах, где собирались жить учёные, никогда не видели бумаги, включая Уткухиксалингмиут: эти инуиты жили в дельте и низовьях Грейт-Фиш-Ривер неподалёку от Гудзонова залива. Увидев, как Расмуссен строчит в своём дневнике, они спросили, не кожа ли какого-то животного у него в руках. Расмуссен ответил, зачитав свои записи, слово в слово повторяя, что они ему сказали. Тогда инуиты стали хвалить существо, из которого делалась эта «бумага», за отличную память.

Путешественники прибыли в Канаду, войдя в Гудзонов пролив на корабле под названием «Сёкоген». Они знали примерно, где находятся, но небо закрывали низкие чёрные тучи, и навигатор Фройхен не мог определить их точное местоположение ни по солнцу, ни по звёздам. Он знал только, что они где-то севернее острова Саутгемптон, у входа в Гудзонов залив. (Саутгемптон был скудно заселён, хотя размерами превосходил Швейцарию.) В конце концов путешественники разбили лагерь на безымянном островке, который окрестили остров Датский: это было удобное место, потому что там водилось много живности. В заранее выстроенной хижине, которую они привезли с собой, было тепло, но неожиданно шумно: снаружи свирепствовал сильный ветер, частое явление в этих краях. Потому они и назвали свой новый дом «Ревущая Хижина»: в ней они обоснуются на ближайшие два года, пока не отправятся дальше на запад. В Ревущей Хижине Фройхен будет по кускам собирать свою жизнь после смерти любимой.

4 декабря 1921 года путешественники исследовали территорию вокруг залива Лайон, когда наткнулись на свежие следы нарт. Через мгновение раздался ружейный выстрел, и в воздухе загремело жутковатое эхо. Расмуссен поднёс к глазам подзорную трубу и увидел в километре от них группу людей: те тоже смотрели на них в подзорную трубу. Кто были эти неизвестные? «Часто я гадал, как пройдёт моя первая встреча с эскимосами на Американском континенте…» – писал Расмуссен.

Несколько человек бегом пустились к путешественникам. Расмуссен хлестнул своих собак и поехал им навстречу, не слушая окрика осторожного Фройхена. Тот пустился за другом в погоню, но нагнал его только тогда, когда Расмуссен уже поднял руки в знак мирных намерений. К ним осторожно приближались люди, одетые в меха и вооружённые винтовками. Два отряда походили на оленей, опасливо выходящих из леса, вздрагивающих от каждого звука. Когда напряжение прошло, неизвестные бросили оружие на снег и тоже подняли руки в воздух. Один из них выступил вперёд. «Мы всего лишь простые люди», – проговорил он. Светлые меха гренландцев внушили ему с товарищами, что они встретили призраков, и они было испугались, но, подойдя поближе, поняли, что ошиблись.

«Мы тоже всего лишь простые люди», – отвечал Расмуссен. Он с радостью убедился, что говорит на диалекте, близком к диалекту незнакомцев: значит, не придётся преодолевать языковой барьер. Фройхен тоже быстро поднаторел в канадском диалекте. Встретившиеся им люди были из племени Нетсилингмиут, «люди из-за Великого Моря», о которых Расмуссен слыхал в Гренландии в юности. Едва Нетсилингмиут поняли, что гренландцы им не угрожают, как словно из-под земли возник целый караван их соплеменников. Они носили одежду из шкур карибу, короткую спереди и длинную сзади: это значило, что они живут в глубине материка и гоняются за дичью по суше, а не ловят её в море, как гренландцы. Самым примечательным в их внешности были замысловатые татуировки у женщин: они покрывали кожу затейливыми сплетениями точек, завитушек и орнаментов. Путешественники узнают позже, что татуировки означают силу и красоту, а способность женщины вынести боль, когда ей делают татуировку, определяет, на какой уровень Небес она попадёт после смерти. «Мне казалось, будто я перенёсся в другую эпоху, – писал Расмуссен об этой встрече, – в эпоху древних легенд, которая, однако, сулила блестящее будущее моей миссии охарактеризовать и сравнить между собой различные племена эскимосов».

Вечером путешественники и местные разбили общий лагерь и знатно угостились жареным мясом карибу. Расмуссен, едва успевая жевать, объяснял свои цели: изучить все племена (в основном) инуитов, «как они живут, на каком языке говорят, как охотятся, какие у них развлечения, чего они боятся, верят ли в жизнь после смерти – всё такое». Объяснил он и то, что хотел бы взять с собой некоторые вещи на память: «чтобы, глядя на эти предметы, белые люди лучше понимали, что люди на Севере живут совсем по-другому».

Нетсилингмиут с готовностью рассказали исследователям об окрестностях и заметили, что тем повезло поселиться на Датском острове. Неподалёку жили разные группы инуитов, которые стоит посетить: Иглулик – у пролива Фьюри-энд-Хекла, Аивилик – между заливом Репалс и заливом Лайон, да ещё и группа Нетсилик из окрестностей Северо-Западного прохода. Все они обычно жили вдали друг от друга и не всегда ладили [16].

Видя, что у Нетсилингмиут есть огнестрельное оружие, чай и мука, Фройхен и Расмуссен заключили, что те поддерживали контакт с внешним миром. Однако вскоре друзья узнали, что все эти предметы местным продавал всего один белый – торговец, который жил неподалёку от залива Репалс, на северо-востоке от острова Саутгемптон, рядом с полярным кругом. Инуиты называли залив Naujaat («Чайки»), а английское название ему дал британец Крис Миддлтон, который открыл залив в 1742 году, пока искал Северо-Западный проход. Берега у залива были голые, каменистые и крутые, они напоминали морские волны в преддверии шторма.

Торговец в заливе Репалс, по всей видимости, перенял многие местные обычаи – например, у него было три жены – и мало контактировал с внешним миром, разве что когда к нему приходили корабли с новыми партиями товара. Датчанам определённо стоило с ним познакомиться: особенно если он снабдит экспедицию припасами или отправит в Европу их корреспонденцию. На следующий день, 5 декабря, путешественники отправились на поиски торговца. Они не знали, чего ждать: человек, избравший себе такую жизнь, особенно в суровых приполярных условиях, наверняка окажется интересной личностью.

Капитан Джордж Вашингтон Кливленд был так же внушителен, как и его имя: мускулистый, как цирковой силач, и с голосом раскатистым, как гром. На самом деле звали его не Джордж Вашингтон Кливленд, а Джордж Гиббс Кливленд, но он поменял «Гиббса» на «Вашингтона» помпы ради: не один Фройхен нашёл на Крайнем Севере себя. Местные звали его Sakuartirunrniq («Гарпунёр»), потому что когда-то Кливленд был китобоем: так он и попал в эти края 20 лет назад – прибыл сюда на китобое с Мартас-Винъярд.

Познакомившись с Кливлендом, Фройхен и Расмуссен протянули ему рекомендательное письмо, но тот лишь отмахнулся от бумажки. «Хороших людей я по глазам вижу», – объяснил он. После датчане узнали, что Кливленд писем не читал, потому что был неграмотен.

Рекомендательное письмо было от начальства Кливленда, Компании Гудзонова залива, которая фактически управляла этим регионом уже более двухсот лет. Учреждённая английской королевской хартией в 1670 году, компания продала свои земли Канаде в 1869 году, но здесь, далеко на севере, её значительное влияние сохранялось. Это была фантастически могущественная организация, существующая практически автономно, она держала в руках экономическую, экологическую и социальную судьбу целого региона, который был крупнее большинства суверенных государств. Основным источником дохода компании был пушной промысел, и именно за дорогими мехами шли в Канаду многие ранние исследователи. Во времена Фройхена бизнес-модель компании изменилась и теперь представляла собой сеть торговых постов по всей Канаде. Управляли ими представители компании вроде Кливленда. (Торговая сеть Компании Гудзонова залива позже преобразовалась в сеть универмагов, многие из которых до сих пор ей принадлежат, в том числе Saks Fifth Avenue в Нью-Йорке.)

Тем вечером участники пятой Тулевской экспедиции имели честь отужинать с Кливлендом: подавали мясо карибу и консервированные фрукты, которые доставали только по особому случаю. Когда все насытились, Расмуссен вынул на свет бутылку датского аквавита, что тотчас вызвало широкую улыбку у хозяина. Компания Гудзонова залива отряжала ему всего шесть бутылок спиртного в год: этого ему едва хватало на неделю. «Люблю я горячительное – любого вида и любой марки!» – заявил он, откупорил бутылку и опрокинул её в себя. Ни разу не предложил он бутылку присутствующим, кроме женщины, которую звал «Толстуха» и нетвёрдо покачивал у себя на колене, обняв мясистой рукой.

Надо было срочно выпытывать у Кливленда важные сведения, пока он не напился до бесчувствия. Фройхен и Расмуссен торопливо попросили его рассказать о регионе и его населении. Но Кливленд, отъявленный волокита, тут же перевёл тему на секс, заявив, что переспал с 80 % местных женщин и не подхватил никакой болезни. Задав ему несколько конкретных вопросов, путешественники обнаружили в Кливленде кладезь знаний.

Кливленд повторил то, что уже рассказывали о местных племенах Нетсилингмиут, и от себя посоветовал, как найти к ним подход. Потом он упомянул других белых, которых видели в округе, в том числе капитана Жана Берти, франкоканадца, который жил неподалёку от залива Вейджер и тоже служил в Компании Гудзонова залива. Рассудив, что было бы неплохо познакомиться и с Берти, Расмуссен попросил Фройхена разыскать его. Выполнив это задание, Фройхен встретится с товарищами в Ревущей Хижине.

Прежде чем закончился ужин – вернее, прежде чем окончательно опьянел Кливленд, – путешественники узнали у него достаточно, чтобы спланировать следующие два года исследований. Потом, когда трезвость покинула Кливленда, серьёзные разговоры закончились и началось веселье. Кливленд задал тон, притащив старый граммофон и пригласив датчан осмотреть его коллекцию пластинок. В основном у него был американский фолк и кантри, которое когда-то привезли в эти окрестности китобои: ещё до того, как индустриализация сделала их промысел никому не нужным, и они перестали здесь появляться. Когда проигрыватель с треском пришёл в движение и звуки музыки наполнили комнату, пришли местные на старый добрый хоудаун. Многие женщины были одеты в бальные платья по западной моде: их шили из ткани, которой торговал Кливленд. Танцы продолжились далеко за полночь.

Кливленд был человек грубоватый, но Фройхен и Расмуссен невольно симпатизировали ему. Его имя часто встречается в записях датчан на протяжении нескольких лет, они отзываются о нём с раздражением и одновременно с неподдельной теплотой. Той ночью, прежде чем откланяться, они сообщили хозяину, что часто его будут навещать: передать почту и пообщаться. К тому же Расмуссен пообещал к Рождеству прислать ему ещё одну бутылку.

Фройхен недолго искал капитана Жана Берти: он тоже слыл в этих местах крупным торговцем пушниной. Подобно Кливленду, он был человек эксцентричный: носил повязку на один глаз, а лицо у него было обветренное, как старое седло, до того измятое, что обрело собственную причудливую красоту (глаза он лишился на фронтах Первой мировой войны). В приполярную Канаду Берти прибыл, работая на братьев Ревийон, французскую пушную компанию, но Компания Гудзонова залива быстро приметила, как бегло он говорит на нескольких местных диалектах, и сама предложила ему работу – распространять влияние компании дальше на север. У неё были на то веские причины: всё больше независимых торговцев приходили с юга, и монополия стала пошатываться. Компания Гудзонова залива не желала связываться с новыми игроками на пушном рынке и стремилась уйти ещё дальше на север. Берти был одним из первопроходцев в этом предприятии, он отвечал за территорию, на юге граничащую с регионом, заинтересовавшим Тулевскую экспедицию.

Фройхен сразу поладил с Берти. Ему немедленно представили местных из племени Нетсилик, которым было очень любопытно послушать о Гренландии, далёкой стране, о которой они знали только по слухам. Они засыпали Фройхена вопросами: «Все ли в Гренландии носят усы, как ты?» – «Нет». – «А гренландцы каннибалы?» – «Нет». – «А детей они делают так же, как мы?» – «Да».

Вечером Берти устроил танцы, чтобы Фройхен смог познакомиться с большим количеством местных. Когда гости стали прибывать, Фройхен заметил, что некоторые женщины носят большие татуировки, как у Нетсилингмиут, и, как женщины на танцах у Кливленда, наряжены в хлопковые платья, «которые вышли из моды век назад». На танцах играли «старомодный гудзонский сквер-данс», который, видимо, также остался в этом краю от китобоев. На противоположном краю континента уже гремел джаз, но здесь его даже не слышали. Нетсилик весело кружились под музыку, доводя себя до пота, а Берти сидел на перевёрнутом бочонке, хлопал в ладоши и объявлял туры. Слова его даже тогда уже звучали старомодно, словно эхо прошлого.

– А теперь – все на запад! – кричал он, и танцоры, выстроившись в одну линию, устремлялись в один угол комнаты.

– А теперь – домой на восток! – и все возвращались обратно.

– Девица в пироге – и трое вокруг!

– А теперь по четверо – и скорей, скорей!

– Петушок улетает – девица прилетает!

– А теперь все вместе – и топаем, как черти!

Танцевали без конца, пока все уже не задыхались и не обливались потом. Во время перерывов, переводя дыхание, местные шутили так грязно, как Фройхен никогда и не слыхивал: такой юмор ниже пояса он даже не пожелал описывать. «Шутили они определённо ярко, – замечает он. – Даже в Америке ни у кого так язык не повернётся!» После каждой штуки следовал взрыв смеха.

Проведя с Берти несколько дней, Фройхен возвратился в Ревущую Хижину. После, в следующем, 1922 году, он выяснил, что Берти надул Компанию Гудзонова залива: он только притворился, что работает на них, а на самом деле сохранил верность братьям Ревийон и передавал им информацию об экспансии конкурента. Братья Ревийон наградили своего шпиона, прибавив жалование и повысив его. Фройхен получил урок не только в политике и бизнесе, но и в имперских аппетитах. «В Арктике свой торговый кодекс чести!» – писал он. Участникам пятой Тулевской экспедиции нужно был поторапливаться в задаче описать культуру инуитов, пока чужаки не изменили её до неузнаваемости.

Первая зима выдалась ужасно холодной. «Если схватиться за ружьё голыми руками, ледяная сталь сдирает с них кожу», – писал Расмуссен. Датский остров был южнее Туле, но условия на нём казались такими же суровыми. Пришлось путешественникам провести самые холодные месяцы, тесно набившись в Ревущую Хижину.

Весной исследователи пошли каждый своей дорогой, преследуя разные цели. Расмуссен с командой отправился на юг, а Фройхен со своими людьми – на север, чтобы картографировать территорию вблизи залива Адмиралти и Баффиновой Земли. В итоге они открыли несколько неизвестных географических объектов, у которых ещё не было названий – во всяком случае, европейских. Честь выпала Фройхену, и он назвал: остров Кронпринца Фредерика, залив Нейбе и остров Принца Кнуда – в честь Расмуссена. (Титул «Принц» был призван уколоть самолюбие Расмуссена, остров же в дальнейшем переименовали в остров Старейшины. Другие названия тоже заменили.)

Почти год миновал со смерти Навараны. Фройхен, должно быть, ещё горевал по ней, но мало об этом упоминал, признавая только, что работа по-прежнему исправно отвлекает его. Ему нравилось, что у инуитов не принято было чрезмерно оплакивать умершего: иначе их тела могли не разложиться как следует, а духи покойников не могли вернуться в мир живых, пока их не забыли. Ещё Фройхен упоминал, что спутницы-инуитки часто дразнили его за его воздержание. Целибат Фройхена завершился весной 1922 года. Он был в походе и занимался картографированием, когда встретил трёх путешественников: инуита и двух его жён. Те пригласили Фройхена разделить с ними на ночь иглу, а инуит предложил переспать с одной из жён (с другой собирался спать он сам).

Фройхен согласился.

«Нельзя было отклонить этот дружеский жест, не оскорбив человека», – писал он после. Здесь, как и всегда, он описывал свои эскапады для западной аудитории и делал это отстранённым тоном, тщательно ставя личные истории на фундамент из чуждых европейцам культурных норм: патриархат, феминность, маскулинность и сексуальность у инуитов были устроены иначе. Фройхен хорошо знал, что многие западные читатели строго осудят его, но, кажется, его это не слишком волновало: он желал честно рассказывать о своей жизни среди инуитов. Что касается ситуации в иглу, не осталось никаких свидетельств, как отнеслись к договорённости женщины: может, они были рады, а может, нет. Мы располагаем только признанием Фройхена, что сам он был очень рад. Также он указал, что договорённость «вызвала размолвку между женщинами»: та, которую не предложили Фройхену, сочла, что это указывало на её недостаточную желанность. По словам Фройхена, он сумел разрешить конфликт, предложив переспать и с ней тоже. Он представил своё предложение как акт успешной дипломатии, жест доброй воли, который разрядил обстановку в иглу. Фройхен как будто гордился собой, что встретил это трио и так славно им «помог».

Жизнь Фройхена продолжалась, и вскоре он захотел завести новые долгосрочные отношения. Всякий раз, как в Ревущую Хижину приходила почта – это любезно устроила Компания Гудзонова залива, – Фройхену нет-нет да и попадались письма от незнакомых датчанок, которые желали познакомиться с ним. Многие прочли о смерти Навараны в газетах и сочувствовали ему. Некоторые предлагали позаботиться о его детях, оставшихся без матери: Пипалук по-прежнему жила с родителями Фройхена, а Мекусак – у Кристиансенов. Находились и такие, кто с места в карьер предлагали жениться на них, и от подобных писем Фройхена «слегка мутило».

Но больше всего его разочаровывало, что не приходили письма от одной женщины, весточки от которой он ждал: от Магдалене ван Лауридсен, актрисы, с которой Фройхен долго дружил и которая давным-давно ему нравилась (это она расстроилась, когда Фройхен рассказал ей о браке с Навараной). Будучи ещё женатым, он не прерывал переписки с Магдалене и теперь надеялся, что она напишет ему снова. Любовная жизнь Фройхена была сложна, он часто писал нескольким женщинам одновременно и вёл с ними запутанные отношения[17]. Его глубоко печалило, что Магдалене и Наварана, два его любимых человека, так никогда и не встретились. «Я сожалел, что мой добрый друг Магдалене отсутствовала, когда я приехал с Навараной в Данию, и они так и не встретились», – писал он после. А теперь, когда Наварана покинула этот мир, мысли Фройхена всё чаще возвращались к Магдалене. Отправившись в картографическую экспедицию на Баффинову Землю, он даже дал её имя географическому объекту – плато Магды, так он её называл.

Переживая смерть любимой женщины, вздыхая о Магдалене и периодически наслаждаясь обществом незнакомок, Фройхен одновременно завёл отношения с инуиткой по имени Какуртинник, которая жила к северу от Гудзонова залива, неподалёку от современной деревни Ранкин-Инлет. По словам родных Какуртинник, Фройхену она очень нравилась и он хотел жениться на ней, прежде чем отправится в долгую экспедицию картографировать неизвестные земли, граничащие с Баффиновой землей, островом Девон, островом Элсмир и проливом Смита. Это обещало быть долгим путешествием, и Фройхен хотел взять Какуртинник с собой.

Однако Какуртинник отказала Фройхену и вышла замуж за человека по имени Анарнак. Она только не сообщила Фройхену, что ждёт его ребёнка: когда мальчик родился, Анарнак принял его как своего, как и Фройхен Мекусака. Назвали мальчика Оле Иттинуар: местный миссионер посоветовал дать ему скандинавское имя, чтобы указать на датское происхождение биологического отца. Фройхен не знал о существовании Оле, пока тот уже взрослым не связался с ним (случилось это при неожиданных обстоятельствах, о которых мы расскажем позже). Пока же Фройхен отправился в опасную картографическую экспедицию – одну из самых судьбоносных в его жизни.

26. «Какая невероятная смерть»

Большую часть 1922 года Фройхен прожил, трепеща от страха. Он понимал, что глупо бояться суеверия, но всё никак не мог избавиться от этого чувства. А дело было вот в чём: ему исполнилось 36 лет, и предыдущие 18 лет его преследовало жуткое предчувствие, что именно в этом возрасте он умрёт. В 1904 году, когда ему только исполнилось восемнадцать, он учился в Нюкёбингской гимназии, и на уроке литературы они читали сагу исландского скальда XI века по имени Гуннлауг Змеиный Язык. Скальд рассказывал о своих многочисленных странствиях. Как-то раз одноклассник Фройхена Вигго Флеминг походя заметил, что Гуннлауг чем-то напоминает ему Фройхена. Последнего встревожило это замечание: ведь когда Гуннлаугу исполнилось 18 лет, ему предсказали, что приключения станут его погибелью и что ещё 18 лет он не проживёт. Пророчество сбылось: Гуннлауг действительно погиб, не дожив до 36 лет, в борьбе за руку женщины. Фройхен всё никак не мог избавиться от ощущения, что и он встретит свой конец на тридцать шестом году жизни.

20 февраля 1922 года Фройхену исполнилось 36 лет. Он так переживал, что даже написал письмо Вигго Флемингу, который стал юристом, и пожаловался, что тот своими неосторожными словами задурил ему голову. Дописав письмо, Фройхен попытался поднять себе настроение чашкой горячего шоколада. Горячий шоколад ещё с детства сопровождал его в минуты торжества и грусти.

Но на этот день рождения горячий шоколад не скрасил его мрачных дум: ведь теперь проклятие Гуннлауга целый год будет висеть над ним дамокловым мечом. Да ещё и год этот ему предстоит провести в опасной картографической экспедиции: смерть будет поджидать его на каждом шагу!

К январю 1923 года настроение Фройхена поправилось. Тридцать седьмой день рождения приближался, а проклятие пока не сбылось. Опасная экспедиция прошла без сучка без задоринки…

И тут всё пошло прахом.

Вот как всё началось. Картографируя местность у бассейна Фокса, неподалёку от полуострова Мелвилл, Фройхен и несколько его товарищей по пятой Тулевской экспедиции набрели на глубокий снег, по которому плохо шли нарты. Пришлось бросить часть припасов, чтобы облегчить ношу собакам. Когда встали лагерем на ночь, Фройхен решил вернуться и забрать припасы, но попал в метель и вынужден был укрыться от непогоды под перевёрнутыми нартами. Очнувшись от сна, он обнаружил, что ночью снег завалил его нарты и заключил его в ловушку: мешок из тюленьей кожи, которым Фройхен заткнул выход, замёрз напрочь. К тому же следы нарт наверняка замело, и товарищам трудно будет разыскать его. Даже если его и найдут – то наверняка уже замёрзшим насмерть.

Вскоре Фройхен понял, что случилась и другая беда: ноги его, прошлой ночью пульсировавшие от боли, уже не болели. Значит, нервные окончания поразил мороз. Надо было выбираться, надо было восстановить кровообращение. Торопясь, Фройхен перевернулся на живот и приподнялся на руках, спиной прижавшись к нартам. Затем оттолкнулся от земли что было сил – и упал обратно на снег. Нарты даже не шелохнулись. Переведя дыхание, он попробовал снова. И опять – безуспешно.

Надо было найти другой путь к спасению. Фройхен принялся было копать рукой, но та скоро замёрзла и превратилась в бесполезную клешню. Он стянул с неё рукав и прижал замёрзшую руку к груди, чтобы хоть немного согреть её, и невольно ахнул от собственного ледяного прикосновения. Какая нелёгкая понесла его сюда без ножа для снега! До собак тоже было не добраться: они остались снаружи, сгрудившись у валуна неподалёку, их согревали толстые шкуры и тепло сородичей.

Когда Фройхен спал, он подложил под голову сложенную в несколько раз шкуру белого медведя. Фройхен нащупал её под щекой, и тут у него родилась идея. Он будет посасывать кожу, пока та не пропитается слюной, дождётся, когда она замёрзнет, и использует её как клинок, чтобы расковырять снежный покров. Железистый вкус медвежьей крови наполнил его рот. Вскоре от его слюны кожа размякла, а потом затвердела от холода. Он ковырял снежную стену, пока его орудие не размякло обратно, снова взял кожу в рот и снова дал ей замёрзнуть. Медленно, но верно он пробирался к свету, а снежная стена по цвету стала походить на мокрую газету.

Наконец Фройхен пробил в стене маленькое отверстие, и слабый луч арктического света рассеял мрак его темницы. Фройхен протиснул в щель лицо и вынырнул на поверхность, словно водолаз. Всё ещё мело, и ветер рвал его густую бороду. Он попытался вернуться в свою нору, но обнаружил, что борода, влажная от слюны, примёрзла к полозьям и не даёт ему двинуться. Мороз убьёт его здесь.

Сердце Фройхена бешено колотилось. Перед глазами промелькнула жизнь – но не прошлая, прожитая, а будущая, воображаемая, которую он прожил бы с Магдалене. Узнает ли она, как именно он погиб? Да хочет ли он, чтобы она узнала? а дети?.. «Какая невероятная смерть», – подумал он.

В это время товарищи Фройхена гадали, куда он пропал. С ним путешествовали Хельге Бангстед, две супружеские пары инуитов из Туле, Аркиок, канадский проводник по имени Патлок и его жена Апа. Пока они сидели и ждали, в лагере вдруг появилась одна из собак Фройхена – отважный пёс по имени Альберти. Путешественники поняли, что Фройхен больше не управляет своими собаками: плохой знак! Аркиок объявил, что пойдёт искать его.

Его товарищи остались ждать. Когда Бангстеду показалось, что Аркиок отсутствует слишком долго, он записал в дневнике о своём беспокойстве. В лагере не хватало провизии и почти закончилось топливо.

Прошла ночь. В десять утра вернулся потерянный Аркиок. Он бы продолжил поиски, но снег был слишком рыхлый и сухой, чтобы строить иглу и останавливаться на ночлег. У инуита была обморожена рука от запястья до плеча. Он не нашёл никаких следов Фройхена.

«Только мысль о Магдалене придала мне сил жить», – после вспоминал Фройхен. Борода его примёрзла накрепко, и простого и безболезненного способа освободиться не существовало. Он принялся биться головой о ледяную корку, раскачиваясь всё сильнее, пока не порвал собственную плоть и его не ослепила острая боль. Фройхен упал навзничь на пол своей тюрьмы и увидел свою окровавленную бороду, примёрзшую к полозу. Вслед за Фройхеном в нору ворвался снег, и стало ещё теснее. Несмотря на то что положение было отчаянное, одновременно оно было до смешного абсурдно. Фройхен после признавал, что «сам с готовностью бы посмеялся над собственной глупостью».

Да тут ещё Фройхен почувствовал характерное давление в прямой кишке: давали о себе знать естественные нужды. По словам Фройхена, этот позыв заставил его подумать о собственных собаках и о том, как их помёт выглядит замороженным. «Может, холод точно так же воздействует и на человеческие экскременты?» – задался он вопросом. Он слыхал о том, что инуиты иногда делают инструменты из замороженных собачьих фекалий и в принципе пользуются таким образом замороженными продуктами (из замороженных рыбин, например, изготавливали полозья для нарт). Подумав ещё немного, Фройхен придумал план: он слепит из собственного кала что-то наподобие долота, как скульптор из глины, даст ему замёрзнуть и с его помощью выберется наружу. «Замысел был отвратителен, а всё же попробовать стоило, – позже объяснял он». Дождавшись, пока долото затвердеет – он не хотел торопиться, чтобы не сломать его, – Фройхен принялся копать[18].

Наконец Фройхену удалось проделать достаточно большую дыру, чтобы высунуть наружу голову. Уже наступила ночь, буран улёгся, и всё вокруг покрывал свежий слой снега. Фройхен сумел высвободить правую руку, но дальше пролезть не мог. Грудная клетка его была слишком широка, чтобы пройти через отверстие, и закупоривала его, как пробка бутылку. Сверху на Фройхена давили стокилограммовые сани. Обычно он легко бы сбросил их, но сейчас он слишком ослаб от голода.

Пришлось выдумывать новый план. Он выдохнул весь воздух из лёгких, и грудь его сжалась до такой степени, что прошла в дыру ещё на десяток сантиметров. Теперь полозья нарт были прямо у него над лёгкими. Фройхен вдохнул полной грудью, втягивая как можно больше воздуха, грудь его надулась и немного сдвинула сани. Теперь у него как раз хватало пространства, чтобы сантиметр за сантиметром прорываться наружу, используя собственные рёбра как рычаги.

И вот наконец он был свободен. Попытался было встать, но немедленно упал: он был слабее, чем думал. К тому же не чувствовал отмороженной ноги. К счастью, собаки оставались поблизости, – кроме предателя Альберти! – и Фройхен сумел подползти к ним, рассчитывая поставить нарты на полозья и в них добраться до лагеря. Но перевернуть нарты не получилось, так что он обрезал собачью упряжь. Оставалось только держаться за неё изо всех сил и надеяться, что собаки дотащат его до лагеря.

Фройхен дал собакам команду вперёд, но те не поняли, чего он от них хочет. Они так и остались лежать в снегу, высунув розовые языки, и ждали, когда хозяин поведёт себя как обычно – возьмётся за хлыст. Собрав остаток сил, Фройхен хлестнул собак, но те ринулись вперёд с такой скоростью, что упряжь выскользнула у него из рук. Пробежав несколько шагов и не почувствовав веса хозяина, собаки остановились и стали ждать, пока он доползёт до них. Потом, когда Фройхен догнал их и почти схватился за упряжь, собаки снова бросились вперёд, так что до них снова было не достать. Видимо, они решили, что хозяин решил позабавиться, – но Фройхену было не до смеха. Три часа он полз и полз по снегу, вынужденный терпеть эту несносную игру: подполз к собакам, схватился за упряжь, смотришь, как они убегают в последний момент… Он изнемог до крайности, когда вдалеке наконец показались очертания лагеря. Каким-то чудом Фройхен добрался до него, проделав весь путь ползком.

* * *

Чувствительность постепенно вернулась к ноге Фройхена – сначала булавочными уколами, потом нестерпимой болью. Сняв сапог, он увидел, что пальцы посинели и раздулись, как футбольный мяч. Особенно болело в месте прямо над отмороженной ступнёй, но, когда Патлок воткнул в неё иглу, Фройхен ничего не почувствовал. Путешественники согласились, что нужно отвезти Фройхена на Датский остров, чтобы он спокойно оправился от травмы.

Всем было любопытно узнать, как же Фройхен выбрался из снежной тюрьмы. Он рассказал спутникам про медвежью шкуру и не стал упоминать собственные испражнения. Только вернувшись в Ревущую Хижину, рассказал он Расмуссену, как сделал долото из собственного кала. Тот, впрочем, не стал вносить эту деталь в отчёт об экспедиции, видимо, сочтя её слишком неприличной. Фройхен же не скрывал подробности своего приключения от родителей, написав им всё подробно.

В Ревущей Хижине путешественники тщательно осматривали ступню Фройхена. Комнату тускло освещала маленькая лампа, в которой горела тюленья ворвань, и её маслянистый дух смешивался с запахом кожаной упряжи, висевшей неподалёку. В этом неярком свете путешественники разглядели, что ступня Фройхена из синей стала чёрной. Апа, ухаживающая за Фройхеном, пыталась развлекать его историями, как лечила отмороженные конечности у других людей. Рассказы её, впрочем, плохо утешали, потому что в большинстве заканчивались ампутацией. Хуже были только истории о больных, которых в давние времена просто убивали, когда за ними становилось слишком хлопотно ухаживать.

У Апы было «секретное средство» от обморожения: она убивала леммингов и обматывала их ещё тёплой кожей больную ногу, кровавой стороной внутрь. Засыхая, кровь приставала к коже Фройхена, и, когда снимали повязку, вместе с ними сходили слои отмершей кожи. Апа настаивала, что процесс нужно повторять, пока не снимутся все слои погибшей ткани, в которой могла завестись инфекция.

Боль в ноге мучала Фройхена, но запах от неё был ещё хуже. Он распространялся по тесной хижине, как ядовитый газ. Соседи Фройхена провертели дыру в стене, чтобы он мог высовывать ногу наружу, подальше от их страдающих носов. В холодном воздухе боль немного стихала, но плоть скоро начинала слезать с костей. «Ночью, когда я не мог заснуть, я с каким-то чудовищным интересом пялился на обнажённые кости собственных пальцев», – вспоминал он. Когда удавалось заснуть, ему снились кошмары. «Я чувствовал, как близко подошла старуха с косой, и временами мы словно менялись местами, мои голые кости становились её костями».

Апа по-прежнему хорошо ухаживала за ним. Как-то раз Фройхена навестила Сиксик, молодая женщина, с которой Фройхен переспал с разрешения её мужа, пока тот охотился. «Я был словно царь Давид, к которому приводили юных дев, чтобы согревать его по ночам, – писал Фройхен. – Увы, я сказал Сиксик, что не в состоянии воспользоваться её щедрым предложением».

Тем временем метод Апы со шкурами леммингов показывал неплохие результаты: гангрена дальше не распространялась. Очевидно, однако, было, что пальцы ноги, истончённые до нервных корешков, уже не спасти. Пора было их ампутировать.

Фройхен решил, что сделает это сам. В одну руку он взял большие щипцы, в другую – молоток с круглым носком и дал себе мгновение собраться с мужеством: он вот-вот присоединится к Роберту Пири и многим другим исследователям, которые лишись пальцев в Арктике. Фройхен осторожно зажал палец в щипцах и дал по ним молотком. Услышал, как треснула кость, – и тут его поразил мгновенный приступ боли, «которая отдалась в каждом нерве тела». «Я не могу описать этой агонии», – вспоминал Фройхен. Фройхен извивался от боли, и Сиксик предложила помочь – откусить оставшиеся пальцы. Она сказала, что, если от её зубов будет больнее, чем от молотка, пускай Фройхен побьёт её. Однако Фройхен вежливо отказался, решив обойтись молотком. Снова он замахнулся инструментом, как кузнец над наковальней. Снова его пронзило адской болью, но во второй раз было уже легче. Фройхен после шутил, что, наверное, «можно привыкнуть отрезать себе пальцы, хотя их и не хватит, чтобы натренироваться как следует».

Через минуту пальцы Фройхена уже валялись на полу неряшливой горкой, как сушёные сливы. Закончив операцию, он горько разрыдался: «отчасти от боли, отчасти – от жалости к себе». Для человека, который всю жизнь провёл на ногах, для того, кто не видел себя без силы и выдержки, потеря была значительная. Она пошатнула саму реальность. Фройхен выжил – но какой ценой?

* * *

Нога Фройхена поправилась куда быстрее, чем он ожидал. Через несколько дней он уже мог, надев сапоги, хромать туда-сюда по хижине. Сначала он боялся наступать на повреждённую ногу, но вскоре осмелел, поняв, что подушечка стопы по-прежнему держит равновесие и без пальцев. Правда, остальная стопа заживала медленно, и Фройхену требовалась дополнительная медицинская помощь. Каждое лето в Честерфилд-Инлет, поселение к югу от залива Репалс и к западу от острова Саутгемптон, приезжал доктор, и Фройхену пришлось ехать туда к нему.

Прибыв к заливу Репалс, Фройхен стал дожидаться корабля, на котором отправится в Честерфилд-Инлет. Сначала он коротал время, общаясь с капитаном Джорджем Вашингтоном Кливлендом, который в это время был вне себя от радости: Компания Гудзонова залива только что дала ему годичный отпуск после двадцати лет беспрерывной службы на Крайнем Севере. Он сообщил Фройхену, что собирается посетить Китай. Он наслушался от моряков, на что способны эти китаянки, и так заинтересовался, что хотел испытать всё сам.

Несколько дней Фройхену пришлось слушать похотливые фантазии Кливленда о том, как тот поедет в Китай и как развлечётся с тамошними женщинами. Кливленд говорил об этом без умолку, прервавшись только раз, когда на его пороге вдруг появились инуитские женщины. Они пришли целой группой – требовать алиментов на детей, которых родили от Кливленда. Некоторых детей они даже привели с собой – вместе с мужьями, – и Фройхену одного взгляда хватило на ребятишек, чтобы понять, кто их отец. «У всех этих малюток эскимосов был нос Кливленда: такого огромного носа во всей Арктике не сыскать!»[19]

Почувствовав, куда ветер дует, Фройхен решил удалиться со сцены и временно переселился в Бич-Пойнт, поселение на южной оконечности залива Репалс. Через какое-то время он отбыл на корабле в Честерфилд-Инлет.

Окрестности поселения отличались плоским ландшафтом и суровой атмосферой. Вдалеке виднелись горы. Зимой температура падала до 30–35 градусов ниже нуля. Летом поднималась на несколько градусов выше нуля, на поверхность пушистыми островками вылезала робкая низенькая трава, цвели лишайники. Местным жителям летом здесь было жарко, как на пляже. Наслаждаясь летней погодой и знакомясь с деревней и её обитателями, Фройхен пребывал в хорошем настроении.

В деревне обосновалась католическая миссия, и возглавлял её отец Арсен Туркетиль, высокий, худой человек с бородой до живота. Он носил длинные чёрные одеяния, развевавшиеся на ветру, и позировал на фотографиях, сжимая металлическое распятие с такой яростью, словно это был кинжал. Родился он в 1876 году на севере Франции, рано осиротел. Монахини привели его в лоно церкви и стали его семьей. Когда Фройхен заглянул в кабинет отца Туркетиля, тот показал ему рукописную копию учебника по инуитскому языку, составленного датским миссионером и лингвистом Самуилом Клейншмидтом. Считалось, что в мире существует всего три копии этого труда. Фройхен восхитился редкой рукописью, но стоило ему спросить отца Туркетиля, нельзя ли передать её на хранение в какой-нибудь датский музей, как тот замкнулся в себе. Он осторожно объяснил, что документ когда-то принадлежал папе римскому и потому его нельзя отдавать без разрешения Ватикана.

Это явно была небылица. Не вызывало доверия и то, что священник не желал объяснять, как документ вообще попал к нему в руки. Фройхену пришлось долго умасливать священника, прежде чем тот позволил ему прочесть учебник, но тот, согласившись было, вдруг вскочил с места, куда-то унёс документ и спрятал его, чтобы Фройхен не украл. Фройхена ситуация эта не оскорбила, а только позабавила, и остаток времени он избегал отца Туркетиля. Эта странная встреча напомнила ему, как пагубно на человеческом разуме сказывается изоляция. На Крайнем Севере легко было сойти с ума, вопрос был только в степени.

Наконец в Честерфилд-Инлет пришёл корабль под названием «Наскопи». Это был зверь, а не пароход: толстая стальная обшивка, шесть топок, дымовая труба, напоминавшая пушку. Корабль вели капитан Томас Смелли и капитан Джордж Мак: лучших имён и придумать нельзя[20]. Последний командовал «Наскопи» во время Первой мировой войны и сражался с немецкими подводными лодками. Но главное было то, что на борту находился доктор, который сможет осмотреть ногу Фройхена.

Однако врача пришлось ждать несколько дней, потому что к нему уже выстроилась длинная очередь из местных жителей, тоже нуждавшихся в помощи. Пользуясь задержкой, Фройхен прочёл стопку старых газет и узнал кое-какие новости. Оказывается, летом в Болгарии произошло вооружённое восстание, в Мексике убили Панчо Вилью, а в Италии извергалась Этна, 60 тысяч человек остались без крова. Прочёл Фройхен и о последних научных достижениях и открытиях. В Монголии американец Рой Чапман Эндрюс первым обнаружил окаменелые яйца динозавров; другой американец, Герберт Гроув Дорси, изобрёл фазометр, прибор, призванный помогать морякам-исследователям точнее картографировать морское дно; а в Египте Говард Картер раскопал запечатанную дверь, ведущую в гробницу Тутанхамона.

Также, если судить по газетам, после войны в Европе было относительно спокойно, за исключением Германии. Страну накрыла гиперинфляция, цены взлетели до небес, и накопления простых людей вдруг обесценились. Экономические проблемы породили особенно уродливую политическую силу. В мае группа нацистов-демонстрантов во главе с Адольфом Гитлером сорвала представление новой пьесы Бертольта Брехта «В чаще городов» в Мюнхене: нацистам не нравились левые взгляды автора. Многие немцы – представители самых разных политических партий тщетно пытались спасти трещащую по швам Веймарскую республику. Никто тогда не знал, кто в результате придёт к власти и какая страшная судьба ждёт страну в будущем.

В ожидании доктора Фройхен подружился с другим пассажиром «Наскопи», американским кинорежиссёром Робертом Флаэрти. Это был талантливый, уверенный в себе человек, который мог много интересного рассказать о самых разных вещах: с таким собеседником время летит незаметно. Для Фройхена это был особенно счастливый случай в связи с тем, что он недавно заинтересовался синематографом: вероятно, потому что уже очень любил театр и другие формы повествования. Он даже недолго работал консультантом на документальных фильмах об Арктике, пока выздоравливал от «испанки», – а Флаэрти как раз был документалистом. Фройхен с интересом слушал о Голливуде, а Флаэрти, который любил, чтобы с его мнением считались, был только рад рассказывать.

В молодом документальном кино Флаэрти был настоящей звездой – пожалуй, самым знаменитым документалистом в мире. И славу эту он заработал здесь, на севере Канады. В 1920 году Флаэрти прибыл в Порт-Харрисон (Энукжуук) на восточном побережье Гудзонова залива в Северном Квебеке и поселился там с группой местных инуитов. Целый год он прожил в заброшенной хижине торговца пушниной и каждый день снимал на плёнку жизнь своих соседей: их обычаи, беды и радости. Получился фильм «Нанук с Севера», который немедленно стал хитом. В первую неделю показа в кинотеатре «Капитолий» в Нью-Йорке фильм собрал 43 тысячи долларов, не меньший успех имел за рубежом и в итоге стал классикой, которую обязательно преподают студентам-кинематографистам. Благодаря фильму Флаэрти многие американцы и европейцы впервые увидели настоящих инуитов, пусть режиссёр и романтизировал их культуру и привнёс в свой фильм немало вымысла[21]. Флаэрти, подобно Фройхену, приехал в Арктику собирать местные истории, обрабатывать их и рассказывать западной аудитории. Однако Фройхен всё же старался быть честен со своими слушателями, в то время как умонастроение Флаэрти было поистине «голливудским». (У него был ещё один документальный фильм под названием «Моана», снятый в 1926 году на юге Тихого океана: знаменитый диснеевский мультипликационный фильм своими корнями уходит в работу Флаэрти.)

Разговорившись с режиссёром, Фройхен упомянул, что потерял свой фотоаппарат, и осведомился, не найдётся ли у его собеседника лишнего на продажу. Оказалось, что Фройхену повезло: у Флаэрти как раз был фотоаппарат, но тот не хотел с ним расставаться дешевле чем за сотню долларов. Цена была несправедливо высокая: за такие деньги можно было купить новый фотоаппарат, а у того, что предлагал Флаэрти, была трещина на корпусе. Фройхен счёт разумным предложить свою цену – пятьдесят долларов.

– Я же вам говорю, этот фотоаппарат стоит сотню! – прорычал Флаэрти, настаивая, что фотоаппарат и с трещиной прекрасно работает. Тогда Фройхен предложил шестьдесят, но Флаэрти не сдавался.

– Как насчёт компромисса? – Фройхен щедро поднял своё предложение до восьмидесяти долларов.

Он ожидал, что Флаэрти и тут заупрямится, но тот вдруг предложил отдать ему фотоаппарат просто так. Фройхену неудобно было принимать его бесплатно, так что он сказал, что должен хоть как-то расплатиться.

– Вы же меня не знаете, – сказал он Флаэрти. – Зачем вам отдавать мне фотоаппарат просто так? Я готов заплатить за него восемьдесят долларов.

Тут Флаэрти вскочил и швырнул фотоаппарат в море, словно баскетбольный мяч.

– Вот так! – крикнул он. – Не хотите покупать фотоаппарат, не хотите принимать его в подарок – значит, туда ему и дорога, больше говорить не о чем!

Так Фройхен узнал, что Флаэрти взбалмошный и непредсказуемый, – впрочем, это не помешало им стать добрыми друзьями. Через десять лет в силу удивительных обстоятельств Фройхен сам попадёт в Голливуд, где в 1923 году работал Флаэрти. Эта встреча заранее научила Фройхена, какие взрывные характеры там водятся.

Наконец очередь к доктору Харту дошла до Фройхена. Местные звали его доктором, хотя Харт ещё был студентом: так далеко на севере это имело мало значения. Харту хватило одного взгляда на ногу Фройхена: он тут же сказал, что нужно делать операцию, чтобы удалить повреждённые ткани. Операционной им послужит столовая на борту корабля: её часто использовали в таком качестве, пока она пустовала.

В назначенный час Фройхен поднялся на борт и следовал за доктором, как вдруг в камбузе увидел ящик с картошкой. Этот «деликатес» Фройхен давненько не пробовал. Он попросил кусочек картофелины, хоть малюсенький, но Харт предупредил его, что перед операцией есть не стоит. Однако Фройхен смотрел на ящик такими голодными глазами, что Харт сжалился и дал ему картофелину-другую.

Фройхен ждал своей очереди, угощаясь картофелинами, и наблюдал, как пациенты перед ним один за другим ложатся под нож. Останься он на медицинском факультете, быть может, он тоже поехал бы в Арктику врачом, как доктор Харт или доктор Харрисон Хант из экспедиции Макмиллана. Пациенты здесь отличались от тех, к которым он привык в Копенгагене. Одной старухе-инуитке удалили ужасно заскорузлый палец, он уже весь раздулся и исходил белым гноем.

Доктору Харту ассистировал сержант Дуглас – он хотел воспользоваться случаем и научить товарищей ампутировать: в Арктике часто приходилось ампутировать отмороженные пальцы и конечности. Особенно сержант Дуглас желал обучить клерка, служившего в одной фактории, к которому иногда обращались за врачебной помощью инуиты. Клерк, однако, сопротивлялся: он твердил, что от вида крови ему становится плохо. Сержант Дуглас ничего не хотел слышать и настаивал, чтобы клерк присутствовал.

Когда операция началась, клерку и правда стало плохо, и он тут же потерял сознание. Сержант и не думал помогать ему – вместо этого он обшарил карманы клерка, пока не нашёл что искал – мешочек шоколадных конфет. Оказалось, что клерк уже давно бродит по кораблю и лакомится конфетами, ни с кем не делясь: самое подлое поведение! Так что сержант Дуглас захотел проучить его. Он вытряхнул из мешочка конфеты, положил вместо них ампутированный палец и бережно убрал мешочек обратно в карман клерка.

Когда наконец прошла его собственная операция, у Фройхена в голове стоял туман от эфира и полбутылки рома, которые доктор Харт использовал для анестезии. Он лежал на тонком матрасе в углу столовой и всё ещё приходил в себя, когда почтовый клерк принёс ему письмо, которое поступило на корабль в ближайшем порту.

Это было длинное, нежное письмо от Магдалене.

Фройхен мучался от боли – а всё же он был на седьмом небе от счастья. Он так часто думал о ней, так мечтал, что однажды, быть может, они заведут серьёзные отношения, может, даже поженятся! Они мало виделись в последние несколько лет, и Фройхен не то чтобы хорошо знал Магдалене, но ему было плохо одному. Он был чрезвычайно общительный человек, и это странно сочеталось с его тягой к самым отдалённым уголкам Земли. Предельное одиночество уже наносило ему травмы: на метеостанции, в Туле, когда он сходил с ума от книги Мольтесена… Фройхен наверняка смертельно боялся, что скоро точно так же окажется один. Он непременно хотел завести отношения с Магдалене.

Прошло несколько дней. Фройхен читал и перечитывал письмо Магдалене, а его нога исправно заживала. Доктор Харт отлично справился: удалил поражённые ткани и как следует подлатал Фройхена. Он теперь ходил пошатываясь, но и только. Доктор Харт давал оптимистичный прогноз, что Фройхен полностью поправится, но настаивал, чтобы тот остался на «Наскопи» для дополнительного лечения.

Фройхен, однако, только отмахнулся. Праздность была ему так же в тягость, как глухота Бетховену, и ему не терпелось вернуться к экспедиции. В следующем порту, в который зашла «Наскопи», Фройхен сошёл на берег и вернулся на север на другом пароходе. Он стремился как можно скорее заняться делом, хотя нога и чинила ему препятствия.

27. «Что смешного?»

Едва Фройхен покинул «Наскопи», как у него разошлись швы, и ступня превратилась в кровавое месиво. Инуйак, его попутчик, заново зашил ему рану животной жилой, предварительно очистив её собственной слюной. Гигиена операции оставляла желать лучшего, но Фройхен знал, что другого выхода нет. Приготовившись терпеть боль, он сжал зубы и смотрел не отворачиваясь. Когда Инуйак закончил, Фройхен продолжил путь к Ревущей Хижине.

На острове Ванситтарт, где было почтовое отделение, Фройхен написал Магдалене письмо. Он признался, что в последнее время часто о ней думает – а это значило, что думает он о ней постоянно. И позвал её замуж.

Поступок этот может показаться импульсивным – а Фройхен и был импульсивный человек. Импульсивность привела его в Арктику – импульсивность же подтолкнула действовать раньше времени, отчего теперь страдала его нога. Возможно, Фройхен так вёл себя, потому что бежал от пожирающего одиночества, искал чего-то, что сам не мог осознать. Он признавался, что чувствовал «пустоту внутри, жажду чего-то невыразимого». Может быть, брак её восполнит.

Почта на Севере работала медленно, и Фройхен ещё долго не получит от Магдалене ответ. Но это его даже радовало: это продлевало волнительное чувство нетерпения, с которым он ждал ответа. А судя по тону её последнего письма, Фройхен ожидал ответ положительный. Привычку наслаждаться долгим ожиданием он, скорее всего, перенял у гренландских инуитов. «Самым волнующим было то, что ответа я не получу ещё целых полтора года, – вспоминал он. – Мне будет что предвкушать».

Остаток осени Фройхен провёл, оправляясь после операции в Ревущей Хижине. В это время Арнаннгуак родила дочь и назвала её Навараной – считалось, что таким образом дух прежней носительницы имени вернётся на землю. Фройхен был польщён.

На Рождество 1923 года Фройхен решил угостить своих коллег по экспедиции домашними пончиками. К сожалению, пончиков он никогда не готовил и не знал, какая пропорция должна быть у муки и жира. На горьком опыте он выяснил, что из-за чрезмерного количества жира пончики буквально взрываются, когда опускаешь их в горячее масло. Товарищи Фройхена, однако, с наслаждением поедали клёклые пончики, и вечеринка растянулась до глубокой ночи.

В Ревущей Хижине весело провели праздники, но бурное торжество имело налёт меланхолии. Когда снова наступят будни, путешественники займутся собственными проектами, и некоторым придётся покинуть Ревущую Хижину, которая за два года стала им настоящим домом. Они многого достигли в этих краях, но пора было двигаться дальше. Расмуссен снова делил экспедицию на несколько групп. Сам он отправится со своими людьми на запад, другие учёные продолжат работу здесь, а Фройхен должен будет проследить, что собранные артефакты в целости и сохранности доедут до Европы (он обязан будет проводить груз до самого Честерфилд-Инлет). Покончив с этой задачей, Фройхен вместе с инуитами, участвовавшими в экспедиции, сможет вернуться в Гренландию: он хотел навестить там Мекусака.

Торжества закончились, и на рассвете 26 декабря Фройхен со своими спутниками нагрузили нарты и потеплее закутались от мороза. «По обычаю эскимосов, мы ни с кем не попрощались, – описывал Фройхен свой отъезд. – Только прикрикнули на собак. Но отъехав немного, мы остановились и обернулись, чтобы бросить последний взгляд на наш маленький домик». Он казался островком безопасности при мысли о трудной дороге, что ждала их впереди.

Путешествие обратно в Туле началось гладко. Попадалось много карибу, и охота шла легко. Некоторые карибу, похоже, даже принимали людей за своих сородичей и подходили к ним очень близко. «Они были лёгкой добычей», – писал Фройхен, гадая, не зимняя ли тьма подвела зрение животных. Кроме Фройхена, в дорогу отправились Аркиок, Арнаннгуак с малюткой Навараной, Насаатсорлуарсук с женой Акатсак и двое канадских инуитов – проводников.

Путешественники наконец добрались до Понд-Инлет, маленького поселения на берегу глубокого пролива, окружённого крутыми чёрными горами. Пейзаж напоминал картины великих художников: Альберта Бирштадта или Каспара Давида Фридриха. Это был настоящий северный рай. И всё же Фройхена неприятно удивило, как грязно было в домах и на улицах. Он счёл, что виной тому – местный торговый пост, принадлежавший Компании Гудзонского залива: он дурно повлиял на местную экономику. Когда здесь появился торговый пост, местные инуиты забросили кочевой образ жизни и стали больше зависеть от импортных товаров. Они больше не переселялись с места на место и оставляли мусор копиться в доме и вокруг него: прежний образ жизни не предполагал такого количества мусора. «Неудивительно, что в таких условиях свирепствует туберкулёз! – вспоминал Фройхен. – Нельзя привить людям новый образ жизни, не дав им должного образования». Иглу и палатки исчезли, их заменили деревянные хижины – но хижины эти были жалкие, закопчённые и нестерпимо воняли отбросами. Вряд ли это можно было назвать благом цивилизации. Перед Фройхеном был пример того, что после экономисты назовут «парадоксом прогресса»: повышение материального благосостояния, по недосмотру и к крайнему удивлению людей, иногда влечёт за собой понижение уровня жизни, особенно когда перемены происходят бесконтрольно.

Фройхена очень заинтересовал Понд-Инлет, так живо иллюстрирующий столкновение разных культур. Когда общинный уклад коренных народов встречался с капитализмом (даже если у «цивилизованной» стороны были самые благие намерения), результат получался непредсказуемый, в том числе возникал парадокс прогресса. Подобные ситуации требовали деликатности и внимания, но их этим редко удостаивали. В отличие от Расмуссена и других полярных исследователей Фройхен пока не написал своей книги – но ещё напишет, и места, подобные Понд-Инлет, станут отличным материалом для неё.

Задержавшись ненадолго в Понд-Инлет, путешественники отправились дальше, медленно пересекая по льду пролив Ланкастер. Ветер неожиданно усилился: резкий порыв перешёл в шторм. Вскоре вершины окрестных гор облепили угрожающие чёрные тучи, словно великаны, штурмующие замок. Перекрикивая ветер, путешественники наскоро построили иглу и укрылись в нём. Оттуда Фройхен слышал, как трещит лёд вокруг, – звук напоминал взрывы фейерверка, который запустили в хрустальную люстру. Вскоре вода вырвалась на поверхность и начала заливать лёд. «Обернувшись, мы увидели, что под нами открылось море, – вспоминал Фройхен. – Полынья походила на разинутую пасть, а её зазубренные края – на клыки: море жестоко улыбалось нам». Все второпях оделись и бросились наружу: ледяной покров уже расходился на отдельные льдины. Две столкнулись между собой и убили нескольких собак – путешественникам оставалось только в ужасе наблюдать за этим. Малышка Наварана горько заплакала.

Лёд вокруг путешественников шёл причудливыми трещинами. Пока спешно сворачивали лагерь, утонули одни нарты, и положение стало ещё хуже. Укрываясь от штормового ветра и с трудом сохраняя равновесие, пустились в путь через льдины, перепрыгивая с одной на другую, как лягушки на листах лилии, и перебрасывая из рук в руки тепло закутанную Наварану. «Следующие несколько часов были худшими, что я пережил в Арктике, – писал Фройхен. – Лёд всё ломался и ломался, и нельзя было останавливаться ни на минуту, нужно было всё время куда-то бежать, а трещины подступали ближе и ближе». Два дня и две бессонные ночи путешественники бежали по предательскому льду, отыскивая себе дорогу обратно на сушу.

Когда земля перестала уходить из-под ног, путешественники оценили ущерб и пересчитали свой скарб, выяснив, что погибло в воде. У них осталось всего девять собак из тридцати шести, несколько спичек и тридцать пуль, из трёх нарт одни ушли под воду. Пропали примусы, керосин да к тому же винтовка, которую Агуано, недавно присоединившийся к экспедиции, к ужасу спутников, бросил в воду, чтобы умилостивить морских духов.

Борясь со льдом, Фройхен и думать забыл про повреждённую ногу, но как только оказался в безопасности, у него начался приступ острой боли. Посеревшая плоть слезала со ступни и напоминала «старую промокшую газету».

Ослабевшие от голода путешественники медленно двигались к заливу Адмиралти. Однажды им удалось было подстрелить двух тюленей, но туши унёс отлив, и никто не съел ни кусочка. Фройхена с товарищами охватило жестокое уныние, и он смог подбодрить их, только заметив в бинокль стадо карибу. Вот только, прищурившись, он углядел, что это были и не карибу вовсе, а группа путешественников. «Они показались нам странными, – писал он. – Были совсем не похожи на людей, которых мы видели прежде». Оказалось, они набрели на голодающих инуитов. «Лица у них были осунувшиеся, глаза глубоко запали, – вспоминал Фройхен. – Они толком не носили одежды – кутались в отвратительное тряпьё и были все покрыты грязью».

Обменявшись приветствиями, один из инуитов объяснил, что изначально их было 25 человек, а теперь осталось двенадцать. Они пострадали от тех же бедствий и дурной погоды, что и Фройхен с товарищами.

Голодные путники с радостью приняли скудную пищу, которую им смог предложить Фройхен. В обмен они дали путникам патроны, ножи и швейные принадлежности: как раз их гренландцы потеряли в заливе Ланкастер. Фройхен с товарищами сочувствовали чужакам, но и побаивались их. Некоторые подозревали, что оставшиеся двенадцать инуитов выжили, питаясь плотью мёртвых: такое тяжкое преступление могло обрушить гнев духов и на тех и на других путешественников. Но узнав чужаков получше, они отбросили подозрения. И хотя путешествовать малыми группами было безопаснее, особенно когда не хватало дичи, всё-таки дальше решили идти вместе.

Когда градус общего страдания достиг рекордных показателей, Фройхен решил вернуться в Понд-Инлет и попросить помощи в отделении Королевской канадской конной полиции. Вот только один он идти не хотел, поэтому взял с собой молодого человека из встреченной группы по имени Мала, который был здоровее своих товарищей.

Отправившись в путь, они неделю брели по густой серой грязи бездорожья. Вскоре грязь облепила их с ног до головы, они даже спали в ней, положив голову друг другу на костлявые бёдра. В часы бодрствования влажная земля липла к ногам, кожаные сапоги набухали и разваливались. Через одиннадцать дней из еды у них остались только несколько куропаток, кроличий навоз, редкие пучки травы да камнеломка. Несколько раз Фройхену приходила мысль, не сдаться ли и не умереть ли прямо здесь, но он вспоминал о Магдалене и детях и отбрасывал тоскливые думы. Нога его к этому времени превратилась в «ужасное, хлюпающее кровавое месиво».

Несмотря на ужасные условия, Мала ещё мог смеяться, хотя это и был завывающий смех сумасшедшего. Услышав его, Фройхен решил, что малый бредит, и спросил:

– Что смешного?

– Ведь можно же подумать, – отвечал Мала, – что вот человек пережил тяжёлое время – и тут же наживает себе худшее, ещё от первого не оправившись.

Путники наконец добрались до низких зелёных холмов. Неподалёку тихо журчал ручей, и сердце у них забилось как бешеное, едва они завидели карибу. Увы, животные почуяли их запах и бросились наутёк, пока люди возились с винтовками. Путешественников постигло разочарование, но они утешали себя тем, что на этой плодородной земле наверняка найдётся другая дичь. Тут в метре-другом от них приземлилась куропатка, и Фройхен на сей раз готовился к выстрелу осторожно и методично. Он едва не касался птицы дулом, когда наконец выстрелил и снёс птице голову. Двое путешественников уничтожили остаток птицы, подкрепившись достаточно, чтобы двигаться дальше.

Через два дня они достигли морского берега и заметили тюленей, которые развалились на солнышке прямо у воды и радостно лаяли. Время от времени один из них нырял под воду, как маленькая подводная лодка. Для изголодавшихся людей вроде Фройхена и Малы вид загорающих тюленей был что рассвет после долгой тьмы, что торжественный звук труб. Однако у них оставалось всего четыре пули, и впустую тратить выстрелы было нельзя. Фройхен приметил самого жирного тюленя и через несколько часов подполз к нему близко, насколько мог, переправившись через многочисленные лужи талой воды и промочив одежду. Каждый раз, когда тюлень погружался в дремоту, клюя носом, словно старик на крыльце, Фройхен приближался к нему ещё на несколько метров. Наконец он подобрался достаточно близко, чтобы прицелиться, но у него так дрожали руки, что он чуть не выронил винтовку. Фройхен успокоился, закрыв глаза и сделав несколько медленных, глубоких вдохов, словно снайпер перед самым трудным выстрелом в своей карьере. С каждым выдохом Фройхен выпускал наружу облачко пара. Вскоре словно впал в какой-то транс, и эйфория заполнила его сердце: он вдруг почувствовал, что больше не боится смерти. «Если я убью тюленя, мы выживем, если нет – погибнем», – вспоминал он свои тогдашние мысли. Странно, но от них прошла дрожь.

Выстрел Фройхена разорвал тишину. Фройхен услышал, как бросился по лужам к нему Мала, и сам пустился бежать к туше животного. Мала припал к отверстию от пули и принялся пить кровь, а Фройхен вскрыл череп тюленя и вынул мозги: перемешанные с жиром, они быстро придавали энергии. Закончив с «первым блюдом», путешественники отрубили от туши по куску, сломали куст вереска, развели костёр и пожарили мясо на плоских камнях, сложенных прямо у пламени. Растопленный жир забурлил, стал жёлтым и хрустящим, и запах его казался восхитительным. «Ничего вкуснее в жизни не ел!» – писал Фройхен.

15 июня путешественники добрались до Понд-Инлет. Фройхену оставалось только ждать: корабль «Сёкоген» должен был прийти к 1 августа, на нём он отправится на помощь товарищам, а потом они вместе вернутся в Туле. Фройхен собирался заехать за Мекусаком и отплыть с ним на «Хансе Эгеде» в Данию: там он сможет наконец вылечить ногу. Он надеялся, что Магда будет ждать его в порту – и ответит ему согласием.

28. «Сердце подсказывало мне»

Пока Фройхен пропадал в Канадской Арктике, о нём ходили странные слухи – в основном о его гибели. Люди говорили, что он попал в кораблекрушение и что его раздутое тело вынесло на берег. Когда Фройхен добрался до Гренландии и ступил на борт «Ханса Эгеде», моряки радостно приветствовали его. Фройхен, должно быть, виделся им кем-то вроде кошки о девяти жизнях, из которых пять или шесть уже потрачено.

Обратная дорога в Данию была печальна. Фройхен не сумел забрать Мекусака из Туле: из-за дурной погоды кораблю пришлось отклониться от курса и зайти в Упернавик, и Фройхен был вынужден оставить сына в Гренландии. Нужно будет либо возвращаться за ним в Туле в следующем году, либо послать кого-то за мальчиком весной. Так или иначе, это отдаляло их встречу, которой он так ждал. Переживал Фройхен и о том, как встретит его Магдалене. Согласится ли она выйти за него замуж? а если да – как он обеспечит жену?

Пока длилось плавание, Фройхен воспользовался шансом покопаться в новом корабельном радио. Устройство показалось ему тогда «фантастическим». Похожие появлялись и в Гренландии, обеспечивая острову связь с внешним миром и доставляя новости быстрее, чем кто-либо мог вообразить. К сожалению, в один из дней по радио на «Хансе Эгеде» передали печальные новости: 15 сентября умер друг Фройхена, профессор Вальдемар Йохан Дрейер, директор копенгагенского Зоологического сада. Незадолго до начала пятой Тулевской экспедиции Дрейер сказал Фройхену, что с радостью передаст ему свой пост, если Фройхен захочет. Теперь, желая скорее найти источник доходов, чтобы обеспечить Магдалене, Фройхен связался с Копенгагеном и предложил свою кандидатуру на пост директора. В другом сообщении он опроверг слухи о своей гибели в кораблекрушении на случай, если кто-то в Дании узнал эти слухи и встревожился.

«Ханс Эгеде» вошёл в порт Копенгагена 27 сентября 1924 года. Фройхен стоял на мостике, и над головой его вереницей полоскались на ветру цветные сигнальные флаги. Капитан хотел устроить ему торжественную встречу, но Фройхен был не в том настроении. Он вернулся в Данию, потому что его нога требовала лечения, – иначе он бы остался на Севере. Экспедиция продолжалась без него, он уже наверняка многое пропустил. Позже Фройхен признавал, что в Европе ему не хватало уникальных привилегий, которыми он пользовался в Арктике, особенно тогдашней привилегии белого человека. «В Гренландии я был и торговцем, и чуть ли не феодалом, – писал он. – Мне должны были подчиняться, и моё слово было закон. Даже самые пустяковые мои замечания передавались из уст в уста, словно величайшая мудрость». Признание это было честное и безыскусное и, возможно, удивило бы кого-то, кто знал Фройхена лично. Фройхен часто критиковал чужаков, которые бессовестно пользовались своим влиянием в Гренландии, особенно чиновников и служителей церкви. Но это не значило, что та же самая власть не манила его.

Пока на «Хансе Эгеде» готовились бросить якорь, к кораблю подошло маленькое судно, битком набитое репортёрами. Взобравшись на борт, они окружили Фройхена с блокнотами и фотоаппаратами и засыпали его вопросами. Когда интервью закончились, журналисты последовали за ним на причал, чтобы заснять встречу Фройхена с родителями и дочерью Пипалук, которой уже исполнилось шесть. Один репортёр Politiken написал, что её смешанное происхождение делает её похожей «на маленькую японку». Любопытно, что и мать Пипалук в бытность её в Дании тоже часто принимали за азиатку[22]. Фройхен, конечно, расчувствовался: он не видел дочь с её трёхлетнего возраста. Она же, без сомнений, смутилась и не узнала человека, который был её отцом и который присутствовал в её жизни только на фотографиях и в рассказах дедушки и бабушки. И тут вдруг он появляется во плоти и легко подбрасывает её в воздух, как тряпичную куклу.

«Батюшка так скверно пахнет!» – воскликнула она, видимо, имея в виду толстый свитер, который Фройхен носил не снимая уже давным-давно. «Она, пожалуй, была права, – писал он позже, предполагая, что она никогда бы так не сказала, проведи детство в Гренландии. – Похоже, цивилизация уже поработала над ней, моей полуэскимоской, которая была ещё так мала». Несмотря на то что Пипалук родилась в его любимой Гренландии, сейчас она была продуктом датского воспитания – как и хотела её мать.

Фройхен вгляделся в толпу, ища глазами Магдалене. Когда он наконец заметил её в отдалении, ему показалось, что она прячется. Встретившись глазами с Фройхеном, она стеснительно прощебетала приветствие и упорхнула. Фройхен наскоро ответил на вопросы репортёров и поспешил покинуть порт, отправившись на поиски Магдалене.

Оказалось, что Магдалене с радостью принимает его предложение. Правда, она расстроилась, узнав, что Фройхен не получил места директора Зоологического сада. На должность претендовали 800 кандидатов, и, хотя Фройхен оказался одним из двух финалистов, предпочтение всё же отдали другому. Магдалене искренне говорила, что беспокоится, как Фройхен будет обеспечивать семью. Тот уверил её, что следующее его занятие обеспечит им более спокойную жизнь, чем та, которую он вёл все свои взрослые годы. «Мне нужен глушитель, который сделает меня тихим и мирным человеком», – писал он ей (трудно сказать, понравилась ли Магдалене автомобильная метафора). Сейчас Фройхен может так говорить – в трудное время, в начале новых отношений. Но каждый, кто знал Фройхена, усомнился бы, что он выполнит своё обещание. Жизнь его до сей поры была далеко не спокойна.

После долгого драматического ожидания и арктических приключений помолвка Фройхена и Магдалене разочаровывала своим скромным масштабом. Виной тому была бесконечная бумажная волокита, которой Фройхена подвергла датская бюрократия.

– Господин Фройхен, прежде вы были женаты? – спросил его чиновник, заполняя бесконечные формы.

– Да.

– Свидетельство о браке, пожалуйста.

Фройхен объяснил, что в Туле браки не нужно заверять документами, так что у него нет никакого свидетельства о браке. Нет у него ни свидетельства о смерти, ни заключения врача, ни церковного заключения, ни показания свидетелей. Бестактные вопросы чиновника ранили его в самое сердце: ему доказывали, что брак его с Навараной был не настоящий. Эта женщина, которую он так любил, словно бы и не существовала для датской бюрократии, потому что не оставила после себя кипу официальных бумаг.

Когда закончились вопросы о Наваране, Фройхена стали спрашивать о других предметах.

– Есть у вас дети?

Да, у Фройхена были дети, но документами на них он тоже не располагал. В конечном итоге это и забросило его обратно в Данию: Фройхен был небрежен в бумагах, и потому его уволили с фактории.

Вопрос можно было закрыть, только если Фройхен «признает», что жил во грехе и прижил детей вне брака. Он признал это – конечно, удобства ради, а не по зову совести. Тут возникло новое затруднение: оба его ребёнка родились до 1921 года, когда округ Туле ещё не принадлежал официально Дании, так что технически они не являлись датчанами. Этот вопрос, однако, тоже был закрыт, когда Фройхен «усыновил» своих собственных детей. Это был длинный, сложный и унизительный процесс.

22 ноября 1924 года, когда волокита наконец закончилась, Петер Фройхен и Магдалене ван Лауридсен поженились. Венчание состоялось в церкви в Вайене, неподалёку от Копенгагена, за ним последовал пышный приём, который обеспечила богатая семья новобрачной. Отец Магдалене Йоханнес ван Лауридсен управлял Датским центральным банком. Прежде он владел прибыльной фабрикой по производству маргарина, которая теперь перешла к брату Магды Олаву. По иронии судьбы Фройхен, так не любивший высшее общество за лицемерие и глупые правила этикета, женившись на Магде, сам вступил в него. Происходили ли во Фройхене какие-то перемены? Возможно. Он даже попытался удовлетворить тонкий вкус новых родственников, попытавшись перед свадьбой сбрить свою дикую косматую бороду. Этого, впрочем, у него не вышло: его кожа всё ещё слишком страдала от обморожения. Возможно, таким образом Арктика напоминала Фройхену, кем он был на самом деле.

После свадьбы супруги поселились на медовый месяц в отеле Hafnia и стали искать себе постоянное жильё. Впрочем, медовый месяц пришлось закончить раньше, потому что Фройхен получил неожиданную депешу от Politiken. Там говорилось, что Расмуссен возвращается из пятой Тулевской экспедиции на пароходе, который следует в Осло. Редактор интересовался, не хочет ли Фройхен отправиться в Норвегию, чтобы написать репортаж о возвращении своего друга. Ухватившись за возможность снова поработать журналистом и выручить какие-то деньги, Фройхен извинился перед Магдой и выскочил за дверь, следуя старому знакомому зову.

Расмуссен прибыл в Осло на борту парохода «Оскар-II» 2 декабря 1924 года. Он возвращался раньше, чем планировал, потому что русское правительство не дало ему хода в страну, где он тоже собирался проводить исследования. Фройхен взобрался по трапу и приветствовал друга, «на мгновение забыв свои заботы и искренне радуясь». При этом он чувствовал, как кровоточит нога. Он терпел боль всё время, что провёл в Европе, надеясь, что нога скоро заживёт.

Расмуссен почти сразу спросил, почему Фройхен не взял с собой Магдалене. Вопрос застал Фройхена врасплох. «С Навараной в Гренландии – это было другое дело, – писал он. – Наварана научила меня, как управлять ездовыми собаками, и дорогу переносила так же хорошо, как я. Но Магдалене-то совсем другая. Она цивилизованная женщина, и мне даже в голову не пришло, что она могла бы поехать со мной». Ему было трудно объяснить, почему Осло, комфортный и современный город, стал бы для неё слишком тяжёлым испытанием, поэтому он только сказал, что она наверняка скоро устала бы от его неуёмной энергии.

Магдалене и правда сильно отличалась от Навараны, и не только биографией, но и характером. Наварана была весёлая и жизнерадостная – а Магдалене была склонна к депрессии. Она часто страдала от нервных срывов, время от времени лечилась в разнообразных санаториях и ездила на воды. С самого начала их отношений Фройхен считал, что с Магдалене нужно обращаться вдвойне бережно – совсем не так, как с Навараной. Он не раздумывая решил, что Магдалене слишком хрупка для приключений, которые он так любил. Однако если он так думал, зачем же женился на ней? Магдалене, без сомнения, была хороша собой и привлекала его знойной красотой – но что ещё он любил в ней? Любовь – странная штука, как и разум одинокого человека. Возможно, Фройхен почувствовал такое сильное влечение к Магдалене, потому что остался один, ещё не до конца пережил смерть любимой и был подвержен романтическим порывам. В Арктике Фройхен непрестанно думал о Магдалене, создавая её идеализированный образ, а вернувшись в Данию, не прождал и двух месяцев, прежде чем жениться на ней. Ему предстояло много работать над своим браком.

Дружба Фройхена с Расмуссеном тоже вдруг пошатнулась, несмотря на сердечную встречу на борту «Оскара-II». В их отношениях Расмуссен всегда был главным, и Фройхен стал сомневаться, правильно ли это. Во многом его сомнения подкрепляла Магдалене. «Она считала, что негоже мне быть при Кнуде второй скрипкой, – вспоминал Фройхен. – Впервые за много лет дружбы с Кнудом я завидовал ему».

И у Фройхена были причины для зависти. Когда Расмуссен вернулся из пятой Тулевской экспедиции, многие уже ставили его в один ряд с самыми знаменитыми полярными исследователями. Если бы не труды его экспедиции, у нас бы не было письменных свидетельств о многих древних обрядах и традициях инуитов. Отчёт экспедиции, который составили многие её участники, а не только Расмуссен, растянулся на десять томов и по-прежнему считается важной вехой в этнографии. (Расмуссен сжато описал свои приключения в однотомной книге «Через Арктическую Америку», которая немедленно стала бестселлером.) Фройхен завидовал вниманию, в котором купался Расмуссен, и с раздражением ждал, когда же ему наконец полностью заплатят за работу в экспедиции.

Это должно было быть мирное, счастливое время: Фройхен и Магдалене только что поженились, ещё не закончился их медовый месяц – но вместо этого Фройхена снедала тревога. Отношения с лучшим другом трещали по швам, молодая жена только обостряла их размолвку, а нога отказывалась заживать. На очередной операции Фройхену удалили мёртвые ткани, но пришлось долго лежать в больнице, чтобы полностью поправиться. Магда навещала его каждый день, но визиты эти проходили до странности неловко. Впервые супруги смогли поговорить без обиняков – и оказалось, что поженились они, «толком не зная друг друга».

Попыткам Фройхена найти путь к сердцу Магдалене мешала нужда в деньгах: Фройхену приходилось искать заработок. К счастью, его забрасывали приглашениями прочитать лекцию, и работы скоро стало много – но и это беспокоило Фройхена. Усердного труда он не боялся, но сама необходимость работать коробила его. В Арктике у него никогда не было таких проблем с деньгами: жизнь там была значительно проще. Он теперь знал два типа общественного устройства – общинный и капиталистический, и разрывался между ними. «Раньше всё было намного проще, – писал он. – [В Арктике], чтобы прокормиться, достаточно было взять ружьё и пойти на охоту… Поэтому, когда в Дании приходилось заботиться о пропитании, крове над головой и других жизненно необходимых вещах, мне было сложно перейти на новый способ мышления».

Пока Фройхен был по горло занят лекциями, Магда уехала жить на ферму к родителям за пределами Копенгагена. Теперь, когда супругов разделяло расстояние, им стало проще друг с другом: так бывает в отношениях, где нужно давать друг другу свободное пространство. Иногда Магда ездила с Фройхеном в турне, и в такие минуты он чувствовал, что с ней приятно проводить время. Также супруги часто навещали Пипалук, и Фройхен с радостью замечал, что Магда с ней отлично ладит. Пипалук всё ещё жила с родителями Фройхена: он считал, что стабильность ей на пользу. Через некоторое время, когда Фройхен выпишет из Гренландии Мекусака, Магда и с ним познакомится.

Летом 1925 года лекций стало поменьше, Фройхен и Магдалене снова съехались, сняв квартиру в Копенгагене. Фройхен пользовался свободным временем, чтобы писать статьи для Politiken, но работа в газете приносила много волнений, и отношения супругов снова испортились. Фройхен был очень занят и не мог сопровождать Магдалене на все вечеринки, которые она так любила, да и не горел желанием там появляться. «Мы часто расходились в наших вкусах в друзьях», – писал он. Он не был в восторге от её круга, она – от его, который часто состоял из старых гренландских друзей, время от времени появляющихся в Копенгагене. «Магда жаловалась, что мы живём дикой и беспорядочной жизнью – а я чувствовал, будто меня связали по рукам и ногам, – сокрушался Фройхен. – Очень сложно из тулевского эскимоса превратиться в утончённого датского джентльмена».

Никого не удивило, что в один прекрасный день Магдалене объявила: ей нужен отдых, она уезжает на воды на несколько недель. Фройхена её отъезд не расстроил: наконец-то он спокойно поработает.

Едва Магдалене вышла за порог, а Фройхен устроился в кабинете, как его прервал телефонный звонок. Звонил брат Магдалене Олаф ван Лауридсен. Наскоро обменявшись с зятем любезностями, ван Лауридсен перешёл к делу: он хотел поговорить о сестре.

Кому пришло бы в голову, что Петер Фройхен пойдёт работать на маргариновую фабрику! Однако, видимо, это пришло в голову Олафу ван Лауридсену, который теперь возглавлял маргариновую империю. Он объяснил, что на недавнем семейном совете было решено предложить Фройхену работать на компанию (называлась она «Альфа»). Со стальным неодобрением в голосе ван Лауридсен объявил, что родные Магды беспокоятся о финансовых перспективах Фройхена: лекции приходят и уходят, полярные исследования – так себе источник дохода, а журналистика – и вовсе сомнительная карьера!

Фройхен с порога отказался, но ван Лауридсен настаивал, объясняя свой замысел. Датские производители масла наступали «Альфе» на пятки, и ван Лауридсен искал, как выйти победителем, используя известность Фройхена и его журналистский опыт. Он хотел запустить еженедельный журнал «Дома и на чужбине», а Фройхена прочил в редакторы. Пусть Фройхен печатает что угодно, только с одним условием: задача журнала – повышать продажи масла, так что каждая статья должна работать на это. В журнале будет много рекламы маргарина, а также статьи, выставляющие его производство в хорошем свете, и целая программа продвижения – всё для того, чтобы маргарин покупали. Пусть Фройхен соблюдает эти условия – а в остальном он будет царь и бог в этом журнале.

Предложение было интересное, но Фройхен всё ещё колебался. «Сердце подсказывало мне, что продажи маргарина могут не совпасть с моими редакторскими принципами, – писал он. – Какая, в конце концов, связь между любой литературой и заменителем масла?» Но работа ему была нужна, так что он согласился.

Выпуск журнала, который финансирует успешное промышленное предприятие, оказался приятным занятием. Фройхену хорошо платили, и со своими обязанностями он справлялся неплохо. Однако стоило ему привыкнуть к новой работе, начались трудности. Сначала Олаф ван Лауридсен возомнил себя поэтом, и пришлось печатать его третьесортные опусы. Потом какой-то благочестивый член совета директоров «Альфы» стал возражать против ругательств, которые попадались в некоторых рассказах: журнал нужно делать «более пристойным для женщин и детей», считал он. И в том и в другом случае приходилось ругаться с работодателями, но Фройхену всё прощали, потому что маргарин «Альфы» исправно продавался.

В свободное время Фройхен работал над своим собственным замыслом. Он наконец сел писать книгу – историю Гренландии, которая, как он надеялся, завоюет ему славу, как у Расмуссена. Но несмотря на то, что Фройхен был талантливый рассказчик и хороший журналист, первая книга его получилась сухой хроникой, скучным перечислением дат и мест: достойное историческое сочинение, но нисколько не увлекательное чтиво.

Возможно, дело было в том, что на самом деле Фройхен хотел более творческой работы – например, написать художественную книгу. Заметив, что продажи журнала резко взлетают всякий раз, как он печатает романы с продолжением, он решил сам сочинять такие: красочные, энергичные истории, основанные на его приключениях в Арктике. Эти первые пробы пера едва ли проложили Фройхену дорогу на датский литературный Парнас, но любительскую неуклюжесть его прозы скрашивали искренность, задорный слог и близкое знакомство с Арктикой. Кроме воображения, Фройхену служил его уникальный жизненный опыт – редкое качество среди писателей. Читателям понравился его свободный, беспечный стиль повествования, и они заключали между собой пари, как именно Фройхен «убьёт» своих персонажей. Замёрзнут ли они насмерть? Застрелят ли их? Убьёт ли их дикое животное? Кроме того, рассказы были для Фройхена хорошей практикой перед тем, как садиться за желанный жанр – роман.

Проблем с деньгами больше не возникало, и частная жизнь Фройхена тоже пошла на лад. Он и Магдалене каждый вечер гуляли в парке неподалёку от своей квартиры и болтали до самой ночи. Оказалось, что у них много общих интересов, в том числе искусство и театр, и супруги наконец притёрлись друг к другу. «Мы приглашали гостей и посещали самые что ни на есть светские приёмы, и я являл собой подлинный образчик благопристойности», – вспоминал Фройхен.

Но в словах его таилась толика беспокойства: Фройхен не знал, радоваться ли направлению, которое приняла его жизнь. Раньше он всеми силами избегал светскости и вёл прямо противоположный образ жизни. Теперь же, по словам самого Фройхена, его ожидал только один исход: «Я и оглянуться не успею, как стану уважаемым человеком». Когда-то он и правда писал Магдалене, что хочет «такой жизни», – но письма эти были написаны в глухой Арктике, в минуту душевного упадка. Теперь, когда Фройхен добился «такой жизни», оказалось, что он самую чуточку, но презирает её. Не добавляло радости и то, что изувеченная нога не позволяла ему вернуться к прежней жизни в Гренландии, к лисьим силкам и охоте на белых медведей.

И вдруг на него снизошло откровение. Случилось это в первый день нового 1926 года, когда они с женой приехали в уютную загородную резиденцию матери Магдалене (муж последней, отец Магдалене, недавно скончался). Фройхен невольно заметил, как свободно и привольно ему здесь по сравнению с их копенгагенской квартирой: здесь леса и поля, а там – его кабинет, который окном выходит на соседнее здание через переулок. «И какая же ужасная это была картина, серая с жёлтым – и вся утыкана окнами, – описывал он вид из своего окна. – И за каждой оконной рамой – живут люди, чужие люди, работают, едят и спят…» Каждый из них, подобно Фройхену, – в плену своей рутины. Немного странно, что осознание этого пришло так поздно. Фройхен снова почувствовал прежнюю жажду, тягу – словно его притягивала к себе гигантская звезда. Он ещё некоторое время обдумывал своё откровение и наконец придумал план – очень смелый план. Осталось только рассказать Магдалене.

29. «Как же дорого я расплачиваюсь»

Купить заброшенную ферму на необитаемом острове и поселиться там? Настоящий рай для Петера – и настоящий ад для Магдалене. Фройхен, однако, не терял надежды уговорить её, утверждая, что жизнь на ферме пойдёт ей на пользу. Последнее время она ходила в расстроенных чувствах, не могла встать с постели раньше полудня, днём часто и надолго ложилась подремать и полностью оживала только к вечеру. Доктора тихонько отводили Фройхена в сторонку и шептали ему, что надо бы вывезти Магдалене из города. Та сначала сопротивлялась его замыслу, но потом сдалась. Она попробует пожить на Энехойе, но пусть Фройхен не сомневается: она предпочла бы Копенгаген. Согласилась Магдалене и попросить у своих родных денег в долг, чтобы без проволочек купить ферму.

Энехойе – один из десяти маленьких островов, расположенных в Наксков-фьорде у самой южной оконечности Дании. На него можно было с комфортом добраться из Копенгагена на поезде, а оттуда было рукой подать до Северной Германии. Остров площадью примерно квадратный километр густо порос болотными травами, покрывающими низкие, пологие холмы, на нём гнездились птицы, и в воздухе стоял их мелодичный щебет. Это было тихое место, к тому же неподалёку располагался Крагесков – ферма дяди Фройхена, где тот счастливо проводил летние каникулы. Энехойе владел дальний родственник Фройхена Давид Скафте, поэтому он согласился продать остров меньше чем за половину его стоимости (25 000 крон).

Сама ферма состояла из кучки старых и ветхих строений: со стен слезала краска, входы и выходы заросли травой, в разбитые окна то и дело влетали ласточки. В главном доме ещё можно было жить, но Магдалене настояла, что перед переездом надо сделать ремонт. Вскоре эта идея полностью захватила её: у неё появилось дело, в которое можно было вкладывать творческую энергию. «Магда творила чудеса!» – вспоминал Фройхен о том, как шёл ремонт. Особенно, как он заметил, увлеклась она тем, чтобы превратить старую кузницу в его кабинет: заполняла пространство сувенирами из странствий Фройхена. То, что должно было стать кабинетом, быстро обрело вид театрального склада, где хранят реквизит для пьесы про Арктику: копья, меха, кожаную упряжь. Вообразите себе Магдалене, которая распаковывает эти предметы и расставляет их по местам, размышляет, как жил её муж, прежде чем они поженились. Не сохранилось никаких свидетельств, что обо всём этом думала Магдалене, но, быть может, она взялась оборудовать его кабинет с таким рвением, потому что хотела сблизиться с ним, узнать его с той стороны, с какой он не желал ей показываться.

Ещё одна возможная причина, почему Магдалене вложила столько сил в кабинет, – она сама хотела стать писательницей. В их переписке Фройхен часто советовал ей писать больше и расстраивался, что она этого не делала. Это часто приводило к размолвкам: Фройхен считал, что Магдалене придумывает отговорки, чтобы не садиться за перо, а потом сталкивался с её приступами чёрной тоски, когда у неё не получалось себя заставить. В одном особенно гневном письме он возмущался: «Я постоянно тебя спрашиваю, что тебя интересует, но ты мне никогда не отвечаешь! Я знаю, что ты хорошо пишешь, но одного интереса к литературе недостаточно. Если бы ты захотела, ты бы нашла время этим заняться. У других же писателей получается! А ты всё время находишь отговорки. Ты столького могла бы добиться – и можешь по-прежнему. Но надо хотеть этого, а не вечно искать себе оправдания. Поэтому у тебя и ничего не получается!»

Ремонт стоил недёшево, и Фройхену приходилось работать день и ночь: читать лекции, раз в неделю ездить в Копенгаген, чтобы выполнять обязанности редактора «Дома и на чужбине», и писать для Politiken: он оставался в курсе событий в Гренландии, пользуясь сетью корреспондентов, которые регулярно туда ездили. Следя за событиями на далёком острове, Фройхен из журналиста постепенно превращался в активиста, особенно в тех случаях, когда «ретроградам-консерваторам требовалось как следует вправить мозги». Фройхен критиковал давнюю колониальную политику Дании в отношении Гренландии, в особенности когда речь шла об инуитах. По мнению Фройхена, они и сами могли за себя решать. Он, однако, в основном поддерживал политику Дании держать остров почти закрытым от чужестранцев. Крупные датские промышленники, в особенности владельцы рыболовного и горнодобывающего бизнеса, жаловались, что позиция Копенгагена душит экономический потенциал Гренландии, но Фройхен считал, что у этой позиции есть основания. Во время пятой Тулевской экспедиции он воочию видел, как дурно влияют непродуманные коммерческие инициативы на канадских инуитов, в особенности в Понд-Инлет. Фройхен не хотел, чтобы то же самое случилось с гренландцами. Он приветствовал перемены – но предпочитал, чтобы их насаждали твёрдой и бережной рукой, так, чтобы культура и традиции острова не пострадали.

Фройхен наконец полюбил свою новую жизнь: работу, важные общественные дела, ферму… Но Магдалене решила, что жизнь на ферме годится только для временного развлечения. «Она устала от монотонности, от тишины», – писал Фройхен. Вскоре Магдалене объявила, что снова надолго уезжает на воды.

Отъезд Магдалене не тронул Фройхена – он, впрочем, наверняка переживал бы больше, если бы ему не так досаждала боль в ноге. Он уже не мог спать, чувствовал, что нога слабеет, а носки всё время пропитывались кровью и гноем. Казалось, что нога «уже отмерла». Он скучал по Гренландии, и проклятая изувеченная конечность живо напоминала ему, почему он не может туда вернуться.

Фройхен отправился за советом в больницу к доктору Оге Бернтсену, старому однокашнику с медицинского факультета, надеясь, что тот войдёт в его положение. Доктор, как и Фройхен, отличался неуёмной энергией и тоже предпочитал активную жизнь, какой может помешать изувеченная нога. Кроме своей врачебной профессии, Бернтсен был художником и поэтом (он написал текст для «Весны на Фюне» (Fynsk Foraar) датского композитора Карла Нильсена – его последнего большого произведения для хора). К тому же Бернтсен прославился как спортсмен-фехтовальщик: он участвовал в пяти разных состязаниях в Олимпийских играх 1920 года. Уж он наверняка выслушает Фройхена и не посоветует ничего, не обдумав этого как следует.

Увы, Фройхена ждала мрачная перспектива.

«От ступни надо избавиться, – заключил Бернтсен. – И от части ноги тоже».

Фройхен обратился к другому специалисту, но там ему сказали то же самое, да ещё добавили, что операцию нужно делать как можно скорее.

Фройхен не оставил записей о том, какие чувства в нём бушевали в эту минуту, но наверняка среди них было сожаление: ему стоило больше внимания уделять ноге. В Ревущей Хижине, лишившись пальцев, он разразился рыданиями, в ужасе перед мыслью, не пришёл ли конец его полярным приключениям. Но тогда оказалось, что по Арктике можно путешествовать и без пальцев. Теперь же речь шла об ампутации, которая непременно поделит жизнь Фройхена на «до» и «после». Если сейчас Фройхена и одолевали какие-то сомнения, выхода у него не было. С этой мыслью он и лёг на операцию.

Очнувшись от наркоза, Фройхен почувствовал, что нога его перевязана и зафиксирована на кровати бинтами и английскими булавками. Боль была ужасна, но Фройхену казалось, что ступня по-прежнему при нём. Это был обман его нервной системы: «фантомная конечность», видимость которой создавали обрубленные нервные окончания. Доктор Бернтсен предупреждал его об этом. Следующие две недели Фройхен провёл в постели и отказывался смотреть на культю. Когда врачи и медсёстры приходили осмотреть её, Фройхен прятался под одеялом от жуткого зрелища.

Об ампутации ноги у Фройхена передали по датскому радио, и каждый день ему приходили стопки открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления. Их было так много, что они перестали помещаться на прикроватной тумбочке и падали на пол. Казалось, каждого датчанина тронула эта трагедия: такой энергичный человек – и потерял ногу. Даже король прислал Фройхену цветы, и к нему в палату приходили министры. Но всё это внимание не утешало его.

По крайней мере, его радовало, что рядом была Магдалене: она навещала его каждый день без пропусков, надеясь подбодрить. Но даже это не помогало. После каждого визита Магдалене тихонько дарила цветы, которые ему принесли, медсёстрам. Муж пребывал в прескверном расположении духа и на стену готов был лезть от оптимистичных утешений, которыми забрасывали его визитёры. Не хотел он слушать обо всех этих одноногих фермерах, которые отлично ходили, или об одноногих почтальонах, которые запросто удирали от собаки. Не надо было ему рассказывать про несчастную девочку, которая танцевала до упаду, несмотря на отсутствие обеих ног. «Я всё не мог понять: если иметь всего одну ногу – это так замечательно, почему бы им всем не отрезать у себя по лишней!» – писал он.

Наконец настало время посмотреть правде в глаза – увидеть последствия ампутации. Довольно было прятаться под одеялом. Фройхен откинул его и увидел маленькую лиловую культю, покрытую паутиной вен.

Фройхен больше не мог отрицать очевидного. «Казалось, я только сейчас понял: мне давно уже нужно было полностью изменить жизнь и отказаться от дела, которое было моим единственным призванием, – от полярных исследований», – вспоминал он. От вида лиловой культи Фройхен только глубже ушёл в депрессию. Несколько следующих дней он напоминал собственную тень, был потухшей оболочкой, в которой уже никогда не загорится прежний огонь. Врачи тревожились за него, тревожилась и Магдалене. Всё указывало на то, что жизнь, которую он так любил, подошла к концу. «Восемнадцать счастливых лет я прожил на Севере, – писал Фройхен. – Но как же дорого я за них расплачиваюсь».

36. «Моя жизнь сделала крутой поворот»

За годы жизни и исследований Фройхен набрался бесценного опыта, и разнообразные коммерческие предприятия стали звать его к себе бизнес-консультантом. Сначала к нему обратились несколько киностудий, которым требовался его совет, как снимать фильмы об Арктике. Потом другие предприятия пожелали узнать от него премудрости ведения бизнеса в Гренландии. Подобный заработок на стороне неплохо поддерживал Фройхена на плаву, пока он ждал писательских гонораров, да к тому же обеспечивал бесплатные поездки в Арктику – но Фройхен часто затруднялся, какую оплату просить за свои труды. С подобным затруднением он столкнулся весной 1931 года, когда к нему обратилась Thompson Airlines, быстро растущая американская авиакомпания, задумавшая запустить рейс из Нью-Йорка в Копенгаген с пересадкой в Гренландии. Его не только приглашали в Нью-Йорк – Фройхену всегда было любопытно посетить этот город, – но и попросили самому назвать сумму вознаграждения. Рассудив, что об американской компании надо советоваться с американцем, Фройхен обратился к своему другу Рокуэллу Кенту, и тот предложил ему назвать компании кругленькую сумму в 1000 долларов. (Кент хоть и заигрывал с коммунизмом, на самом деле был прожжённый капиталист.) Фройхену такая цифра показалась астрономической, но он последовал совету Кента и попросил именно столько. Вскоре с ним связался глава Thompson Airlines Ричард Хойт – на взгляд Фройхена, странный миллионер: «выглядел он как мальчишка». Он звал Фройхена немедленно отправиться в Нью-Йорк.

Предложение это поступило как раз кстати. На Энехойе не хватало денег, а нужно было платить за дорогую школу Мекусака. Заикание его всё не поправлялось. Работа консультантом давала Фройхену возможность наконец увидеть Америку, чья неаристократичная задиристость очень импонировала ему. Он бегло говорил по-английски и за годы подружился с множеством американцев – тем больше у него было причин ехать. К тому же Фройхен сможет изучить ещё один крупный рынок для своих книг: американцы обожали приключения, а Фройхен как раз объединял свои ранние рассказы в один роман, который потом переведут на английский специально для американской аудитории. Наконец, Фройхену было интересно увидеть, как делают кино в Голливуде.

Нью-Йорк поразил воображение Фройхена. После Первой мировой войны, когда от многих европейских городов остались только дымящиеся руины, США вышли на первое место в глобальном влиянии. В 1920-х годах шло ударное строительство, когда никого не удивлял постоянный стук отбойных молотков, и теперь город казался совсем новым: в нём было намного больше домов из стекла и стали, чем в Европе, где, повинуясь проверенной норме, до сих пор строили из камня и кирпича. Нью-йоркский горизонт изрезали здания самой разной высоты: словно энергичное арпеджио в джазовой партитуре. Отель Фройхена располагался в Мидтауне на Манхэттене, и номер, оплаченный Thompson Airlines, был аж на 24-м этаже: никогда Фройхен не бывал в таких высоких зданиях.

Сотрудники Thompson Airlines вели себя как настоящие хлебосольные хозяева и показали Фройхену все самые трендовые места в Нью-Йорке: отвели на боксёрский матч в «Мэдисон-сквер-гарден» («Так себе», – прохладно отозвался Фройхен), на репетицию хора чернокожих в подвале «Мэдисон-сквер-гарден» («Вот это я понимаю!») и в спикизи («Почему люди с готовностью терпят скверное обслуживание, ужасную еду, отвратительное спиртное и такие цены, которые в любом другом уголке мира сочли бы грабежом средь бела дня? Вероятно, только потому что эти заведения вне закона»).

Иногда Фройхен отдыхал от внимания своих работодателей и ходил в гости к своему американскому редактору Т. Р. Смиту, которого называл Томми. Томми Смит трудился в издательстве Boni & Liveright, с которым сотрудничали такие крупные фигуры, как Эдвард Эстлин Каммингс, Айседора Дункан, Т. С. Элиот, Уильям Фолкнер, Эрнест Хемингуэй, Анита Лус и другие. У Смита было чутьё на хиты от малоизвестных авторов, и он в своё время наделал много шума в американском книгоиздательстве[23]. Смит представил Фройхена нескольким писателям, которые жили в Нью-Йорке, но особенно тому понравилось знакомство с Джоном Хьюстоном Финли, редактором New York Times, который в будущем станет главным редактором, и с Джуной Барнс, завсегдатаем богемной Гринвич-Виллидж: на тот момент всего несколько лет отделяли её от «Ночного леса», модернистского романа – классики квир-литературы.

Читая записки Фройхена о его путешествиях, иногда сложно продраться сквозь бесконечные перечисления случайных встреч. Некоторые встреченные были знаменитости, некоторые – ничем не примечательные люди, и очень многие были знамениты тогда, а теперь о них никто не знает. Фройхен, называя их имена, не то чтобы хвастается: скорее его записки напоминают то, как, по словам писателя Эдварда Сент-Обина, встречаешь имена знаменитостей в историческом романе: «Словно читаешь очень старый номер журнала Hello!». Сам Фройхен говорил так: «Больше всего на свете меня интересуют люди». Во время первой своей поездки в Соединённые Штаты Фройхен неожиданно встретился с несколькими известными американцами, но самым внезапным, конечно, оказалось знакомство с президентом США Гербертом Гувером. Гувер, которому интересно было обсудить Гренландию, пригласил Фройхена в Белый дом.

Однако приглашение в Белый дом стало возможным благодаря неистовым закулисным хлопотам Отто Вадстеда, датского посла в США. Приехав в Вашингтон, Фройхен встретился с Вадстедом, и они отправились в Белый дом вместе. По дороге Фройхен переживал, что одет недостаточно парадно: костюм его был отглажен, однако Фройхен забыл цилиндр. Вадстед успокаивал его: в Белом доме, по его словам, на удивление мало заботятся о манерах. Там нет ни почётного караула, ни замысловатого протокола: не надо вставать на колени и использовать особенный титул – ничего такого, о чём приходится переживать, когда встречаешь европейского главу государства.

Фройхену не терпелось увидеть американского президента. Гувер очень нравился многим европейцам, потому что ещё до своего президентского срока проводил в Европе гуманитарную работу. Во время Первой мировой войны он возглавлял Комиссию помощи Бельгии – международную организацию, поставляющую провизию в оккупированную страну. После войны он возглавлял Американскую администрацию помощи, которая обеспечивала провизией Центральную и Восточную Европу. Именно редкий дар Гувера управлять масштабными операциями и его образцовое реагирование на Великое наводнение на Миссисипи в 1927 году убедили американцев, что он достоин поста президента. К сожалению, меньше чем через год после его вступления в должность рухнули фондовые биржи и началась Великая депрессия. Фройхен встретился с Гувером 11 июня 1931 года, когда уже прошла половина его бесславного президентского срока. Экономический кризис Гуверу оказался не по зубам, несмотря на все его впечатляющие достижения. Будучи республиканцем, Гувер прежде всего был более-менее умеренным политиком, но на посту президента стал настоящим консерватором и отказывался вмешиваться в экономику страны: это сделает только его последователь Франклин Рузвельт и вытащит страну из экономической пропасти. Когда Гувер встретился с Фройхеном, его президентский срок совсем увяз в болоте: Гувер, будучи вполне компетентным администратором, понятия не имел, как управлять собственной администрацией. Случайные люди, которым в тот день посчастливилось посетить Овальный кабинет, – прямое доказательство того, как рассеян был исполнительный офис. В списке приглашённых в тот день значились Бен Т. Эппс-младший, пятнадцатилетний авиатор-вундеркинд; Аллен Дж. Флауэрс, декан юридического факультета Университета Бейлор; кадеты из корпуса подготовки офицеров запаса и ученики школы Райнхарта для глухих и умственно отсталых (так она тогда называлась) из округа Монтгомери, штат Мэриленд.

Переступив порог Белого дома, Фройхен убедился, что Вадстед не солгал насчёт свободных манер. Их не встретили ни разодетая в пух и прах стража, ни выспренный протокол. Прождав несколько минут в просто обставленной приёмной, проследовали за секретарём в Овальный кабинет.

Гувер тоже встретил их очень просто. Он вырос в Айове на доброй кукурузе и гостей приветствовал крепким рукопожатием и широкой деревенской улыбкой. Отведя их в кабинет, он скинул пиджак и расправил галстук, отбросив последнюю формальность. День был жарок, и Гувер хотел устроиться поудобнее. Вадстеда он усадил на пузатый диван, Фройхена – в уютное кресло, сам плюхнулся на своё сиденье. Фамильярные манеры президента США очаровали Фройхена. «Определённо, Герберту Гуверу не требовалось ни церемоний, ни помпы, чтобы показать, какого калибра он человек», – восхищался Фройхен. Единственная неловкость, которая его беспокоила, – президент неправильно произносил фамилию Фройхена, у него выходило что-то вроде «Фёркин».

Разговор начался легко и непринуждённо, словно Фройхен и Гувер были соседями по купе и быстро подружились. Гувер слышал об арктических похождениях Фройхена и уверял его, что сам когда-то был искателем приключений. В 1895 году, закончив Станфорд в первом выпуске, Гувер начал работать геологом и много лет путешествовал по отдалённым уголкам Австралии, Азии и других континентов. На пути ему часто встречались головокружительные неожиданности: например, однажды он застрял в Китае во время Ихэтуаньского восстания. (В странствиях он к тому же нажил крупное состояние и впоследствии стал одним из самых богатых президентов США.)

Гувер быстро перевёл тему на Гренландию. Фройхен удивился, как много знает президент об этом острове. Оказалось, что Гувер, пока занимался горным делом, однажды исследовал криолитовые рудники у Ивиттуута, и теперь интересовался мнением Фройхена об этом предприятии. Фройхен попробовал было ответить, но быстро сдался под градом новых специализированных вопросов. Когда же Гувер заговорил о политике и социальных проблемах Гренландии, Фройхен, который обычно за словом в карман не лез, стушевался: он не хотел ляпнуть какую-нибудь глупость, особенно в присутствии Вадстеда. Чтобы не учинить случайно дипломатического скандала, он сообщил Гуверу, что ему велели не отнимать у президента больше 15 минут.

«Да бросьте, – улыбнулся Гувер в ответ. – Лучше подождите меня здесь пару минут». Он исчез за дверью и, появившись через несколько мгновений, сообщил, что выделил в своём графике свободный час, так что они могут продолжать разговор. Ему было слишком весело говорить о Гренландии, чтобы останавливаться на середине! Снова устроившись в кресле, президент как ни в чём не бывало продолжил беседу.

Фройхену понравилось бродить по Вашингтону. Для него это был город в высшей степени экзотический: так далеко на юге он ещё никогда не был. Ему нипочём были трескучие морозы – а вот такой сильной жары, как в июне в столице США, он «никогда не испытывал». По лбу его градом катился пот, под мышками образовывались влажные круги. Чтобы спастись от знаменитой влажной духоты Вашингтона, он большую часть времени проводил в кинотеатрах, где было прохладно. Ещё до поездки в Америку Фройхен влюбился в американское кино и теперь видел его воочию: ждал в очереди под неоновыми вывесками на маркизах, ожидая, пока человек в стеклянной будке продаст ему билет, чувствовал маслянистый запах попкорна, под ногами у него скрипел липкий пол, пока служащий с фонариком вёл его к месту в зале. Кино представляло собой фантазию, лишь отчасти напоминавшую подлинную американскую жизнь, – но чтобы исследовать её, пришлось бы возвращаться в летнюю духоту вашингтонских улиц, и Фройхен такой реальности предпочитал фантазии на экране.

Фройхен так заинтересовался американским кино, что раздумывал, не войти ли ему в этот бизнес. Вернувшись в Нью-Йорк, он обсудил свои идеи с Ричардом Хойтом из Thompson Airlines, который к тому же состоял в другой компании, Hayden, Stone & Co., недавно инвестировавшей в несколько киностудий, в том числе в Paramount Famous Lasky Corporation, будущую Paramount Pictures. Хойт организовал Фройхену встречи с несколькими главами студий, чтобы те могли обсудить совместные проекты: один предусматривал участие сэра Хьюберта Уилкинса, друга Фройхена, того самого авиатора, который совершил первый полёт над Северным Ледовитым океаном.

С их первой встречи в Тиволи в Копенгагене прошло некоторое время, и Уилкинс успел переехать в Нью-Йорк и женился на Сюзанне Беннет, актрисе из Австралии, которая покорила Бродвей. Собрав финансирование у разных инвесторов, в том числе у газетного магната Уильяма Рэндольфа Хёрста, Уилкинс начал планировать свою авантюру – проплыть под Северным полюсом на старенькой подводной лодке «Наутилус», носившей название подводного судна из романа Жюля Верна «20 000 лье под водой». Сумасбродное предприятие началось 4 июня в Провинстауне. В это время Фройхен как раз был в Нью-Йорке, и продюсеры хотели посоветоваться с ним насчёт новостного сюжета, который делали о путешествии Уилкинса. Фройхен сомневался, что они обратились к нужному человеку, но согласился им помогать: «Я ничего не знаю о подводных лодках и ни на одной не бывал, но я знаю сэра Хьюберта и поддержу всё, что бы он ни замыслил».

Документальный сюжет об экспедиции вышел, пока та ещё не закончилась, но всего через день его сняли с проката, когда пришли вести, что экспедиция стремительно превращается в бесславное донкихотство, которому место разве что в романе Сервантеса. Плавание чуть не стоило жизни всему экипажу, и Уилкинс наконец рассудил, что лучше повернуть назад, тем более что ему пришла от Хёрста телеграмма: «Умоляю вас немедленно повернуть назад и не продолжать это приключение, пока не наступят лучшие времена и вы не добудете судно понадёжнее». (Несмотря на трудное путешествие, Уилкинс всё же сделал несколько открытий о подводном плавании в полярных морях, которые пригодятся подводникам в будущем.)

Обсуждал Фройхен с киношниками и экранизацию собственных книг, в том числе «Эскимоса». Книга вышла несколько месяцев назад, и её неутомимо хвалили критики New York Times и New York Herald Tribune: как раз такая слава интересовала кинопродюсеров. Грядущие поколения культурных людей, возможно, не увидят в книге Фройхена ничего особенного, но образованные современники Фройхена хвалили его попытку сделать персонажей-инуитов живыми людьми, а не стереотипами. Считалось, что Фройхен – голос аутентичности; читатели очень ценили, что он исходит из собственного опыта и призывает к эмпатии и межкультурной толерантности (из сегодняшнего дня, однако, некоторая его лексика кажется безнадёжно устаревшей и оскорбительной). «Эскимос» даже вышел с хвалебной аннотацией Маргарет Мид, заслуженного антрополога, которая назвала книгу «единственным романом о примитивных народах, которым я полностью довольна» (в то время термин «примитивный» и подобные ему были ещё распространены и допустимы).

Главы студии Paramount и в самом деле посматривали на книгу с интересом, но в конце концов решили, что снимать фильм в Арктике – это слишком дорого. Фройхен расстроился было, но скоро услышал новость, которая тут же его подбодрила: его американский редактор Томми Смит хотел издать в США и другие его книги. Да и надежда сделать «Эскимоса» с Джоэ Маем на Universum Film AG ещё не умерла.

Вернувшись тем же летом в Данию, Фройхен засел за роман и даже написал пьесу «Осакрак». Пьеса эта так и не увидела сцены, да и театральные люди, прочитав её, не могли понять, что им такое подсунули. «Я думал сделать комедию-мелодраму, но, видимо, что-то пошло не так», – позже писал Фройхен, признаваясь, что драматург из него вышел так себе.

Всё лето, всю осень и всё начало зимы Фройхен прождал письма от Джоэ Мая. После Нового 1932 года он наконец получил от него весть, и неутешительную: киностудия отменила производство «Эскимоса», его сочли слишком дорогим. В обычном случае это были бы ужасные новости, ведь казалось, что мечте Фройхена о кинокарьере конец, – но был в письме Мая и луч надежды. Во-первых, Май прислал ему чек на 1000 долларов; а во-вторых, сообщал, что права проданы американской студии Metro-Goldwyn-Mayer, которая как раз и была заинтересована в съёмках «Эскимоса». В Paramount считали, что фильм влетит им в копеечку, а вот у MGM было несложно выбить для него щедрый бюджет: ожидалось, что из «Эскимоса» получится блокбастер. Май сообщал, что MGM уже ждёт Фройхена в Лос-Анджелесе.

Эту минуту Фройхен охарактеризовал так: «Моя жизнь сделала крутой поворот». Магдалене в это время надолго уехала в Италию, в Мерано, на воды. Услышав новости, она пришла в восторг: значит, они надолго уезжают с Энехойе! Вместо туманного острова они будут жить в солнечном Лос-Анджелесе и проведут там столько времени, сколько потребуется, чтобы снять фильм: год, а может, и дольше, если кинокарьера Фройхена пойдёт в гору. Фройхен отправился в Италию, чтобы забрать Магдалене, и они вместе сели на пароход «Рим», следовавший в Америку.

Путешествие на борту «Рима» Фройхену не понравилось. Отчасти так случилось потому, что ему постоянно приходилось наблюдать, как жена флиртует и танцует с красивым итальянским лётчиком. Фройхен на своём протезе в танцоры уже не годился, так что он не возражал, чтобы Магдалене танцевала с другими. Но то, как они смотрели друг на друга, – против этого он уже возражал! По словам итальянца, в Америку он ехал, чтобы принять участие в гонках на яхтах: такой целью производишь впечатление! Магдалене была определённо впечатлена.

Пароход бросил якорь в Нью-Йорке, и через несколько дней Магдалене прочитала в газетах, что итальянец погиб в результате несчастного случая во время гонки. Она горько плакала, а Петер только пожал плечами. Новость едва ли его расстроила – быть может, он даже злорадствовал. «Подозреваю, что у всех женщин есть дорогие воспоминания о романтических юношах, с которыми они танцевали и которые потом погибли смертью храбрых», – писал он с очевидной обидой. Примерно в это же время в письме Рокуэллу Кенту он выпускал пар, жалуясь на сложные отношения с женой. Очевидно было, что Магдалене заводит любовников без его ведома, но обычно ему было всё равно: главное, чтобы они ему на глаза не попадались. И разве это не справедливо: у него тоже бывали любовницы, хотя он только вскользь упоминал о них в переписке и никогда не называл прямо. Если верить Фройхену, они с Магдалене договорились, что брак их не должен пострадать от интрижек на стороне. «Я уверен, что это [интрижки] прекратится, как только я вернусь домой, – писал Фройхен Кенту. – Если ей будет мало моей страсти, которую я сейчас везу домой, она – настоящий сексуальный феномен и попросту биологическое чудо». Но заигрывания Магдалене с итальянцем были больше, чем Фройхен соглашался терпеть, тем более что это происходило у него на глазах.

Вероятно, Петер и Магдалене успели помириться, прежде чем отправились дальше в Лос-Анджелес. Они ехали на поездах: сначала из Нью-Йорка в Чикаго, потом – через бескрайние прерии, где угнетённые депрессией фермы задыхались от пыли – последствие многолетней засухи. Фройхен был заядлый путешественник, но обыкновенно он передвигался на кораблях и привык к шелесту волн и скрипу дерева и верёвок. Теперь же он восседал в вагоне-салоне, ел из фарфоровой посуды и пользовался услугами проводников, одетых в белые жилеты, – всё на деньги MGM. Проезжая через западные штаты, Фройхен видел, как люди на лошадях пасут огромные стада: такое раньше показалось бы ему сном или фантазией, а не реальностью. «Мы с Магдалене думали, что вся эта захватывающая американская жизнь существует только в кино и в романах», – писал Фройхен, будто бы не замечая, что, если приглядеться, жизнь эта была не так уж и хороша. Поезд мчался по пустынной местности, и Фройхен воображал себе сцены, которые видел только в вестернах: вот со своими фургонами на запад идут пионеры, кашляя от раскалённой пыли; вот со свистом летят в них стрелы апачей. Но за окном уже стали показываться первые юкки, потом – апельсиновые сады и страусиные фермы, которыми в те времена славилась Северная Калифорния. Пустыня осталась почти позади, и то и дело попадались пальмы. Наконец поезд остановился в центре Лос-Анджелеса.

37. «Поедает их конфеты и слушает их вздор»

В 1932 году Лос-Анджелес наводняли люди самых разных мастей: работяги-нефтяники, старлетки, мошенники, иммигранты, бродячие торговцы, ковбои и сценаристы с горящими глазами вроде Фройхена. В Лос-Анджелес ехали, чтобы создать себя заново, примерить на себя новую личность, словно пальто в универмаге. Каждый приезжий был готов броситься в бой. Приезжали, не имея ничего, а мечтали о несметных богатствах. Лос-Анджелес по-прежнему считался городом на самом краю цивилизованного мира, а может, и прямо за его пределами. Здесь царствовал жизнерадостный оптимизм, но весёлое, слепящее калифорнийское солнце прятало от глаз истинный облик этого странного города – прибежища наркоманов, серийных убийств, сексуальных скандалов… Даже в то время это был перевозбуждённый город, суетящийся в ядовитом угаре. Свет там странным образом искривлял реальность – прямо как в Арктике.

Для немногих счастливчиков Лос-Анджелес был быстрым путём на вершину. В 1910 году Дэвид Уорк Гриффит прибыл в Голливуд, в то время крохотный городишко, и снял фильм «В старой Калифорнии». Через двадцать лет киноиндустрия была уже самой прибыльной в стране. В начале 1930-х наступал золотой век Голливуда, и рынок делили между собой несколько крупных киностудий. Paramount была, пожалуй, самой высокопробной (и самой смелой в художественном смысле), но Metro-Goldwyn-Mayer уже наступала ей на пятки. MGM сорила деньгами направо и налево, и под её эгидой росли таланты, которые через десяток лет превратятся в самые яркие звёзды Голливуда: Кларк Гейбл, Джин Харлоу, Лайонел Барримор, Грета Гарбо, Спенсер Трейси, Джуди Гарланд, Джин Келли. В свои лучшие годы MGM будет стабильно выпускать 50 фильмов в год, сценарии к которым будут штамповать более 80 хорошо оплачиваемых сценаристов: Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Уильям Фолкнер, Дороти Паркер, Пелам Гренвилл Вудхаус, Бен Хект, Анита Лус, Херман Манкевич, Кристофер Ишервуд, Уистен Хью Оден, Олдос Хаксли. К этой внушительной группе примкнул теперь и Фройхен, хотя имя его и не было так престижно, как имена самых знаменитых её членов. Здесь, как и в бытность его полярным исследователем, его чаще оставляли в безликом «и другие».

Штаб-квартира MGM располагалась в Калвер-Сити, на другом конце города от отеля Фройхена. Не желая опоздать в первый же день, он проснулся в семь утра и к восьми доехал на такси до места. Телеграммы от глав студии ясно говорили: мешкать ни в коем случае нельзя.

Явившись на студию ровно в восемь, Фройхен обнаружил её пустующей. Пара хмурых ассистентов сообщили ему, что раньше девяти никто не появляется, так что Фройхен устроился в лобби и стал ждать. Прождал он шесть часов. Время от времени он возвращался к стойке, и там его уверяли, что осталось прождать всего минуту-другую.

Наконец в половине четвёртого в студию вошёл один из её руководителей Боб Фогель, на ходу рассыпаясь в извинениях. Пока они с Фройхеном шли по зданию, извинения продолжались, но звучали пусто и механически, а совсем не искренне: иными словами, по-голливудски. Вскоре Фройхен и Фогель добрались до кабинета Ханта Стомберга, одного из высших управляющих киностудией: он же был одним из главных продюсеров «Эскимоса».

Представившись, Стомберг пустился рассказывать, как видит будущую картину. Он предполагал масштабный блокбастер с натурными съёмками и приличным бюджетом. Фильм должен был окончательно сделать MGM «престижной» студией, выпускающей чуть более качественные фильмы, чем водились в обычном голливудском меню. Разумеется, в «Эскимосе» будет и экшен, и приключения, привлекающие широкую публику, но он будет исследовать и «неудобные» темы, такие как колониализм и столкновение культур, – следуя первоисточнику Фройхена.

Осторожный Стомберг подчеркнул, что на осуществление этого высокого замысла потребуется время. Нужно написать сценарий, затем переписать его – наверняка не один раз, довести его до ума и отполировать до блеска. А пока нужно найти натуру, подобрать актёров. Разъяснив обязанности Фройхена, Стомберг сообщил, что готов платить ему 300 долларов в неделю: по тем временам это были очень хорошие деньги. Они покрывали все расходы Фройхена на жизнь в Лос-Анджелесе, не говоря уже об Энехойе, позволяли платить за школу Мекусака – и ещё оставалось на сбережения.

Фройхен был готов начинать хоть сейчас, но Стомберг попросил его унять пыл. Фройхен поступил на службу в MGM, пусть он акклиматизируется: побродит с месяц по студии, познакомится с другими сценаристами, поглядит на павильоны, поймёт, как устроено кинопроизводство.

«Так я и начал свою жизнь в Голливуде», – позже вспоминал Фройхен. Он бродил по огромному зданию и знакомился со всеми, кто соглашался с ним поговорить. «Сколько же там было чудиков», – удивлялся Фройхен, рассказывая о встречах со случайными актёрами, продюсерами и сценаристами. Поистине странно, что он находил эксцентричными людей кино, когда сам повстречал немало оригиналов, пока жил на краю света. Со временем Фройхен стал предпочитать компанию других сценаристов всем остальным. Правда, просить у них профессионального совета было бессмысленно: они в основном рассказывали, как не попасть под суд за сексуальное домогательство к секретаршам. «Диваны – настоящий бич карьеры сценариста», – заявил один коллега, советуя Фройхену немедленно избавиться от дивана в кабинете: вдруг на нём произойдёт что-то непристойное!

Так, в разговорах и прогулках по студии, прошёл месяц, и Фройхен уже нестерпимо скучал. Всякий раз, как он осведомлялся, как идёт работа над «Эскимосом», ему отвечали, что всё пока на начальной стадии. Первые наивные иллюзии о работе в Голливуде развеялись. Фройхену ужасно не нравилось сидеть сложа руки, да и с коллегами-сценаристами было неинтересно. В письме Рокуэллу Кенту он жаловался, что голливудский сценарист – это человек, который бродит по кабинетам, «видится с другими так называемыми сценаристами, поедает их конфеты и слушает их вздор».

Пока Фройхен пытался освоиться в экосистеме MGM, его взяли под крыло два сценариста. Первым был Алан Вильерс, австралиец, у которого, как и у Фройхена, была приключенческая жилка: прежде чем осесть в Голливуде, он был моряком. Вторым – Джон Ли Мэхин, тридцатилетний выпускник Гарварда, который начал карьеру как журналист и только потом стал писать сценарии. Мэхин иногда работал в тандеме с Беном Хектом (помогал ему, например, со сценарием «Лица со шрамом» версии 1932 года, режиссёр Говард Хоукс). Сейчас в его задачи входило с помощью Фройхена адаптировать «Эскимоса» для большого экрана. Они часто обедали втроём в студийной столовой, где им то и дело встречались актёры из разнообразных фильмов, всё ещё одетые в костюмы. «Танцовщицы почти без одежды, монахи, солдаты, ковбои, джентльмены в строгих вечерних костюмах – бок о бок с китайцами и арабами. Что за безумная мешанина из образчиков человечества всех времён и народов!» – вспоминал Фройхен. За столом Вильерс и Мэхин по обыкновению потчевали Фройхена советами о том, как писать сценарии. Они подчёркивали, что сценарий очень отличается от романа и работает по совсем другим правилам. Романист всегда может показать читателю внутреннюю жизнь персонажа, а сценарист должен проделать то же самое с помощью реплик и действий. Предупреждали они Фройхена и о том, что продюсеры, режиссёры и другие сценаристы, которые далеко не всегда компетентны, часто разносят сценарии в пух и прах и переписывают их. Вильерс и Мэхин не могли посоветовать ничего лучше, кроме как не принимать близко к сердцу и довольствоваться гонораром.

Наконец Фройхен и Мэхин сели за сценарий «Эскимоса» – творить неизъяснимую писательскую магию, которая превращает книгу в фильм. Как и предупреждал Мэхин, каждый новый вариант мучительно переписывался, и после всякий раз приходилось долго ждать новой обратной связи. Пока длилось это ожидание, Фройхен опять нестерпимо скучал – и наконец отправился к главному сценаристу Сэму Марксу с просьбой дать ему ещё один проект в работу.

Маркс протянул ему роман под названием «Капитан порта» за авторством Уильяма МакФи и велел набросать идеи, как адаптировать книгу для экрана. Роман хорошо подходил Фройхену: речь в нём шла о моряке, который, будучи женатым, не находит себе места на берегу и жаждет уплыть за горизонт. Фройхен пообещал, что сделает всё за неделю, но Маркс возразил: пусть Фройхен потратит на работу по меньшей мере месяц-два, чтобы материал как следует промариновался у него в голове. Так Фройхен сможет вычленить самое важное в сюжете.

Фройхен с восторгом рассказывал о своей новой задаче, но другие сценаристы подняли его на смех. Отсмеявшись, они объяснили ему, что Стомберг вцепился в «Капитана порта», когда тот вышел, но с тех пор ни одному сценаристу не удалось покорить этот кирпич – тринадцать человек пытались! с тех пор Маркс даёт его всякому, кто жалуется, что ему не хватает работы.

Стойко выдержав насмешки, Фройхен заявил коллегам, что всё равно возьмётся за дело. Несколько последующих недель он тщетно пытался распутать замысловатые предложения МакФи: но по крайней мере, ему было чем заняться во время простоя. В этом смысле Голливуд оказался удивительно похож на Арктику: долгое время здесь было совершенно нечего делать.

Скуку на работе компенсировала оживлённая жизнь за пределами студии. Фройхен и Магдалене жили в Голливуде по адресу Лейнвуд-авеню, 7063, в доме испанского стиля неподалёку от Китайского театра Граумана. По соседству жил датский актёр Торбен Мейер, который до отъезда в Голливуд блистал на датской сцене. В Америке он звездой так и не стал, но снялся во многих хороших ролях второго плана (на счету у Мейера более 190 фильмов, он появляется и в «Касабланке», и в «Невесте Франкенштейна»). Те, кто знал Мейера лично, помнили его по трём странностям: он всегда носил перчатки; никогда не появлялся на людях в шляпе и отказывался покупать машину, так что ему приходилось просить друзей подвезти его. Из-за последней странности Мейер много времени проводил с Фройхенами, пользуясь их стареньким драндулетом, который Петер купил за 350 долларов. Лос-Анджелес был словно создан для того, чтобы долго и бесцельно колесить по нему. Застроен он был беспорядочно, и казалось, что карта города разворачивается перед тобой, пока ты едешь по его непредсказуемым улицам. Во время таких увеселительных катаний Мейер знакомил Фройхенов с другими беглецами из Европы, которых в Голливуде уже набралось внушительное количество.

Всё больше и больше немцев бежали в Америку от крепчающего нацистского режима, и среди них Фройхен встретил немало старых знакомцев, которых узнал ещё в Берлине. (Джоэ Май тоже уехал в Америку в 1933 году и стал режиссёром в киностудии Universal.) Солнечные улицы Лос-Анджелеса заполнила речь с немецким акцентом: здесь собрались светила былой веймарской культуры. В доме, обитом калифорнийским сайдингом, на 26-й улице в Санта-Монике жил Бертольт Брехт: его можно было найти там во времена Фройхена – и ещё несколько лет после него. Через два-три квартала, на Монтана-авеню, обитал Генрих Манн, а выше на холмах, на Сан-Ремо-Драйв, жил его брат Томас, автор «Волшебной горы». У Альфреда Дёблина, автора романа «Берлин, Александерплац», была квартира на Цитрус-авеню, а у Лиона Фейхтвангера – целая вилла «Аврора», особняк в испанском стиле, где на стене потом висела доска для дартса с портретом Гитлера. В Европе сгущались тучи, и в Лос-Анджелесе ширились списки знаменитых фамилий, нашедших там убежище: Хеди Ламарр, Фриц Ланг, Отто Премингер, Билли Уайлдер… и это ещё не считая артистов, сбежавших из СССР. Необыкновенное собрание талантов.

В Голливуде Фройхен никогда не знал, как и когда найдёт нового друга. С композитором Дмитрием Тёмкиным, русским эмигрантом, их свела любовь к русской литературе, к тому же Тёмкин был приятно удивлён, как «глубоко» Фройхен разбирается в музыке. (У Дмитрия Тёмкина была выдающаяся карьера, насчитывающая 22 номинации на «Оскар». Он написал саундтрек к таким фильмам, как «Мистер Смит едет в Вашингтон», «Эта замечательная жизнь», «Ровно в полдень», «В случае убийства набирайте ”М”», «Красная река» и «Перестрелка у корраля О-Кей».) Фройхен заинтересовал Тёмкина, когда он впервые увидел во дворе MGM этого богатыря на деревянной ноге. Фройхен, по его словам, засмотрелся на бабочку, которая легко приземлилась ему на руку, и забыл обо всём на свете, словно вокруг на тысячи километров не было ни одной живой души. Медленно и осторожно он подошёл к ближайшему кусту, посадил бабочку на ветку и ушёл вразвалочку, постукивая старомодной деревянной ногой, словно Джон Сильвер из «Острова сокровищ», вспоминал Тёмкин.

Тёмкину было любопытно узнать этого одноногого богатыря, «которого, казалось, интересовало всё, даже бабочки». Будучи композитором, Тёмкин использовал для Фройхена метафоры из мира музыки, заявляя, что борода его подойдёт Вотану из «Кольца нибелунга»: «настоящий вагнеровский гигант, хоть и в деловом костюме». Фройхен и Тёмкин сразу же подружились. Тёмкин с удовольствием приглашал нового знакомого поплавать в своём бассейне, а жена его, хореограф Альбертина Раш, в то же время принимала у себя своих артистов балета. Тёмкин упивался разительным контрастом между столь непохожими существами: хрупкие балерины – и старый обветренный путешественник, словно мелкие рыбёшки окружили кита. В те времена «Голливуд населяли чудесные создания», – любовно вспоминал Тёмкин. Балерины, погружаясь в воду, вызывали разве что мелкую рябь, а грузный Фройхен «прыгал в бассейн с размаху и производил великолепную тучу брызг». «Он к тому же задерживался под водой немыслимо долго, а когда выныривал, вода ручьями стекала по его бороде: он был словно морской бог в окружении русалок», – писал Тёмкин.

38. «Необыкновенный, зрелищный, жуткий»

Из черновиков, которые снова и снова переписывали, сценарий «Эскимоса» наконец обрёл форму – во многом благодаря Джону Ли Мэхину. Вскоре назначили режиссёра: им стал Вудбридж Стронг Ван Дайк, известный в профессиональном мире как В. С. Ван Дайк – невероятно заносчивый и чрезвычайно остроумный человек. За плечами у него было уже более 50 кинокартин, это был один из самых талантливых людей в киностудии, которому можно было доверить сложный, высокобюджетный проект. Недавно Ван Дайк закончил съёмки фильма «Тарзан – человек-обезьяна», но отлично делал и умные комедии, и драмы. (В будущем он возглавит съёмки «Тонкого человека» и его сиквелов, в которых снимались Уильям Пауэлл и Мирна Лой.)

Под началом Ван Дайка мечта Фройхена об успехе в Голливуде уже казалась сбыточной. Кроме обязанностей сценариста, Фройхен также работал техническим консультантом фильма и должен был исполнить роль главного злодея: ни один режиссёр не отказал бы ему, увидев его деревянную ногу и косматую бороду.

Фройхен был страшно рад работать с Ван Дайком, в особенности потому, что тот снял один из любимейших его фильмов «Белые тени южных морей» (это был первый фильм MGM, который начинался со знаменитого логотипа – ревущего льва). Фильм снимали на Таити, и изначально это было совместное производство Ван Дайка и приятеля Фройхена Роберта Флаэрти (того самого документалиста, с которым Фройхен познакомился на борту «Наскопи», пока ждал операции). Однако Флаэрти уволили из проекта, потому что Ван Дайк так и не сумел с ним сработаться. В рабочих записках Ван Дайка даже сохранилась хроника из размолвки: «29 декабря 1927 г. Не думаю, что он подозревает, что напивается за свой собственный счёт. 27 января 1928 г. По мне, так он больной на всю голову. 7 февраля 1928 г. Пришлось переснимать весь материал Флаэрти. У него получилась полная дрянь. 14 марта 1928 г. Да чтоб ему в ад провалиться».

Фройхену очень нравилось, что «Белые тени южных морей» призывают к социальной справедливости: он находил в фильме параллели с собственной жизнью в Туле. По сюжету, врач-алкоголик Мэтью Ллойд живёт в добровольной ссылке на полинезийском острове. Ему приходится защищать местных жителей от Себастиана, бессовестного торговца. Но Себастиан отправляет Ллойда в море на пустой шхуне, и Ллойда выбрасывает на берег другого острова, жители которого никогда не видели белого человека и принимают его за бога. Ллойд наслаждается новой беззаботной жизнью, пока не появляется Себастиан и не застреливает его. Так на остров падает «тень белого человека» – жадность, похоть, жестокость, пьянство и болезни. Похожие темы исследовал и Фройхен в своих книгах.

Фройхен был рад работать с Ван Дайком – а вот режиссёр был далеко не в восторге. Тогдашний Голливуд был устроен так, что Ван Дайку и другим режиссёрам часто навязывали проекты: они был как солдаты под началом командира. «Буду снимать фильм по книжке Питера Фройхена ”Эскимос”, – написал Ван Дайк своему дяде. – Такая работа мне бы к чёрту не нужна была, если б она меня не кормила».

Несмотря на своё изначальное недовольство, Ван Дайк был надёжный профессионал, и студия доверяла ему снять зрелищную картину должным образом. У «Эскимоса» был немыслимый бюджет в полтора миллиона долларов[24] – это обещало сделать его одним из самых дорогих фильмов в истории кино. Съёмки уже привлекали внимание прессы и других игроков индустрии: всем было любопытно, как Ван Дайк организует логистику съёмок в Северной Аляске. Съёмочная группа включала в себя 42 операторов и техников, шестерых пилотов, да к тому же шеф-повара Эмиля Оттингера из роскошного отеля «Рузвельт»: не святым же духом киношникам питаться!

Расходы на фильм всё росли, а Хант Стомберг по-прежнему крепко держался за идею, что «Эскимос» должен быть аутентичен: «Проследите, чтобы мы воспользовались всеми возможностями и не упустили ни одной детали», – писал он в распоряжении. Это стремление разделял и Ван Дайк: он надеялся, что предельная реалистичность фильма подчеркнёт критику колониализма. (Примечательно, как разительно отличались собственные работы Ван Дайка от его наставника Д. У. Гриффита, который снял печально известный расистский опус «Рождение нации».) И Стомберг, и Ван Дайк хотели, чтобы в соответствующих ролях снялись настоящие инуиты, и поддерживали Фройхена в том, что герои фильма должны говорить на инупиате, диалекте Аляски. Использовать инупиат было особенно рискованно по двум причинам. Во-первых, придётся использовать интертитры, которые публика в эпоху звукового кино уже не желала видеть на экране. Во-вторых, отрывистые q в инупиате требовали аккуратной работы со звуком, чтобы не навредить конечному продукту. В те времена ни одна из этих инициатив не помогла бы продать фильм подороже, скорее наоборот, и то, что руководство киностудии одобрило их все, – настоящее чудо[25]. «Эскимос» обещал стать редчайшим творением Голливуда – блокбастером, который заставляет задуматься. Такие картины обычно балансировали между оглушительным успехом и бесславным провалом. И все в Голливуде затаив дыхание ждали, в какую сторону качнётся «Эскимос».

Фройхен в этом фильме был и сценаристом, и техническим консультантом, и переводчиком, и капитаном-злодеем – и работы у него было по горло, так что он решил попросить у киностудии прибавку в 100 долларов в неделю. В кабинет продюсера MGM Ирвинга Тальберга его вызвали, когда он уже собирался ехать в город Теллер на Аляске, где должны были пройти первые натурные съёмки. Фройхен слыхал, что Тальберг получает 9000 долларов в неделю, и разговор он начал с вопроса, сколько получает Фройхен. Тот ответил, что 300 долларов в неделю.

– Три сотни в неделю! – воскликнул Тальберг, качая головой с таким видом, словно терпеливо объяснял что-то идиоту. Обернувшись к Сэму Марксу, начальнику Фройхена, он спросил: – Сэм, вот скажи мне, разве это не щедрая зарплата?

– Ну, триста долларов – это и правда приличная сумма, – отвечал Маркс.

Фройхен смекнул, что ему отказывают, так что решил зайти с другой стороны. Указав на портрет семьи Тальберга, он сказал, что своей просьбой надеется не лишить жену и дочь магната пропитания (тот был женат на актрисе, обладательнице премии «Оскар» Норме Ширер).

– Вижу, что эти несчастные деньги нужны вам больше, чем мне: так что не надо, – саркастически сказал Фройхен. – Забудьте, что я к вам приходил.

Фройхену доводилось противостоять белым медведям, голодным волкам, опасным морским животным и сверхкрепкому чаю Кнуда Расмуссена – но никогда он не вступал в поединок с человеком вроде Ирвинга Тальберга, прототипом безжалостного главного героя в романе Скотта Фицджеральда «Последний магнат». Когда Тальберг повернулся к Фройхену, взгляд его был холоднее арктической зимы. Тальберг указал ему на дверь и рявкнул: «Живо отправляйтесь на Аляску и возвращайтесь с хорошей картиной. Иначе там можете и сдохнуть!»

После встречи с боссом Фройхен и Маркс отправились обратно в «подземелье сценаристов». Маркс был хмур: перепалка с Тальбергом расстроила его – а вот Фройхен, напротив, чувствовал себя полным сил. Склока с Тальбергом опьянила его, словно он был боксёр, который вдруг зауважал оппонента, поколотившего его. Ему не терпелось отправиться на Аляску: он твёрдо намеревался сделать такое хорошее кино, на какое только способен. Позже он писал, что «с этого момента сделал бы для Тальберга всё что угодно».

Фройхен всегда воображал себе Аляску такой, какой её показывали в кино: романтичный мир жилистых старателей – или, как он сам выражался, «бородатых золотоискателей, которые в свободное время сидят на крыльце бревенчатого дома и курят трубку – либо шумят по салунам и игорным домам, палят из гигантских револьверов и швыряют на стол мешочки из сыромятной кожи с «баблом». Приехав, однако, на настоящую Аляску, Фройхен увидел другую картину. Его не встретили никакие улыбающиеся люди, которые внезапно разбогатели: вместо этого вокруг кишели измождённые работяги, каждый из которых гнул спину, а получал за это гроши и только грезил о том, как бы два камешка золотого цвета решили все его проблемы. «Истинное лицо Аляски оказалось куда более мрачным, – писал Фройхен, – и, к сожалению, куда менее фантастическим». К счастью для Фройхена, его на Аляску привели более удачные обстоятельства: он входил в привилегированную съёмочную группу, которой каждый вечер подавали всё новые и новые деликатесы, созданные шеф-поваром Оттингером из ресторана «Рузвельт».

Вскоре Фройхен отправился на поиски натуры для съёмок. Для этого приходилось летать трескучими самолётами – хотя Фройхен и обещал Тальбергу, что не будет рисковать жизнью, пока не доведёт сценарий до ума (в него всё ещё вносили изменения). Многие глухие уголки Аляски, которые он повидал, напомнили ему Туле. «Хоть я и знал, что жизнь на Аляске мало чем отличается от жизни в Гренландии, всё ещё удивительно было видеть, как там всё похоже», – говорил он в интервью журналу Picturegoer Weekly. В каждой деревне он расспрашивал об инуитах, которые жили неподалёку: те во многом соблюдали те же традиции, что их собратья в других уголках планеты. Во время пятой Тулевской экспедиции Кнуд Расмуссен посетил на Аляске три региона, но Фройхена уже с ним не было. Теперь и ему выдался шанс – благодаря съёмкам фильма.

Большую часть интерьерных съёмок проводили в Теллере, крохотном городке на северо-западе территории (Аляска ещё не была штатом США). В заброшенной скотобойне возвели импровизированный павильон. Местные говорили, что в этом здании раньше забивали оленей, но с началом XX столетия скотобойню закрыли, потому что американцам разонравился вкус оленьего мяса. Это из-за того, объяснили жители Фройхену, что оленей стали всё чаще изображать вместе с Санта-Клаусом на рождественских открытках, календариках и в рекламе. Олени на этих изображениях, конечно, были дружелюбные и умилительные – и американцы, привыкнув к этому образу, уже не желали есть мясо этих животных. Вот скотобойня и пустовала, пока MGM не реквизировала её для съёмок «Эскимоса».

Вскоре настало время устраивать пробы для местных жителей на роли инуитов. Это была благородная попытка инклюзии, но кончилась она бесславно, как только киношники увидели, что местные «таланты» в актёры ну никак не годятся. Пробовали более 150 человек, но на главные роли не отобрали никого. В итоге продюсеры решили, что местных можно ставить в эпизоды, но для больших ролей потребуются профессионалы из Голливуда. Время поджимало, поэтому продюсеры, недолго думая, рассудили, что азиатов легко выдать за инуитов. Главные женские роли отдали актрисам Лулу Вонг Винг, Лотус Лонг и Ирис Ямаока, которых выписали из Голливуда. Теперь нужно было найти актёра на роль главного героя – инуита по имени Мала.

Сначала выбрали красивого, харизматичного инуита по имени Роберт Майо, который происходил из деревни Уэльс: он стал единственным местным, получившим главную роль. К сожалению, через два месяца съёмок Майо ушёл. Ван Дайк сходил с ума и умолял актёра остаться, но Майо заявил, что его тёще в Уэльсе требуется операция и что он хочет поддержать её. Никакими уговорами Ван Дайку не удалось остановить его. (Потом оказалось, что у Майо не было никакой больной тёщи: просто члены съёмочной группы приставали к его жене, и он решил, что лучше всего уйти.)

Продюсеры оказались в затруднительном положении. Требовался актёр на замену, который отвечал был длинному списку требований: «правильная» национальность, приемлемая внешность, пристойная актёрская игра и ещё много невыразимых качеств, которые привлекают зрителя. Наконец Стомберг нашёл голливудского актёра по имени Рей Агнаксиак Уайз инуитского и еврейского происхождения – но Ван Дайк всё ещё хотел на эту роль «чистокровного эскимоса». Стомберг, однако, не хотел слышать возражений и расхваливал своего кандидата: «У него очень правдоподобная наружность и актёрская игра. Легко можно поверить, что он настоящий эскимос».

Так Уайз и попал в картину. Родился он в деревне Кэндл на Аляске, отец его был евреем, иммигрантом из России, а мать с Аляски, из народности инупиат. Звали её почему-то Казино: происхождение подобного имени неизвестно, но определённо интригует. Уайз начал играть в кино в 1921-м в возрасте 14 лет: его взяли на маленькую роль в ныне забытый немой фильм «Примитивная любовь», снятый на Аляске. В 1921–1924 годах Уайз иногда служил оператором Кнуду Расмуссену во время пятой Тулевской экспедиции. В 1925 году он переехал в Голливуд и работал там оператором, пока продюсеры Universal не приметили его грубоватую красоту: волосок к волоску, челюсть хоть алмазы режь. В 1932 году Уайза взяли в фильм «Иглу». В этой картине его увидел Хант Стомберг – и решил, что Уайз подходит на главную роль в «Эскимосе». Пользуясь престижем, который давала ему главная роль в фильме MGM, Уайз официально сменил фамилию на Мала, соединив свою настоящую личность с образом героя. С этого момента его ждала безбедная жизнь: он работал и оператором (даже сотрудничал с Альфредом Хичкоком), и актёром. Уайз-Мала вошёл в тот актёрский пул, к которому Голливуд обращался, когда им нужен был представитель коренного народа – неважно какого, неважно, какой национальности или этнической группы. Уайз-Мала прослыл в Голливуде «эскимосским Кларком Гейблом», и впечатляющая карьера его насчитывала много «коренных» ролей с большим географическим разбросом: «Последние язычники» (Таити), «Сокол глуши» (Сибирь), «Принцесса джунглей» (Британская Малайя), «Зелёный ад» (Южная Америка), «Занзибар» (Африка) и «Флеш Гордон покоряет Вселенную» (планета Монго).

Что касается героя Фройхена – капитан-злодей, – ему нравилось играть эту роль, но к своей должности технического консультанта он подходил ещё прилежнее. Наконец он смог прикоснуться к своей прежней жизни: учил актёров, как управлять нартами, обращаться с хлыстом, построить крепкое иглу.

Фройхена, который уже не чаял снова испытать радости прежней жизни, поистине опьяняла работа, и часто он излишне рьяно гнался за аутентичностью, которой хотел обогатить фильм. Он постоянно конфликтовал с тремя актрисами-азиатками, равнодушное отношение которых к желанной «аутентичности» бесило его. Фройхен жаловался, что надутые актрисы вечно расхаживают по площадке, будто примадонны, и постоянно чего-то требуют, совершенно не заботясь, что здесь должна царить суровая атмосфера. Женщины непрестанно ворчали, что на съёмках ужасные условия, ныли, что им холодно, и требовали, чтобы шеф-повар подавал им свежевыжатый, а не консервированный гранатовый сок: не то их того и гляди подкосит авитаминоз! Особенно Фройхен возмущался тем, какой замысловатый макияж и причёски актрисы требовали от гримёров. «Да не бывает таких эскимосок!» – взорвался он однажды. Фройхен упускал из виду, что имеет дело с голливудскими старлетками, вынужденными вписываться в стандарты красоты, которые им навязывала индустрия и общество в целом. Быть может, Фройхена раздражало, что они мешают ему воссоздать на экране мир, в который он так хотел вернуться, – былые дни его славы.

Однажды Фройхен так разгорячился, что подошёл к одной из актрис (сам он не уточняет к какой), схватил её за «блестящие голливудские волосы» и принялся дёргать за них, чтобы сделать причёску не такой аккуратной и более правдоподобной. После он признавал, что вёл себя недостойно. Разумеется, актриса рассвирепела и в приступе гнева принялась кричать, что Фройхен хочет «изнасиловать её». Такому обвинению было трудно поверить, учитывая, что всё происходило на людях, – но актрисе наверняка хотелось прежде всего унизить Фройхена в отместку за претензии и придирки. В мгновение ока их окружила толпа, сквозь которую, в надежде решить дело миром, уже продирался обеспокоенный Ван Дайк.

Можно вообразить, как Ван Дайк улаживал этот конфликт, исступлённо закатывая глаза и громко вздыхая. Не в первый раз за съёмки приходилось ему осаживать Фройхена, за которым, кроме фанатичной погони за аутентичностью, водились и другие грешки. Большей частью Фройхен мешал жить исполнительницам главных ролей: они жаловались, что Фройхен отпускает непристойные шуточки по поводу их костюмов и внешности. В какой-то момент Ван Дайк даже потребовал у Фройхена извиниться перед актрисами, и тот так и сделал. Фройхен был зациклен на своём видении «Эскимоса» и набрасывался на всякого, кто, как ему казалось, мешал делать фильм должным образом. То было странное время для Фройхена. Сбылась его мечта: он теперь работал в кино – но вместо того, чтобы радоваться, он вёл себя неприлично. Возможно, его вспыльчивость по отношению к актрисам происходила из-за сексуальной неудовлетворённости. Пока шли съёмки, он пытался переспать с несколькими местными женщинами, но все отказали ему. «Эскимоски здесь либо слишком богобоязненные, либо уже получили свою гонорею», – жаловался он в письме Кенту чрезвычайно неприглядным тоном, который редко позволял себе в переписке. Видимо, Фройхена раздражало, что местные инуитки приняли западные ценности и «лишили» его своей старой сексуальной культуры, которой он прежде пользовался когда хотел. «Теперь всё по-новому», – вздыхал он в письме Кенту, указывая на то, что мучался извращённой ностальгией. Он уже прожил полжизни и желал вернуться в то время, когда всё было по-другому. Возможно, Фройхен расстраивался, что былая его жизнь выродилась в дешёвую голливудскую подделку, не способную передать, как на самом деле было раньше, в прекрасном далёком прошлом.

* * *

Последние пять из десяти съёмочных месяцев тащились мучительно долго. Фройхен называл Ван Дайка «настоящим крепостником», который гонял свою команду в хвост и в гриву. К тому же стоило съёмкам войти в колею, как что-то шло не так и начинался беспорядок. Многие проблемы происходили от того самого столкновения культур, о котором должен был рассказывать фильм. Например, в MGM хорошо платили инуитам-ассистентам и исполнителям эпизодических ролей – пять долларов в день, по тем временам приличная сумма, – однако многие инуиты ушли, не доработав до конца съёмок. Поступили они так не потому, что их обижали на площадке, и не по иным причинам, которые сразу приходят в голову, – просто они заработали достаточно денег, чтобы пережить зиму, и вернулись домой. Эти люди жили в бедности и не строили далёких планов: им казалось бессмысленным продолжать работу, когда все ближайшие их нужды обеспечены. С такой же проблемой сто лет назад на Аляске сталкивались русские торговцы пушниной: за дорогие меха платили большие деньги, и местные не желали долго служить чужим амбициям.

Через некоторое время Ван Дайка стали тяготить стресс и бесконечная непогода. К концу съёмок он уже называл Аляску «самой грязной, самой зловонной, самой опасной и самой скорбной дырой на планете», а в газетах цитировали его слова, что он ни за что на свете не вернётся в этот «белый ад». Если Ван Дайку придётся снимать ещё один фильм об Арктике, уж лучше он это сделает в калифорнийском павильоне, а вместо снега использует кукурузные хлопья.

Тем временем Фройхен был уже не так напряжён, как в начале съёмок. Он помирился с актрисами и, кажется, приспособился к новой рутине, без жалоб перенося свою прежнюю жизнь на экран и возвращаясь к былой славе только таким образом. Кроме того, он развлекал себя, выпуская для коллег новостной листок – задорное издание, в котором печаталась поэзия, рассказы и случайные обрывки новостей, которые ходили по съёмочной площадке. В первом номере Фройхен задал тон издания добродушной редакторской колонкой: «По велению жестокой судьбы оказался я в чудовищном Мире Синематографа и отправился на Райский Север в обществе самых отпетых пройдох, которых только имел несчастье встретить». За этим следовал прогноз погоды, который отлично отражал его весёлое и беспечное отношение к жизни: «Ожидается ветер либо штиль, может, тронется лёд, а может, не тронется: зависит от конкретного дня».

Ван Дайк говорил о съёмках с позиции случайного человека, которому навязали нелюбимую работу, и концентрировался только на плохом – а Фройхен был прямой противоположностью: здесь он был как дома – или, по крайней мере, гостил у добрых хозяев. Когда съёмки закончились и настала пора возвращаться в Калифорнию, он единственный из съёмочной группы не хотел уезжать.

В Лос-Анджелесе начался постпродакшен: монтаж, работа со звуком, визуальные эффекты. Поскольку в этих областях Фройхен был не помощник, он сел писать новый роман. «Закон Лариона» выйдет только в 1948 году (в 1952 году в английском переводе), но основан сюжет был на рассказах, которые Фройхен слышал на Аляске в Нулато, пока искал места для съёмок. Рассказывалось в романе о тех же вещах, что и в прежних произведениях Фройхена: столкновении культур, неловких попытках понять друг друга, устройстве племенной жизни и обычаев. Главный герой вождь Ларион переживает самые разные перипетии в жизни, но в конце концов находит счастье, когда решает отказаться от земных благ. Любопытно, что Фройхен вывел такую мораль, пока жил в декадентском Голливуде и работал в индустрии, которая славилась излишествами. В то время он как раз готовился отправиться в рекламный тур, чтобы продвигать амбициозный фильм, который MGM теперь гордо именовала «самой колоссальной картиной в истории человечества».

Основной ролью Фройхена в рекламной кампании было водить по Лос-Анджелесу группу инуитов и сопровождать их на мероприятия. Фройхен не оставил никаких свидетельств, переживал ли он из-за сомнительной этики подобной кампании, но иные свидетельства говорят, что прошла она неважно. Начать с того, что зрелищности ради (и на случай, если придётся переснимать какие-нибудь сцены) MGM запретила Фройхену стричь запутанную и засаленную бороду, которую он носил для роли злодея. Фройхен стеснялся ходить в таком виде по городу: словно он сбежал из тюрьмы и последние пару лет скрывался где-то в лесах и болотах. Кроме того, с инуитами обращались скверно, что никак не было достойно гуманистических идеалов, которые провозглашал фильм. К ним относились как к маскотам и водили по калифорнийской жаре в традиционных тёплых одеяниях, не заботясь о том, что большинство наверняка предпочли бы одеться по погоде.

В компании с патлатым Фройхеном, который служил им переводчиком, инуиты представляли собой любопытное зрелище: такими они являлись на пресс-конференции, съёмки для хроники, в кабинет мэра и на другие мероприятия. Самым сомнительным в рекламной кампании, пожалуй, было поведение прессы. Во многих статьях бессовестно потешались над инуитами, словно те были какие-то диковинки на городской ярмарке. В New York Times особенно забавным находили, что жителей столь сурового климата «так искренне заинтриговало мороженое: они даже заказывают его на завтрак огромными тарелками!». Лишь немногие репортёры углядели горькую иронию в собственном небрежном отношении к инуитам: именно такие вещи Фройхен часто критиковал в своих книгах. Они надеялись, что похожая критика отразится и в финальной версии «Эскимоса».

Пока шёл постпродакшен, Ван Дайк часто устраивал вечеринки в своём особняке в Брентвуде. Дом располагался на обширном участке площадью более гектара, и к нему вела длинная подъездная дорожка из гравия, который то и дело скрипел под колёсами лимузинов. Фройхен, иногда сопровождаемый Магдалене, часто посещал эти вечеринки. Как и всегда, он с радостью бродил среди гостей и вступал в разговор со всяким, кто заинтересовал его: а в золотой век Голливуда интересных людей была масса. Снова приходят на ум слова Эдварда Сент-Обина о старом номере журнала Hello!. Самым неожиданным другом, которого Фройхен встретил на вечеринках Ван Дайка, была красавица актриса Джин Харлоу, которая годилась ему в дочери и была между тем на пике своей популярности. Как-то раз, 31 марта 1933 года, на одной вечеринке он чуть не погубил её карьеру.

В это время Харлоу должна была не высовываться и избегать папарацци. Дело в том, что семь месяцев тому назад погиб её муж, Пол Берн: его смерть от пули в итоге признали самоубийством, хотя многие подозревали, что его застрелила бывшая жена Дороти Миллетт. Разразился скандал, и MGM попросила Харлоу, одну из крупнейших звёзд киностудии, избегать репортёров, пока дискуссия не уляжется.

И тут на сцене появился Петер Фройхен. В вечер, когда состоялась судьбоносная вечеринка, он наслаждался беседами с Харлоу в особняке Ван Дайка. В какой-то момент они оказались среди гостей, которые обсуждали тяжёлую атлетику: без сомнения, это были актёры, которые хотели хорошо выглядеть на экране. Фройхен воспользовался моментом, чтобы продемонстрировать свою силу: играючи схватив Харлоу, поднял её над головой и гордо пронёс по комнате под нетрезвые аплодисменты. Поставив актрису на пол, Фройхен поднялся на второй этаж, желая присоединиться к другой компании.

Вскоре после полуночи Фройхен услышал со второго этажа, что внизу вдруг всё затихло. Он быстро выяснил, что в дом нагрянула полиция: они конфисковали бутылки спиртного (сухой закон ещё не был отменён) и заявили гостям, что все они арестованы. Пока полицейские обыскивали дом, гостей согнали в столовую. Харлоу снова оказалась рядом с Фройхеном и теперь заливалась слезами: она боялась, что скандал повредит её карьере.

Если верить игривому и цветастому рассказу Фройхена, он решил, что настало время побыть рыцарем. Он хлопнул по плечу мужчину, который стоял перед ним (это был Джонни Вайсмюллер, исполнитель роли Тарзана), и предложил ему выручить даму. Пусть Вайсмюллер устроит с ним притворную драку, и, пока полиция отвлекается на них, Харлоу сможет потихоньку сбежать.

Но Вайсмюллер пёкся о собственной карьере, и идея ему не понравилась. «Это тебе не шутки, Петер, – укорил он Фройхена. – Если мы такое устроим, тебе ничего не будет – а вот мне несдобровать».

И вдруг полицейские залились смехом, так что все гости вздрогнули. Выяснилось, что полицию подговорил Ван Дайк и нагрянуть они должны были как раз после полуночи, когда официально наступило 1 апреля: это всё был розыгрыш. Они и в самом деле были полицейскими, но вязать за нелегальную выпивку никого не хотели. Вскоре они и себе налили по стаканчику и принялись веселиться вместе с остальными.

Через два дня, явившись на работу утром понедельника, Фройхен нашёл у себя на столе краткую записку: его вызывали в кабинет сооснователя киностудии Луиса Б. Майера. Странно это было. Майер был формой, по которой в дальнейшем отливали всех классических голливудских богачей. Он, как и поразительное количество крупных игроков старого кино, родился в штетле в бедной еврейской семье, иммигрировал в Америку и кровью и потом добыл себе место на вершине пищевой цепи. Преуспев, теперь он одевался по последнему писку моды: дерби, пальто с бархатным воротником, по животу тянется золотая цепочка часов, словно в его кармане припрятаны пиратские сокровища. В тридцать пять лет Майер сколотил такое огромное состояние, какого не было ни у кого в стране: более миллиона долларов, и это в разгар Великой депрессии. Но особенно устрашающим был его взрывной характер. Когда Майер орал на подчинённых, он часто рассекал воздух сигарой, будто шпагой: предполагали, что делал он это только для эффекта, чтобы пугать, манипулировать и контролировать. Так зачем Луис Майер вызывает к себе Петера Фройхена ранним утром понедельника?

Фройхен поднялся к Майеру в кабинет, который внушал столько же трепета, сколько его обитатель. Посетители сначала ждали в приёмной, потом их приглашали к боссу, открывая перед ними громадные ореховые двери. В огромном кабинете всё было белое: плюшевый ковёр, стены, потолок, стулья, диван, даже рабочий стол был обит выбеленной кожей. Тут и там попадались акценты из серебра, и от этого кабинет Майера напоминал жуткий храм, где проводились изысканные и немыслимые религиозные церемонии вроде человеческих жертвоприношений. (На самом деле Майер скопировал дизайн кабинета у Бенито Муссолини.) Войдя, Фройхен увидел Майера склонившимся над столом; уронив голову на руки, тот не сводил глаз с вороха фотографий, лежавших на столе. Похоже было, что их сделали на вечеринке Ван Дайка.

До этого момента Фройхен надеялся, что Майер вызвал его, чтобы дать повышение. Но теперь стало понятно, что всё совсем не так. Стало даже понятнее, когда Майер страшным голосом заявил Фройхену, что крайне разочарован.

Скоро Фройхен узнал, что так разгневало Майера: оказалось, на вечеринку прокрался папарацци и заснял, как Фройхен поднял над головой Джин Харлоу, в том числе сделал очень откровенные крупные планы. Майер злился, потому что Харлоу была большой звездой и подобный скандал грозил уничтожить её карьеру. Он не только строго следил за всеми своими актёрами, в том числе за их личной жизнью, – он желал, чтобы MGM доминировала в индустрии «чистых, добрых картин», как он выражался. Подобные фиаско только мешали его планам. Майер объяснил, что беду удалось предотвратить только потому, что папарацци сначала принёс фото ему, а не таблоидам. Откупаться пришлось кругленькой суммой.

Разумеется, подобный шантаж был обычным делом в киноиндустрии, такой же частью бизнеса, как и всё остальное. Майер едва ли вызвал Фройхена потому, что злился из-за потери денег, их у него хватало. Нет, существовала другая причина, наверняка психологическая, связанная с тем, как Майер предпочитал управлять своей империей. Так или иначе, Фройхен не сделал ничего, чтобы успокоить властного магната. Он не собирался ни каяться, ни выказывать скромность, ни благодарить босса – ничего из того, что Майер наверняка хотел. Вместо этого он заявил, что не произошло ничего страшного: они с Харлоу просто развлекались на частной вечеринке.

Майер желал услышать совсем иной ответ. Ударив кулаками по столу, он вскричал, что для работников MGM не бывает никаких «частных вечеринок»! Каждый должен в первую очередь думать о компании, о его компании. В каком, должно быть, бешенстве был Майер, видя перед собой это странное существо из сценарного отдела, – сценарного отдела! – которое посмело ему перечить.

После обильных извинений Фройхен поспешил убраться из кабинета, пока Майер не запачкал его кровью идеально чистые белые ковры. Сбежав от гнева начальства, он поспешил разыскать Харлоу. Найдя её в павильоне, он рассказал всё как было. Но та только посмеялась и ответила, что переговорит с Майером после. На следующий день Харлоу сообщила Фройхену, что Майер устроил ей похожую головомойку. Прокричавшись, магнат запер фотографии в сейфе – возможно, чтобы напомнить Харлоу о своей власти над ней. Рассказывая об этом Фройхену, платиновая красавица с хихиканьем предположила, что «Майеру фото ещё пригодятся».

Прошли месяцы постпродакшена, Ван Дайк закатил ещё несколько вечеринок – и наконец «Эскимос» был готов. В ноябре 1933 года Фройхен отправился на Восточное побережье, чтобы разрекламировать большую премьеру фильма в Нью-Йорке. MGM не жалела средств на рекламную кампанию и превзошла саму себя. Показ должен был пройти в театре «Астор» на Бродвее: это были грандиозные палаты с роскошными ложами, убранные позолотой и красным бархатом, а венчала их огромная маркиза, на которой 70 000 ярких лампочек выводили слово «Эскимос».

В день премьеры Фройхен ввязался в спор с рекламщиками о том, какие они будут использовать стратегии. Те, например, хотели во время сеанса выпустить в зал стаю пингвинов – Фройхен же считал, что это дурацкая идея, ведь пингвины в Арктике не живут. Но специалисты по рекламе, чьей задачей было привлечь внимание к фильму, лекцию по зоологии слушать не желали и утверждали, что большинство зрителей понятия не имеют, где живут пингвины, так что какая разница! Фройхен, неутомимый поборник реализма, не соглашался. Пока шёл спор, Фройхен услышал какой-то гам дальше по улице: оказалось, что по Бродвею летит упряжка северных оленей, а тянут они сани, увешанные рекламой «Эскимоса». Теперь было уже не до пингвинов: сначала Фройхен хотел бы узнать, пришло ли в голову рекламщикам, что олени в незнакомой городской среде могут запаниковать и устроить аварию?

Но к концу дня Фройхен вынужден был признать, что рекламщики своё дело знали: они собрали полный зал. Однако, когда Фройхен отправился проверить места, зарезервированные для датского генерального консула, он обнаружил их убранными не датскими, а норвежскими флагами: невероятная бестактность в скандинавской дипломатии.

В этот же вечер Фройхен выяснил, что финальная версия «Эскимоса» не отражает замысел, который изначально был у продюсеров. В фильме всё ещё присутствовал мрачный элемент фатализма, в одном объявлении даже говорилось: «Это жёсткое кино. Если вы любите слёзы и сопли, ”Эскимос” не для вас». Но финал фильма был намного более счастливым, чем планировалось. Изначально Мала, убив гарпуном европейского торговца, который изнасиловал его жену, должен был утонуть. Однако в финальной версии Мала со своей второй женой, целые и невредимые, уплывают на льдине навстречу новой жизни. Получился буквальный «голливудский хеппи-энд», когда суровую реальность игнорируют в угоду киношной сказке.

Высокие стремления создателей «Эскимоса» не сбылись не только в финале картины, но и в других областях, особенно в том, как была показана культура инуитов. Где-то в рекламном отделе MGM решили, что лучше всего сделать ставку на экшен и сексапильность. И то и другое планировалось в фильме изначально, присутствовали эти элементы и в книге Фройхена, и Ван Дайк, разумеется, понимал, что зрители не любят пуританских нравоучений. Но постеры «Эскимоса» взяли эту идею и помножили на десять. На одном красовался морж с окровавленными бивнями, такой огромный и свирепый, какого ни один житель Арктики не видывал. Другой кричал о сексуальных обычаях инуитов: «Эскимосы обмениваются жёнами! Причудливая история из дикой Арктики!» Третий, как и многие, сводил всю инуитскую культуру к слогану: «Самая странная мораль на планете: мужчины делят жён, но убивают друг друга, если жену крадут!» (В одной газете над этим подшутили: «Похоже, единственное общее между эскимосами и Голливудом – это обмен жёнами».)

Фройхен говорил иногда, что экранизация его книги в коммерческом угаре лишилась безыскусной искренности, но в общем, кажется, это его не трогало. Возможно, он не возражал против изменений, которые работали на успех фильма (Фройхену нужны были деньги). Или находил это естественным: он и сам, рассказывая истории, любил приукрасить их и эпатировать публику.

В следующие годы всякий раз, когда всплывала тема «Эскимоса» (особенно в мемуарах Фройхена, где он старался создать определённый образ), он избегал говорить о разногласиях, которые, вполне вероятно, были у него с киностудией. Послушать Фройхена, так «Эскимос» был сродни «Унесённым ветром» – немедленно вошёл в классику мирового кино. Будущие поколения, конечно, не оценили тон и стиль фильма, но и современные Фройхену критики не всегда положительно отзывались об «Эскимосе». В некоторых отзывах «Эскимосу» пели хвалы: журнал Time, например, писал, что фильм получился «необыкновенный, зрелищный, жуткий». Но в других изданиях к «Эскимосу» отнеслись менее восторженно. Мордаунт Холл из New York Times находил, что комедийные пассажи «отлично работают», актёрскую игру назвал «приятно естественной», но сам фильм считал вторичным по отношению к «другим картинам такого же типа». Вероятно, имелись в виду другие фильмы Ван Дайка, такие как «Торговец Хорн» и «Тарзан – человек-обезьяна». Фройхен и сам был любитель высокой культуры (он, в конце концов, читал Одиссею на ледяном щите Гренландии и обсуждал русский роман с Дмитрием Тёмкиным), так что он наверняка замечал в фильме те же недостатки, что и Мордаунт Холл, но сильно из-за них не переживал. В фильме осталась масса элементов, которыми можно было гордиться: смелый выбор актёров, кое-какие остатки изначальных его тем – и всё это Фройхен решил вспоминать с улыбкой. И через много лет он любил рассказывать, как тесно было в кинозале в день премьеры, и легко забывал, как быстро поредела публика всего через несколько дней.

Пока «Эскимос» из последних сил боролся за кассовый успех, MGM попыталась реанимировать его, запустив новую маркетинговую стратегию. Фильм снова перемонтировали, включив в него жаркую постельную сцену, а в рекламе теперь говорилось: «Она была богиня красоты! Он был могуч, как бог! Они любили друг друга с примитивной страстью… пока их идиллия не пала жертвой похоти белого человека». Чтобы ещё больше возбудить интерес зрителя, в некоторых местах фильм вышел под названием «Эскимос: общие жёны». Но несмотря на последние усилия, «Эскимос» потерял 236 000 долларов в домашнем прокате (небольшую прибыль принёс только международный выпуск фильма – часто с подзаголовком «Великолепный Мала»)[26].

Хотя «Эскимос» и не имел бешеного успеха, полным провалом его тоже назвать было нельзя, а значит, Фройхен ещё мог рассчитывать на кинокарьеру. Когда он вернулся в Лос-Анджелес, ему представилась возможность сделать ещё один фильм. Фройхена вызвал к себе в кабинет один из руководителей MGM по имени Эдди Мэнникс, у которого было к нему предложение – довольно интересное, и исходило оно от одного из самых скандальных негодяев в истории кинематографа.

39. «По-голливудски»

В кабинете Эдди Мэнникса посетителям было не соскучиться. Этот человек родился в Нью-Джерси и говорил с «рабочим» акцентом, над которым посмеивались только за глаза: в лицо никто смеяться бы не посмел, потому что сложён Мэнникс был как боксёр, а челюсти у него были как у бульдога. Прежде чем попасть в MGM и взгромоздиться на самую её вершину, он работал вышибалой (или кем-то вроде того) в парке развлечений. Большинство сотрудников студии знали Мэнникса как «чистильщика»: он был тем, кто защищал публичный образ звёзд, вызволяя их из затруднений[27]. Личная жизнь самого Мэнникса была кичливым парадом любовных интрижек и скандалов: возможно, именно поэтому он так ловко решал чужие проблемы похожего толка. Некоторые источники утверждают, что Мэнникс оставил MGM печальное наследство: нежеланные аборты у старлеток, фиктивные браки для гомосексуальных актрис и актёров и несколько нераскрытых убийств. Однако все эти инциденты окутаны таким густым туманом неизвестности, что детали выяснить очень трудно. Ползли слухи о связях Мэнникса в преступном мире, поговаривали, что он всюду ходит вооружённый, и не одним пистолетом. А Фройхена Мэнникс вызвал к себе, потому что иногда ещё успевал делать фильмы.

Разговор начался с того, что Мэнникс спросил Фройхена, слышал ли тот о Компании Гудзонова залива. «Разумеется, слышал!» – отвечал Фройхен: Компания Гудзонова залива управляла большей частью канадской территории, где он жил во время пятой Тулевской экспедиции. А не хочет ли Фройхен сделать о компании фильм? Конечно, хочет!

Сюжет о Компании Гудзонова залива предоставлял Фройхену прекрасную возможность снова погрузиться в любимые темы: Крайний Север, выживание в глуши, столкновение культур. Однако он дал Мэнниксу понять, что, раз уж он берётся за этот фильм, компанию нельзя выводить мультяшным злодеем. Фильм должен быть построен на нюансах, показывать и грехи компании, и её достоинства, так как, по словам Фройхена, она «явилась настоящим благословением для эскимосов и индейцев».

Мэнникс удивился, услышав такую позицию от Фройхена, чьи книги New York Times хвалила за критику «вторжения алчного белого человека» в мир коренных народов. Фройхен действительно критиковал силы, которые лишили коренные народы их прежнего уклада, однако он не мог закрывать глаза на положительное влияние этих сил. Было бы несправедливо забыть, что «цивилизация» принесла с собой лучшее здравоохранение (вспомнить больницу в Готхобе), новые технологии и комфорт, которые сделали жизнь проще и прекратили голод. Все эти вещи многие представители коренных народов теперь желали видеть в своей жизни. К тому же Фройхен наверняка побоялся в пух и прах разносить организацию, которая в своё время помогала ему доставать провизию, развозила его письма и сводила с нужными людьми. Да и выводить злодеями торговцев пушниной было бы неловко: это бросило бы тень на факторию в Туле, которой он когда-то заправлял.

Если верить Фройхену, свои взгляды он обозначил Мэнниксу так: «Я сказал, любой фильм на эту тему обязательно приходит к тому, что белые люди неизбежно губят дикарей, которые до прихода цивилизации жили в своём примитивном раю. О неграх ли идёт речь, об арктических эскимосах, об американских индейцах или о полинезийцах – история всегда одна и та же. Белый человек приносит с собой порок и недуги, оскверняет девственный рай и бросает местных жителей на погибель. Я сказал, что не понимаю: почему белый человек обязан всегда представлять себя в такой роли? Тем более что это очень далеко от истины, по крайней мере в случае эскимосов».

Это была, мягко говоря, любопытная позиция. Фройхен, по всей видимости, не желал участвовать в перформативной политике Голливуда, в особенности там, где культивировалась «вина белых», которую Голливуд даже тогда смаковал. Фройхен не любил нравоучений, которые нравоучениями и кончались и ничего не меняли в мире. В историях он предпочитал безыскусную неприглядность, хотел исследовать серые зоны, которые не вписываются в рамки «плохого» и «хорошего»[28].

Выслушав позицию Фройхена, Мэнникс согласился, что тот «предлагает новую точку зрения – возможно, самую правильную». Затем попросил Фройхена отправиться на Гудзонов залив и поискать подходящие сюжеты. Кто знает, какие сокровища сулит этот замысел!

Между собой главы MGM хорошо понимали, что Фройхена надо осторожно вести на протяжении всей его работы. Именно поэтому они попросили новенького сценариста С. М. Нельсона отправиться вместе с Фройхеном: его задача была проследить, чтобы Фройхен и дальше работал «по-голливудски». Возможно, в MGM просто хотели использовать личность Фройхена, чтобы придать фильму налёт аутентичности, а работу над сценарием целиком отдать Нельсону. Стоит учесть, что ещё две крупные студии, Twentieth Century-FoX и Paramount, тоже собирались снимать фильмы на Гудзоновом заливе: возможно, в MGM надеялись, что присутствие Фройхена их отпугнёт. Когда Фройхен и Нельсон отбыли в Канаду, студия раструбила на всю страну, зачем исследователь туда отправился.

Что касалось Нельсона, задача очень радовала его. Он и раньше видел Фройхена, наблюдал, как тот вразвалочку ходит по студии, и слышал, что о нём рассказывают коллеги. Отправиться с Фройхеном в Канаду было всё равно что пуститься в путь в компании героя журнала о приключениях, которые были популярны в те годы (имя Фройхена и правда мелькало в таких изданиях, он даже однажды попал на обложку журнала Saga: True Adventures for Men). По дороге в Канаду молодой сценарист с восторгом слушал истории об Арктике, которые милостиво рассказывал ему Фройхен. Нельсон был очарован своим новым героем, и впоследствии говорил о Фройхене, что тот – «мужчина во всех смыслах этого слова». Прибыв на место и заселившись в отель, сценаристы отправились на поиски хорошей истории.

Без малого одиннадцать лет прошло с тех пор, как Фройхен в последний раз бывал на севере Канады: в то время обе ноги ещё были при нём. С тех пор многое изменилось. В город Черчилль в провинции Манитоба, расположенный недалеко от того места, где он чуть не погиб в 1923 году, Фройхен въехал в комфортном автомобиле. На горизонте высились зерновые элеваторы, а сам город превратился в современный порт – значит, населению уже не грозит непременная гибель в случае голода. Вот такие блага цивилизации Фройхен хотел показать в своём фильме: он хотел продемонстрировать зрителям, что места вроде Черчилля выигрывают, когда получают связь с внешним миром.

Напарники начали работу: Фройхен отправился на поиски натуры, а Нельсон засел в архивах Компании Гудзонова залива и Королевской канадской конной полиции. Прошло несколько дней, и Фройхен напал на превосходную историю. Случилась она примерно семьдесят лет назад, и подробности её со временем менялись, пока из них не вышла местная грубоватая легенда. Главным героем в ней выступал человек, которого местные радостно именовали «ниггер Дэн». На самом деле этого человека звали Дэниел Уильямс, он был рабом из Джорджии, а в такую глушь забрался, потому что прослышал, что чем дальше на север заходишь, тем свободнее становишься. К сожалению, не успел Уильямс прибыть в Северную Канаду, как его обманом снова поработили – на сей раз Компания Гудзонова залива. Положение его стало немногим лучше, чем в Джорджии. Сообразив, что с ним сделали, он завязал перестрелку, а потом убежал в леса, где и поселился на много лет, питаясь чем придётся и иногда встречая коренных американцев. Те, однако, относились к нему с подозрением. Уильямс был ревностный христианин и всё пытался обратить их в свою веру, иногда и насильно: являлся к ним в поселение с Библией в одной руке и с винтовкой в другой. Он так рвался донести до них слово Божье, что даже попытался купить у французского торговца, иногда посещавшего эти места, крестильные одежды. Торговец в какой-то момент сообщил о происках Уильямса канадским властям (его по-прежнему разыскивали после той перестрелки). Уильямса изловили, поспешно судили и казнили.

Фройхен, хотя и прожил в Северной Канаде не один год, никогда такой истории не слышал. Она напомнила ему людей вроде Джона Брауна, подверженных крайностям. Уильямс не был ни героем, ни злодеем: он был одновременно и террористом, и мессией, и борцом за свободу, и беглецом от закона. «Серее» истории не придумаешь – как раз такие любил Фройхен. Только вот этот сюжет совсем не сочетался с изначальной идеей Фройхена выставить Компанию Гудзонова залива в выгодном свете – идеей, на которую согласилась MGM. Но Фройхен уже загорелся: в истории Уильямса он увидел новый взгляд на темы, которые исследовал в ранних своих романах. Смерть Уильямса он рассматривал как притчу о недопонимании и неправедном суде, а самого Уильямса – как многопланового, далёкого от идеала персонажа.

Благодаря этой истории Фройхену выпал бы шанс исследовать другую тему, которая взволновала его после приезда в США, – положение афроамериканцев и наследие рабства. Фройхен отлично видел, как скверно обращаются с афроамериканцами у них на родине, и, скорее всего, проводил сравнения с несправедливым отношением, от которого страдали инуиты. В письмах Рокуэллу Кенту, видному гражданскому активисту, Фройхен жаловался на американское государство, которое не всегда вело себя справедливо. Он надеялся использовать историю Дэниела Уильямса, чтобы изобличить несправедливость и вдохновить зрителей на перемены. Весь остаток своей командировки в Канаду Фройхен искал дополнительные сведения об этом человеке, роясь в архивах Компании Гудзонова залива, Королевской канадской конной полиции, судебных архивах старых военных постов. Кроме того, он опрашивал местных жителей.

Во время долгой поездки на поезде обратно в Лос-Анджелес Фройхен и Нельсон работали над идеями для сценария. Нельсон, которому наказали работать «по-голливудски» и Фройхена держать в тех же рамках, старался не отходить от желания MGM сделать фильм прежде всего о Компании Гудзонова залива и Королевской канадской конной полиции. Однако Фройхена полностью захватила история Дэниела Уильямса. Она прочно засела у него в голове, и он даже думал писать роман на её основе. Его захватывала «одиссея раба, который, в попытке обрести истинную свободу, на которую, как он считал, имел полное право, столкнулся с суровой реальностью свободного мира». Кто знает, вдруг по такой книге однажды и фильм снимут!

Когда сценаристы вернулись в Лос-Анджелес, Мэнниксу не терпелось увидеть результат их работы, и он звонил в сценарный отдел дважды в день, спрашивая, когда они будут готовы. Фройхен и Нельсон работали «лихорадочно», как выражался Фройхен, и наконец первый набросок сценария попал в нетерпеливые руки Мэнникса. Однако Мэнникс, несмотря на нетерпение, не прочёл сценарий сразу. Видимо, у него появились другие, более срочные дела, например короткий отпуск в Мексике, где проходили бега. Фройхен донимал начальника напоминаниями, но не мог добиться от него ничего, кроме «подождите, пока у меня руки дойдут». Фройхен попал в бесконечную карусель из капризов и раздражения, без которой не обходится производство ни одного голливудского фильма.

Пока Фройхен тщетно ждал ответа от Мэнникса, до него дошли плохие вести из Дании. Фермер, который управлял Энехойе, решил уволиться. Петер и Магдалене, обсудив эту проблему, решили, что она на какое-то время вернётся на остров и всё там уладит. В её отсутствие Фройхен должен будет экономить, так что придётся переезжать в квартиру поменьше и потеснее.

В день переезда Фройхена вызвали в MGM. Он полагал, что с ним хотят обсудить будущий фильм, но, когда он добрался до офиса, атмосфера там стояла напряжённая. Оказалось, что бухгалтеры киностудии, находящиеся в Нью-Йорке, свели кое-какие цифры и постановили, что фильм выходит слишком дорогим и никогда не окупится. «Мои страхи перед таинственными людьми в Нью-Йорке, которые обладали властью одобрить или не одобрить любой голливудский проект, скоро оправдались», – писал об этом решении С. М. Нельсон. Разумеется, проект положили на полку не только из-за финансов. Можно вообразить, с каким лицом продюсеры читали сценарий Фройхена и представляли, что за причудливую картину им состряпает этот человек. Уж точно не такую, которая отвечала бы блестящему идеалу «доброго, чистого фильма» Луиса Майера.

На этом дурные новости не закончились: Фройхену объявили, что контракт с ним продлевать не будут. Не то чтобы его увольняли: ему всё ещё будут платить за продвижение международного выпуска «Эскимоса», но в его услугах как сценариста пока не нуждаются, тем более что фильм о Гудзоновом заливе не получается. И разумеется, с ним не обрывают контакты, он по-прежнему сможет предлагать проекты – просто ему перестанут платить зарплату. Главы студии пытались оправдать своё решение, заявляя, что для фильмов вроде «Эскимоса» больше «нет ниши на рынке». Это была наглая ложь: ниши для таких фильмов всегда найдутся. Но так или иначе, увольнение из MGM означало, что Фройхену придётся возвращаться в Данию.

Дурная весть, не говоря уже о бестактности, с которой её сообщили, тяжело задела Фройхена. Студия обошлась с ним равнодушно, подобно оленю, который ломает старый рог о камень и уходит прочь, не оглядываясь. В мемуарах Фройхен притворялся, что тогда обрадовался: теперь у него будет больше свободы; но обман легко разглядеть, учитывая, сколько яда Фройхен выливает на киноиндустрию несколькими строками позже. Подобно многим голливудским мемуаристам того времени, Фройхен выплёскивал злость и обиду, едко критикуя индустрию за поверхностность и бессодержательность. Когда-то он искренне радовался, что поселится в Лос-Анджелесе, а теперь казалось, «что жизнь здесь замерла». «Одни и те же люди повторяют одно и то же, некоторым повезло оказаться на вершине, а остальные несчастны и разочарованы», – писал он. Голливуд подчинялся жестокой иерархии, и из творческих типов вроде Фройхена «выжимали идеи, как сок из лимона, а в остатке – куча денег для них и ничего для тебя».

Получив от Фройхена телеграмму о его увольнении, Магдалене расстроилась, что ей уже не пожить в Калифорнии. Она всё ещё была на Энехойе, улаживая дела, и всё вокруг явственно напоминало, почему сельская жизнь ей так отвратительна. Магдалене заявила, что, приведя ферму в порядок, она переезжает в Нью-Йорк, с мужем или без него. Отношения их зашли в тупик. Пока шли съёмки «Эскимоса» на Аляске и Фройхен пытался переспать с местными инуитками, Магдалене завела роман с учителем танцев – «каким-то греком», как его именовал Фройхен в письме другу – и встречалась с другими поклонниками. Обычно ни Петер, ни Магдалене не возражали против романов на стороне, но последние несколько случаев раздражали Фройхена больше обычного. О причинах он не говорил, но переписка того времени указывает, что ему было одиноко; к тому же наверняка повлияли неудачи в Голливуде.

Надеясь прочистить голову, Фройхен решил, что отправится на своём стареньком драндулете в спонтанную поездку по Штатам, а потом уже поплывёт в Данию. Федеральных трасс тогда ещё не существовало, так что Фройхену предстоял сложный маршрут из узких пустынных шоссе и просёлочных дорог, где придётся часто останавливаться, чтобы спрашивать дорогу. Если не считать радио в машине, Фройхен остался без связи с внешним миром: он ехал под ослепительным небом пустыни, запасался бензином на заправках и болтал с их работниками, питался в придорожных кафе, где подавали угольно-чёрный кофе и толстые куски пирога.

О чём думал Фройхен в эти долгие одинокие часы, проведённые в дороге? Переписка его свидетельствует, что ему часто приходили мысли о неминуемой смерти. «Я теперь старик», – писал он Кенту. Несмотря на то что Фройхену исполнилось всего 47 лет, люди тогда умирали раньше, так что цифра эта значила для него не то же самое, что для нас. А может быть, он просто разыгрывал трагедию. Так или иначе, впереди у него ещё оставались годы, но он уже был в таком возрасте, когда большинство исследователей почивают на лаврах. Возможно, об этом он и думал, что самое крупное его достижение последних лет – «Эскимос» – едва не провалился в прокате.

Если Фройхен и правда много думал о прошлом, он, без сомнения, вспоминал Кнуда Расмуссена. Годом ранее он получил весть, что друг его болен, страдает от лихорадки, головных болей, слабости и головокружения. Впервые эти симптомы появились, когда Расмуссен работал над фильмом в Гренландии, и его немедленно отправили к врачам в Копенгаген. Через несколько недель у него нашли редкую форму ботулизма, который развился от ферментированного мяса, столь обожаемого Расмуссеном. 21 декабря 1933 года Кнуд Расмуссен умер от осложнений гриппа и пневмонии, в возрасте 54 лет.

«Мир опустел без него», – написал Фройхен. Газеты всего мира печатали некрологи на смерть Расмуссена, превознося его работу по документированию культуры инуитов, которая, если бы не он, бесследно затерялась бы в веках. Но самый трогательный некролог написал Фройхен: бросив работу над романами, он тут же сел писать книгу, посвящённую другу, под названием «Я плавал с Расмуссеном». Посвящение в ней гласило: «Кнуд Расмуссен умер. Над гробом его горюют – горюют по всему миру. Но никогда не приходилось и не приходится горевать теперь о его делах, которые он всегда вёл открыто и честно. Мне вспоминаются строки из эскимосской песни, которую он однажды перевёл для меня. Эта песня о недавно ушедшем: Что дорога путника через снег твоя жизнь была. Ты оставил за собой чистый след, без ям и рытвин».

Книга Фройхена не только отдавала дань его дружбе с Расмуссеном, но и славила дух приключений, который свёл их вместе. Возможно, тот же дух – беспечности, импульсивности, готовности ко всему – подсказал Фройхену подобрать по дороге незнакомого автостопщика. Когда тот устроился на сиденье в его машине, Фройхен выяснил, что автостопщик бежит от полиции. Но Фройхен не испугался – напротив, пришёл в восторг от шанса снова играть с опасностями, как в былые времена. Всякий раз, когда они проезжали какой-нибудь город, автостопщик ложился на заднее сиденье, чтобы его не заметили. Ночи они проводили не в битком набитых мотелях, а в одиноких хижинах. Возможно, этот случайный товарищ помог Фройхену избавиться от одиночества. Они говорили и говорили, и Фройхен наслушался басен об Аль Капоне и других знаменитых гангстерах того времени. (Кто был этот человек, Фройхен так и не раскрыл, а называл его просто «добрый приятель».) Можно вообразить, как они соревнуются, кто расскажет самую невероятную историю, и сочиняют на ходу.

Наконец настало время случайным знакомым расставаться. И хотя они подружились, Фройхен всё равно перед разлукой проверил свой багаж, не украл ли что его попутчик. Заметив это, автостопщик обиделся: «Разве стал бы я красть у друга!»

40. «Странные, независимые люди»

Добравшись до Нью-Йорка, Фройхен получил интригующую депешу от MGM. В студии интересовались, не желает ли он отправиться на Аляску и поискать сюжеты для фильма о колонизации долины Матануска-Суситна. Как же его бесило это свойство Голливуда: сегодня тебя увольняют, а завтра опять зовут работать. Фройхен неделю подождал уточнений и в итоге выяснил, что этот предполагаемый фильм, как и многие другие, всё-таки пошёл на полку. Теперь студия хотела, чтобы он поступил, как договаривались раньше: вернулся в Европу и работал там на премьерах «Эскимоса».

Парижская премьера была назначена на февраль 1934 года. С Фройхеном поехала Магдалене, которая пришла в восторг от возможности посетить этот модный город, а также Пипалук: она не виделась с отцом с тех пор, как он уехал в Лос-Анджелес. В вечер премьеры Фройхен шёл по красной дорожке, одетый в белый смокинг: предполагалось, что это напомнит посетителям об Арктике, но вместо этого Фройхен, со своей бородой и протезом, выглядел как снежный человек. Сохранились фотографии, как Фройхен, расхаживая в таком смехотворном наряде, подходит знакомиться с парижскими знаменитостями, явившимися на пышную премьеру.

Несмотря на блеск этого события, Париж сам по себе охватывали напряжение и тревога. Политический кризис в Германии перекинулся и на Францию, и начались протесты правых против левоцентричного премьер-министра Эдуара Даладье. 6 февраля во время жестоких протестов погибли 16 человек, и через несколько дней, когда началась премьера «Эскимоса», город ещё лихорадило. После сеанса Фройхен не пошёл на последующие вечеринки и вернулся к себе в номер, чтобы избежать накалённой обстановки. Жена и дочь, однако, пребывали в относительно хорошем настроении. Петера забавляло, как Магдалене дурит голову одному репортёру, рассказывая, будто бы ездила с мужем во все его арктические экспедиции. Оказалось, она горазда разыгрывать людей не хуже, чем сам Фройхен.

Хоть Фройхен и любил на людях представлять себя эдаким бывалым исследователем, роскошь шоу-бизнеса манила его. Теперь он тоже был знаменитость – и наслаждался вниманием, хоть и нарочно притворялся, будто ему оно докучает. Его новая кинокарьера подарила ему многих друзей по обе стороны Атлантики. Примерно в эти годы в гостевой книге Энехойе часто появлялись такие громкие имена, как Уилл Роджерс, Том Микс, Поль Робсон и Карл Бриссон.

Бывали на Энехойе и люди, имена которых не заносили в гостевую книгу. В апреле 1934 года, встревоженный подъёмом нацизма, Фройхен стал укрывать у себя на ферме беженцев из Германии, как евреев, так и просто политических диссидентов. Они жили на Энехойе, пока не находили себе постоянного пристанища. За год до этого Нильс Бор, друг детства Фройхена, теперь обладатель Нобелевской премии по физике за квантовую теорию, основал Датский комитет по поддержке беженцев – работников умственного труда: эта организация помогала немецким учёным, многие из которых были евреями, бежать в другие страны, в основном в Швецию, Англию, Канаду и США. Вскоре появились и другие формы сопротивления, и Фройхен принимал участие в некоторых (они с Бором не были особенно близки, но иногда виделись). Большинство гостей Фройхена бежали из Германии на борту неприметных рыболовецких судов. Фройхен на моторной лодке «Ярлн» выходил в воды между Данией и Германией и встречал их. Спрятав беглецов под брезентом, Фройхен возвращался к себе на остров и принимал их там, пока другие члены Сопротивления не находили им новое жильё. Инициатива эта со временем только разовьётся.

В августе 1934 года Фройхен отправился в Берлин на премьеру «Эскимоса» – и воочию убедился, какие тяжёлые времена переживала Германия. Адольф Гитлер занимал пост канцлера уже полтора года, и за этот период случился поджог Рейхстага, захват парламента и провозглашение Третьего рейха. Фройхен застал Берлин убранным в красно-бело-чёрные нацистские флаги. В первое же утро в Германии, прибыв в филиал MGM, Фройхен столкнулся с секретаршей, которая в ужасе бросилась к нему и рассказала, что прошлой ночью за ней гналась целая ватага солдафонов, а потом полицейский пригрозил ей, что арестует за проституцию, если ещё раз увидит её «еврейскую рожу». В тот же день услышал другую историю о нацистских фанатиках, которые сбили с ног престарелого врача-еврея и помочились ему в рот. Несмотря на эти ужасы, студия запретила Фройхену прилюдно критиковать нацистский режим, боясь, что это только усугубит дело. Два из трёх слов в названии Metro-Goldwyn-Mayer были еврейские фамилии, но разве это имело значение сейчас, когда важно было не потерять крупный сегмент европейского рынка!

На самой премьере Фройхена неожиданно представили Лени Рифеншталь, немецкой актрисе и кинорежиссёру, которая в будущем прославится своими пропагандистскими картинами, такими как «Триумф воли». Фройхен до этого не встречался с ней лично, но знал её работу. Год назад она снялась в фильме «S.O.S. Айсберг», где рассказывается о немецкой экспедиции на ледяной щит Гренландии, закончившейся смертью Альфреда Вегенера. Фильм выпустила студия Universal, а натурные съёмки проводились в гренландском Уманаке: Рифеншталь жила практически на съёмочной площадке в палатке. Местные инуиты каждую ночь подглядывали за её ненасытными сексуальными эскападами и позже всё рассказали Фройхену.

Познакомившись, Фройхен и Рифеншталь тут же угодили в толпу репортёров, которые непременно хотели сфотографировать их вместе. Фройхен сначала согласился, но пошёл на попятную, увидев, что в кадр лезет нацистский офицер. Так, чтобы его слышали в толпе, Фройхен заявил, что не желает фотографироваться с людьми, носящими эту форму. Последовал неловкий момент, Фройхена отвели в сторонку и объяснили, что Рифеншталь запрещено появляться на людях без шаперона, потому что, по словам Фройхена, «Гитлер страшно ревнует её». (На самом деле это министр пропаганды Йозеф Геббельс больше всех ревновал Рифеншталь ко всем окружающим мужчинам, а вместе с ним – ещё немало высокопоставленных нацистских чиновников.) Так или иначе, Фройхен стоял на своём: если репортёрам нужна фотография, пускай выбирают между ним и нацистом. Спор уже шёл на повышенных тонах, а это значило – назревает нешуточный конфликт.

И тут Фройхен сделал кое-что импульсивное. Он подхватил Рифеншталь и поднял её в воздух, как когда-то Джин Харлоу на вечеринке у Ван Дайка. После он утверждал, что просто пошутил, что хотел дать фотографам хороший кадр, но в тот момент его шутки не оценили. Большинство присутствующих уставились на него в ужасе, и кто-то тихо сообщил Фройхену, что он рискует прогневать режим, обожающий эту женщину, которую он так бесцеремонно лапает. По словам Фройхена, единственным человеком, которого не напугало происходящее, была Рифеншталь: она игриво рассмеялась и заметила, что «не привыкла, чтобы её подбрасывали в воздух». Фройхену повезло, что она свела всё к шутке.

После премьеры Фройхен должен был отправиться в отель «Эдем» на роскошный приём, который устраивала MGM. Он входил в число почётных гостей и потому с радостью взял с собой Магдалене и Пипалук. Но, явившись на приём, он с неудовольствием обнаружил, что почти половина гостей носят нацистскую форму или повязки со свастикой. Заявив жене и дочери, что сегодня они поужинают в другом месте, Фройхен повернулся и вышел: он по-прежнему не желал якшаться с нацистами.

Слух о поведении Фройхена быстро разлетелся по Берлину. На следующее утро его уведомили, что его больше не хотят видеть в Германии и ему следует немедленно вернуться в Данию. Фройхен с женой и дочерью поспешно собрались и отправились домой на Энехойе.

Вернувшись на свой островок, Фройхен взялся за перо, вкладывая в это все силы. Он не только надеялся получить новый проект фильма – ему нужны были деньги, чтобы покрывать расходы на содержание беженцев, хоть многие из них и старались расплатиться с хозяином, помогая ему на ферме. Как раз в это время Фройхен опубликовал книгу о Кнуде Расмуссене[29], взялся работать над романом под названием «Бриллиантовая королева» о танцовщице кабаре на Аляске, которая становится могущественной хозяйкой борделя. Этот роман Фройхен начал писать ещё в Голливуде и надеялся, что на его основе снимут фильм с Мей Уэст в главной роли: сексапильность этой актрисы отлично подходила для замысла Фройхена, она была знаменита фразочками вроде «Трудно найти хорошего мужчину!» и «Я как салфетка – всё время на чьих-то коленях!». К сожалению, к тому времени, когда Уэст преподнесли идею Фройхена, ей пришлось срочно очищать свой образ: в 1934 году вступил в силу Кодекс Американской ассоциации кинокомпаний, известный как Кодекс Хейза, запрещающий показывать на экране «непристойности». Играть секс-работницу, которая сражается с пьянчугами-старателями, гонит самогон и что там ещё задумал Фройхен, Уэст теперь не пристало. Свободные нравы поколения Фройхена столкнулись с воинствующими поборниками нравственной чистоты.

В октябре в поисках стабильного дохода Петер и Магдалене решили вернуться в Америку. «Эскимос» так громко прокатился по стране, что американцы желали услышать от Фройхена больше историй, и организатор лекций по имени Уильям Фикинс устроил для него длинный тур. К тому же он представил Фройхена новому литературному агенту Сэнфорду Гринбюргеру, который успешно продал издательству Farrar & Rinehart права на публикацию первых мемуаров Фройхена на английском языке: «Приключения в Арктике. Моя жизнь на трескучем Севере». К тому же Гринбюргеру удалось пристроить «Бриллиантовую королеву», которую никто не хотел брать, в журнал Cosmopolitan.

Фройхен по-прежнему любил Данию, свою родину, но здесь, в США, его финансовое будущее казалось светлее. Фройхен не желал отказываться от сельского быта, к которому привык на Энехойе, поэтому поселился в Уэстпорте, Коннектикут, примерно в 80 километрах к северо-востоку от Нью-Йорка. Магдалене, которую сельская жизнь привлекала меньше, большей частью жила в квартире на Манхэттене, а к мужу иногда ездила. По любопытному совпадению, соседом Фройхена в Коннектикуте оказался Уильям МакФи, автор того самого «Капитана порта», который Фройхен тщетно пытался превратить в сценарий. МакФи отлично знал, что Сэм Маркс в MGM регулярно подсовывает его «кирпич» нетерпеливым сценаристам, чтобы они ушли с глаз долой, и был от этого не в восторге.

Дом Фройхена в Коннектикуте был довольно уединённым, но одиноким он себя там не чувствовал. Часто наезжал в гости к Рокуэллу и Френсис Кент, которые жили в паре часов езды, в О-Сейбл-Форкс; а вечера проводил в «Коббовой мельнице», уютном ресторане в соседнем Уэстоне. Там к нему за столиком часто присоединялись другие приметные фигуры той эпохи, которым случалось проездом оказаться в Уэстоне. Особенно Фройхен с удовольствием познакомился с боксёром Джеком Демпси, колумнистом светской хроники Уолтером Уинчеллом, театральным критиком и редактором журнала Джорджем Джином Нейтоном, писателем Эдгаром Ли Мастерсом и актрисой Эвой Ле Гальен, которая тоже была соседкой Фройхена. Фройхену нравилась Америка, он говаривал, что её населяют «странные, независимые люди», которые научили его, что «в наш век в Америке рождается больше оригиналов и гениев, чем когда-либо ещё и в какой-либо другой стране».

Наконец Фройхен обрёл немного покоя во всё менее спокойном мире. Однако долго наслаждаться тишиной было не для него. 30 лет минуло с тех пор, как он впервые ступил на землю Гренландии, и Фройхен желал «как следует отпраздновать» эту дату. Это означало, что он хотел оставить на время сельскую жизнь и размять ноги, снова исследовать мир. Но куда отправиться? Фройхена всегда интересовали джунгли Латинской Америки, они воображались ему полной противоположностью трескучему Северу: любопытно будет сравнить эти две крайности. Летом 1935 года Фройхену представилась такая возможность.

41. «Всегда готов был послужить благому делу»

Поездка Фройхена в Латинскую Америку была частью рекламного тура. Авиакомпания Pan American World Airways как раз недавно запустила новые рейсы на острова Карибского моря, в Центральную и Южную Америку, и Фройхена попросили помочь с продвижением этих направлений. План был таков: Фройхен может лететь куда захочет, не платя за билет ни доллара, а авиакомпания заполучит себе на каждый рейс знаменитого исследователя. Идеальная схема.

Для Фройхена это предложение значило не только шанс повидать части света, которые всегда интересовали его, и пользоваться при этом комфортом, неслыханным для его прежних путешествий. Это ещё и была возможность сходить на премьеры «Эскимоса» в Пуэрто-Рико, Бразилии и Чили. К этому времени Фройхен посмотрел фильм, должно быть, раз сорок, но он хорошо умел изобразить изумление во время самых напряжённых эпизодов и с радостью подыгрывал зрителям, которые видели фильм впервые. Он даже уложил с собой в чемодан фрак для особых случаев, но от долгой дороги и влажной атмосферы тот совсем потерял форму и походил скорее на сморщенный мешок. На премьере в Рио-де-Жанейро один репортёр даже предположил (понадеемся, что в шутку), что одеяние Фройхена – это какой-то эксцентричный «датский национальный костюм».

«Клиперы» Pan American World Airways, как назывались их самолёты, были необыкновенными машинами. В те годы коммерческое авиасообщение только «становилось на крыло», и во многих городах ещё не было аэропортов, так что «клиперы», с их почти корабельным фюзеляжем, приводнялись в ближайшей гавани, словно морские птицы.

То были одни из самых роскошных воздушных судов в истории, построенных для людей, которые привыкли путешествовать первым классом на океанских лайнерах. В самолётах были отдельные каюты и салоны, где пассажиры, разодетые так, словно пришли в оперу, могли свободно общаться. Когда самолёт набирал высоту, радостное бульканье коктейлей в шейкерах смешивалось с гудением двигателей: в воздух поднимались богатые путешественники нового типа.

Публика того времени ещё не привыкла к коммерческим рейсам, поэтому на взлётной полосе часто толкались журналисты: они строчили в блокнотах и пытались хоть одним глазком посмотреть на толстосумов, которые путешествовали таким диковинным образом. В тот день, когда Фройхен прибыл в Майами, чтобы отправиться в латиноамериканское турне, в газете Miami News написали, что в роскошном зале ожидания он сидел вместе с Эрнестом Хемингуэем и Джоном Барримором. Уже в воздухе, когда Фройхен непринуждённо болтал с соседями по салону, его узнал Теодор Рузвельт-младший и пригласил к себе в каюту. Рузвельт объяснил, что как раз недавно прочёл о викингах в Гренландии и, если Фройхен не возражает, хотел бы обсудить это с ним в относительной тишине. Они отправились в каюту Рузвельта побеседовать.

Рузвельт, худой и жилистый, двигался живо и обладал таким же выразительным лицом, как его отец. Подобно отцу, он пошёл в политику. Побывав на Первой мировой войне, Рузвельт-младший стал конгрессменом от штата Нью-Йорк и занимал должность заместителя военно-морского министра. Позже он управлял двумя территориями США, занимая пост генерал-губернатора Филиппин и Пуэрто-Рико: там он самостоятельно выучил испанский и усердно боролся с бедностью региона. Он настаивал, что, будучи республиканцем, проводит совсем другую политику, нежели его родственник Франклин Рузвельт, который в то время был президентом США (размолвка в семье Рузвельт породила некоторые политические противоречия). Сейчас Рузвельт направлялся по делу на Кубу и Гаити, а потом собирался охотиться в Бразилии на тигров. Фройхен, который служил зоологом в пятой Тулевской экспедиции, сообщил ему, что в этой части света вряд ли можно найти тигров, но Рузвельт только усмехнулся и ответил, что сойдут и ягуары.

Когда темы ягуаров и истории викингов себя исчерпали, Рузвельт заговорил о другом. Он сказал Фройхену, что всегда берёт в дорогу четыре книги: три тома Шекспира и Библию. Упоминание Библии увело разговор к теме миссионеров, и Фройхен признал, что не всегда их одобряет. В Гренландии он видел и хороших, и плохих миссионеров. Тогда Рузвельт признал, что у него самого не всё гладко с религией. Несмотря на то что он был протестантом, Рузвельт всегда считал, что лучшие миссионеры – это католики: менее вероятно, что католики, соблазнённые доходом на стороне, забросят миссионерскую работу.

Беседа о миссионерах получилась интересной, многогранной и глубокой – глубже, чем можно ожидать от двоих людей, которые только познакомились. Фройхену нравилось об этом говорить, потому что миссионерство составляло значительную часть колониального наследия, которое всегда интриговало его. Теперь, когда Фройхен путешествовал по Латинской Америке, он надеялся взглянуть на этот вопрос с новой точки зрения – и, возможно, яснее представить себе, какое будущее ждёт колониализм. Шёл 1935 год, и колониальные империи, столь могучие в XIX и даже в начале XX века, теперь дряхлели. Что придёт на их место? Какая система, какие практики? Этот вопрос занимал многих людей, которые пытались разглядеть будущее, которое ждёт планету.

В своих дневниках Фройхен не заботился описывать, как выглядел его багаж: можно вообразить себе, быть может с излишним романтизмом, что он путешествовал со старинным громоздким чемоданом, одним из тех, что пахнут потрёпанной кожей и усыпаны пёстрыми наклейками. Путешествие Фройхена по Латинской Америке было длинным и включало много остановок: Куба, Гаити, Мартиника, Антигуа, Тринидад, Виргинские острова, Пуэрто-Рико, Французская Гвиана, Гватемала, Доминиканская Республика, Бразилия, Уругвай, Аргентина, Чили, Перу, Эквадор, Панама, Гондурас, Коста-Рика, Никарагуа, Сан-Сальвадор и Мексика. В каждом месте он собирался провести по неделе-две и сожалел, что не успеет полностью погрузиться в незнакомую культуру. В отличие от странствий по Гренландии здесь Фройхен был простой турист. Книга, которую он написал по следам своего путешествия, называется «Полёт в Южную Америку» (Flugten til Sydamerika), и в ней иногда попадаются глубокие наблюдения, но есть и слабые места, которые выглядят «под копирку». «Бразильцы – активный народ», – гласит пассаж, напоминающий брошюру турагентства. Фройхен и сам понимал, что книга получилась не ахти какая. «Многое в ней поверхностно», – признавал он.

Настоящий восторг у Фройхена вызвала возможность впервые увидеть столько уголков Латинской Америки именно с воздуха. Первое впечатление о Санто-Доминго – зелёные поля тростника, по которым гуляет ветер, а по краям розовые точки – фламинго. Аргентина предстала бескрайними стадами скота, которые в ужасе разбегались, когда асы Pan American World Airways давали над ними гудок. Чилийские Анды оказались самой грозной горной цепью, какую Фройхен видел, а уж он горы повидал. Но особенно впечатлили Фройхена бразильские джунгли: бескрайний зелёный океан, подёрнутый тонкой дымкой. Фройхен записал, что джунгли, теряющиеся вдали, напомнили ему ледяной щит Гренландии. С высоты проще было разглядеть, что разные экосистемы Земли все связаны между собой, соединены сетью рек, озёр, океанов, ледников, дождей и снега. В своих путевых заметках Фройхен указал: «Чувствуется, как связано между собой всё во вселенной, и вода – это залог благополучия».

С воздуха было лучше видно, как страдает природа от погони человека за «благосостоянием». В Чили, Перу и Боливии разрабатывали недра, в Гондурасе – выращивали бананы, в Бразилии – валили лес. Пролетая над экватором по дороге в Белен, пассажиры отпраздновали это событие, откупорив бутылку шампанского, и даже не задумывались о том, что далеко внизу, под густыми зелёными кронами, люди сплавляют по реке стволы древних деревьев. Для лесозаготовщиков и других бизнесменов Южная Америка была не хрупкой экосистемой, не домом древних народов – это были золотые и серебряные жилы и целые леса бесценного красного дерева.

Фройхен уже некоторое время всё больше и больше беспокоился об окружающей среде. Добыча природных ресурсов в самом деле приносила человечеству материальное богатство и комфорт, но какой ценой? И насколько это вредило самой природе? Ещё в Гренландии друзья-инуиты указывали Фройхену, что мало-помалу меняется погода. Из-за этих перемен изменились и миграционные пути животных, стада измельчали, смена времён года стала странно колебаться. Люди ещё не называли это явление «изменением климата», но уже Фройхен чувствовал, что что-то не так: словно доктор на вызове, замечающий ранние вспышки болезни, которая вот-вот перерастёт в пандемию. В 1931 в интервью New York Times он даже попытался забить тревогу: «Гренландский климат меняется», – заявил он, рассказывая, что теперь стало меньше айсбергов, а киты и тюлени мигрируют дальше на север в поисках холодных вод. Но журналисты Times не придали этим словам значения и не задались вопросом, насколько подобные перемены разрушительны. В то время мало кто понимал, что они означают, и почти никто не предвидел, какие они повлекут за собой бедствия. Журналист Times быстро сменил тему и заговорил о том, что интересовало его намного больше, – об «Эскимосе».

Всюду, где приземлялся самолёт Фройхена, он прикладывал усилия, чтобы не судить местную культуру слишком строго. Однако в Латинской Америке трудно было оставаться беспристрастным, глядя, как порой там обращались с животными. Фройхен, который много охотился на Севере, разделял, однако, соображения инуитов, что нельзя убивать ради развлечения и подвергать живых существ ненужному страданию. В Южной Америке уважения к животным часто не разделяли, и Фройхена это расстраивало.

Почти десять лет назад, в 1926 году, Эрнест Хемингуэй выпустил «И восходит солнце», шедевр художественной литературы, который, среди прочего, романтизировал корриду, вид спорта, который испанцы привезли в Новый Свет. Лаконичный, красивый слог Хемингуэя прославляет это действо как грубое торжество человека над животным. Но когда Фройхену впервые довелось увидеть корриду в Мехико, он испытал только отвращение. Зачем так жестоко обращаться с животным, которое очевидно чувствует боль?! Хемингуэя в корриде интересовал человек: его проворство, его искусство довести быка до медленной смерти. Фройхен же не мог не поставить себя на место быка. Могучих животных держали взаперти, дезориентировали, приводили в исступление – и вдруг выпускали на арену, залитую ослепительным светом и оглушающими криками пьяных зрителей. Последнее, что бык видит в своей жизни, – ряженые, которые пляшут вокруг него со своими плащами и тыкают десятками маленьких клинков, пока бык не падёт без сил. «Когда наконец кажется, что воля и мужество быка сломлены, входит тореадор со своей саблей», – записал расстроенный Фройхен. В этом зрелище он не нашёл ничего, кроме жестокости.

Хуже были только петушиные бои на Гаити. Фройхену совсем не понравилось смотреть, как петухи пытаются сорваться с привязи, настолько возбуждённые, «будто это они здесь хозяева». Потом петухов снимали с привязи и бросали в маленькую яму в земле. Там они дрались до смерти, а зеваки собирались вокруг, кричали и делали ставки, проигрывая свои зарплаты. Когда бойня заканчивалась, победителя сажали в корзину, наполненную сеном, и помещали рядом с огнём: «чтобы пропотел и успокоился». Выигрывали в этом мерзком спорте только букмекеры.

Фройхен не желал смотреть на страдания животных, но желал видеть животных у себя на столе. Самое любопытное блюдо ему подавали во Французской Гвиане, где он встречался с представителями народности сарамакка – потомками беглых африканских рабов, которые, вырвавшись на свободу, основали независимые поселения в чаще джунглей. (Сарамакка живо интересовали лингвистов, потому что говорили на креольском, который соединил в себе английский, португальский и несколько африканских языков и при этом на них мало походил.) Когда Фройхен с проводниками добрались наконец до деревни сарамакка, их встретили несколько женщин: те выстроились вокруг металлической бочки с логотипом нефтяной корпорации Standard Oil. Бочка была полна супа, а под ней ревело пламя. Серая поверхность супа кипела, иногда наверх всплывали то куски змеи, то рыбы, то неизвестного мяса. Фройхену даже показалось, будто на поверхность всплыл «младенец», и его охватил мгновенный ужас, но тут он понял, что на самом деле это была побритая обезьянка. Оказалось, что варёная обезьянья кожа в этих местах считалась деликатесом – но отведать её Фройхену не удалось: вскоре хозяева попросили гостей уйти восвояси. Эта упущенная возможность присоединилась ко многим, о которых Фройхен жалел, желая получить менее «поверхностные» впечатления от своей головокружительной поездки.

Знакомство Фройхена с латиноамериканской кухней проходило неровно. Гондурасские бананы ему очень понравились, как и кофе в Коста-Рике, но вот бразильские сероголовые воробьи в супе с полентой оказались «так себе» – зато Фройхена удивило, что бразильцы выдумали три способа есть апельсины (какие именно, он, увы, не уточнил). Одним из любимых его кулинарных опытов стал гватемальский мате. Его потребление сопровождалось специальным ритуалом: люди садились в круг, и напиток передавали друг другу. После того как каждый делал по глотку, люди делились друг с другом мудростями. Если честно, сам напиток Фройхену не понравился, он был горький и отдавал землёй, но беседа за чашкой мате выдалась захватывающая.

В путешествии по Латинской Америке Фройхена часто сопровождали официальные лица: то представитель авиакомпании, то работник MGM, то местный чиновник – и все они руководили его программой. Эти же люди обычно бронировали ему номер в отеле – неизменно в самой богатой части города, где были мраморные вестибюли, а багаж носили одетые в форму коридорные. Но Фройхену, который втайне наслаждался роскошью, всё-таки не нравилось так путешествовать, потому что во всех столицах мира богатые районы выглядели одинаково. «Все отели похожи друг на друга, а в них – всё то же обслуживание, всё та же еда», – жаловался Фройхен. Едва выпадал шанс улизнуть, он отправлялся в те части города, где жили простые люди.

Низенькие дома в этих районах были построены в основном из шлакоблоков и располагались у пристани, где из баров и кафешек доносилась музыка, иногда раздавались выстрелы или разбивалась о бордюр бутылка. Фройхен любил посещать такие места, прикинувшись бедствующим матросом в поисках работы: с помощью такого маскарада он надеялся расположить людей к себе и услышать от них захватывающие истории, которые потом станут романами.

Как-то вечером Фройхен забрёл в район красных фонарей в панамском Кристобале и, примостившись на скамейке, стал наблюдать за окружением. Неподалёку от него на порогах домов виднелись чёрные силуэты женщин, в спины которым бил бледный жёлтый свет; они зазывали случайных моряков и солдат. Одна из женщин – «напуганная негритяночка», как охарактеризовал её Фройхен, – стояла не на пороге, а на улице и тщетно пыталась привлечь клиента. По ней можно было понять, что ей достаётся жёстче, чем остальным, и Фройхен заинтересовался её историей. Подозвал и предложил уплатить полную таксу, если она просто посидит рядом и поговорит с ним. Женщина пожаловалась, что два дня не ела ничего, кроме манго, и Фройхен предложил отвести её в ресторан. Та с радостью согласилась, хоть и с трудом верила, что Фройхену не стыдно показаться в ресторане с кем-то вроде неё.

За столом женщина говорила с Фройхеном по-английски, которому, видимо, научилась от моряков. Фройхен сначала дал ей лет сорок, но потом с изумлением узнал, что ей всего восемнадцать и шесть из этих восемнадцати лет она работает проституткой. Женщина рассказала, каково это. Часто солдаты, проходящие через город, нанимали её для игры, которую называли «Без света». Играли в неё так: её, единственную чернокожую женщину, и ещё группу проституток собирали в комнате, где была кромешная темнота. Потом солдаты входили в комнату и на ощупь хватали случайную женщину. После того как каждый солдат получал что хотел, зажигали свет – и тот, кому досталась чернокожая, платил за всех. Клиенты женщины иногда приходили в такую ярость, что избивали её.

Фройхена потрясло, с каким равнодушием она об этом рассказывает, как её невинность невольно изобличает чудовищную жестокость, которой была полна её жизнь. Больше всего из клиентов, сказала она, ей нравились белые бизнесмены, которым просто интересно переспать с чернокожей. Часто они хотели жёсткого секса, потому что думали, что она такова по природе. Она была благодарна, что после они не избивали её, как это делали моряки.

Когда женщина закончила рассказ, Фройхен дрогнул: он получил намного больше, чем предполагал. Но самый грустный момент вечера наступил в конце. Женщина попыталась отплатить Фройхену за его маленький добрый поступок единственной валютой, которая у неё была. Когда тот отказался, она обиделась, что Фройхен «не принял её благодарности в обмен за ужин». Однако она уже дала ему нечто намного более ценное – рассказала свою историю.

В каждой латиноамериканской стране, которую посещал Фройхен, он старался вникнуть в местную политику. Нередко он становился свидетелем беспорядков, напомнивших ему истории о дедушке, которые он слышал в детстве: о том самом дедушке, который, по семейной легенде, был когда-то наёмником и двойным агентом в Латинской Америке. «Дедушка мой всегда готов был послужить на благое дело, – писал Фройхен, – и обладал таким большим сердцем, что легко вмещал в него больше одного». Да и сам Фройхен, пытаясь разобраться в местных политических конфликтах, с трудом мог отдать свои симпатии только одной стороне – хотя, наверное, совсем по другим соображениям.

Если говорить о политическом климате, больше всего Фройхена впечатлила Коста-Рика. Тогдашний президент страны Рикардо Хименес Ореамуно занимал свой пост уже три срока, и каждый раз его избирали без особенной драмы, а три его предшественника все были живы и наслаждались спокойным существованием. Фройхен также нашёл примечательным, что трудно было отличить друг от друга главные враждующие партии: все они, казалось, старались понравиться массам, а не угодить небольшим радикальным группам. Большинство политологов вряд ли поставили бы Фройхена в один ряд с Джоном Локом или Стюартом Миллсом, но его мнение, что лучшая политика – скучная политика, может быть небезынтересным для современности.

Кроме местной политики, Фройхена интересовало и то, какое наследие оставили после себя разные колониальные державы. Испания, Франция, Италия, Дания, Нидерланды, Англия, США – это ещё не все страны, чьи флаги в разное время развевались над землями Латинской Америки. Иногда эти флаги сменяли друг друга. В начале поездки Фройхен успел побеседовать с Рузвельтом и о том, как Дания продала Датскую Вест-Индию Соединённым Штатам: эту территорию после переименовали в Американские Виргинские острова. Штаты купили Датскую Вест-Индию в 1917 году, заплатив за неё 25 миллионов долларов, с целью помешать Германии захватить их и оттуда атаковать Панамский канал. Теперь, пошутил Рузвельт, он жалеет, что нельзя продать острова обратно: они слишком малы для сельского хозяйства или крупной промышленности.

Фройхен мало написал о следе датского колониализма в Латинской Америке, разве что отметил, что странно видеть в этой солнечной стране среди пальм датские дома, двускатная крыша которых рассчитана на снежные зимы. Гораздо больше его интересовали территориальные аппетиты США, державы намного более могущественной: да и Фройхен много времени проводил в Штатах.

Фройхена удивляло, как яростно США настаивают, что колониальной державой не являются, хотя это очевидно было неправдой. Как и в случае Дании и Гренландии, отношения американской метрополии с колониями (или «территориями», как эвфемистично называло их американское правительство) были сложными, имели и плюсы и минусы. Особенно любопытен Фройхену был случай Гаити, который Америка оккупировала в 1915–1934 годах: то есть прошёл всего год с тех пор, как американцы ушли оттуда. Занимали они остров по двум причинам. Во-первых, президент Вудро Вильсон беспокоился, что на острове случится антиамериканский переворот. Во-вторых, во время Первой мировой войны Вильсон замечал, что на Гаити высаживаются немцы, и подозревал, что вскоре они вознамерятся нарушить доктрину Монро, давнюю декларацию США, противодействующую колониальной политике Европы в Западном полушарии. Оккупировав Гаити, американское правительство принялось строить инфраструктуру: прокладывать дороги, возводить мосты, чинить ирригационные каналы. Были построены новые больницы, школы и другие общественные здания, в том числе сельскохозяйственный колледж, который очень понравился Фройхену.

Но сколько бы плюсов ни было у американской оккупации, Фройхен ясно видел, что многие жители Гаити от неё не в восторге. Некоторые богатые гаитяне приветствовали её, указывая, какой «прогресс» она принесла, но рабочий класс справедливо возмущался, что американцы постоянно угоняли их на работы и толком не платили. Но и богачи, и бедняки сходились в том, что оккупанты относились к ним как к людям низшей расы. Фройхена это очень расстраивало: Америка, построенная на таких благородных идеалах, достигшая таких высот, одновременно в упор не видела собственных недостатков и потому не могла по-настоящему принести миру пользу. «Странно, что страна, где так много говорят о культуре и правах человека, ведёт себя так скверно, – писал Фройхен. – Она никак не может избавиться от страха перед цветными народами – и однажды ей это аукнется».

Подобные размышления, зачастую вовлекавшие расовый вопрос, всё чаще занимали Фройхена, пока он путешествовал по Латинской Америке. История Дэниела Уильямса не шла у него из головы: Фройхен на время отложил её, отвлёкшись на другие дела, в том числе на эту поездку, но общая тема этой истории по-прежнему интересовала его.

Из всех болезненных проблем, которые приходили Фройхену на ум во время его тура, больше всего его беспокоило растущее влияние нацистов в этих краях. Он удивлялся, как часто слышит в столицах немецкую речь, и возмущался, что многие дипломаты и бизнесмены носят на лацкане пиджака свастику. Иногда он не мог сдержать гнева: так, например, в Парамарибо он схлестнулся с человеком, который заявил, что Гитлера будто бы послал Господь, чтобы вывести Германию к свету. Подобные инциденты всё больше указывали, что мир движется к великой катастрофе. Конечно, технический прогресс придавал современности величия – взять хотя бы роскошные «клиперы», на которых летал Фройхен, – но всем этим достижениям было не под силу скрыть недуги, поразившие планету. Пока Фройхен жил безоблачной жизнью, путешествуя по миру и делая наблюдения, – но вскоре этот знакомый ему мир безвозвратно изменится.

Часть пятая

Не здесь – на Белом Севере лежат кости твои.

И ты, бесстрашная морская душа,

Отправился теперь в плавание, что всех счастливей, —

И не ведёт оно к Земным Полюсам.

Лорд Альфред Теннисон. Эпитафия контр-адмиралу сэру Джону Франклину, исследователю Арктики

42. «Когда со всем этим будет покончено»

В 1936 году Фройхену исполнилось 50 лет. Он всё ещё был лёгок на подъём и строил планы на будущее, но годы уже брали своё: они проредили его волосы, как садовник – непокорные сорняки; и сил у Фройхена становилось всё меньше. Оставшуюся энергию он большей частью вкладывал в деятельность по привлечению внимания к общественным проблемам, используя свою относительную известность. Никого, а уж тем более Фройхена не удивляло, что проблемами он занимался самыми разными и неожиданными.

Взять, например, его растущую симпатию к животным: и это несмотря на неимоверное их количество, подстреленных им в свое время на охоте. Фройхен не слишком походил на человека, у которого сердце кровью обливается, но суровая наружность его была обманчива. Фройхен не просто содрогался от воспоминаний о корриде и петушиных боях, описывая свои чувства в «Полёте в Южную Америку»: он отрицательно относился к фуа-гра, деликатесу, который изготавливают, запихнув гусю в глотку резиновую трубку и насильно раскармливая его, пока печень птицы не становится мягкой, как масло, и не подаётся на стол богатеям. Фройхен считал, что деликатес не стоит такой жестокости, и в 1936 году он организовал успешные протесты против производства фуа-гра в Дании. Покончив с туром лекций в США, он вернулся на родину, и в Politiken вышли несколько его статей против фуа-гра, что только укрепило его позицию.

Кроме боя с фуа-гра, Фройхен ратовал за права писателей и в ходе успешной кампании убедил датское правительство создать Программу публичного проката: из этого фонда платили писателям всякий раз, когда их книги попадали в публичные библиотеки. Кроме того, Фройхен поддерживал датских спортсменов, которые хотели бойкотировать летние Олимпийские игры 1936 года, после того как Гитлер запретил евреям в них участвовать. К сожалению, эта инициатива не увенчалась успехом. Фройхен всё больше презирал гитлеровский режим, который называл «насилием против морали и человеческого достоинства».

Тем временем поток беженцев на Энехойе не прекращался. Известно, что Фройхен попросил помощи в их переселении у датского Министерства юстиции, однако, кроме этих нескольких писем, о его работе с беженцами сохранилось очень мало свидетельств. Вероятно, потому, что длинный бумажный след лишь повредил бы Фройхену и его гостям. Фройхен иногда встречал среди беженцев своих знакомых – например, Эрвина Магнуса, который переводил его книги на немецкий, – но в основном беженцев описывал как толпу неизвестных людей, которые появлялись и исчезали, отправившись на поиски стабильной и безопасной жизни. В одном Фройхен, однако, вдаётся в подробности: он пишет о чрезвычайном разнообразии политических взглядов среди его гостей. Они все ненавидели Гитлера, но в остальном зачастую совсем не сходились. Фройхен вспоминает, как сидел за обедом и наблюдал, как «собачатся» между собой шестеро товарищей по несчастью с очень разными позициями: троцкисты, сталинисты, демократы, социалисты…

Фройхен всё чаще высказывался против Гитлера, и поползли слухи, что на самом деле он еврей. За этим не стояло никакого немецкого заговора с целью очернить его: оказалось, что зачастую слухи распускает сам Фройхен, который иногда назывался евреем в знак солидарности, чтобы показать себя союзником угнетённой группы. По словам дочери Фройхена Пипалук, если при её отце кто-то позволял себе антисемитские выражения, Фройхен вызывающе отвечал, что он сам еврей, таким образом обезоруживая собеседника. Фройхен мало об этом писал, но представление о том, что он еврей, особенно укоренилось в США: он часто подсовывал эту идею местным газетам. В интервью Jewish Daily Bulletin, например, разговаривая с репортёром о запрете своих книг в Германии, Фройхен назвался «иудеем». Репортёр, услышав это, пришёл в восторг и написал так: «Этот человек, это живое воплощение всего, что мы ассоциируем с викингами, – на самом деле еврей, пожалуй, самый уникальный из ныне живущих».

Фройхен и правда был уникален – но евреем не являлся. Евреи же с радостью принимали его как своего, не ведая, что он их обманывает.

Вражда Фройхена с нацистским режимом особенно обострилась, когда начались общественные дебаты о строительстве концентрационных лагерей: Германия отрицала, что строит их. Фройхен же располагал показаниями свидетелей – беженцев, которых он укрывал, и те говорили об обратном. Выступая на конференции художников в Копенгагене, Фройхен, тщательно скрывая свои источники, публично призывал Германию ответить на обвинения. Вызов принял профессор Фредерик Домс, немецкий литературовед, который, будучи членом Нордического общества, приехал на конференцию в надежде укрепить связи Германии со скандинавскими странами. Домс сказал, что на территории страны нет ни единого концентрационного лагеря. Тогда Фройхен поднял ставки: он попросил Домса помочь ему организовать делегацию скандинавских писателей, которые отправились бы в Германию и осмотрели бы места, где, по свидетельствам, лагеря расположены. Скандинавские писатели должны будут свободно передвигаться по стране – и немецкое правительство не должно будет чинить им препятствия. Удивительно, но Домс согласился – хотя был ли он хоть сколько-нибудь влиятелен в немецком правительстве, сказать трудно.

Кроме Фройхена, в писательскую делегацию вошли исландец Тове Кьярваль и швед Юсеф Чельгрен. Они составили список мест, которые хотели бы посетить, и перечислили имена политических заключённых, с которыми желали побеседовать: в них входил Эрнст Тельман, председатель ЦК Коммунистической партии Германии.

Прибыв в Германию, писателям не терпелось начать расследование. Но, к сожалению, оказалось, что Домс не выполнил обещанного. Литераторов не пустили ни в одно место из списка и отказали во всех встречах, в том числе с политическими группами и чиновниками. Раздосадованные скандинавы выражали свой протест маленькими актами неповиновения. Всякий раз, как кто-то приветствовал их агрессивным «Heil Hitler!», они спокойно отвечали традиционным «Guten Tag» («Добрый день»), прямо выражая неуважение к режиму. Как-то раз их остановили и спросили, почему они не отвечают как положено, и на это Кьярвал сказал, что вроде бы слыхал о каком-то Гитлере, но толком не знает, кто это такой. Не мог бы их собеседник уточнить? Подобным поведением литераторы отнюдь не добивались уважения немцев, да и не стремились к этому.

Поездка длилась уже несколько дней, и делегация прибыла в издательство Safari Verlag, где выпускались книги Фройхена. С самим издательством Фройхен всегда ладил, но недавно всё его руководство сместили и на его место посадили членов нацистской партии. Новое начальство отчитало Фройхена за неприемлемое поведение: разве удивительно, что его книги запретили! а издательству теперь терпеть убытки. Фройхен, которого эти убытки тоже коснулись, согласился отправиться в Имперское Министерство народного просвещения и пропаганды, которое возглавлял Йозеф Геббельс, и прояснить вопрос лично. Возможно, Фройхен найдёт нужные слова – не нарушая своих этических принципов, – которые вернут его книги в магазины. К тому же если доход от немецкого рынка к нему вернётся, использовать его для помощи беженцам будет настоящим плевком в лицо режиму.

Прибыв в министерство, делегаты вынуждены были прождать в приёмной три часа (забавно отметить, что в MGM Фройхену когда-то пришлось прождать вдвое дольше). Наконец к ним вышел некий доктор Хове и пригласил к себе в кабинет. Хове, неожиданно обходительный и вежливый человек, положил на стол папку, содержащую информацию о Фройхене. Открыв её, он пробежался по нескольким интервью, которые Фройхен давал разным немецким газетам. В большинстве, заметил Хове, Фройхен критиковал рейх, а однажды и вовсе назвал Гитлера «слизняком». Но всё это легко забудется: Фройхену стоит только подписать заявление, признающее, что он ошибался. Такие же заявления Хове приготовил для Кьярваля и Юсефа Чельгрена, чтобы и те смогли отказаться от всей своей критики нацистского режима.

Литераторы и не думали подписывать эти бумаги – вместо этого они попросили показать им концентрационные лагеря: ведь за этим они сюда и приехали! Такой ответ Хове не желал слышать. С мрачным лицом он обратился к Фройхену и спросил: как ему понравится, если в Германии сожгут все его книги? Более 8000 библиотек по всей стране держат их сейчас на полках: получается много книг!

Фройхен не дрогнул. Он ответил, что верит: однажды многочисленные его книги будут продаваться по всей Германии – «когда со всем этим будет покончено». Это был намёк, что нацизму осталось недолго.

Дразнить такого человека, как Хове, было всё равно что шагать по сухой траве с факелом в руках. Растеряв всю свою обходительность, Хове резко спросил Фройхена:

– «Покончено»? Что вы хотите этим сказать?

– Такой человек, как Гитлер, долго не продержится, и как только к власти придут разумные, порядочные люди…

Фройхен не успел договорить: Хове вскочил со стула. Ударив кулаками по столу, он разразился криком: если в течение суток делегаты не покинут Германию, все трое получат отличную возможность ознакомиться с концлагерями – изнутри!

Литераторы на мгновение замерли в шоке, переваривая услышанное. Может, Хове и блефовал, а может – и нет. Так или иначе, на следующий день делегаты покинули страну. Становилось всё более понятно, что борьбу за справедливость в Германии им, иностранцам, придётся начать за её пределами. И делать это должны не литераторы, а армия и флот. В данном случае пословица «словом можно спасти» не действовала.

43. «Неужели оно того стоит?»

Вернувшись из Германии, Фройхен ощутил острую нужду в деньгах. Самый большой книжный рынок в Европе был теперь для него закрыт, а расходы на Энехойе всё возрастали. Положение уже было таким отчаянным, что Фройхен даже предложил свою кандидатуру на пост директора кинотеатра в Накскове, ближайшем городе. Трудно представить, что Фройхену понравилось бы такое тихое существование, но в эти времена он и правда искал более спокойной жизни. Было бы славно делить любовь к кино с соседями, устраивать для них кинофестивали, вести их с фонарём к их местам по тёмному кинозалу… Такой занятный человек был Фройхен: неутомимый искатель приключений, иногда он так же неутомимо искал покоя и предсказуемости. Например, однажды он думал стать пастухом в Южной Гренландии – а теперь представлял себя директором провинциального кинотеатра.

К сожалению, замысел этот не удался. Дания в те годы требовала от владельцев кинотеатров получать специальные лицензии, которые трудно было добыть, – и Фройхена опять отпугнула бюрократия и бумажная волокита. Кроме того, даже если бы Фройхен устроился на работу, его непременно отвлекли бы две интересные возможности, которые выпали ему как раз в это время.

Первая явилась в виде приглашения на девять месяцев отправиться в Советский Союз и поездить по стране, в том числе посетить приполярную Сибирь. Предложение было тем более заманчивое, что семье Фройхена разрешалось отправиться с ним всюду, кроме Сибири: Сибирь, с её трудовыми лагерями, строго охранялась от иностранцев. Для Фройхена делалось исключение, потому что Москва рассчитывала, что он положительно отзовётся о стране в своих записках. Разумеется, к Фройхену будет приставлен наблюдатель, а путешествовать он будет по строго отведённому маршруту. Предложение было с двойным дном, но Фройхен всё же принял его не задумываясь. Книгу по мотивам поездки он легко напечатает – и в итоге действительно напечатал «Сибирские приключения» (Sibiriske Eventyr), – к тому же ему любопытно было посмотреть, как изменился СССР с его последней поездки в 1928 году. Что за новшества принесла с собой сталинская первая пятилетка?

Второй помехой карьере директора кинотеатра была небольшая работа в США. Оказалось, что американцы взахлёб читают его англоязычные мемуары «Арктическое приключение». «Петер Фройхен – полярный исследователь, на фоне которого разрекламированные любимцы наших издательств – сущие бой-скауты», – твердил восхищённый критик в нью-йоркской Daily News. Пользуясь восхищением прессы, американский агент Фройхена устроил ему тур лекций на целую осень 1936 года. Лекции не только дадут Фройхену хорошие деньги, но и позволят отправиться в США Магдалене: супруги смогут поправить отношения в стране, которая им обоим нравится. Фройхен снова злился на Магдалене: она, к его недовольству, совсем не интересовалась его книгами, зачастую даже не читала их. Трудно сказать, с чего взял Фройхен, что их отношения поправятся, если Магдалене отправится с ним на лекции, превозносящие те самые книги. Отношения их подчинялись загадочным правилам.

Не успел начаться тур, как на горизонте появилась фигура из давнего прошлого – и на Фройхена подали в суд за клевету. Истцом оказался доктор Фредерик Кук: он заявлял, что мемуары Фройхена, где тот описывал свою роль в разоблачении полярной мистификации 1909 года, наносят вред исследовательской репутации Кука. Несмотря на то что всерьёз Кука не принимал уже никто, кроме горстки сомневающихся, американец требовал компенсации в 150 000 долларов. Скорее всего, Кука гнала не забота о собственной репутации, а отчаянная нужда в деньгах. После полярной полемики все отвернулись от него, и Кук покатился по наклонной плоскости. Он оступался снова и снова, пока в 1923 году не угодил за решётку почти на 15 лет (после срок снизили до семи) за участие в мошеннической рекламной кампании в нефтяной сфере. Когда «Арктическое приключение» начало улетать с полок, Кук, вероятно, увидел в этом шанс поправить своё положение. Фройхен ответил, что с радостью увидит Кука в суде только из искушения узнать, как это Кук намеревается вытрясти из него столь крупную сумму денег. Расходы на Энехойе никуда не делись, и денег у Фройхена было немного.

Стоило Фройхену дать отпор, как Кук тут же пошёл на попятную. Через три года, получив от президента Франклина Рузвельта помилование за свои нефтяные махинации, Фредерик Кук умер от кровоизлияния в мозг. Его печальная судьба служила уроком всем путешественникам: тех, кто поступает нечестно, в исследовательском сообществе ждёт позор и бесславие.

Избавившись от судебного преследования, Фройхен заключил контракт на новые мемуары, которые назывались «Сплошное приключение»: сколько же книг может написать один человек, в заглавии которых будет содержаться слово «приключение»! Начать работу над мемуарами Фройхен собирался ещё в Штатах, в тиши и покое сельского Коннектикута, устроившись в любимой «Коббовой мельнице», – но этой осенью у него совсем не хватало времени. А уже пора было возвращаться в Европу – готовиться к поездке в Советский Союз.

Как только Фройхен прибыл в СССР, ему предложили новое приключение. Не хочет ли он присоединиться к Сигизмунду Леваневскому, пионеру дальних рейсов, в перелёте из Москвы на Аляску? Разумеется, Фройхен хотел! Маршрут Леваневского проходил над Северным полюсом, и Фройхен наконец увидел бы эту заветную географическую точку в Северном Ледовитом океане, которая манила многие поколения исследователей. К тому же Фройхен не отказался бы приобщиться к большому достижению в области гражданского авиасообщения: Леваневский тестировал маршрут, по которому в дальнейшем, быть может, смогут перевозить почту, грузы, пассажиров.

Увы, предложение скоро отозвали, потому что Леваневский забеспокоился о лишнем грузе на борту самолёта. Было время, когда полярный опыт Фройхена ценили очень высоко, – а теперь он оказался «лишним грузом».

Однако Фройхену повезло, что его не взяли в полёт. 13 августа 1937 года в Москве получили от Леваневского сигнал SOS, а потом, когда самолёт уже миновал Северный полюс, связь с ним прервалась. Пока шла поездка, Фройхен пристально следил за поисками лётчика, беспокоясь за его судьбу, которую чуть не разделил с ним.

Фройхен с радостью узнал, что поисками руководит его друг сэр Хьюберт Уилкинс: кто, если не он, сумеет отыскать Леваневского! В те годы Уилкинс уже слыл одним из самых выдающихся пилотов в мире: потому правительство СССР и отправило ему телеграмму в Нью-Йорк с просьбой о помощи. С первой их встречи на банкете Фройхен и Уилкинс встречались и переписывались. Во время путешествия Фройхена по Южной Америке друзья провели вместе некоторое время, наткнувшись друг на друга в приморской Антофагасте в Чили. Уилкинс как раз недавно вернулся из воздушной картографической экспедиции в Антарктику.

В следующие семь месяцев – с сентября 1937 года по март 1938 года – Уилкинс совершил один из самых выдающихся подвигов в истории полярной авиации. Он хоть и не нашёл Леваневского, но покрыл более 64 000 километров неисследованного Ледовитого океана. Часто он летал в полной темноте, по одним приборам, и только иногда ориентиром ему служил слабый серебристый отблеск луны на морском льду. Бесчисленное множество раз Уилкинс с экипажем едва не погибли и на аэродром возвращались с почти пустым баком[30].

Однако самым удивительным в спасательной экспедиции Уилкинса был даже не его потрясающий пилотаж. Самым удивительным были эксперименты, которыми он занимался в свободное время. Эксперименты эти, хоть и формально научные, от науки всё же отклонялись далеко – и служили отличным примером, какими родственными душами были Уилкинс и Фройхен. Их обоих интересовали вещи, которые считались несостоятельными – или, во всяком случае, слишком эксцентричными. Оба обладали широким взглядом и исследовали подобные вещи, несмотря на спорные общественные устои, запреты и предубеждения. Можно сказать, что оба исследователя руководствовались одним и тем же девизом: почему бы нет!

Фройхена эта порывистость приводила к разным приключениям, в том числе к сексуальным эскападам, которые не раз вызывали общественное осуждение. Уилкинса же захватила тема экстрасенсорного восприятия – так называемого шестого чувства, ЭСВ, подразумевающего телепатию, телекинез и другие парапсихические способности. Именно с ними он экспериментировал, пока работал в России.

Уилкинс заинтересовался ЭСВ ещё в детстве, пока рос в австралийской глуши: там он водил дружбу с соседями-аборигенами. Эти люди, по его словам, нередко знали о событиях, «происходивших за много километров, далеко за пределами слуха и зрения». Они словно умели общаться с людьми на какой-то специальной частоте – или использовали какую-то часть мозга, к которой большинство людей не нашли доступа. Повзрослев и ещё больше увлёкшись ЭСВ, Уилкинс встретился с Артуром Конан Дойлом, который, кроме «Записок о Шерлоке Холмсе», был знаменит и своим интересом к телепатии и спиритизму. Через Дойла Уилкинс вошёл в оживлённое сообщество ясновидцев и стал регулярно посещать сеансы паранормального. (Фройхен, которого также интриговали ритуалы, которые он видел в Арктике, разделял его интерес.) Пообщавшись с друзьями-ясновидцами, Уилкинс теперь подозревал, что ещё на заре человечества люди обладали ЭСВ, но не знали, как получить доступ к этим способностям. Как говорил Уилкинс, «возможно, Адам и Ева общались, передавая мысли на расстоянии, а глубокий смысл слов Змея потерялся в вульгарной устной речи и не дошёл до Евы».

После того как Москва попросила Уилкинса помочь разыскать Леваневского, друг лётчика по имени Гарольд Шерман, сам увлекавшийся ЭСВ, предложил ему использовать поисковую операцию, чтобы опробовать их идеи на практике[31]. Критики ЭСВ давно называли всё это «фантастикой», и друзья хотели получить доказательства своим убеждениям.

«Фантастика, говорите? Это вряд ли!» – возражал Уилкинс. Для такого исследователя, как он, неудивительно было гнаться за всё новыми и новыми горизонтами, штурмовать одну из последних тайн на планете – человеческий мозг, раз уж географические открытия уходили в прошлое. Надо сказать, что идея начать исследовать человеческий разум получала всё больше поддержки в кругах исследователей – впрочем, только на их периферии. Незадолго до смерти Фредерик Кук даже встречался с Уилкинсом, чтобы обсудить ЭСВ. Во время встречи Кук указал на собственный череп и сказал: «Вот какую территорию нам больше всего необходимо исследовать». Потом он постучал себя по вискам: «Вот здесь, за глазами, между ушей. Когда человечество до конца изучит мозг, настанет конец войнам».

Эксперименты Уилкинса в России выглядели так: три ночи в неделю в назначенное время он делал получасовой перерыв в поисках. Как следует сосредоточившись, он пытался «передать» собственные мысли Гарольду Шерману, который жил в Нью-Йорке на Риверсайд-Драйв. У себя в кабинете он гасил свет и пытался «воспринять» мысли Уилкинса, записывая всё, что приходило ему на ум в эти получасовые сессии. Когда тридцать минут истекали, Шерман запечатывал свои записи в конверт и посылал независимому лицу (доктору Гарднеру Мёрфи, психологу, который работал в Колумбийском университете), чтобы потом сличить с дневником Уилкинса. Чтобы исключить мошенничество, за методологией Шермана всегда наблюдали свидетели. Один из таких свидетелей, доктор Александр Эдмунд Рональд Страт-Гордон, высоко оценил ход эксперимента. «За многие годы исследований ментальных и психических способностей по всему миру никогда я не видел такой ясности и такой точности телепатической связи, как у Гарольда Шермана», – восхищался он.

Позже, когда записи Шермана и Уилкинса сличили, обнаружилось, что целых 60 % их мыслей совпадало. Многие поверили, что телепатия и правда существует, хотя оставалось и много скептиков. Уилкинс и Шерман позже выпустили книгу о своём исследовании под названием «Через расстояния: удивительное приключение в мире психического», которая со временем стала культовой. «Мы, возможно, и не доказали, что телепатическая связь между двумя людьми на расстоянии – это бесспорный факт, – писал Уилкинс, – однако лично я очень счастлив, что мне довелось участвовать в этом эксперименте. Считаю, что мы определённо доказали, что предмет безусловно достоин дальнейших исследований».

Эксперименты Уилкинса вывели на свет ещё один факт жизни исследователя, которому уделяли мало внимания. Между тем факт этот справедлив был и для Фройхена, и для Расмуссена, и для Пири, и для Шеклтона – для любого путешественника, который надолго разлучался с родными и близкими. Пока Уилкинс отсутствовал, жена его, бывшая звезда Бродвея Сюзанна Беннет, места себе не находила от тревоги: она боялась, что муж «слепо рискнёт жизнью в борьбе с непреодолимой преградой и присоединится к тем многим мученикам, которые положили себя на алтарь коварной богини Арктики». Страх Сюзанны был так велик, что она заговорила о нём во время своей речи по радио: пользуясь случаем, она задала вопрос, на который затруднились бы ответить многие мужья и отцы-путешественники: «Неужели оно того стоит?»

Следя время от времени за работой Уилкинса, Фройхен тем временем путешествовал по России. Он быстро выяснил, что о стране можно узнать чрезвычайно много, просто наблюдая за местными поездами. Несмотря на заявления советского правительства, что пролетарская революция положила конец классовым различиям, железные дороги говорили об обратном. В то время как в Дании или США существовали два класса вагонов, первый и второй, в СССР их было аж четыре (пять, если считать тюремный, который иногда прицепляли к составу). Пассажиры первого класса располагались в комфортабельных вагонах-ресторанах, где мебель была обита роскошным красным бархатом. Пассажиры второго класса ехали в вагонах поскромнее, где сиденья были отделаны практичной серой тканью. Пассажиры третьего класса сидели в обшарпанных вагонах на деревянных полках без какой-либо обивки. Наконец, пассажирам четвёртого класса доставались пустые грузовые вагоны с соломенными матрасами на полу. Фройхен замечал, что пассажиров этого четвёртого класса часто бросали на обочине, когда им нужно было пересесть на другой поезд. Ожидание затягивалось на дни, и путешественникам приходилось разводить костры, чтобы согреться, а время они коротали, сгрудившись у огня и распевая грустные песни.

«Настоящее равенство и братство!» – саркастически заметил Фройхен. В Советском Союзе государство активно продвигало идею, что труд – залог свободы человека, но свободой в стране и не пахло – скорее наоборот. Когда-то Фройхен с оптимизмом принимал советские идеи, но во время этой поездки оптимизм его всё таял и таял. Разумеется, к капитализму он тоже относился скептически, но то немногое, что он успел повидать в Советском Союзе времён второй пятилетки, не внушало ему больших надежд и на советский коммунизм. Если в России и правда наступил золотой век, считал Фройхен, то это был золотой век очередей: в привокзальные кассы, в булочные, в официальные учреждения, которые правили жизнью простых граждан железной бюрократической рукой. То был золотой век бараков, в которых общие ванные комнаты были оснащены такими крохотными ванночками, что в них едва помещались дети, не говоря о взрослых.

Настоящую Россию Фройхен видел только мельком, только издалека. Наблюдатель, которого к нему приставили, по имени Николай Бегичев, строго следил, чтобы Фройхен посещал только положенные места. Фройхену Бегичев лично нравился, но в своих записках он отзывался о русском спутнике в основном с отстранённым весельем. Бегичев просто выполнял свою работу, пусть та и казалась Фройхену абсурдной. Зачем приглашать человека смотреть страну, если вы не разрешаете ему ходить где вздумается?

Наконец поезд Фройхена поехал по Сибири. Он слышал, что здесь расположены трудовые лагеря, но Бегичев постарался, чтобы иностранный гость ничего подобного не увидел. Вместо этого Фройхен увидел, как он саркастично выразился, «рай», населённый трудолюбивыми, улыбчивыми людьми. Он, однако, старался унять свой сарказм: из «Сибирских приключений» явствует, что он не доверяет коммунизму, но левой политике в общем сочувствует. В остальном же книга эта, подобно «Полёту в Южную Америку», читается как травелог и затрагивает многие темы: музыку, костюмы, быт, в том числе такие мелочи, как устройство туалетов в каждом городе (зависит от города) и удобство кроватей (тоже по-разному). Как и всегда, Фройхен много внимания уделяет местной кухне. Здесь он заявляет, что терпеть не может огурцы и что «квас в Советском Союзе – всё равно что печёная фасоль в Северной Канаде и на Аляске».

Фройхен писал, что сибирские просторы – это едва ли не самое прекрасное, что он когда-либо видел: тучные поля, блестящая чёрная почва, великолепные леса. Но в отличие от прошлой поездки в Россию, теперь он чаще замечал, как страдает окружающая среда. Великие реки на его глазах «задыхались от сплавляемого леса»: Фройхен использовал лексику, указывающую, что и здесь природу душат. Всё заметнее было влияние человека на девственные прежде леса, хотя это влияние пока мало кого волновало. Небольшая группа советских учёных недавно обнаружила, что средние температуры последнее время растут, но это их только обрадовало, а не насторожило. Учёные предположили, что таяние ледников откроет северные морские пути через Арктику – и добыча природных ресурсов в Сибири подешевеет. Для них это был повод для торжества, а не беспокойства.

Самая долгожданная остановка на маршруте Фройхена была в Провидениях, посёлке на северо-восточной оконечности России, где прямо за Беринговым проливом начиналась Аляска. Для Фройхена это было «самым привлекательным местом в Сибири, потому что единственные эскимосы в СССР жили именно здесь» [32]. Во время пятой Тулевской экспедиции Кнуд Расмуссен попытался организовать встречу с этими инуитами, но советское правительство запретило ему въезд в страну. Фройхену было любопытно взглянуть, как живётся инуитам при советской власти, и сравнить их быт с бытом их собратьев в Гренландии и Северной Америке.

Фройхен отправился в Провидения из Тикси, маленького посёлка на берегу моря Лаптевых, на борту корабля «Молотов». «Никогда мне не доводилось переживать такого ужасного полярного плавания», – написал он в дневнике. Путь затрудняли льдины, сильные шторма и советская бюрократия. Люди постоянно поскальзывались на обледенелой палубе и падали за борт; капитану вечно приходилось сидеть сложа руки, ожидая распоряжений из Москвы или Якутска; а экипажу то и дело приходилось бросать работу, чтобы помочь другим судам, терпящим бедствие. Во время одной такой спасательной операции на глазах Фройхена разорвало пополам человека, который оказался зажат между двумя кораблями, когда волны столкнули их друг с другом.

Вдобавок ко всем этим ужасам Фройхен почти всю дорогу просидел без интересного чтения. К счастью, через некоторое время он разыскал целую стопку старых номеров американского журнала Cosmopolitan, которые капитану «Молотова» подарил капитан «Красина», приобретя их во время краткой остановки на «Аляске». В то время Cosmopolitan в основном был известен тем, что печатал прозу.

Когда Фройхен добрался до посёлка Провидения, инуиты вышли встречать его целой толпой. Они прослышали, что к ним едет белый человек, который будто бы свободно разговаривает на их языке (на самом деле это был другой диалект, но Фройхен и инуиты всё равно поняли друг друга без особого труда). Фройхену не терпелось с ними познакомиться, но, к сожалению, у него на то было всего два дня, потому что у «Молотова» были строгие распоряжения, взяв на борт новый груз, следовать обратно на запад.

Увы, краткий визит к инуитам не дал Фройхену обширных сведений об их жизни: в «Сибирских приключениях» им отведена всего лишь скудная страница. Большая часть наблюдений Фройхена касается религии. Подобно гренландским инуитам, местные жители были обращены в христианство в конце XIX – начале XX века. Однако потом к власти пришли атеисты-большевики, немало церквей было разрушено, и многие инуиты вернулись к своим старым верованиям. Миссионеры же, которые внезапно лишились работы, тоже местами приняли местные обычаи и присоединились к инуитскому сообществу. Вот и всё, что Фройхен сумел записать: за два дня он мог изучить местных инуитов только поверхностно.

Судьба инуитов в СССР, со всеми её подробностями, вряд ли входила в программу, одобренную Москвой для Фройхена. При Сталине, в системе, где все должны были мыслить одинаково и верить в одно и то же, маргинальным коренным культурам не нашлось места. Да и разве можно учить классовой борьбе общество, изначально бесклассовое? Усилия СССР подчинить себе коренные народы были беспорядочными и жестокими. «Приказать кочевникам: довольно бродить. Садись на землю!..» – говорилось в одном официальном документе[33]. Ярким примером антинаучной отсталости, которую так старался искоренить Сталин, сделали шаманов. Иногда их брали на борт самолёта, говорили им: «Считаешь, что умеешь летать? Ну, давай!» – и выталкивали из кабины. Подробнее об этих зверствах стоит написать в специальной книге, тем более что о самых страшных преступлениях очень долго не было известно[34].

На визите в Провидения поездка Фройхена в Сибирь закончилась. Настало время возвращаться в Москву – через едва ли не десяток часовых поясов.

Со времени, когда Фройхен в последний раз бывал в Москве, минуло десять лет. Приближаясь к этому мегаполису, сначала видишь деревни, потом малоэтажный пригород, потом первые многоквартирные дома, бульвары и монументальные строения – каждое другого больше. Здесь, в Москве, казалось, что первая пятилетка увенчалась успехом. На Красной площади на фасаде крепких, хотя, на вкус Фройхена, и не самых красивых зданий висели огромные портреты Сталина. Недалеко высился многоквартирный комплекс с правильными геометричными дворами, где люди сидели за шахматными столами – подарком от государства. Шахматы служили совершенствованию народа, и никто их не крал, потому что, как понял Фройхен, за кражу грозило жесточайшее наказание. Из России вышли одни из лучших шахматистов в мире.

На Красной площади Фройхен видел парад, который назвал «одним из самых зрелищных» в его жизни. Солдаты носили оливково-зелёную форму и маршировали идеально ровными рядами. Во время воздушной части парада с целой эскадрильи самолётов выпрыгнули более тысячи парашютистов и поплыли по воздуху все одновременно, словно снежинки. Пока Фройхен глядел на них разинув рот, переводчик его заметил: «Советская Россия поистине непобедима». Зрелище было и правда впечатляющее – но также оно служило напоминанием, сколько природных ресурсов и талантов люди вкладывают в войну.

Германия тоже наращивала военную мощь, и от этой мощи бежали тысячи, поэтому на Энехойе всегда было людно. Парад напомнил Фройхену, что он нужен там, дома. Вернувшись и выпустив книгу о Сибири, он должен будет заработать достаточно денег, чтобы хотя бы поддерживать свой остров в целости и сохранности, пока остальной мир трещит по швам.

44. «Остаток жизни я проведу в странствиях»

Лето 1938 года Фройхен провёл на Энехойе, и часто за его столом сидели беженцы. Одни уезжали, другие приезжали, и лица вокруг постоянно менялись. Иногда Фройхен даже не знал их по имени, а если и узнавал, не был уверен, настоящими ли именами ему назвались: люди, бегущие от геноцида, предпочитают анонимность. Кормило их всех его перо, как выражался Фройхен. Он гордился своей работой, однако всё равно беспокоился о деньгах: конечно, писатель он был довольно успешный – но всё же ему было далеко до Хемингуэя. «В те годы мы жили как на вулкане», – вспоминал он. Нужно было обязательно найти новый источник заработка.

Кое-что у Фройхена наклёвывалось, что-то более перспективное, что-то менее. «Сибирские приключения» пока не вышли: первый набросок он сделал ещё в России, коротая время в поездах, – но трудно было сказать, хорошо ли они будут продаваться, особенно учитывая, что его изгнали с немецкого книжного рынка. Оставались ещё вторые англоязычные мемуары, «Сплошное приключение», которое иногда приносило «столь отчаянно необходимые гонорары», – однако желательно было получать больше. В январе того же года Фройхен ездил с туром лекций в Великобританию и побывал в сорока городах, но поездка выдалась не такой прибыльной, как он рассчитывал. Прошла только половина лекций, а 12 марта Германия аннексировала Австрию, и зрители Фройхена в большинстве сидели по домам и слушали новости по радио, а не ходили на его выступления. Поездка Фройхена разочаровала, хотя было в ней и радостное: с ним ездила Пипалук. Она часто присоединялась к нему в путешествиях – когда могла, и Фройхен всегда радовался её обществу. Несмотря на его разъезды, отец и дочь поддерживали тёплую переписку и очень сблизились. Теперь Фройхен помногу писал родным, когда уезжал. Мекусак всё ещё учился в Рёдбюгорде, спецшколе, где за ним ухаживали. Состояние его ухудшилось.

После тура по Великобритании Фройхен ненадолго заехал в Лапландию, чтобы сыграть злодея в шведском фильме Midnattssolens son («Сын полуночного солнца»). Это принесло ему небольшой заработок, но и этого не хватало. К сожалению, летом на Энехойе финансовая ситуация только ухудшилась: от засухи погибли посевы, а львиную долю скота сморил ящур. В сентябре он сумел организовать новый тур лекций по Англии, но события в Германии снова помешали ему собирать полные залы. 30 сентября случился мюнхенский сговор: Великобритания, Франция и Италия сдали Германии Судетскую область, часть Чехословакии – несмотря на то, что прежде подписывали пакты, это предотвращающие. Германская угроза всё наступала, и англичане снова не желали ходить на лекции, они оставались дома и слушали новости. Фройхен вернулся на Энехойе в возрастающей тревоге.

Осень выдалась беспокойной. Почти каждое утро Фройхен вставал в четыре часа и подолгу гулял. В темноте, под шёпот прибоя, он шагал через дюны и островки сорной травы, и в тишине его разум успокаивался. Прогулки эти помогали Фройхену вернуть какую-то внутреннюю уверенность, заново восхититься «чудесами природы, увидеть, как вокруг неизменно кипит жизнь». Он возвращался домой, едва светало – и наступал новый день. Каждое утро он надеялся на нежданную удачу: беженцы под его кровом зависели от его достатка.

Удача наконец посетила Фройхена в январе 1939 года. Возвращаясь домой со своей длинной прогулки, Фройхен узнал, что пришла телеграмма. Адресантом был Сэм Маркс из MGM, бывший босс Фройхена. Теперь Маркс работал в Columbia Pictures и интересовался, не желает ли Фройхен помочь ему с одним фильмом. Предложение это было более чем кстати: по сравнению с работой в кино его авторские гонорары казались мелочью на дне кармана. Если всё устроится, эти деньги помогут многим людям – да и сама тема фильма увлекала Фройхена!

Сэм Маркс хотел поручить Фройхену изучить биографию Альфреда Нобеля, шведского бизнесмена, того самого, который изобрёл динамит и учредил Нобелевскую премию. Если Фройхен согласен, пусть отправляется в Стокгольм и начнёт работу как можно скорее.

Фройхен отлично подходил для этой задачи. Жизненный путь Нобеля напоминал его собственную извилистую дорогу, на которой всегда было место шутке. Нобель был настоящей белой вороной: его сложную личность и причудливое поведение было не ухватить одной краткой биографической справкой, и в этом было что-то очень привлекательное и человеческое. О Нобеле можно было написать хоть десять разных сценариев, очень разных и одинаково справедливых, – и останется материала ещё на десяток.

Прибыв в Стокгольм, Фройхен начал работу, назначив встречу основателю фонда Нобеля Рагнару Сольману. Это был высокий, серьёзный швед с величавой лысой головой и свисающими суровыми усами. В 1896 году Сольман исполнил волю Нобеля и взял под свою ответственность сложное наследие промышленника. Встретив Фройхена на пороге, Сольман сразу перешёл к делу и пустился в объяснения, какая драматичная у Нобеля была жизнь. Потом он показал Фройхену массивные архивы Нобеля, болтая без умолку о том, какие эксцентричные причуды у него бывали. Например, сообщил Сольман, среди уймы личных проектов у Нобеля был замысел вывести квадратные деревья, от которых было бы меньше отходов на лесопилке. К сожалению, гигантский капитал, который он вложил в это предприятие, не оправдал себя: экспериментальные деревья вечно получались с круглыми, а не квадратными стволами.

Кроме странной ботанической инженерии, Фройхена в Нобеле заинтересовал его призыв к миру во всём мире – очень актуальная тема для каждого в 1939 году. Нобель не всегда был пацифистом: он долго производил оружие и лишь позже внезапно изменил свои взгляды. Писатель во Фройхене сразу увидел потенциал для прекрасной арки персонажа – да ещё и с элементом «из грязи в князи». Нобель родился в 1833 году в бедной семье, побывал и инженером, и изобретателем, и химиком, и бизнесменом, за всю жизнь получил около 355 патентов, свободно говорил на шести языках. Работая в металлургии, Нобель заинтересовался взрывчатыми веществами и безопасным производством нитроглицерина – этот интерес привёл к изобретению динамита. Несмотря на то что динамит большей частью используют в коммерческих целях, например на строительстве, разрешительный потенциал его отлично подходит для производства оружия и боеприпасов. Это был грязный бизнес, но деньги в нём водились колоссальные, и Нобель не мог удержаться. Он лично основал почти 90 фабрик по производству боеприпасов.

Откровение снизошло на Нобеля в 1888 году, после смерти брата Людвига. Тогда некоторые газеты по ошибке напечатали некрологи в его собственную честь, и Альфред ясно представил себе, кем он останется в истории. Заголовки не красили его персону: «Умер торговец смертью…» в ужасе и отвращении Нобель решил, что не желает такого наследия. Детей у него не было, жены тоже (хотя личной жизни Нобеля тоже хватило бы на несколько сценариев), а поскольку братья его сами стали богатыми и успешными бизнесменами, Нобель решил, что всё своё состояние пустит на установление мира – основал фонд, который носит его имя. Через год, в 1896 году, Альфред Нобель скончался.

Получалась вдохновляющая история о гениальном одиночке, история о раскаянии и искуплении. Многие труды Нобеля нанесли человечеству вред – но, поняв, как ошибался, Нобель усердно трудился, чтобы исправить это. Скептики заявляли, что он просто хочет отмыться от грязного наследия, и опровергнуть это трудно – но разве знали эти скептики, что творилось у Нобеля в душе? Если раскаяние его искреннее, разве не правильно простить его? Как бы то ни было, как раз такие сложные вопросы делали жизнь Нобеля отличным сюжетом для фильма. История его внушала надежду, что агрессор может свернуть с пути убийств и жестокости и выбрать себе лучшую судьбу. Об этом всегда было важно говорить, но более всего – в 1939 году.

Закончив исследования, Фройхен вернулся на Энехойе и засел за сценарий. Этого от него не требовалось, но Фройхен всё равно хотел написать сценарий сам. Правда, приходилось отбиваться от других сценаристов, которые подбирались к проекту. Фройхен подавал Марксу идеи одну за другой, но тот никак не мог решить, какой хочет видеть эту историю. Стоит ли изображать Нобеля великим филантропом – или, может, сделать фильм патриотической драмой на случай, если США вступят в войну? Фройхен говорил, что может написать любую точку зрения, но Маркс ни на одной не мог остановиться. Фройхена эти колебания раздражали. Если уж его наймут писать сценарий, он рассчитывает заниматься этим в Голливуде, где и он, и его родные будут в относительной безопасности. Без сомнений, Фройхен боялся за своих детей-инуитов, которым несдобровать в Европе, захваченной Гитлером. В конце концов фильм о Нобеле вылетел в ту же трубу, что и фильм о Гудзоновом заливе. Columbia так ничего и не утвердила, а Маркс и вовсе вернулся в MGM. Там он мог бы продолжить работу над проектом – но не сделал этого. В следующие несколько лет Маркс выпустит оглушительные хиты «Лесси возвращается домой» и «Сын Лесси»: эти фильмы рассказывали о мужестве умилительной колли, а вовсе не о человеке, который внезапно изменил ход мировой истории. Фройхену тем временем приходилось искать другой способ держать на плаву свой остров и приют для беженцев.

Летом 1939 года Фройхен ждал урожая картофеля, надеясь, что доход с него поправит его финансы. В сентябре ему предложили хорошую таксу – угроза войны всегда поднимает цены, – но тут его постигла досадная неудача: покупатель скрылся, забрав урожай и не заплатив за него. Подавать в суд было бесполезно: 1 сентября Германия вторглась в Польшу, и вся Европа не могла думать ни о чём, кроме войны. Из-за этого вторжения начались перебои с продовольствием, люди кинулись запасаться едой, и почта пришла в хаос: а ведь именно на почту Фройхен полагался, когда речь шла о выплатах по роялти.

Несмотря на то что Дания подписала с Германией пакт о ненападении, надеясь сохранить нейтралитет, страну всё равно лихорадило: пример Польши говорил, что Гитлер не держит своих обещаний. К зиме Фройхен уже выл от стресса: бесконечные расходы, война, беженцы… Магдалене тоже была в расстроенных чувствах, так что сняла квартиру в Копенгагене, чтобы быть ближе к докторам: ещё одна статья расходов.

Наконец пришла пора Фройхену принять одно из сложнейших решений в жизни. Он всегда думал, что проведёт на Энехойе остаток жизни, но остров становился неподъёмным. Да и Магдалене терпеть не могла жить на ферме, а Пипалук и вовсе заявила, что уединённый остров – не место для молодой женщины в расцвете лет. Выбор был очевиден: придётся продать любимый остров. Это не только отнимало у Фройхена его собственные мечты, но и ударяло по беженцам, которые рассчитывали найти на Энехойе временный кров.

Купил остров Сёрен Мадсен, владелец фабрики по производству проводов для ламп. Ферма его не интересовала, но сам тихий остров представлялся ему хорошим местом, куда можно отправлять рабочих в летний отпуск. Они с Фройхеном торговались не одну неделю, и наконец Фройхену удалось выбить цену на 50 % выше, чем он сам заплатил когда-то, – но победителем он себя не чувствовал. Напротив, он чувствовал себя духовно обокраденным. «Энехойе был частью меня, – вспоминал он позже. – Это было единственное место, где я пустил корни. Гренландия и Энехойе – вот где был мой настоящий дом. Остаток жизни я проведу в странствиях».

8 апреля 1940 года Фройхен в последний раз отправился на прогулку по острову. Взобравшись на низкие песчаные дюны и взглянув на неспокойное море, он увидел в холодном проливе немецкие военные суда. Нацисты входили в Данию. От реальности бежать больше было нельзя. «Я знал, что буду сражаться с немцами, как только смогу, – вспоминал он. – На одной ноге меня в армию не приняли бы, но врага можно бить и другим способом».

45. «Я не привык держать язык за зубами»

Немецкая оккупация Дании явилась позором для страны и правительства. Датчане, успокоенные пактом о ненападении, не строили на границе никаких укреплений, не перекрыли дороги. Немцы пришли так быстро, что крохотная датская армия – всего 14 000 солдат – не успела мобилизоваться. Нацисты попросту явились в Данию как к себе домой, даже не запыхавшись, и к обеду всё было кончено. Понимая, что сопротивляться бесполезно, король Кристиан X выступил по радио, попросил народ сохранять спокойствие и по мере возможностей продолжить обычную жизнь. Это был не худший ответный ход, если учесть, какая сила противостояла королю, – и всё же это было унизительно.

Трудно сказать, что стало после вторжения с теми беженцами, что оставались на Энехойе. Можно надеяться, что они сумели добраться до других безопасных мест. Пока развёртывалась немецкая оккупация, Фройхены (Петер, Магдалене и Пипалук) покинули остров и переехали в новый дом – добротный коттедж в Лангкиаргоре, лесистом краю неподалёку от Биркерёда, города под Копенгагеном. Мекусака, которому исполнилось уже 24 года, перевели в Эбберёдгор, специальное учреждение для людей с инвалидностью в Биркерёде. Новое жилище было просторное, удобное, а прилегающие к нему угодья поросли лесами и садами. На вырученные от продажи Энехойе деньги Фройхены даже могли позволить себе горничную, что кажется ненужной роскошью, учитывая, что страну оккупировали нацисты. В давние времена, когда Фройхен жил в иглу, он, может, и посмеялся бы над перспективой нанять горничную – но теперь она была у него даже в военную пору.

Немцы устраивались в Дании, а Фройхен с изумлением видел, как быстро жизнь в стране вернулась к былой норме – или, во всяком случае, к чему-то её напоминающему. Он ожидал хаоса и восстаний, но ничего подобного не произошло. Дания демобилизовала армию и стала отправлять урожаи и промышленную продукцию в Германию – взамен датчанам оставили на удивление много «свободы». В первые дни оккупации Фройхен нечасто видел на улице немецких солдат, и жизнь шла без перебоев: трамваи, например, ходили по расписанию. Со временем немецкое военное присутствие увеличилось, но солдаты на улицах внушали скорее неловкость, чем страх. Дания осталась относительно мирной страной, и туда часто отправляли немецких солдат в качестве поощрения после кровавых боёв в Северной Африке или Греции. Назначение в Данию было всё равно что отпуск, когда можно отдохнуть и расслабиться.

Но за мирным фасадом медленно, но верно росло и крепло датское сопротивление. Хватало и коллаборационистов, как и в других странах, но большинство датчан ненавидели оккупацию. Со временем участились случаи пассивного сопротивления – так называемого den kolde kulder («холодного плеча», то есть холодного приёма). Многие начали прилюдно носить на одежде датскую букву V, символ духа викингов, а по радио теперь часто передавали Пятую симфонию Бетховена, потому что её первые такты походили на букву V в азбуке Морзе (точка-точка-точка-тире). Немецкие офицеры уже не удивлялись, что их скверно обслуживают в ресторанах, а когда они садились в трамвай, многие датчане вставали и выходили. Некоторые нагло высмеивали оккупантов, как, например, один датский комик, которого возмущало, что немецкие офицеры занимают у него на представлениях лучшие места. Помня, что солдаты обязаны вставать на караул всякий раз, как они слышат «Heil Hitler!», как-то раз на сцене он вытянул руку – и по этому знаку все немцы вскочили со стульев. Они стояли, напряжённо буравя взглядом вытянутую руку, а комик тем временем тихо объявил: «Во-от такие сугробы прошлой зимой намело у нас в Копенгагене!»

Случись такие акты неповиновения в Варшавском гетто, нацисты никого бы не пощадили. Но с датчанами они обращались вежливее. Многим нацистам нравились Скандинавские страны, жители которых, конечно, входили в высший эшелон арийской иерархии: даже эрегион этот какое-то время называли «Северной Германией». Фройхен не оставил обширных записей об очарованности нацистов Скандинавией и Арктикой, но это, без сомнения, возмущало его. Многие немецкие общества, по виду чрезвычайно шовинистические и националистические, романтизировали северную культуру. Таковыми были Нордическое общество, Мюнхенский Космический Круг, общество Вагнера в Байройте – многие из таких организаций имели среди своих членов будущих нацистских лидеров. В обществе Туле, учреждённом в 1918 году, состояли идеолог нацизма Альфред Розенберг и будущий заместитель Гитлера Рудольф Гесс. Организации эти распространяли антинаучные теории вроде той, что считала белокурых, голубоглазых ариев уроженцами некоего континента у Северного полюса. Для этих людей Север был притягательным символом, физическим воплощением идеологии, которую так презирал Фройхен. Нацисты встроили Арктику в свои ужасные грёзы о несуществующем арийском прошлом, надругались над образом места, которое для Фройхена воплощало совсем другие идеалы. Арктика для него была землёй свободы, толерантности, освобождения от тисков западного общества.

В те первые дни оккупации Фройхен агрессивно выступал против нацистского режима. Где бы он ни был: на рынке, в трамвае, в кофейне, – всюду он непременно давал знать всем, кто его слышал, что именно он думает о немецкой оккупации. Однажды Фройхен пожаловался на немцев своему другу – и тут друг начал задавать ему острые вопросы: «Как ты думаешь, сколько продлится оккупация? Что ты думаешь о союзе Сталина с Гитлером? По-твоему, победит Германия?»

Фройхен отвечал отважно и задиристо, не упуская ни одного шанса обругать оккупантов. Пока он кипятился, друг тихо слушал его, потом встал, собираясь уходить, и предупредил Фройхена, чтобы тот поменьше болтал: никогда не знаешь, не подслушивают ли враги. Фройхен отвечал, что ему плевать: он выбрал себе сторону и не собирается скрывать это.

Это понятно, заметил его друг, – однако попросил Фройхена задуматься о том, что из-за своей непримиримой позиции он не сможет принести много пользы будущей борьбе. В конце концов, болтун – находка для шпиона. Урок был очевиден: тихие действия скорее помогут делу, чем громкие слова. Этот урок Фройхен так и не выучил, будучи в Гренландии: инуиты часто выражали неудовольствие холодным молчанием.

Провожая глазами своего друга, который уже исчезал в конце улицы, Фройхен понял, что его только что проверял член организованного датского Сопротивления. Пристыженный, он решил больше не высовываться и не привлекать к себе внимания – насколько это было возможно для знаменитого исследователя, которого все узнавали издалека.

Тем же летом 1940 года в коттедж к Фройхену в Лангкиаргоре явились три молодых человека. Во время оккупации не хватало дров для плит, и молодые люди просили у Фройхена разрешения срубить одно из его деревьев. Согласившись, хозяин отправился с ними на задний двор. Проболтав некоторое время, нежданные гости признались, что на самом деле пришли не только за этим. После долгих споров наконец было решено включить Фройхена в деятельность Сопротивления. Если Фройхен согласен, они хотели бы использовать его дом, чтобы укрывать здесь английских десантников, которые приземлялись в этой части страны. Фройхен согласился.

Вскоре прибыл первый английский солдат: парашют свой он закопал у Фройхена в огороде, чтобы его не нашли. За ним появились и другие, и вскоре в угодьях Фройхена уже было похоронено множество парашютов. Иногда их находили соседские женщины – и радовались, что у них теперь появился такой замечательный шёлк на одежду, – однако Фройхен всякий раз вмешивался и убеждал их, что этот очевидно английский шёлк нельзя выкапывать из земли.

Доказав свою надёжность, Фройхен получил новые обязанности. У себя в сарае он теперь хранил амуницию, а дом его служил центром коммуникаций: Фройхен передавал информацию другим членам Сопротивления. Всякий раз, как эти люди появлялись у него на пороге, ни один не называл своего настоящего имени и не болтал по пустякам. Изредка Фройхен подозревал, что к нему явились немецкие шпионы, и в таких случаях он усиленно честил Сопротивление и говорил противоположное тому, во что верил. «За всю жизнь я привык говорить что думаю, не заботясь о последствиях, – вспоминал он. – Я не привык держать язык за зубами, и это очень мешало мне во время войны!» Особенно трудно было сдерживаться во время лекций, которые Фройхен возобновил, когда оккупация установилась окончательно. Лекции, однако, обеспечивали его необходимым доходом и служили прикрытием для передачи сведений. Очень тяжело было помалкивать – но это было к лучшему. Чтобы действовать эффективно, не обязательно трубить об этом на весь свет.

После долгих разговоров с Пипалук Петер и Магдалене разрешили ей уехать из Лангкиаргора и поселиться в Копенгагене. Пипалук уже исполнилось двадцать два года, а в таком возрасте особенно важно знакомиться с людьми: особенно, как считала Магдалене, с молодыми перспективными холостяками. Город для этого подходил намного лучше, чем сонные окраины. Война войной, а жизнь продолжается.

Пипалук заинтересовалась журналистикой, и Фройхен использовал свои связи, чтобы устроить её репортёром: наверняка он гордился, что дочь пошла по его стопам. К сожалению, трудно быть хорошим репортёром, когда газеты контролирует нацистский режим, так что Пипалук вскоре стала искать другие занятия. Вскоре она уже активно участвовала в Сопротивлении, и Фройхен беспокоился, что она становится «скорее не журналисткой, а подпольщицей».

Больше всего Фройхена беспокоило, что Пипалук участвует в публичных нападениях на «подстилок»: таким унизительным словом называли датчанок, которые спали с немецкими солдатами. Этих женщин стыдили и высмеивали, насильно стригли и прогоняли голыми по улицам в качестве предупреждения остальным. Те немецкие солдаты, которым особенно нравились их подруги, иногда вступались за них – и женщинам приходилось только хуже.

Беспокоясь о безопасности дочери, Фройхен через некоторое время сумел уговорить её вернуться в Лангкиаргор. Если она хочет участвовать в Сопротивлении, пусть делает это под его присмотром и учится на его примере. Недавний урок усмирил его, Фройхен наконец усвоил, что кричать на публике не стоит, и с тех пор он ещё кое-чему научился у борцов Сопротивления, в том числе использовал теперь работу в Politiken как прикрытие. Он ещё не раз чуть не попадал в беду и теперь знал, что многие члены Сопротивления – небрежные и никудышные разведчики: они бездумно выдавали имена агентов или подробности грядущих операций. Фройхен не хотел, чтобы его дочь схватили из-за чужой ошибки.

Работа Фройхена в Сопротивлении была похвальна, но далеко не столь обширна, какой он её рисовал после войны. Пожалуй, его относительно небольшой вклад и сыграл ему на руку: он всё равно не смог бы действовать втайне с его известностью и приметной внешностью. Американские солдаты, которые имели дело с датским Сопротивлением, вспоминали, что там Фройхена хвалили – и к тому же приходили в совершенный восторг, узнав, что в их рядах этот знаменитый «пират» из прошлого. Так или иначе, Фройхен с радостью помогал чем мог, а обычно помочь он мог только в небольшой работе, послужить маленьким винтиком в сложном механизме. Кроме того, что Фройхен укрывал десантников-союзников, работал курьером и иногда использовал своё место репортёра, чтобы собирать информацию, ещё он иногда следил за железными дорогами. Ночью, спрятавшись в канаве у путей, зарывшись в листву и хворост, он считал проходившие поезда, чтобы прикинуть, куда примерно движутся немецкие войска. Сведения, которые он собирал, исчезали в масштабной структуре Сопротивления, которая со временем становилась всё сложнее. Несколько отдельных сетей Сопротивления со временем объединились в более крупные организации, такие как «Совет свободы».

Датское Сопротивление не только стало лучше организованным, но и чаще прибегало к насилию: совершали диверсии на железных дорогах, иногда убивали нацистов. Фройхен в подобных операциях почти не участвовал, но, разумеется, теперь он больше рисковал: немцы стали ещё более жестоко подавлять очаги сопротивления. Когда погибал или оказывался ранен кто-то из их рядов, нацисты жестоко мстили, убивая по десять бойцов Сопротивления, находившихся под стражей. Когда начались диверсии на железных дорогах, датчан заставляли садиться в первые вагоны, чтобы те погибли первыми.

Чувствуя, что Сопротивление борется всё отчаяннее, 29 августа 1943 года нацистский режим объявил военное положение и низложил де-факто датское правительство (короля Кристиана X и его чиновничество), которое продолжало руководить страной во время оккупации. До этого момента датское правительство успешно отбивалось от требований учредить дискриминационную политику в отношении евреев. Их в Дании было относительно немного, менее 8000 человек, так что немцы уступили, рассудив, что это будет только лишняя головная боль. А вот объявив военное положение, нацистский режим мог устанавливать какие угодно правила. В октябре объявили о плане выслать датских евреев в немецкие концлагеря, где их ждала верная смерть.

Дальше – история из тех, которые ложатся в основу сомнительного вдохновляющего кино про Холокост. Всего за два месяца датское Сопротивление мобилизовалось и переправило евреев в безопасные страны, такие как Швеция. Некоторых временно посадили в тюрьму, где немцы не стали бы искать их, иных положили в больницу под фальшивым именем. Ещё некоторые притворились, что совершили самоубийство, за которым следовали объявления о смерти и фальшивые похороны. Из приблизительно 7700 евреев, которые жили в Дании до войны, удалось спасти примерно 7220 человек. Схвачены были 475 евреев, из которых 53 человека погибли в концлагерях, и, по разным оценкам, от 20 до 60 человек умерли при попытке к бегству. Всего погибли от 75 до 120 евреев – этих трагических смертей могло быть намного больше, если бы не вмешательство датского Сопротивления. Дом Фройхена в Лангкиаргоре служил безопасным убежищем в сложном маршруте, которым подпольщики вывозили евреев из страны.

Война уже шла не лучшим образом для Гитлера, и операции, в которые оказывался вовлечён Фройхен, становились всё опаснее. Даже приняв решение не высовываться, ему было трудно оставаться в стороне. 9 октября 1943 года неподалёку от датского острова Самсё был сбит американский бомбардировщик B-17, и Сопротивление, включая Фройхена, отправилось на помощь выжившим членам экипажа (четверо остались невредимы, двое погибли и ещё двое были серьёзно ранены). Четверых здоровых лётчиков укрыли у себя местные фермеры, а раненых отвезли в больницу в маленьком городе Транебьерг. Все понимали, что немцы обязательно обнаружат лётчиков среди пациентов, но раны их были слишком серьёзны. Немецкий патруль и в самом деле задержал лётчиков в больнице, и после немцы потребовали рассказать, где остальные. В ответ раздалось молчание, и тогда немцы взяли в заложники нескольких фермеров, пригрозив, что расстреляют их, если американцы не объявятся к утру. Оставшиеся фермеры сломались и выдали немцам, где прячутся американцы. По сведениям правительства США, здоровых лётчиков отправили в лагерь для военнопленных примерно в 60 километрах к юго-востоку от Берлина.

Раненых лётчиков немцы собирались отправить в другой лагерь для военнопленных, но врачи воспротивились, заявив, что пациентам потребуется по меньшей мере две недели, прежде чем можно будет безопасно перевозить их (у одного из лётчиков, помимо других травм, были сломаны обе ноги). Немцы согласились и приставили к арестованным небольшую стражу. Датское Сопротивление видело, что стража малочисленна, и решило воспользоваться шансом вызволить американцев, пока тех не увезли.

Фройхен был у себя дома в Лангкиаргоре и готовился к рискованному мероприятию, когда вдруг зазвонил телефон. Он ответил, как всегда, с осторожностью, старательно следя за языком, чтобы не сболтнуть чего-нибудь, что насторожит подслушивающих немцев. Голос на том конце провода звучал взволнованно: Фройхена просили как можно скорее убраться из дома. Спасательную операцию раскрыли, и гестаповцы уже выехали за подпольщиками. Фройхен бросил трубку и кинулся к окну. Даже через занавески он увидел, что дом уже окружён.

К двери подошли трое немецких солдат и сказали Фройхену, что пристрелят его, если он вздумает бежать. Посоветовали сделать сандвичей с собой, потому что сейчас его повезут в тюрьму. Потянулось неловкое ожидание: гестаповцы стояли на пороге, пока Магдалене и горничная готовили для Фройхена трапезу, которая вполне могла стать последней.

Фройхена отвезли в Хёвельте-Касерне, на датскую военную базу, которую немцы переоборудовали в тюрьму. Там Фройхена заставили два часа стоять навытяжку на плацу вместе с другими арестованными: все молчали из страха, что их побьют. Культя Фройхена пульсировала тупой болью, которая наконец стала невыносимой, и Фройхен бессильно повалился на землю, как мешок с картошкой. Не успел он удариться о твёрдую почву, как немецкий солдат приказал ему встать. Кое-как поднявшись, Фройхен заглянул немцу через плечо и увидел почтальона, который ехал на велосипеде прямо за изгородью. Фройхен понадеялся, что почтальон его узнал и сообщит Магдалене и Пипалук, где его держат. (Почтальон и правда узнал Фройхена и рассказал о его местоположении.)

Наконец пленников развели по камерам. В камере Фройхена было ещё четырнадцать человек: они толкались там, словно в тесном лифте. Одним из сокамерников Фройхена оказался доктор Эдгар Рубин, его однокашник, теперь – профессор психологии. Рубин был еврей. Он рассказал, что в первые дни оккупации нацисты вдруг решили казнить его, но его не оказалось дома, так что вместо него казнили другого случайного человека. На сей раз Рубину не предъявили никаких обвинений (вероятно, его национальности было достаточно), и он боялся, что скоро его отвезут в Германию, в концлагерь. Многие арестанты, евреи и неевреи, боялись того же самого.

Ещё один сокамерник Фройхена оказался богатым бизнесменом, владельцем стекольной фабрики, он захватил с собой достаточно денег, чтобы подкупить стражу: всем пятнадцати заключённым стали давать повышенный паёк. «Пока мы находились в лагере, кормили нас недурно», – вспоминал Фройхен о светлых сторонах своего заключения (не изменяя своей привычке, он и здесь описывал, что водилось у него на столе). Ещё одной светлой стороной были лекции, которые сокамерники читали друг другу в свободное время. Фройхен рассказывал об Арктике, Рубин – о психологии, но самую неожиданную лекцию дал бизнесмен, отправив своих сокамерников в увлекательное путешествие по чудесному миру стекла и оконных панелей. Воистину, всё может быть интересно, если интересно об этом рассказывать.

Не каждая лекция, однако, получалась такой захватывающей. Во время скучных лекций Фройхен сидел, уставившись в окно, и глядел на лётное поле, где теперь тренировались немецкие пилоты. Люфтваффе уже потеряло немало людей, и новых лётчиков тренировали так поспешно, что курс урезали вдвое: так что не проходило и дня, чтобы на глазах Фройхена кто-нибудь не разбился. Самолёты катились по полю, земля и трава летели во все стороны, а за ними неслись спасатели, чтобы потушить фюзеляж и вынести из обломков бездыханные тела лётчиков. Если самолёт уже нельзя было починить, немцы, пытаясь скрыть свой позор от шпионов Сопротивления, перекрашивали его, выдавая за английскую машину. Фройхену это казалось до забавности абсурдным.

Хуже всего во время заключения было лежать по ночам без сна и слушать истошный вой сирен воздушной тревоги. Всякий раз, как в небе проносились самолёты союзников, уши заполнял этот ужасный звук, от которого все внутренности ходили ходуном. Можно было порадоваться, что союзники бомбят Германию, однако всё ещё было страшновато, что какой-нибудь шальной снаряд упадёт на тюрьму и разнесёт её ко всем чертям. Как только раздавалась сирена, немцы прятались по бункерам, бросая заключённых в камерах без всякой защиты. Фройхен, который однажды свободно мерил шагами Гренландию, теперь был как нарвал во время savssat: заперт в узком пространстве, вокруг – страшный переполох, а впереди, кажется, – только смерть. «Нестерпимо было чувствовать себя взаперти, нестерпимо было ждать, когда упадёт бомба», – вспоминал он.

Заключённые всегда думали о побеге. Всякий раз, как представлялся случай, они пытались составить выполнимый план. Они надеялись, что подпольщики уже готовят им побег, но узнать что-нибудь об их успехах было невозможно. Фройхен не знал этого, а ведь кое-какие люди и правда собирались освободить его, только это были не бойцы Сопротивления. То был его родственник, младший брат Иб, с которым Фройхен никогда не был близок. Иб вёл жизнь, от которой когда-то отказался Фройхен, – он стал врачом, завёл традиционную семью, более терпимо относился к общественным устоям. Братья не враждовали, однако были очень разными людьми и при встрече нередко переругивались. Тем не менее сейчас Иб намеревался прийти брату на помощь. Вот только план его порядком унизил Петера.

Когда Фройхена выпустили из тюрьмы, он порадовался свободе – и тут же пришёл в ярость, узнав, как именно эту свободу ему добыли. Оказалось, что Иб использовал свои связи с немцами. Для Фройхена, человека, который презирал нацистов, это было позорное нарушение морального кодекса и настоящий удар по его чести. К тому же Фройхен, вероятно, переживал, что эта некрасивая коллизия пагубно скажется на его карьере. Фройхен неустанно культивировал образ бесстрашного храбреца: а теперь, когда за него замолвили словечко, он выглядел трусом и лицемером, пусть даже не имел к плану Иба никакого отношения.

Судя по переписке Фройхена с сестрой Элли, от которой он и узнал подробности своего освобождения, Иб, будучи врачом общей практики, вышел на нужных людей через Герберта Хорна, представителя MGM в Дании (жена Хорна лечилась у Иба). Хорн был немец, и, услышав об аресте Фройхена, он предложил свою помощь (из переписки можно предположить, что Хорну об аресте сообщила Луиза Рейнер, актриса, обладательница премии «Оскар» и подруга Фройхена, хотя с точностью сказать трудно). У Хорна был знакомый, который учился в одном классе с Вернером Бестом, начальником гестапо в Дании, и через него Хорн попросил за Фройхена.

Иб, который никогда лично не встречался с Бестом, сообщил начальнику гестапо, что брат его слишком зарвался, но виновен только в «салонном коммунизме», то есть баловался левой политикой, но серьёзно ни в чём не участвовал (это было справедливое замечание, но Фройхену едва ли понравилось бы услышать его от своего брата). После трёхдневного ожидания Бест согласился освободить Фройхена. Его выпустили вместе с ещё девятью сокамерниками, чтобы не казалось, будто к нему проявили особое отношение[35].

Когда Фройхен узнал, как именно организовали его освобождение, ему стало так стыдно, что он выдумал альтернативную версию событий. Он всегда любил преувеличивать, рассказывая о своих приключениях, но основные факты не трогал – здесь же тот редкий случай, когда Фройхен попросту соврал. В своих датских мемуарах он упоминает освобождение из Хёвельте только вскользь, в нескольких фразах и едва не комическим тоном заявляет, что улизнул, пока стража не видела. А в англоязычных мемуарах, предназначенных для американской аудитории, он и вовсе нагло выдумал себе целый героический побег, потому что самолюбие его не могло вынести правды.

Фройхен уверяет, что лежал без сна у себя в камере и слушал вой сирен, как вдруг раздался взрыв и во все стороны полетели пыль и обломки кирпичей. Поднявшись с пола, Фройхен не слышал ничего, кроме оглушительного звона в ушах. Он попытался прийти в себя. В воздухе висело густое облако пыли, но всё же он сумел разглядеть, что взрывом проделало дыру в стене. Выглянув наружу, он увидел, что на плацу стоят бойцы Сопротивления и жестами просят его поторопиться. Выбравшись во двор, Фройхен протиснулся сквозь дыру, которую подпольщики вырезали в ограде. Тут ему дали велосипед, любимое в Дании средство передвижения, и все уехали в безопасное место. Бойцы Сопротивления объяснили ему, что запустили фальшивую сирену, чтобы немцы спрятались в бункере, и взорвали стену. Оказавшись на свободе, Фройхен, по его словам, долго скрывался.

На самом деле после вмешательства Иба Фройхен вернулся к себе домой в Лангкиаргор. Магдалене там не было: по всей видимости, с ней случился нервный срыв, и она на время переехала к родным. Зато Пипалук была дома, и Фройхен с дочерью сели обдумывать, как быть дальше. Здесь истинные события уже совпадают с записками Фройхена и подтверждаются внешними источниками.

После неприятного приключения Фройхена они с Пипалук решили, что лучше всего бежать из Дании. Следующие несколько дней отец и дочь провели, никуда не выходя из дома и продумывая план, как добраться до нейтральной Швеции. Фройхен, который принял у себя на Энехойе стольких беженцев, теперь становился беженцем сам. Теперь его будут допрашивать на границе – теперь в нём будут видеть очередную обузу для государства.

Наконец Петер и Пипалук устроили побег в Швецию на корабле (Магдалене добралась до Швеции самостоятельно). Но прежде чем отправляться в дорогу, Фройхен решил, что ему нужна маскировка. Нелепое предложение – замаскировать одноногого великана! Но пришлось. Как ни сложно Фройхену было с этим смириться, в том числе нужно было сбрить бороду. Это причинило ему не только физическую боль (сказывалось обморожение), но и душевную. Всклокоченная борода давно стала символом его жизни, полной приключений. Всякий раз, как о нём писали в газете или журнале, обязательно упоминали эту деталь его внешности, давая бороде такие эпитеты, как «длинная», «лёгкая» или «дикая» – любой такой эпитет можно было отнести к нему самому. Теперь Фройхен страшился, что теряет часть себя.

Существовала и другая, более эгоистичная причина, почему Фройхен не хотел сбривать бороду. До ареста одна компания, производившая бритвенные лезвия, предложила ему 10 000 крон[36], если он побреется, используя их продукт. Фройхен раздумывал, не согласиться ли, но теперь, после тюрьмы, пришлось оставить эту фантазию. Да и к приличному цирюльнику Фройхен тоже не мог пойти. Покинув Лангкиаргор, они с Пипалук остановились у своего друга-дантиста, «в пыточной, где гестапо уж точно не придёт в голову меня разыскивать», – шутил Фройхен. Там ему и пришлось побриться. Это выбило его из колеи – а вот некоторые журналисты нашли это забавным. Один заголовок в Associated Press саркастично заявлял: «Датчанин сбежал от нацистов, но потерял бороду».

* * *

Через некоторое время отец и дочь приехали в порт Копенгагена, где стоял корабль, на котором они должны были тайно отправиться в Швецию. Грузовик, вёзший их по улицам, полз как черепаха, чтобы не привлекать лишнего внимания. Прибыв в порт, они спешно скрылись в трюме корабля и там спрятались каждый в свой контейнер. В других контейнерах прятались ещё пятеро беженцев, но Фройхен ни одного из них не знал лично. Когда заколотили последний контейнер, корабль, минуя стаю немецких патрульных судов, вышел в открытое море.

В дороге измождённый Фройхен то и дело забывался сном. Иногда его будила боль в ноге или случайный гвоздь, коловший через ботинок. В контейнере было тесно, почти так же тесно, как двадцать с лишним лет назад под нартами, где он застрял и отморозил себе ногу: ещё одна поворотная точка в его жизни. Когда корабль наконец вошёл в шведские воды, куда немцы не совались, кто-то вскрыл его контейнер ломом, и в тёмное пространство ворвался яркий свет. «Никогда не забуду, как чудесно было глотнуть свежего воздуха, когда нас наконец выпустили», – вспоминал Фройхен.

Беженцев высадили на Вене, маленьком островке, где их встретила шведская береговая охрана. Оттуда их развезли в разные убежища по всей стране. Прибытие Фройхена было достаточно громким, чтобы попасть в газеты. «Фройхен, полярный исследователь, сбежал в Швецию», – передавало одно информационное агентство. Это никак не помогало инкогнито Фройхена – и ставило вопрос, как же репортёры узнали, что он в Швеции? Может, они просто узнали его – а может, он сам где-то проговорился. Так или иначе, в Швеции надо на что-то жить, и придётся пользоваться известностью.

Петера и Пипалук привезли в Стокгольм. Там они сняли квартиру, в которой через два месяца, в мае, к ним присоединилась Магдалене. Встреча, однако, была не радостная. В письмах Кенту Фройхен сообщает, что отношения его с женой совсем испортились и теперь были только номинально супружескими. В письме сестре Элли Фройхен ещё более откровенен и отзывается о Магдалене нелестно: «Она то и дело в расстроенных чувствах, и, как ты понимаешь, ей от этого очень тяжело. Многие отворачиваются от неё, и ей кажется, что это подло: она не понимает, что сама виновата. Невротики такого никогда не понимают». Фройхен и Магдалене давно отдалились друг от друга. Теперь, пережив оккупацию и арест, Фройхен, которому уже было почти шестьдесят лет, с радостью разорвал бы эти отношения.

Фройхен устроил себе в Стокгольме неплохой заработок, читая лекции. Далеко не всем беженцам так повезло, так что он как мог помогал товарищам по несчастью. Фройхен с головой ушёл в работу, пытаясь вернуть жизни ощущение нормальности, но в Стокгольме задерживаться надолго не хотел: снова проснулась его непоседливость. Фройхен хотел вернуться в США – но сделать это было сложно: не только из-за войны, но и из-за американского правительства, которое теперь посматривало на него с подозрением. Получив прошение Фройхена на статус беженца, американские чиновники забеспокоились насчёт освобождения Фройхена из Хёвельте. Откуда-то стало известно, что распоряжение выпустить Фройхена дал лично Вернер Бест, и в США хотели быть уверены, что датчанин не имеет тайной связи с нацистами. К счастью для Фройхена, здесь помогли его многочисленные выпады против фашизма (а вот симпатии к коммунизму, напротив, слегка подпортили дело, хоть и были несерьёзными). Кроме того, за Герберта Хорна, посредника между Ибом Фройхеном и Бестом, поручился один американец в Швеции (имя его из материалов ФБР по этому делу убрали).

И всё-таки американцы по-прежнему смотрели на Фройхена с опаской, хоть и приободрённые тем фактом, что MGM была готова покрыть его расходы на перелёт и проживание (значит, Фройхен не будет слишком большой обузой для государства). В киностудии узнали о его побеге – видимо, через Герберта Хорна – и приглашали работать над фильмом о подпольном Сопротивлении. (Лживая история о побеге, которую сочинил Фройхен, и правда походит на идею для фильма, которую он мог предложить MGM.)

Правительство США, которому пришлось учитывать все эти факторы, долго не отвечало Фройхену на его просьбу пустить его в страну. Но тут новое событие склонило чашу весов в его пользу. Судя по документам, Фройхену одобрили въезд, потому что датский посол в США Хенрик Кауфман замолвил за него словечко в шведском правительстве (от Швеции требовалась рекомендация). Почему Кауфман помог Фройхену? Потому что после оккупации Дании Кауфман стал работать с союзниками и теперь подготовил для Фройхена особое задание, для которого тот подходил идеально.

46. «Быть моей женой непросто»

4 декабря 1944 года, после опасного путешествия через бурную Северную Атлантику, в которой рыскали немецкие подлодки, Фройхен на борту «Аквитании» прибыл в США. Он был один: они с Магдалене опять рассорились, а Пипалук решила остаться в Стокгольме, чтобы не бросать своего нового парня-шведа. Высадившись на берег, Фройхен отправился в Вашингтон, чтобы увидеться с Кауфманом.

Кауфман был высокий блондин с идеальной осанкой, он главенствовал в любой компании, где ни оказывался. Люди прислушивались к нему, хотели они того или нет, хотя чаще всего очень даже хотели. В Вашингтон он приехал ещё до войны и с тех пор не покидал американской столицы. После нацистской оккупации Дании в 1940 году он отказался покидать свой пост и игнорировал все распоряжения из оккупированного Копенгагена, объявив, что Дания захвачена враждебными силами и что это даёт ему право действовать независимо от имени своей страны. (Датские посольства в других странах повели себя так же.) С тех пор Кауфман всеми силами помогал союзникам. 9 апреля 1941 года, в годовщину немецкого вторжения, он, пользуясь своей должностью, официально разрешил США защищать Гренландию от немецкой агрессии, давая таким образом союзникам стратегически выгодный форпост на севере. Копенгаген, находящийся под контролем нацистов, пытался сопротивляться этому соглашению, но безуспешно. Вскоре американцы вошли в Гренландию, объявили её территорию своим де-факто протекторатом и начали захват немецких метеостанций, подобных той, что в 1930-х годах учредил Альфред Вегенер, давний начальник Фройхена. (Существует сцена в триллере «Маньчжурский кандидат», которая снята по мотивам этих событий.) За всю его работу Кауфмана прозвали «королём Гренландии»: такому титулу Фройхен мог бы и позавидовать.

Не успел Фройхен переступить порог кабинета, как Кауфман заговорил. «Вы, разумеется, понимаете, какие здесь принимаются решения, – начал он, намекая на грядущую мировую иерархию. – В Вашингтоне сосредоточены власть и деньги, после войны дома будут заказывать музыку те, кто сейчас здесь». Кауфман всеми силами подлизывался к США, и такое поведение считали разумным по меньшей мере четверо беглецов из Европы, которых Фройхен встречал в Вашингтоне.

Затем Кауфман объяснил, какую роль отводит Фройхену в своём замысле, заговорив сначала о динамике, которую пустил в ход. Отдав Гренландию американцам, он, по его словам, повысил статус Дании в глазах американских политиков, но останавливаться на этом не хотел и намеревался ещё улучшить отношения с США. Кауфман рассудил, что из Фройхена выйдет отличный неофициальный амбассадор – с его известностью как исследователя и популярностью среди американских читателей, не говоря уже об образе настоящего викинга. Кауфман хотел, чтобы Фройхен занимался в США тем же, что и прежде: путешествовал, читал лекции, презентовал свои книги. Только на сей раз Фройхен должен будет усиленно напоминать американцам о вкладе Дании в войну. Когда война окончится и США начнут распределять помощь по Европе, Дании, как надеялся Кауфман, достанется хороший кусок.

Это была работа мечты: разъезжать по Америке, останавливаться в роскошных отелях, обедать в дорогих ресторанах и говорить о себе – во всём этом Фройхен был мастер. Получив распоряжения, Фройхен отправился завоёвывать любовь юной империи.

Бродя по улицам Вашингтона, Фройхен неожиданно встретился со своим одноклассником Нильсом Бором, который теперь был знаменитым физиком и лауреатом Нобелевской премии. Фройхен от души поздоровался с Бором, но тот, к его удивлению, не ответил взаимностью. Они не то чтобы были друзьями – но всё-таки иногда переписывались. Бор стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, и явно хотел убраться восвояси: он даже отказался по-быстрому выпить вместе кофе. Только позже Фройхен узнает, что Бор работал в «Манхэттенском проекте» – секретной разработке ядерного оружия, призванной опередить в этом нацистов.

У Фройхена была далеко не такая ответственная работа, как у Бора, но ему всё равно не терпелось приступить к ней. Не терпелось ему и получить ответ от MGM насчёт фильма о датском Сопротивлении, но там ему ничего не сообщили, кроме того, что рассматривают эту идею. А пока Фройхен колесил по стране и читал лекции. Чаще всего он ездил по Югу и Среднему Западу, передвигался на автобусах и поездах, дремал, прислонившись к окну, и просыпался от визга тормозов в пункте назначения. Это была старая Америка, где отели ещё были не сетевыми, а частными бизнесами: «Истланд» в Портленде, Мэн; «Мейфлауэр» в Акроне, Огайо; «Шарлотт» в Шарлотте, Северная Каролина; «Алькасар» в Кларксдейле, Миссисипи; «Лора Локк» в Додж-Сити, Канзас; «Плейнз» в Шайенне, Вайоминг… Фройхен не спешил, и у него была уйма времени на переписку с друзьями: он использовал канцелярские принадлежности, которые предоставлял отель, так что письма он писал качественными чернилами на плотной бумаге с элегантным тиснением. Эти письма рисуют картину той самой старой Америки, по которой путешествовал Фройхен. У него, иностранца, на всё был свежий взгляд, и он замечал вещи, к которым давно пригляделись местные жители: такими же получались и его заметки о культуре инуитов. Фройхен в этом смысле был частью определённой литературной традиции. Очень немногим американцам довелось увидеть в своей стране те вещи, которые заметили европейцы Алексис де Токвиль, Мишель Гийом Сен-Жан Кревкёр или Фрэнсис Троллоп. И точно так же немногим европейцам доступно посмотреть на свой континент глазами Марка Твена в «Простаках за границей». Гарольд Росс, основатель и редактор The New Yorker, превозносил подобную перспективу чужака, указывая, что человек, когда находится в незнакомой обстановке, всегда остро замечает новое.

Больше всего Фройхену нравилось писать об американской политике. Маршрут его часто пересекался и с республиканцами, и с демократами, но ни той ни другой партии он толком не понимал. Фройхен был социал-демократ из Европы, так что принципы демократов ему были более симпатичны, но, на его взгляд, те совсем не умели выражать эти принципы словами. «Демократическая партия США – лучшая в мире, это действительно так, но мне иногда совсем не понятно, что там хотят сказать, – писал он Рокуэллу Кенту. – До сих пор не понимаю, почему здесь, в Штатах, всем не заправляют лейбористы. Ведь могли бы, если бы пожелал народ: но народу по-прежнему не хватает образования».

Республиканцев Фройхен понимал ещё меньше. В те времена партию контролировали элитные закулисные игроки, обладающие очень капиталистическим фасадом, и популярность партия набирала, провозглашая абстрактный идеал «свободы», не уточняя, что значит это слово. Всякий раз, как Фройхен обедал с республиканцами, он поражался, что многие из них серьёзно верили, что Франклин Рузвельт с его «Новым курсом» развалит страну. Некоторые даже предлагали в противовес амбициозному плану президента спасти американскую экономику с помощью коммунизма в советском варианте. Фройхену это казалось уж совсем нелепым: эффективность советского коммунизма он повидал воочию. Не нравилось ему и то, что многие священнослужители, которые должны были, следуя библейским принципам, защищать бедных, становились пешками в классовой войне и изменяли своему долгу стоять на стороне угнетённых против тех, кто их угнетает. Между тем Республиканская партия делала ставку как раз на тех людей, благосостояние которых пострадало от её политики. Фройхен как-то пришёл на церковную службу и там услышал, как пастор говорит о борьбе с профсоюзами: просит свою паству не поддерживать «этих дурных рабочих, которые нарушают мир, с таким трудом добытый нашими храбрыми солдатами». «Нарушают мир»? Фройхен в этих рабочих видел простых и достойных людей, которые борются за справедливые зарплаты. Он подозревал, что за республиканской риторикой стоят другие мотивы. «Думаю, что на самом деле весь этот шум – для того, чтобы не упали цены на мясо, биржа держалась – и что там ещё, – жаловался он Кенту. – Никто на самом деле не верит собственным словам. Ведь кому ещё выгодна война, если не капиталистам, которые на ней зарабатывают?»

Фройхен часто пытался поговорить обо всём этом со случайными встречными, надеясь, что они что-нибудь объяснят ему, но часто уходил разочарованным. Оказалось, что в Америке случайные встречные – это «невинные существа, которых держат в руках ребята с Уолл-стрит». «Они искренне верят, что они – патриоты, с этим их «АМЕРИКА ПРЕЖДЕ ВСЕГО!» – писал Фройхен. Когда же он пытался переубедить собеседника, то сталкивался с сопротивлением. В письмах Кенту он зачастую цинично предполагал, что лучше всего дождаться, пока «это поколение умрёт и следующее исправит положение».

Проезжая через техасский Корпус-Кристи, Фройхен услышал чудесные новости: война в Европе закончилась[37]. Наконец настало время отстраивать города и залечивать раны. Штаты ликовали – и под праздничный фейерверк вздыхали с облечением. Америку скоро ждёт небывалое процветание. Фройхену же было не только весело, но и грустно.

Брак с Магдалене наконец рассыпался. «Ей невозможно радоваться, а мне невозможно писать или просто сидеть спокойно: мы вечно действуем друг другу на нервы», – написал он Кенту ещё в марте 1945 года. У него было много претензий к жене, в том числе он сердился, что она растранжирила пособие, которое они получали в Стокгольме: «Не престало беженцам столько тратить!» – говорил он ей. Через месяц он написал ей и объявил, что разрывает их брак. «Я более не считаю себя женатым на тебе, и я не желаю больше иметь отношение к тебе и твоему поведению, – написал он ей. – Магдалене, я надеюсь, что мы на всю жизнь останемся добрыми друзьями – и подружимся даже крепче, чем прежде. Ты же знаешь, что я всегда хотел помогать тебе. Мы теперь стали совсем чужими людьми, и ошибка наша в том, что много лет назад мы не сблизились». Он пытался утешать Магдалене: «Быть моей женой непросто, я отлично это понимаю…» и всё же письмо решительно ставило точку в их отношениях.

Магдалене не хотела так резко разрывать брак, но письмо Петера поставило её перед фактом. В Корпус-Кристи он оказался, потому что ехал из Мексики: там он подал на развод. В США это было бы головной болью, а в Мексике было меньше бумажной волокиты. Фройхен читал в Техасе лекции, поэтому и решил просто пересечь границу и покончить с этим. Обратная дорога, без сомнения, выдалась печальной, и от тоски Фройхена отвлекли только радостные вести о победе. Закрылись две важные страницы в его биографии, и остаток лет обещал новые возможности и новые дороги. Фройхен, как всегда поступал в тревожную годину, с головой ушёл в работу.

47. «Грешным делом»

Фройхен по-прежнему читал лекции и путешествовал: тем легче он переживал невзгоды в частной жизни. Когда он не был занят работой, он читал – зачастую книги о местах, где остановился. Среди прочих ему очень понравилась книга «Чёрный мальчик» – тяжёлые мемуары Ричарда Райта о детстве и юности чернокожего на американском Юге 1920—1930-х годов, среди узеньких домов, зелёных полей и расовой ненависти. Пока Фройхен читал, душа его уходила в пятки. Книга так его тронула, что он написал Райту и попросил права для перевода её на датский, однако ответил ли Райт, неизвестно. Фройхен считал, что сочинение Райта понравится датскому читателю.

Мемуары Райта позволили Фройхену по-новому взглянуть на Америку, в особенности на расовый вопрос в стране. США поистине были парадоксом, с их прекрасной конституцией, которая сулила величие и была инструментом самосовершенствования – и высокие идеалы которой порой оборачивались разочарованием. Американцы были люди такие же, как всюду, способные и на великую щедрость, и на необычайную жестокость, которые иногда уживались вместе. Фройхен видел последнее своими глазами, когда посетил Гаити, где американская оккупация принесла людям не только жизненные блага, но и расовую ненависть, и другие беды. Нечто подобное он наблюдал и во время нынешнего лекционного тура. «Америка почти пришла к нацизму, – написал он Кенту в 1945 году после неудовлетворительной поездки в канзасскую Топику. – Здесь ненавидят и негров, и евреев, и иностранцев». Однако эти островки ненависти уравновешивались большим количеством мест, где жили люди толерантные. Америка была сложна: это была поистине разнообразная страна, полная противоречий, уникальных возможностей, запутанных социальных отношений и вопросов, на которые простого ответа не существовало. Америку невозможно было определить одним словом, и в этом заключалось её очарование. Чтобы понять Америку, нужно было принять её неоднозначную природу, а иначе можно было и с ума сойти.

Очень скоро Фройхен, неизменный активист, стал ратовать за равные права для афроамериканцев. Он ходил на митинги и иногда выступал на них, а после писал о своём опыте в Politiken (датскому читателю всегда была любопытна Америка). Статьи в Politiken попадали и к датским иммигрантам, которые жили в США и по-прежнему получали газету: но рассуждения Фройхена далеко не всегда им нравились. Многие из этих датских американцев, живших теперь в основном в Айове, Висконсине, Небраске, Миннесоте и Иллинойсе, заразились местной расовой ненавистью. «Клянусь богом, в местных датских газетах до сих пор об этом пишут, – рассказывал Фройхен Кенту о недавнем споре с расовой подоплёкой, который вызвали его статьи. – Я замечаю, что многие мои бывшие соотечественники подхватили эту гадкую ”белую” заразу у окружающих. Теперь они вопят и орут на меня».

Возможно, статьи Фройхена в Politiken повлияли на послевоенные отношения Дании с США. После того как сформировалась ООН, датские дипломаты решили не изменять своим принципам и раскритиковали отношение США к своим афроамериканским гражданам и поддержку апартеида в Южной Африке. Вскоре после этого США отказались выделить Дании 50 миллионов долларов иностранной помощи – Дания нуждалась в этих деньгах, чтобы восстановиться после войны. На решение Вашингтона повлияли несколько разных факторов, но Фройхен с тех пор гадал, не расплата ли это за резкие слова в ООН – и не были ли основаны эти слова на его статьях.

Фройхена всё это очень тревожило. После войны мир стремительно разделялся на два идеологических лагеря, один был сосредоточен вокруг американского капитализма и демократии, другой – вокруг советского коммунизма. Страны поменьше, такие как Дания, неизбежно становились пешками в жестокой игре между США и СССР. Такое положение вещей Фройхену категорически не нравилось. «Крупные страны хотят, чтобы плясали под их дудку!» – жаловался он Кенту.

Фройхен лично предпочёл сторону Америки, но беспокоился, что агрессивная американская дипломатия (например, то, как распределялась иностранная помощь) отпугнёт европейцев и заставит их перейти в советский лагерь. Фройхен сочувствовал левым взглядам, но от советского коммунизма приходил в ужас. «С другой стороны – прискорбно, какими русские стали ретроградами, – обсуждал он в переписке с Кентом два лагеря. – Они теперь разделяют детей на мужские и женские классы с 12 лет, потому что девочкам надо учиться готовить, рожать детей и нянчить их, а мальчикам – учиться быть солдатами! Звучит просто ужасно».

Фройхен пускал всё больше корней в Америке и погружался всё глубже в её внутренние вопросы, включая вопрос расовый. Вскоре он решил встретиться с Мэтью Хенсоном, правой рукой Роберта Пири во время его последней экспедиции к Северному полюсу. Из-за своего цвета кожи Хенсон был далеко не таким признанным исследователем, как его коллеги, и за свои лекции получал значительно меньше – а ведь он спас Пири жизнь по меньшей мере два раза. Покончив с карьерой путешественника, Хенсон несколько десятков лет прослужил чиновником в американской таможенной службе в Нью-Йорке: на эту должность его порекомендовал сам Теодор Рузвельт. Фройхен повстречался с ним в конце 1940-х годов, когда Хенсону было уже за 80 лет, он был слаб здоровьем, а жил в скудно обставленной квартире в Гарлеме. Он дважды был женат на американках, но из детей у него был только сын от инуитки, зачатый в Гренландии. Этого мальчика звали Анааккак, и Хенсон не видел его с трёхлетнего возраста: в 1909-м он в последний раз посетил Гренландию. В последующие годы другие путешественники иногда привозили ему новости о сыне, а когда тот узнал, что отец его одинок и беден, то предложил помогать ему. Датский археолог Йорген Мельдгор, который однажды посещал Хенсона вместе с Фройхеном, сообщает, что Фройхен сам втайне оказывал Хенсону финансовую поддержку.

Через Рокуэлла Кента Фройхен познакомился и подружился с другим примечательным афроамериканцем, Полем Робсоном, певцом и актёром, который прославился и своим искусством, и политической активностью. Робсон был богатырского роста, в колледже Ратгерса стал признанным спортсменом, а в 1919 году закончил Ратгерс с отличием (он стал третьим чернокожим, кто посещал этот колледж). Позже Робсон окончил юридический факультет Колумбийского университета, одновременно играя в Национальной футбольной лиге, но юриспруденции предпочёл сцену – и стал одной из самых значимых фигур Гарлемского ренессанса. Фройхен и Робсон сблизились, и Фройхен ходил с ним на митинги, в том числе посетил знаменитый митинг за свободу негров на Мэдисон-сквер в Нью-Йорке 27 июня 1947 года, собравший более 20 000 человек. На митинге выступил со страстной речью мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия, а Робсон и Дюк Эллингтон дали будоражащее музыкальное представление. Фройхену понравилось, что на митинге старались обозначить связи между равными гражданскими правами и правами рабочих, объединяя белых и чернокожих в их экономических чаяниях. Слишком часто эти два движения действовали врозь и порой мешали друг другу. Американцы не видели, что борьба с экономической несправедливостью, которая затрагивает всех, значительно улучшила бы положение расовых меньшинств в стране и решила бы хоть и не все проблемы, но всё же немало. Фройхен был европеец, а в Европе большинство недавних революций начались из-за классовых, а не расовых вопросов, так что он смотрел на проблему именно с такой точки зрения.

Фройхен, Робсон и Кент любили поговорить о политике, классовых и расовых вопросах не только между собой, но и публично – и это часто возмущало общественность. Робсон привлекал внимание цветом кожи, не говоря о его широкой известности, а кроме того, он имел связи с несколькими коммунистическими организациями. И пока холодная война крепчала, а Америку лихорадила «красная угроза», над друзьями сгущались тучи.

Круг Фройхена, который во многом состоял из леваков, наконец привлёк к его персоне пристальное внимание ФБР. Федеральные агенты внимательно изучали его, но так и не могли понять, что он из себя представляет. Некоторые агенты получали искреннее удовольствие, указывая в отчётах, что Фройхен, оказывается, играл того нехорошего капитана в «Эскимосе». Кроме этой детали, информанты ФБР рисовали крайне противоречивый портрет Фройхена, которого и правда было непросто описать однозначно. ФБР допросило нескольких американских лётчиков, которых Фройхен помогал спасать в Дании, и каждый подтвердил, что у Фройхена были самые честные антифашистские намерения. Однако Фройхен любил занимать крайние позиции и спорить только спора ради, и это наверняка только больше смутило ФБР. В беседе с коммунистами он был капиталистом, с капиталистами – чуть ли не Карлом Марксом. Как-то раз в 1948 году ФБР расследовало предполагаемую склоку, которая произошла между Фройхеном и докладчиком в Клубе исследователей в Нью-Йорке (Фройхен был его завсегдатаем). Докладчик в своей лекции «За железным занавесом» критиковал Россию. Пятеро опрошенных, которые присутствовали на лекции, защитили Фройхена и свидетельствовали, что его комментарии в адрес докладчика были сказаны в шутку. Однако ещё двое, включая самого докладчика, которого Фройхен оскорбил, заявили, что его надо гнать из страны. Инсинуации, которые встречаются в деле ФБР на Фройхена, зачастую подкреплены только безосновательными догадками и паранойей. В одном письме от тайного информанта говорится, что «Фройхен немало времени провёл в Москве, но с какой целью, он не сообщил, сказал только, что по делу (может, грешным делом)».

Фройхен тем временем жил своей жизнью, путешествовал и читал лекции, периодически справляясь в MGM, собираются ли они ещё делать фильм о датском подполье. Отвечали ему всегда неопределённо, пока наконец не сообщили, что проект решено свернуть. Военное кино штампуется уже который год, и в студии чувствуют, что публика начинает от него уставать. Лучше сделать больше мюзиклов.

Вместо работы над фильмом Фройхен засел за романы, исследуя в них темы, которые ему всегда нравились. В одной из его новых книг центральным сюжетом была история Дэниела Уильямса, которую он раскопал в 1934 году во время поездки по Канаде. А поскольку MGM и на пушечный выстрел не хотела приближаться к этой истории, Фройхен сам литературно обработал её и превратил в книгу под названием «Легенда о Дэниеле Уильямсе»[38]. Фройхен представлял её как «историю про чёрного Пола Баньяна»; в романе говорилось о расовой несправедливости и о поиске свободы от политического и экономического угнетения. Многие люди в Уильямсе видели предмет ненависти, а Фройхен тем временем смотрел на него с сочувствием. Роман получил много восторженных отзывов: «Этот гений-путешественник обладает обширными знаниями, живым слогом и пытливым умом», – писала New York Times о Фройхене; однако следующим поколениям наверняка пришлись не по душе диалектные словечки и другие стилистические приёмы, которые теперь – пережитки прошлого. (Пример реплики героя: «Благодарствую, Боженька! Ты водишь рукой Банджо, чтоб добрым людям правду сказывать!..»[39]) Так или иначе, Фройхен написал книгу о предметах, которые его волновали, и сам называл её «одиссеей раба, который, в попытке обрести истинную свободу, на которую, как он считал, имел полное право, столкнулся с суровой реальностью свободного мира».

Когда роман вышел, некоторые студии заинтересовались было возможностью снять на его основе фильм, но ни одна так и не взялась. Фройхен расстроился, но не слишком: к этому времени он уже привык к капризному и непостоянному Голливуду. Да и к тому же у него появилась новая страсть, которая теперь занимала его время.

48. «С первого взгляда»

Ещё в декабре 1944 года, незадолго до конца войны в Европе и за три месяца до судьбоносной поездки в Мексику, Фройхена пригласили на праздничный ужин его друзья Ханс и Карен Бендикс. Супруги, как и Фройхен, были датскими иммигрантами и жили в Нью-Йорке. Видя, что Фройхен переживает не лучшие времена, они решили, что ему обязательно поднимет настроение традиционный датский рождественский пир: гусь, красная капуста, яблочный пирог… За несколько дней до торжества Ханс походя упомянул Фройхену, что они ждут ещё одного гостя – «вдову Муллер». Фройхен тогда решил, что эта «вдова» – просто какая-то престарелая соседка, которая тоже затосковала на Рождество. Однако всё было совсем иначе: вдова оказалась «самой красивой женщиной», которую Фройхен когда-либо видел.

У Дагмар Муллер был приветливый взгляд, очаровательная улыбка, и она мастерски вела беседу. Она была младше Фройхена на 24 года, тоже из Дании, но в 1938 году переехала в Нью-Йорк вместе со своим тогдашним мужем Торбеном Муллером, который получал в Америке архитектурное образование (девичья фамилия Дагмар была Кон). Когда началась война, Муллер пошёл в армию добровольцем и погиб в Тихом океане, оставив Дагмар восстанавливать жизнь в одиночестве. Дагмар была еврейка, и ей лучше было оставаться в Америке, чем ехать в разрушенную войной Европу: она стала работать иллюстратором и сотрудничала с такими модными журналами, как Vogue и Harper’s Bazaar. (Ей принадлежит иллюстрация на обложке Vogue от 1 апреля 1947 года, из которого мир узнал о дизайнере Кристиане Диоре.) Из всех её достоинств и талантов больше всего Фройхена восхищал темперамент Муллер, так не похожий на темперамент Магдалене. «Дагмар – как раз такая женщина, с которой я хочу быть и в которой я нуждаюсь. Устойчивая, спокойная, с ровным характером», – делится он с другом в письме. Нравилось ему и то, что Дагмар искренне заинтересовалась его литературной работой, в то время как Магдалене редко обращала на неё внимание.

Дагмар тоже мгновенно понравился Фройхен. Она прибыла к друзьям раньше его и хорошо запомнила, как этот человек врывается в дом, в каждой руке – по гусю. Несмотря на то что Фройхена принимали как гостя, он настаивал, что птиц приготовит сам. Фройхен подал гусей, покрытых превосходной румяной корочкой, к столу, разрезал их тоже сам, пользуясь маленьким карманным ножом, который всегда носил при себе ещё со времён в Гренландии. «Петер для всего пользовался своим карманным ножом, но делал это не без изящества, – вспоминала Дагмар о его мастерском владении ножом. – Я влюбилась с первого взгляда».

Когда Магдалене узнала о Дагмар из письма, она пришла в ярость. Ответила она Фройхену холодно, а Дагмар назвала «будущей чёрной вдовой», хоть это оскорбление и было безосновательно: у Дагмар была своя работа, а Фройхен, хоть и получал неплохие деньги, после войны с трудом возмещал убытки. (Он предложил Магдалене помогать ей материально после развода.) Когда Фройхен ответил на «письмо про чёрную вдову», как он его называл, он уже вернулся из Мексики – прибежища супругов, которые хотят быстрого международного развода.

Когда с разводом было покончено, Петер и Дагмар стали планировать свадьбу. Они составили список гостей, придумали, как рассадить их, и сходили к врачу, чтобы убедиться, что ни один из них не страдает сифилисом (не слишком романтичная деталь, но этого требовали законы штата). Свадьба состоялась 23 июня 1945 года в доме Рокуэлла и Френсис Кент: это была очаровательная загородная резиденция в О-Стейбл-Форкс, штат Нью-Йорк, у горного хребта Адирондак. Молодожёны произнесли клятвы под шумящими лесными кронами, и солнце, пробивавшееся сквозь листву, освещало новую чету золотистым светом. Сама церемония выдалась поистине американской в своей эклектике. Брак зарегистрировал судья О. Байан Брюстер, чьи предки прибыли в Америку на «Мейфлауэре»: он «произнёс очень красивую речь, прежде чем напиться», как помнил Фройхен. За клятвами последовало выступление Робсона, гости угощались барбекю, которое Фройхен очень полюбил после переезда в США (Робсон к тому же стал шафером Фройхена, что тот почитал за «великую услугу»). Празднование растянулось до глубокой ночи, а затем Петер и Дагмар удалились в брачные покои, которые все называли «Вальхаллой», намекая на рай для викингов. Медовый месяц молодожёны провели на Файер-Айленде, расположенном к югу от Лонг-Айленда. Это было одно из самых любимых мест Дагмар, и ей очень хотелось показать его Петеру, который уже рассказал ей о своих любимых островах, Энехойе и Гренландии. Супруги целое лето прожили в съёмном приморском домике, у которого было очаровательное крыльцо и раздвижная дверь, которая весело ударялась о косяк всякий раз, как кто-нибудь входил или выходил. «Мы жили простой, едва ли не примитивной жизнью и предавались простым радостям: например, часто сидели на дощатом настиле и ели арбуз, а семечки выплёвывали в заросли ядовитого плюща», – вспоминала Дагмар. Её городские друзья часто вместе ездили в отпуск на Файер-Айленд, она надеялась, что Петер познакомится с ними ближе.

В медовый месяц, познакомившись с друзьями Дагмар, Фройхен открыл для себя одно из наиболее заметных проявлений тогдашней квир-культуры. «Я много путешествовал по самым разным местам, но никогда я не встречал такой удивительной компании. Со многими из них я познакомился близко и нашёл в них приятных и талантливых ребят, – пишет Фройхен о круге Дагмар, где превалировали мужчины. – И женоподобных среди них не было!» – неловко добавляет он, словно пытается разоблачить этот затасканный стереотип. Многие друзья Дагмар были артистами балета или работали в индустрии моды. Танцоры были в отличной физической форме и, когда гуляли по пляжу, напоминали Фройхену «греческие статуи». Друзьям Дагмар было не менее любопытно познакомиться с Фройхеном: несмотря на его репутацию и прежние свершения, они не знали, чего и ожидать. Первое впечатление о Фройхене, прибыв на Файер-Айленд, они составили по следам, которые он оставил на песке: неравномерная цепочка из следов ботинка и круглых углублений от деревянной ноги. Но, как и многие до них, друзья Дагмар приятно удивились, когда познакомились с Фройхеном ближе.

Со временем отношения Петера и Дагмар расцвели. Может быть, Фройхен учился на прошлых ошибках – а может, Дагмар просто лучше подходила ему, чем Магдалене. Они были очень красивой парой, часто ходили на вечеринки, приёмы и другие увеселения Нью-Йорка, который купался в эйфории недавней победы. Вряд ли найдётся изображение, которое лучше передаёт спонтанность, в которой жили молодожёны, чем их знаменитый ныне фотографический портрет, сделанный Ирвингом Пенном в 1947 году. (Этот снимок входит в серию портретов, которые изображают тогдашних светил американской культуры, сделанную в сотрудничестве с арт-директором Vogue.) На фото Петер, облачённый в великолепное меховое пальто, стоит во весь рост, высокий и внушительный, руки в боки. Рядом с ним Дагмар устроилась на чём-то, похожем на задрапированную кушетку, на губах её игривая улыбка, одета она в лаконичный чёрный костюм, с ниткой жемчуга на шее. Если разорвать фотографию пополам и посмотреть на этих двух людей по отдельности, покажется, что они принадлежат разным векам, а может, и разным вселенным. Но стоит сложить обрывки вместе – как между ними снова появляется уникальная химия: каким-то невероятным образом эти двое стали идеальной парой, несмотря на то что на первый взгляд казались совершенно разными.

Со свадьбы минуло три года, и Петер и Дагмар отправились в Данию, чтобы встретиться со старыми друзьями и познакомиться с родными друг друга. Во время этой поездки Дагмар открыла в своём муже сторону, которой не замечала в Нью-Йорке. «Я увидела, как он знаменит в Дании, – позже писала она. – Там он был национальным героем». Довелось ей познакомиться и с его детьми. Приехала из Швеции Пипалук: там она вышла замуж за Бенгта Хагера, историка балета и музейного куратора. У Пипалук с ним была дочь – Наварана, но решено было, что Пипалук лучше отправиться в Данию одной, а Хагер останется дома заботиться о малышке. Мекусаку было уже тридцать два года, он жил в специальном учреждении, но часто навещал родных (приезжал он и на Энехойе, потому что новые владельцы острова знали, как ему там нравится, и охотно пускали его).

Когда поездка в Данию подошла к концу, Петер вдруг позвал Дагмар поехать с ним в Гренландию. Он хотел показать ей дорогой его сердцу остров. Они бы проделали путь вдоль побережья до самого Туле. Фройхену не терпелось повидать старых друзей и представить им Дагмар.

Но Дагмар отказалась. Она понимала, как важна эта поездка для Фройхена, и поддерживала его в этом – однако её звала работа в Нью-Йорке. Петер расстроился, но принял её решение: в конце концов, именно независимость и решительность Дагмар привлекли его к ней. Фройхен отправился в Гренландию с Пипалук, которая унаследовала спонтанную натуру отца и сразу же согласилась, как только он позвал её с собой. Пипалук отправила мужу телеграмму в Швецию, объяснив, что ему придётся побыть нянькой дольше обещанного (через год они развелись). Покончив с этим, Пипалук отправилась со своим отцом навстречу приключениям.

В начале путешествия Петер и Пипалук часто останавливались на западном побережье Гренландии. В каждой деревне Фройхена ждали старые друзья, большинство из них поседели и уже с трудом передвигались. Все с радостью вспоминали времена своей молодости, рассказывали и о молодости Фройхена, которому теперь исполнилось 62 года. «В большинстве их рассказов фигурировал какой-то непобедимый искатель приключений, в котором я уже не узнавал себя, – писал Фройхен. – Странно было увидеть себя персонажем гренландских саг».

Когда корабль подходил к Туле, пересекая залив Мелвилл, Фройхена охватило радостное волнение. Ему уже говорили, что он едва узнает поселение, но он хотел увидеть всё своими глазами. Когда они миновали мыс Атолл, немного южнее залива Северной Звезды, к Фройхену подошёл мрачный матрос. Он принёс телеграмму с огорчительными новостями: американское правительство запрещало Фройхену высаживаться в «американской части» гавани рядом с Туле. «Американской» части?! «До чего странно, что меня, датчанина, не пускают куда-то в Гренландии», – писал он.

Здесь крылась какая-то тайна, творились какие-то дела, которые Соединённые Штаты желали держать в секрете. После Второй мировой войны, в начале войны холодной, Соединённые Штаты увидели в Гренландии стратегически важную территорию, которая хорошо послужит им в случае конфронтации с СССР. Остров находился на противоположной через полярные льды стороне от России: идеальное место для военной базы или для запуска ракет. В 1946 году США даже попытались купить Гренландию у Дании за 100 миллионов долларов, но датское правительство отказалось. «Не продают собственных соотечественников, будто коров или лошадей!» – сказал в то время Фройхен, и датское правительство было солидарно с ним. Однако к 1948 году многие европейские державы заключили военные пакты с Америкой, и позиция Копенгагена пошатнулась. В 1949 году Дания уже готовилась вступать в НАТО, а США начали искать в Гренландии подходящее место для тайной военной базы. Туле им приглянулся.

Почему именно Туле? Больше всех прочих за интерес американцев к Туле отвечает знакомый Фройхена – Бернт Балхен, ещё один человек старой закалки, сделанный из того же теста, что сэр Хьюберт Уилкинс, Кнуд Расмуссен и прочие им подобные в дружеском кругу Фройхена. Балхен родился в Норвегии в 1899 году и с юных лет мечтал о приключениях. После начала Первой мировой войны он вступил во Французский иностранный легион и вскоре обнаружил себя в верденской мясорубке. Перейдя позже в норвежскую армию, он сражался в гражданской войне в Финляндии против красных. Во время одной из битв под ним убили лошадь, и он, придавленный тушей, остался на поле битвы и чуть не погиб. Балхен долгое время провёл в госпитале и возвращал себе былую силу, занимаясь боксом. Он так в этом поднаторел, что представлял Норвегию на Олимпийских играх 1920 года. После этого он выучился на пилота и поступил в Королевские военно-воздушные силы Норвегии. Балхен оказался чрезвычайно одарённым авиатором: в перелёте через Атлантику он отстал от Чарльза Линдберга всего на два дня (к сожалению, когда речь идёт о славе, первое место не заменит ничто). Через два года, в 1929 году, он пилотировал самолёт, на котором с Ричардом И. Бэрдом и ещё двумя членами экипажа впервые пролетел над Южным полюсом: этот перелёт по-прежнему считается одной из важнейших вех в истории авиации. На протяжении 1930-х годов Балхен участвовал во многих авиационных экспедициях и достижениях (именно он отлаживал Lockheed Vega 5B, на котором Амелия Эрхарт совершила свой первый одиночный перелёт через Атлантику). Во время Второй мировой войны Балхен, теперь гражданин и Норвегии, и США, вступил в американские ВВС по личной просьбе их командующего, генерала Генри Арнольда, и участвовал в бомбардировках Германии. После войны, когда у США появилась идея основать военную базу в Гренландии, Балхена пригласили в качестве консультанта. Во время переговоров он припомнил, что ещё в 1920-х годах слышал о некоем поселении Туле, когда ездил в Нью-Йорк. Там он случайно встретился с Кнудом Расмуссеном, который приехал в город читать лекции. Оба отправились в спикизи, и за кружкой Расмуссен расхваливал свой Туле, расписывал его чудесную гавань и протяжённые полоски ровной земли, из которых выйдут отличные взлётные полосы. «Всё, что говорил Расмуссен, соответствует действительности, – написал Балхен через 20 лет, лично исследуя эту территорию. – Здесь, в Туле, огромный потенциал для превосходной воздушной базы: длинные участки гравия для взлётных полос, более чем достаточно места для ангаров и казарм, а залив Северной Звезды – глубокая гавань, два-три месяца в году свободная от льда, и она вместит любое грузовое судно». Услышав такую характеристику, американцы живо заинтересовались Туле.

Фройхен ничего не знал о том, что Балхен передал американцам. Он знал только, что его не пускают в тот уголок мира, где он когда-то ходил беспрепятственно и никто был ему не указ. К счастью, торговый пост, где он когда-то работал, и жилища его друзей располагались не на «американской стороне» гавани.

Когда Петер и Пипалук сошли на берег, их встретили много знакомых лиц и состоялось много счастливых встреч. Вскоре им уже рассказывали, что же такое происходит по ту сторону гавани: по крайней мере, что они знали об этом. Точно ничего не было известно, но местные жители беспокоились, как повлияет на них присутствие американцев. «Они не могли скрыть глубокой тревоги за будущее Туле и свой жизненный уклад», – писал Фройхен.

Фройхен обеспокоился не меньше. В Туле его когда-то приняли как родного – и он, в свою очередь, считал это место своим домом. Что с ним теперь сделают эти военные, чем бы они там ни занимались? Фройхена, без сомнения, донимали вопросы о наследии – его собственном и его друзей. Старый Туле сделал его таким, каков он был сейчас, и, если это место сотрут с лица земли, вместе с ним исчезнет и часть Фройхена. Вслед за старым Туле он станет фактом истории и сохранится только в научных книгах. Следующие поколения будут судить о них с Туле лишь по этим книгам – и не узнают, не почувствуют, каково на самом деле было жить в том потерянном мире. Дети часто судят отцов слишком строго и, возможно, слишком поспешно, чем стоило бы: что же будут говорить о нём?

В это мгновение Фройхен, возможно, почувствовал, как из былой эпохи переходит в будущую, – и вспомнил, что смертен. Но то был не последний раз, когда Фройхен посетит Туле: он ещё вернётся и узнает, что же всё-таки происходит по ту сторону гавани. А пока у него были одни только вопросы и сомнения, сколько ещё осталось жить Туле, каким он его помнил. Эта поездка напомнила ему, что перемены неостановимы и что мир непрестанно движется вперёд. «Когда я вернулся наконец в Нью-Йорк, – вспоминал Фройхен, – мне показалось, что я попал в другой мир, в другой век».

49. «Поэзия прогресса»

Вернувшись в Америку, Фройхен засел за работу. Иногда приходилось читать лекции, но большей частью он писал: без устали строчил романы, газетные статьи и сценарии, ни один из которых в дальнейшем не попал на экран. Когда они с Дагмар переехали из дома 645 по Мэдисон-авеню на Восточную 57-ю улицу, 444, соседом их оказался ещё один успешный писатель – Артур Миллер, в то время женатый на Мэрилин Монро. Фройхен Монро видел нечасто, зато нередко ездил в лифте вместе с Артуром. Можно вообразить, что, прежде чем выйти каждый на своём этаже, они использовали эти несколько мгновений, чтобы поговорить о своём, писательском.

Фройхену нравилось быть нью-йоркским писателем, хотя и не всегда. Когда город надоедал ему, он на несколько часов скрывался в обветшалом сельском домике, которым они с Дагмар владели в приморском городке Ноанк, Коннектикут. Это было тихое место, застроенное домами из серого камня, с церквами под двускатными крышами, с криком чаек, которые летали над каменистым побережьем. «В Ноанк не возят почту, и он прославился как самый крупный населённый пункт к востоку от Миссисипи, не оснащённый водопроводом», – любовно писал Фройхен об этом городке, который ещё бодро сопротивлялся технологичному XX веку. В таком месте хорошо писалось.

В начале 1950-х годов Фройхен написал несколько мемуаров и книг о культуре народов Арктики, и эти труды хорошо приняли. Многие современные инуиты по-прежнему обращаются к этим книгам, чтобы лучше понять, как жили их предки, и во многом опираются на сочинения Фройхена, а не только на семейные архивы и рассказы. Мемуары Фройхена «Викинг-скиталец», продолжение «Приключений в Арктике», получили восторженные отзывы и от критиков, и от коллег-исследователей (последние, впрочем, были читатели предвзятые). Особенно расхваливал книгу сэр Хьюберт Уилкинс: «На земле, пожалуй, нет второго такого человека, который пережил бы столько разнообразных приключений. В этой книге полным-полно захватывающих биографических фактов и почти невероятных героических подвигов, которые захватывают дух – и всё же описаны с подлинной скромностью».

Последующие книги Фройхена редактировала Дагмар, она же рисовала для них иллюстрации. Иногда она даже писала предисловия, открывая читателям своего мужа с неожиданных сторон. Например, кто бы мог подумать, что у Петера Фройхена безукоризненные манеры за столом – и что он всегда настаивает на пристойном столовом серебре? Он даже умеет пользоваться всеми этими ножами для разных видов рыбы. Благодаря Дагмар нам известен ещё один любопытный факт о Фройхене: он основал клуб людей, день рождения которых совпадал с его, 20 декабря. Людей, входивших в этот клуб, совершенно ничего не объединяло, кроме даты рождения.

В 1950-х годах Фройхен продолжал активно путешествовать, часто в компании Дагмар. В дороге ей очень нравилось слушать о разнообразной удивительной кухне, которую Фройхен повидал в своих путешествиях. Фройхен так много говорил о еде, что Дагмар даже решила написать кулинарную книгу: ведь они оба были способны «уместить целый мир у себя на тарелке», как она выразилась. Труд Дагмар получил название «Кулинарная книга семи морей». Большинство кулинарных пособий в Америке того времени были довольно скучны: кроме желе и кассеролей, в них можно было найти разве что французские блюда, в редких случаях – итальянские. А в книге Дагмар основой структуры были великие мировые моря и океаны, и читатель словно отправлялся в путешествие по оживлённому базару, где его ждали блюда с великим множеством приправ и экзотические деликатесы. Дагмар, подобно мужу, была готова на любое безумство: один рецепт в её книге, по словам автора происходящий из Японии, представляет собой баклажан, запечённый в смеси из кайенского перца и арахисовой пасты. Другие рецепты, не менее эксцентричные, указывают на то, что в кулинарии Дагмар интересовал не столько вкус, сколько неожиданные открытия. На кухне, как и в путешествии, важен был процесс, а не пункт назначения. «Брилья-Саварен говорил, что открытие нового блюда приносит больше блага человечеству, чем открытие новой звезды, – писала Дагмар. – Сегодня, когда мы вот-вот полетим к звёздам, я с интересом вижу, как многие люди находят для себя всё новые и новые невероятные блюда. Надеюсь, в этой книге вас ждёт много захватывающих открытий».

В предисловии к своей кулинарной книге Дагмар обнаруживает амбициозность и независимый характер, ясно давая понять, что она не какая-нибудь ситкомная домохозяйка. «Моя мать никогда не готовила, я даже не заходила на кухню, – говорится в предисловии. – Я росла современной девочкой, освобождённой от такой монотонной работы. Предполагалось, что женщины моего поколения полностью эмансипированы, и всё своё время я посвящала учёбе и рисованию». Дагмар настаивает, что книга её свободна от сексизма, а ей самой никогда не приходилось отказываться от карьеры ради домашнего хозяйства. «Мне известно, что многие великие повара – совершенные пуристы в том, что касается кулинарии: никогда не используют полуфабрикаты и не жульничают, – пишет Дагмар. – Я же всю жизнь работаю, в данный момент – преподаю модную иллюстрацию в Лиге студентов-художников, поэтому я использую маленькие трюки, которые экономят время и, однако, не делают блюдо хуже».

Несколько рецептов Дагмар получила от друзей, которые работали в здании ООН в двух шагах от квартиры Фройхенов на Манхэттене. Петер, пока писал статьи об ООН для Politiken и других изданий, завёл много знакомств и теперь часто приглашал этих людей на ужин (без сомнения, удостоверившись, что на стол поставили какую положено посуду). Некоторые приглашённые дипломаты помнили Петера как странную фигуру в здании ООН: тот бродил по коридорам и заводил беседу с каждым, кто интересовал его. Датский дипломат Хермод Ланнунг говорил, что главный журналистский метод Фройхена – подслушивать: тот часами сидел в баре ООН, ожидая, пока алкоголь развяжет языки окружающим.

Среди самых острых тем того времени – железный занавес, Палестина, Китай – Фройхен, разумеется, всегда выбирал тему Гренландии. Хотя предполагалось, что военное присутствие американцев в Туле секретно, об этом знали все. Военнослужащие, у которых был пост в Туле, не могли рассказать родным, где находятся, но иногда по вечерам они ловили у себя московское радио, где обсуждали, как у американцев идут дела. Слухи о таком крупном проекте неизбежно распространялись, и вскоре они дошли до Фройхена.

Фройхен встревожился. Некоторые говорили, что рокот военных машин распугивает живность в округе. Поговаривали и о том, что американцы собираются испытывать поблизости атомные бомбы: и уж это природа Туле вряд ли переживёт. Не нравилось Фройхену и то, что в местную экономику влились внешние деньги и местные жители отказываются от древних привычек и традиций, не успевая как следует адаптироваться к новому. Эти тревожные слухи копились и копились, пока в 1952 году Фройхену не выпала ещё одна возможность съездить в Туле, за которую он тут же ухватился. Дорогое ему место вот-вот исчезнет с лица земли: быть может, он едет прощаться.

Не успел Фройхен прибыть в Гренландию, как поездка его обернулась катастрофой. Первую остановку он сделал в Готхобе (Нууке), где почти 50 лет назад покупал собак для Датской экспедиции. Теперь же, стоя посреди города, он клял несчастную бюрократию, плоды которой окружали его. То были голуби, сотни голубей, толкущиеся в клетках и кричащие на все голоса, а в воздухе летали облака их перьев. Виной тому была цепочка странных событий, о которых мы сейчас расскажем.

Фройхен ехал в Туле по приглашению – от американской армии. Американцы в самом деле строили там авиабазу, и многие пилоты, приписанные к ней, ничего не знали о местной культуре и обычаях. Военные надеялись, что Фройхен, одинаково знакомый и с американцами, и с инуитами, отлично подойдёт на роль посредника, чтобы установить связи с местными. Предполагалось, что Фройхен будет читать солдатам лекции об этой земле и населяющем её народе. Когда Фройхен согласился, ему дали место на военном самолёте, который совершал рейсы в Туле каждый день. Полететь в Туле на самолёте! Целые поколения путешественников с трудом добирались до этого места на краю земли – а американские военные бывали там регулярно: им это было всё равно что перейти улицу. Фройхен с радостью принял это предложение – но тут столкнулся с запутанной бюрократической машиной Пентагона: из-за отсутствия каких-то виз, разрешений и других бумаг его не пустили на борт самолёта, когда тот уже готовился к рейсу. Фройхену надоело ждать, и он решил отправиться в Гренландию морем, как всегда делал. Поездом он добрался до Филадельфии и добыл себе место на грузовом судне, следующем в Готхоб. Пока Фройхен ждал в порту, он познакомился с американцами, которые тоже направлялись в Гренландию ловить там соколов. Изначально они хотели лететь самолётом, но оказалось, что голубей, которых они собирались использовать как приманку, нельзя провозить по воздуху (понадеемся, что иронию все оценили). Тогда американцы решили отправить голубей морем и теперь разыскивали человека, который за ними бы присмотрел. Может, Фройхен возьмётся?

Фройхен со смехом согласился и сопроводил голубей в их последнее плавание. Однако когда он прибыл в Готхоб, ему сообщили, что по новым правилам ввоз живых животных на остров запрещён. Фройхен понятия не имел, где искать американцев, и стоял посреди голубиных клеток в бессильной злобе. Пришлось очень долго препираться с таможенниками, пока Фройхен не договорился с ними: поскольку голуби сидят в клетках, технически они ещё не «прибыли» на остров, так что с него никакого спроса нет. Фройхен поспешил убраться восвояси, надеясь, что американцы объявятся и заберут своих голубей.

Фройхен сел на другой корабль, который следовал на север вдоль побережья и останавливался в разных поселениях. Фройхен звал с собой Дагмар, но та снова отказалась: её ждала командировка в Париж от Vogue. Теперь же Фройхен, следуя вдоль берега, порадовался, что она не поехала с ним. Гренландия, которая представала перед ним, была совсем не той Гренландией, какую он помнил. Всё изменилось после прихода американских денег – «Царя Доллара», как выражался Фройхен, – и перемены эти были далеко не всегда к лучшему. Многие старые друзья Фройхена надеялись, что валюта превратит их остров в рай, но ничего подобного не происходило. Материального комфорта стало действительно больше, но люди не сделались счастливее: напротив, многие стали несчастнее, убивая себя работой, чтобы купить ненужные вещи. Многие старые друзья Фройхена теперь крайне скептически относились к так называемому «прогрессу». Среди последних была и Толстушка Софи, которую Фройхен навестил в Упернавике. Подавая Фройхену стопку своих знаменитых блинчиков, она делилась с ним своим возмущением.

Фройхен, должно быть, испытывал противоречивые чувства, слушая жалобы друзей. Ещё до отъезда он согласился консультировать East Asia Company и другие коммерческие организации, которые собирались открывать рыбный промысел в Гренландии: те же самые люди, что так тревожили его друзей, были его работодателями. Разумеется, компании эти тревожили и самого Фройхена, и нередко ему не нравилось, как они вели свой бизнес. Здания, переоборудованные под обработку рыбы, раньше были военными казармами, в основном немецкими, но Фройхен считал, что они недостаточно прочные для гренландского климата. И всё же Фройхен был уверен, что предприятия эти, если управлять ими добросовестно, в итоге принесут пользу региону и помогут местным жителям адаптироваться к стремительно меняющемуся миру. Здесь нужен был баланс – и его ещё предстояло найти. В интервью одной газете Фройхен пытается посмотреть на ситуацию оптимистично: «Белый человек принёс с собой проблемы, но Северу это пошло на пользу». Фраза крайне неприглядная: вероятно, Фройхен имел в виду, что в ситуации есть и плюсы, и минусы, а не то, что Северу полезно разрушительное влияние белого человека. Однако звучит это сомнительно.

Гренландия шла по сложному пути, и на тяжёлые вопросы её развития не было простых ответов. Многие местные не хотели, чтобы к ним приходил рыбный промысел, в особенности старики, которые считали, что рыбу ловят только женщины и слабаки, больше ни на что не годные. «Они были уверены, что единственное достойное занятие для уважающего себя гренландца – это охота на тюленя», – писал Фройхен. Во время остановки в Эгедесминде он попытался было уговорить стариков пересмотреть их взгляды, но тех не интересовала никакая адаптация. Некоторые с опаской начали ловить треску, но другую рыбу, которая требовалась рыболовецким компаниям, добывать не желали. Они предпочитали занятия, которыми владели издревле: охотиться на тюленей, моржей, медведей и других животных, которые были опасными противниками. Иначе чем же здесь гордиться?

Когда Фройхен наконец прибыл в Туле, то снова с трудом узнал его. «Когда-то я построил в Туле первый дом. А теперь я въехал в поселение на американской машине, увидел дорожные знаки, издалека услыхал взрывы – там рабочие срывали целую гору, – вспоминал он. – Мой былой дом – уже не затерянный уголок вдали от цивилизации».

Около 8500 человек, военных и гражданских, поселились в Туле в ходе операции «Голубая сойка» – почти четверть коренного населения Гренландии. У подножия гор почву взрыли челюсти экскаваторов, поднимая целые тонны земли и камня и сбрасывая их в чистую морскую воду. Кроме казарм, ангаров и административных зданий, на базе был кинотеатр, бейсбольная площадка, библиотека, прачечная и радиовышка выше Эйфелевой башни. По некоторым оценкам, возведение такой базы стоило дороже, чем Дания потратила на Гренландию с 1721 года.

С приходом бесконечного строительства не только звуки изменились в Туле, но и запахи. Воздух наполнял затхлый, сухой дух газа и самолётного топлива. На базе разместилась не одна эскадрилья бомбардировщиков B-47 и B-36, прозванных «Миротворцами», которые выстроились на лётном поле в ровные ряды. Самолёты эти, носящие невероятное количество бомб, были совсем не похожи на старенький биплан de Havilland «Мос», с которого Фройхен бомбил Данию рекламой маргарина. Когда они поднимались в воздух, рёв их моторов нарушал последнюю тишину, которую ещё можно было найти в Туле ранним утром. Пилоты этих самолётов не носили залихватских кожаных курток и лупоглазых очков – к утренним брифингам они готовились в строгом молчании, надевая костюмы с подогревом, соединённые с дыхательными трубками, по которым поступал кислород, – в таком виде пилоты походили на инопланетян. Перед взлётом пилоты выкатывали свои машины на полосу, дожидались сигнала и неслись вперёд с бешеной скоростью, оставляя землю позади. Они запрокидывали головы, со сдавленной грудью поднимаясь над облаками, и не сводили глаз с мигающих лампочек у себя в кабине. Они летали строго по расчётам, руководствуясь цифрами на панели приборов. Вернувшись на базу, они выпивали в кабаке, который называли «У Гаффи». Там подавали только пиво, потому что от крепкого спиртного чаще начинались драки. График полётов определяли по точным хронометрам, а не по положению солнца в небе. Воистину, такого Туле Фройхен ещё не видел.

До 1818 года, когда в будущее Туле пришёл Джон Росс, местные инуиты даже не знали дерева, за исключением плавника, который иногда удавалось выловить из моря. А теперь на складе авиабазы теснились ящики с газировкой, консервами и сладостями. Остатки лётчики часто отдавали местным: либо передавали через датского чиновника, либо попросту бросали на берегу, словно мусор. «Теперь мы богаче датчан. Нам больше не надо работать, – сказал местный инуит французскому антропологу Жану Малори, который жил в Туле в начале 1950-х годов. – Чем нам теперь заниматься? Ни охоты теперь, ни каяков». Затем, помолчав минуту, инуит возразил сам себе: «Это я только так говорю. Половину этих консервов и есть нельзя: слишком солёные». Многие тысячи лет местные инуиты не употребляли в пищу соль и теперь плохо её переносили. Эта история в миниатюре красноречиво говорит о безвозвратных переменах, происходивших в Туле.

Фройхен по этому поводу тоже испытывал смешанные чувства. По натуре он был оптимист и доверял «поэзии прогресса», как сам выражался, но не желал закрывать глаза на то, что пришельцы были скверными, расточительными управленцами и обращались с его домом крайне небрежно. Как-то раз, гуляя по каменистому берегу, Фройхен набрёл на огромный костёр. Горел мусор с авиабазы, злое жёлтое пламя вздымалось вверх. Лётчики каждый день приходили к костру и бросали в огонь всё новые отходы, так что он горел не угасая вот уже три – три! – года. «То, что сжигали американцы, жители Туле, никогда не бывавшие в американском городе, наверняка сочли бы несметными сокровищами», – писал Фройхен. Во время ещё одной прогулки он увидел в костре совсем новый автомобиль, который горел так рьяно, что наполнял воздух отвратительным шумом, словно корабль, налетевший на айсберг: корёжилось железо, вылетали заклёпки… Должно быть, чем-то это зрелище напоминало погребальный костёр старого викинга. Фройхен подошёл к лётчику, стоявшему неподалёку, и поинтересовался, что случилось.

– А, так ремонтировать было бы слишком дорого, – отвечал лётчик. – Да и хлопотно это: бумажная волокита, расследования. Проще выбросить, а потом написать запрос и получить новую машину.

Клубы чёрного маслянистого дыма от горящих покрышек и пластиковой обшивки поднимались в чистое арктическое небо. Местные жаловались и на то, что дизельное топливо, разливаясь, загрязняет воды и отпугивает тюленей и моржей. Все эти проблемы и то, что за ними стояло, были частью одной большой беды, которую после назовут изменением климата. Большинство населения планеты до сих пор не замечало её – но в Туле все до последнего ребёнка знали, что 30 лет назад собачье дыхание собиралось в облачко гуще, чем сейчас, а значит, зимы раньше были более морозными. Замечали они и то, что мартовский лёд раньше был толще и крепче. Да и волны были выше в прошлые десятилетия: раньше ветры дули с ледников на юго-востоке и были очень сильными, а теперь ветры дули с моря, с юго-запада, и были слабее. Все эти перемены были относительно незаметны – но их становилось всё больше и больше. К чему всё это шло?

Услышав об этих переменах от своих друзей, Фройхен попытался привлечь к ним внимание общественности. В интервью Associated Press он уже бьёт тревогу: «Климат Гренландии становится более мягким, – передаёт журналист с его слов. – Это не медленные перемены, которые занимают века, – это происходит практически у нас на глазах. По словам Фройхена, температура воды в море поднялась на несколько градусов, тюлени уходят, приходит треска и комары. Это всё – часть настоящей революции в образе жизни туземных эскимосов»[40].

Подобные предупреждения звучали ещё очень тихо: Фройхен и его современники только приближались к осознанию проблемы. Прислушивались ли к ним? В том же интервью Associated Press говорится, что «датскому правительству известны сообщения учёных об изменении климата, но у него сейчас другие приоритеты». Дания намерена из колонии сделать Гренландию настоящей провинцией, пусть даже это и будет стоить не одну сотню миллионов крон датским налогоплательщикам. Это означало, что Копенгаген хочет изменить административное управление Гренландией: это была важная инициатива – и всё же она означала, что тема изменения климата пока откладывается в долгий ящик. Люди всё ещё не понимали, с какой важной проблемой столкнулись, и это очень печально, потому что как раз в 1950-х было самое время начать устранять её. Увы, это очевидно нам в XXI веке, но не было очевидно тогда, и никто не торопился. Пренебрежение это видно и в реакции Фройхена на горящую машину: «Меня тревожило такое бездумное расточительство».

Как был Фройхен ни разрывался между противоречивыми чувствами о так называемом прогрессе, его друзья в Туле ещё больше были сбиты с толку. В 1950-х годах Фройхен несколько раз навещал их. Всякий раз он заглядывал к своему приятелю Одарку, с которым подружился почти 40 лет назад, вскоре после того, как Одарк застрелил Увисакавсика. У Одарка всегда находилась интересная точка зрения на происходящее.

«С тех пор как ты впервые появился в Туле, жить стало проще», – как-то раз сказал он Фройхену. После Одарк указал на Киноруну, одну из многих женщин, которым в старые времена пришлось убить собственных детей, чтобы избавить их от медленной смерти от голода. Фройхен хорошо помнил, что с ней случилось: первый муж Киноруны Аватангуак замёрз насмерть в 1911 году, когда они шли через залив Мелвилл, и после этого она убила своего ребёнка. Прежде жизнь была тяжелее. «Больше мы не убиваем детей, – сказал Одарк. – Теперь они могут жить и расти даже без родителей. О них заботятся. Король даёт им еду. Я стар и слаб, но король заботится обо мне, шлёт мне деньги».

С определённой – западной – точки зрения, жить в Туле и правда стало лучше, чем в былые времена. И всё же перемены Одарка не радовали. Разумеется, неплохо было получить современные удобства – но у них была своя цена. Недавно датское правительство приняло решение переселить инуитов Туле к северу от военной базы, если придётся – то силой. Не оставаться надолго на одном месте было в характере Одарка, он вырос в кочевой культуре – но на сей раз он двинется в путь не по своей воле, у него отобрали свободу. «Мы уходим дальше на север, – сказал он Фройхену. – Новые люди пришли. Старых порядков они не знают. Они не мирные и не достойные люди. Они захватили нашу землю». Разумеется, Одарк был расстроен – и он пытался примириться с решением, которое приняли за него. Рассказывая об этом своему другу, он мужественно полагался на древнюю жажду странствий, которая ярко горела и в нём, и в Фройхене: «Однако земля наша велика. Нас наказывают, потому что мы слишком засиделись на одном месте. Жизнь – бесконечное путешествие!»

В 1954 году инуитов Туле переселили на 200 километров к северу, на берег пролива Мёрчисон[41]. В том же году Фройхен написал статью, вышедшую сразу в нескольких американских изданиях, где предупреждал об опасностях и обличал несправедливость, происходившую на Севере. Он написал, что белые медведи уходят с прежних мест, что он «видел, как тысячами гибнут птицы в нефтяных пятнах, которые оставляют за собой корабли». Оставаясь верным своей эксцентричной натуре, остаток статьи Фройхен сделал почти поэтическим, местами непонятным. Он описывает вещий сон, который якобы видел и который предсказывает будущее Туле:

Я Петер Фройхен, путешественник из былых времён, и мне приснился сон.

Я видел, как безмолвная Арктика гибнет во взрыве.

Взрыв этот был атомный – взрыв цивилизации в глуши.

То был взрыв мужчин, женщин и детей, таких же, как вы и ваши родные, на последнем рубеже дикости.

То был взрыв нашей западной культуры в мире самых невинных и самых счастливых людей, каких я знал, – эскимосов.

Во сне я видел, как отступают белые медведи дальше и дальше на север. Я видел, как птицы спасаются от дыма, нефти, сажи. Я видел, как уходят в море гренландские белые киты – и как уходят сами эскимосы – на север, всё на север.

Я видел фабрики, железные дороги и автомобили там, где всего две зимы назад люди неслись на нартах.

Я видел вас и ваших родных, видел, как вы перебираете буклет за буклетом и говорите своим детям: «В этот раз у нас будут необычные каникулы. Мы поселимся в отеле на Баффиновой Земле; а может, на горнолыжном курорте на острове Элсмир; а может, в гренландском доме, где будет телевизор».

Вы говорите:

«Скорее собирайтесь. Самолёт в девять утра. На леднике будем уже к ужину. А оттуда мы полетим в один славный отель. Он плавает на льдине. На Северном полюсе».

50. «У Петера Фройхена девять жизней»

В 1956 году, когда Фройхену исполнилось 70 лет, его друг Том Кристенсен написал о нём статью в Politiken: «У Петера Фройхена девять жизней, и было бы прекрасно написать о каждой из них: о Петере-путешественнике, Петере-лекторе, Петере-киноактёре, Петере-трезвеннике, Петере-политике, Петере – борце за свободу, Петере-товарище, Петере-журналисте и Петере-писателе». И хотя Фройхен навидался приключений, которых хватило бы на несколько жизней, ему не терпелось пуститься на поиски нового. Такова уж была его природа: он был живым воплощением слов Уильяма Болито в его бессмертном романе «Двенадцать против богов. История о приключениях»: «Есть куда более коварная беда, которая подстерегает путешественников, чем разорение, одинокая старость, скандалы, презрение… Беда эта – однажды неизбежно перестать быть путешественником».

Каким станет последнее приключение Фройхена? К тому времени самый интригующий непокорённый рубеж уже был космос. Но Фройхен не годился в космонавты: он был из того поколения исследователей, что начинают карьеру любителями, учатся на ходу, упрашивают капитана взять их на борт скрипучего деревянного корабля, идущего навстречу неизвестности. Но вот на смену аналоговой эпохе пришла цифровая, и в чести оказались уже не классические авантюристы вроде Фройхена, а специалисты с учёной степенью – те, что на «ты» со сложнейшей техникой, легко справляются с государственной бюрократией и сторонятся той легкомысленной беспечности, которая задавала всю карьеру Фройхена. Эти новые покорители горизонта носили аккуратные армейские причёски и сидели в кабинетах, увешанных дипломами.

Так что, увы, новое приключение Фройхена будет не в будущем, а в прошлом – и окажется не прорывным, а личным. После стольких лет, что Фройхен провёл в Арктике, ему наконец удастся посетить Северный полюс. Но разумеется, Фройхен никогда не ходит прямой дорогой – и, прежде чем увидеть полюс, он сделает крюк.

Фройхен свернул с прямой дороги на обеде в честь демократа Адлая Стивенсона: это была часть его избирательной кампании 1956 года на пост президента, за который он боролся с инкумбентом-республиканцем Дуайтом Эйзенхауэром. Во время обеда принимающая сторона вдруг попросила Фройхена произнести речь. Содержание этой речи затерялось в веках, но легко можно предположить, что речь вышла эклектичной, потому что привлекла внимание Бергена Эванса, профессора английского языка в Северо-Восточном университете: тот как раз очень любил такие вещи. Эванс был не только стипендиатом Родса, но и вёл несколько небольших ток-шоу и написал ряд книг, которые сумел сделать не только научными, но и увлекательными (одной из самых популярных была «Естественная история чепухи»). Вдобавок ко всему этому Эванс был «редактором вопросов» на телепередаче «Вопрос на 64 тысячи долларов», которая выходила на канале CBS. Увидев, каким уникальным очарованием обладает Фройхен, Эванс решил, что нужно непременно позвать его на программу.

В 1956 году «Вопрос на 64 тысячи долларов» был самой популярной программой на американском телевидении: он даже сбросил с первого места ситком «Я люблю Люси». Передачу смотрели около 55 миллионов человек – треть населения США в то время. Ходили слухи, что президент Эйзенхауэр отдал строгое распоряжение не беспокоить его, пока шла программа, и во время её эфира во многих городах наблюдалось снижение преступности, а рестораны пустели. Программу спонсировал Revlon, производитель косметики, и выходила в эфир она из студии CBS номер 52 в Нью-Йорке (впоследствии на этом месте откроется знаменитая «Сту-дия 54», приют секса и наркотиков в эпоху диско)[42].

Вот как был устроен «Вопрос на 64 тысячи долларов». Участники выбирали тему из постоянно меняющегося списка, например «бокс», или «Джордж Вашингтон», или «классическая музыка», и затем должны были ответить на ряд вопросов, сложность которых постепенно повышалась, как и денежный выигрыш, пока не доходили до последнего вопроса на 64 тысячи долларов. До последней суммы добирались редко, но те, кому это удавалось, обычно бывали случайными людьми с очень специальными знаниями в какой-нибудь нишевой области. Победители зачастую становились знаменитостями. Впервые джекпот взял Ричард С. Маккатчен, капитан американских морпехов: он победил 13 сентября 1955 года, а тема его была кулинария, которой он выучился от отца, офицера флота, который объездил весь свет и увлекался тем, что собирал экзотические рецепты. На протяжении многих лет после выигрыша Маккатчена останавливали на улице и просили автограф. Вторым победителем стала психолог, доктор Джойс Бразерс, на тот момент никому не известная: впоследствии она вела знаменитую колонку советов. Тема её была «бокс», которым она очень увлекалась. (После того как в CBS с удивлением узнали, что она такая энтузиастка бокса, в 1958-м её пригласили комментировать эфир боксёрского матча между Шугаром Реем Робертсоном и Карменом Базилио.)

Ведущим «Вопроса на 64 тысячи долларов» был Хэл Марч, голос которого обладал той особенной хрипотцой курильщика, что была свойственна многим телевизионщикам того времени (в возрасте 49 лет он умрёт после осложнений от рака лёгких). Сначала Фройхен показался Марчу неудобным гостем, который слишком много болтал и нарушал тщательно отрегулированный тайминг. Но скоро Фройхен вошёл в ритм программы и начал отвечать лаконично. Тема его была «семь морей», и вопросы ему попадались такие: Какие острова, принадлежащие США, являются заповедником и территорией размножения самых крупных групп морских котиков? (Острова Прибылова.) Назовите полное имя и национальность человека, в честь которого названо Баренцево море. (Виллем Баренц, голландец.) Как называется эта рыба? (Латимерия.) Фройхен правильно ответил на многие такие вопросы и в конце концов… выиграл главный приз! Очень немногим участникам это удавалось.

Победа изменила его жизнь. В 1956 году 64 000 долларов – это примерно в 20 раз больше, чем средний американец получал в год. На Фройхена свалилось внезапное богатство, и все его финансовые тревоги уходили в прошлое. «Теперь я могу купить хоть два протеза – пластиковых!» – сказал он репортёрам сразу после победы. К тому же его новая слава помогла распродать тираж его последних мемуаров «Викинг-скиталец», и благосостояние Фройхена ещё увеличилось. (Вот бы ему эти деньги, когда он укрывал беженцев на Энехойе!) После победы многое в жизни Фройхена пошло по-другому. В последние пару десятилетий он был хоть и небольшой, но знаменитостью, и люди изредка узнавали его на улицах. Теперь же его узнавали все и всюду – и постоянно просили автограф. Вести о его выигрыше дошли даже до Ранкин-Инлет, маленькой деревни на севере Канады, где Фройхен подолгу жил во время пятой Тулевской экспедиции. Тогда Оле Иттинуар, сын Фройхена от Какуртинник, решил связаться с ним, однако не вполне ясно, получил ли Фройхен его письмо, подтверждающее существование его сына [43].

Неожиданная популярность поставила Фройхена в непривычное положение. Он теперь был более знаменит, чем многие его коллеги-исследователи, но вовсе не за открытия или путешествия. Он просто победил на американской телевикторине, которую спонсировал производитель косметики. Почти несправедливо – прославиться из-за меньшего из своих достижений, однако, быть может, это и неплохо. Выигрыш Фройхена был таким случайным – и таким своевременным: эта приятная неожиданность выглядит как поистине фройхеновский фортель.

После победы в телевикторине Фройхен снова попал в индустрию развлечений. В какой-то момент он привлёк внимание нескольких голливудских киностудий, которые задумали экранизировать «Легенду о Дэниеле Уильямсе», но из этого так ничего и не вышло. Потом Фройхену позвонил телепродюсер с новым интригующим предложением. Наконец настал его шанс увидеть Северный полюс. Другой уже вряд ли выпадет.

* * *

Фройхену позвонил Лоуэлл Томас, американский ведущий, актёр, писатель и лектор: резюме у него было почти такое же пёстрое, как у Фройхена. Тогда Томас ещё начинал, он работал на самых разных работах: побывал и старателем, и линейным поваром, и газетным репортёром, и – внезапно – преподавателем риторики в Принстонском университете. Во время Первой мировой войны он снимал хронику на Западном фронте, а после в Палестине, где подружился с Т. Э. Лоуренсом, английским солдатом и дипломатом, который в будущем поможет организовать антитурецкое восстание против Османской империи. Томас сделал Лоуренса публичной фигурой и в будущем предложил добавить к его имени прозвище Аравийский. Подобно Фройхену, Томас отлично умел культивировать публичный образ – и время от времени мелькал на заднем плане поворотных исторических событий.

Томас вёл телешоу под названием «Большие приключения с Лоуэллом Томасом». Позвонив Фройхену, он предложил ему идею: Томас снимет на камеру полёт Фройхена над Северным полюсом – как воплощение жажды человечества покорять новые горизонты. Несколько раз Фройхен чуть не попадал на полюс, и вот наконец выпал реальный шанс, вероятнее всего последний, увидеть его. Это будет кульминацией его исследовательских свершений, последней сбывшейся мечтой, высшей амбицией. Хотя сам по себе Северный полюс уже особенно не интересовал человечество, исследователей поколения Фройхена он всё ещё приводил в трепет. Фройхен принял предложение Томаса.

Вместе с Фройхеном в путешествие отправились трое его старых друзей-исследователей, все из уходящего поколения: Бернт Балхен, Дональд Макмиллан и сэр Хьюберт Уилкинс. Химия у этой четвёрки была бесподобная: программа обещала выйти отличной. Наступал 1957 год, год «Спутника», начало космической гонки, и это путешествие к полюсу словно передавало факел от прежнего поколения исследователей новому. Старые путешественники, с их эксцентричностью и косматыми бородами, давали дорогу молодым, гладко выбритым астронавтам с аккуратными стрижками, ровными зубами и идеальной осанкой. Отвезти старую гвардию к Северному полюсу в то время, как остальной мир устремился к Луне, была славная идея.

Путешественники собирались вылететь с Аляски, пройти над Северным полюсом и приземлиться в Туле, давая Фройхену ещё одну возможность – быть может, последнюю – повидать свою вторую родину. Подобно Фройхену, его спутники после пика карьеры тоже не теряли времени. Балхен недавно ушёл в отставку (последним его назначением было командование спасательной эскадрильей на Аляске) и теперь работал консультантом в коммерческой авиации и энергетике. Дональд Макмиллан, вернувшись из экспедиции по поиску Земли Крокера, устроил ещё целых 30 экспедиций в Арктику, а во время Второй мировой войны командовал американским военным кораблём. В свои 82 года он был бодр и весел. Наконец, сэр Хьюберт Уилкинс, родственная душа Фройхена, тоже не сидел сложа руки. Любопытно, что недавно он тоже поучаствовал в телешоу на CBS «Кем я работаю?». Чем же теперь занимался Уилкинс? Можно сказать – пытался выяснить, какая таинственная сила движет подобными ему и Фройхену искателями приключений.

Закончив совместные с Гарольдом Шерманом эксперименты с ЭСВ, Уилкинс отправился в «духовные искания». Вместе с доктором Уильямсом Сэдлером, который был уважаемым психиатром и обычно разоблачал так называемых медиумов и экстрасенсов, он вступил в общество под названием «Форум», где исследовали труднообъяснимые эзотерические феномены. Одним из самых важных проектов этого общества было расшифровать слова одного из пациентов Сэдлера, который иногда впадал в транс и начинал говорить о происхождении человечества и его месте во Вселенной. В итоге «Форум» постановил, что пациент передаёт сообщения от коллектива духов под названием «Серафим прогресса и сверхчеловеческое планетарное правительство Урантии»: по их мнению, это были некие обитатели космоса, которые исследуют Вселенную и разные миры. Члены «Форума» опубликовали результаты своих «исследований» в книге «Урантия», объемом 2097 страниц. Кратко изложить её очень трудно, лишь отметить, что в ней причудливо сошлись элементы земной науки, философии и религии (в большинстве своём иудеохристианских направлений). Уилкинс всюду носил с собой том «Урантии» и заявлял, что это его священная книга[44]. Позже он связывал свои духовные искания с карьерой полярного исследователя, и Фройхен, хоть сам был и агностик, наверняка одобрил бы эту связь. «Те из нас, кто побывал на дальнем краю Земли, не могут не чувствовать Бога, – говорил Уилкинс. – Когда люди в одиночестве шагают через пустынные приполярные просторы, у них масса времени на размышление. И в этих краях мы чувствуем, как велик Бог».

31 августа Фройхен и его спутники встретились в аэропорту Айдлуайлд неподалёку от Нью-Йорка. Балхен, Макмиллан и Уилкинс приготовились к экстремально низким температурам: они все были одеты в тёплые куртки и везли с собой в багаже дополнительную одежду. Уилкинс щеголял по-мультяшному необъятными белыми сапогами, похожими на воздушные шары, которые сам сконструировал для мороза. Фройхен же подошёл к путешествию как минималист и взял с собой только лёгкий рюкзак: долго собираться и продумывать путешествие было не в его правилах. Остальные дразнили его, шутили, что в таком крохотном рюкзачке едва поместится «одна рубашка и один носок», не больше. Макмиллан наверняка вспоминал, как Фройхен повёл его через залив Мелвилл, не прихватив даже компаса: можно извинить его удивление, что Фройхен умудрился прожить такую долгую жизнь.

Перед взлётом Фройхен отвёл себе минуту, чтобы написать письмо своей внучке Наваране, которую назвали в честь его любимой жены. Он писал внучке каждую неделю, но на сей раз выпал особенный случай, потому что у Навараны был день рождения. После Фройхен выпил чашку горячего шоколада, как всегда делал, чтобы отпраздновать дни рождения и другие памятные даты. Когда остальные исследователи и Томас дождались его, все погрузились в самолёт.

2 сентября путешественники прибыли в Анкоридж, Аляска, приземлившись на военной авиабазе Эльмендорф. Навстречу им высыпала толпа желающих получить автограф Фройхена (то же самое случилось во время пересадки в Сиэтле). Его знали в основном по победе в «Вопросе на 64 тысячи долларов» – не по Датской экспедиции, не по путешествию вместе с Кнудом Расмуссеном через гренландский ледяной щит, не по пятой Тулевской экспедиции или ещё каким-либо его исследовательским или писательским достижениям. Однако Фройхен всё равно не возражал: он стоял в гуще толпы, как звезда на красной дорожке, жизнерадостно раздавал автографы и болтал с поклонниками.

На Аляске деревья начали покрываться багрянцем: кончалось лето. Фройхену нравилась эта пора, когда так красиво лился солнечный свет. Он сказал Балхену, что ему не терпится увидеть, как этот особенный осенний свет играет на полярном льду. Макмиллан согласно кивнул.

Путешественники собирались переночевать на базе в офицерских комнатах, расположенных в здании, которое прозвали «Шато». У входа их встретили несколько служащих, одетых в форму, и предложили поднять багаж в комнаты. Фройхен оказался единственным, кто не принял этой любезности. Рюкзак его был совсем небольшой, и странно было давать кому-то ещё нести его.

Под ногами путешественников скрипели ступеньки. Они были удивительно крутые, и Фройхен запыхался: ещё одно напоминание, что он стареет. Фройхен остановился перевести дух и сказал Балхену и Томасу, что скоро вернётся. Те кивнули, и Фройхен заковылял по коридору к себе в комнату. Только что перевалило за половину шестого. Солнце склонялось к горизонту, заливая землю ещё одним особенным светом – тем, что предвещает лиловые сумерки. Несомненно, Фройхен залюбовался этим светом, войдя в комнату. Ведь это было последнее, что он увидел, прежде чем грудь его неожиданно стеснило.

Внизу Балхен и Томас услышали приглушённый звук падения. Бросившись вверх по скрипучей лестнице и ворвавшись в комнату Фройхена, они нашли своего друга распростёртым на полу, протез его неуклюже торчал из штанины. Он лежал неподвижно. С ним случился обширный сердечный приступ, и он скончался на месте. Рядом с ним на полу валялся его крохотный рюкзак, над которым все потешались по дороге сюда. Такой маленький рюкзак для такого большого путешествия! Но теперь казалось, что иначе и быть не могло: Фройхен всюду ездил налегке и сейчас пустился в путь, для которого багаж не нужен. Он был неутомимым странником – и теперь отправился за горизонт этой жизни, в жизнь следующую.

Эпилог

После смерти Фройхена прах его развеяли над Туле. Это кажется правильным: Фройхен всегда дорожил Туле, где стал тем человеком, каким его узнал мир. Теперь он навсегда останется здесь – однако кажется, что на самом деле ветер подхватил его прах и понёс над водой, дальше путешествовать по планете. О его смерти объявили газеты по всему миру, и после многочисленных слухов о его кончине, которые иногда всплывали в разные периоды его жизни, на сей раз они не лгали. В американских некрологах говорилось, что Фройхен, победитель на программе «Вопрос на 64 тысячи долларов», был, оказывается, ещё и полярным исследователем. Подобный выбор слов напоминает, что слава непостоянна и капризна. Со временем Фройхен ушёл из памяти и остался только в кое-каких старых вещах: в стопке пыльных книг, на пожелтевших газетных вырезках, на старом портрете маслом, который висит над камином в Клубе путешественников.

Когда я впервые увидел этот старый портрет, я почуял, что он скрывает интересную историю. Оказалось, что это мягко сказано. Я наткнулся на сотни интересных историй, в каждой – ещё по сотне ниточек, ведущих к новым, бесконечным открытиям. Пока я писал эту книгу, я сам будто отправился в путешествие, достойное Фройхена: от одной темы я переходил к другой, и всюду меня ждали сюрпризы. Это было чудесное путешествие. Однако большая его часть пришлась на пандемию коронавируса, и карантин запрещал мне странствия, о которых я писал. Границы были закрыты, ездить куда-то не рекомендовалось, и в этих обстоятельствах я явственно почувствовал, как изменился мир с времён Фройхена.

Я неизбежно стал сравнивать эти две эпохи. Следы ушедшего века ещё сохранились в наше время: старые здания, зачитанные книги, выцветшие фотографии – но живых свидетелей уже не осталось. Мы можем анализировать время, в котором жили эти люди, но не можем его почувствовать – по крайней мере, не так, как они. Во многом я радуюсь, что мне не выдалось быть современником Фройхена, со всеми тяготами, строгими общественными порядками и предубеждениями, которыми страдало его время, не говоря уже о еде! Однако я и немного завидую Фройхену: в его эпоху время шло медленнее, люди меньше отвлекались и порой относились к вещам более вдумчиво, чем мы с вами. Это всегда очень сложно – оценивать прошлое, не ударившись ни в надменное превосходство, ни в ностальгию, искажающую истину. Со времён Фройхена человеческое общество сделало несколько очень важных шагов – но трудно спорить с тем, что кое-что ценное мы потеряли по дороге. Приближается середина XXI века, аналоговая жизнь уступает место цифровой, мир разделён на враждующие лагеря, нам угрожают авторитаризм и хищнические социальные сети, которым выгодно сеять раздор – независимо от наших политических убеждений. Работая над этой книгой, я порой задавался вопросом, как понравилось бы Фройхену в современности. Чем он восхищался бы – и что бы осудил? Что сказал бы он о нас самих, если бы прошёлся по нашим улицам, заглянул в школы, прочитал бы газеты?

Горький опыт научил Фройхена, что будущее порой кажется мрачным (например, если у вас гниёт нога), но пока мы живы, в нашей власти изменить его. Фройхен верил, что судьба его в его руках, что он волен жить так, как захочет. За свою жизнь он повидал немало бед и горестей: две мировых войны, тяжёлые последствия столкновения культур, ад голливудского кинопроизводства. Он жил в мире, который висел на волоске, но не сдавался – и помогал не сдаваться своим ближним. Он преодолевал раздоры, ставил себя на место другого и выходил из своего информационного пузыря, чтобы посмотреть на реальный мир. И тот, кто пожимал руку Петеру Фройхену, – знал, что встретил настоящего человека.

Благодарности

В одиночку книги не пишутся. Ни одному писателю не обойтись без тех терпеливых и великодушных людей, которые будут давать ему интервью, знакомить с нужными людьми, помогать находить информацию и читать ранние черновики. В особенности я благодарен Янни Андреассен из Института Арктики в Копенгагене: она не только написала собственную прекрасную книгу о Фройхене, но и любезно поддерживала со мной многолетнюю переписку и отвечала на мои многочисленные вопросы об этом человеке. Кроме неё, мне очень помогли другие сотрудники Института Арктики: Стиг С. Расмуссен, Бент Нильсен и Йорген Тронхейм. Также приношу благодарности родственникам Фройхена, которые поделились со мной сведениями и замечаниями: это Лотте Йепперсен, племянница Фройхена; Наварана Фройхен, его внучка; Петер Иттинуар Фройхен, его внук; и Мэгги Путулик, его праправнучка. Во время моих исследований я выяснил, что у многих исследователей есть современные фан-клубы, полные очаровательных, отзывчивых людей. Я очень радовался энтузиазму (и визуальным источникам) Отто Палудана, президента Датского общества Петера Фройхена. Также хочу специально поблагодарить членов фонда Уилкинса в Австралии: Нину Беллерсхейм, Стивена Картью и Филипа ван Дюэрена (также благодарю Саймона Нашта, автора превосходной книги об Уилкинсе «Последний исследователь», за то, что познакомил нас). Приношу благодарность людям, которые дали мне полезные контакты и ресурсы: Лизу Смит из Приполярного совета инуитов; Арнака Грова и Кеннета Педерсена из Университета Гренландии; Шона Джустини из колледжа Арктики в Нунавуте; а также Уильяма В. Цукера за помощь с переводом. Бен Кунц из Университета Аляски (кампус Кускоквим) не только прочёл первый черновик этой книги и оставил массу полезных замечаний, но и помог мне встретиться с Корделией Кикниак Келли. Корделия очень много знала о Петере Фройхене и подсказала мне множество любопытных фактов, которые чрезвычайно обогатили несколько глав моей книги. Во время поисков я наткнулся на труды Дэвида Уэлки, профессора истории в Университете Центрального Арканзаса. Дэйв написал не только потрясающую книгу о полярных исследованиях («В жалком и опасном положении», об экспедиции Макмиллана), но и несколько замечательных книг о золотом веке Голливуда. Я понял, что непременно нужно с ним связаться, и, когда мы закончили наш первый разговор по телефону, я почувствовал, что обрёл нового друга. Его замечания к моей первой рукописи бесценны. Примерно так же я познакомился с Кенном Харпером, который написал книгу «Миник. Эскимос в Нью-Йорке»: это прекрасное чтение для тихого вечера у камина. Кенн 20 лет изучает историю Арктики, он оказался настоящим кладезем знаний и внимательным читателем. Когда мы только встретились, он начал разговор с таких слов: «Ну что, Фройхеном занимаетесь?» Также я благодарен моему другу Остину Консидину, блестящему писателю и редактору, который тоже любезно прочёл мою книгу. Далее благодарю других людей, которые читали и выслушивали меня: Малькольма Брукса, Эрика Броксмейера, Питера Митенбулера, Мэтта Райана и Райана Сталя.

Большую ли роль в моём труде сыграло везение? Да. Очень большую. Мне повезло, что мой агент – Хезер Шрёдер. Если бы не она, этой книги бы не существовало. Также она очень помогла мне, читая мои черновики и давая полезнейшие советы. Повезло мне и в том, что редакторами моими стали такие вдумчивые люди, как Александр Литтлфилд, Джессика Вестуто, и Энджи Леджервуд, и Карен Ричардсон, не упускающая ни одной детали. Спасибо вам за ваш энтузиазм и внимательность. Также хотел бы поблагодарить выпускающего редактора Дэвида Палмера и дизайнера обложки Брайана Мура. Одно удовольствие работать с такими способными и талантливыми людьми.

Однако больше всего я благодарен своим родным. Полагаю, вы узнаете себя в этих словах, но отдельно я хочу поблагодарить своих родителей, Джека и Карлет, за то, что я появился на свет, и моих тестя и тёщу Дэйва и Пэт, за то, что появилась на свет моя жена Лорен. Я, может, и зарабатываю себе на жизнь тем, что складываю слова в предложения, но мне очень трудно выразить, как я благодарен своей жене за любовь и поддержку. И наконец, Майло: ты – моё самое большое приключение.

Примечание об источниках

Книгу эту питают самые разные источники: письма, дневники и другие частные документы, а также правительственные архивы, газеты, журналы и журнальные статьи, кинохроника, интервью, фотографии, мемуары и, конечно, самые разные книги. К некоторым фразам в конце книги приведены примечания и указаны материалы, относящиеся к теме. Избранная библиография включает в основном книги и статьи в журналах, хотя некоторые источники также указаны и в концевых сносках. Из всех источников самый ценный – это, конечно, записки Фройхена. Он оставил после себя обширные мемуары, опубликованные и неопубликованные, которые насчитывают тысячи страниц, а также дневники, письма, статьи и книги. Всё это помогло так живо воссоздать сцены его жизни, как если бы я писал о нём роман: в них содержатся и звуки, и запахи, и даже эмоции. Повезло мне и в том, что большинство коллег-исследователей Фройхена также были плодовитые писатели и оставили свои собственные дневники, статьи и книги, где я нашёл дополнительные детали (и смог сверить события). Некоторые из этих материалов написаны были по горячим следам недавних событий, а иные – через много лет, когда память уже подводила или требовала защиты репутация. И всё же удивительно было обнаружить, как часто эти источники говорят об одном и том же, хоть иногда и расходятся в деталях (в примечаниях я это указываю, если это имеет значение). Самое крупное белое пятно, с которым мне пришлось столкнуться, – это острый недостаток личных свидетельств от инуитов, которые редко вели записи (этот грустный факт не раз повторяли мне учёные). Чтобы включить в книгу их точку зрения, насколько это возможно, я сверялся с записями исследователей, антропологов и других учёных, которые имели с ними прямой контакт. Интерес к истории полярных исследований не угасает, поэтому на эту тему можно найти массу материалов. Многие историки, работая над своими книгами, перелопатили этот материал до меня, и некоторые по моей просьбе указали мне на дополнительные источники, а также любезно помогли взглянуть на них с верной точки зрения. Не обошёлся я бы и без помощи отзывчивых работников архивов, которые сканировали для меня документы и зачастую приводили их в читаемый вид благодаря современным технологиям. Самые ценные для меня собрания документов находятся в Институте Арктики в Копенгагене, в Библиотеке Конгресса, в Центре исследования полюса и климата имени Ричарда Бэрда, в Американском музее естественной истории, в Королевском архиве Копенгагена, в специальном собрании библиотеки Бодуина и на сайте hathitrust.org, цифровом хранилище документов, которые делят между собой некоторые научные библиотеки. К счастью для меня, Фройхен часто писал по-английски, хотя большинство его работ мне пришлось прочесть только в существующих переводах. В остальных случаях мне на помощь приходили программы онлайн-перевода, а также порой – люди, говорящие по-датски.

Примечание об именах

Большинство инуитских слов в этой книге записаны согласно гренландской орфографии (исключения обычно составляют те места, где говорится о Канаде или Аляске). Поскольку полярные инуиты на северо-западе Гренландии обычно не использовали письменной речи в то время, когда в этих местах бывал Фройхен, написание многих слов, в особенности имён, взято из внешних источников, которые часто противоречат друг другу. В некоторых случаях пришлось делать исключения в целях единообразия. В тех случаях, когда географические названия менялись, я привёл в скобках их современные варианты, а в книге использовал старые названия (например, Туле).

Вклейка

Судно Danmark во время первой арктической экспедиции Фройхена в восточную Гренландию

Участники экспедиции с белым медведем. Крайний справа – Петер Фройхен

Йорген Бренлунд (слева) и Тобиас Габриэльсен (справа), два ближайших друга Фройхена, во время экспедиции

Автопортрет Роберта Пири (слева), доктор Фредерик Кук (справа)

Слева: Во время экспедиции Фройхен отрастил свою первую бороду. Справа: Кнуд Расмуссен, который объединился с Фройхеном, чтобы основать торговый пост в Туле, Гренландия

Полуночное солнце нависло над заливом Мелвилл, который Фройхен и Расмуссен должны были пересечь, чтобы добраться до северной Гренландии

Торговый пост Фройхена и Расмуссена на берегу залива Норт-Стар

Торговый пост принимает посетителей-инуитов

Фотография, сделанная Петером Фройхеном на охоте

Петер и Наварана на торговом посту в Туле

Друг Фройхена Хендрик Ольсен со своими санями во время второй экспедиции в Туле

Фритьоф Нансен, возглавивший первое известное пересечение ледяной шапки Гренландии. Фройхен называл его «деканом исследователей». Позже Нансен получил Нобелевскую премию за гуманитарную деятельность

Разбивка лагеря во время первой экспедиции в Туле

Ледниковый каньон в окрестностях северной Гренландии, где проходила первая экспедиция в Туле

Участники экспедиции Макмиллана и других. Верхний ряд, слева направо: Генри Фэрфилд Осборн, Эдмунд Отис Хови, Дональд Б. Макмиллан. Нижний ряд, слева направо: Харрисон Дж. Хант, Морис Коул Танкуари, У. Элмер Экблоу, Фитцхью Грин, Джером Ли Аллен

Фройхен на датском острове рядом со штаб-квартирой пятой экспедиции Туле в 1922 г. Более позднее поколение датчан в конце концов окрестило его «величайшим хиппи в истории Заполярья»

Наварана, Петер, Пипалук и Мекусак в Дании.

Могила Навараны в Упернавике, около 1985 г.

Фройхен во время пятой экспедиции Туле в Северной Канаде

Неизвестный участник пятой экспедиции Туле строит иглу

Мужчина из умингмактормиута, племени инуитов из Северо-Восточной Канады, члены которого никогда не фотографировались до пятой экспедиции Туле

Петер Фройхен и Магдалене ван Лауридсен на своей свадьбе

Фройхен на своей ферме в Энехойе. Пипалук стоит справа от него

Одни из моторизованных саней, используемых немецкими учёными для путешествий по ледяной шапке Гренландии. Фройхен чуть не погиб, посещая там немецкую метеостанцию

Сэр Хьюберт Уилкинс

Друзья Фройхена, Рокуэлл и Фрэнсис Кент

Пример творчества Рокуэлла Кента. Кит был иллюстрацией к изданию «Моби Дика», тушь, 1930 г.

Афиша фильма «Эскимос»

Рекламный кадр эскимосского режиссёра У.С. Ван Дайка

Фройхен и Джин Харлоу наслаждаются вечеринкой в доме Ван Дайка

Кабинет Фройхена в Энехейе, где он написал большую часть своих работ

Открытка с изображением Пипалук, Петера, Магдалене и Мекусака

Фройхен и Пипалук в Швеции после побега от нацистов в 1944 г. Чтобы избежать поимки во время побега, Фройхену пришлось сбрить любимую бороду

Слева направо: Пол Робсон, Дагмар, Петер Фройхен и Малкольм Росс, председатель Комитета по справедливому трудоустройству, на одном из ежегодных митингов за свободу афроамериканцев, проходивших на Мэдисон-сквер-гарден в середине – конце 1940-х гг.

Петер и Дагмар в путешествии

Современный вид на Туле. Авиабаза смотрит на запад в сторону острова Сондерс

Слева направо: Том Фройхен, Петер Фройхен и его друг Эрик Кнут, 1902 г. Фото: неизвестный фотограф, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен перед метеорологической будкой в Данмарксхавне, 1907 г. Фото: Andreas Lundager, Danish Arctic Institute

Участники экспедиции со снаряжением для катания на санях. Экспедиция Туле, 1912 г. Фото: Knud Johan Victor Rasmussen, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен и Кнуд Расмуссен, 1913 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Вспомогательные сани при восхождении на ледяной покров, ледник Клементс Маркхэм. Экспедиция Туле, 1912 г. Фото: Knud Johan Victor Rasmussen, Danish Arctic Institute

Молодой Петер Фройхен в штанах из шкуры белого медведя читает газету «Lolland-Falsters Folketidende». Гостиная на вокзале в Туле, 1918 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен в Уманаке, 1912 г. Фото: John Høegh, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен и Йенс Флейшер, 1916 г. Фото: Alfred Leopold Bertelsen, Danish Arctic Institute

Справа налево: Кнуд Расмуссен, Карл Хиллебрандт (актёр), Эдуард Шнедлер-Серенсен (кинорежиссёр), Петер Фройхен и Пипалук, Х. Ф. Риммен (оператор). Отплытие из Копенгагена 5 мая 1921 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Участники экспедиции в Годтхоб (Кай Биркет Смит, Теркель Матиассен, Хельге Бангстед, Педер М. Педерсен, Кнуд Расмуссен, Петер Фройхен и Якоб Ольсен), 1921 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен, возможно, Анна Петерсин Фредерикке Расмуссен, Пипалук Фройхен и, предположительно, две родственницы Петера Фройхена, 1930 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Снизу: Петер Фройхен и, предположительно, Аяко на железнодорожной платформе в Дании, май 1913 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен со своим сыном Мекусаком на Ратушной площади в Копенгагене, 1920 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен с дочерью Пипалук, 1928 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен и Пипалук Фройхен сидят на лестнице, 1930 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен, съёмка фильма «Эскимос», 1933 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен и У. С. ван Дайк, режиссёр фильма «Эскимос», Metro-Goldwyn-Mayers (MGM), 1932 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Клуб исследователей. В центре: Петер Фройхен. Нью-Йорк, 1956 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен с внучкой Навараной, Пипалук справа в белой шляпе. Человек слева (с галстуком-бабочкой) – директор Tivoli Хеннинг Сегер. Фройхен участвовал в викторине в концертном зале Тиволи, которая транслировалась по радио и телевидению, 1957 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер и Дагмар Фройхен в Нью-Йорке, 1945 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Петер Фройхен с сестрой Полли, 1952 г. Фото: неизвестный автор, Danish Arctic Institute

Примечания

1

В своих записках Фройхен на удивление искренне рассказывает о своём сексуальном опыте, даже неприятном. Например, в одних воспоминаниях он описывает, как потерял девственность с баронессой, которая была намного его старше и, по его словам, изнасиловала его (Фройхен был ещё подросток, ей было за сорок). Случилось это на каникулах в загородном доме. Женщина застала его врасплох, заявив, что её заводят «неуклюжие, неловкие мальчики», и Фройхен даже не успел сообразить, что происходило. «Мальчику надлежит открыть для себя такие вещи в комфортных условиях и с его согласия, но у меня отняли такую возможность», – позже написал он об этом травматическом событии. (Здесь и далее, где не указано иное, прим. автора.)

2

Любопытно отметить, как национальность чужестранцев влияла на то, как они описывали инуитские сексуальные обыкновения. Французы хвалили их полигамию и почти не старались скрыть, что сами в ней с восторгом участвовали. Англичане и американцы были более сдержанны в воспоминаниях, участие принимали с радостью, но предпочитали не писать об этом. Скандинавы тоже участвовали с удовольствием, но обсуждали это в сухой, деловой манере, словно это не имело большого значения.

3

Роман Жюля Верна «Путешествие к центру Земли» не имеет никакого отношения к полярной тематике. Странно, что автор не упоминает «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» (1864), в котором как раз и рассказывается о полярной экспедиции и рисуется картина Северного полюса. По представлению Верна, у Северного полюса есть свободное море, а сама географическая точка находится в кратере действующего вулкана. Также странно, что автор обошёл вниманием другой роман Верна «Вверх дном» (1889), который по времени создания ближе к полярной гонке начала XX в. В нём предпринимается фантастическая попытка избавиться от смертоносного льда вокруг полюса, изменив наклон земной оси: тогда климат поменяется и до полюса можно будет добраться без препятствий. (Прим. пер.)

4

По морскому льду гораздо опаснее передвигаться, чем по речному, поэтому полярные исследователи всегда так долго ждали наступления настоящих морозов. Как сказал исследователь Арктики сэр Мартин Линдси, «[морской лёд] намного более хрупок, чем речной: последний будет долго трещать и ломаться у вас под ногами, прежде чем вы провалитесь. Но наступите на морской лёд в три раза толще – и, если вам не повезло, вы немедленно пойдёте ко дну».

5

Всякий раз, когда Фройхен описывал брачные и сексуальные обычаи инуитов – включая полиандрию и полигамию, – он делал это с осторожностью. Фройхен хорошо понимал, какое недовольство подобные вещи могут вызвать у его западных читателей. В большинстве случаев он описывал подобные обычаи деловым, отстранённым тоном. Кроме того, он старался включить в свою работу как можно больше контекста, чтобы западный читатель смог лучше понять (пусть даже и осудить при этом) культуру, которая в общем была Фройхену очень дорога.

6

Французский антрополог Жан Малори исследовал эти практики в начала 1950-х гг., когда жил в Туле. «Иногда эскимосы-подростки пытаются вызвать у себя сексуальное возбуждение, подвесив себя на небольшом утёсе с помощью кожаного ремня, – писал учёный. – Они закрепляют ремень между двух ящиков и душат себя почти до потери сознания: словно по-другому не могут достичь удовольствия. В самом деле известно, что повешение оказывает возбуждающий эффект на гениталии (у висельников часто находили эрекцию). Из-за этой практики в Туле нередко происходят несчастные случаи, когда мальчик не успевает освободиться от петли либо у него не хватает на это сил. Охотники-эскимосы уверяли меня, что от такого частичного повешения развивается что-то вроде ясновидения». Фройхен тоже писал о том, что у инуитов дети становятся сексуально активными раньше, чем в Европе и Америке. «Биологическое влечение к противоположному полу здесь признаётся и у мужчин, и у женщин, старых и молодых, – писал он. – Малыши обоих полов свободно играют вместе с такой развязностью, что американскую мать хватил бы удар, а игра в ”дочки-матери” иногда невероятно реалистична. Одна мать шестилетней девочки поделилась со мной: “Видели бы вы, как моя дочка милуется с соседским мальчиком! Они такие славные вместе, прямо как муж и жена. Но я ни за что не скажу им, что наблюдала за ними”».

7

Возможно, Фройхен недоговаривает, описывая этот ритуал. В поздних записях он указывал, что во время подобных церемоний шаман-ангакок иногда распоряжался, чтобы участники занялись друг с другом относительно безудержным сексом, чтобы умилостивить духов, прогневавшихся на инуитов. «Это указывает на то, что секс играет важную роль в сверхъестественном мире эскимосов: они это, впрочем, не всегда готовы признать», – замечает Фройхен.

8

Перевод Н. С. Гумилёва. (Прим. пер.)

9

Мужчины, приезжавшие в Арктику, часто стремились туда за сексуальными приключениями – и нередко обижались, что инуитки не желали становиться их личными любовницами (в некоторых случаях они демонстрировали это предельно открыто, переходя от постели одного мужчины к постели другого). Фройхен не ждал от инуиток сексуального обслуживания, в отличие, например, от Тете-Мишеля Кпомасси, тоголезского путешественника, который однажды обнаружил свою любовницу в постели с другим. «Я был не против делить с другими их женщин – но только не свою», – писал он.

10

Как писал Сервантес в «Дон Кихоте», «самая лучшая приправа – это голод».

11

Этукишук был тот самый инуит, что сопровождал Фредерика Кука к полюсу и лишился жены, которую отдал другому охотнику Пири.

12

Третья Тулевская экспедиция была незначительной: путешественники помогли Руалю Амундсену устроить склады продовольствия для одной из его экспедиций. Четвёртая Тулевская экспедиция тоже была небольшая и имела целью собрать этнографические данные в Восточной Гренландии. И та и другая экспедиции продлились всего несколько месяцев.

13

Ещё одной жертвой «испанки» пал Миник. В январе 1917 г., отчаявшись найти себе место в Гренландии, он вернулся в США, нашёл в Нью-Гемпшире близких по духу людей и неплохо там зажил. К сожалению, вскоре он заразился и умер.

14

Тогда в этих краях назвать человека «толстым» не обязательно значило оскорбить его. Большое тело – это был знак здоровья и процветания, и мужчины, женатые на полных женщинах, зачастую гордились этим. «Если жена толстая, значит, муж – хороший добытчик, – писал Фройхен. – Драгоценности – вещь преходящая, а вот подкожного жира просто так не лишиться, поэтому он – куда более надёжный символ достатка».

15

Фройхен был умелый картограф, и его работы считаются очень точными (он учился у Й. П. Коха во время Датской экспедиции). А вот должность зоолога вызывает больше вопросов. Впрочем, Фройхен без устали занимался самообразованием, проглатывая книги по биологии и другим естественным наукам. Он располагал энциклопедическими знаниями о разных видах животных и близко дружил с директором Зоологического сада Копенгагена, профессором Вальдемаром Йоханом Дрейером, который даже как-то предложил Фройхену заменить его после его отставки.

16

Всё это – отдельные племена инуитов: Аивилик (Аивилингмиут), Иглулик (Иглулингмиут) и Наттилик/Нетсилик (Нетсилингмиут/Наттилингмиут). Они принадлежат к большой группе канадских инуитов, которую гренландцы, подобно Расмуссену, часто называли Акилинернуит.

17

С Микеллой Эриксен он тоже не прерывал переписки.

18

Историки и археологи время от времени подвергают сомнению рассказ Фройхена о том, что он сделал инструмент из собственных испражнений. Впрочем, некоторые инуиты свидетельствуют, что в случае нужды прибегают к такому же методу. Одна группа учёных решила проверить этот метод в контролируемой среде, и по итогам в Journal of Archaeological Science вышла статья под названием «Эксперимент показал, что ножи, сделанные из человеческого кала, непригодны к использованию». Методология их исследования не вызывает сомнений, однако невозможно с точностью узнать, что именно произошло с Фройхеном: на то существуют только его свидетельства.

19

Современные генеалогические источники указывают, что от Кливленда родили детей по меньшей мере восемь женщин, и по грубым подсчётам примерно три процента сегодняшнего инуитского населения Нунавута состоит с ним в родстве. Многие гордятся тем, что он их предок: при этом они признают, каким волокитой он был, но всё же превозносят его как симпатичного народного героя.

20

Смелли (англ. Smellie) – дурно пахнущий, Мак (англ. Mac, Mackintosh) – макинтош, непромокаемое пальто. (Прим. пер.)

21

Сначала критики хвалили фильм за непревзойдённый реализм, но следующее поколение обвинило Флаэрти в том, что в его фильме много игровых сцен, которые он выдал за документальные. К тому же режиссёр часто менял имена своих героев, выстраивал между ними вымышленные отношения и иногда представлял инуитов наивными и отсталыми – всё ради драматического эффекта.

22

Не только датчане принимали Наварану за китаянку, но и сами китайцы, которых тогда в Дании было немного. Они подходили к ней и заговаривали с ней по-китайски: приходилось жестами объяснять им, что она не понимает.

23

Boni & Liveright позже станет дочерней компанией W. W. Norton & Company. Взаимоотношения Смита с его боссом Хорасом Ливрайтом легли в основу фильма «Подлец». Эта картина, снятая Беном Хектом по им же написанному сценарию, стала первой крупной ролью Ноэла Кауарда и получила «Оскар» за лучший оригинальный сценарий.

24

Сумма эта, которая встречается в газетах того времени, видимо, включала расходы на рекламу. Архивы MGM сообщают, что фильм стоит 935 000 долларов, – по тем временам всё ещё огромный бюджет.

25

Руководству в итоге совсем не понравилось, что речь инуитов сопровождают интертитры, но в итоге было решено, что переснимать сцены с английской речью было бы слишком дорого.

26

Несмотря на то что сегодня многие зрители считают «Эскимоса» неприемлемым с культурной точки зрения, современные инуиты, живущие в Северной Аляске, до сих пор смотрят его, чтобы лучше понимать, какой жизнью жили их предки. Почти через полвека после выхода фильма сын Рея Малы Тед назвал картину «правдивым изображением костюмов, быта и охоты» и сказал, что «некоторые эскимосы даже стали называть своих детей Мала».

27

Герой Джоша Бролина в фильме братьев Коэн «Да здравствует Цезарь!» частично основан на личности Мэнникса.

28

Здесь позиция автора не совпадает с позицией переводчицы. Петер Фройхен, возможно, и обладал уникальным для своего времени видением, однако он всё ещё был европейцем с колониальным сознанием, как и указано в других частях книги. Ставить его точку зрения в пример современному нарративу о колониализме кажется мне нечестным, так как единственная позиция, с которой он мог смотреть на проблему, – по-прежнему колониальная, а его моральное право говорить о «серых зонах» с позиции европейца и тогда, и сейчас видится мне сомнительным. Дело не в том, что голливудские фильмы перформативны, а в том, что они доминируют в медиапространстве и являются единственной репрезентацией коренных народов в массовом сознании. Не белым людям судить, как рассказывать эти истории. (Прим. пер.)

29

Английский перевод этой книги под заголовком «Я плавал с Расмуссеном» вышел только в 1958 г.

30

В 1999 г. метеоролог с Аляски Дерек Тёрстон обнаружил на сонарном изображении залива Кадмен нечто похожее на самолёт Леваневского. Однако последовавшие поиски уже не обнаружили фюзеляжа, и подтвердить эту находку не удалось.

31

Шерман когда-то входил в руководство Ford Motor Company, но ушёл с должности, чтобы стать писателем, и работал в жанре, близком Фройхену. Он писал приключенческие романы («Динг Палмер – воздушный детектив»), книги по саморазвитию («Как обратить поражение в победу») и сценарии для голливудских фильмов (работал в соавторстве над «Приключениями Марка Твена» в студии Warner Bros.).

32

В приполярных регионах России проживает около 26 разных этнических групп, в том числе инуитского происхождения.

33

Речь идёт о тексте А. Скачко «Решение XVII партконференции», который автор цитирует по книге Ю. Слёзкина «Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера». Следует указать, что конкретно эти слова, по-видимому, являются пародийными и принадлежат скорее борцу с «перегибами». Однако насильственный переход малых народов к оседлости сомнению не подлежит. (Прим. пер.)

34

До 1950-х гг. русские и аляскинские инуиты часто устраивали совместные стойбища в районе островов на советско-американской границе. Однако в конце концов советские власти запретили такие встречи, мотивируя это тем, что не стоит показывать американским инуитам, как хорошо живут их советские собратья.

35

В посвящении к роману «Белый человек», вышедшему в 1946 г., Фройхен благодарит другого продюсера MGM, Альберта Льювина, за то, что тот помог автору «сбежать от нацистов».

36

В то время – примерно 1500 долларов, в 2023 г. – около 25 000 долларов.

37

В Тихом океане ещё несколько месяцев продолжались бои.

38

Некоторые переводные издания этого романа носят неприглядное название «Ниггер Дэн», как Уильямса часто величали местные жители на Гудзоновом заливе.

39

Средствами русского языка можно лишь отчасти передать особенности, на которые указывает автор. (Прим. пер.)

40

И в этом интервью, и в других ему подобных даётся очень смутная картина грядущей угрозы. Люди того времени признавали возможные негативные последствия изменения климата, но часто размышляли и о возможной пользе, например – о новых коммерческих возможностях в рыболовстве, горном деле и т. д. В этих дискуссиях, которые редко вдавались в детали или учитывали все нюансы, зачастую отсутствовала ещё одна важная тема – тема хрупкого равновесия между разными природными системами планеты.

41

В 1999 г. датское правительство принесло инуитам официальные извинения за насильственное переселение.

42

В конце 1950-х гг. «Вопрос на 64 тысячи долларов» и ещё несколько похожих телевикторин были уличены в мошенничестве, но о причастности Фройхена к этому ничего не известно.

43

О том, что Оле Иттинуар – сын Фройхена, в Дании узнали только в 1964 г., когда датский путешественник и писатель Торкильд Хансен посетил Ранкин-Инлет и случайно встретился с Иттинуаром, который походил на Фройхена лицом. Хансен написал об этом – но даже и тогда факт отцовства не стал общеизвестным. Всем жителям Ранкин-Инлет было известно, что Иттинуар – сын Фройхена, но позже в интервью Иттинуар сказал, что Фройхен не знал о его существовании. Пипалук Фройхен узнала об Оле Иттинуаре только в 1980-х гг., когда они наконец встретились.

44

Среди последователей Уилкинса со временем окажутся Л. Рон Хаббарт, основатель саентологии; Джерри Гарсия, ведущий вокалист группы Grateful Dead; и Джими Хендрикс, знаменитый гитарист, который на гастроли всегда брал с собой «Урантию».

Content

Рейд Митенбюлер
Жажда жить: девять жизней Петера Фройхена

Бассейн Фокса, Канадская Арктика, весна 1923 года

Пролог

Часть первая

1. «Я дрожал с головы до ног»

2. «Справлюсь!»

3. «Остров моей мечты»

4. «Неодолимое стремление»

5. «Абсолютный бедлам»

6. «Здесь из меня выйдет толк!»

7. «Лучше так, чем стать скелетом в их музее»

Часть вторая

8. «Настоящий ад»

9. «Мне бы зиму и собак, а больше ничего и не надо!»

10. «Здоровяк Петер»

11. «В темноте и холоде лучше думается»

12. «Красота нашей земли не даётся даром»

13. «Жизнь теряется в туманной дали»

Часть третья

14. «Мой мир перестроился»

15. «Что-то мочой попахивает!»

16. «Бескрайняя ледяная пустыня, мёртвая тишина»

17. «Некоторым собакам всё равно, что есть»

18. «С тех пор я не переношу пудинг!»

19. «Полярному исследователю не прожить без рекламы!»

20. «Всего лишь пешка в игре богов»

21. «Я не мог оторваться от книги»

22. «Ангел она или не ангел»

23. «Надоело быть диковинкой»

24. «Тем хотя бы я могу утешиться…»

Часть четвёртая

25. «Хороших людей я по глазам вижу»

26. «Какая невероятная смерть»

27. «Что смешного?»

28. «Сердце подсказывало мне»

29. «Как же дорого я расплачиваюсь»

36. «Моя жизнь сделала крутой поворот»

37. «Поедает их конфеты и слушает их вздор»

38. «Необыкновенный, зрелищный, жуткий»

39. «По-голливудски»

40. «Странные, независимые люди»

41. «Всегда готов был послужить благому делу»

Часть пятая

42. «Когда со всем этим будет покончено»

43. «Неужели оно того стоит?»

44. «Остаток жизни я проведу в странствиях»

45. «Я не привык держать язык за зубами»

46. «Быть моей женой непросто»

47. «Грешным делом»

48. «С первого взгляда»

49. «Поэзия прогресса»

50. «У Петера Фройхена девять жизней»

Эпилог

Благодарности

Примечание об источниках

Примечание об именах

Вклейка

Примечания