Сильвия Алиага

Сыщики с Нанкин-роуд

Переводчик: Елена Горбова

Редактор: Диляра Абубакирова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Диляра Абубакирова

Художественное оформление и макет: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Наталья Витько

Иллюстрация на обороте обложки: Greylilac / VectorStock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Silvia Aliaga, 2022

Represented by Tormenta

www.tormentalibros.com

Иллюстрации на обложке и в макете © Inma Moya, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Только правда делает нас свободными.

Шерлок Холмс

Для всех читателей, нашедших для себя прибежище в доме номер 221Б по Бейкер-стрит

Действующие лица

I

Лондон, декабрь 1893 года

Новость в один миг облетела весь город: детектив погиб. Джентльмены шептались в клубах, из пабов на берегах Темзы раздавались удивленные восклицания, в кабинетах полицейского управления Скотланд-Ярда недоверчиво переглядывались. Даже в Палате общин вряд ли обсуждалось хоть что-то другое в тот день. Нашлись и такие, кто утверждал, что собственными ушами слышал исполненный боли и ярости вопль второго жильца – доктора, делившего квартиру с детективом. Этот крик вырвался, когда тот вернулся домой и осознал, что жилище их навсегда опустело. Кое-кто даже утверждал, что доктор вдребезги разбил окно, швырнув в него неким увесистым предметом. Спустя несколько недель в этой версии истории появилось уточнение: предмет оказался скрипкой в футляре.

Как раз данное предположение не имело ни малейшего отношения к действительности. Никто не кидал скрипку Шерлока Холмса в окно. То, чем Джон Ватсон, выйдя из себя, запустил в окно кабинета квартиры дома 221Б по Бейкер-стрит, на самом деле было самым обыкновенным пресс-папье. Оно представляло собой не обладавший какой-либо ценностью зеленый отполированный величиной с кулак камень, украшавший письменный стол его друга. Однако все остальное в этой истории, передаваемой из уст в уста, действительности вполне соответствовало: Шерлок Холмс был мертвее мертвого, и даже хуже того. Тело его пропало в Швейцарии, исчезло в реке Аре, уйдя под воду у подножия Рейхенбахского водопада.

Эмме Дойл едва исполнилось пятнадцать лет, когда это известие, которое пронеслось ледяным смерчем по лондонским улицам и увлекло за собой все подряд, повергло ее в ужас. В тот момент Эмма была не одна, а с Виггинсом, своим приятелем и предводителем группы ребят, что практиковались в искусстве наблюдения, оттачивая свои умения на рынке Ковент-Гарден. Эмма заняла позицию на пересечении двух самых многолюдных рядов, уставленных прилавками со всеми видами съестных продуктов. По истечении ровно пятидесяти секунд созерцания, за которые она приложила все усилия к тому, чтобы запечатлеть в своей памяти всё и вся, Эмма закрыла глаза, подчинившись команде парня.

– Так, замечательно, – прозвучал у нее под ухом голос Виггинса. – Сколько свиных голов на прилавке мясника за твоей спиной?

– Три, – ответила Эмма без колебаний, не открывая глаз. Вокруг нее клубились звуки и запахи рынка. Она старалась на них не зацикливаться: ей предстояло сдать экзамен по наблюдательности, и мозг должен был сохранить все, что она видела, в незамутненном состоянии.

– Прекрасно, – сказал Виггинс. Даже не видя его, по одной лишь интонации, Эмма поняла, что на веснушчатой физиономии приятеля расцвела улыбка. – Кто стоит за прилавком с фруктами на углу?

– Две женщины.

– Опиши их внешность.

– Одной из них на вид лет пятьдесят пять. Волосы короткие, с проседью, шерстяная юбка и серая шаль на плечах. Другая похожа на ее дочь…

Она поняла, что допустила ошибку, раньше, чем Виггинс успел ей на это указать.

– Говори только о том, что видела своими глазами. Догадки твои мне не нужны. Мы этим не занимаемся: делать выводы – не наша обязанность.

В голове Эммы прозвучал голос сыщика: «Мне нужны не теории, а факты».

Тут она открыла глаза. Эмма чувствовала себя усталой, хотелось есть, и единственное, что всплывало в ее памяти в связи с фруктовым ларьком, за которым стояли женщина в возрасте и вторая, которая совершенно очевидно приходилась ей дочерью, так это пирамида зеленых яблок в углу прилавка. Виггинс с нескрываемой досадой окинул ее взглядом.

– Ну же, Эмма, давай, нужно тренироваться. В прошлый раз, в деле об убийстве продавца бриллиантов, ты не запомнила цвета…

– Прекрати, – отрезала она. Из-за той досадной ошибки она лишилась гинеи. – Забудь об этом, ладно? Давай-ка я лучше яблоком тебя угощу.

Виггинс выгнул бровь.

– У тебя что, лишние монеты в кармане завелись?

– Скажешь тоже, Виггс, – улыбнулась Эмма. – Стянуть кое-что с прилавка, причем даже похлеще, чем парочку яблок, для меня – уже пройденный этап. Впрочем, как и для тебя.

И все же сейчас она впервые задалась вопросом: а стоит ли на этот раз рисковать? Ведь пятнадцать лет – возраст более чем достаточный, чтобы воришку сочли настоящей воровкой, так что дело могло закончиться ночевкой в каталажке. В конце концов, у нее и вправду были при себе деньги, которых хватило бы для покупки пары яблок. Никакого смысла искушать судьбу, пожалуй, не было. С другой стороны, если Эмму и захотят упрятать в каталажку, сначала все же придется ее застукать. А поймать девчонку за руку пока еще никому не удавалось.

Эмма разительно выделялась в «Сыщиках с Бейкер-стрит» – ватаге ребят, с которыми она росла бок о бок, бегая по улицам района Мерилибон и Риджентс-парку. Благодаря настойчивости и неусыпным заботам ее старшей сестры каштановые волосы девочки всегда были чисто вымыты и хорошо уложены, а простенькие платья и ботинки выглядели вполне сносно. В результате Эмма неизменно производила самое благоприятное впечатление на взрослых, хотя никому и никогда не пришло бы в голову принять ее за одну из тех юных леди, что выходили из экипажей или садились в них у нее на глазах. По этой причине она и стала самой успешной в «Сыщиках» воровкой.

Но на этот раз реализовать задуманное помешала ее подруга Мерседес: резко схватив Эмму за руку и решительно уведя ее в сторону от яблок с блестящими боками, она мгновенно смела возникшую перед Эммой этическую дилемму. Мерседес вынырнула как будто из-под земли из-за спин толкавшихся у прилавков покупателей и уверенными шагами направилась к Эмме и Виггинсу.

– Эй, Мерси, ты чего? Какая такая муха тебя укусила? – жалобно верещал Виггинс, пока их подруга без лишней деликатности тащила обоих за собой к выходу из рынка.

Смуглое личико Мерседес, обычно такое веселое, выглядело крайне удрученным.

– Кое-что случилось, идите за мной.

На улице стоял пробирающий до костей холод. Пошел снег. Редкие мягкие хлопья кружились в воздухе, они не ложились на землю, но окрашивали весь Лондон бледностью, как будто в то утро кто-то взял в руки смоченную спиртом тряпку и принялся стирать все вокруг, избавляя мир от излишней яркости.

Мерседес завела их за угол рынка на площади Ковент-Гарден. В углублении подъезда дома показалась пара знакомых лиц: ребята прятались от холода. Еще двое членов «Сыщиков с Бейкер-стрит»: Фредди, правая рука Виггинса, и Зои, обычно и так печальная, но сегодня она хмурилась еще больше. Эмма растерянно взглянула на друзей.

– Что такое, что случилось?

– Детектив погиб, – послышался голос Зои. Пепельные волосы падали на лицо, глаз не было видно, но Эмма достаточно хорошо знала ее и сразу поняла, что подруга плакала.

У Эммы перехватило дыхание. Через пару часов они узнают мельчайшие детали случившегося – он шел по следам профессора Джеймса Мориарти, – но в тот момент все это было еще не столь важно, и Эмма плохо представляла, что ей следовало почувствовать.

Детектив погиб, а вместе с ним пропал и единственный надежный источник ее доходов, существовавший более шести лет. С раннего детства ребята из «Сыщиков с Бейкер-стрит» снабжали Шерлока Холмса информацией, держали его в курсе всех тех слухов и сплетен, о которых респектабельный джентльмен не узнал бы без их помощи. Ежедневный шиллинг за услуги, а если им удавалось навести детектива на надежный след – то целая гинея. Однако не это было самым досадным. Шерлок Холмс вряд ли был для Эммы чем-то бóльшим, чем неким смутным силуэтом: ей ни разу не довелось толком с ним пообщаться – так, разве что парой слов перекинуться. Однако само его присутствие и в Лондоне, и в ее жизни было чем-то надежным, вроде якоря, за который – она знала – всегда можно будет ухватиться, когда ничего другого не останется. Холмс был тем, к кому всегда было можно прийти за помощью. Теперь этот якорь исчез, и она поплыла по течению. Детектива не стало, и мир Эммы Дойл оказался на краю пропасти, окончательно и бесповоротно.

Она обвела взглядом всех своих друзей, задумавшись, станет ли эта встреча для них последней, и вопрос ее прозвучал гулко и испуганно:

– И что же нам теперь делать?

II

Элис Дойл, старшую сестру Эммы, та же новость настигла чуть позже.

Быстро шагая по улицам Олдгейта на почту, она услыхала обрывки разговора перед лавкой: беседовали лавочник и покупательница, и ей удалось расслышать в этом диалоге о водопаде с каким-то экзотическим названием имя Шерлока Холмса.

– Как по мне, так то, что его рано или поздно кто-нибудь да укокошит, было вопросом времени, – спокойно прозвучал комментарий женщины, половчее устраивающей в руках младенца. – Такие, как он, до седин не доживают.

От услышанного Элис резко остановилась, будто в стену уперлась. Шерлок Холмс погиб? И сразу же подумала об Эмме: знает ли эту новость сестренка? Впрочем, она не сомневалась, что Эмма уже в курсе: юные сыщики с Бейкер-стрит узнавали обо всех новостях и слухах этого города раньше других, иначе бы детектив к ним не обращался. Элис по большому счету никогда не испытывала особых симпатий к приятелям сестренки – шайке маленьких преступников, с которыми Эмма водила дружбу ровно с тех самых пор, как вошла в разум. Однако Бейкер-стрит, как и другие улицы Мерилибона, была существенно безопаснее, чем улицы Ист-Энда, где сестры жили в крошечной квартирке с одной-единственной комнатой на первом этаже сильно обветшалого от времени дома. Элис было даже на руку, что Эмма целыми днями проводит время подальше от тех мест, несмотря на то что игры в воров и сыщиков в весьма обеспеченной части города могли навлечь на сестру кучу проблем. Эмме только что исполнилось пятнадцать, и Элис старательно гнала от себя тревожные мысли о том, какую именно роль предпочитает ее младшая сестра: сыщика или воришки. К реализации обеих были все предпосылки.

Тем не менее у Элис имелись и другие проблемы, требовавшие ее внимания. Известие о гибели Шерлока Холмса ни в коей мере не являлось в то утро для нее приоритетом, чем-то, побуждавшим к незамедлительным действиям. Первая проблема – внезапное предложение о замужестве. Вторая – письмо от сестры. Еще одной ее сестры, с которой у Эммы нет ни капли родства.

И она пошла дальше, к почтовому отделению, крепко сжимая в обтянутой перчаткой руке письмо, спрятанное в карман.

Элис шел двадцать второй год, она уже давно достигла брачного возраста, да и мужчина, предложивший ей руку и сердце, был добрым малым, к тому же его финансовое положение было существенно лучше, чем у нее самой, так что проблема заключалась не в этом. Претендент на ее руку был портным с Кричерч-лейн, овдовевшим меньше года назад. Нрав у него был спокойный, держался он вежливо и, хотя и был почти вдвое старше, по-прежнему мог бы считаться симпатичным. Элис пару раз обращалась к его услугам портного, наведываясь в мастерскую с заказами: перешить два своих платья для Эммы и переделать отцовское пальто для себя. Она прекрасно знала, что мужское пальто на молодой девушке будет выглядеть странновато, но денег на новое у нее не нашлось.

Элис провела детство в Ист-Энде, а после смерти родителей одна, без чужой помощи, растила младшую сестру, так что давно уже не позволяла себе блуждать в дебрях романтических мечтаний. Она не надеялась на принца на белом коне, что явится однажды, увезет ее из пропахшего сыростью и сажей склепа, в котором она жила, и откроет двери в блестящее будущее. С другой стороны, не ожидала Элис и получить первое в жизни предложение руки и сердца от едва знакомого мужчины в тот момент, когда он, тепло улыбаясь, вручит ей сверток с перешитыми вещами, а довеском к нему – перечень доводов, почему ей крайне выгодно принять его предложение:

– У меня две дочки, и им нужна мать, а ты, судя по всему, девушка благоразумная и бережливая. Да и своих детей мы сможем еще завести, ежели захочешь. Квартира моя тебе понравится – она прямо над мастерской. Поднимешься посмотреть?

Подниматься Элис не стала. Она точно знала, что каждая из ее знакомых – за исключением, быть может, двух ее сестер – посоветовала бы ей принять это предложение. Голова у Элис шла кругом, и она, отклонив его, чувствовала себя эгоисткой, ведь будущее Эммы тоже было поставлено на карту. В полном смятении она пришла домой, бросила сверток на кровать и только тогда заметила на полу под дверью маленький конверт. Кто-то им написал. На конверте стоял штемпель международного отправления, а среди знакомых Элис имелся лишь один человек, который жил за пределами Англии. Письмо от сестры Элис прочла с едва сдерживаемым волнением: что ж, принц на белом коне, может, и не понадобится. Маргарет Тернер, ее старшая сестра, только что дала ей шанс на новую жизнь.

Оставив позади лавочника и женщину, рассуждавших о гибели Шерлока Холмса, Элис прибавила шагу, надеясь на то, что ей хватит монеток, чтобы сегодня же отбить телеграмму в Шанхайское международное поселение[1].

III

За последние несколько дней Эмму столько раз практически вывернуло наизнанку, что сил на еще один такой опыт не осталось. Судно едва отчалило от пристани, как один из матросов уже увидел ее на палубе стоящей на коленях и упершейся лбом в перила: удержать в себе содержимое желудка она была не в силах. Матрос пообещал, что лучше ей станет, когда они выйдут в открытое море и берег исчезнет с горизонта. Лучше ей стало, это верно, однако в открытом море они провели уже больше недели, а Эмма по-прежнему страдала от морской болезни. И с тоской вспоминала о твердой английской земле под ногами.

Хотя и не могла не признать, что в некотором смысле пребывание в открытом море имело свои преимущества. Воздух, разумеется, был намного чище и свежее, чем в Лондоне, да и люди казались более умиротворенными, чем в городе: никуда не спешили, просто дожидались момента, когда судно доставит их к месту назначения. Речь, правда, шла не о роскошном пароходе, как те новенькие трансатлантические лайнеры, изображения которых красовались на почтовых открытках в газетном киоске в Риджентс-парке. Более того, когда Эмма смирилась наконец с тем, что они с сестрой едут не куда-нибудь, а прямо-таки в Китай, она отправилась к этому киоску и украла одну открытку с целью созерцать увиденное и утешаться мыслью, что морское путешествие обещает по крайней мере быть увлекательным. Тогда она даже подумать не могла, что желудок ее так взбунтуется и что трансатлантические лайнеры, которые красуются на почтовых карточках, служат, как можно догадаться по их названию, исключительно для выполнения рейсов через Атлантический океан и пунктом их назначения является Америка. А то судно, на котором они отправились в Азию, оказалось легким и весьма скромных размеров. Большая часть его внутреннего пространства предназначалась для разного рода товаров, но и кают там тоже хватало. Сестра Элис, мисс Маргарет Тернер, забронировала им билеты в каюту второго класса, так что в этом отношении жаловаться Эмме не приходилось. Да и питание было вполне приличным, хотя сама она решилась попробовать судовую кухню только на третий день, когда приступы тошноты чуть поутихли, дав передышку и ей, и их каюте. Удивление сестер вызвала щедрость мисс Тернер, которая позволила себе подобного рода траты. Особенно если учесть, что на судне имелись места и подешевле, на которые Эмма с Элис согласились бы с не меньшей благодарностью.

– Кажется, ты совершила ошибку, выбирая, с какой из сестер тебе оставаться, – сказала она Элис в их первую ночь на борту, когда обе они глядели в качающийся потолок каюты, лежа на койках, гораздо более удобных, чем матрас в их лондонской квартире.

Элис хохотнула и повернулась к Эмме, пытаясь заглянуть ей в лицо. С той самой минуты, как сестры поднялись на борт, она тоже чувствовала себя менее напряженной и более спокойной, почти как в те благословенные времена, когда родители девушек были еще живы и Элис не пришлось взвалить на себя груз насущных забот. Лунный свет, лившийся сквозь иллюминатор, освещал ее лицо бронзового оттенка. Кожа у Элис была смуглой, хотя она никогда не загорала, глаза карие, волосы светло-каштанового оттенка. Все в ней было каким-то оливково-золотистым, в отличие от Эммы, беляночки с голубыми глазами и темными волосами. Эмма раздумывала о том, похожи ли мисс Тернер и Элис. Они же родные сестры, хоть и виделись за последние пятнадцать лет всего пару раз.

На самом деле Эмма и Элис кровными сестрами не были. Отец Элис и мать Эммы поженились, когда Эмма еще находилась в чреве матери, а Элис была шестилетней девчушкой. Эмма никогда не знала другого отца, кроме мужа своей матери, и никаких братьев или сестер, за исключением Элис, у нее не было. Однако у мистера Дойла была еще одна дочь: Маргарет, намного старше Элис. Когда мистер Дойл женился второй раз, Маргарет исполнилось семнадцать, и она работала горничной в семействе Йоркширов. Она никогда к ним не приходила и не желала лично знакомиться с новой супругой отца, но пунктуально поддерживала переписку с отцом и младшей сестрой. Вскоре Маргарет стала подписывать письма девичьей фамилией покойной матери, тем самым еще больше увеличив дистанцию между собой и семейством Дойлов. Эмма до сих пор помнит смирение во взгляде отца, появлявшееся в нем всякий раз, когда он видел эту фамилию на конвертах, все время приходивших из какой-нибудь новой страны: то это была Индия, то Перу, то Соединенные Штаты Америки. Господа, на которых работала Маргарет, вели бизнес по всему миру, так что конверты получали особую привлекательность в глазах Эммы, которая воображала себе мисс Тернер первооткрывательницей из какого-нибудь приключенческого романа. Но теперь, когда Маргарет Тернер перевалило за тридцать и она осела в Шанхайском международном поселении, где служила другому британскому семейству, она предложила обеим сестрам работу и новый дом на другом конце света.

Эмма обвела долгим взглядом Элис в попытке понять, что та чувствует и что обо всем этом думает. Тем вечером они отдыхали на палубе, в той ее части, что предназначалась для пассажиров второго и третьего классов. Элис прислонилась к стене: на ней было мужское пальто, принадлежавшее когда-то отцу, на голове – шерстяной беретик, натянутый на самые уши, чтобы было теплее. Она читала оставленную кем-то на лежаке газету.

– Есть что-нибудь интересное? – спросила Эмма, чтобы привлечь к себе внимание сестры. На самом-то деле ее ничуть не интересовали газетные новости. Свежими быть они никак не могли, поскольку судно уже почти две недели бороздило моря и океаны.

– Пишут о гибели Шерлока Холмса. О том, что он преследовал какого-то преступника, но почти без подробностей. Имя преступника не называют.

– Мориарти, – с явным презрением обронила в ответ Эмма. – Джеймс Мориарти. Глава влиятельной преступной группировки.

Элис оторвала взгляд от газеты.

– А ты откуда знаешь?

Эмма пожала плечами.

– Да просто Холмс уже какое-то время его выслеживал. Мы все об этом знали.

Уточнять, кто такие «все», Эмме не было необходимости: Элис была неплохо осведомлена о похождениях сестры и сразу поняла, что речь идет о ней самой и ее приятелях.

– В газете пишут, что он тоже погиб, – продолжила Элис. – И это вам было известно?

Эмма кивнула. Миссис Хадсон, хозяйка квартиры Шерлока, сообщила Фредди новости в то же утро, когда все произошло. По словам Фредди, несчастная женщина весь день пребывала в совершенном отчаянии. Эмма почувствовала укол ностальгии и перевела взгляд на блокнот и карандаш у себя на коленях. Она сидела на лежаке и уже довольно долго предпринимала попытки что-то записать, хотя у нее мало что выходило.

В глубине души она знала, что ее рассеянность не только из-за морской болезни.

Ее лондонский мир, оставленный позади, разваливался. Какая-то часть ее самой радовалась представившейся возможности бежать, понимая, что она уже будет совсем далеко, когда все исчезнет, словно ничего и не было. Эмма стала первой, но все из их «Сыщиков с Бейкер-стрит» когда-нибудь обязательно покинут те улицы, на которых они росли, и разойдутся разными путями-дорогами. Теперь с этим местом их уже ничего не связывало, и настоящим облегчением для Эммы стало осознание, что не она последней наблюдает за уходом всех остальных.

Наверное, по лицу ее было заметно, что похвастаться хорошим настроением она не может, поэтому Элис сложила газету, бросила ее на пустой лежак, а потом села рядом с сестрой и обняла ее за плечи.

– Я слышала, что в Шанхае возле причалов есть песчаные пляжи и скалы тоже есть, – сказала она с ободряющей улыбкой. – В хорошую погоду старики и дети ходят туда ловить раков. Потом разводят на песке костры и пекут свою добычу. А еще там часто играет музыка, а по праздникам даже устраивают фейерверки.

Эмма, к собственному неудовольствию, улыбнулась. Элис старалась. Всю жизнь она старалась только для нее.

– Звучит заманчиво, – сказала она, взявшись свободной рукой за руку Элис. – Кстати, как ты думаешь: шанхайские раки по вкусу такие же мерзкие, как из Темзы?

Элис скорчила гримасу отвращения, и Эмма засмеялась.

– Боже ж ты мой, надеюсь, что нет!

IV

Хуберт Елинек познакомился с сестрами Дойл в тот день, когда они только приехали к отелю, в котором он работал. Отель располагался на Нанкин-роуд, в самом центре Шанхайского международного поселения. И первая пришедшая ему в голову мысль была о том, что эти две девушки нигде во всем мире не могли бы оказаться настолько не к месту, как в Шанхае.

Судно, на котором Элис Дойл и ее младшая сестра прибыли из Англии в Китай, бросило якорь в порту пару часов назад, и обе явно находились под сильным впечатлением от бурного кипения жизни вокруг. В любом случае не Хуберту было их в этом винить. Шанхайское международное поселение объединяло торговцев и коммерсантов со всего света: в первую очередь здесь селились иностранцы из Великобритании и Соединенных Штатов, но было немало выходцев и из других стран Европы, Азии и Латинской Америки. Улица Нанкин-роуд с ее эклектичным смешением культур и архитектурных стилей даже ему, прожившему здесь уже с десяток лет, казалась чарующе экстравагантной.

Вторая мысль, пришедшая в голову Хуберта Елинека при виде сестер Дойл, сводилась к тому, что младшей, Эмме Дойл, явно не больше пятнадцати лет. То есть как раз столько, сколько было Хуберту, когда весь его мир раскололся на обломки, что ранили его тело.

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть первая

Ему все-таки удалось загнать птицу туда, где можно было ее поймать. Пташка залетела под яркий полог рыночной палатки и стала биться о матерчатую крышу: лететь было некуда. Хуберт подозревал, что кто-то подрезал ей крылья, чтобы не упорхнула. Он успел немного разглядеть ее, пока она с испуганным писком металась между палатками с едой, алкогольными напитками и вафлями на вечернем базаре перед Большой Купальней, и предположил, что это одна из тех диковинных птиц, которых обыкновенно везут в клетках иностранцы, едущие на отдых в город-курорт Карловы Вары. Хуберт, естественно, не имел ни малейшего понятия, откуда эту пташку привезли, из какого роскошного особняка она упорхнула, однако было очевидно, что если сейчас ее не поймать и не унести с собой, то в живых она останется ненадолго. Если он не поторопится, птичка попадет под ноги пешехода или окончит свои дни в брюхе уличного кота.

– Ну же, малыш. – Хуберт с величайшей осторожностью подобрался поближе и нырнул под прилавок с засахаренными фруктами. – Я ж помочь тебе хочу.

Резким движением он откинул полог, куда залетела птица, и голыми руками успел схватить ее за долю секунды до того, как она вновь упорхнула. И стал разглядывать со смешанным чувством триумфа и восхищения. Чудесное создание: клюв загибается книзу, оперение яркое, разноцветное. Наглядевшись, Хуберт заботливо завернул птичку в полу рубахи и отправился домой.

Семья Хуберта жила на самой окраине небольшого города Карловы Вары в Королевстве Богемия, что лежит в самом центре Европы. Тем вечером город бурлил и шумел. Курортники, которые проводили здесь лето, и те, кто приехал всего на несколько дней, чтобы посетить знаменитые купальни, фланировали по выложенным тротуарной плиткой улицам, услаждая свой слух творениями уличных музыкантов и разглядывая разные лакомства на прилавках. В свои пятнадцать лет Хуберт считал себя счастливейшим парнем: ему повезло родиться не где-нибудь, а в этом городе. В городе, изобилующем шикарными отелями, куда год за годом приезжали и элегантные дамы, и достойнейшие джентльмены. В тот вечер, возвращаясь с яркой птахой в руке домой, Хуберт не испытывал желания жить в какой-либо иной стране, кроме Богемии, а в пределах Богемии – ни в каком ином городе, кроме блистательных Карловых Вар.

На маленьком заднем дворе мастерской его матери, за которым начиналась сосновая роща (сосны окружали весь город), Хуберт держал старую птичью клетку. В то время там у него жили щегол, у которого еще не полностью зажило левое крыло, и зеленая певчая птичка: она точно так же, как и экзотическая красотка, что попалась ему сегодня на улице, не смогла бы выжить на воле сама по себе. Хуберт осторожно посадил птицу в клетку и немного постоял, наблюдая, чтобы убедиться, что новенькая не представляет угрозы для двух обитателей клетки. Размером пташка была крупнее их обоих, но держалась вполне миролюбиво и как будто почувствовала несказанное облегчение, когда Хуберт выпустил ее из рук.

Нужно будет сходить на птичий рынок – спросить, что такие птицы едят. А пока, он надеялся, она сможет обойтись фруктами и семечками, которыми кормились другие птицы. Хуберт стоял и раздумывал, когда сможет попасть на рынок, однако в этот момент из лавки донесся голос зовущей его матери.

Он откликнулся и пошел к ней, на ходу заправляя в штаны полы рубахи, куда была завернута птица. За прилавком мать обслуживала клиента, которого Хуберт никогда раньше не видел. Судя по ливрее, человек этот служил в одном из лучших домов города. Ничего странного в подобном визите не было. Семья Хуберта была одной из немногих в Карловых Варах, которые не извлекали дохода от термальных источников и не были связаны с производством стекла. Его дед, отец матери, всю жизнь занимался ремонтом разных механизмов. Прежде всего двигателей, но еще и велосипедов, часов и вообще любых устройств с зубчатой передачей, нуждающихся в починке. После смерти деда лавкой и мастерской заправляла мать. Иногда заказчики приезжали к ним из самой Праги, не говоря уже об окрестных городах. Мать завернула в суконную тряпицу карманные часы и протянула сверток клиенту. Он вежливо распрощался и вышел из лавки. Хуберт проводил его взглядом через стеклянную витрину. Скромную улочку городского предместья, так непохожую на красивые и многолюдные центральные проспекты, до краев заливало раннее сентябрьское солнце.

– Ничего не поделаешь, придется послать тебя к Бизоньози, – сказала ему мать, указывая на маленький сверток поверх запечатанного конверта на прилавке, обернутый в весьма элегантный мужской носовой платок.

Хуберт неуверенно кивнул и потянулся за свертком и конвертом. Такого рода поручения были ему не в новинку, что, впрочем, не делало их более приятными. Намеревавшиеся воспользоваться услугами Бизоньози почти никогда не обращались к нему лично: они знали, что в этом городе любая открытая для публики лавка или мастерская послужит им посредником. Все здесь так или иначе находились под контролем и защитой великого главы ремесленников.

– Не задерживайся, – сказала мать. – Ни на что не отвлекайся. Меня не интересует, встретишь ли ты на фабрике отца или какого-нибудь приятеля по дороге. Возвращайся домой, как только управишься, – нужно будет за братом присмотреть.

Хуберт с трудом скрыл разочарование. Младший братишка, всего-то трех лет от роду, порой оказывался настоящей занозой. А ему так хотелось бы провести остаток вечера, шатаясь по центру города, слушая музыку, разглядывая кареты курортников. Он смиренно вышел из лавки и отправился на «Гран-Панталеоне», стекольную фабрику Бизоньози на другом конце Карловых Вар.

Бизоньози, что на итальянском значит «нуждающийся», не было настоящим именем главы ремесленников Карловых Вар. Он просто решил взять себе псевдоним. Титул «глава ремесленников» тоже, впрочем, не был самым подходящим для его роли. Бизоньози являлся главой преступного мира, и его должность начальника стекольной фабрики скрыть этот факт никак не могла. По происхождению он был итальянцем, но обосновался здесь уже несколько десятилетий назад: выкупил после банкротства чуть ли не самую главную фабрику города и превратил ее в процветающее предприятие, затмившее всех конкурентов. А между делом, по слухам, занимался и разными другими делами – такими, что вызывают вопросы. И все же больше половины города окружало его почтением и обращалось со всякого рода просьбами: пристроить, например, родственника на работу или еще за какой-то помощью.

Отец Хуберта был, собственно, одним из его сотрудников и восхищался этим человеком больше, чем кем бы то ни было. И поговаривал, не скрывая гордости, что во многих королевских домах Европы столы сервируют хрустальными бокалами производства фабрики «Гран-Панталеоне». Однако Хуберт скорее бы предпочел, чтобы отец работал в мастерской вместе с матерью.

На фабрику он прошел через одну из задних дверей, ведущих к конторам. Семьи, издавна живущие в Карловых Варах, хорошо знали друг друга, так что когда Хуберт объяснил причину своего визита и сказал, чей он сын, то без проблем попал в кабинет директора. Свой главный штаб и центр управления Бизоньози устроил именно здесь, на фабрике. В приемной – комнате с массивными шторами и огромными коврами на полу, убранство которой напоминало скорее о декадентских венецианских дворцах, чем о светлых и практичных зданиях Карловых Вар, – Хуберт слышал, как прямо у него под ногами, на нижнем этаже, мастера формуют горячее стекло.

Ждать ему пришлось недолго, всего через несколько минут распахнулась дверь директорского кабинета. Оттуда вышел человек, хорошо известный в городе, хотя появлялся он здесь не слишком часто: Себастьян Моран, правая рука Бизоньози.

Это был высокий мужчина лет за тридцать, крепкий – косая сажень в плечах, несколько неряшливого вида. Англичанин по происхождению, в Карловы Вары он наведывался с завидной регулярностью. Особых симпатий к нему Хуберт никогда не испытывал. Как-то раз отец поведал сыну, что некогда Себастьян Моран служил в британской армии, но не так давно был изгнан со службы. Когда бы Хуберт ни встретил этого человека, от него вечно попахивало перегаром. Да и на женщин он смотрел так похотливо и вызывающе, что Хуберт испытывал отвращение. Сама мысль о том, что Бизоньози полагается в делах на такого человека, побуждала Хуберта относиться к начальнику отца с еще меньшим доверием.

Однако в тот день Себастьян Моран вышел из кабинета не один. Рядом с ним шел человек, с виду намного более опрятный: высокий, худощавый, с пронзительным взглядом и горделиво наклоненной головой. Беседовали они по-английски, так что Хуберт не очень хорошо понял, о чем они говорили, но все же ему удалось уловить имя, что использовал Себастьян Моран при весьма церемонном обращении к незнакомцу: профессор Мориарти.

Любопытно, как течение времени изменит перспективу всей истории. Но в тот момент это имя являлось для него пока что пустым звуком.

Двенадцать лет спустя, находясь уже очень далеко, приложив неимоверные усилия, чтобы спрятать поглубже любое воспоминание о Карловых Варах и обо всем том, что осталось у него за спиной, Хуберт услышит от девушки по имени Эмма Дойл, что профессор Джеймс Мориарти погиб, что некто по имени Шерлок Холмс его убил.

И только тогда Хуберт Елинек, уже сменивший к тому времени фамилию, сможет наконец спокойно спать по ночам.

V

Когда покачивание палубы сменилось таким привычным потряхиванием экипажа на конской тяге, для Эммы это оказалось изменением весьма приятным. Служащий отеля, в котором трудилась мисс Тернер и который должен был стать для них домом, приехал в порт встретить сестер и немедленно подхватил чемоданы, а потом загрузил их в повозку. В этот момент Эмма почувствовала себя чуть ли не особой королевской крови. И горячо поздравила себя с тем, что Элис заставила ее тщательно заплести косы и что обе они надели свои лучшие платья. Работник отеля – опрятный мужчина средних лет, с медной бородкой, обладатель ирландского акцента – был облачен в элегантную униформу, а запряженная в карету лошадь выглядела аккуратной и ухоженной. Сам экипаж сверкал чистотой как внутри, так и снаружи. Эмма уже умирала от желания поскорее приехать в отель и собственными глазами увидеть, окажется ли и там все таким же величественным.

– Ты только погляди на дома, Элис, – шепнула она сестре на ухо, показывая на фасады красного цвета по обеим сторонам улицы. – Как ты думаешь, отель «Белгравия» тоже такой?

Элис выглянула в окно кареты поверх головы сестры. Эмма никогда в жизни ничего подобного не видела. В Шанхае все оказалось совсем не таким, как в Англии. Многие строения здесь были деревянными, выкрашенными красной краской, с красивой керамической черепицей на крышах и широкими свесами кровли с заостренными углами. Встречались и более скромные строения – из нетесаного дерева под простенькой кровлей, но все они отличались своеобразным стилем, так непохожим на лондонские кварталы, что Эмме оставалось только завороженно улыбаться.

Другим был и воздух. Пахло специями и грунтовой дорогой, а также морской солью, к которой Эмма уже успела привыкнуть. По обеим сторонам улицы стояли торговцы рыбой, здесь и там двигались груженные бревнами повозки.

Элис улыбнулась сестре, чьи глаза сверкали от восхищения.

– Шанхай чудесный, правда? И все же, как ни жаль мне тебя разочаровывать, но я очень сомневаюсь, что отель «Белгравия» будет похож на эти здания.

Извозчик повернул за угол и сообщил пассажиркам, что уже совсем скоро они окажутся на территории Международного поселения. Панорама за окном слегка изменилась. Внезапно Эмма стала подмечать здания, гораздо более привычные ее глазу: огромные фабрики с тонкими трубами, над которыми к небу поднимались белые столбы дыма, роскошные казино, отели и универмаги. Традиционные китайские дома этого города перемежались здесь со зданиями в западном стиле. Улицы Международного поселения кишели пешеходами и двуколками. Люди европейской и азиатской наружности говорили на бесчисленном множестве языков. Английский и шанхайский диалект китайского, судя по всему, в этом лингвистическом море преобладали, но этими двумя языками полифония явно не ограничивалась. Эмма узнала итальянский и португальский. Китаянка, толкавшая перед собой тележку, доверху наполненную чем-то вроде диковинных фруктов, принялась ругаться на мальчишек, совершенно неожиданно выскочивших на проезжую часть, отчего велосипедисту пришлось резко нажать на тормоза. Мужчина адресовал сорванцам снисходительную улыбку в качестве прощения и обменялся с женщиной несколькими фразами на английском. Он говорил с американским акцентом, она приветливо ему улыбалась. За их спинами Эмма заметила здание, похожее на храм. Фасад его был украшен золочеными пластинами, в дверях мужчины курили фимиам, люди перед входом разувались. Рядом с храмом, приглашая вечером на водевиль, виднелись афиши концертного зала, что высился в центральной части широкого проспекта. Эмма не имела ни малейшего представления о том, что такое водевиль, и уже хотела было задать вопрос сестре, как в этот самый момент экипаж резко затормозил вслед за раздавшимся ржанием лошади и громким встревоженным восклицанием возницы – сначала на шанхайском, а потом на английском.

– С вами все хорошо, господин? – произнес кучер, второпях спустившись с кóзел.

Эмма и Элис, не успев прийти в себя после резкого торможения, обменялись недоуменными взглядами и последовали его примеру. На мостовой уже собралась небольшая толпа пешеходов, окружившая мужчину: он стоял на коленях и в сильнейшем замешательстве озирался по сторонам, как будто не до конца понимая, что же с ним случилось. Кучер опустился возле него на колени и без конца повторял, как сильно он сожалеет о произошедшем.

– Я вас не видел… Уверяю вас, что я смотрел на дорогу, но откуда вы появились – не увидел… Вы ушиблись?

– Ваша лошадь чуть не раскатала меня в лепешку, – жалобно бормотал мужчина. На нем был рабочий комбинезон, несколько выцветший, он говорил с северноанглийским акцентом, на вид ему можно было дать лет пятьдесят. Он попытался подняться, однако тут же скривился от боли и потянулся рукой к своему левому плечу. – Кажется… Кажется, у меня там что-то сломалось.

Кучер изменился в лице и стал просить пострадавшего не двигаться, пока его не осмотрит врач.

– Но мне нельзя здесь оставаться, – возразил мужчина и вновь попытался подняться. Кое-кто из присутствующих шагнул вперед, не давая ему шевелиться. – Смена на фабрике начнется через полчаса; если я опоздаю, то меня уволят.

В эту секунду сквозь толпу зевак протиснулся еще один человек. Молодой китаец.

– Позвольте мне осмотреть его, я ассистент доктора, – предложил он свои услуги. После чего присел возле пострадавшего и стал ощупывать разные части его тела.

Все молча наблюдали. Через несколько долгих минут молодой человек поднялся.

– Ноги и позвоночник в полном порядке, но вот в плечевом суставе вывих. Необходимо срочно его вправить, иначе сустав еще больше повредится.

Кучер застонал, словно это у него был вывих плеча, а не у пострадавшего мужчины. Молодой китаец продолжал:

– Мой учитель живет за пределами Поселения, но не очень далеко. Если пойдете со мной, он сможет вправить ваш вывих. И довольно быстро.

– Пойдите с ним, – вступила в разговор женщина из толпы зевак. – В таком состоянии работать вы все равно не сможете.

– Но у меня нет денег на всяких там докторов, – жалобно проговорил мужчина, вновь потянувшись к больному плечу.

– Я за все заплачу! – тут же воскликнул кучер. Он побежал обратно к кóзлам экипажа и достал большой кожаный кошель. Покопался внутри, извлек матерчатый мешочек меньших размеров и протянул его молодому ассистенту врача. – Я только что получил жалованье за две недели, вот оно все, нетронутое. Этих денег хватит на лечение пострадавшего?

Ассистент заглянул внутрь и кивнул.

– Но я не могу этого принять… – простонал пострадавший.

– Возьмите их, берите! – настаивал кучер. – Если что-то останется, воспользуйтесь остатком, чтобы хорошо пообедать: съешьте что-нибудь горячее. Я смогу перебиться до следующей выплаты: работаю я при отеле, а там всегда для своих работников кухня открыта. Ступайте с этим молодым человеком – он поможет вам вылечить плечо.

Англичанин с большим трудом и гримасой боли поднялся на ноги. Эмма подобрала с проезжей части забытую всеми соломенную шляпу и подала ее пострадавшему.

– Спасибо, девочка, – тихо проговорил он, нахлобучивая шляпу на голову. – Молодой человек, ведите меня к вашему доктору.

Мужчина оперся на руку ассистента врача, и оба они стали неспешно удаляться от шумной и оживленной улицы в направлении, по предположению Эммы, одного из боковых выходов из Международного поселения. Кучка зевак немедленно растаяла.

– Какой ужас, – взволнованно прошептала Элис, когда на мостовой они остались втроем. – Хорошо еще, что это всего лишь вывих. С вами все в порядке? – обратилась она к кучеру, горестно смотревшему на место, которое только что покинули двое мужчин.

– Уверяю вас, я смотрел на дорогу, ни на что не отвлекался, – без конца повторял он. – Он будто из-под земли появился…

Элис неловко похлопала его по плечу в знак утешения.

– Такое иногда случается, и вы в этой ситуации сделали более чем достаточно. Отдали ему все свои деньги.

– Повезло еще, что как раз сегодня я получил жалованье, – отозвался кучер, приглашая своих пассажирок в экипаж. – Если б не это, у меня вряд ли при себе были бы деньги.

– Да уж, то еще везение… – проворчала Эмма.

Элис устремила на сестру вопрошающий взгляд, уловив в ее голосе нотки иронии. Но Эмма только махнула рукой, показывая, что дело пустячное, и обе они уселись обратно на свои места. Желания продолжать разговор на эту тему у нее не было, хватало другого, о чем стоило бы поразмыслить: например, об уже весьма скором прибытии в отель «Белгравия». Однако у Эммы создалось впечатление, что в тот момент, когда она подала пострадавшему шляпу, мужчина сначала непроизвольно потянулся за ней левой рукой, то есть той самой, с вывихом плеча, но немедленно передумал и взял шляпу правой. Однако при том первом, непроизвольном движении на лице его не мелькнула даже тень страдания от боли.

После завершения этой интермедии, воплощенной в дорожно-транспортном происшествии, экипаж вновь покатил к своей цели. Спустя несколько минут тряски карета остановилась перед высоким белым зданием типично английской архитектуры, которое с тем же успехом могло быть расположено где-нибудь на Риджентс-стрит, а вовсе не на этой живописной улице.

– Вот мы и приехали, – провозгласил возница, со вздохом облегчения спустился с кóзел, после чего подал Эмме руку, помогая ей выйти. – Отель «Белгравия».

Как ни крути, для нее стало неким разочарованием, что в таком удивительном крае, полном будоражащих кровь, многообещающих диковинок, новое место ее проживания оказалось поистине лондонским зданием. И все же сердце Эммы встрепенулось. Она и не мечтала, что ей когда-нибудь доведется жить в таком роскошном доме. К отелю «Белгравия» с улицы вела величественная лестница, покрытая темно-красной ковровой дорожкой. Швейцар в униформе с золотыми пуговицами распахнул двери перед элегантной парой, выходившей на улицу. В радостном возбуждении Эмма с Элис переглянулись и попрощались с любезным кучером: бедолага виновато улыбнулся. Оставшись без свидетелей, Элис распрямила плечи, слегка прокашлялась и в тот же миг стянула с головы вязаную шапочку, после чего обратилась к швейцару у входа.

– Полагаю, что нас ожидает моя сестра, мисс Маргарет Тернер, – без особой твердости в голосе проговорила она.

Видеть Элис настолько неуверенной в себе оказалось непривычно, однако Эмма была вынуждена признать, что и сама ощутила странную щекотку в животе. Отель выглядел чрезвычайно внушительно, но больше Эмму волновало другое: сейчас она будет представлена мисс Тернер.

Совершенно неожиданно ее охватило странное опасение: она задалась вопросом, не может ли так случиться, что мисс Тернер ее возненавидит. Ведь сестра, как ни крути, когда-то предпочла Эмму, осталась с ней. И Эмма целых пятнадцать лет наслаждалась присутствием рядом с собой Элис, спала с ней бок о бок, позволяла ухаживать за собой и заботиться о себе, пока Маргарет и Элис все это время практически не виделись.

В эту секунду, как будто обладая шестым чувством и способностью ощутить, что о ней только что спрашивали, материализовалась Маргарет Тернер. Она появилась в дверях главного входа и теперь глядела на Элис и Эмму с легкой улыбкой на устах.

– Наконец-то вы здесь! – поприветствовала она их.

Элис улыбнулась в ответ, и улыбка эта вышла менее энергичной и более тревожной, чем у старшей сестры.

– Привет, Мэг.

Маргарет сошла вниз по разделявшим их ступеням лестницы и обеими руками взяла лицо Элис, чтобы хорошенько его разглядеть.

– Ты худее, чем была, когда я видела тебя в последний раз, однако же, полагаю, это мы легко исправим, – сказала она, чуть нахмурившись. В речи ее слышался легкий акцент – и не собственно британский, и не какой бы то ни было иной. Так говорят те, кто никогда слишком долго не жил на одном месте. – Здесь ты снова станешь питаться так, как положено. – Она продолжила изучать лицо сестры. – Скулы у тебя как у папы, а цвет лица явно достался от матери. Взяла самое лучшее от каждого из родителей!

Элис засмеялась, хотя лицо ее все еще обхватывали ладони Маргарет. Пусть Эмме она пока еще не сказала ни слова – и девочка все еще не имела оснований отказаться от своего предположения, что та ее ненавидит, – Маргарет Тернер именно в эту секунду завоевала ее симпатию. Элис не привыкла получать комплименты по поводу своей смуглой кожи. Наоборот, все наперебой говорили ей, какой бы она стала красавицей, если бы не так много времени проводила на солнце и воспользовалась каким-нибудь косметическим средством. Эмма потратила уйму времени, пытаясь убедить Элис, что все это – невероятная глупость, и очень обрадовалась, когда поняла, что другая сестра Элис придерживается того же мнения. Саму Маргарет смуглянкой никто бы не назвал, хотя и особой бледностью она не отличалась. Эта женщина обладала пышными формами, широкой спиной и привлекательными чертами лица. Темные волосы были зачесаны назад и собраны в безупречный пучок, а темно-синее платье из плотной ткани прекрасного качества, нечто вроде формы, сшитой на заказ, сидело точно по фигуре. Ее было невозможно спутать с элегантной постоялицей отеля, только что покинувшей его кров под руку со своим супругом, однако, вне всякого сомнения, она относилась к типу женщин, достигших в жизни многого, за которыми Эмма наблюдала в Лондоне с особой тщательностью, карауля тот момент, когда такая особа на пару секунд позабудет о своей сумочке.

Наконец Маргарет отпустила Элис и повернулась к Эмме. С головы до ног окинула ее быстрым взглядом, после чего посмотрела ей прямо в глаза. На этот раз она не улыбалась, а изучала, с дотошностью исследователя. В течение нескольких секунд Эмме пришлось выдерживать пытливый взгляд. Она догадывалась, какие мысли могут бродить в голове этой женщины: раздумывает, наверное, от кого получила Эмма свои синие очи, так непохожие на обеих старших сестер, – от матери или от своего настоящего отца. Она приложила все старания, чтобы выдержать это испытание, не отводя глаз. Наконец Маргарет улыбнулась, и Эмма с облегчением выдохнула. Похоже, эту проверку она прошла, хотя и не очень понимала, в чем та заключалась.

– Что ж, полагаю, что мы с тобой поладим, – сказала Маргарет вместо приветствия.

– Надеюсь, мисс Тернер, – отозвалась Эмма, прилагая все усилия к тому, чтобы представить лучшую версию самой себя: тот образ благовоспитанной девочки, что всегда приходился по сердцу взрослым, у которых она собиралась выудить из кармана часы или набитый монетами кошелек.

Элис, стоявшая позади Маргарет, закатила глаза.

– Не стоит ей доверять, Мэг, когда она такую мину делает.

Эмма уже собралась запротестовать, поскольку как раз сейчас у нее ради разнообразия вовсе не было никакого тайного умысла, она всего лишь хотела произвести хорошее впечатление. Но Маргарет только усмехнулась.

– Не беспокойся, я привыкла иметь дело с бедовыми юнцами. Они мне в целом нравятся. Я и сама была такой, и, как ты сама скоро убедишься, мы и на работу в отель недавно одного такого взяли. Кстати говоря… Шаожань! Куда это ты подевался?

Эмма повернулась в ту сторону, куда был направлен взгляд Маргарет. Из-за парадной лестницы выглядывал парень приблизительно ее возраста, несколько смущенно наблюдая за происходящим.

– Виноват, мисс Тернер, – отозвался он. Мальчик был китайцем, но безупречно говорил по-английски. Эмма уже начала подозревать, что здесь все говорят по-английски. – Мистер Чех пожелал, чтобы я проводил его за пределы Поселения по делу.

Маргарет, глядя на Шаожаня, выгнула дугой бровь.

– И никто из вас двоих даже не подумал поставить меня в известность, что вы собираетесь отсутствовать все утро? Мистер Чех мне, естественно, не подчиняется, но вот ты – дело другое: тебе было дано задание. А где он, кстати?

– Сейчас приедет – при въезде на Нанкин-роуд его остановили наши постояльцы, а я побежал вперед, я же так и подумал, что вы меня наверняка хватитесь.

Шаожань очаровательно улыбнулся, а Маргарет Тернер в ответ только фыркнула, но уже не выглядела такой сердитой. Эмма с восхищением рассматривала мальчика. Он хорошо разыграл свои карты, избежав большего нагоняя. На вид он был старше Эммы – на год или самое большее на два. Темные волнистые волосы падают на лоб, лицо симпатичное. Он, должно быть, почувствовал, что его изучают, – в тот момент взгляды их встретились, и улыбка парня стала другой: теперь она не была уже такой сияющей и дерзкой, зато в ней появилась искренность. Эмма улыбнулась ему в ответ.

Она почти что слышала голос Элис, которая примется ее увещевать, стоит им остаться наедине: «И думать забудь, – скажет ей сестра. – Не втягивай этого парня в свои безумные затеи».

– Ступай в отель, – велела Маргарет Шаожаню. – Для тебя есть работа на стойке регистрации. А когда все сделаешь, поднимись наверх и спроси, не нужно ли чего Джонатану.

– Конечно, мисс, – ответил он и, проходя мимо, снова метнул на Эмму любопытный взгляд, а потом скрылся в здании.

Когда Шаожань покинул их, Маргарет вновь обернулась к сестрам и сделала пару шагов вперед, чтобы взять чемодан, оставленный кучером у их ног, отказавшись от помощи стоящего в дверях швейцара.

– Пойдемте, сейчас я вам все покажу… – Они едва успели сойти с места, когда на лестнице появилась еще одна фигура. – О, легок на помине…

Эмма снова обернулась. Ровно на том месте, где несколько секунд назад показался Шаожань, теперь стоял молодой мужчина. На нем был весьма элегантный костюм-тройка, коротко подстриженные черные волосы резко контрастировали со светло-зелеными глазами. Эмма сразу подумала, что он похож на вампира. Высокий, бледный, стройный и чуть устрашающий, как те мрачные персонажи, герои историй ценой в пенс, которыми зачитывалась ее подруга Мерседес.

Мужчина, окинул взглядом Эмму и Элис и слегка нахмурился, как будто ему трудно было понять, что они, собственно, здесь делают. Маргарет подавила вздох.

– Только не говори мне, что ты забыл. Это мои сестры, помнишь? Сегодня они начинают у нас работать.

Эмму обдало горячей волной. Она знала, что Маргарет всего лишь хотела сгладить углы и не вдаваться в объяснения, в данный момент явно излишние, и все же ей было очень приятно слышать, как мисс Тернер называет ее своей сестрой.

– Ах да, конечно, – ответил мужчина. – Но я думал, что они приедут не раньше чем через неделю.

Голос у него был каким-то шероховатым и глубоким, довольно приятным, а его английский был отмечен хорошо различимым акцентом, характерным для стран Центральной Европы. И это еще больше наводило на мысли о вампире. Эмма сделала вывод, что это некто мистер Чех, тот самый, кто взял сегодня утром с собой Шаожаня, не спросив на то у Маргарет разрешения.

– Ну, как ты можешь видеть собственными глазами, они уже здесь, – с ноткой иронии ответила Маргарет. – В отличие от моего помощника по регистрации, которого я не имела возможности лицезреть этим утром в отеле…

– Шаожань помогал мне кое с какими делами, – перебил он ее самым серьезным тоном. – А теперь, если позволишь, у меня дела. – Он быстро пошел вверх по лестнице, бросив на прощание взгляд на трех женщин. Несмотря на бесстрастное и суровое выражение лица, голос его чуть смягчился, когда он прибавил: – Добро пожаловать в Шанхай, барышни.

Элис уже собиралась что-то ответить, наверное, поблагодарить за приветствие, но мужчина исчез за парадной дверью раньше, чем она успела вымолвить слово.

– Кто… – начала фразу Элис, смутившись.

Маргарет пожала плечами, как будто мистер Чех – безнадежный случай.

– Это администратор отеля. Боюсь, вам придется к нему привыкнуть. Его манеры несколько сумбурны, но человек он хороший. Кстати, зовут его Хуберт – вынуждена сказать, раз уж он не был так любезен представиться сам или ему не хватило времени дождаться, пока это сделаю я. Хуберт Чех.

VI

В письме к сестре Маргарет кое-что опустила, одну существенную подробность. Изначально вовсе не предполагалось, что сестрам ее предстоит работать в отеле. Если точнее, трудиться им предстояло не совсем в отеле. Большую часть времени они должны будут работать в «доме». Так Маргарет называла верхний этаж отеля «Белгравия», сильно отличавшийся от всех остальных помещений этого здания: по всей видимости, с самого начала он был предназначен для семьи владельца отеля. Впервые Элис услышала об этой семье чуть более трех лет назад, когда Маргарет написала о том, что решила сменить место работы. Новые работодатели, семья Поулов, были британцами, имевшими коммерческие интересы в разных точках мира.

– В данный момент здесь проживает только сын Поулов, – объясняла им Маргарет, пока они поднимались по довольно крутой винтовой лестнице, ведущей на последний этаж. – Зовут его Джонатан, он очень чувствительный и очаровательный юноша. Вот увидите, работать на него будет совсем не сложно. В ваши обязанности входит вот что: содержать дом в чистоте и быть в распоряжении Джонатана.

«Дом» был ничуть не похож на то, что им удалось мельком увидеть на других этажах, пока поднимались. Отель «Белгравия» давил своей пышностью: высокие потолки, мраморные полы, элегантные обои на стенах. Последний же этаж выглядел гораздо более камерно и уютно, и Элис с облегчением выдохнула, когда последняя ступенька винтовой лестницы осталась позади и взору открылся истинный лик ее нового дома. Темные полы в «доме» оказались дощатыми и были покрыты пушистыми мягкими коврами. На каждом шагу здесь поджидали всякие неожиданности: ступеньки на разных уровнях, низкие потолки, узкие окна. Стены же практически сплошь, без пропусков, были покрыты книжными стеллажами или разномастными картинами. Тут и там в самых неожиданных местах возле книжных полок вырастали кресла или банкетки, а также мелькали бесчисленные масляные лампы, будто их кто-то оставил здесь по забывчивости после долгих часов, проведенных за чтением.

– Одной из ваших обязанностей будет следить за тем, чтобы Джонатан не оставил зажженную лампу или свечу, где им не место, и не спалил бы нам весь отель. Пару раз он уже напугал нас до полусмерти. – Маргарет перевела взгляд на Эмму, которая с любопытством оглядывалась по сторонам. – Читать умеешь? – поинтересовалась она.

При любых других обстоятельствах, Элис не сомневалась, Эмма окинула бы презрительным взглядом того, кто посмел задать ей такого рода вопрос. «Разумеется, я умею читать, – ответила бы она. – Это не так уж трудно: нужно просто соединять соседние буквы, одну за другой. Представляю, как ты разинешь рот, узнав, сколько среди нас, бедняков, тех, кто умеет читать».

– Да, мисс, – произнесла она вместо подобной тирады. – Я читаю, и довольно бегло – Элис меня научила.

Элис удержалась-таки от улыбки: Эмма отчаянно стремилась понравиться Маргарет. И подумала, что в глазах пятнадцатилетней девчонки Маргарет Тернер должна была выглядеть внушительно и солидно. Да и сама Элис, нужно признать, была под впечатлением. В ее воспоминаниях старшая сестра всегда была особой с характером, независимой и довольно упрямой, но такого вообразить даже она не могла: куча служащих в подчинении, высокая должность управляющей персоналом в престижном отеле, а каким тоном она разговаривает с администратором отеля – будто на равных. На Элис все это произвело самое глубокое впечатление. Может статься, в Международном поселении Шанхая другие обычаи, или же, что также возможно, самой Маргарет удалось добиться соответствующих изменений, однако она сильно сомневалась в том, чтобы в Лондоне мужчина с такой естественностью, и глазом не моргнув, стерпел бы выговор от женщины. Мистер Чех, судя по виду, был несколько моложе Маргарет, но, как ни крути, должность его была выше, чем ее, а кроме того – что в этом случае гораздо важнее, – он просто-напросто был мужчиной.

– Что ж, если умеешь читать, то здесь довольно книжек, чтобы ты не скучала, – сказала Маргарет Эмме, указывая рукой на стеллажи по стенам. – И постарайся, по возможности, уделять какое-то время Джонатану, хорошо? Он примерно твоего возраста, и ему одиноко.

Эмма кивнула, а Элис заметила, как в глазах младшей сестренки загораются искорки искреннего интереса: Джонатан Поул – ее ровесник, ей позволено с ним общаться. Элис вовсе не удивилась, что новость обрадовала сестренку. Та привыкла окружать себя целой толпой мальчишек и проводить с ними кучу времени, придумывая самые разные шалости и претворяя их в жизнь. К тому же Элис уже успела заметить, как младшая сестра окинула взглядом молодого регистратора, с которым обе они познакомились при входе: как будто положила на него глаз, намереваясь слепить из Шаожаня нового лучшего друга. Она подавила вздох, тихо молясь, чтобы юный Джонатан Поул оказался не столь очаровательным и чувствительным, как в характеристике Маргарет, и чтобы ей самой хватило сил присматривать за сестрой.

– Так, значит, родители Джонатана постоянно здесь не живут? – спросила Элис у Маргарет по дороге на маленькую кухню «дома». Это была комната со скошенным потолком, посреди которой стоял деревянный стол, а рядом – плита на несколько конфорок. Пахло чайными листьями, кипяченым молоком и сладким джемом. «Определенно, – подумала Элис, – нам сильно повезло, что мы попали сюда, на самый верх».

– Миссис Поул в Китай не ездит. По крайней мере, ни разу не появлялась здесь с тех пор, как я на них работаю. Насколько мне известно, она несколько лет не видела сына. А мистер Поул навещает нас обычно весной. Не думаю, что в этом году он изменит этому обычаю. И он, должна вам сказать, всегда располагается в каком-нибудь номере люкс. В «доме» слишком мало места. Поэтому вам, я боюсь, придется жить вместе, в одной комнате.

– А кто еще спит наверху? – спросила Эмма. – Кроме Джонатана и нас?

– Еще я – моя комната вон там, в конце коридора, – отозвалась Маргарет, и Элис, услышавшей ответ, стало чуть легче. Это упрощало дело. – И Хуберт, конечно. Его комната возле лестницы.

– Он тоже живет здесь? – в крайнем изумлении спросила Элис. Маргарет всегда жила в домах тех господ, на которых работала, поэтому тот факт, что ее комната находится здесь же, наверху, не слишком ее удивил. Но администратор отеля? Она полагала, что на нижних этажах наверняка имеются комнаты для персонала. Что, конечно же, гораздо практичнее и более функционально.

Маргарет только пожала плечами.

– Он не только управляет отелем. Он еще опекун и наставник Джонатана на время отсутствия родителей мальчика, то есть практически постоянно. Джонатан вырос здесь, в Шанхае. Его привезли сюда ребенком, когда ему было годика четыре или пять.

Эмма и Элис растерянно переглянулись. Что такое могло произойти в семье Поулов, что их единственный сын жил на другом конце света, так далеко от своей родины, да еще и почти не видя родителей?

VII

К тайной радости Эммы, мисс Тернер настояла на том, чтобы та обращалась к ней по имени – просто Маргарет или же Мэг, как зовет ее Элис. К тому же мисс Тернер извинилась перед ними за то, что им придется делить одну комнату на двоих. Однако Эмма вынуждена была признать: ни разу в жизни до сих пор не доводилось ей спать в такой роскошной комнате с безукоризненно выбеленными стенами, небольшим камином, очищенным от сажи, красивым изящным комодом и тумбочкой возле кровати. «Нам даже не нужно спать в одной постели», – пронеслось в голове изумленной Эммы, когда Маргарет показала им новую спальню: две одинаковые кровати стояли в разных углах комнаты.

У Эммы еще никогда в жизни не было отдельной, предназначенной только для нее постели, так что, хоть Элис и была недалеко, всего в нескольких метрах, заснуть в ту ночь ей не удавалось. Она все никак не могла привыкнуть к новому матрасу, хотя по качеству он превосходил даже тот, на котором она спала в каюте на борту судна, к тому же были непривычны звуки за окном, казавшиеся ей странными. Ночной Лондон был куда более шумным городом, особенно в том районе, где они жили. Другое дело – Международное поселение в Шанхае: хотя и здесь жизнь замирала далеко не с заходом солнца – то тут, то там слышались голоса гуляк, расходившихся после весело проведенного вечера в ночном клубе, – но все же тут было намного тише, чем в столице Великобритании. И Эмма решила, что ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой обстановке.

И вот она тихонько, стараясь не разбудить сестру, поднялась с кровати и вышла из комнаты. Вечером, когда их знакомили с «домом», она приглядела себе одно местечко: небольшое пространство между уставленных книгами стеллажей, где перед окном, выходящим на Нанкин-роуд, стояли два очень удобных на вид кресла. Перспектива провести ночь там показалась ей гораздо более привлекательной, чем ворочаться без сна в новой постели.

У нее не было ни свечи, ни лампы, так что продвигаться по коридору пришлось при слабом свете, который проникал через окна с улицы, местами же – вообще наугад, однако до желанного уютного уголка она все же добралась. Нащупала низкий журнальный столик перед двумя глубокими креслами. Эмма вспомнила, что сегодня вечером видела прямо здесь, на столике, погашенную свечу и коробок спичек. Поэтому она и обшарила всю столешницу, но ничего не нашла. Возможно, их забрала Маргарет, когда шла в свою комнату ложиться спать.

– Если ты ищешь свечу, я, наверное, смогу тебе с этим помочь.

Эмме пришлось приложить все свои силы, чтобы сдержаться и не закричать – в противном случае она перебудила бы весь дом. Голос казался почти детским, а источник его находился в темном закутке у книжных полок, за креслами. В эту секунду в темноте вспыхнула спичка и осветила бледное лицо мальчика.

– Извини, я не хотел тебя пугать.

– А ты меня вовсе не напугал, – соврала Эмма. – Я просто… Ладно, ты прав, я до смерти испугалась.

Мальчик звонко рассмеялся и зажег свечку, стоявшую на полу. Теперь Эмма могла его рассмотреть. Это, без сомнения, был Джонатан Поул, сын владельцев отеля. Скрестив ноги, он сидел за креслами на деревянном полу, опираясь спиной о стеллаж с книгами. Как и говорила Маргарет, Джонатану на вид было столько же лет, сколько Эмме. И все же Джонатан, с его тонкими чертами очень красивого лица, светлой кожей и белокурыми волосами, был похож на маленькую фарфоровую куклу и казался намного более мягким и хрупким, чем все парни, с которыми она дружила прежде.

– Ты одна из сестер Маргарет? Шаожань сказал мне, что младшая – примерно нашего возраста, на вид симпатичная.

Он рассматривал Эмму с неподдельным интересом и не пытался скрыть этого. Она почувствовала, как приливает кровь к щекам. Одна мысль о том, что парень, с которым она познакомилась возле входа в гостиницу, и Джонатан Поул говорили о ней, странным образом щекотала нервы. В довершение всех бед, на Эмме была только старенькая, штопаная-перештопаная ночнушка, доставшаяся ей от Элис. Хотя Джонатан, нужно сказать, тоже был одет для сна: рубаха без пуговиц и широкие штаны. Что ж, это будет, пожалуй, не самое каноническое в мире формальное знакомство, но выбирать ей не приходится. Она слегка откашлялась и постаралась взять себя в руки.

– Все верно, меня зовут Эмма Дойл. И я приехала сюда сегодня вечером вместе с сестрой.

– А я – Джонатан, – сказал он, подтверждая то, о чем она и так уже догадалась с помощью метода дедукции. – Джонатан Поул, – прибавил он после короткой паузы, как будто фамилия имела для него существенно больший вес, чем имя. – Так тебе тоже не спится?

И он чуть подвинулся влево, словно освобождая возле себя место для Эммы и приглашая ее сесть на пол, игнорируя при этом два удобнейших кресла перед ним. Эмма подошла и опустилась на пол. По крайней мере, Джонатан разложил вокруг себя подушки и одеяла, превратив этот закуток в подобие берлоги. Когда Эмма устроилась, Джонатан предложил ей одно из своих одеял, чтобы она накрылась.

– Ты не будешь против, если я задую свечу? – спросил он.

– Что? Нет, конечно… Гаси.

Они снова оказались в темноте. Несколько минут ни она, ни он ничего не говорили. Лунное сияние, падавшее сквозь стекло, высвечивало лицо Джонатана. Взгляд его был прикован к огромному окну.

– Гнездо они свили прошлым летом. Я был убежден, что они выберут любое другое место, но Хуберт уверял, что этот ящик им понравится. Оказалось, он был прав. Впрочем, чему тут удивляться? Когда дело касается птиц, Хуберт всегда прав: он их обожает.

Только теперь Эмма поняла, куда смотрит Джонатан. Там был сколоченный из досок скворечник, несколько больше обычного, и висел он как раз в углу за окном. Фантастического вида белоснежная сова только что приземлилась на жердочку перед леткой. Она что-то держала в клюве – дохлую мышку или толстую ящерку. Потом птица нырнула в скворечник, исчезнув из поля зрения.

– Так ты из-за этого сидишь тут в темноте? – спросила Эмма. – Чтобы увидеть сову?

Джонатан медленно кивнул, не отводя глаз от деревянного птичьего домика, как будто надеялся, что сова снова появится.

– Да, но мне в любом случае здесь нравится. Мне так спокойно, когда все спят. Днем здесь повсюду много людей. А я не слишком люблю людей, особенно когда нахожусь далеко от дома.

Эмма припомнила, что говорила об этом мальчике Маргарет: одинокий и невероятно чувствительный. Судя по всему, с описанием она попала в самую точку. Некоторое время они молчали, пока Джонатан не заговорил вновь:

– Ты ведешь дневник?

Эмма опустила глаза вниз, на колени. Выходя из комнаты, она захватила с собой блокнот.

– Это не дневник, – сказала она. – Я просто делаю заметки на разные интересные для меня темы: то, о чем мне рассказали, всякие слухи… Хотя в этом, насколько я понимаю, теперь уже нет никакого смысла, – печально признала она. Эмма даже не понимала, по какой причине продолжает это делать. В силу привычки, наверное. – В Лондоне жил один детектив, и он платил нам – мне с друзьями – по несколько монет, если мы добывали для него информацию, имеющую отношение к делам, которые он расследовал. Вот только я сейчас не живу в Лондоне, да и детектив погиб.

Джонатан, взволнованный и ошарашенный, глядел на нее. В лунном свете глаза его казались золотистыми, хотя на самом деле были, наверное, зелеными. Позже, когда станет светлее, она проверит это предположение.

– Как жаль, – сказал он мягко. – Детектива, я имел в виду. Мне так жаль, что он умер.

– Спасибо, – прошептала Эмма. – Это все так непросто, понимаешь? И не только из-за него, ведь у меня самой тоже все пропало, вообще все. Мои друзья и наша компания…

Она не договорила и перевела взгляд на блокнот на коленях. Хотелось бы ей знать, с какой стати она вдруг принялась рассказывать обо всем этом незнакомому парню. На лице Джонатана показалась печальная улыбка.

– Скучаешь по своим лондонским друзьям?

– Что толку сокрушаться, – ответила Эмма, стараясь отогнать от себя тягостную ностальгию и хоть немного прийти в себя. – Каждого из нас все равно ждала своя дорога.

Даже если бы детектив и был жив, они уже становились слишком взрослыми, чтобы продолжать на него работать и целыми днями бегать по улицам и паркам в окрестностях Бейкер-стрит. Выведывать секреты жителей Лондона, когда тебе пятнадцать, намного труднее, чем когда тебе всего одиннадцать. Взять, например, Фредди: брат устроил его работать на консервную фабрику ровно за неделю до отъезда Эммы в Китай; да и Зои предложили работу – присматривать летом за чужими детьми на даче. Если бы Шерлок не погиб у этого водопада, поток времени все равно, раньше или позже, растащил бы их в разные стороны.

Погрузившись в свои думы, Эмма не сразу вспомнила, где находится, что сидит под окном: снаружи совиное гнездо, а рядом с ней – мальчик.

– А у меня друзей совсем мало, – проговорил Джонатан спустя несколько минут тишины. – Только Шаожань… и Хуберт, наверное. Но Хуберту уже двадцать семь, и он почти все время так занят, что я стараюсь его не беспокоить.

Эмма ласково улыбнулась, а Джонатан больше ничего не сказал. Она тоже долго молчала и, в общем-то, не привыкла поддерживать неспешную беседу – с такими долгими паузами, наполненными молчанием, и словами, произносимыми шепотом в кромешной темноте. И все же ей не было неловко с ним в этом странном месте. За окном белая сова вновь покинула гнездо и, развернув крылья, бесшумно скрылась в темном небе Шанхая.

VIII

Не прошло и суток с того момента, как Элис оказалась в Шанхае, но она уже в полной мере ощутила, что в этом «доме» она не нужна.

Элис рано поднялась, собиралась приготовить завтрак, однако стол на кухне уже ломился от еды. Все указывало на то, что на гостиничной кухне обо этом уже позаботились и что в чьи-то обязанности входит каждый день поднимать завтрак на верхний этаж.

В желудке у Элис даже заурчало при виде этих яств. Здесь было все, о чем только можно было мечтать: эклектика блюд из местной и английской кухонь. Жаренная на гриле рыба, пиалы с рисом, пророщенная соя и суп; рядом с черешневыми кексами – бекон, омлет и толстые куски хлеба со сливочным маслом. Элис протянула руку к блюду с печеньем, но в самый последний момент отдернула. Позволено ли ей съесть хоть кусочек до того, как позавтракает Джонатан Поул? Не следует ли собрать поднос и отнести ему завтрак в комнату? В отличие от Маргарет, работать в чужом доме она не привыкла. И не имела ни малейшего понятия относительно того, как принято в таких случаях поступать. И сразу стала гадать, не проснулась ли уже старшая сестра, а если да, то когда же она здесь появится. В эту минуту ее совет пришелся бы весьма кстати.

В это мгновение в кухню кто-то вошел. Но не Маргарет. Вошедший остановился в дверях, с крайним недоверием оглядывая пространство, будто присутствие Элис превращало кухню в место крайне опасное.

– Мистер Чех, – поприветствовала она его, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Доброе утро. Не желаете ли чашку чаю?

Хуберт Чех тем утром являл миру все тот же безукоризненный внешний вид, как и прошлым вечером: на высокой стройной фигуре костюм с жилетом сидел как влитой. Когда сестры остались одни, Эмма шепнула Элис, что администратор отеля напоминает ей вампира, однако Элис очень сомневалась, что вампиры ведут себя настолько угрюмо и изо всех сил избегают людских взглядов.

– Хуберт, – произнес молодой человек, да так тихо, что Элис пришлось навострить уши, чтобы услышать его, а он тем временем все же вошел в кухню и положил на стол зажатую под мышкой газету. – Вы можете звать меня Хуберт, если сочтете для себя возможным, – пояснил он. – Маргарет обращается ко мне именно так. Мы с ней уже давно отбросили формальности.

– Хорошо, Хуберт. – Это имя в ее устах прозвучало как-то странно. – А меня зовут Элис. Элис Дойл.

Хуберт, детально изучавший кухонную утварь и пока не нашедший то, что походило на металлический кофейник, впервые поднял на Элис заинтересованный взгляд. Несмотря на серьезность, лицо его как будто просветлело.

– Приятно познакомиться, Элис Дойл…

Казалось, что он собирается что-то еще сказать, но в эту секунду в кухне появился белокурый и очень бледный юноша.

– Хуберт! Ты знаешь, я ночью видел, как наша сова… – Мальчик вдруг замолчал, словно поперхнувшись и заметив Элис. – Ой, здравствуйте. – И вопрошающе взглянул на Хуберта, как будто хотел спросить, не следует ли ему уйти к себе в комнату.

– Это Элис Дойл, сестра Маргарет, – внес пояснения Хуберт. С мальчиком он говорил тоном твердым, но в то же время успокаивающим. – Элис, разрешите вам представить: Джонатан Поул.

На лице Джонатана расцвела сияющая улыбка.

– А я вчера с Эммой познакомился, – заявил он вместо приветствия. – Мы всю ночь разговаривали, пока не заснули – там же, на полу. А когда я утром проснулся, ее уже не было.

При этих словах брови Элис поползли вверх, в то же время она безуспешно пыталась выразить удовольствие от их знакомства. Эмма в Шанхае провела всего несколько часов, но этого времени ей хватило, чтобы уже подружиться с сыном владельцев отеля. Сама же она в очередной раз недооценила социальные навыки младшей сестренки.

За спиной послышался негромкий басовитый смешок Хуберта. Все указывало на то, что ему страшно понравилось, что Эмма и Джонатан уже успели познакомиться. Хуберт, держа в руках ступку, насыпал свежемолотый кофе в кофейник, стоявший на огне. Элис сделала вывод, что это и было ответом на ее вопрос, не желает ли он чашку чая. Сам же Джонатан сел за стол и принялся намазывать тост маслом, пододвинув к себе чашу с супом и еще одну – с рисом.

Поскольку никто в этом доме, очевидно, не выказывал особого желания воспользоваться ее услугами, за которые ей полагалось жалованье, Элис тоже подсела к столу и наконец-то взяла себе черешневый кекс.

Вся троица завтракала в полном молчании. Элис явно чувствовала себя не в своей тарелке, поскольку ни одна из ее сестер не соизволила появиться этим утром на сцене, разрядив своим присутствием обстановку. Спящую Эмму она оставила в спальне, потому что считала, что та отсыпается после подорвавшего ее силы путешествия. Знай она, что сестра провела ночь, бегая по коридорам, то без всяких сомнений растормошила бы ее.

Наконец Джонатан бросил на Элис испытующий взгляд, будто желая удостовериться, можно ли при ней говорить.

– Шаожань сказал, что мастеру Вэю стало хуже, – негромко произнес он. – Третий день уже не встает.

Хуберт медленно набрал в грудь воздуха и, прежде чем ответить, аккуратно поставил чашечку с кофе на стол.

– Я в курсе. – Голос его звучал печально. – Вчера я его навещал.

– А я смогу навестить его сегодня? – оживившись, спросил Джонатан. – Я уже целую неделю его не видел.

Несколько секунд Хуберт, казалось, раздумывал, потом кивнул.

– Возьми с собой Шаожаня, а поединок с Маргарет я беру на себя.

Джонатан хохотнул, всем своим видом показывая, что давно привык к спорам между Маргарет и Хубертом, которые немало его забавляют.

– А можно Эмма тоже с нами пойдет? – задал он следующий вопрос, однако на этот раз взгляд его был уже обращен не на наставника, а на Элис. – Если захочет, конечно.

«О, она-то, разумеется, захочет», – подумала Элис, однако ответила утвердительно.

– Да, конечно, но только будьте осторожны.

– Здорово! – воскликнул Джонатан с благодарной улыбкой. – Схожу на стойку регистрации и скажу Шаожаню.

Прежде чем Элис или Хуберт успели вставить хоть слово, юноша покинул кухню. Судя по всему, он просто горел желанием отправиться к этому мастеру Вэю. Хуберт несколько секунд молчал, а потом заговорил:

– Джонатану очень одиноко, – сказал он тихим голосом, повторив то, что вчера вечером уже сообщила им Маргарет. Он вновь посмотрел на свою чашку с кофе, избегая взгляда Элис. – Если Эмма бы уделяла ему чуточку своего времени, это бы очень нам помогло. А сюда я могу прислать горничную из отеля, подменить вашу сестру на время ее отсутствия.

– Нет проблем, – отозвалась Элис, лишая этот вопрос значимости. – Я и одна справлюсь. А мастер Вэй, о котором шла речь, он – друг семьи Поул?

Хуберт грустно улыбнулся.

– Нет, на самом деле он мой друг, мой старинный друг. Мы познакомились, когда мне было столько лет, сколько сейчас Джонатану.

Больше он ничего не сказал. Сделал глоток из чашки и, казалось, надолго погрузился в раздумья. Спустя несколько минут тишины, пока Элис уже мучительно сочиняла предлог, который бы позволил ей удалиться, оставив его в покое, Хуберт вновь поднял глаза на Элис.

– Я уже опаздываю, – тихо, почти шепотом, сказал он, поднимаясь со стула и оставив свой недопитый кофе вместе с нераскрытой газетой. – С вашего разрешения, и – хорошего дня!

Элис одиноко смотрела ему вслед в гнетущей, вновь повисшей тишине, гораздо более неловкой, чем все предыдущие. Она вздохнула и тоже поднялась из-за стола. Появилось и стало крепнуть подозрение, что, начиная с этого момента, к такого рода молчанию придется привыкать.

IX

«Он спас меня, спас сразу в нескольких смыслах. В первую очередь – от меня самого. Я ему жизнью обязан».

Вот что мог бы сказать Хуберт мисс Дойл, когда она спросила его о мастере Вэе. «Элис», – мысленно поправил себя он. Однако его история явно не из числа тех, которые кто-то вроде Элис пожелал бы послушать.

Хуберт часто терзался, оглядываясь назад и спрашивая себя, когда именно стало слишком поздно и у него не осталось выхода. Где на ленте времени располагается тот момент, когда была еще возможность все исправить, предотвратить то, что должно было вот-вот случиться?

Тот ли день, когда мать вручила ему сверток, нечто завернутое в элегантный мужской платок, и велела отнести его в директорский кабинет Бизоньози на стекольной фабрике? Или позже? Мог ли он все это остановить, если бы понимал, что именно держит он в тот момент в своих руках?

«Я обязан ему жизнью, – мог бы сказать он Элис, когда та спросила его о мастере Вэе. – А теперь ничего не могу сделать, чтобы сохранить жизнь ему».

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть вторая

Из кабинета, дверь которого Себастьян Моран оставил открытой, прозвучал голос, приглашавший Хуберта войти. Интерьер самой комнаты ни в чем не уступал пышному убранству приемной. На полках вдоль стен стояли разнокалиберные книги и диковинки со всего света. Между географическими картами и астролябиями разместилась стеклянная урна, испускавшая радужный свет. Хуберту уже несколько раз приходилось видеть подобное: мать называла это явление «электричеством», и слово это было окружено ореолом чего-то магического и таинственного, служило признаком чуда, многое обещавшего. И среди всего этого он, не без гордости, узнал великолепную музыкальную шкатулку, изготовленную его дедом. Хуберту было известно, что немало таких же изделий украшали собой дома самых влиятельных семей Богемии.

За огромным письменным столом восседал Бизоньози. Прямо напротив него он увидел человека, лицо которого было ему хорошо знакомо. Хуберта ничуть не удивило, что в кабинете оказался его отец: он был одним из доверенных людей главы ремесленников.

– Виктор, а сынок твой с каждым днем все больше похож на тебя, – проговорил Бизоньози, заметив гостя. – Надеюсь, что ты пришел с хорошими новостями, юный Хуберт, и что мать прислала тебя не только с обедом для отца.

Виктор Елинек, увидев в кабинете Хуберта, изобразил на лице вымученную улыбку, как будто появление здесь сына было для него нежелательно, но воспрепятствовать этому у него не получилось. Выглядел он напряженным и зажатым, таким, каким дома Хуберт отца ни разу не видел. Секунду парень пытался ответить самому себе на вопрос, что происходило здесь до его появления. О чем беседовали Бизоньози, Себастьян Моран, его отец и тот англичанин, что вышел отсюда у него на глазах, тот, кого называли профессором Мориарти? И тут же Хуберт понял, что на самом деле бы предпочел об этом не знать.

Бизоньози с противоположной стороны стола с любопытством разглядывал сверток в руке у Хуберта.

– Это оставили для вас в лавке матери сегодня утром, – сообщил Хуберт, хотя в таком пояснении и не было необходимости: Бизоньози наверняка и сам уже догадался, поскольку постоянно получал разного рода сообщения и посылки именно таким образом через все лавки города. – Вот.

Лицо у Бизоньози было узкое и какое-то желтушное. Отец как-то рассказал сыну, что здоровье у главы ремесленников весьма слабое – проблемы с печенью. И все же его голубые глаза всегда выражали острый ум, что придавало жизненной силы его хрупкому облику.

– Подсаживайся к нам, и давайте взглянем все вместе, что ты нам принес, – обратился он к Хуберту, протягивая над столом руку.

Ошарашенный Хуберт взглянул на отца. Парень далеко не в первый раз выполнял подобные поручения, однако впервые Бизоньози велел ему остаться. Отец слегка кивнул, и мальчик сел рядом с ним, перед столом. Оба молча наблюдали за тем, как Бизоньози читает приложенное письмо.

– От семьи Костка, – сообщил он с явным неудовольствием, после чего сложил письмо пополам и подвинул его в сторону, взявшись за сверток. Раскрыв его, он извлек изящную пудреницу, явно принадлежность дамской туалетной комнаты. – Они, верно, думают, что мы не в силах найти себе более увлекательного занятия, чем влезать в их дурацкие семейные ссоры.

– И что там случилось на этот раз? – поинтересовался Виктор.

– Старик Костка подозревает, что ребенок, которого носит его невестка, бастард. Он сомневается в том, что сын способен зачать, и опасается, что кто-нибудь из домашней прислуги оказал невестке в этом содействие. Желает, чтобы мы выяснили, верны ли его подозрения.

Хуберт едва удержался от улыбки, испытав облегчение от того, что за тем свертком, который он был вынужден передать, не стоит ничего зверски жестокого. Маленькие драмы богачей всегда казались ему довольно абсурдными.

Отец громко расхохотался – его явно слегка отпустило, и теперь он не казался таким напряженным, как раньше.

– Не вижу здесь проблемы, – пошутил он. – Мужчина не способен к деторождению, оказывается поддержка со стороны постельничего, женщина против ничего не имеет – все в выигрыше!

Бизоньози тоже улыбнулся. Хуберт уже давно перестал идеализировать этого человека, несмотря на восхищение, которое неизменно испытывал к нему отец. Став старше, он понял, что власть его распространяется далеко за пределы стекольной фабрики; что этот человек – очень опасный тип, с которым связаны и другие столь же опасные люди; что почти все его жесты показной щедрости заключают в себе собственную его выгоду в средней или дальней перспективе и что когда кто-то вступал с ним в контакт через посредника, как, например, с помощью лавки матери, то с добрыми намерениями связано это отнюдь не было. Тем не менее, как и вся молодежь в Карловых Варах, Хуберт вырос в тени Бизоньози. Трудно было не почувствовать на себе лучей власти, исходивших от него, да и сама мысль о том, что отец, несмотря ни на что, умел заставить его улыбнуться, вызвала в нем чувство, похожее на гордость.

Бизоньози с явным неудовольствием рассматривал пудреницу, так и сяк крутя ее в своих костлявых пальцах, а потом без малейшего интереса бросил ее на стол.

– Когда я прошу, чтобы прилагали к своим петициям некий подарочек сентиментального свойства, то имею в виду нечто более интересное, чем это, – посетовал он. – Ведь эта вещица старику Костке даже не принадлежит, если, конечно, он на девятом десятке не начал пудрить себе нос.

– Пудреница, должно быть, принадлежала его покойной супруге, – не без робости, однако все же решился вступить в разговор Хуберт. Ему было известно, что господин Костка недавно овдовел, и у него были основания полагать, что жену тот любил. Ему частенько приходилось видеть, как супруги рука об руку прогуливаются по центру города. – Конечно, он дорожит ею как памятью.

Бизоньози выгнул бровь и очень довольно улыбнулся. И тогда Хуберт понял, что это была всего лишь проверка, поскольку тот и сам прекрасно знает, что пудреница – память о покойной жене.

– А ты парень сообразительный, Хуберт Елинек, – тихо проговорил он. – Ты у нас далеко пойдешь.

Хуберт покраснел, сам не понимая, с какой стати: от злости или стыда. Не нужно было открывать ему рот. Незачем было пытаться произвести впечатление на человека, которого он сам в глубине души презирал. И он готов был поклясться, что отцу за него тоже неловко – тот заерзал на стуле. Именно в эту секунду Бизоньози обратился к нему:

– Я понятия не имею, кто отец этого ребенка – прислуга или молодой Костка, но кое-что интересное об этой семейке я знаю: в их доме у меня есть свой человек, информатор. Судя по всему, сын и невестка задумали от старика Костки избавиться, стремясь получить его бизнес в наследство раньше, чем их вконец разорит его недавно приобретенное пристрастие к игре и выпивке. Полагаю, не нам их винить. Старик умом тронулся с тех пор, как овдовел.

Хуберт, растерявшись, старался поймать взгляд отца, однако отец бесстрашно смотрел на босса.

– Задумали убить одного из представителей Великих семейств? – испуганно спросил Хуберт, не дождавшись ответной реакции отца.

Бизоньози только пожал плечами, словно смерть человека была чем-то ни в коей степени его не волновавшим.

– Виктор, зайди на днях в дом к счастливым супругам и намекни им, что мы в курсе их тайных намерений. И предложи нашу помощь. Хотя, надо сказать, мне не очень хочется пачкать на этот раз руки: не стоит из-за них рисковать… Полагаю, что мы можем просто предоставить им некоторые сведения о том, как можно самым незаметным образом убрать человека. – Он произнес это так легко, что Хуберту целую секунду казалось, что от него ускользает суть разговора. – Сделай так, чтобы они решили, что мы на их стороне, но в то же время дай ясно понять, что в наших силах разоблачить их в любой момент. Нам нужно будет держать их в руках, когда они унаследуют бизнес покойного батюшки.

Виктор Елинек набрал в грудь воздух и заговорил. Негромко и таким тоном, будто просто отвечает на малозначительный вопрос, однако Хуберт заметил, что руки отца, крепко-накрепко вцепившиеся в подлокотники кресла, слегка дрожат.

– Может, стоит старика предупредить, поставить его в известность о том, что происходит? Ведь это он, в конце-то концов, обратился к нам за помощью.

– И когда ты только запомнишь, дорогой друг, что ставить нужно всегда на ту лошадь, что придет первой? Старику Костке настал конец, когда он после смерти жены погрузился в горе, как в омут, и дела его покатились под горку. Теперь он для нас вовсе никакой не союзник. Немного везения – и нам весьма пригодится новый наследник.

Виктор Елинек больше ничего не сказал. Хуберт взглянул на хмурое лицо отца, и у него появилось подозрение, что тот уже не раз вел подобного рода разговоры с боссом. Бизоньози легким жестом руки дал понять, что они свободны, и оба покинули кабинет.

– Иди отсюда, – холодным тоном велел ему отец, когда они остались наедине. – И матери – ни слова о том, что здесь слышал.

Хуберт повиновался. Он быстрым шагом покинул территорию фабрики, едва ли замечая хоть что-то вокруг себя. Первый раз в жизни не порадовался он столпотворению нарядной публики на центральных улицах города и не остановился послушать уличных музыкантов. Он брел, опустив голову, и темные взъерошенные волосы падали на лоб и закрывали глаза. Сердце гулко стучало в груди, подступала тошнота. Он всегда знал, что Бизоньози – преступник, но все же ему и в голову не приходило, что тот может так далеко зайти, причем с такой холодной расчетливостью.

«Мне не очень хочется пачкать на этот раз руки: не стоит из-за них рисковать».

«На этот раз».

У Хуберта даже духу не хватало подумать о других разах. И тем более подумать о своем отце. Отец, его отец позволит умереть ни в чем не повинному человеку только для того, чтобы Бизоньози получил какую-то выгоду и еще больше укрепил бы свой контроль над городом.

«А ты парень сообразительный, Хуберт Елинек. Ты у нас далеко пойдешь».

Хуберту пришлось на секунду остановиться – его рвало.

– Все ли с тобой в порядке, мальчик?

Когда стало чуть легче, Хуберт поднял голову. Глаза его все еще были полны слез от позывов рвоты, а волосы прилипли к потному лбу, так что он не сразу разглядел человека, который стоял перед ним. Мужчина лет сорока, может чуть больше, с азиатскими чертами лица, массивной челюстью и приятным лицом. Одет он был в костюм-тройку, на голове – шляпа.

– Мне уже лучше, спасибо, – ответил Хуберт, стараясь восстановить дыхание.

Мужчина доброжелательно улыбнулся и протянул свой носовой платок.

– Вот, бери, оботрись немного.

Пока человек приближался к Хуберту, тот успел заметить, что незнакомец немного хромает и опирается о трость. По-чешски он говорил свободно.

– Большое спасибо, – повторил Хуберт слабым голосом, принимая помощь. Носовой платок был дорогим, даже лучшего качества, чем тот, в который господин Костка завернул пудреницу своей супруги. Стоило ему об этом вспомнить, как он почувствовал, что у него подгибаются ноги. Он попытался сконцентрировать свое внимание на человеке перед ним. – Я его постираю и вам верну. Скажите только, пожалуйста, где вы остановились. Я оставлю платок на стойке на ваше имя.

Незнакомец снова тепло улыбнулся.

– Не стоит беспокоиться, оставь его у себя.

Он не назвал своего имени и не сказал, где остановился. Просто пошел прочь, вниз по улице, к толпе, прихрамывая и беззаботно напевая мелодию песенки, которую исполняли на главной площади музыканты.

Хуберт остался на месте, в растерянности глядя ему вслед, по-прежнему чувствуя вкус желчи во рту и ощущая, как беспорядочно колотится в груди сердце. Он и понятия не имел, что какое-то время назад была пройдена точка невозврата и случилось это в том самом кабинете над цехами стекольной фабрики. Хуберт не сознавал, что он только что познакомился с мастером Вэй Луном – человеком, который спасет ему жизнь.

X

К своему крайнему неудовольствию, Эмма вынуждена была признать, что при общении с Шаожанем ее охватывало некое напряжение и оно оказывалось более интенсивным, чем рядом с Джонатаном Поулом или любым из прежних ее лондонских приятелей.

При этом было никак нельзя сказать, что он прилагал какие-то усилия для достижения данного эффекта. Вел он себя достаточно дружелюбно, а к Джонатану, судя по всему, относился со всей душой. Да и Джонатану с Шаожанем, если поглядеть на них со стороны, было вполне комфортно и спокойно. Эмму же в Шаожане тревожило прежде всего то, что он передвигался по улицам Шанхая с видом человека, который в этом городе вырос и был хорошо знаком с его скрытыми закоулками. А она первый раз в жизни чувствовала себя совершенно потерянной и завороженной всем тем новым, что видела вокруг себя.

Это место было не ее Лондоном, все секреты и потайные тропы которого Эмма знала наизусть, – здесь эти познания оказались совершенно бесполезны. Тут ей потребуется немало времени, чтобы почувствовать себя в своей тарелке, – могут уйти годы. Пока же она полностью зависела от Шаожаня и вынуждена была верить, что он приведет ее именно туда, куда нужно, и это заставляло ее ощущать уязвимость.

Втроем они вышли за пределы Международного поселения, после чего довольно долго двигались по тем улицам, которыми вчера вечером Эмма любовалась из окошка кареты. Пешая прогулка оказалась еще интереснее. Шанхай был городом спокойным – особенно за пределами Поселения, – а еще городом морским, с климатом более теплым, чем лондонский. Здесь все еще можно было услышать кое-где английскую речь, но все же в основном звучал шанхайский говор или какое-нибудь иное местное наречие. На улице, по которой они сейчас шли, по обе стороны расположились торговые ряды под открытым небом: резко пахло сушеной рыбой и чем-то жареным, и от этих запахов разыгрался аппетит, хотя утром она довольно плотно позавтракала. Впрочем, «плотно» – это еще мягко сказано: откровенно говоря, она и сама бы не поверила, что в нее столько влезет.

Когда они проходили мимо торговых рядов, Джонатан ради безопасности схватил за руку Шаожаня. Эмме вспомнились его признания прошлой ночи: в толпе он всегда нервничает. Шаожань хохотнул, почувствовав на себе пальцы мальчика, но вырываться не стал.

– Из-за тебя мы точь-в-точь пожилая супружеская пара: только вышли на улицу, а ты за меня уже эдаким способом цепляешься.

– Глупости, – тихо проговорил Джонатан, еще сильнее сжимая пальцы. – Многие гуляют руку об руку.

– Многие женатые пары, разумеется, – поддел его Шаожань.

Эмма изобразила улыбку, приблизилась к Джонатану и предложила свою руку.

– Можешь и меня взять под руку.

На лице Джонатана расцвела ослепительная улыбка, и свободной рукой он ухватился за Эмму.

– Шикарно, – ворчал под нос Шаожань, когда они пробивали себе в толкучке дорогу, держась под руку втроем. – Теперь все это выглядит еще безумнее.

Эмма его не слушала, она внимательно изучала прилавок со сладостями. На сковородке, установленной над печью, торговка обжаривала маленькие мягкие шарики, а потом нанизывала их на деревянные палочки по три штучки. Густой соблазнительный аромат щекотал ей ноздри. Как-то раз в Лондоне Эмма предложила своему приятелю Виггинсу соревнование: кто из них двоих быстрее сможет стянуть у торговки такое лакомство, да так, чтобы она ничего не заметила. Дело кончилось тем, что каждый съел порцию шашлычка в укромном заднем дворике. Но здесь, рядом с наследником отеля «Белгравия» и одним из самых верных служащих этого отеля, ей оставалось только смириться и шагать дальше.

– С тобой все в порядке? – спросил ее Шаожань, чуть не свернув себе шею в попытке взглянуть на нее поверх золотистых волос Джонатана. – Хочешь сладенького попробовать? У меня есть немного денег.

– Нет, ничего, не стоит беспокойства, – отозвалась Эмма, устыдившись очевидности своего желания.

– Для тебя же здесь все совсем еще новое, – вступил в разговор Джонатан, по-прежнему напрягаясь в толпе покупателей. – Мы можем остановиться где хочешь, ничего страшного.

– Если хотите, то после того, как навестим мастера Вэя, можно будет прогуляться по центру города, – предложил Шаожань. – Маргарет так и так рассердится, не найдя меня на рабочем месте, так что не важно, когда я вернусь: на пару часов раньше или позже.

Эмма засмеялась. Шаожань был облачен в безукоризненную форму службы регистрации отеля «Белгравия» – бело-синюю, с рядом золоченых пуговиц через всю грудь. Они с Джонатаном явились к ней в кухню «дома» на верхнем этаже с вопросом: не хочет ли она отправиться с ними навестить одного приболевшего друга, который живет за пределами Международного поселения. Долго раздумывать Эмма не стала.

К тому же Элис в то утро пребывала в самом благостном расположении духа и позволила ей беспрепятственно отправиться на эту прогулку.

– Потом можно будет пойти в парк, который за отелем, – подсказал Джонатан.

– Ты все время хочешь только туда, – отозвался позабавленный этим предложением Шаожань. – Но мне кажется, что навряд ли Эмме понравится перспектива провести день в парке. Ей наверняка больше захочется пройтись по храмам или по рынкам, увидеть что-то такое, чего не увидишь в Лондоне.

– Я с удовольствием пойду в парк, если Джонатан предпочитает его, – сказала Эмма.

Этот парк она уже видела из окна своей комнаты. Шаожань не врал: в нем не было ничего примечательного, он ничем не отличался от любого лондонского парка средних размеров. И все же он напомнил Эмме о долгих часах, проведенных ею в Риджентс-парке в компании юных сыщиков с Бейкер-стрит, где они собирались все вместе и раскладывали по полочкам то, что им удалось разузнать, прежде чем отправиться с докладом к детективу.

Кроме того, она подозревала, что после довольно долгой утренней прогулки по многолюдному городу, где то и дело приходится уворачиваться от встречных на тротуарах, Джонатан, разумеется, захочет провести время в более спокойном месте.

И как раз в тот момент, когда они пришли уже к согласию относительно парка, в суете рыночной толпы Эмма вдруг увидела знакомое лицо. На миг часть ее мозга, не в полной мере осознавшая, что она не в Лондоне, не дала ей удивиться тому обстоятельству, что чье-то лицо показалось ей знакомым в Шанхае. Сообразив, что никого знакомого здесь у нее быть просто не может, она резко остановилась.

Двое ее спутников в замешательстве взглянули на нее.

– Что случилось?

– Тот человек, возле прилавка с алкоголем… Я вчера его видела.

– Мужчину в черном пальто? – переспросил Джонатан.

«Похоже, это все-таки он», – раздумывала Эмма. Сейчас этот человек выглядел совсем не так, как в тот первый и единственный раз, когда она его видела. А видела она его не далее как вчера, хотя ей и казалось, что прошло уже гораздо больше времени с тех пор, как пароход, на борту которого они с сестрой прибыли в Китай, бросил якорь в порту. Это был человек, попавший под их экипаж. Тот самый, что мучился болью от вывиха плеча. Вчера он был в невзрачной одежде фабричного рабочего. Теперь же этот мужчина был дочиста выбрит и в хорошем пальто, а на голове его красовалась новенькая черная шляпа. И он заинтересованно разглядывал бутылки со спиртным. После чего потянулся левой рукой к одной из них, желая поближе ее рассмотреть.

Эмма фыркнула. Так она и знала. Конечно же, она не собиралась ставить под сомнение искусность шанхайских лекарей, однако обладала достаточными знаниями по поводу травм плечевого сустава, чтобы понимать, что менее чем через сутки после вправления вывиха человек никак не может с такой свободой пользоваться больной рукой. Ее подруга Зои как-то раз заработала подобный вывих, когда полицейские заломили ей руку за спину, – она целую неделю ходила с перевязью.

– Он – мошенник, – понизив голос, сказала она своим спутникам. – Только вчера я собственными глазами видела, как он развел гостиничного извозчика. Заставил поверить в то, что тот его сбил и покалечил, ну и вынудил беднягу отдать ему все свои деньги.

Теперь Эмма была уже совершенно уверена, что тот молодой китаец, который якобы повел пострадавшего к своему доктору, был его сообщником. На нее накатила волна ярости. Извозчик отдал ему двухнедельное жалованье! Даже у нее, человека с несколько более пластичными этическими принципами, чем у большинства людей, имелись границы: самой ей никогда бы в жизни не пришло в голову лишить честного труженика всех средств к существованию.

Эмма перевела взгляд на парней, не слишком хорошо понимая, чего ей от них ожидать. Будь она сейчас со своими лондонскими друзьями, долгих объяснений бы не потребовалось: они бы сразу ей поверили, а вот Джонатан и Шаожань казались совсем другими. Оба были прилежными юношами, которым, конечно же, никогда не приходилось иметь дело с такими пройдохами, как этот тип. Она почти ожидала услышать сомнение в их комментариях: «Ты уверена?», «Может, он просто очень похож», «Но ведь может оказаться, что он и вправду пострадал, а теперь ему намного лучше».

И все же Шаожань глядел на этого типа с прищуром, в глубокой задумчивости. Джонатан тоже казался заинтригованным. Его бледные щеки порозовели от волнения.

– Думаешь, у него был сообщник? – спросил Шаожань. – Я имею в виду, чтобы разыграть извозчика. Был у него помощник? Мошенники чаще всего работают в паре.

Удивленная Эмма улыбнулась. Это были ровно те вопросы, которые мог бы задать ей любой из ее прежних друзей. Похоже, у нее сложилось предвзятое отношение к этим ребятам. В эту секунду англичанин протягивал продавцу монету, а тот вручал ему бутылку.

– Да, был! Молодой человек, по виду – уроженец Шанхая. Сказал, что служит ассистентом врача.

Шаожань кивнул.

– Думаю, и сейчас напарник использует его как наживку. И вот-вот приступит к обману этих торговцев.

Слова Шаожаня застигли Эмму врасплох, она вновь сфокусировала внимание на том же человеке и прилавке с алкоголем. Торговец, судя по всему, объяснялся по-английски с бóльшим затруднением, чем все китайцы, с которыми Эмма познакомилась в пределах Поселения, однако взаимное понимание, кажется, было достигнуто. Его собеседник, мошенник, время от времени вставлял в разговор с торговцем фразы на шанхайском наречии. Несмотря на это, Эмма смогла уловить смысл разговора.

– Извините, дружище, но, сдается мне, вы не совсем верно дали мне сдачу, – говорил англичанин, разглядывая возвращенные ему монетки. – Здесь меньше, чем должно было бы быть.

Продавец в смущении разглядывал деньги на протянутой к нему ладони.

– Это сдача с монеты в десять пенсов.

Уголки губ мужчины расползлись в снисходительной улыбке.

– Да, но я-то вам заплатил монетой достоинством в пять гиней. А одна гинея стоит намного больше, чем пенс. – Тон его был таким елейным, что Эмму охватило внезапное отвращение. Теперь он разительно отличался от получившего травму скромного рабочего, что хныкал вчера на мостовой Нанкин-роуд. – Вы, по-видимому, не привыкли иметь дело с фунтами стерлингов. Сожалею, что у меня нет под рукой местной валюты, но мне сказали, что этот рынок уже адаптирован к… – Он, казалось, какое-то время размышлял, как лучше закончить начатую фразу. – К новой ситуации в городе, – договорил мужчина с улыбкой, явно дававшей понять, что первоначально он намеревался закончить свою фразу по-другому. – Так что я предполагал, что здесь принимают к оплате любые иностранные деньги.

– Да, он прекрасно адаптировался к «новой ситуации в городе», чертов кретин, ему просто не оставили другого выбора, – тихонько проговорил Шаожань. Создавалось впечатление, что его в гораздо большей степени возмутило последнее замечание, чем само надувательство. – И вовсе не требуется быть гением, чтобы научиться обращаться с английскими монетами, каким бы идиотским образом они друг другу ни соответствовали.

– Да забудь ты о нем, – сказал Джонатан примирительно. – Он всего лишь хочет вывести из себя торговца, чтобы задурить тому голову.

Эмма чувствовала, что от нее что-то ускользает.

– Как думаете, что он задумал? – спросила она.

Джонатан собрался ответить, но в эту секунду другой торговец, на вид хозяин торговой точки, приблизился к двум спорщикам.

– Мистер, обычно с нами не расплачиваются монетами в пять гиней, – попытался он воззвать к голосу разума. – Это довольно большие деньги, такие случаи мы запоминаем…

– Точно так! – поддержал его первый торговец. – За сегодня было только два клиента, которые заплатили такие суммы, и каждый из них унес по целому ящику вина.

Эмма начинала понимать, в чем суть обмана.

– Бьюсь об заклад, что один из этих клиентов был тот же самый, кто вчера изображал ассистента врача…

– Боюсь, что так и было, – ответил Шаожань, с презрением глядя на английского джентльмена. – А сейчас мы станем свидетелями финального трюка.

– Уверяю вас, что я расплатился за товар монетой в пять гиней, – настаивал он. – Проверьте кассу. Я прекрасно помню эту монету: вчера я уронил ее в банку с ваксой, так что краешек ее теперь испачкан. Отчистить монету полностью я не смог.

Второй торговец, похожий на владельца прилавка, устало вздохнул и достал металлическую коробку с деньгами. Он принялся проверять ее содержимое, и вдруг выражение его лица изменилось. Он вынул монету в пять гиней, и Эмма, хотя и стояла слишком далеко, чтобы быть вполне уверенной в результате, все же углядела, что на краю монеты чернела вакса. Первый продавец выглядел не менее смущенным, чем его хозяин. Тот сказал своему коллеге несколько слов на шанхайском наречии, которых Эмма не поняла, однако Шаожань и Джонатан, услышав их, обменялись удрученными взглядами.

– Вот они и угодили в ловушку, – сообщил ей Шаожань, пока продавцы приносили свои извинения джентльмену и увеличивали сдачу на сумму, на которую он не имел никакого права.

– Мы должны им сказать, – вступился Джонатан. – Объяснить, что у него есть сообщник и что именно он и расплатился испачканной монетой.

Шаожань кивнул и собрался уже отправиться к прилавку с алкогольными напитками, когда Эмма его остановила.

– Они нам не поверят, – сказала она. – Послушайте меня, я-то знаю, как это работает. Они никогда не поверят таким, как мы, мы слишком молодые. А он – джентльмен или им прикидывается. Он все равно будет стоять на своем и выйдет победителем, а мы просто потеряем шанс подойти к нему поближе.

– А для чего тебе понадобилось подходить к нему? – спросил заинтригованный Джонатан.

Англичанин с весьма довольным видом удалялся от прилавка с алкоголем. Все монетки, полученные со сдачи, он ссыпал в маленький кошелек, который Эмма тут же узнала: тот самый матерчатый мешочек, что отдал ему вчера извозчик, мешочек с его двухнедельным жалованьем. Англичанин положил его во внутренний карман пиджака, и Эмму кольнуло знакомое чувство предвкушения. Для преступника он, на ее взгляд, слишком неосмотрительно относился к месту хранения денег. Все будет гораздо легче, чем она могла себе представить.

– Я могу вернуть все, – объявила Эмма. – И то, что он вчера выманил у гостиничного извозчика, и монеты этих торговцев. Просто выкраду у него кошелек с деньгами, и все дела.

Шаожань и Джонатан глядели на нее во все глаза – изумленные, чуть шокированные. Эмма в них не ошиблась: это были хорошие парни. Несмотря на то что по каким-то неведомым ей причинам эти двое, судя по всему, довольно хорошо разбирались с теоретической стороной деятельности мошенников, было вполне очевидно, что они никак не рассчитывали на то, что и Эмма имеет подобные навыки.

– Ты уверена? – спросил ее Шаожань, хотя если здесь и был кто-то, кто уж точно ни в чем не был уверен, так это он. – Думаешь, у тебя получится?

Если бы на месте Шаожаня оказался Виггинс или кто-то другой из ее лондонских приятелей, Эмма ослепила бы его улыбкой превосходства. Однако темные глаза юноши блистали чем-то таким, разгадать чего она не могла, и Эмма не решилась форсировать события.

– Да, думаю, что получится. Подождете меня здесь?

– Я могу дать извозчику ту сумму, которой его лишили, и могу заплатить пять гиней этим торговцам, – подал голос побледневший Джонатан. – Тебе вовсе не нужно так рисковать.

– Да нет никакого риска. – Риск действительно не превышал привычного ей, которому она подвергалась каждый божий день своей жизни. – Ждите меня здесь, ладно?

Ребята и рта не успели раскрыть, как она уже затерялась среди пешеходов на многолюдной улице, поспешив за англичанином, который вдали почти пропал из виду. Эмма шла за ним несколько минут. Лучше не вступать с ним в контакт вблизи прилавка с алкоголем. Чем больше он поверит в то, что у него в очередной раз все получилось, тем лучше. В какой-то момент у нее создалось впечатление, что он собирается свернуть на одну из боковых улиц, где меньше людей, так что Эмма решила действовать. Тихая улица никак не поможет осуществить задуманное. А вот внешние помехи рассеивают внимание и существенно облегчают решение поставленной задачи.

Этому трюку ее научила подруга Мерседес. Единственное, что ей понадобится, так это придумать какое-нибудь имя. И Эмма выбрала первое, пришедшее на ум в ту секунду: имя одного из сыщиков Скотланд-Ярда, которого она знала с детства и из-за которого неоднократно сталкивалась с проблемами.

– Извините, мистер! – крикнула она. – Мистер Лестрейд!

Английский джентльмен продолжал шагать, не обращая на ее зов никакого внимания. Эмма догнала его и схватила за рукав.

– Мистер Лестрейд! – повторила Эмма, дергая мужчину за руку. Застигнутый врасплох, он обернулся, а она чуть отступила назад, но не отпустила его. – Ой, извините, я обозналась, спутала вас с одним человеком из моего отеля.

Мужчина обвел ее встревоженным взглядом.

– Боюсь, что это не я.

– У мистера Лестрейда почти точно такое же пальто, как у вас, – с напускной наивностью продолжила Эмма. И провела кончиками пальцев по отвороту воротника, будто оценивая качество ткани. – Надо же, почти такое же красивое, как у него. – В этот момент за ее спиной пробегали двое мальчишек. Эмма сделала вид, что один из них толкнул ее, и упала прямо на этого господина, который тут же отступил на шаг. Но все это время пальцы Эммы сжимали отворот воротника его пальто. – Прошу прощения! – произнесла она, прежде чем отойти от него. – Я вас не ушибла?

Господин недовольно фыркнул, словно не считал нужным тратить слова на глупую и неуклюжую девчонку, и пошел своей дорогой в направлении ближайшего переулка. Эмма триумфально улыбнулась, не сводя глаз с его спины. Потом услышала позади себя торопливые шаги. Обернувшись, она увидела Шаожаня и Джонатана: оба глядели на нее широко открытыми глазами. Очевидно, они не выполнили ее просьбу – дожидаться возле прилавка с алкогольными напитками.

– А я и не заметил, когда ты вытащила кошелек, – восхищенно произнес Джонатан, – хотя знал, что это должно было произойти.

Шаожань же взирал на нее с высоко поднятой бровью.

– Ну и хороша же ты! – осторожно проговорил он. При этом было не очень понятно, комплимент это или порицание.

– Да, спасибо, – поспешила ответить Эмма. – Он скоро заметит пропажу, так что смываемся отсюда, и побыстрее. – И она бросила кошелек Джонатану, который поймал его на лету. – Извозчик говорит с ирландским акцентом, и у него рыжая борода. Имени своего он нам не назвал. Часть денег они, скорей всего, уже потратили, но все, что осталось, – его.

– Я знаю его. И возмещу недостающее, – сказал Джонатан. Он открыл кошелек, порылся в нем и вынул несколько монеток. – А пока что давайте вернемся и отдадим эти деньги торговцам.

Эмма его почти не слышала, чувствуя себя на седьмом небе. Ей так этого не хватало. Свободно ходить по улицам города после такого долгого плавания по морю. Видеть людей. Действовать, не слишком задумываясь о последствиях. Добиваться поставленной цели.

Самое главное – добиваться цели.

Она улыбнулась обоим парням. Это нужно было отметить.

– А знаете что? Теперь мне и вправду хочется попробовать сладкие шашлычки, мимо которых мы проходили.

XI

Шаожань купил каждому по паре сладких шашлычков. Троица расправлялась с угощением на ходу, двигаясь к своей цели по переулкам, отходившим от центральной торговой улицы с рынком. По обе стороны мостовой стояли деревянные дома – довольно простые, с загнутыми вверх карнизами, к которым Эмма начинала уже привыкать.

– Откуда вы столько всего знаете о мошенниках? – спросила она, слизывая сладкий сироп, стекавший по пальцам. И бросила палочку от последнего шашлыка в мусорную тележку, встретившуюся по пути. – Вы ведь оба сразу поняли, что должен быть сообщник и что монета была меченой.

– О таких вещах нам обычно рассказывает мастер Вэй, чтобы мы сами на такие удочки не попадались, – сказал Шаожань.

– Он знает невероятное количество подобных трюков, – прибавил Джонатан. Теперь, когда они отошли от людского водоворота и шагали по узкой улочке, Джонатан вроде бы расслабился.

– Тот самый человек, к которому мы идем? – поинтересовалась Эмма с нотками удивления в голосе.

Они прошли еще немного вперед по мощеной улице, довольно круто поднимавшейся в горку. Дойдя до конца, ребята остановились возле дома, состояние крыльца которого свидетельствовало о самой тщательной заботе о нем. Возле входа стояла скамеечка, тоже деревянная, и несколько железных вазонов с ароматическими травами. Сама дверь была обтянута белой тканью с красными китайскими иероглифами. Какие-то символы. Ей вспомнились слова Джонатана о некоем мастере Вэе. Кажется, он страдал недугом. Скорее всего, подумала Эмма, эти иероглифы означали что-то вроде пожелания здоровья или долголетия.

– Стало быть, ты живешь здесь, – сказала Эмма, обращаясь к Шаожаню. По дороге ей рассказали, что мастер Вэй взял Шаожаня к себе, когда тот был совсем еще маленьким. Своей нынешней работой в отеле «Белгравия» он тоже в конечном счете был обязан ему: Хуберт Чех и мастер Вэй являлись, судя по всему, давними и близкими друзьями, так что именно Хуберт и устроил парня на работу.

– В доме сейчас небольшой кавардак, – предупредил их Шаожань. – Сегодня утром у меня не было времени на уборку, а мастер Вэй в последние дни почти не встает.

Но на самом деле все внутри выглядело вполне прилично. Возможно, кое-что находилось и не на своем законном месте, как, например, пустая пиала из-под супа, оставленная на низеньком столике в гостиной, или пара скомканных предметов одежды в углу, где они дожидались стирки, но в общем и целом создавалось впечатление, что Шаожань неплохо справляется с уходом за мастером Вэем.

Едва переступив порог, они оказались в комнате с очень любопытным интерьером. Как будто кто-то совместил внутреннее убранство любого европейского дома с тем, что, по мнению Эммы, было традиционным стилем китайского жилища. Черно-красные лакированные предметы мебели, усеянные восточными узорами, соседствовали с большим темно-зеленым креслом с подлокотниками, которое вполне оказалось бы уместным в доме 221Б по Бейкер-стрит.

Может, именно из-за кресла Эмму внезапно накрыло ощущение чего-то хорошо знакомого. В этом доме было нечто такое, что она никогда не сочла бы для себя новым и странным. Однако она не сразу поняла, что именно это было. Шаожань встал к жаровне, раздул в ней угли и пригласил всех садиться, а сам пошел проверить, спит ли мастер Вэй или бодрствует. И тогда Эмму словно осенило: тем, что казалось ей столь знакомым в этом доме, был запах. Приятная смесь древних книг, деревянной мебели и светлого трубочного табака. Эмма всегда отличалась великолепной способностью различать запахи. Кем бы ни оказался этот мастер Вэй, одно ей стало ясно: он курит табак того же сорта, что и Шерлок Холмс.

И это осознание, вкупе с тем небольшим приключением, которое они пережили втроем несколько минут назад, неожиданно окутало ее плотным туманом ностальгии. Недолговечное чувство эйфории, охватившее ее после того, как она смогла помешать мошеннику выйти сухим из воды, уже развеялось, от него оставалось только горькое послевкусие утраты и одиночества. Как только Шаожань исчез за одной из дверей гостиной, Джонатан подошел к ней, да так тихо, что Эмма его не заметила.

– С тобой все хорошо? – На его красивом лице отразилось легкое беспокойство.

– Да, все хорошо, – выдавила из себя Эмма, сопровождая свои слова натянутой улыбкой. – Пройдет. Просто порой мне трудно поверить, что моя лондонская жизнь, вся моя жизнь, закончилась.

Джонатан не произнес ни одной из лишенных всякого смысла фраз для успокоения Эммы, ничего похожего на «Шанхай станет новым началом». Он просто осторожно коснулся руки Эммы. И она сильно сжала ее, ощутив комок в горле.

В эту секунду в комнате вновь появился Шаожань, а вместе с ним – пожилой человек.

– Вэй-лаоши! – тепло произнес Джонатан, бросаясь к обоим.

Мастер Вэй выглядел лет на шестьдесят, хотя нельзя было исключать и того, что на самом деле он был моложе, но из-за болезни состарился преждевременно. Одной рукой он опирался на плечо Шаожаня, второй – на трость. Черты его лица когда-то в прошлом могли считаться довольно приятными, но теперь оно было заостренным и бледным, почти иссохшим. Но как только глаза его увидели Джонатана, на губах появилась искренняя улыбка.

Пока Шаожань вел его к зеленому креслу, Джонатан крутился вокруг мастера и без умолку что-то говорил. Эмма очень удивилась, обнаружив, что на шанхайском диалекте тот говорит не хуже, чем по-английски. Возможно, даже лучше. Хотя этот молодой человек понимал все, что говорили на рынке, Эмме почему-то даже в голову не приходило, что на местном диалекте он общается столь бегло и уверенно. Впрочем, ничего удивительного. В конце концов, Маргарет упомянула, что Джонатан почти всю свою жизнь прожил в Китае, ни разу не посетив Европу.

Мастер Вэй с облегчением опустился в кресло. На нем были серые брюки и короткая легкая туника того же цвета. На коже его Эмма не заметила никаких известных ей признаков болезни: ни сыпи, ни покраснений. Однако стоило ему протянуть руку, чтобы потрепать по волосам Джонатана, опустившегося на колени у его ног, дрожание руки заметно усилилось. «Что-то с мозгом», – с грустью подумала Эмма.

Она осталась на месте, не сводя глаз с беседовавших мужчины и мальчика. Шаожань чуть издали с какой-то горько-сладкой улыбкой тоже смотрел на них. В какой-то момент Эмме показалось, что Джонатан и мастер Вэй почти неосознанно перешли на другой язык, как будто для них было совершенно естественно при общении друг с другом чередовать разные языки. Мягкость слогов шанхайского наречия, к которой она начала привыкать уже на борту судна, сменилась чем-то, имеющим совсем другое звучание: более энергичным, с отчетливыми согласными. «Может, какой-то другой говор», – подумала она. Сестра как-то говорила, что шанхайский – не единственный язык, на котором говорят в дельте реки Янцзы.

Шаожань с осторожностью бросил в сторону Эммы лукавый взгляд и вступил в разговор. На этот раз он заговорил по-английски.

– Мастер, поскольку в нашем обществе находится мисс Эмма Дойл, нам, быть может, стоило бы приложить усилия к тому, чтобы она нас понимала.

Мастер Вэй и Джонатан прервали разговор на том странном наречии, которое Эмме так и не удалось опознать. Джонатан улыбнулся, извиняясь:

– Прости, Эмма, на какое-то время у меня вылетело из головы, что ты здесь.

– Добро пожаловать в Шанхай, дорогая, – приветствовал ее мужчина. – Прошу извинить меня за невежливость и за мой английский: боюсь, что я слишком долго не практиковался в нем должным образом.

Английский его звучал немного шероховато, но оказался вполне приличным.

– Благодарю за возможность посетить вас в этом доме, Вэй-лаоши, – проговорила Эмма, использовав в ответном приветствии то же слово из шанхайского диалекта, которым обращался к учителю Джонатан. Фразу свою она сопроводила еще и легким наклоном головы – она заметила, что так делали некоторые люди на улице.

Мастер Вэй довольно хохотнул, но тут же схватился рукой за бок, словно там отозвалась боль.

– Я гляжу, ты весьма быстро вживаешься в новую среду, девочка, – весело проговорил он. – Шаожань вчера рассказывал о тебе и твоей сестре. Сказал, что ты, на его взгляд, прыткая и очаровательная юная особа, а теперь я и сам вижу, что он не ошибся.

Эмма старательно глядела в противоположную от Шаожаня сторону, в то время как шею и щеки ее заливало жарким румянцем. Это был уже второй человек, которому Шаожань рассказал о ней после их первой встречи.

– Я не говорил «очаровательная», – стал оправдываться Шаожань, немного нервничая.

Джонатан негромко рассмеялся. Мастер Вэй пожал плечами: казалось, что он удовлетворен, хотя по лицу было видно, что подняться с постели ему стоило немалых усилий. Он жестом пригласил Эмму сесть на один из стульев, стоявших перед креслом.

– Придвинь стул поближе, дорогая. Шаожань, мальчик мой, сдается мне, что в кухне у нас заварен чай. Возможно, Джонатану и мисс Дойл хочется чего-нибудь выпить.

– Ага, сию секунду, – ответил парень.

Он взял со столика грязную пиалу и быстро вышел из комнаты. Эмма несколько секунд не отрывала глаз от двери, за которой он исчез. Если Шаожань в отеле «Белгравия» был столь же проворен, как дома, то ее ничуть не удивляло, что Маргарет так не нравилось, когда Хуберт его вечно куда-то посылал.

– Вы бывали в Англии, мастер Вэй? – спросила Эмма после нескольких секунд паузы. – И там выучили язык?

– Бывал, и не раз, когда был помоложе. Челтенхем, Бат, Брайтон… В те времена считалось, что мой недуг имеет отношение к ревматизму и что всякие курорты должны мне помочь. С этой целью я объехал несколько стран, разбросанных по всему миру. Большого прока из всего этого не получилось.

Джонатан обеими руками обхватил покоившуюся на подлокотнике руку мастера Вэя и опустил на них голову.

– Тебе бы лучше переехать в отель, чтобы мы все могли за тобой там ухаживать, – сказал Джонатан. – Ты бы мог занять наш лучший люкс или поселиться вместе с нами наверху. Я могу жить в одной комнате с Хубертом, если будет нужно.

Мастер Вэй ласково ему улыбнулся.

– Мне нравится жить здесь, в доме моих предков. После стольких лет, проведенных вдали от корней, мне бы не хотелось покидать эти стены.

– Я буду приходить к тебе почаще, – пообещал Джонатан. – Раз уж Эмма теперь знает дорогу сюда, Шаожаню даже не нужно будет каждый раз меня провожать, правда же? – И он поднял голову, чтобы взглянуть на нее.

– Да, конечно, – поспешила она с ответом, в то же время мысленно обещая самой себе получше запоминать дорогу на обратном пути. – Без проблем.

– К тому же, – продолжил Джонатан, – мне уже не так страшно уходить далеко от отеля. Отпускает понемногу.

Мастер Вэй кивнул, услышанное ему явно понравилось. Было похоже, что он намеревается что-то сказать, но тут вдруг снова схватился рукой за бок, а лицо его исказилось гримасой боли, явно более интенсивной, чем в прошлый раз.

– Джонатан, не составит ли тебе труда сходить ко мне в кабинет и принести металлическую шкатулку со стола? Придется добавить к чаю кое-чего покрепче.

Джонатан стал уже подниматься, но Эмма положила ему на плечо руку, удерживая его на месте.

– Давайте я схожу, – предложила она, – а заодно спрошу у Шаожаня, не понадобится ли ему моя помощь с чаем.

Она легко могла бы оправдать свой поступок в собственных глазах тем, что ей хочется дать возможность Джонатану и мастеру Вэю побыть наедине. Вероятно, так отчасти и было: конечно же, ей не хотелось навязывать свое присутствие. Однако основным ее мотивом стало другое: выкроить немного времени, чтобы познакомиться с домом и все тут разведать. Старая привычка, крепнущая год от года. Когда Эмма жила в Лондоне, она никогда не знала, где и как попадет в ее руки нужная информация, которая позволит заработать гинею. Любой шанс разнюхать что-нибудь в незнакомом месте должен быть использован, выжат до последней капли.

Она вполне сознавала, что не обнаружит ничего интересного в родовом гнезде старика, где он живет вместе со своим молодым помощником. Она также понимала, что даже если что-нибудь и найдется, то на Бейкер-стрит нет теперь никого, кто оплатит ее услуги. Несмотря на это, она все-таки с интересом разглядывала картины, украшавшие стены узкого коридора. Все они, похоже, были написаны европейскими художниками. Невдалеке слышалось, как снует Шаожань с посудой и чайником. Нос Эммы уловил аромат заваренного зеленого чая. Одна из выходивших в коридор дверей оказалась приоткрыта, в щели виднелся футон со смятым постельным бельем. С другой стороны коридора – кабинет.

Не очень большой, зато светлый. Запах легкого табака стал намного сильнее. Пара стеллажей с книгами и рыжий кот, невозмутимо спавший в кресле возле стола. Кот даже не открыл глаз, когда Эмма подошла к столу взять с него металлическую шкатулку.

Взгляд ее автоматически скользнул по бумагам, лежавшим сверху. Какие-то письма на разных языках: французском, английском и даже с текстами, записанными с использованием незнакомого Эмме алфавита. Вероятно, в последние дни мастер Вэй их перечитывал.

По затылку у нее вдруг поползла струйка холодного пота, несмотря на жаровню с ярко-красными углями и теплую одежду. Письма на английском были написаны почерком, который она хорошо знала.

Их писал Шерлок Холмс.

Мысли закрутились вихрем, и понять, что происходит, она не могла. Была не в силах подыскать логическое объяснение происходящему. К такому Эмма не привыкла: ни делать выводы, ни разгадывать загадки. У нее была привычка подслушивать то, что не предназначалось для чужих ушей, и подмечать детали, которые могли бы остаться незамеченными, но и только. В конце концов, придавал всякой галиматье некий смысл совсем другой человек.

Тот, чьи письма лежали теперь перед ней на письменном столе на другом краю света относительно города, где он жил. И лежали они на столе, принадлежавшем другому человеку, с которым теоретически он вообще не должен был быть знаком. Эмма пробежала глазами одно письмо: датировано 1881 годом, это почти тринадцать лет назад. В те времена Шерлоку было едва за двадцать и он, кажется, еще даже не жил на Бейкер-стрит.

– Все в порядке?

Застигнутая врасплох Эмма обернулась, услышав голос Шаожаня у себя за спиной. Парень стоял в дверях, слегка хмурясь, и пристально смотрел на нее.

– Мне сказали, что ты пошла за шкатулкой с морфином, – прибавил он.

«И уже довольно давно», – послышался ей подтекст его слов.

– Да, извини, не сразу нашла. Вот, – отозвалась Эмма, изо всех сил стараясь произнести это как можно более натурально, и протянула ему металлическую шкатулку.

У нее отлично получалось обманывать взрослых: с самым простодушным видом она запросто вытаскивала кошелек или карманные часы, однако мальчишки, ее ровесники, – совсем другая история. В особенности такой, как Шаожань, ставший свидетелем утреннего трюка, что проделала Эмма без каких бы то ни было затруднений – вытащила из кармана кошелек с деньгами. С ее стороны это была ошибка, не нужно было так скоро демонстрировать им все свои способности. Конечно, проучить этого господина еще как следовало, однако теперь Шаожань ей не совсем доверяет. Он быстро взглянул на беспорядочно лежащие письма на столе за спиной Эммы, после чего его карие глаза снова впились в ее голубые. Если и существовал тот момент, когда она показалась ему симпатичной или даже очаровательной, теперь все указывало на то, что он пересматривает свое первое впечатление.

– Чай остывает, – проговорил он наконец. И вновь показалось, что хотел он сказать что-то другое.

И хотя все только ради нее говорили по-английски, Эмма уже почти не обращала внимания на протекавшую в большой гостиной беседу. Мысли ее бродили где-то очень далеко, и ей отчаянно хотелось оказаться в кругу старых друзей, поведать им о своем открытии. В первую очередь – Зои, Фредди, Виггинсу и Мерседес. А не сидеть здесь с парочкой незнакомцев, о которых ей ровно на секунду этим самым утром подумалось, что они могли бы послужить заменой отсутствующих приятелей. На самом же деле Эмма ровным счетом ничего не знает ни о Джонатане Поуле, ни о Фа Шаожане; ей даже неведомо, можно ли на них положиться.

У мастера Вэя они просидели довольно долго, пока наконец Шаожань не сказал, что приближается обеденное время и ему нужно возвращаться в отель. Джонатан неохотно согласился, что пора уходить, и попрощался с мастером Вэем, обещая скоро вернуться. Первоначальный их план пойти в парк был позабыт, чему Эмма даже обрадовалась, потому что к этой минуте у нее уже возникли другие приоритеты.

Каждый вор, планируя кражу, оказывается перед фундаментальной дилеммой. Он должен решить, может ли он позволить себе такую роскошь – быть раскрытым в тот момент, когда преступление только что произошло, – или же кража должна остаться незамеченной. Последнее достигается с помощью следующего трюка: нужно взять только незначительную часть добычи, как бы ни хотелось забрать все целиком. И пока Джонатан, Шаожань и Эмма шли обратно в отель «Белгравия», задумчивые и молчаливые – каждый по своим собственным, весьма различным, причинам, – Эмма сперва тайком удостоверилась, что то единственное письмо, которое она позаимствовала со стола мастера Вэя, благополучно лежит в ее кармане, и только потом, с несколько натянутой улыбкой, предложила свою руку Джонатану. Ей, конечно, могло и показаться, но она готова была поклясться, что Шаожань несколько долгих секунд внимательно изучал ее исподлобья хмурым взглядом, а потом снова отвел глаза и стал смотреть вперед, себе под ноги.

XII

– Сколько лет живу в Шанхае, а на пляж в воскресенье ни разу еще не ходила, – сказала Маргарет, устраиваясь поудобнее на подстилке, разложенной не песке. – Впрочем, мне все равно не с кем было ходить. Что ж, должна признать, здесь довольно неплохо.

Элис, сидевшая на другой подстилке чуть ближе к кромке воды, обернулась и взглянула на старшую сестру.

– И что тебе кажется таким неплохим? Пляж или компания?

Маргарет усмехнулась.

– Полагаю, что и то и другое.

Элис рассмеялась, и собственный смех показался ей неожиданно юным и беззаботным. Причин быть довольной хватало. Вот уже четыре дня они с сестрой живут в Шанхае. Уже четыре дня они едят лучше, чем когда бы то ни было, спят в мягких кроватях с чистым белоснежным бельем и даже успели получить выплату за свою работу – несложную и необременительную. На данный момент в их обязанности входит уборка комнат верхнего этажа, поддержание порядка в кухне и борьба с пылью на полках, уставленных книгами. Кроме того, в ее жизни появилось кое-что еще, для нее совсем новое, – человек, на которого можно опереться: у нее появилась Маргарет.

И если что-то неожиданно новое и открылось ей в эти четыре дня, так это то, что работает Маргарет не покладая рук. Весь отель целиком и полностью держался на двоих, на ней и Хуберте. Ни один из них не появлялся в «доме» до поздней ночи: днем не застанешь там ни того, ни другого. Поэтому-то Элис решила, что им просто необходимо провести воскресный день вместе, и вытащила на пляж обеих своих сестер.

Маргарет дала себя уговорить, хоть и долго отнекивалась, оправдываясь тем, что обычно работает и по воскресеньям: выверяет рабочие графики смен уборщиц и горничных. Но так как Элис не отступала, Маргарет вызвала одного из гостиничных извозчиков и велела ему отвезти их на ближайший пляж, а через несколько часов приехать за ними.

В это время года было еще прохладно, но утро выдалось довольно приятное: солнечное и тихое. К тому же на пляже кроме них почти никого и не было. Элис расплела косу, и легкий бриз развевал ее длинные волосы. Эмма, сняв туфли и подобрав подол, в задумчивости бродила по мокрому песку у самой воды. Казалось, что там она собирает ракушки, однако Элис ни разу не увидела, чтобы младшая сестренка хоть раз за чем-нибудь да нагнулась.

– Она уже несколько дней какая-то странная, – негромко сказала Элис, повернувшись к Маргарет. – С того дня, когда вернулась из дома этого человека, мастера Вэя.

– Это пройдет, – ответила Маргарет. – Она еще молодая. Даже слишком. Я уж и не помню, как себя чувствуешь в юности.

Элис печально улыбнулась.

– А я даже не уверена, что вообще когда-то чувствовала себя юной.

Маргарет очень серьезно взглянула на нее, и Элис пожалела о сказанном, подумав, что Маргарет могла усмотреть в этом и свою вину. Последующие слова сестры подтвердили ее догадки.

– Мне нужно было предложить тебе переехать ко мне тогда, – сказала та глухо. – Когда вы остались одни.

– В то время ты жила в США, так что это было бы совсем непросто.

– Ну, а сейчас я живу в Китае, а вы – здесь, со мной, – возразила она. – Или же мне следовало по меньшей мере вернуться в Англию и позаботиться о вас. Я ведь твоя старшая сестра, но оставила тебя совсем одну, да еще и с малышкой на руках. Мне, наверное, просто не хотелось в это влезать. Я сама себя убедила, что не мое это дело, не моя проблема…

– Да ладно, давай не будем, – оборвала ее Элис: говорить на эту тему ей не хотелось. Слишком много ночей провела она без сна у кроватки хныкающей малышки, не имея ни малейшего понятия о том, как ее воспитывать, думала о старшей сестре, что живет своей жизнью где-то далеко от нее, и старалась не возненавидеть ее. Она уже так давно поставила на всем этом крест, что погожий денек на пляже вовсе не казался ей самым подходящим моментом, чтобы снова поднимать этот вопрос. – Лучше жить настоящим, здесь и сейчас, ведь так? Не так уж нам было и плохо. К тому же ты появилась в самый нужный момент.

Маргарет подалась немного назад, чтобы внимательно посмотреть на Элис; на лице ее опять появилась перекошенная улыбка, хотя глаза казались потухшими.

– Здесь ты права: приди мое письмо хоть на день позже, ты бы выскочила замуж за этого портного.

Элис округлила глаза от удивления. Она вроде как на эту тему ни слова не говорила ни одной из своих сестер.

– Нет, я отказала ему еще до того, как получила твое письмо, – ответила она. – Можно сказать, как раз перед тем, как его получила.

И ее охватило какое-то странное чувство, пробежавшее по всему телу от одной лишь мысли о том, что бы с ней сталось, ответь она тому человеку согласием. Передумала бы она, вернувшись домой и найдя там письмо Маргарет с предложением работы в Шанхае, или осталась бы верна данному слову? И если второе, то жила бы она сейчас в доме на Кричерч-лейн, в квартире над портняжной мастерской, растила бы детей мужа и надеялась родить своих, а не сидела на песчаном пляже на берегу Тихого океана…

– И не такая уж плохая жизнь могла бы получиться, – сказала Элис рассеянно, скорее самой себе, чем сестре, устремив взгляд на линию горизонта. – И не слишком бы отличалась от жизни нашей матери или матери Эммы, а обе они были по-своему счастливы. Просто я… Не знаю, Мэг, но я бы хотела…

Как закончить фразу, она не знала. К счастью, Маргарет сделала это за нее:

– Чего-нибудь особенного.

Элис повернулась к сестре – посмотреть ей в глаза.

– Я не была уверена в том, что смогу быть этого достойна, – призналась она сестре, – и не стану эгоисткой, если попытаюсь.

Маргарет поднялась и пересела на подстилку рядом с Элис, приобняв ее рукой.

– Отныне у тебя есть полное право быть эгоисткой. Серьезно, даю тебе наказ старшей сестры. Стань, в конце-то концов, эгоисткой, Элис. Ищи это свое «что-то особенное», что бы оно для тебя ни значило.

Элис кивнула, чувствуя, как в горле застрял ком. Вскоре к сестрам подошла Эмма и с театральным вздохом плюхнулась на подстилку, только что освобожденную Маргарет.

– Ну, а с тобой что творится? – весело спросила Маргарет. – Который из двух мальчиков разбил тебе сердце? Джонатан или Шаожань?

Эмма немного приподнялась на локтях и взглянула на них сквозь завесу из прядей, которые высвободились из ее почти полностью развалившегося пучка и падали ей на лицо. Элис придется теперь заняться ее прической, впрочем, как и своей, прежде чем за ними явится извозчик.

– Никакого сердца никто мне не разбивал, – ответила она, покраснев. Элис подумала, что причиной внезапного румянца Эммы служит скорее тот факт, что ее обожаемая мисс Тернер над ней подшучивает, чем сама по себе заявленная тема. – Не в этом дело.

– Ты ж теперь целыми днями от них прячешься, – вступила Элис. – Вроде бы так радовалась, когда вы познакомились, что будет с кем проводить время, а теперь прячешься от обоих, как от чумы.

– Все изменилось. Кроме того, все это время я была занята.

Очевидно, что Эмма не имела ни малейшего желания переходить к подробностям, так что Элис от нее отступилась. Маргарет же с полуулыбкой на лице прилегла на подстилку и закрыла глаза.

– Как хорошо, что ты вытащила меня сегодня на пляж: проветриться на свежем воздухе – как раз то, что мне было нужно. Кроме того, на следующей неделе выкроить время для прогулки точно бы не получилось. К нам прибывают высокие гости, а на днях еще и мистер Поул пожалует.

Эмма широко распахнула глаза от этих слов.

– Приедет отец Джонатана?

Маргарет кивнула.

– Я же вам говорила, что время от времени он сюда наведывается. Займет один из люксов.

– Он что, примет участие в открытии Большого казино? – поинтересовалась Элис.

– Полагаю, что так, – рискнула предположить Маргарет. – Там все будут.

До Элис уже дошли пересуды по поводу грандиозного празднества по случаю открытия через пару недель казино в начале улицы Нанкин-роуд, приготовления к которому шли полным ходом. Туда были приглашены все самые важные люди Международного поселения наряду с многочисленными иностранными дипломатами. Из окна комнаты, которую делили на двоих Элис и Эмма, было прекрасно видно это Большое казино – огромное и пышное здание, украшенное флагами всех государств, представленных в Международном поселении. И уже сейчас в отель приезжали гости, приглашенные на его торжественное открытие.

Клод Ожье и супруги Спенсер, к примеру. Эти трое относились к числу тех высоких гостей, которых только что упоминала Маргарет. Элис увидела их у стойки регистрации, когда они приехали. Она спустилась в тот день вниз, чтобы позаимствовать в прачечной чугунный утюг, потому что если и готова была согласиться на то, что гостиничные службы берут на себя стирку и глажку одежды Джонатана и даже Маргарет и Хуберта, однако решительно отказывалась отдавать в стирку их с Эммой вещи. И как раз в эту секунду у регистраторов на стойке случился небольшой переполох, но стоило входной двери распахнуться, как все они в безукоризненном порядке выстроились на рабочих местах. Элис, не имевшая понятия, куда следует встать ей самой, замерла в уголке, надеясь, что там ее не заметят.

И в холле появилась эта троица, окруженная коридорными с багажом. Клод Ожье был весьма привлекательным молодым человеком лет около двадцати пяти, с резким подбородком, бронзовой кожей и стильной стрижкой на волнистых каштановых волосах. Одет он был безупречно, почти как романный герой-любовник. Однако супруги Спенсер производили еще большее впечатление: Элис никогда не видела кого-то столь же элегантного, как эти двое. Эвелин Спенсер, на вид ровесница Клода, двадцать с хвостиком, – прелестная изящная блондинка. Джейкоб Спенсер был старше ее, но ненамного – ему явно было меньше сорока. Высокого роста, широкоплечий, с величественной осанкой, он носил усы, которые на ком-то другом показались бы несколько старомодными, однако к его лицу приходились как нельзя более кстати. Когда они заговорили, выяснилось, что мистер Спенсер – носитель ярко выраженного американского акцента, а его супруга изъясняется на хорошо знакомом Элис, таком домашнем, британском английском. В речи Клода тоже слышался британский акцент, хотя от Маргарет она позже узнала, что англичанкой была только его мать, сам же он рос и воспитывался во Франции.

– А это правда, что Клод и Эвелин Спенсер были любовниками до ее замужества? – спросила Эмма, лежа на своей подстилке, весьма заинтересовавшись услышанным. – Мне об этом вчера в кухне рассказывали.

Начинало холодать, но ни одна из трех сестер не шевелилась. Элис была более чем уверена, что Маргарет не станет подыгрывать Эмме. Вполне вероятно, что она сочтет непрофессиональным слушать кухонные сплетни о клиентах отеля. Однако энергия Эммы и ее напор показались ей забавными, так что она все же уступила.

– Любовниками? Конечно же нет. С какой бы тогда стати Джейкоб Спенсер так легко и просто согласился на то, чтобы Клод путешествовал с ними, если бы они в прошлом были любовниками? Они – друзья, почти семья: Клод и Эвелин вместе росли. Их матери – близкие подруги, так что Эвелин подолгу жила в Париже.

– Звучит захватывающе, – прошептала Элис. – Ездить в Париж.

– О, поверь мне, – заявила Маргарет. – До того как меня наняли Поулы, я занималась воспитанием двух юных леди и могу засвидетельствовать, что жизнь у них далеко не сахар. Стоит им покинуть чрево матери, как тут же начинается планирование их жизни, причем до мельчайших деталей. Бьюсь об заклад, Эвелин с младых ногтей знала, что выйдет замуж за Джейкоба Спенсера, и готова поставить на то, что она впервые его увидела за пару недель до свадьбы.

– Какой ужас, – прошептала Эмма, глядя в небо.

– Полагаю, что на свете существует немало гораздо более ужасного, чем выйти замуж за американского миллионера, недурного собой и обходительного, – с улыбкой сказала Маргарет. – Пара вещей по меньшей мере.

Эмма расхохоталась, за ней – Элис. И все трое еще довольно долго лежали на пляже, пока не приехал извозчик, чтобы отвезти сестер в отель. День получился замечательным и продолжал быть таким ровно до тех пор, пока они не вернулись и Эмма и Элис не поднялись к себе переодеться. Именно тогда все стало портиться.

– Где же, где? – Эмма перерывала свою постель, поднимая и одеяло, и подушку, разыскивая что-то в простынях. – Черт возьми, куда же оно запропастилось?

– С тобой все в порядке? – спросила Элис, застегивая чистую блузку и решительно не понимая, что происходит.

– Да, вот только… – Сестренка ее явным образом была не в себе: расстегнутое, перепачканное в песке платье, в одной руке – подушка, а другой она в отчаянии вцепилась в собственные волосы. – Элис, мне кажется, нас обокрали.

– Что? Глупостей-то не говори…

– Никакие это не глупости. Кто-то воспользовался нашим отсутствием в течение целого дня, чтобы проникнуть прямо сюда и украсть письмо, которое лежало у меня здесь, под подушкой.

– Письмо? Какое еще письмо?

– Ну, это долгая история. – Эмма жалобно застонала. – Поверить не могу, что я была такой дурой – нужно мне было взять его с собой!

– Эмма, послушай. – Элис попыталась воззвать к голосу разума. – Ну кому бы могло прийти в голову что-то у тебя украсть? В «доме» кроме нас троих живут только два человека: Хуберт и Джонатан. Ты что, и вправду думаешь, что это был один из них?..

– Нет, это были не они, – перебила ее Эмма с пугающим блеском в глазах. – Это сделал Шаожань.

И прежде, чем Элис успела хоть что-нибудь предпринять, чтобы ее успокоить, Эмма выбежала из комнаты – наполовину одетая и злая, словно фурия.

XIII

Шаожаня она нашла за стойкой регистрации, лицом к лицу с аккуратной и ухоженной старушкой, которой он давал консультацию по поводу расположения лучших магазинов одежды Международного поселения, набрасывая на листке бумаги небольшую карту, чтобы той было легче сориентироваться. Дама так и таяла от любезности юноши, и это еще больше повысило градус злобы, охватившей Эмму. Как только старушка удалилась, оставив Шаожаню на стойке монетку за труды, девушка решительно ринулась к нему.

– Ты, наверное, думаешь, что я дура, – выпалила она ему в лицо вместо приветствия.

Шаожань счел необходимым подровнять почтовые открытки в небольшой витрине на столе, прежде чем с полной невозмутимостью обернулся к ней.

– Я вовсе не думаю, что ты дура, – проговорил он в ответ, неторопливо одергивая белые рукава своей формы. – Думаю я совсем другое: у тебя расстегнуто платье и песок в волосах.

Эмма громко фыркнула.

– Ты без спроса вошел в комнату, где живут две женщины, и рылся в наших вещах.

Шаожань выгнул бровь и саркастически улыбнулся. По крайней мере, подумала Эмма, наконец-то он оставил эту свою невозмутимость, что так выводит ее из себя.

– И что навело тебя на такую мысль? Ты чего-то недосчиталась?

Эмма, сдвинув брови, вперила в него злобный взгляд, а Шаожань хохотнул, понимая, что эту партию он уже выиграл. На такой ход Эмма не рассчитывала. Обнаружив, что письмо Шерлока Холмса исчезло, она пришла в такую ярость, что ей даже в голову не пришло, как смехотворно будет выглядеть обвинение Шаожаня в краже. В такую ловушку она попала впервые в жизни. До этого дня всегда получалось выйти сухой из воды.

– Ты не понимаешь… – заговорила она с досадой, не очень-то осознавая, на кого направлена эта досада: на нее саму или на Шаожаня.

– О нет, я думаю, что прекрасно все понимаю, – заверил ее Шаожань, наклоняясь над разделявшей их стойкой, чтобы быть к ней ближе и иметь возможность понизить голос. В словах его внезапно прозвучали нотки злости. – Понимаю, что ты – воровка без капли уважения к чужим правам собственности, в том числе старого больного человека.

Эмма ощутила слабый всплеск чувства вины.

– Мастер Вэй знает? – практически пропищала она.

Этот вопрос несколько приглушил негодование Шаожаня: он вновь отклонился назад и несколько секунд долгим внимательным взглядом изучал Эмму. Как будто он в первый раз видит ее, как будто уже забыл два своих прежних впечатления от нее: первое явление девушки, только что прибывшей в Шанхай, которой он так ласково улыбнулся при входе в отель, и образ бессовестной воровки, посмевшей что-то стащить, будучи гостьей в их доме. Возможно, пронеслось в голове у Эммы, сейчас он сочиняет для себя нечто среднее.

– Мастер Вэй ничего не знает, – сказал он ей. – Я придумал предлог и переложил все вещи у него на столе, чтобы он исчезнувшего письма не заметил.

Эмма молча кивнула, опустив голову и уперев взгляд в полированную столешницу.

– Наверное, мне следует сказать тебе спасибо… – произнесла она наконец.

– Не обольщайся, я это сделал не для тебя. На самом деле я хочу, чтобы ты держалась подальше от Джонатана.

Голос Шаожаня прозвучал твердо и резко. Эмма в изумлении подняла на него глаза.

– Что?

– Ему совсем не нужно, чтобы кто-то вроде тебя был с ним рядом: я тебе не доверяю.

В эту секунду в холл отеля вошли Клод Ожье и Эвелин Спенсер. Друзья детства держались под руку и тихо переговаривались, улыбаясь друг другу. Клод подошел к Шаожаню за ключами от своего люкса и люкса Эвелин, сославшись на то, что мистер Спенсер вернется чуть позже.

– Ты не мог бы попросить горничную приготовить мне ванну в номере? – ласковым голосом попросила Эвелин у Шаожаня.

Клод, в свою очередь, обратился с просьбой прислать ему в номер обед и бутылку «Шамбора». Он и вправду оказался таким красивым, как описывала Элис, а улыбка была и вовсе чарующей, однако Эмма вряд ли находилась в подходящем состоянии духа, чтобы обратить на это внимание. В эту минуту для нее имело значение только одно: Шаожань думает, что она – угроза для Джонатана.

Когда юный регистратор распрощался с парочкой друзей – несколькими фразами на французском, к удовольствию Клода, – и обернулся к Эмме, его лицо вновь преобразилось. Он поднял на нее взгляд без какой-либо злости.

– Джонатан не похож на тебя или на меня, не похож на большинство людей. Он все воспринимает слишком близко к сердцу. Если бы он узнал, что ты украла что-то у мастера Вэя из какого-то каприза…

– И вовсе не из каприза, – перебила Эмма. – Для меня это письмо тоже очень важно. – Шаожань пришел в некоторое замешательство и слегка нахмурился, однако дал ей договорить. – Я знала того, кто его написал.

В изумлении парень широко открыл глаза.

– Ты знала английского детектива? Шерлока Холмса?

Она кивнула, горделиво распрямляя плечи, и принялась одергивать рукава платья, стремясь привлечь к себе внимание, как несколько минут назад это делал Шаожань. На мраморный пол холла просыпалось немного песка. Эмма предпочла не заметить этой детали.

– Я входила в «Сыщики с Бейкер-стрит». И была одним из самых старых его членов.

Судя по всему, ее способности уличной воровки не слишком впечатлили парня, однако это известие, без сомнения, возымело нужный эффект. Очень медленно Шаожань кивнул.

– Ладно, но только я не имею ни малейшего понятия, что это должно означать.

Эмма смиренно подавила глубокий вздох.

– Я на него работала, то есть работали все мы – мои друзья и я. Мы приносили ему разные слухи и сплетни, собирая их по всему городу.

Шаожань не казался сильно впечатленным полученным пояснением.

– Слушай, я уже понял, что ты была с ним знакома, и понял, что ты удивилась, увидев эти письма в доме учителя, но ты ведь просто могла об этом сказать. Ну, не знаю, например так: «Эй, Шаожань, знаешь что, а ведь письма-то эти написал мой шеф! Я была членом отряда писчиков с Бейкер-стрит».

– Сыщиков, – поправила она.

– Да без разницы. Мастер Вэй наверняка поведал бы тебе о нем. Точнее сказать, даже с превеликим удовольствием это бы сделал. И тебе не потребовалось бы ничего брать у него без разрешения.

Но именно это Эмма всегда и делала – брала вещи, не спрашивая на то ничьего разрешения. Только так можно было добыть хоть сколько-нибудь стоящую информацию. Мастер Вэй рассказал бы ей только о том, что сам захотел бы поведать, ни больше ни меньше. А прочитав письмо, она узнала, что и мастер когда-то был сыщиком. Но никому же из них не пришло в голову об этом даже упомянуть, пока они сидели у него в гостях и пили чай. Разумеется, она не стала ни о чем подобном говорить Шаожаню. Хотя то, что она сказала, отчасти тоже было правдой.

– Я не знала, в какой степени я могла вам доверять, ведь Шерлок водил знакомство и с разными опасными людьми.

– Об этом я слышал.

Первый раз за все время этого разговора голос Шаожаня прозвучал не столь враждебно. Эмма сделала вывод, что новости добрались и до Шанхая.

– Вы ведь уже слышали, да? – спросила она. – Что Шерлок Холмс погиб?

Шаожань подтвердил ее догадку.

– Британские газеты перепечатываются здесь с опозданием всего в один день, так что мы не слишком отстаем от новостей. Учитель очень горевал по поводу этой утраты. Они давно уже писали друг другу не чаще раза или двух в год, но Холмса он любил. И он до сих пор ломает голову, что привело Холмса к этому водопаду и кого он преследовал.

Теперь Эмма почувствовала еще бóльшие угрызения совести оттого, что лишила мастера Вэя письма его старинного друга. Но ее вдруг осенило: она поняла, как сможет загладить свой дурной поступок и заодно попытаться убедить Шаожаня, что ей можно доверять. Единственное, что ей удавалось так же хорошо, как воровать, – это снабжать информацией тех, кто в ней нуждается.

– Так, значит, вы не знаете, кто погиб вместе с ним?

Шаожань сначала отрицательно покачал головой, а потом с внезапно проснувшимся интересом поднял на нее глаза.

– В газетах писали о некоем преступнике, по следам которого он отправился в Швейцарию, однако имя его не раскрывалось.

В голосе его слышалось нетерпение, как будто он страстно желал получить от Эммы подтверждение того, о чем уже подозревал, но не решался озвучить свои догадки.

– Шерлок называет это имя в своем письме, – сказала она. Как раз это обстоятельство более всего и поразило ее, когда она читала текст: тот человек существовал в переписке Шерлока Холмса двенадцатилетней давности. – Профессор…

– Мориарти, – закончил за нее обескураженный Шаожань. – А ты точно знаешь? Уверена в том, что это именно он?

Эмма кивнула, удивившись такой реакции парня.

– Совершенно уверена. Это не попало в газеты, но некто из близкого круга Шерлока Холмса подтвердил это одному из моих друзей: тот, кого он преследовал, – это Джеймс Мориарти, главарь преступного мира. И оба они погибли, упав со скалы в водопад.

Шаожань что-то громко сказал по-шанхайски, обращаясь к горничной, которая ставила свежие розы в огромные вазоны при входе. Та немедленно направилась к стойке регистрации. Шаожань покинул свое место, обогнул стойку и подошел к Эмме.

– Послушай, – сказал он ей, переходя на английский. – Возможно, я еще и поверю в твои слова и даже может так случиться, что снова стану тебе доверять… Но мне нужно, чтобы ты прямо сейчас пошла со мной в одно место.

XIV

Бат, сентябрь 1881 года

Дорогой друг,

надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и что воды Богемии оказали на тебя более благотворное воздействие, чем таковые на английских курортах.

Хотя я вполне отдаю себе отчет в том, что твое благополучие обладает первостепенным приоритетом, все же я по сей день сожалею о твоем вынужденном отъезде. Мне же тем временем приходится доживать летний сезон в скучнейшем Бате без твоего присутствия, сопровождая матушку в художественные галереи и слушая как всяческие глупости из уст Шеррифорда (он начал ухаживать за одной юной леди, дочерью землевладельца из Йоркшира, и, судя по всему, просто не способен говорить ни о чем другом, спаси и сохрани нас Господь), так и бесцеремонные высказывания Майкрофта (по крайней мере хоть ему удалось вырваться из Бата в середине сезона, поскольку его срочно вызвали в Лондон).

Через пару недель и я собираюсь переселиться в Лондон. Теперь, когда с учебой покончено, никакого смысла оставаться в Кембридже для меня нет, как, с другой стороны, нет у меня и желания вернуться в поместье родителей. Как только устроюсь на новом месте, обязательно тебе сообщу новый адрес, чтобы мы и впредь могли поддерживать переписку.

Теперь относительно того, о чем ты писал в последнем письме… Мой досточтимый друг, тебе почти что удалось заставить меня умирать от зависти. Представь себе: сижу я за столом вместе с целой толпой скучнейших джентльменов, что лезут из кожи вон, поддерживая беседу на самые малозначительные темы, и читаю о твоих подозрениях относительно главаря преступного сообщества, который, похоже, тайно контролирует весь город Карловы Вары. Должен признаться, что никогда в жизни не слыхал я о Бизоньози, но эта фигура кажется мне поразительной. Владелец стекольной фабрики, ни больше ни меньше! Отныне никогда я уже не стану смотреть на бокал богемского хрусталя прежними глазами. Как бы мне хотелось оказаться там, с тобой, и заняться расследованием этого дела взамен того, чтобы быть втянутым в бесконечный водоворот званых ужинов, ланчей и официальных приемов.

По крайней мере я получил возможность хоть чем-то себя занять, изучая присланные тобой материалы. Буду честен с тобой: не сплю две ночи подряд от возбуждения. И да не отвратит тебя сей факт от того, чтобы держать меня в курсе твоих исследований, дорогой друг. Напротив! Мой мозг в застое начинает бунтовать, и единственное, чего я желаю, так это чтобы Лондон смог бросить мне больше интеллектуальных вызовов, чем Кембридж или Бат.

Напоследок сообщаю, что я крайне немного, или же ничего, не смог выяснить относительно двух британцев, которых ты упоминаешь в качестве тех, кто в эти дни появляется с Бизоньози в Карловых Варах. То, что мне удалось разузнать относительно Себастьяна Морана, вполне, по-видимому, согласуется с описанием этого человека, которое ты мне предоставил: начал карьеру в качестве военного, однако вскоре подал в отставку. Похоже, что в военных кругах пользуется дурной славой.

Ты наверняка помнишь полковника Фрейма? Он уже в отставке и обычно проводит в Бате каждое лето. Однажды нам довелось с ним побеседовать, когда мы с тобой присели отдохнуть на скамейку возле соборной площади. Он был тогда с женой и дочкой. (Какую я сказал глупость – разумеется, ты его помнишь, ты же всегда и все помнишь.) Ну так вот, полковник Фрейм служил вместе с Мораном и смог кое-что о его характере мне поведать: Себастьян Моран имел обыкновение с изрядной частотой, как только получал увольнительную, наведываться в Африку, чтобы охотиться там на все подряд, на любую известную науке живность. «И кто его знает, откуда он только деньги на это берет», – прибавил бывший полковник. Жалованье у вояки, разумеется, не слишком щедрое.

Другой субъект, которого ты упомянул, некто Джеймс Мориарти, представляет значительно больший интерес. Кажется логичным, что человек, подобный Бизоньози, считает полезным держать при себе бешеного кровожадного лейтенанта вроде Себастьяна Морана, но я ума не приложу, для чего ему понадобился Мориарти. Ты удивишься, узнав, что интересующий нас второй персонаж – преподаватель алгебры в Оксфорде. Некоторые молодые люди, с которыми я, по настоятельным требованиям моей матушки, общаюсь в последнее время, с ним знакомы. В нем самом нет ничего особенно странного или подозрительного за тем исключением, что, судя по всему, он обладает блестящими умственными способностями: двадцати одного года от роду стал автором трактата о биноме Ньютона, имевшим определенный успех в европейских научных кругах. По моим ощущениям, там есть еще кое-что, что пока от нас ускользает, некий фрагмент пазла, которого на данный момент у нас нет. Я берусь еще поразмыслить на эту тему и если что-нибудь придумаю, то обязательно тебе напишу.

И хотя я всячески приветствую и одобряю дальнейшие твои разыскания относительно Бизоньози и его окружения, как и то, что ты посвящаешь меня в свои успехи и продолжишь это делать, но все же пообещай, что ты будешь больше отдыхать и воспользуешься своим пребыванием в Богемии, дабы избавиться от всех своих недугов. Сделай так, чтобы лишение меня твоего общества – единственного, что доставляло мне удовольствие в этом городе, – послужило хоть чему-то полезному.

С искренней привязанностью,

Шерлок Холмс

XV

Кто-то нетерпеливо постучал в дверь кабинета, и Хуберт поднял глаза от документов. В ту же секунду он догадался, что за дверью Шаожань. Джонатан ворвался бы к нему, не спрашивая разрешения, а все остальные работники отеля, не исключая Маргарет, стали бы стучаться в дверь администратора более сдержанно.

– Войдите.

Но вот чего он никак не ожидал, так это того, что Шаожань войдет к нему не один, а вместе с Эммой Дойл. Внешний вид молодых людей свидетельствовал о весьма различном состоянии их духа: Шаожань был бледен и встревожен, а Эмма смущена, как будто она предстала перед ним совершенно неожиданно для себя.

– Что это с вами такое? – с тревогой поинтересовался Хуберт. В голову ему закралась только одна мысль о причине, по которой Шаожань мог бы прийти в такое смятение. – Что-то случилось с мастером Вэем?

– С ним все в порядке, – поспешил с ответом Шаожань. – Сегодня утром ему вообще-то слегка полегчало. Дело не в этом.

Хуберт кивнул и опустил перьевую ручку. И стиснул ее с такой силой, что металлическое перо расплющилось о бумагу, посадив на страницу бухгалтерской книги жирную черную кляксу.

– Хорошо. – По крайней мере контролировать свой голос у него получается. – Так в чем же дело?

Молодые люди, переступив порог, шагнули вперед. Шаожань закрыл за собой дверь, а Эмма тем временем обводила комнату внимательным взглядом, с почти что исследовательским интересом. «Девочка ничуть не похожа на старшую сестру», – подумал Хуберт. Элис Дойл имела обыкновение сосредотачиваться на человеке, что был перед ней: на его глазах, на движении его рук и ритме дыхания, как будто стремилась через жесты проникнуть в самые потаенные закоулки его души. Но ее младшая сестра будто бы цеплялась в первую очередь за материальные предметы и за то, что именно могут они рассказать о своем владельце. В этом смысле Хуберт был совершенно спокоен: ничто в этом кабинете ни в малейшей степени его не выдавало; ничто не говорило о том, кто он, чем занимался в своей жизни, что с ним некогда происходило.

– Эмма должна кое-что тебе рассказать, – наконец произнес Шаожань, подходя к столу Хуберта. Тот поднялся со стула, прислонился к книжному стеллажу за спиной и уперся в них взглядом. – Она узнала о том, что случилось, незадолго до их с сестрой отъезда из Лондона. Думаю, это может представлять для тебя интерес.

Хуберт пристально разглядывал девушку, которая, судя по ее виду, пришла в еще большее замешательство. Совсем юная англичанка, едва ли пятнадцати лет от роду. Что же может она знать такого, что представляло бы для него интерес?

– Очень хорошо, – отозвался Хуберт, стараясь ничем не выдать недоверия. – Так что же вам удалось разузнать, мисс Дойл?

– Ну… – Эмма еще раз посмотрела на Шаожаня – тот подбадривающе кивнул ей, – после чего вновь перевела взгляд на Хуберта. – Мы с Шаожанем только что говорили о гибели Шерлока Холмса. Это тот человек, с которым мастер Вэй познакомился двенадцать лет назад в Англии. Я его тоже знала.

– Тот самый английский сыщик, что погиб в декабре? – переспросил Хуберт, пытаясь проигнорировать эти «двенадцать лет назад» и девятый вал эмоций, пробуждением которого грозило любое упоминание этого человека. – Да, насколько мне известно, они состояли в переписке. Так в чем же дело?

Знал он о Шерлоке Холмсе не так чтобы много. Мастер Вэй познакомился с этим человеком незадолго до того, как приехал в Богемию, во время своего кратковременного пребывания в английском городке Бат. По всей видимости, он, как и сам мастер, был частным детективом. Вероятно, именно мастер Вэй и подвиг его встать на эту стезю. У Вэй Луна был такой талант – превращать других в лучшую версию их самих.

– В газетах не сообщалось имя преступника, по следам которого он шел, – вмешался в разговор Шаожань. – Упоминалось только то, что оба они погибли, сорвавшись со скалы и упав в водопад, помнишь?

Хуберт кивнул. Рейхенбахский водопад. Он прочел эту новость, поражаясь театральности этой гибели и предвидя горе мастера Вэя, поскольку речь шла о знакомом ему человеке, однако больше об этом не вспоминал и не задавался вопросом, кем был тот, другой, погибший вместе с Холмсом.

И вдруг он все понял. Понял нетерпение Шаожаня, понял его взгляд, светившийся страхом и надеждой. Как будто парень сам не осмеливался до конца поверить в только что услышанное и ему было необходимо, чтобы это услышал Хуберт. А тот держался максимально прямо, стараясь не ударить в грязь лицом перед Эммой Дойл, хотя собственная рука, вцепившаяся в книжную полку, его выдавала.

– Так кем же был тот, кто погиб вместе с Шерлоком Холмсом? – обратился он к девочке с вопросом. Его английский прозвучал как-то странно. Он был охвачен желанием говорить на совсем другом языке: заорать, выкрикнуть свой вопрос как-то иначе.

– Это был тот, кого он какое-то время уже выслеживал. Некий могущественный человек, который руководил преступной сетью, что окутала всю Европу, – пояснила она. – Его звали Джеймс Мориарти.

О том, что случилось в Карловых Варах

Третья часть

– Профессор Мориарти, – заговорил Бизоньози, опуская руку на плечо Хуберта. – Позвольте представить вам Хуберта Елинека, моего нового ассистента. Это сын Виктора. Он будет сопровождать вас во время пребывания в нашем городе.

Мориарти поднял глаза и безо всякого интереса окинул взглядом Хуберта.

Джеймс Мориарти безвольно раскинулся в одном из множества кресел бесчисленных совещательных комнат, которыми Бизоньози заполнил верхний этаж фабрики. За последние дни Хуберту уже случалось здесь заплутать в тщетных попытках отличить одну такую гостиную с вычурной мебелью и тяжелыми гардинами на окнах от другой.

– Очень хорошо, молодой человек, – проговорил Мориарти на чешском, щедро приправленном его британским акцентом. – Я дам тебе адрес своего отеля; приходи по этому адресу каждое утро в восемь двадцать, чтобы я имел возможность выдать тебе список поручений на день.

И прежде, чем умолк его голос, он уже успел внимательно сосредоточиться на странице книги, которую держал в руках. Профессор Мориарти, хоть и казался надменным, вид имел, по крайней мере, вполне безобидный. И Хуберту показалось в тысячу раз более предпочтительным быть приставленным к нему, а не к Себастьяну Морану.

– Разумеется, господин, я непременно там буду.

Не прошло и двух дней после его последнего посещения фабрики «Гран-Панталеоне», как отец вновь призвал его к себе и сообщил, что Бизоньози выразил пожелание, чтобы мальчик начал на него работать: «Не на фабрике, а время от времени выполнять кое-какие поручения». Эта деталь несколько примирила с данной новостью мать, которая придерживалась мнения, что сын нужен ей дома: и в лавке помогать, и за братишкой присматривать. Однако Хуберт тут же почувствовал, что на сердце его опустилась каменная плита. Он совсем не хотел туда возвращаться после того, что довелось ему в тех стенах услышать, а уж тем более ничуть не хотелось становиться мальчиком на побегушках у Бизоньози. Впрочем, тогда он и представить не мог, что именно предполагала эта работа.

Однако всю первую неделю на рабочем месте Хуберту не пришлось ничего делать, кроме как носить письма из одного конца города в другой. По-видимому, все Великие семейства города Карловы Вары состояли в постоянной переписке с Бизоньози. Включая семейство Костка – то самое, о внутреннем конфликте которого Бизоньози вместе с его отцом вели беседу в присутствии Хуберта в ставший роковым для него впоследствии день. Хуберт никак не мог выбросить из головы тот разговор. Вот почему, явившись в дом старика Костки с корреспонденцией, он почувствовал сильное искушение обратиться к мажордому с просьбой позволить переговорить с его хозяином. Он мог бы предупредить старика, мог сказать ему, что сын и невестка задумали сжить его со свету, а Бизоньози, которому стало известно об этом, даже предложил им тут посодействовать. Тем не менее Хуберт ничего такого не сделал.

Уже на следующий день Бизоньози приставил его к Джеймсу Мориарти в качестве личного ассистента. И потребовалось какое-то время, чтобы Хуберт окончательно расстался с детством и смог наконец понять, что же в тот вечер произошло.

Чтобы Хуберт осознал, что его визит в дом старика Костки был его испытанием и что он, промолчав, благополучно его прошел.

XVI

Элис испытывала некоторые душевные терзания оттого, что на верхнем этаже отеля «Белгравия» вся еда, словно по волшебству, появлялась в условленный час на столе. И не только из-за того, что данный порядок заставлял ее воспринимать свою работу еще менее значимой, но и из тех соображений, что не могут же они до конца жизни питаться исключительно блюдами из меню гостиничной кухни, какими бы аппетитными те ни были. Это годится для постояльцев, для тех, кто здесь проездом, но вовсе не для постоянных обитателей «дома»! А поскольку ни Маргарет, ни Хуберт, ни Джонатан не создавали впечатления тех, кто способен сам о себе позаботиться (неимоверное количество кофе, потребляемого Хубертом, беспорядочный режим ночного отдыха Джонатана и одержимость работой Маргарет служили тому доказательством), будет правильно, если Элис позаботится обо всем сама, взяв бразды правления в свои руки.

Именно поэтому она тем утром и попросила Эмму пойти вместе с ней на рынок. Им просто необходима домашняя еда – привычные блюда, чуть менее изысканные, чем те, что рождаются в гостиничной кухне. То есть более сытные и легче усваиваемые. Больше будничной, обыденной пищи, которая даст им понять: ни один из них не является вечным постояльцем «Белгравии», а последний этаж отеля – и вправду их дом.

Рынок оказался местом совершенно чудесным. Расположенный на одной из центральных улиц Международного поселения, от непогоды он был защищен большими разноцветными зонтами, закрепленными на толстых деревянных колоннах. С самого раннего утра рынок был заполонен народом, и понять, где заканчиваются торговые места со всякой снедью и где начинается тротуар, было решительно невозможно. На этом рынке торговали продуктами из всех государств – участников концессии, однако товары китайского производства пользовались специальными привилегиями.

Элис держала в руках внушительных размеров плетеную корзину, которую ей пришлось одолжить в прачечной. Хуберту, Маргарет и Джонатану по сей день так и не пришла в голову мысль завести корзину для покупок. И Элис была абсолютно уверена, что, если когда-нибудь наступит день, когда готовые завтраки, обеды и ужины перестанут поднимать для них из кухни, все обитатели верхнего этажа начнут тихо чахнуть, а потом просто помрут с голоду.

С прилавка, на котором были разложены фрукты и овощи, Эмма взяла нечто отдаленно напоминающее брюкву или турнепс, понюхала этот корнеплод и протянула его Элис, чтобы понюхала и она. Корень пах чем-то свежим, почти что душистым мылом.

– Имбирь нам точно нужен, – сказала Эмма. – Здесь его используют практически для всего.

Элис не возражала.

– Возьми тогда еще несколько головок чеснока и пару-другую луковиц – пригодится, пока мы не разберемся, как правильно использовать имбирь.

– Погляди-ка на эти грибы. – Эмма указала на небольшую горку сушеных грибов. – Мне о них Шаожань рассказывал. Он говорит, что перед готовкой их сначала нужно хорошенько размочить. Хочешь попробовать?

– Так, значит, вы с Шаожанем снова стали друзьями и даже обмениваетесь кулинарными познаниями…

Эмма сердито фыркнула.

– Вот уж не знаю, стоит ли называть нас друзьями. Ему, мне кажется, все еще как-то со мной неловко… Хотя с нашими разногласиями мы справились.

– Неплохое начало, – попыталась подбодрить сестру Элис. – Может, просто ты слишком стремительно ворвалась в жизнь Шаожаня, а он – в твою. Я, конечно, понимаю, что мы здесь без году неделя и для тебя все вокруг слишком новое и интригующее, но куда лучше, если все будет развиваться постепенно, без спешки.

И хотя она вовсе не собиралась намекать на что-то романтическое, в тоне Элис, похоже, прозвучало нечто такое, что вынудило Эмму подозрительно на нее покоситься.

– То, что Маргарет говорила на пляже, ну, помнишь, о разбитом сердце… Так вот, ничего такого. Мы ссорились совсем по другой причине.

Элис покачала головой и поставила корзину на землю: у нее возникло подозрение, что разговор может затянуться.

– Это я знаю. Маргарет просто тебя дразнила – она вообще не придает значения такого рода вещам.

– Ну и хорошо, потому что Шаожань с этой точки зрения меня совсем не интересует. И Джонатан тоже.

– Прекрасно.

Эмма, похоже, не собиралась оставлять эту тему и хмуро разглядывала корень имбиря, который все еще держала в руке.

– Кроме всего прочего, я не какая-нибудь сопливая глупышка, у которой на пустом месте сносит голову из-за первого красивого мальчика. В Лондоне я целыми днями общалась с Фредди Макклэром – и ничего, он так и не стал мне нравиться в этом смысле. А ведь красивее Фредди никого нет! – Воспоминание о старых друзьях, должно быть, подняло ей настроение: на Элис глядела уже улыбающаяся Эмма с блестящими глазами. – Ну, разве что Клод Ожье, новый постоялец отеля – он, может, и покрасивее Фредди будет.

Элис рассмеялась.

– Разумеется, Клод Ожье стоит того, чтобы на него посмотреть.

– Ему ведь примерно столько же лет, сколько тебе, и он, кажется, приехал в Шанхай, чтобы здесь и остаться. Шаожань говорит, что семья Ожье владеет металлургическим производством во Французской концессии, а еще что Клод подыскивает здесь себе дом. Тебе бы подстеречь его в отеле в каком-нибудь узком коридорчике и уронить что-нибудь на пол – вот пусть и поможет тебе эту штуковину поднять!

Элис закатила глаза. Она была очень рада, что Эмма снова стала собой – всегда готовой пошутить и сострить, однако ей и в голову не мог бы прийти более безумный союз, чем тот, на который намекала ее сестренка: наследник аристократического британо-французского семейства и она – девушка, давно потерявшая счет заплаткам на своем платье, ношенном несколько лет подряд.

– Клод Ожье очень красив, но он не в моем вкусе.

– Серьезно? Разве не в твоем вкусе привлекательные, улыбчивые и симпатичные мужчины? – ответила Эмма, дугой выгнув бровь. – Или же ты предпочитаешь чванливых молчальников с бегающим взглядом? Если так, то я могу предложить тебе и такой вариант. Тоже примерно твой ровесник и тоже не то чтобы совсем противный на вид.

– Эмма…

– А что? Я только хочу сказать, что недавно за ужином я застукала Хуберта, когда он глаз с тебя не сводил, пока ты ничего не замечала, а как только ты сама на него глаза подняла, так он тут же сделал вид, что занят чем-то другим.

– Понятия не имею, о чем это ты, – сказала Элис, снова живо заинтересовавшись прилавком с овощами и фруктами, хотя, конечно же, отлично поняла, что имеет в виду ее сестренка.

Элис и сама хорошо знала, что по какой-то неведомой причине Хуберт чувствует себя в ее присутствии немного неловко. Каждый раз, когда они оказывались лицом к лицу в одном из помещений «дома» на последнем этаже, Хуберт вел себя чрезвычайно любезно, но старался не смотреть ей в глаза и, насколько это было возможно, избегал встречи с ней наедине, несмотря на неоднократные попытки Элис завязать с ним разговор. И выглядело это весьма странно, потому что он никогда не вел себя так ни с Маргарет, ни даже с Эммой, и Элис терялась в догадках: что она делает не так?

А вот с Джонатаном он был совсем другим. Как-то раз, в один из их первых вечеров в «доме», Элис застала Джонатана и Хуберта за кухонным столом, где они играли в шахматы. Джонатан оживленно что-то рассказывал, почти не обращая внимания на доску, а Хуберт после очередной его реплики вдруг расхохотался. Для Элис это оказалось неожиданным, и она очень огорчилась, что после ее внезапного появления в кухне Хуберт тут же прекратил смеяться и, смутившись, поднялся со стула, чтобы с ней поздороваться. Элис не смела и надеяться, что ей самой когда-нибудь удастся вот так рассмешить Хуберта, однако она согласилась бы довольствоваться и тем, чтобы он хотя бы не убегал от нее чуть ли не при каждой их встрече.

Будь это даже сто раз правдой, ей все же ни капельки не хотелось обсуждать такие вопросы с младшей сестрой, да еще и на многолюдном рынке.

Эмма с напускным безразличием пожала плечами, увидев, что Элис пытается сменить тему.

– Ну, как скажешь… – Она рассеянно принялась рассматривать прилавки, заваленные лекарственными травами, и ее взгляд вновь потускнел. – Как бы то ни было, Маргарет очень правильно делает, что не обращает на такого рода вещи никакого внимания, потому что от мужчин только головная боль… Знаешь что? Вот все говорят, что Джонатан – очень непростой парень, но Шаожань на самом деле – намного сложнее.

Элис с трудом сдержала улыбку. Она уже потеряла счет тому, сколько раз за последние несколько минут сестра упомянула Шаожаня, хотя сама же успела заявить, что ее нисколько не интересует юный регистратор отеля.

– В каком смысле сложный? Шаожань кажется юношей ответственным и неизменно любезным.

Эмма смутилась, и Элис показалось, что сестренка уже довольно давно сдерживает желание о чем-то ей рассказать.

– Только ты не сердись, пожалуйста, – попросила она. – Когда я вместе с Джонатаном и Шаожанем ходила в дом мастера Вэя, кое-что случилось. Я попыталась украсть там одну вещь, а Шаожань об этом догадался.

Элис, услышав это признание, похолодела.

– Что ты попыталась сделать? В чьем доме? Боже правый, Эмма, ты что, с ума сошла? – Она понизила голос. – Мастер Вэй – близкий друг Хуберта! Ты что, хочешь, чтобы нас на улицу выставили?

Эмма в молитвенном жесте сложила перед Элис руки.

– Мне очень жаль, я же сказала. Я не думала, что меня поймают, к тому же никто и не поймал. На самом деле это все Шаожань. Он только кажется таким лопухом, а сам все замечает – ему бы у нас в «Сыщиках» работать. Хотя там бы никто не стал терпеть его спесь. Они с Виггинсом наверняка целыми днями только бы и делали, что переругивались…

– Эмма!

– Я очень сожалею! – повторила она. – Элис, я обещаю, что больше никогда не буду этого делать. Но речь шла о деле чрезвычайной важности: у мастера Вэя на письменном столе лежали письма от Шерлока Холмса, и я и сама не заметила, как у меня это вышло. Мне и вправду очень жаль, только все равно Хуберт об этом не узнает, я тебе обещаю. Шаожань меня не выдаст. Мне на самом деле очень жаль, что я далеко не всегда веду себя прилежно, ты же знаешь…

Губы Элис, к ее неудовольствию, расплылись в улыбке. Она никогда еще не видела, чтобы Эмма так каялась, чтобы столько раз подряд произносила «мне жаль». Быть пойманной на краже – самое горькое для нее лекарство и унижение. Она попыталась успокоиться. Лучше уж Шаожань, чем полицейский, в конце-то концов.

– Никто не может быть хорошим всегда-всегда.

Услышав это, Эмма слегка улыбнулась.

– Ты – можешь. Ты всегда бываешь хорошей. Никогда никого не ругаешь и языком зря не болтаешь, хотя я только этого от тебя и добиваюсь. А еще не крадешь письма у больных стариков…

– Ладно, перестань, – отрезала Элис, все еще улыбаясь. – Забудь об этом. Давай уж лучше покончим поскорее с покупками, пойдем домой, и там ты мне все толком и расскажешь: как так получилось, что мастер Вэй оказался знакомцем Шерлока Холмса. Да, вот еще что, – прибавила она, вкладывая тяжелую корзину в руки сестры, – теперь твоя очередь носить корзину – сегодня и до конца года. Заслужила.

XVII

– Пятьдесят секунд прошло – закрывай глаза.

Джонатан немедленно повиновался, но при этом изящно сморщил нос и тяжко вздохнул.

– Этого слишком мало, я почти ничего не успел осмотреть, даже мельком.

– Не переживай, – подбодрила его Эмма. – Здесь и обстановка-то не слишком сложная. Вообще-то такого рода тренировки проводятся обычно в оживленных местах: в церквях, на рынках, на многолюдной улице…

Они с Джонатаном были в парке – том самом, что располагался возле отеля. С раннего утра парень волновался из-за скорого и неизбежного приезда в Шанхай отца, и Эмма предложила ему выйти на улицу, подышать свежим воздухом. Блеклое небо конца зимы обещало довольно холодный денек, однако солнце сияло, и погода была скорее приятной. В парке кроме них не было никого, и Эмма подумала, что лучшим способом развлечь Джонатана, заставив его на время позабыть об отце, будет тренировка наблюдательности: упражнения, которыми она сама занималась вместе с юными сыщиками.

– Я бы точно не смог закрыть глаза и стоять столбом посреди многолюдной улицы, – тихо сказал Джонатан, до смерти испугавшись подобной перспективы.

– Это я уже знаю, – утешила его Эмма. – Ничего страшного, парк тоже сгодится. – Джонатан все еще стоял с закрытыми глазами, выпрямившись так, словно палку проглотил, как будто речь шла не об игре, а о смертельном испытании, и Эмму окатило волной тепла. – Давай начинать.

– Ладно, спрашивай.

– Начнем с простого вопроса. Какого цвета у меня платье?

– Коричневое? Нет, погоди, – засомневался он. – Серое. Мне жаль, но ведь предполагалось, что я должен был внимательно смотреть на парк, а не на тебя.

Эмма засмеялась.

– Наблюдатель из тебя никудышный, но ничего, мы над этим еще поработаем. Ладно, продолжаем…

В этот момент кто-то показался в проеме распахнувшейся задней двери отеля – той, что вела в парк прямиком из подсобных помещений: кухни и прачечной. И вот к ним уже направлялся Шаожань, растерянно глядя на Джонатана, который по-прежнему стоял с закрытыми глазами. Хотя дежурство его уже закончилось, Шаожань был в форме. Но две верхние пуговицы сюртука – расстегнуты. Джонатан, услышав его шаги, приоткрыл глаз и улыбнулся.

– Я уж домой собрался, а потом глянул в окно и увидел вас, – сказал Шаожань, улыбнувшись в ответ. – Вижу, стоите тут оба на одном месте посреди газона, и понимаю, что я точно что-то пропускаю.

– Эмма учит меня наблюдательности, – пояснил ему Джонатан.

– Вот именно, – вступила Эмма. – Закрывай глаза. – Она подняла руку и провела ею перед лицом Джонатана. – Не жульничай.

Шаожань засмеялся, подошел к ближней скамейке, оперся на ее каменную спинку и стал наблюдать, склонив к плечу голову.

– Не прерывайтесь из-за меня. Продолжайте.

Глаза его сверкали, и Эмма вынуждена была приложить усилия, чтобы не смотреть в его сторону.

– Очень хорошо, Джонатан. Под высоким деревом у фонтана кто-то что-то забыл. Ты запомнил, что это за предмет?

– Садовые ножницы! – радостно выдал Джонатан.

– Так, у нас еще есть шанс сделать из тебя детектива, – с улыбкой подтвердила его правоту Эмма. – Отличное зрение.

– Будь осторожен, Джонатан, – вмешался Шаожань. – Кажется, Эмма задумала завербовать тебя в своих «Сыщиков с Бейкер-стрит».

Эмма повернулась к Шаожаню: тот, опершись о скамью, беззаботно скрестил на груди руки.

– По крайней мере, теперь ты хорошо выучил название, – сказала она в ответ, выгнув дугой бровь. – В прошлый раз ты назвал нас «Писчиками с Бейкер-стрит».

Шаожань негромко засмеялся.

– Согласись, что название оказалось в точку.

Эмма метнула в него пронзительный взгляд и снова развернулась к Джонатану. Она намеревалась стереть эту самодовольную улыбку с лица Шаожаня.

– Сколько родинок у Шаожаня на шее? – задала она следующий вопрос.

Джонатан, все еще с закрытыми глазами, нахмурился.

– Что? Это нечестно. В пятьдесят секунд наблюдения Шаожань не входил.

– Шаожань – твой лучший друг, ты знаешь его много лет, – заявила в свое оправдание Эмма. – И у тебя было куда больше пятидесяти секунд, чтобы это заметить.

Данное утверждение базировалось в первую очередь на том, что сама Эмма увидела эти родинки долю секунды назад. Шаожань впервые предстал перед ней с расстегнутым воротником-стойкой форменного кителя, и взгляд ее совершенно непроизвольно скользнул к трем маленьким родинкам над правой ключицей. Виггинс в таком случае непременно поднял бы ее на смех. Сказал бы, что Эмма никогда еще не показывала такой высокий уровень наблюдения, как в этом конкретном случае, с подобного рода деталями, но, к счастью, Виггинса рядом не было. Она повернулась к Шаожаню – тот залился яркой краской и как будто старался не встретиться с Эммой глазами.

– Верно то, что я в точности не знаю, сколько у него родинок, – в сильном огорчении ответил Джонатан. – Пять?

– Да это и не важно, – улыбнулась она, стараясь его подбодрить. – Ты прав: вопрос был нечестный. Переходим к следующему: какого цвета цветы рядом с…

Закончить фразу ей не удалось. Джонатан открыл глаза, услышав скрип металлической калитки, что соединяла этот небольшой парк при отеле с Нанкин-роуд. Появились два полицейских муниципальной полиции Поселения. И хотя именно Джонатан обыкновенно напрягался в присутствии незнакомых лиц, на этот раз насторожился Шаожань. Он отошел от скамьи, на которую опирался, и глядел на них с опаской, хотя полицейские вроде бы не обращали ни на одного из этой троицы никакого внимания.

– Что-то не так? – спросила Эмма.

– Вообще-то здесь их быть не должно, – тихо ответил Шаожань, не отрывая взгляда от полицейских, которые просто разговаривали между собой.

– Жителям Шанхая не разрешается посещать парки Поселения, здесь могут быть только иностранцы, – быстро пояснил ей Джонатан и повернулся к своему другу. – Но они же никогда тебе ни слова не говорили, – попытался он его успокоить. – Им ведь всегда было плевать на то, что ты выходил в парк. Да и сейчас они на тебя даже не смотрят.

– Но обязательно это сделают, – настаивал на своем Шаожань, бледнея. Ни тени недавнего яркого румянца не осталось на его лице, теперь он выглядел грустным и перепуганным мальчишкой. Эмма уже однажды видела его таким: в тот самый момент, когда английский мошенник так высокомерно разговаривал с торговцами алкогольными напитками. – Через несколько месяцев мне исполнится шестнадцать. И тогда они будут видеть во мне уже взрослого мужчину, и их тут же начнет беспокоить, что я появляюсь в зонах отдыха Поселения.

– Но ведь это просто ужасно, – воскликнула Эмма. За свои несколько дней в этом городе она уже успела заметить, что и китайцы, и иностранцы сосуществуют в полной гармонии. Никакого смысла в этом дурацком ограничении она не видела. – Почему вам не разрешают пользоваться парками Поселения? Какая разница, где расположен твой дом – внутри или вне этого района? Мы все здесь живем в одном городе.

– Не совсем так, – мягко возразил Шаожань. – Поселение обладает некоторыми преимуществами по сравнению с остальным Китаем. Свои законы, свое правительство… – Он снова перевел взгляд на полицейских, которые, обойдя парк по периметру, уже приближались к металлической калитке, чтобы его покинуть. – И собственная полиция, – договорил он. – Мне очень нравится Нанкин-роуд и отель «Белгравия», но порой очень трудно не почувствовать себя иностранцем в родной стране.

Эмма не нашлась, что сказать, и только с грустью смотрела на парня. Джонатан подошел к нему.

– Терпеть не могу, когда ты в таком настроении, – прошептал он. – Так что хватит, оставь эти глупости. – И закрыл ладошкой глаза Шаожаня. – Тренировка наблюдательности! Ну-ка, быстро говори, сколько человек из присутствующих сейчас в парке имеют равные права находиться здесь, что бы там ни говорили эти дурацкие правила?

Шаожань, глаза которого были закрыты рукой Джонатана, нервно засмеялся.

– Три? – робко ответил он.

Довольный Джонатан убрал руку с лица друга и улыбнулся.

– Отличное зрение, – сказала Эмма. – Есть шанс сделать из тебя детектива.

И Шаожань одарил своей улыбкой обоих.

XVIII

За последние двадцать четыре часа Элис отработала в отеле больше, чем когда бы то ни было. Вся «Белгравия» была охвачена кипучей деятельностью: приближалось торжественное открытие Большого казино, и в Международное поселение съезжались приглашенные на него гости. Большую их часть составляли дипломаты и предприниматели из других интернациональных поселений, разбросанных по всему Китаю, однако кое-кто решился пуститься в долгое путешествие, покинув свою страну только для того, чтобы лично участвовать в этом знаменательном событии.

Заметив, что третий вечер подряд Маргарет добирается до «дома» на верхнем этаже настолько усталой, что валится на стул и даже слова произнести не может, Элис вызвалась ей помочь. Маргарет встретила это предложение настороженно.

– Да на тебе и так лежит весь верхний этаж. И особенно теперь, когда ты взяла на себя готовку. Не хочу нагружать тебя еще больше!

Элис давно уже подозревала, что старшая сестра всячески ее оберегает. Хочет компенсировать те годы, что Элис провела одна, без нее, с маленькой Эммой на руках, хочет дать ей возможность хоть теперь пожить в достатке и спокойствии. Однако Элис привыкла работать, и у нее не было ни малейшего представления, что же ей делать с таким количеством свободного времени. Да и не могла она вынести самой мысли, что отель заполнен под завязку и едва справляется с обязанностями, а она при этом сидит сложа руки.

– На какое-то время все заботы по дому вполне может взять на себя Эмма, – продолжала настаивать Элис. Эмма, сидя за кухонным столом вместе со старшими сестрами и набив рот поданной на ужин тушеной телятиной, кивком головы подтвердила, что согласна. – Всего-то день или два, Мэг. Позволь мне помочь тебе. По крайней мере пока не приедет мистер Поул.

Нехотя, но Маргарет согласилась. На следующий же день Элис, как и большинство горничных, принялась за уборку в номерах люкс на нижних этажах. Нужно было поменять постельное белье и полотенца, вычистить камины и до блеска намыть ванные комнаты.

Вот так у нее и появилась возможность поближе познакомиться с роскошным образом жизни супругов Спенсеров, пробудивших во всех немалое любопытство с момента своего приезда, а также их общего друга Клода Ожье. Счастье еще, что Эмма осталась на верхнем этаже заниматься «домом», а не вызвалась вместе с ней убираться в номерах, поскольку Элис сильно сомневалась в том, что младшая сестренка смогла бы хоть в чем-то пригодиться здесь, внизу, в номере люкс четы Спенсер или французского джентльмена. Наверняка ведь провела бы целый день, разглядывая все вокруг и без умолку болтая о привлекательности Клода или элегантности Спенсеров. А также перемывая косточки всем и каждому и без конца хохоча.

Однако, пока Элис занималась уборкой в номере Клода Ожье, оттирая влажной тряпкой засохшие капли коньяка на тумбочке, в глубине души ей пришлось признать, что было бы совсем неплохо, окажись Эмма сейчас рядом, – и ей не удалось сдержать улыбку. Прошлой ночью, когда обе сестры уже улеглись, девчонка опять подняла эту тему:

– Очень может быть, что Эвелин Спенсер и Клод Ожье любовниками на самом-то деле были, да и до сих пор вполне могут ими быть, – заявила она Элис, словно приоткрывая завесу тайны. – Вчера вечером я перекинулась словечком с дочкой садовника, который ухаживает за зимним садом, – дочка пришла к нему с каким-то поручением, – так вот, она мне сказала, что они с еще одной горничной с третьего этажа думают, что Эвелин и Клод слишком красивы, чтобы не влюбиться друг в друга.

Элис, не удержавшись, расхохоталась.

– Никоим образом не ставлю под сомнение твои источники информации. Уверена, что дочка садовника обладает доступом к самым надежным сведениям, но я все же предпочту думать, что они – близкие друзья, пока не будет доказано обратное.

Эмма устроилась в кровати поудобнее и громко, протяжно зевнула.

– Ты права, – раздался ее сонный голос. – Не стоит делать таких заявлений без реальных доказательств на руках. Шерлок Холмс терпеть не мог, когда мы так поступали. Говорил, что ни один сыщик не имеет права формулировать подобного рода выводы просто так… Кроме того, Клод и Эвелин – такие совершенства, что, наверное, чужая красота над ними уже не властна. Им так уже наскучило любоваться собой в зеркале, что они будут просто счастливы разнообразия ради поглядеть на куда более посредственные физиономии.

Со стопкой чистых полотенец в руках Элис вышла из номера Клода Ожье, тихонько смеясь при одном воспоминании об этой тираде, и вдруг прямо перед собой, посреди гостиничного коридора второго этажа, увидела Хуберта Чеха.

Администратор отеля посмотрел на нее заинтересованно и с легкой улыбкой, довольно редкой гостьей на его лице, а потом кашлянул и перевел взгляд на стопку полотенец в руках Элис, как будто они и были средоточием самого интересного для него.

– Элис, – поприветствовал он ее, через пару секунд снова заглядывая ей в глаза. – Сегодня вы, как я погляжу, проснулись в добром расположении духа.

– Да просто вспомнилась одна глупость, которую вчера вечером выкатила мне Эмма, – ответила Элис. – Вам помочь? Здесь я уже справилась.

Хуберт ничего не сказал, лишь отрицательно покачал головой. Казалось, он о чем-то раздумывает, так что молчание свое прервал далеко не сразу. А когда заговорил, то голос его прозвучал нерешительно, словно он не знал, на какой ответ от Элис может рассчитывать:

– Маргарет сообщила вам о том, что этим вечером в отеле состоится званый ужин? В честь прибытия мистера Поула. Он имеет обыкновение приглашать на дружеский ужин самых знатных гостей из числа остановившихся в отеле. На этот раз среди приглашенных Спенсеры и Клод Ожье, а также лорд Ханифут с дочками. Ханифуты – семейство из Северной Англии, они у нас время от времени останавливаются, вот и сейчас занимают два номера люкс на третьем этаже.

Элис вежливо кивнула.

– Маргарет мне об этом не говорила, однако со стороны мистера Поула это, конечно же, чрезвычайно любезно – уделять время своим гостям. Без сомнения, это будет весьма приятный вечер. Джонатан там тоже будет?

Эмма уже успела ей поведать, что Джонатан несколько дней пребывает в напряжении и что грядущий приезд его отца, по всей видимости, не является для него долгожданным и приятным событием.

– Да, конечно, – поторопился дать ответ Хуберт. – Мы с Маргарет тоже там будем – в качестве представителей администрации отеля. – По нему было видно, что он нервничает. – А вам хотелось бы к нам присоединиться, Элис? – в конце концов проговорил он. – Мне кажется, что Джонатану будет приятно увидеть еще одно знакомое лицо и… скажем так, мистер Поул получит возможность познакомиться с той, кто заботится о его сыне.

Элис чуть язык не проглотила. Она – и на званом ужине? Хуберт только что сказал, что один из приглашенных – английский лорд, ни больше ни меньше. В мыслях мелькнули все ее платья, висящие в шкафу, – застиранные, перешитые и залатанные, ни в малейшей степени для этого случая не подходящие. Возникший перед глазами суровый образ мистера Поула – которого она даже еще вживую не видела, но который в ее голове уже обрел черты персоны высокопоставленной и грозной, точно король, – да и остальных знатных гостей, заставил ее содрогнуться. Все они взирали на нее с презрением, задаваясь немым вопросом: что она делает среди них, сиротка из района Олдгейт?

– Можно… – несмело заговорила Элис. Теперь именно она почувствовала, что не смеет посмотреть Хуберту в глаза. – Можно мне подумать?

– Э-э-э, ну да, конечно, – поспешил он с ответом. – Разумеется. Это было ни к чему не обязывающее предложение, на тот случай, если вам вдруг захочется к нам присоединиться. Вы вовсе не обязаны там присутствовать.

Элис кивнула, чувствуя, что краснеет. Ощущать себя полным ничтожеством было для нее непривычно. В тот момент она даже пожалела, что предложила Маргарет свою помощь в отеле в эти дни. Время, проведенное в номерах Спенсеров и Клода Ожье, не прошло для нее бесследно.

– В любом случае большое спасибо за приглашение, – тихо проговорила Элис на прощание, после чего быстро зашагала от него прочь по коридору. И тут ей пришло в голову, что обычно Хуберт убегает от нее, а не наоборот.

XIX

Самое любимое место Эммы в отеле «Белгравия» не было доступно постояльцам. Это был верхний ярус оранжереи. При отеле имелась расположенная на заднем дворе оранжерея. Она была не слишком велика, но ее современная конструкция отличалась элегантностью: стеклянные стены и металлические балки, выкрашенные белой краской. Внутри этого сооружения росли самые разные растения – в том числе многочисленные кактусы и пальмы – и постоянно поддерживалась температура, характерная для тропиков. И хотя клиентам отеля в качестве одного из гостевых развлечений дозволялось посещать оранжерею и любоваться экзотическими растениями, однако железная лестница, что вела на верхнюю смотровую площадку, по соображениям безопасности оставалась закрытой. Для всех, но не для сына владельца отеля. Джонатан и Шаожань говорили Эмме, что довольно часто туда забираются, а на этот раз взяли ее с собой.

Ребята устроились на узком помосте, устроенном по периметру оранжереи почти под самой стеклянной крышей, свесили ноги и качали ими в воздухе, глядя на верхние ветви пальм, до которых запросто можно было дотянуться ногами. У Шаожаня был выходной, хотя все служащие отеля, напротив, много и напряженно трудились: мистера Поула ждали уже через несколько часов, а к его приезду все должно было быть готово. И все же рано утром Шаожань явился в отель, разыскал Джонатана и Эмму, и вся троица удалилась в оранжерею. Они провели там уже несколько часов, так что темы разговоров успели иссякнуть, Эмме пришлось из-за жары снять кофту и рейтузы, но желания уходить она не испытывала. Казалось, что они попали в какой-то иной мир. Гораздо более теплый и безмятежный, где никто их не побеспокоит. Там с трудом можно было поверить в то, что по ту сторону стекла весь отель «Белгравия» пульсирует в бешеном ритме.

Отель кишел людьми, съехавшимися на торжественное открытие Большого казино, а ожидаемое прибытие мистера Поула еще больше увеличивало нервозность персонала. Глазам Эммы все эти новые постояльцы представлялись и странными, и притягательными. Прежде всего ее завораживала сама мысль о том, что на свете существуют люди, обладающие деньгами и временем в достаточном количестве, чтобы позволить себе потратить несколько недель жизни на борту судна исключительно с той целью, чтобы принять участие в каком-то празднике.

Этими мыслями она и поделились с Джонатаном и Шаожанем.

– Мне думается, что большинство едут сюда не только за тем, чтобы принять участие в празднике, – сказал Шаожань. – Почти у всех у них есть тут предприятия, и я полагаю, что они просто пользуются случаем, чтобы провести здесь какое-то время и убедиться в том, что все их дела в порядке.

«Как мистер Поул», – подумала Эмма. Он тоже каждый год наезжает в отель «Белгравия», чтобы проверить, как тут идут дела. Его пароход, должно быть, уже бросил в порту якорь. Она повернулась взглянуть на Джонатана. Тот сидел с закрытыми глазами, опершись лбом о металлический поручень. Мальчик казался спокойным, будто просто наслаждался теплом и безмятежностью зимнего сада, однако каждый раз, когда в последнее время разговор заходил о неотступно приближавшемся приезде его отца, не мог утаить выражение неприязни на своем лице.

– А ты получил приглашение на открытие Большого казино? – поинтересовался у Джонатана Шаожань, хотя и он сам, и Эмма вполне осознавали, что так или иначе, но будущий владелец отеля «Белгравия» никогда на подобном мероприятии не появится. Джонатан открыл глаза. Прекрасные темно-зеленые глаза казались еще более яркими в рассеянном свете.

– Полагаю, что получил, – ответил он как ни в чем не бывало. – Только Хуберт уже давно не передает мне всякие там приглашения – он устал, что я на все отвечаю отказом.

– Ты вовсе не обязан делать то, чего не хочешь, – сказал ему Шаожань, и Джонатан благодарно ему улыбнулся.

– Мне и Хуберт так говорит.

– А твой отец разве не захочет, чтобы ты его сопровождал? – попробовала прощупать почву Эмма. Ей, конечно же, не хотелось огорчать парня, однако фигура мистера Поула сильно ее интересовала.

Джонатан помотал головой.

– Моему отцу нет до меня никакого дела. К тому же он и сам туда не пойдет.

Это заявление Эмму удивило. Она-то думала, что мистер Поул приурочил свой приезд к этим датам именно для того, чтобы попасть на открытие Большого казино. Может, он точно так же, как и его сын, ненавидит толпу?

Джонатан тяжело вздохнул и поднялся. Обычно окружавший его ореол радостного простодушия угас – он смирился с судьбой.

– Мне нужно идти домой, собираться. Отец совсем скоро будет здесь, и мы пойдем ужинать в компании лорда Ханифута с дочками, Спенсеров и Клода Ожье.

– Хочешь, я провожу тебя до дверей? – спросил Шаожань, тоже вставая на ноги.

Джонатан покачал головой.

– Да нет, посиди еще здесь, ведь у тебя сегодня свободный вечер. Увидимся позже, идет? – И посмотрел на Эмму, отчего-то вдруг смутившись. – Может, составишь мне компанию этой ночью? Как в первый день, возле окна с совой…

Растрогавшись, Эмма кивнула.

– Конечно же! Я буду сидеть там и ждать, когда ты закончишь ужинать со своим отцом, хорошо?

Джонатан слегка улыбнулся на прощание и направился к металлической лестнице, ведущей на первый этаж оранжереи. Шаожань проводил его взглядом. Лицо его хмурилось.

И он, и Эмма довольно долго молчали. Эмма старательно выискивала подходящую тему для беседы, стремясь разорвать тяжелую паузу, но вдруг заговорил Шаожань:

– Мои родители умерли, когда я был совсем маленький, – произнес он, чем несказанно ее удивил. – Мы тогда жили в деревне, за городом, и они заболели холерой.

Эмма еще не пришла в себя после столь резкой смены настроения в этом парне. Весь день он казался веселым, то и дело шутил. И уж чего она от него совсем не ожидала, так это того, что он выдаст вдруг нечто подобное.

– Ой, Шаожань, мне очень-очень жаль.

– Не стоит беспокоиться. Прошло уже так много времени… Правду сказать, я даже не слишком хорошо их помню. После их смерти два года я жил в приюте, потом сбежал и стал бродягой, просил милостыню, пока меня не нашел Хуберт.

– Так вы с ним и познакомились?

Шаожань кивнул.

– Хуберту было тогда лет шестнадцать-семнадцать, и он всего несколько месяцев как приехал в Шанхай. Ну и вот, с того дня меня стал воспитывать мастер Вэй. Мне тогда было семь, но я почти не говорил, будто бы у меня в мозгу стоял какой-то блок: не получалось выстраивать слова друг за другом. Читать и писать я, разумеется, тоже не умел.

Эмма смотрела на Шаожаня, стоявшего к ней боком, в совершенном остолбенении от этого внезапного признания. Ей было неимоверно трудно представить себе такое его прошлое, видя, как свободно и непринужденно он ведет себя за стойкой регистрации отеля «Белгравия». Он продолжил:

– Я вот что хочу сказать: они – моя семья. Всем, что у меня есть, я обязан им: Джонатану, Хуберту и, прежде всего, мастеру Вэю. Я бы все отдал, только бы… – Он не договорил и перевел взгляд на Эмму. – Слушай, мне жаль. Жаль, что я сказал тебе тогда, что хочу, чтобы ты держалась подальше от Джонатана и что я тебе не доверяю. То, о чем он только что тебя попросил: чтобы ты посидела с ним этой ночью… – Казалось, он размышлял над своими словами. – Я рад, что ты с ним там, в «доме», и что ему есть на кого положиться.

Эмма молча кивнула, пытаясь найти нужные слова в ответ. Она чувствовала себя растерянной и смущенной. С каждой секундой, проведенной с Шаожанем, ее мнение о нем менялось, трансформировалось: сглаживались острые углы их отношений, то и дело открывались новые тропы, еще более извилистые. И только теперь ей неожиданно пришло в голову, как она сможет отблагодарить его за искренность.

– А я никогда даже и не видела своего настоящего отца, – сказала она. – Он бросил мою мать еще до моего рождения. Мистер Дойл – это тот человек, что растил меня и дал мне свою фамилию, а я звала его папой, но на самом деле он отец Элис и Маргарет. Но сейчас оба они – и мать, и мистер Дойл – уже в могиле. Мистер Дойл подцепил на заводе, где он работал, какую-то хворь, болезнь легких, и за зиму она усугубилась. А уже следующим летом умерла мама – от холеры, как и твои родители. В нашем квартале случилась вспышка холеры, и многие умерли. Мне было девять, когда мы с Элис остались без родителей, а ей – пятнадцать, как мне сейчас. Понятия не имею, как ей это удалось – меня вырастить. Но совершенно точно ей пришлось очень нелегко.

Шаожань взглянул на нее с явной симпатией и, помолчав несколько секунд, смущенно улыбнулся.

– Да, что правда, то правда – везунчиками нас не назовешь, – в конце концов произнес он.

Эмма расхохоталась, не в силах удержаться, Шаожань засмеялся вместе с ней. И еще какое-то время они оставались там, созерцая пальмы и кактусы, пока все в отеле ожидали мистера Поула и готовились к его прибытию.

И вдруг она поняла, что сегодня провела несколько минут с Шаожанем наедине. Все между ними пока еще было очень подвижным и слишком хрупким, чтобы назвать это дружбой, во всем этом было слишком много невысказанных слов и незаданных вопросов. Но все же, когда солнце стало опускаться за стеклянную крышу оранжереи, между ними установилось молчание, которое уже не казалось столь густым и напряженным, как раньше. В первый раз им было действительно хорошо и уютно рядом друг с другом.

XX

Элис пришлось признать, что сложившийся в ее голове образ владельца отеля «Белгравия» в очень незначительной мере соответствовал, если не сказать, что абсолютно не соответствовал, действительности.

Весьма далекий от царственного и грозного образа рыцаря, созданного ее воображением, мистер Монтгомери Поул являл собой ничем не примечательного мужчину приблизительно сорока лет, среднего телосложения, с мягкими манерами и легким акцентом юго-западных областей Англии. В нем с трудом можно было обнаружить внешнее сходство с его сыном Джонатаном. Оба они были блондинами, однако цвет его шевелюры был гораздо ближе к темно-рыжему, чем к льняным волосам мальчика, к тому же отец явно не мог похвастаться теми правильными, гармоничными чертами лица, отличавшими сына. В холл отеля он вошел в сопровождении Хуберта, который с экипажем встречал его в порту, и пары служащих отеля, взявших на себя заботу о его багаже. Джонатан, стоя подле Маргарет, ждал отца в холле вместе со всеми работниками отеля текущей смены.

– И где же мой маленький предприниматель? – вопросил мистер Поул, переступив порог, и стал выискивать среди множества собравшихся лицо сына. Джонатан сделал шаг вперед и подошел к только что прибывшему с покорной улыбкой.

– Добро пожаловать, папа, мы рады снова увидеть тебя.

Мистер Поул издал смешок, заметив его, и стиснул парня в жарком объятии, на которое Джонатан ответил с задержкой в секунду.

– А ты, я погляжу, чем дальше, тем больше становишься похож на мать, – попенял ему этот господин, улыбаясь, и чуть отстранился от сына, чтобы получше его рассмотреть. – И все меньше – на меня. Что ж, полагаю, что это весьма разумный выбор: она всегда была красивее меня. А как ты вел себя в этом году? – Он повернулся к Хуберту, наблюдавшему за встречей отца и сына с безопасного расстояния. – Создавал ли он вам проблемы?

– Ни единой, мистер Поул, – быстро ответил Хуберт. – Джонатан с каждым днем все больше втягивается в управление отелем, в полном соответствии с вашими пожеланиями.

Элис сильно сомневалась в том, что это соответствовало действительности. За время, проведенное ею в этих стенах, она ни разу не замечала, чтобы Джонатан заинтересовался какими-нибудь обыденными занятиями.

Однако мистер Поул, судя по всему, был вполне удовлетворен полученным ответом.

– Хороший мальчик, – заключил он, и Элис не совсем поняла, относится ли эта оценка к Хуберту или Джонатану. – А теперь, с вашего позволения, я, пожалуй, приму ванну и переоденусь во что-нибудь более приличествующее случаю – встрече с замечательными постояльцами, почтившими нас в эти дни своим присутствием.

Более мистер Поул ничего не сказал, но Маргарет дала распоряжение двум своим ассистентам, чтобы они проводили мистера Поула на третий этаж, в номер люкс северного крыла, и приготовили ему ванну. И послала коридорного поднять в указанный номер тяжеленный сундук, а горничную – в кухню, передать распоряжение: пусть приготовят и принесут в номер поднос легких закусок, «чтобы мистеру Поулу было чем перекусить до ужина».

– Такая же расторопная, как и всегда, моя дорогая, – отозвался мистер Поул, с искренней симпатией взглянув на Маргарет. Потом повернулся к сыну и легонько похлопал того по щеке. – Увидимся позже, Джонатан. С тобой тоже, Хуберт.

И покинул холл с той же беззаботной энергичностью, с какой переступил порог, после чего все сотрудники хором выдохнули и разошлись по своим делам.

Элис подошла к Маргарет.

– Судя по тому, в каком все были напряжении, я ожидала от него чего-то другого. Мне он показался довольно симпатичным.

Маргарет только пожала плечами.

– Никто и не говорил, что это не так, – ответила та, – но при этом он остается их шефом, начальником, которого люди видят раз в год. Естественно, он их пугает. Кстати, тебе нужно пойти наверх и приготовиться к сегодняшнему вечеру.

Элис почувствовала, как забилось сердце. Так, значит, Маргарет тоже в курсе, что она приглашена на ужин.

– Слушай, Мэг, что до этого… Я сказала Хуберту, что подумаю на эту тему, но, может быть, лучше бы пригласить на этот ужин не меня, а Эмму.

Выгнув бровь, Маргарет удивленно поглядела на сестру.

– Эмму?

– У Эммы отлично получается держаться с людьми из высших кругов общества, – пояснила свою мысль Элис. – К тому же ее присутствие послужит Джонатану гораздо лучшей поддержкой, чем мое.

Маргарет рассмеялась, и Элис задалась вопросом, как же это могло так случиться, что обе ее сестры, которые и познакомились-то всего несколько недель назад, смеются над ней так похоже.

– Так, значит, забота о Джонатане послужила Хуберту предлогом, чтобы пригласить тебя на ужин? Ну же, Элис, неужели ты настолько наивна, что смогла в это поверить?

Она залилась румянцем.

– Я полагаю, что и Эмма, и ты всё не так понимаете…

– Ну конечно, – оборвала ее Маргарет, чуть улыбнувшись. В глубине души Элис была благодарна сестре, что та не позволила ей завершить фразу. – Разумеется, все так и есть. Но, как бы то ни было, перестань себя накручивать. Это всего лишь неформальный ужин, и ты прекрасно с этим делом справишься.

– Но мне же и надеть-то нечего, – не уступала Элис. – Ничего подходящего даже для неформального ужина.

– Что-нибудь придумаем. Никто от тебя и не ждет того, что ты явишься в пух и прах разодетой. У нас есть целый шкаф с одеждой, оставленной за все эти годы постояльцами в номерах. Работники используют эти вещи, когда есть нужда, и мне помнится, что там была пара платьев твоего размера. Иди прими ванну, а я к тебе через полчаса поднимусь.

Элис поняла, что все отговорки исчерпаны. Поискала взглядом Хуберта – тот стоял в другом конце холла и что-то тихо говорил Джонатану. Мальчик опустил взгляд в мраморный пол и молча кивал, слушая слова наставника, чья рука покровительственно лежала у него на плече.

И только в эту секунду Элис осознала, что мистер Поул провел со своим сыном всего несколько секунд, хотя не видел мальчика целый год. Такой добродушный на вид, он удалился в свой номер, едва ли обменявшись с ним парой слов. Как будто сын его абсолютно не интересовал.

Она терялась в догадках относительно истинной причины приглашения Хуберта. Возможно, сестры правы в своих предположениях, и ему и вправду хотелось провести рядом с ней чуть больше времени, а может, он всего лишь решил оказать ей любезность. Но, как бы то ни было, она подозревала, что в его словах была крупица правды: Джонатану на этом ужине явно потребуется моральная поддержка. Ощущение, что есть кто-то еще, кто стоит на его стороне.

– Ладно, – произнесла она наконец, не отводя взгляда от Хуберта и Джонатана. – Можете на меня рассчитывать.

XXI

Маргарет выполнила свое обещание, отправив ей наверх два платья. Элис мысленно сказала сестре спасибо: ни одно из них не могло быть сочтено вызывающим. Платья оказались не вечерними, а обычными, на все случаи жизни: очень милыми и почти новыми, так что Элис никак не могла подыскать объяснение тому, с какой стати кто-то взял и оставил в гостиничном номере эти вещи. «Может, они уже просто вышли из моды?» – подумала она. Среди тех, кто не испытывает проблем с деньгами, такого рода резоны возможны.

Самой же ей было совершенно безразлично, старомодны эти наряды или нет – они все равно были гораздо лучше тех, что висели в ее шкафу. И если начистоту, то несравненно лучше всех тех, что когда-либо ей приходилось носить. Она выбрала платье нежно-зеленого цвета с вырезом каре и рукавами три четверти, надела его, а потом тщательно заплела косы и уложила их на затылке. Закончив, погляделась в зеркало над комодом и остолбенела: сама себя не узнала. Никто не принял бы девушку в зеркале за элегантную аристократку, но она вполне могла бы сойти за состоятельную особу – такую, как Маргарет. Элис улыбнулась своему отражению, предчувствуя, что этот ужин с Монтгомери Поулом и его гостями, от которого еще несколько минут назад она не ждала ничего хорошего, начинает приобретать для нее определенный интерес. Ее разбирало любопытство, хотелось познакомиться поближе с супругами Спенсер и вынести собственное суждение относительно природы отношений между Клодом Ожье и Эвелин Спенсер. Кроме того, отдельной интригой представлялся ей характер мистера Поула, и – кого она хочет обмануть? – там будет еще один человек, который интересовал ее куда больше, чем все остальные. Она задавалась вопросом, как будет вести себя Хуберт по отношению к ней в обстановке званого ужина: так же, как при их ежедневном формальном общении, или нет?

И все же стоило ей войти в банкетный зал, как коленки слегка задрожали при виде всех приглашенных гостей. Ужин был сервирован в одном из приватных помещений первого этажа, однако сначала господ собирали в гостиной, где им предлагались напитки и холодные закуски, – в великолепной комнате, украшенной свежими цветами и канделябрами, хотя света хватало и от ламп, так что зажигать свечи никакой нужды не было. Когда вошла Элис, Эвелин и Клод уже сидели там, в уголке.

Эвелин держала сигарету и время от времени затягивалась, с полуулыбкой на лице слушая то, что говорил ее друг. Клода отличала весьма яркая манера общения, к тому же в тот вечер он был в отличном расположении духа. Она приняла из рук официанта предложенный ей бокал, а он что-то сказал, рассмешив свою собеседницу. Элис была бы не прочь узнать, о чем идет речь, но это оказалось решительно невозможно: разговор велся по-французски, а она по-французски не понимала ни слова. Клод поднялся, приветствуя Элис, Эвелин тоже ей улыбнулась вполне искренне, а потом оба они вновь сосредоточили свое внимание друг на друге, погрузившись в свою беседу.

Элис бросила любопытный взгляд на мистера Спенсера: того, по всей видимости, ничуть не волновало, что Эвелин и Клод полностью его игнорируют.

Спенсер стоял возле окна и всем своим видом показывал, что вполне доволен жизнью и бокалом вина, только что поднесенным ему официантом. Он обменивался вежливыми фразами с мистером Поулом и еще одним господином, которого Элис не знала, но решила, что это, должно быть, лорд Ханифут – еще один гость, упомянутый Хубертом. У нее создалось впечатление, что мужчины беседуют о морских путешествиях. Присутствовали здесь и две юные девы, предположительно дочери лорда. Одна из них, на вид ровесница Эммы, бросала робкие взгляды на Джонатана, который сидел на диване и рассеянно водил пальцем по его бархатной обивке, полностью погрузившись в себя. Другая девушка, чуть постарше, вежливо поприветствовала Элис, заметив ее в дверях гостиной.

Элис постаралась успокоить свои нервы. Все здесь казались доброжелательными и расслабленными, все обещало пройти хорошо. Ни Маргарет, ни Хуберта пока что не было видно, так что Элис присела на диван рядом с Джонатаном, и мальчик благодарно ей улыбнулся.

– Надеюсь, вам понравится меню ужина, мисс Дойл, – сказал он. – Я его сам составлял.

– Правда? Тогда я уверена: мне очень понравится, – ответила Элис.

– Я хотел устроить настоящий английский ужин, раз уж мы здесь все англичане. Кроме Хуберта, конечно, – размышлял он вслух, – и мистера Спенсера, потому что он – американец… – И он остановил задумчивый взгляд на Клоде Ожье, продолжавшем беседовать с Эвелин. – Ну, если подумать, то мистер Ожье тоже не совсем англичанин. – И он разочарованно пожал плечами. – Как бы то ни было, надеюсь, что ужин вам понравится. – И снова повернулся к Элис, улыбаясь. – Вам очень идет это зеленое платье, мисс.

Элис ласково ему улыбнулась.

– Спасибо, Джонатан, ты тоже сегодня очень элегантный.

Это было чистой правдой. Она никогда еще не видела Джонатана столь изысканно одетым, так что удивляться тому, что младшая дочь лорда Ханифута не сводит с него глаз, не приходилось. Другие джентльмены в гостиной выглядели не менее представительно, а Эвелин Спенсер и вовсе блистала так, что было больно глазам, хотя Элис не сомневалась, что сегодня она надела даже не самое свое великолепное платье из привезенного в Шанхай гардероба. Одна горничная говорила, что от предназначенного для открытия Большого казино платья, которое висит у Эвелин в шкафу и которое та отдавала в глажку сразу после прибытия, просто дыхание перехватывает. Элис мысленно отметила: в день открытия казино надо будет спуститься в холл к стойке регистрации, чтобы поглядеть, как Эвелин в полном блеске отправляется на праздник.

В этот момент в гостиной появились Маргарет и Хуберт. Маргарет, как всегда, выглядела безукоризненно в простом и весьма элегантном платье и с прической чуть более сложной, чем обыкновенно. Хуберт, облаченный в один из своих костюмов-троек, извинился за опоздание и направился туда, где Монтгомери Поул вел беседу с джентльменами. Элис с гордостью окинула взглядом вновь прибывших. Они хорошо здесь смотрелись. Пусть ни один из них не обладал звучной фамилией и не принадлежал к знатному и богатому роду, однако Маргарет Тернер и Хуберт Чех достойно заняли место в этом зале, и никто, очевидно, не собирался этот факт оспаривать. С точки зрения Элис, стройный Хуберт с точеными чертами лица без проблем мог бы сойти за одного из собравшихся здесь джентльменов.

В эту секунду Хуберт направил взгляд с другого конца гостиной в сторону Элис. Она отвела глаза, старательно делая вид, что очень интересуется бархатной обивкой дивана, как и Джонатан. Ей вспомнились слова Эммы, сказанные несколько дней назад, на рынке, и то, что говорила Маргарет прямо сегодня, и ее окатило жаром. Маргарет, все это время отдававшая последние распоряжения относительно ужина, наконец-то присела рядом с ней на свободное местечко на диване.

– Все хорошо? – шепотом спросила сестра. – Мне нравится твоя прическа.

– Все хорошо, – ответила Элис, испытывая облегчение от ее присутствия. В эту секунду старшая из сестер Ханифут решительно направилась к сидящим на диване. Младшая ее сестра, явно пребывая в полном смятении, держалась позади и что-то шептала, словно пыталась ее остановить. Бедняжка так зарделась, что ее круглые щечки приобрели ярко-алый оттенок.

– Джонатан, тебе уже представили Лили, мою сестру? – обратилась к нему старшая. – Мне кажется, что вы почти ровесники, и, хоть она и слегка застенчива, я уверена, она будет счастлива разложить для тебя карты «Марсельского таро».

– Карты… чего? – переспросил ничего не понимающий Джонатан. И медленно обвел взглядом обеих сестер. Казалось, до сих пор он и не подозревал, что барышни Ханифут присутствуют в одном с ним помещении. – Прошу прощения, но я не уверен, что мне известно, о чем речь.

Лили Ханифут сделала несколько шагов вперед, щеки ее все еще пылали румянцем.

– Не обращай на нее внимания… – зашептала она, обращаясь к Джонатану.

– Ну же, вперед, – продолжала настаивать ее сестра, судя по всему, взявшая на себя роль свахи. – Ты же целыми днями раскладываешь карты, предсказываешь будущее папе и мне, и бьюсь об заклад, что Джонатан тоже горит желанием узнать свою судьбу.

– Нет, я не хочу узнать свою судьбу, – поторопился сказать Джонатан, внезапно оробев, как будто сама мысль о том, что он предстанет перед столькими людьми в подобной ситуации, напугала его до смерти. – Мне очень жаль, – прибавил он, обращаясь к Лили.

Девушка грустно улыбнулась. Несмотря ни на что, она, судя по всему, лелеяла какую-то надежду на то, что Джонатан все же обратит на нее внимание.

– Но это же очень интересно, – не унималась старшая сестра Лили, не менее разочарованная. Лицо ее омрачилось, как будто и ее саму обидел отказ Джонатана.

– Сынок, позволь мисс Ханифут погадать тебе на картах, – вступил в разговор Монтгомери Поул с другого конца гостиной, надев благожелательную улыбку.

Джонатан поднял на отца испуганные глаза. Однако ответить он не успел, потому что кто-то сделал это вместо него:

– Вы могли бы погадать мне, если вам будет угодно, – прозвучал голос Хуберта, подошедшего ближе.

Все присутствующие остановили на нем свои удивленные взгляды. Даже Эвелин и Клод оторвались друг от друга, не желая пропустить эту сцену. Разумеется, серьезный администратор отеля вовсе не выглядел человеком, который горит желанием, чтобы какая-то девчонка гадала ему на картах. Однако Джонатан с облегчением выдохнул, а когда они с наставником встретились взглядами, благодарно тому улыбнулся. Элис тоже улыбнулась, наблюдая за тем, как Лили Ханифут, явно воспрянув духом, усаживается напротив Хуберта за одним из свободных столиков и вынимает из сумочки колоду карт. Элис ничуть не сомневалась, что Хуберт отвлек всеобщее внимание, направив его на себя, чтобы Джонатан перестал ощущать опасность.

И нельзя было не признать, что своей цели он достиг. Клод Ожье встал со своего места и, весело сверкая глазами, подошел к этим двоим.

– Я тоже на это подписываюсь, – объявил он.

Старшая дочь лорда Ханифута отошла от Джонатана и, пленительно улыбаясь, поспешила туда, где расположился Клод.

– С тобой все хорошо? – поинтересовалась Элис у Джонатана, мягко пожимая его руку.

Юноша молча кивнул.

– У меня и в мыслях не было огорчить обеих мисс Ханифут…

– Не беспокойся, – вдруг зазвучал рядом с ними обворожительный голос. – Если Глория Ханифут и почувствовала себя несколько раздосадованной от того, что ты отверг ее сестренку, то уже успела получить отличную компенсацию. Ровно то, чего так добивалась: привлечь к себе внимание Клода.

Это была Эвелин Спенсер – она поднялась со стула и подошла к Элис, Джонатану и Маргарет. И устроилась рядом, непринужденно присев на подлокотник дивана. И сделала это так изящно и беззаботно, не выпуская из рук свой бокал с вином и сигаретку, что полностью очаровала Элис.

Тем временем Лили за столом объясняла Хуберту, что карта, которую он вытянул, – «Тройка кубков» – означает, что сердце его занято некой дамой и что все указывает на то, что дама эта, вероятно, вскоре ответит ему взаимностью. Элис только порадовалась тому обстоятельству, что в этот миг Эвелин заслоняла лицо Хуберта от ее глаз. А Клоду Лили сообщила, что его карта, «Умеренность», означает скромность и воздержание. Молодой французский джентльмен, услышав это, громко расхохотался.

– Ты слыхала, Эви? – воскликнул он, оборачиваясь к подруге. – Я бы ни в жизнь не смог самого себя описать точнее.

Эвелин Спенсер в ответ тоже тихонько засмеялась, после чего обернулась к Элис и Маргарет.

– О, мои дорогие, должна вам сказать, что я чрезвычайно рада, что этим вечером вы с нами. – Она говорила по-английски, голос ее звучал певуче и в то же время казался немного ломким. – С самого начала этого путешествия мне едва ли выпала минутка пребывания в женском обществе. Я уже стала задыхаться в окружении стольких высокоуважаемых джентльменов.

Последние два слова она произнесла таким тоном, будто намекала на противоположный смысл, и Элис не смогла удержаться от смеха.

В гостиную вошел официант и пригласил всех пройти в столовую, куда подадут ужин. Элис встала с дивана, и Эвелин взяла ее под руку, тем самым обозначив свое намерение пойти вместе с ней. Элис ощутила ком в желудке.

– Надеюсь, вы сочтете возможным сопроводить меня на днях в «Универсальные магазины Ворта», – сказала Эвелин, склонившись к сестрам, когда они уже уселись за стол. В ее золотистых волосах вспыхивали отблески горящих свечей. – Я слыхала, что у них представлена коллекция дамских туалетов, весьма отличная от тех, что можно найти в их европейских филиалах. А я, нужно сказать, уже по горло сыта бесконечным сатином и бархатом и к тому же очень сомневаюсь, что мой супруг или Клод сумеют дать мне сколько-нибудь дельный совет на эту тему.

Элис также испытывала сомнения в том, что лично она обладает способностью дать совет такой женщине, как Эвелин, в вопросах высокой моды. И была вполне уверена в том, что Клод Ожье или Джейкоб Спенсер обладают гораздо бóльшим, чем она, опытом в этих делах, хотя бы потому, что просто существуют рядом с такой особой.

– Боюсь, что по преимуществу я лишена малейшей возможности надолго отлучаться из отеля, – ответила Маргарет со спокойной улыбкой и отпила воды из стакана, – но Элис, конечно же, с удовольствием составит вам компанию. Правда же, Элис?

Элис испуганно взглянула на сестру. Та собирается оставить ее одну с Эвелин Спенсер? Джонатан, снова оказавшись соседом Элис, с любопытством посмотрел на женщин, но не произнес ни слова. По крайней мере, в присутствии Эвелин Спенсер он, кажется, нервничал не так сильно, как в присутствии других. И Элис нутром чувствовала, что это говорит в пользу дамы.

– Разумеется, миссис Спенсер, – смущенно ответила Элис. – Я пойду с вами туда, куда вам будет угодно.

Эвелин удовлетворенно улыбнулась.

– Если мы собираемся дружить, дорогая, то следовало бы для начала перейти на «ты». В конце концов, мы примерно одного возраста.

Элис приняла это предложение, благодаря Бога за то, что именно в этот момент в столовую вошла вереница официантов с огромными супницами. И пока они разливали по тарелкам гостей тыквенный суп-пюре, Элис воспользовалась моментом и повернулась к сестре.

– Ты уверена, что не сможешь с нами пойти? – шепотом спросила она.

На лице Маргарет наметилась улыбка.

– Возьми на себя хоть минимум риска, Элис. Поищи для себя то самое «что-то особенное». Порой оно обнаруживается там, где и не ждешь.

После этих слов она повернулась к официанту поблагодарить его за услуги, чем поставила в их разговоре точку. Элис подавила вздох и постаралась сосредоточиться на ужине. У нее еще будет время предаться беспокойству по поводу своего обещания Эвелин Спенсер. По крайней мере, подумалось ей, у нее в запасе есть еще одно приличное платье, которым можно будет воспользоваться для этого похода.

На другом конце стола мужчины продолжали свой разговор, не обращая ни малейшего внимания на все остальное.

– Ваш акцент, как и, собственно, ваша фамилия, выдает в вас уроженца Богемии, мистер Чех, – произнес лорд Ханифут, с вежливой улыбкой обращаясь к Хуберту. – Вы родились в Праге или в каком-то ином городе?

Прежде чем ответить, Хуберт аккуратно поставил на стол свой бокал.

– Я родился и вырос в Млада-Болеславе, небольшом городе под Прагой.

– Богемия – прекраснейшее место, – вступил в разговор Джейкоб Спенсер. – Мы с супругой провели там пару недель во время нашего свадебного путешествия. В Карловых Варах, курортном городе. Правда, любовь моя?

Возможно, ей просто показалось, однако Элис готова была поклясться, что Джонатан, который сидел рядом с ней, услышав это название, изо всех сил стиснул ложку, уже погруженную в тарелку с супом.

– Так и есть, – отозвалась Эвелин. – Настоящее чудо.

– Вы бывали там, Хуберт? – обратился к нему Клод.

– Боюсь, что нет, – ответил тот. – Я переехал в Шанхай в возрасте семнадцати лет, так что уже не имел возможности посетить этот город.

– Как же вам не повезло, – подал в этот момент голос Монтгомери Поул, некоторое время молчавший. – Любопытно, но и я прошлым летом провел какое-то время в этом городе.

Хуберт направил на своего босса растерянный взгляд.

– Вы бывали в Карловых Варах? – спросил он.

Монтгомери Поул, который успел уже сосредоточиться на тыквенном супе, вновь поднял глаза на администратора своего отеля.

– Да, это так. И во время этого путешествия я все время о тебе вспоминал, дружище. Тебе бы город точно понравился: там огромное количество великолепных отелей, почти таких же, как мой, да и люди там такие дружелюбные. Они обожают делиться с приезжими историями из своего прошлого, весьма и весьма любопытными историями.

– Прямо в точку! – весело прибавил Джейкоб Спенсер. Будто бы вспомнил что-то из собственного опыта.

– Полагаю, это было самым приятным в моем путешествии, – продолжал Монтгомери Поул. – Все эти мелкие анекдоты из недавнего прошлого города. Прямо так и тянется рука к бумаге – записать все это, сочинить на их основе рассказ и отправить в какую-нибудь газету.

Джейкоб Спенсер расхохотался.

– Все верно, Карловы Вары – город замечательный, – сказал он, косясь на свою супругу. – Три года уже прошло с нашего там пребывания. Стоило бы нам, наверное, туда вновь наведаться.

В атмосфере назревало что-то странное, чего Элис так и не смогла распознать. Джонатан и Хуберт, сидя напротив, пристально смотрели друг на друга. В зеленых глазах Хуберта, глядящих на мальчика, светилось что-то вроде предупреждения, а тот сидел неподвижно и очень прямо, ничего не говоря, но часто дышал. Клод Ожье с серьезной миной пристально изучал лицо мистера Поула, который старательно, не обращая внимания ни на что, поглощал суп.

Но самой удивительной оказалась реакция Эвелин. На предложение своего мужа вновь посетить Карловы Вары она ответила ослепительной улыбкой. Чрезмерно ослепительной, подумала Элис. Тут ей вспомнилась Эмма.

Один раз Элис увидела, как Эмма разговаривает с некой дамой среднего возраста в сквере возле собора Святого Павла после обедни. Элис в тот день разыскивала сестру, так как ей понадобилась помощь для выполнения одного поручения, и добралась до сквера, следуя инструкциям Мерседес, одной из подруг сестренки. Хозяину мясной лавки, расположенной в двух кварталах от их дома, было нужно, чтобы кто-нибудь подежурил несколько ночей возле его больной матери, пока он съездит в Рединг для заключения сделки. Он готов был заплатить за эту работу неплохие деньги. Эмме тогда было всего двенадцать, однако Элис все равно требовалась ее помощь, чтобы поднимать старушку с постели и укладывать ее обратно.

Дойдя до собора Святого Павла, она изумилась, увидев, что ее младшая сестренка беседует с явно состоятельной женщиной. Сестра показывала ей что-то на фасаде собора, а дама довольно кивала. Всякий, кто следил бы за этой сценой со стороны, не слишком обращая внимания на качество одежды Эммы, подумал бы, что общаются тетя с племянницей. Элис остановилась и принялась наблюдать, не совсем понимая, что происходит. Когда же они разошлись и дама скрылась из виду, Эмма что-то вынула из рукава и с довольной улыбкой стала разглядывать. Вещица оказалась золоченым браслетом. Элис быстро, в несколько широких шагов, пересекла улицу и строго велела сестре войти в собор Святого Павла, чтобы передать служителям браслет со словами, что она только что нашла его в парке. И поскольку Элис отнюдь не была уверена, что Эмма прислушается к ней, то лично проводила ее внутрь, таща за руку.

– Нам эти деньги гораздо нужнее, чем ей, – пыталась оправдываться Эмма, пока они поднимались по ступеням, ведущим к дверям собора. – А она и не заметит потери.

Элис понадобилось несколько дней, что обдумать и понять, что же саму ее в этой сцене так испугало. Дело было не в том, что сестра оказалась воровкой, потому что она и так понимала, чем обыкновенно заняты те ребята, с которыми Эмма проводит целые дни. Самым ужасным для нее стало увидеть, как быстро удалось ей завоевать доверие той женщины. Впервые увидеть, что та способна надеть на себя маску участливой жизнерадостности – вот так запросто, когда это ей было нужно, – одновременно замышляя кражу.

Вот почему, когда Эвелин ответила ослепительной улыбкой на слова своего супруга о времени, проведенном ими после свадьбы в Богемии, Элис мгновенно узнала эту улыбку и поняла: что бы там ни случилось в Карловых Варах, воспоминания Эвелин о тех днях разительно отличаются от воспоминаний ее мужа.

XXII

Эвелин Спенсер ушла с ужина первой. Официанты, собрав тарелки с остатками лимонного пирога и меренг, еще только начинали разносить горячий пунш и сладкое вино, когда она заявила, что не совсем хорошо себя чувствует, и ушла в свой номер. Через несколько минут со стула поднялся Джонатан и попросил разрешения удалиться. И хотя слова были адресованы мистеру Поулу, глаза его, когда он формулировал свой вопрос, смотрели на Хуберта. Скорее это был не вопрос, а мольба.

– Папа, если ты не против, я тоже очень устал, – произнес он вслух.

«Скажи, что мне можно уйти, ну пожалуйста, – прочел Хуберт на его лице. – Позволь мне отсюда уйти». Хуберт практически незаметно кивнул в направлении Джонатана, в то время как мистер Поул ответил сыну:

– Конечно, сынок, иди отдыхай. Завтра будет новый день.

Маргарет, Элис и две дочери лорда Ханифута дождались, пока не подадут чай и кофе, после чего также ушли, оставив мужчин одних. Хуберт, впрочем, и сам с гораздо бóльшим удовольствием последовал бы примеру дам.

Ему не хотелось оставаться ни секунды дольше. Он и при обычных обстоятельствах не испытывал бы желания продолжать этот вечер. Его никогда не интересовали подобного рода сборища джентльменов, где, по-видимому, достойным внимания почитались исключительно разговоры о коммерции и политике. Кроме того, Клод Ожье уже довольно долго пребывал в мрачном настроении и большей частью молчал, что не слишком соответствовало тому впечатлению, что сложилось о его характере у Хуберта. Хорошо еще, что Джейкоб Спенсер и лорд Ханифут чувствовали себя расслабленно. Лорд закурил сигару и принялся угощать ими остальных, но все отказались. Джейкоб, со смиренным выражением лица достав из кармана пиджака жестяную коробочку со светлым табаком и трубку, стал неторопливо набивать ее.

– Моя жена не выносит сигарного дыма, так что мне пришлось уступить, – сказал он, посмеиваясь. – Если кто-то из вас, джентльмены, курит, как и я, трубку, могу угостить табачком.

Хуберт также плохо выносил запах сигарного дыма, однако светлый табак доставлял ему удовольствие. Определенным образом он напоминал ему о мастере Вэе. Ему захотелось, чтобы тот тоже оказался здесь, хотя понятно было, что состояние его здоровья не позволило бы этому желанию осуществиться. Если бы только у него была возможность немедленно покинуть это общество и отправиться в город навестить друга. Тот бы уж точно смог бы разложить все по полочкам, помог бы выстроить перспективу. Мастер Вэй обладал умением вносить ясность в его мысли и сумел бы выловить крупицы правды из всего того, что случилось этим вечером. Хуберт уже давно привык к тому, что его спрашивают о Карловых Варах. И даже когда он врал, утверждая, что никогда в жизни там не бывал, во множестве случаев разговор в конце концов все равно сворачивал на тему знаменитого чешского города-курорта. Состоятельные мужчины и женщины из Европы подобными местами обычно живо интересовались, и, услышав название родного города, Хуберт при общении с клиентами отеля давно научился принимать невозмутимый вид. Он даже умел поддержать ни к чему не обязывающий поверхностный разговор о целебных свойствах воды и тех развлечениях, что, судя по описаниям, Карловы Вары предлагают туристам.

Однако Хуберт оказался совершенно не готов к тому, что и Монтгомери Поул возьмется поддержать такой разговор.

С момента их знакомства, состоявшегося почти десять лет назад, когда один был семнадцатилетним юношей, а другой уже разменял третий десяток, Монтгомери ни разу не упоминал Богемии и не выказывал никакого интереса ни к этой стране вообще, ни уж тем более к Карловым Варам.

«Тебе бы город точно понравился: там огромное количество великолепных отелей, почти таких же, как мой, да и люди там такие дружелюбные. Они обожают делиться с приезжими историями из своего прошлого, весьма и весьма любопытными историями».

«Историями из прошлого».

Хуберт глотнул кофе из чашки, только что поставленной перед ним официантом, продолжая слушать, как Джейкоб Спенсер рассказывает о новых трансатлантических лайнерах, в производство которых ему предложили инвестировать часть капитала, и опять страстно пожелал, чтобы здесь оказался мастер Вэй.

Мастер Вэй или Шерлок Холмс – тот английский детектив, который покончил с Джеймсом Мориарти: любой из них мог бы ему помочь. Ему был необходим кто-то, кто встал бы на его сторону, кто-то, кто умел бы смотреть вглубь, проникая сквозь внешние проявления, кто смог бы выяснить, были ли слова Монтгомери Поула невинным комментарием или скрытой угрозой.

О том, что случилось в Карловых Варах

Четвертая часть

Хуберт ждал профессора Мориарти в одном из салонов уже ставшего для него привычным отеля – он всегда в нем останавливался. Хуберт пришел сюда в восемь двадцать утра – опять же, как всегда. Несмотря на то что спустя месяц работы Хуберт отлично знал, что профессор появится в салоне не раньше половины девятого. Юноша устроился в одном из кресел, стараясь не беспокоить изысканных клиентов отеля.

С самого детства Хуберт испытывал непреодолимый интерес к гостиничному делу, а тот отель, в котором остановился Джеймс Мориарти, был поистине великолепным, одним из лучших в городе, к тому же мог похвастаться доступом к частным купальням. Хуберт сидел и ломал голову над вопросом: какого черта простой университетский преподаватель, какими бы блестящими ни были его публикации, мог позволить себе столь продолжительное пребывание в гостинице такого класса.

Был и еще один вопрос, которым терзался Хуберт: чем именно занимается в Карловых Варах Джеймс Мориарти? Этот человек ничуть не походил на курортника, приехавшего лечиться на водах. Обыкновенно он ограничивался тем, что спускался в салон ровно в половину девятого, давал Хуберту кое-какие мелкие поручения – купить одну-две газеты, посмотреть на рынке в южной части города, привезли ли туда свежие груши, доставить его мерки портному, чтобы тот сшил ему костюм с темно-серым пиджаком из смесовой ткани, или же вернуть в городскую публичную библиотеку прочитанную книгу и принести ему другую – и исчезал из виду, поднявшись по лестнице в свой номер. Только пару раз за неделю Мориарти покидал отель вместе с Хубертом, и они шли в направлении «Гран-Панталеоне», стекольной фабрики Бизоньози. В такие дни Мориарти оставлял его ждать в небольшой, увешанной тяжелыми гардинами приемной перед кабинетом Бизоньози, пока сам он около часа совещался о чем-то с Себастьяном Мораном и владельцем фабрики. И каждый раз, без единого исключения, выходя из кабинета, Джеймс Мориарти глядел на мир другими глазами: его живой взгляд тускнел. И каждый раз, без единого исключения, он как будто забывал о том, что Хуберт ждет его появления, пока тот не напоминал ему о себе.

– Господин Мориарти, – негромко говорил Хуберт, – есть ли у вас какие-нибудь пожелания?

Мориарти пару раз моргал, разгоняя застилавший взгляд туман, и взирал на Хуберта с таким выражением, будто впервые в жизни его видел.

– Нет, Хуберт, – неизменно отвечал он, и всегда тоном чуть более мягким, чем был характерен для его вечно бесстрастного голоса. – Возвращайся домой к матери.

Хуберт шел домой и всякий раз в каждый такой день был не в силах понять, почему ему так страшно. Почему эта мирная, однако не дающая ему избавиться от беспокойства по поводу близости к Бизоньози и его людям рутина все больше усиливает в нем тревогу, лишая сна.

Вот об этом он как раз и думал, сидя в гостиничном кресле, когда чужой и в то же время странно знакомый голос окликнул его:

– Эй, молодой человек, вот уж кого я не ожидал здесь увидеть!

Хуберт поднял глаза и встретился взглядом с тем господином азиатской внешности, который несколько недель назад дал ему свой носовой платок. Теперь этот человек стоял перед ним, опираясь, как и тогда, на трость, однако на этот раз на нем не было безупречного костюма-тройки. Сейчас он был облачен в белоснежный купальный халат, на вид – мягкий и блестящий, с вышитой эмблемой отеля на груди. Темные влажные волосы, зачесанные назад, подчеркивали черты привлекательного, но усталого лица. Мужчина с искренней симпатией улыбался ему, не обращая никакого внимания на то, что Хуберт самым очевидным образом был в этих интерьерах не к месту. Смутившись, юноша встал с кресла.

– О, я даже не знал, что вы остановились в этом отеле. Очень приятно снова с вами встретиться.

Чистая правда! Хуберт уже давно выстирал и выгладил носовой платок этого джентльмена, проделав то и другое весьма аккуратно и тщательно, и теперь хранил его в своей прикроватной тумбочке, сам не зная зачем. Ведь этот господин достаточно ясно дал ему понять, что носовой платок можно не возвращать. И все же платок являлся для него одним из немногих приятных воспоминаний об одном из самых неприятных в его жизни дней, чем, вероятно, этот кусочек ткани и заслужил столь бережное к себе отношение.

– В этом отеле я провел всего пару ночей, – ответил он. – Прежде я жил в «Гран-Паласе», как раз напротив, на той стороне площади, но теперь вот решил, что пришло время сменить обстановку. – И он загадочно улыбнулся. – Что-то в этом отеле привлекло мое внимание, и я не смог устоять. А как у тебя идут дела, юноша? Сейчас ты выглядишь существенно здоровее, чем в прошлую нашу встречу.

Хуберт, смутившись, кивнул и собирался уже сказать что-то в ответ, когда его внимание привлек к себе уже другой хорошо знакомый ему голос:

– Идем, Хуберт. – Профессор Мориарти только что вошел в этот зал и направлялся к ним, с любопытством оглядывая господина азиатской внешности. – Мы уже опаздываем.

Хуберт немало удивился. Была среда, а они с Мориарти наведывались в «Гран-Панталеоне» по понедельникам и пятницам. Однако профессор был в пиджаке и держал в руке прогулочную шляпу. Азиат с неугасающим интересом наблюдал за Мориарти и Хубертом.

– Сию секунду, мистер. – Хуберт повернулся к господину. – С вашего позволения…

– Конечно-конечно, молодой человек, – немедленно отреагировал тот. – Не смею вас задерживать.

Мориарти и азиат обменялись легкими поклонами, после чего разошлись. Во всем этом чувствовалось нечто странное, что-то необычное разливалось в воздухе. Нечто такое, чего Хуберт распознать не умел. Но прошло время, и он стал задаваться вопросами: знал ли его Мориарти, было ли ему известно, что этот человек – мастер Вэй, один из самых известных детективов своего времени, понимал ли профессор, что тот переселился в его отель исключительно потому, что сам он здесь остановился?

Однако в тот день Хуберта, бесконечно далекого от всех этих вопросов, гораздо сильнее интересовало, что стало истинным мотивом Мориарти выйти из отеля и направиться в сторону многолюдного центра города, недвусмысленно демонстрируя, что цель его – вовсе не «Гран-Панталеоне». Сам Хуберт молча следовал за профессором, пока оба они не остановились возле весьма элегантной террасы на пересечении двух центральных улиц, уставленной столами и стульями.

– Здесь нам будет удобно. Хочешь чаю? Или чего-нибудь попрохладнее? – бесстрастно проговорил Мориарти, усаживаясь в плетеное кресло перед входом в заведение.

Хуберт последовал его примеру, чувствуя себя крайне неловко. Он никогда еще не посещал такие места, где полным-полно роскошно одетых клиентов – большинство из них были гостями города, но встречались и представители Великих семейств. Здесь, посреди главной улицы, он будет как на ладони, доступен глазам каждого. И все они могут подумать, что он им ровня, что он – один из них. Эта мысль заставила Хуберта скорее смутиться, чем ощутить удовлетворение.

– А можно мне кофе? – спросил он.

Мать всегда упрекала его за излишний интерес к этому напитку. Терпкий аромат сразу же привлек к себе внимание Хуберта, едва коснувшись ноздрей: это был запах кофе, сваренного уличным торговцем на маленькой плитке в рождественский вечер. Мать сказала тогда, что никто из уважаемых людей кофе пить не станет и уж тем более это недопустимо в случае одиннадцатилетнего мальчика. Но теперь Хуберту уже пятнадцать, и с каждым днем он ощущал себя все менее уважаемым человеком.

– Заказывай, что тебе заблагорассудится, – проворчал профессор, рассеянно барабаня пальцами по стеклянной столешнице и лениво наблюдая за пешеходами.

Он довольно долго так и сидел, не двигаясь, затерявшись взглядом в потоке людей на тротуаре. И совсем не обратил внимания на официанта, когда тот принес им напитки. На Хуберта он тоже не смотрел – и тот был безмерно ему за это благодарен, особенно когда первый раз осторожно отпил кофе и не смог удержаться от гримасы отвращения.

Профессор, однако, даже не видя его лица, улыбнулся, как будто бы заранее предвидел эту реакцию.

– Попробуй добавить сахар или молоко. Все сходятся на том, что после двух выпитых чашек вкус напитка начинает нравиться больше. Я-то ничего в этом не понимаю, ни разу его не пробовал. Меня никогда не интересовали вещи, требующие усилий, чтобы принести удовольствие. Возможно, именно по этой причине я и не женат.

У Хуберта, к его глубочайшему сожалению, вырвался смешок. Впервые они с профессором Мориарти беседовали о чем-то, что не являлось сугубо практическим.

– А математика с самого начала доставляла вам удовольствие? – не удержался он от вопроса.

В первый раз с той секунды, как они сели за столик, Мориарти повернулся к нему и взглянул в его глаза. Хуберт испугался, что, наверное, нарушил некую границу, однако его визави только криво улыбнулся.

– Математика – единственная научная дисциплина, которая всегда доставляет удовольствие и никогда не разочаровывает.

Хуберт глядел на него, явно не понимая, и Мориарти продолжил:

– Физика, химия, медицина и биология – науки неточные, имеющие бесконечное количество ограничений. Ничто не может гарантировать, что сегодняшнее твое открытие не потеряет своей значимости завтра, когда появятся новые технические достижения, которые позволят провести исследование более тщательно, на большем материале или с большей скоростью.

– Думаю, вы правы… – вставил свое слово Хуберт.

– Я никак не мог с этим смириться, я никогда не смог бы принять, чтобы дело всей моей жизни оказалось в мусорной корзине всего лишь через несколько поколений и только потому, что кто-то, далеко не такой блестящий, как я, получил бы в свое распоряжение микроскоп более совершенный, чем был у меня. Математика же, наоборот, является дисциплиной неколебимой, не подверженной внешним влияниям. Никто и никогда не сможет опровергнуть мои теоремы: они пребудут в вечности. И я пребуду в вечности. – Неожиданно он оживился, как будто сам разговор об этих материях с Хубертом или с кем-то другим, кто согласился бы его слушать, пробудил в нем некую совершенно особую, почти мистическую энергию. – Представь себе, Хуберт, уже много столетий назад ученые получили представление о том, что свет распространяется с определенной скоростью. Тебе об этом известно?

Хуберт кивнул, хотя никогда об этом не слышал. Мориарти продолжал:

– Так вот, с тех пор каждые десять-пятнадцать лет кто-нибудь приходит к выводу, что ему наконец удалось вычислить точную скорость света. И с тех пор, опять же каждые десять-пятнадцать лет, кто-нибудь опровергает предыдущее открытие, заявляя, что это он совершил наконец-то прорыв и установил окончательную величину. – Он фыркнул. – Тебе не кажется это абсурдом?

Хуберт отпил из своей чашечки – ему требовалось время, чтобы обдумать ответ. Беседовать с профессором Мориарти на отвлеченные темы оказалось делом весьма непростым.

– Разумеется, это выглядит абсурдом, мистер Мориарти.

Мориарти вновь улыбнулся, но так, как будто признавал свое поражение – совершенно уверенный, что Хуберт не способен его понять, – но ему самому это глубоко безразлично. Без сомнения, подумал Хуберт, ему это чувство привычно. Он никогда не мог бы вообразить себе ни Бизоньози, ни Себастьяна Морана рассуждающими о математике.

В этот миг нечто из происходящего на улице, прямо перед ними, привлекло к себе внимание Мориарти. Хуберт проследил за его взглядом. Небольшая группа – пятеро хорошо одетых мужчин – остановилась на противоположной стороне улицы перед проспектом с перечнем фирменных блюд ресторана, а потом стала рассаживаться вокруг круглого столика, тоже на террасе. Все то время, пока их обслуживали, принося напитки и легкие закуски, люди эти выглядели вполне спокойными, даже довольными. И хотя Хуберт не имел возможности слышать их речь, но, глядя на их жесты, сделал вывод, что это были чехи, уроженцы Богемии.

Профессор Мориарти заметил, что Хуберт тоже смотрит на них, и, судя по его виду, остался этим доволен.

– Мужчина в желтом жилете, – сказал он. – Тот, который только что поднял бокал с вином, видишь его? – Хуберт кивнул, и Мориарти чуть склонился над столом, опершись на локоть, словно поудобнее устраивался, но Хуберту показалось, что он хочет к нему придвинуться, чтобы иметь возможность понизить голос. – Этого человека зовут Малек Дворжак, он – близкий друг принцессы Дарины. Если, конечно, не назвать его роль более точным словом.

Хуберт в полном изумлении принялся внимательнейшим образом разглядывать этого человека. Принцесса Дарина была младшей сестрой короля Богемии. Девушкой на выданье, о которой мало что было известно кроме того, что она – большая любительница музыки и других видов искусства. А мужчина напротив выглядел достаточно корпулентным, лицо его украшали бакенбарды и пышные усы. Он хохотал над остротой одного из джентльменов, производя впечатление человека самого обыкновенного – во всех смыслах этого слова. «Друг, если не назвать его роль более точным словом». И вот этот Малек Дворжак – любовник принцессы? Эта мысль сама по себе показалась ему до такой степени невероятной, что он не мог скрыть улыбки.

– Вот он и станет твоим заданием на ближайшие недели, – заявил Мориарти. Хуберт повернулся к нему, удивленный резким изменением тона голоса. Та искренняя увлеченность, с которой он только что говорил о науке и математике, куда-то исчезла, и лицо его вновь являло собой бесстрастную маску, уже привычную юноше. – Каждый день ты будешь наблюдать за Малеком Дворжаком, отслеживая все его действия: что делает, что ест, с кем встречается и как проводит время. Нам нужно, чтобы ты был точен. Я хочу иметь схему. Хочу извлечь из его неупорядоченной рутины математическую константу. Понял?

Хуберт, опять же, не был уверен, что все понял правильно, но вряд ли в этом была необходимость. Он понял самое главное и самое страшное для себя: Джеймс Мориарти хочет, чтобы он в чужих интересах шпионил за человеком. Человеком, как-то связанным с королевским домом. И Хуберту не хотелось думать о том, что произойдет потом, когда он передаст в его руки полный отчет обо всех передвижениях этого мужчины.

XXIII

Эмма сдержала данное Джонатану обещание и уселась в тот самый уголок под окном с совой дожидаться окончания званого ужина, устроенного его отцом. С Шаожанем она распрощалась уже довольно давно, и он отправился домой – приготовить ужин и помочь мастеру Вэю лечь в постель. Свернувшись калачиком в одном из удобных кресел, стоявших под стеллажами с книгами, наблюдая за тем, как сова прилетела в свое гнездо, устроенное в деревянном домике, и снова покинула его, Эмма позволила своему воображению свободно парить, оттолкнувшись от истории Шаожаня.

Она представляла его семилетним малышом, одиноко блуждающим по улицам Шанхая: испуганным бродяжкой, просящим милостыню. Потом вообразила мастера Вэя, только на десять лет моложе, когда его дегенеративное заболевание еще не так сильно отражалось на его теле, и Хуберта ее возраста, только что приехавшего в этот город. Она вообразила его высоким и стройным, таким же, как и сейчас, но только чуть более нескладным, как и положено подростку. И тут же спросила себя: а был ли и тогда у него этот уклончивый взгляд, скрывающий, судя по всему, немало секретов? Наконец перед ней возник образ Шерлока Холмса: вот он сидит за столом на другом краю света, только что поселившись в доме номер 221Б по Бейкер-стрит, и пишет письмо в Шанхай другу, с которым познакомился позапрошлым летом в Бате.

От подобных мыслей ею постепенно овладело какое-то странное чувство. Воображаемые жизни всех этих людей, таких разных, оказались каким-то образом переплетены между собой и связаны с ее собственной жизнью. Быть может, она вовсе не так одинока, возможно, не все еще закончилось тем декабрьским утром, когда известие о гибели детектива потрясло весь Лондон, погружая в сон все подряд на своем пути, словно колдовство злого волшебника. Первый раз с того момента, когда она поднялась по трапу на борт отплывавшего в Китай судна, она вновь почувствовала, что связана с кем-то некими узами. К ней вернулось теплое ощущение своей сопричастности.

Кто-то осторожно потряс ее за плечо, и Эмма открыла глаза. Она и не заметила, как погрузилась в сон. Перед ней на коленях стояла Элис и нежно глядела на сестру.

– Лучше бы тебе лечь в постель, – шепотом сказала она.

Эмма потерла руками глаза, стараясь проснуться. На Элис было зеленое платье, позаимствованное для праздничного вечера. Эмма протянула руку и ласково коснулась непокорной пряди, выбившейся из изящной прически сестры.

– Ужин уже кончился? Как все прошло?

– Все прошло хорошо, я полагаю, – с некоторым сомнением ответила Элис. – Только атмосфера была немного странная.

– Богачи – вообще люди странные, – заявила Эмма, заводя прядь волос за ухо Элис.

Старшая сестра улыбнулась, хотя по ней незаметно было, что эти слова хоть как-то ее успокоили.

– Наверное, ты права.

– А ты не знаешь, Джонатан скоро поднимется наверх?

Лицо Элис стало серьезным.

– Джонатан покинул ужин какое-то время назад, разве он не здесь?

От удивления Эмма выпрямилась в кресле.

– Нет, – сказала она, вытягивая шею, чтобы заглянуть за угол, в маленький коридорчик возле лестницы, ведущий в комнату Джонатана. Дверь в нее была открыта, и, хотя светильники там не горели, света уличных фонарей из окна хватило для того, чтобы увидеть пустую постель. – Мы с ним договаривались встретиться здесь, – пояснила она сестре. – А он точно не с отцом?

Элис отрицательно покачала головой.

– Точнее некуда. Он ушел вторым, сразу после миссис Спенсер. А мистер Поул остался с джентльменами. Может, Джонатан решил погулять по отелю? Он выглядел слегка утомленным после встречи с таким количеством незнакомых людей. Может, ему захотелось побыть одному.

Это предположение было не лишено смысла. И все же Эмма не могла не чувствовать беспокойства.

– Пойду-ка его поищу, – заявила она, поднимаясь с кресла. – Я, конечно, не стану ему навязываться, – сказала она в свое оправдание, – мне всего лишь хочется убедиться, что с ним все в порядке.

Она думала, что Элис воспротивится, скажет, что сейчас не время расхаживать по нижним этажам отеля, что это нехорошо и что с Джонатаном, конечно же, все в порядке. Но спорить сестра не стала.

– Будь осторожней, – только и ответила она.

Эмма кивнула и, одернув платье, взяла со стопки книг забытую кем-то масляную лампу, зажгла ее и стала спускаться по лестнице с последнего жилого этажа, направляясь в собственно отель «Белгравия».

В отличие от «дома», сам отель она до сих пор знала не очень хорошо. Там как-то искусственно пахло, там веяло ароматами розы и лаванды. Стены коридоров покрывали красивые обои кремового цвета. Деревянный пол под башмачками Эммы пружинил мягко и ровно – ни одной плохо прикрепленной половицы, а через небольшие промежутки на стенах висели электрические светильники, освещавшие общие пространства. Эмма направилась на третий этаж. Она знала, что мистер Поул на эти дни поселился в номере люкс северного крыла. Было некое предчувствие, что сын может ждать отца там, под дверью, желая провести с ним чуть больше времени. И хотя юноша не выказывал большого энтузиазма по поводу его приезда, он ведь мог передумать, встретившись с ним лицом к лицу. Эмма подавила глубокий вздох и пошла дальше по пустым коридорам. Трудно было предположить, что может твориться в голове этого печального парня, но с чего еще ей можно было начать поиски, она не знала.

Приблизившись к северному крылу третьего этажа, она поняла, что что-то здесь не так. Электрические светильники в этой части здания не горели. Она пошла назад, чтобы проверить, не погас ли свет во всем отеле, но на широкой парадной лестнице, что двумя этажами ниже выходила в холл, свет горел. Эмма сглотнула слюну, внезапно занервничав, и подняла перед собой масляную лампу, вознося хвалу самой себе за то, что ей хватило предусмотрительности взять ее с собой. Эта часть здания могла иметь отдельную сеть питания, а та, возможно, вышла из строя.

«Или кто-то специально устроил аварию, думая воспользоваться темнотой», – прошептал тихий голос в ее голове, очень похожий на голос Шерлока Холмса, но в то же время напоминавший и голос ее друга Виггинса, голос Шаожаня и даже мастера Вэя.

В это мгновение, будто в подтверждение ее мыслей, из тьмы выступила невысокая тонкая фигурка и быстро направилась в противоположный конец коридора, к боковой лестнице. Эмма вздрогнула и чуть не выронила лампу из рук.

– Джонатан? – спросила она, чувствуя, как сильно бьется сердце. – Джонатан, это я!

Ответом ей послужил звук торопливых шагов по деревянному полу, и шаги эти от нее только удалялись. Когда же она пришла в себя, темная фигура уже исчезла.

Довольно долго она оставалась на месте, застыв посреди пустого коридора. Это вправду был Джонатан? Все говорило в пользу этой версии: пусть она не слишком много успела разглядеть в темноте, но это был кто-то худой и одетый как мальчик. Но если так, то почему он убежал, увидев ее? Неужели он ее не узнал?

Набравшись храбрости, она дошла до того места, откуда вынырнул загадочный силуэт и где, по всей видимости, он и прятался. И не очень удивилась, поняв, что это за место: дверь северного номера люкс на третьем этаже. Номер, где остановился отец Джонатана. Почти не раздумывая над своими действиями, а просто следуя привычке всей ее жизни – вмешиваться в чужие дела, Эмма взялась за ручку двери и попыталась ее открыть, ощутив нахлынувшие разом облегчение и разочарование, когда убедилась в том, что дверь закрыта на ключ. Однако разочарование было недолгим. Не спеша посветив вокруг, она обнаружила нечто привлекшее ее внимание: уголок белой бумаги, торчавший почти вызывающе из-под двери номера люкс. Как будто дразня и ожидая, что кто-нибудь за него да схватится.

Эмма нагнулась и осторожно потянула за уголок, высвобождая листок бумаги. Это была кое-как сложенная короткая записка, довольно небрежно написанная карандашом, что никак не вязалось с тонкой, высокого качества писчей бумагой с грифом отеля «Белгравия» в правом верхнем углу, по которой разбегались вкривь и вкось строчки.

Эмме едва хватило времени пробежать глазами текст, когда мужской голос, довольно агрессивный, с резкими чертами говора восточного Лондона, опять заставил ее чуть ли не подпрыгнуть.

– Что это ты делаешь здесь, под дверью моего номера? И что за дьявольщина творится здесь со светом?

Эмма повернулась, осветив лампой коридор, по которому сюда пришла, и обнаружила перед собой мужчину среднего возраста с темно-русыми волосами, в весьма элегантном костюме. И хотя она видела этого человека первый раз в жизни, вариантов здесь не было: это мог быть только он.

– Мистер Поул? Мне очень жаль, у меня и в мыслях не было вас побеспокоить, – поспешила она с ответом. Элис ее просто убьет, если узнает, что она впуталась в дела владельца отеля. – Меня зовут Эмма, и я работаю на вас в отеле «Белгравия».

Она не стала уточнять, что вообще-то работает на верхнем этаже. Обычная горничная привлечет к себе меньше внимания, чем девица, что живет через стенку от его собственного сына и Хуберта Чеха.

Хуберт. Образ администратора отеля затуманил ей голову, едва она вспомнила прочитанное. Извлеченный из-под двери листок бумаги огнем жег руку, однако она даже не попыталась его спрятать, опасаясь, что в глазах мистера Поула это будет выглядеть еще подозрительнее. Автор записки – Хуберт? В ней упоминается некий чешский город, а он – единственный выходец из этой страны, о котором Эмме известно. Та щуплая фигурка, что пряталась здесь в темноте, очевидно, и была тем, кто оставил под дверью записку, и, разумеется, человек этот никак не соответствовал параметрам администратора отеля, но ведь могло быть и так, что Хуберт послал положить записку не кого-нибудь, а Джонатана, какой бы безумной ни показалась ей эта мысль. Но с какой стати Джонатану участвовать в предъявлении угроз собственному отцу?

Мистер Поул подошел к Эмме чуть ближе и окинул ее подозрительным взглядом. От него пахло спиртным, глаза казались стеклянными.

– И что ты тут делаешь, почему тут стоишь? – снова вопросил он.

– Меня послали проверить, что случилось с освещением, – соврала она. – Свет выключился в некоторых местах отеля. Мы сейчас работаем над…

Мистер Поул сделал резкое движение, заставшее Эмму врасплох, и смог прижать ее к стене, схватив за запястье. По лицу его расползлась кривая улыбка.

– Клин клином вышибают, милочка, – проговорил он, чуть растягивая слова – язык его из-за количества выпитого заплетался.

Эмме было уже совершенно наплевать на то, что этот господин – босс и ее самой, и ее сестры. Она готова была закричать, вдарить ему в пах коленкой или воспользоваться каким-нибудь другим советом из тех, что когда-то давно давала ее подруга Зои для таких случаев, когда нужно отделаться от любого мужчины, посмевшего тебя побеспокоить. Но он по собственной воле отпустил ее, все с тем же выражением превосходства на лице. Облегчение, испытанное Эммой, было омрачено осознанием того, что мистер Поул только что вынул из ее руки листок бумаги, да так, что она этого даже не заметила. Теперь он неторопливо разворачивал бумагу перед ее лицом.

«Рыбак рыбака видит издалека» – пронеслось у нее в голове, пока этот господин вынимал у нее из рук и масляную лампу, но на этот раз уже безо всяких ухищрений, и читал кое-как написанные слова.

– Это ты писала? – спросил мужчина. Внезапно он как будто даже протрезвел. Да и акцент стал практически незаметным.

– Я только что подняла ее с пола, – сообщила ему Эмма, – под вашей дверью лежала.

Мистер Поул посмотрел под дверь, как будто надеялся найти там ответ, а потом снова поднял глаза на Эмму. Удивительно, но он, судя по всему, ей поверил. К тому же встревоженным он не казался. Наоборот, в глазах его появился алчный блеск.

– Убирайся отсюда, – властно скомандовал он. – У меня полно дел.

Эмма не заставила долго себя упрашивать. Она поспешила прочь, двигаясь по коридору почти в полной темноте, ориентируясь на дальнее свечение ламп по ту сторону лестницы, и старалась унять свое дыхание и закрепить в памяти, слово за словом, то, что прочла на листке писчей бумаги. Добравшись до своей комнаты, она непременно запишет этот текст, зафиксирует его: она хотела быть уверенной, что ничего не забудет.

Предупреждение. Держите рот на замке по поводу того, что знаете (или думаете, что знаете) о произошедшем в Карловых Варах, иначе пеняйте на себя.

Эмма чувствовала, что только что наткнулась на что-то важное, на нечто такое, за что Шерлок Холмс с превеликим удовольствием заплатил бы ей целую гинею.

XXIV

На следующее утро Эмма отправилась на стойку регистрации – поговорить с Шаожанем. Она с трудом могла бы объяснить себе, почему решила ждать всю ночь, пока Шаожань придет на работу, а не рассказала о ночном происшествии Элис. Было бы гораздо проще и логичнее сначала поговорить с сестрой, но не в привычках Эммы было посвящать ее в свои проделки и злоключения. И не было никакой разницы, шла ли речь о том случае, когда они с Мерседес сбежали из Скотланд-Ярда, куда их доставили после того, как девчонки влезли в окно пустующего особняка на Винчфилд-роуд и полдня примеряли там наряды владелицы дома, или о встрече с мистером Поулом здесь, двумя этажами ниже. Что бы ни произошло, Эмма всегда возвращалась к старшей сестре, притворяясь, что с ней абсолютно ничего не случилось, и только спустя какое-то время отводила душу в компании своих друзей.

Когда после той встречи она поднялась на верхний этаж, дверь в комнату Джонатана оказалась уже закрытой, что означало, что он наконец-то вернулся, и Эмма ограничилась тем, что вошла в их с сестрой комнату, достала из прикроватной тумбочки свой блокнот и карандаш, доложила Элис, что все в порядке, после чего снова забралась в уголок совы и принялась писать, приводя свои мысли в порядок. Глаза слипались, но она точно знала, что если сейчас уснет и проспит всю ночь, то все произошедшее внизу растает, уйдет из ее памяти далеко-далеко и восстановить все подробности она уже не сможет. А уж если Эмма чему-то и научилась у сыщиков с Бейкер-стрит, так это тому, что каждая, даже самая мелкая деталь имеет значение.

К тому моменту, когда она отправилась к Шаожаню с блокнотом под мышкой, ей удалось собрать достаточное количество немаловажной информации, чтобы гордиться собой. Даже находясь в цепких руках мистера Поула, она все же не позволила страху парализовать ее мозг полностью, часть его сохранила холодность и аналитические способности. Просмотрев еще раз свои записи, она пришла к некоторым неопровержимым выводам.

Первое. Мистер Поул врет. Она не могла бы точно сказать, в чем он врет, но этот человек не был тем, за кого себя выдавал. Поулы являлись уроженцами Бристоля, города на юго-западе Англии, где жили несколько поколений этого рода, да и Элис вчера, после встречи владельца отеля с персоналом, заметила, что мистер Поул разговаривает с распространенным в этой части страны акцентом. Однако после пятнадцати лет, которые Эмма прожила в Олдгейте, она запросто опознавала диалект кокни, весьма характерный для самых низов лондонского Ист-Энда, и была уверена, что человек, столкнувшийся с ней, говорил именно с этим акцентом. И хотя в финале их разговора он постарался скрыть свои следы, первые фразы выдали его с головой. Она была уверена, что, встреться она с ним случайно где-нибудь утром в отеле – хотя она и приложит все усилия, чтобы этого не случилось, – бристольский акцент немедленно к нему вернется, как по мановению волшебной палочки. Но Эмма застала его в тот момент, когда он был пьян и встревожен отсутствием электричества, из-за чего и ослабил над собой контроль.

Быть может, Монтгомери Поул теперь и живет в Бристоле, но все же немалую часть своей жизни он провел в Лондоне, в чем Эмма была совершенно уверена. И не в самых благополучных его районах. Однако больше всего ее удивляло то, что он скрывает этот факт своей биографии – стыдится своего низкого происхождения?

Второе. Кем бы ни был тот, кто оставил записку под дверью мистера Поула, он не очень-то хорошо спланировал свои действия. Это явно было импульсивное решение, о чем свидетельствовали небрежный почерк и использованная для этого писчая бумага с грифом отеля, которую «Белгравия» предоставляла в распоряжение своих постояльцев: стопки таких листов лежали на письменном столе каждого номера.

Третье. Мистер Поул не только не выглядел как-то раздосадованным этой запиской, но даже был обрадован. Он явно ожидал подобной реакции. Мистер Поул к чему-то стремился, и эта записка упрощала ему достижение цели.

Эмма пока что не имела в своем распоряжении отсутствующих частей пазла, однако у нее была слабая надежда, что Шаожань сможет ей помочь. Если мистер Поул – мошенник, то ведь почти невозможно, чтобы его сын был совершенно не в курсе; а если Джонатан что-то об этом знает, то тогда об этом, скорее всего, знает и Шаожань. Другое дело, что Шаожань может не захотеть поделиться этими знаниями с ней.

– Я всего лишь хочу помочь Джонатану, – шепотом объясняла она, пока юноша принимал ключ из рук гостя, намеревавшегося покинуть отель, и аккуратно помещал его в нужную ячейку в ящик под стойкой, где ключ будет дожидаться возвращения постояльца. – Это же видно невооруженным глазом, что отношения с отцом у него так себе, а с прошлой ночи я совершенно точно знаю, что у него есть для того основания.

Эмма подобралась к нему ближе, зайдя за стойку. Внешний вид ее сегодня был в полном порядке – не то что в прошлый раз, когда она прибежала сюда же, на рабочее место Шаожаня, – и не должен был привлекать излишнего внимания. Ей не хотелось ждать, пока Шаожань устроит перерыв, она должна была прояснить этот вопрос как можно скорее. Парень явно был настороже. Чувствовалось, как напряжены его плечи под фирменным сюртуком. Однако не ей, судя по всему, была адресована эта защитная реакция. К Эмме он повернулся с тем доверчивым выражением, которое немедленно напомнило ей лица лондонских друзей и то, как Виггинс, Мерседес, Зои и Фредди вели себя с ней, когда все они оказывались в непростой ситуации. Внезапно по телу ее разлилось тепло.

– Дай-ка мне прочитать этот текст, – попросил он. – Ты сказала, что там упоминались Карловы Вары?

Эмма раскрыла блокнот на той странице, где она восстановила текст записки, и показала ему.

– Смотри, – сказала она, пока Шаожань, нахмурив брови, читал текст в ее блокноте. – Его просят, чтобы он молчал о том, что там происходило или же имело отношение к последствиям тех событий. – Она помолчала. – Карловы Вары – это город в Богемии, – уточнила она. – Судя по письму Шерлока Холмса… – тому, что я у вас на время взяла, ну, ты помнишь, – мастер Вэй какое-то время жил там.

Шаожань поднял взгляд и посмотрел Эмме в глаза.

– Я знаю, – только и сказал он.

В эту секунду еще двое клиентов положили ключи на стойку и направились к выходу. Шаожань выступил вперед, чтобы взять ключи и пожелать гостям приятного утра. Эмма дождалась, пока Шаожань вернется, и продолжила разговор.

– Хуберт родом из Богемии, – изрекла она, хотя и так было понятно, что это Шаожаню тоже известно.

– Хуберт этой записки не писал, – твердо сказал он.

– Но это не проблема, – попыталась успокоить его Эмма. – Я же сказала тебе, что не доверяю мистеру Поулу, и меня совершенно не волнует, что Хуберт ему угрожает, у него наверняка есть на это причины…

– Нет, – прервал ее Шаожань. – Я знаю, что говорю. Это не может быть он. «Держите рот на замке», – снова прочел он. – Хуберт не выражается так, и он не станет прятаться во тьме и подсовывать людям под двери записки.

– Тот, кто подсунул это письмо, точно был не он, это был кто-то ниже его и тоньше, – признала Эмма. – Думаю, это был Джонатан. Возможно, по просьбе Хуберта.

Шаожань изобразил смиренную улыбку и отрицательно помотал головой.

– Это еще меньше похоже на Хуберта – он бы никогда не стал использовать таким образом Джонатана. – И он положил руку на плечо Эммы. – Слушай, здесь ты должна мне поверить: Хуберт не писал эту записку, я абсолютно уверен.

Эмма молча кивнула. У нее не было никаких реальных оснований верить Шаожаню. Шерлок Холмс, разумеется, не стал бы полагаться исключительно на слова. Он бы никогда не использовал что-то подобное в качестве решающего аргумента для исключения подозреваемого. Шаожань мог ошибаться, мог быть ослеплен своей верой в этого человека или же мог вполне сознательно Эмму обманывать. И все же она ему поверила. Она была не детективом, а одной из «Сыщиков с Бейкер-стрит», а члены этой команды доверяли друг другу.

– Ладно, но даже если записку писал не Хуберт, согласись, что все ведет к тому, что «произошедшее в Карловых Варах» как-то с ним связано. Известен ли тебе еще какой-нибудь уроженец Богемии?

Шаожань вздохнул, он на самом деле был очень встревожен. Несколько секунд он молчал: казалось, обдумывал то, что собирался сказать.

– Соглашусь, что эта записка каким-то образом может быть связана с его прошлым, это да.

Эмма молчала. Это было даже больше того, что она ожидала услышать от Шаожаня. Не встретив ответной реакции на свои слова, Шаожань продолжил:

– Но эта история не моя, так что я не могу рассказать тебе об этом, извини. – И вдруг совсем опечалился. – Если ты только за этим пришла…

– Ты вовсе не обязан рассказывать мне все, что знаешь о Хуберте, – не дала ему договорить Эмма.

К своему изумлению, она поняла, что парень говорит правду. Каким-то загадочным образом она доверяла Хуберту, такому серьезному и необщительному. Верила в особенную связь между ним и Джонатаном, более прочную, чем между этим мальчиком и кем бы то ни было еще в целом мире, верила в то, как по-дружески и с полным доверием Шаожань относился к нему, хотя тот был его начальником. Доверяла она и суждению Маргарет, которая много лет проработала с ним плечом к плечу, вдвоем вытягивая отель, но, самое главное, она верила Элис и тому, как она смотрит на него, с любопытством и искренним интересом, особенно тогда, когда Хуберт о чем-то задумывался. Хуберт Чех явно нравился Элис, нравился гораздо больше, чем она сама могла подумать, а ее старшей сестре всегда был присущ особый дар – проникать в самую суть человека.

– Я – на его стороне, серьезно, – повторила Эмма. – Что бы там ни случилось в Карловых Варах, я – на стороне Хуберта. Ты можешь рассказать ему обо всем: о том, что я видела вчера ночью и что было в записке, если думаешь, что это может иметь к нему хоть какое-то отношение, – я тебе разрешаю. Хотя, смею предположить, ты все равно обо всем ему расскажешь, – договорила она с полуулыбкой на лице. – Разрешу я тебе или нет.

Шаожань тоже ей улыбнулся.

– Да, я так и собирался поступить, – признался он. – Но, как бы то ни было, я тебе благодарен. Благодарен за… В общем, за то, что ты – на его стороне, я думаю.

Шаожань уже какое-то время назад убрал руку с плеча Эммы, так что на этот раз она сама прикоснулась к нему, довольно неловко шлепнув его выше локтя.

– Не за что, – сказала она. – Но теперь ты – один из моих людей, ты входишь в мою команду и должен будешь мне помогать, если я попрошу.

Шаожань в некотором недоумении поднял бровь.

– Твоих людей? «Сыщиков с Бейкер-стрит»?

Эмма радостно засмеялась.

– Даже лучше: «Сыщиков с Нанкин-роуд».

XXV

Наутро после ужина с мистером Поулом и его гостями Элис проснулась с очень странным чувством. Ее охватило ощущение, что она оказалась свидетелем того, что не в силах понять, чего-то очень простого и в то же время – недоступного для ее восприятия, словно шепот на чужом языке. И пока «дом» на верхнем этаже просыпался, она постаралась сосредоточиться на своих ежедневных обязанностях.

В этот день все казались какими-то печальными и уклончивыми. Джонатан заглянул в кухню, когда Элис заваривала чай и готовила яйца на завтрак Маргарет, пробормотал какое-то невнятное извинение, прихватил пару тостов и ушел так же быстро, как и ворвался. На бледном лице сверкали огромные глаза, будто он не спал ночь. Элис хотелось поговорить обо всем этом с Эммой, спросить у нее, где она нашла парня прошлой ночью, если вообще его нашла, но Эмма, едва открыв глаза, сразу же бесследно исчезла, промелькнув в направлении лестницы на нижние этажи отеля.

Маргарет тоже поторопилась спуститься, посетовав на кучу ожидающих ее дел. Открытие Большого казино должно было состояться послезавтра, и высокие гости продолжали прибывать в отель «Белгравия». Элис подумала, что осталась в «доме» совсем одна, когда неожиданно, направляясь в комнату Джонатана, чтобы заняться уборкой, она вдруг поняла, что Хуберт по-прежнему здесь.

Дверь в его комнату была приоткрыта, а сам он стоял рядом с постелью, держа перед собой бельевую корзину из прачечной, и не сводил глаз со стены, словно погрузился в глубочайшие размышления. Совсем на него не похоже. Однако больше всего Элис поразило не то, что она застала его с корзиной в руках, а совсем другое: обычно в эти утренние часы и следа Хуберта в «доме» не оставалось – он давно уже был внизу, на рабочем месте. Даже в выходные он, как правило, вставал очень рано и шел в город. Навестить мастера Вэя, наверное, или по другим делам.

– Могу ли я вам помочь? – тихо спросила Элис.

Хуберт вздрогнул, возвращаясь к реальности. До него, казалось, еще не дошло, что Элис тоже здесь, наверху. Она попыталась улыбнуться, по возможности наиболее естественно, прилагая все усилия к тому, чтобы прогнать из головы мысль о том, что с той минуты, как Хуберт пригласил ее на вчерашний ужин, они впервые остались наедине. Хотя, нужно признать, на ужине им все равно не представилось ни единой возможности обменяться и парой слов.

– Мисс Дой… Элис, – исправился он. – Не беспокойтесь, я справлюсь.

– Я вовсе не сомневаюсь в том, что вы справитесь, – проговорила Элис, подходя к двери. – Но иногда бывает не лишним принять чью-то помощь, хотя бы для разнообразия.

Не давая ему возможности выразить свой протест и не оставляя самой себе шанса подумать, что именно она делает, Элис переступила порог комнаты Хуберта. Он несмело улыбнулся. Так несмело, что Элис непременно решила бы, что эта улыбка ей почудилась, если бы не теплый свет в его глазах, задержавшийся там на несколько мгновений дольше, чем улыбка на губах.

– Думаю, вы правы, – сказал он. – Я тут постельное белье меняю.

– Прекрасно, – сказала Элис, забирая корзину с чистым бельем у него из рук и опуская ее на пол. – Вдвоем справимся быстрее.

Он казался невыспавшимся, как и Джонатан. Элис первый раз видела Хуберта не в строгом костюме-тройке, а в чем-то другом. Пиджака на нем не было, верхние пуговицы сорочки расстегнуты, рукава подвернуты до локтей. В эту минуту Элис сильнее, чем раньше, пронзило ощущение, что если Хуберт и старше ее, то всего-то на пару лет. Он слишком молод для того, кто уже столько лет проработал администратором отеля и оказался наставником пятнадцатилетнего мальчишки. Какой возраст назвал Хуберт вчера за столом, когда говорил о своем переезде в Шанхай? Шестнадцать лет? Семнадцать? И с этих же лет он заботится о Джонатане?

Ей странно было вообразить Хуберта в возрасте Эммы. Элис вспомнился разговор с Маргарет на пляже несколько дней назад. И тут у нее возник вопрос: считал ли когда-нибудь Хуберт себя слишком юным, чувствовал ли он, как и она сама, непосильный груз ответственности на плечах? В голове пронеслась мысль: ждет ли для себя Хуберт того же «чего-то особенного», что и она, гадает ли, как и она, о шансах, что с ним это все-таки может случиться, думает ли о том, что достоин такой судьбы?

– Понравился ли вам вчерашний ужин? – поинтересовался Хуберт, вынимая из корзины простыню и протягивая Элис другой ее конец, но при этом всячески избегая встретиться с ней глазами. – Сожалею, что он оказался не слишком веселым. Все мы, боюсь, пребывали в несколько странном расположении духа.

Они развернули простыню над матрасом, старательно ее выравнивая. Комната Хуберта производила самое благоприятное впечатление: все хорошо продумано и опрятно. В воздухе витал характерный аромат свежего белья, к которому примешивался другой – свежий и, несомненно, мужской. Во всем этом сквозило что-то настолько интимное, что щеки Элис заалели румянцем, а в голове пронеслось: будет ли пахнуть так же сам Хуберт, если она подойдет к нему так близко, что сможет уловить его запах?

– Мне понравилось, – честно ответила Элис. Несмотря ни на что, она получила удовольствие от того, что была там, что почувствовала себя вовлеченной во что-то такое, участвовать в чем прежде ей не приходилось. – Джонатан прекрасно справился с выбором меню. Я давно уже скучала по британской кухне.

Хуберт улыбнулся и чуть дольше, чем прежде, задержал на ней взгляд.

– Это верно, но я бы предпочел, чтобы вечер протекал несколько иначе и вам с Маргарет было бы уделено больше внимания. – Его лицо несколько омрачилось. – Впрочем, у меня целый список вещей, которые, будь на то моя воля, совершились бы по-другому.

Элис молчала, прокручивая его слова, пока оба они расправляли пододеяльник и вдевали в него одеяло.

– А вы хорошо себя чувствуете? – спросила она наконец. – Выглядите немного усталым.

Хуберт кивнул. Постель была готова. Он распрямил плечи и уставился в пол, медленно набирая в легкие воздух. Элис молча глядела на него, ожидая, пока он соберется с духом и что-нибудь скажет.

– Несколько дней назад я узнал, что один человек, с которым я некогда был знаком и который оказал на мою жизнь сильнейшее влияние, прошлой зимой скончался.

– Ох, мне очень жаль.

Хуберт покачал головой и опустился на кровать, как будто продолжение этого разговора требовало от него стольких усилий, что оставаться на ногах было невыносимо. Поколебавшись несколько секунд, Элис присела рядом.

– Не стоит сожалений. Это вовсе не тот человек, о котором хранишь добрые воспоминания, скорее наоборот: известие о его смерти в определенном смысле принесло мне освобождение. – Лицо его омрачилось, взгляд не отрывался от сложенных на коленях рук. – На какое-то мгновение я поверил, что… Поверил, что все закончено и я наконец-то свободен. Что мое прошлое… – Он вновь поднял на нее глаза в очередном па того странного танца, который с самого начала исполняли их взгляды, без конца то встречаясь, то избегая друг друга. – Но вчера, после ужина, кое-что случилось. То, что совершенно ясно дало мне понять, что свободы я не получу никогда. – Он еще несколько мгновений молчал, а потом вдруг поднялся, да так резко, что матрас, на котором осталась сидеть Элис, слегка задрожал. – Сейчас мне уже пора идти, и я полагаю, что будет лучше, если на данный момент мы завершим этот разговор. Благодарю вас за помощь, Элис.

Она еще какое-то время оставалась в комнате Хуберта, не отводя взгляда от пустой корзины на полу и не в силах понять, что же здесь только что произошло.

XXVI

Хуберт обычно не упускал возможности отправиться в Шанхай и делал это всегда с удовольствием. В тот настоящий Шанхай, что разворачивается перед тобой, стоит только выйти за пределы Международного поселения. Город был живым: он бурлил, как и Нанкин-роуд с прилегающими улицами, но это был совсем другой тип бурления, связанный с каждодневными делами и заботами коренного населения города. В пределах же Международного поселения глазам Хуберта все представлялось несколько чрезмерным. Плавильный котел, заполненный выходцами из самых разных точек мира, теми, кто стремился начать все сначала, возлагая все свои надежды на экономические возможности, которые предоставляла дельта реки Янцзы. В остальных частях Шанхая царила совсем другая атмосфера. Хуберт кожей чувствовал, что люди, попадавшиеся ему навстречу по дороге к дому мастера Вэя, по-настоящему укоренены в той земле, что лежала у них под ногами. Многие их поколения жили на этой земле, ощущая себя частью единого целого.

Тем утром Шаожань работал в отеле, из чего следовало, что мастер Вэй должен быть дома один. На самом-то деле Хуберту тоже следовало бы остаться в «Белгравии». Его бы, конечно, никто не упрекнул за отсутствие на рабочем месте, но все же он чувствовал вину за то, что оставил Маргарет одну в то время, когда отель битком набит именитыми гостями. С другой стороны, он в любом случае сомневался, что смог бы хоть кому-то принести пользу: он почти не спал и с огромным трудом мог на чем-то сконцентрироваться. Если бы не Элис, то, как подозревал Хуберт, он до сих пор стоял бы у себя в комнате наполовину одетый и глядел в пустоту над незастеленной кроватью.

Элис. На какое-то мгновение он поверил, что сможет позволить себе эту роскошь – стать к ней ближе, лучше ее узнать. Услышав о гибели профессора Мориарти, он подумал, что сможет наконец-то начать все с нуля, как и прочие обитатели Международного поселения. Подумал, что настоящая его фамилия, как и истинная личность, уже не представляют для него никакой опасности. Что никому уже не будет никакого дела до человека, которого он убил в свои семнадцать лет; что Мориарти теперь тоже мертв и можно не прятаться ни от него самого, ни от его криминальной группировки.

Однако же не все коварные люди, готовые сломать чужую жизнь, представляют собой ужасных злодеев со сверхчеловеческим интеллектом. Бывает и так, что вполне заурядный человек, скупой и жестокий, может произвести тот же эффект несколькими простыми словами. «Ты, верно, задаешься вопросом, сделаю ли я это, смогу ли сорвать с тебя маску и рассказать правду о тебе всем и каждому: уверяю тебя, что смогу…» – бросил ему в лицо прошлой ночью Монтгомери, уже после ужина, перед дверью в оранжерею на заднем дворе отеля.

Хуберт вышел во двор, желая привести в порядок свои мысли, прежде чем пойти к себе на верхний этаж. Ему хотелось проанализировать сказанное за столом, выстроив все это в определенную перспективу. Но почти сразу же туда явился и Монтгомери: он, совершенно пьяный, искал его. И, насмехаясь, обвинил его в том, что Хуберт, дескать, угрожал ему, подсунув какую-то записку под дверь его номера.

«Все, все до единого узнают о том, что случилось в Карловых Варах, – я лично об этом позабочусь».

Со вздохом облегчения Хуберт вошел в дом мастера Вэя. Не будучи уверен в том, что сможет завести об этом разговор, он чувствовал настоятельную потребность как можно скорее увидеть его – или же он просто сойдет с ума. Хозяина дома он застал в любимом кресле подле жаровни, с открытой книгой на коленях и чашкой остывающего чая рядом на столике. Хуберта, несмотря на обстоятельства, ждала нежданная радость: мастер Вэй смог сегодня подняться с постели, а это было отнюдь не маловажно. В последнее время все чаще он не вставал, лежа весь день в кровати.

– Я ждал тебя, мой мальчик, – этими словами встретил его мастер Вэй, заговорив на чешском, как и всякий раз, когда они оказывались наедине. – Так и знал, что придешь повидать меня как раз сегодня.

Хуберт в ответ улыбнулся. Он уже давно далеко не мальчик, но Вэй Луну нелегко отказаться от старых привычек.

– А почему ты был настолько в этом уверен? – спросил, оживившись, Хуберт. – Чутье детектива? Ведь я и сам, должен сказать, когда утром проснулся, понятия не имел, что пойду к тебе… – И взял недопитую чашку, что остывала на столике возле учителя, чтобы унести ее. – Сейчас приду, снова заварю чай и разогрею тебе суп. У тебя что-нибудь болит? Хочешь, принесу тебе лекарства?

Мастер Вэй нетерпеливо махнул рукой на Хуберта.

– Не нужен мне ни суп, ни чай, ни лекарства. Мне нужно, чтобы ты посидел со мной. Иди сюда.

Хуберт, повиновавшись, снова опустил на столик чашку и сел на низенькую банкетку сбоку от кресла. Он не чувствовал такой уверенности, чтобы позволить мастеру Вэю смотреть ему прямо в глаза.

Учитель некоторое время внимательно за ним наблюдал, ласково улыбаясь. И все же во взгляде его сквозила тень беспокойства. Потом он протянул слегка дрожащую руку к лицу Хуберта, а тот прижался к ней щекой и закрыл глаза, чтобы облегчение, охватившее его в присутствии старого друга, оказало на него целительное воздействие, подобно хорошему бальзаму.

– Я знаю, что там случилось, – пояснил он. – Ко мне вчера приходил Джонатан.

Хуберт мгновенно открыл глаза.

– Что? Когда?

Мастер Вэй только покачал головой.

– В третьем часу ночи. Тоже, наверное, не мог заснуть, – прибавил он, проведя пальцем по темным кругам под глазами Хуберта. – Даже Шаожань ничего не заметил – Джонатан проскользнул в мою комнату и прилег рядом со мной.

Хуберту стоило немалого труда в это поверить. Джонатана охватывала паника всякий раз, когда он оказывался на улице один. И хотя с течением времени он учился контролировать себя, это было просто неслыханно!

– Он вышел из отеля посреди ночи и отправился в город!

– Меня это изумило ничуть не меньше, чем тебя. Однако ж, его, пожалуй, более страшило то, что оставалось у него за спиной.

В эту секунду входная дверь дома вновь отворилась. Хуберт в крайнем изумлении вскочил на ноги.

– Разве ты сегодня не работаешь? – спросил он Шаожаня.

Юноша был в форме, но смена его никак не могла уже закончиться – еще слишком рано. Шаожань пожал плечами, криво улыбаясь.

– А разве сам я не могу задать тот же вопрос тебе? Я тебя искал и в кабинете, и в твоей комнате на верхнем этаже, но нигде не нашел и тогда уже подумал, что ты можешь быть только здесь.

Мастер Вэй тихонько засмеялся.

– Подозреваю, что мое спокойное утро, посвященное чтению и размышлениям, отменяется. Но я не жалуюсь, для меня провести время с вами – всегда удовольствие, даже если вам для этого и приходится манкировать своими трудовыми обязанностями.

– Я принес новости, – заявил в свое оправдание Шаожань. – Сегодня ко мне приходила Эмма Дойл и поведала нечто такое, что может представлять для вас интерес.

– Эмма Дойл? – эхом отозвался Хуберт.

И Шаожань принялся излагать обоим мужчинам все то, что совсем недавно ему рассказывала за стойкой регистрации девушка. Он показал им и записку, текст которой Шаожань собственноручно скопировал со страницы блокнота, что открыла перед его глазами Эмма Дойл.

– Монтгомери вчера обвинил меня в том, что я ему угрожаю, – негромко заговорил Хуберт, разглядывая смятую бумагу с написанными изящным почерком Шаожаня строчками, – но тогда я совершенно не понимал, о чем это он. Полагаю, что теперь-то все это обретает некий смысл.

– Вчера? – переспросил Шаожань, недоумевая. – Ты говорил с ним вчера на эту тему?

Мастер Вэй, однако, не казался сильно удивленным.

– Джонатан ночью поведал мне о том, чтó именно наш дорогой мистер Поул, – последние слова он произнес с издевкой, – наговорил за столом. Все эти его инсинуации по поводу того, что ему известна некая тайна Карловых Вар. Насколько я понимаю, ты еще раз встретился с ним после этого очаровательного вечера?

Хуберт кивнул, смиренно улыбнувшись.

– Сначала я сомневался, скрытая ли это угроза или простая случайность – неловкий комментарий безо всякого злого умысла. Карловы Вары – довольно популярное место среди состоятельных европейцев. Супруги Спенсер, двое из приглашенных на ужин гостей, также, к примеру, были там во время свадебного путешествия. Но вот потом, когда мы с ним оказались наедине возле оранжереи, он стал угрожать мне в открытую. Ему известно о том, что я совершил, о том, что случилось двенадцать лет назад.

Шаожань негодующе фыркнул.

– Он просто глупец, который вообразил, что о чем-то знает, однако я очень и очень сомневаюсь, что ему известна вся история.

– Даже если и так, это все равно опасно, – сказал свое слово мастер Вэй. – Он уже связал друг с другом достаточно разных фактов, чтобы представлять для тебя опасность. Насколько я понимаю, он жаждет денег. Он тебе что-нибудь об этом говорил?

– Сумму он не назвал. Наш разговор прервали, и я воспользовался этим, чтобы уйти.

Мастер Вэй выгнул бровь.

– Вас прервали?

– Джейкоб Спенсер, – пояснил Хуберт.

– Полагаешь, он что-то слышал?

Хуберт помотал головой из стороны в сторону. Его не слишком беспокоил мистер Спенсер.

– Возможно, он и слышал конец разговора, но ничего такого, что могло бы послужить уликой. Его гораздо больше беспокоило, чтобы мы не сообщили его жене или господину Ожье, их общему другу, что он выходил в сад выкурить сигару. Судя по всему, ей очень не нравится, что он курит сигары. Это человек простой и довольно открытый, несмотря на занимаемое им положение.

Мастер Вэй медленно повел головой, выражая согласие, и принялся внимательно изучать Хуберта, словно стараясь восстановить события прошлой ночи его глазами. Шаожань же, напротив, нахмурился, как будто что-то в нем в связи с этим последним комментарием пробудилось, но он пока что не вполне понимал, что именно.

– Нам не следовало бы ему доверять, – с сожалением сказал мастер Вэй. – Это моя ошибка, мой просчет. Я знал, что мы нужны Монтгомери Поулу, однако лучше было бы поискать какие-то другие варианты, не предполагающие привлечения третьих лиц. Но будь спокоен, мой мальчик, я что-нибудь придумаю, чтобы больше он никогда не представлял для нас угрозы.

Но Хуберт не был в этом настолько уверен. Он начинал подозревать, что всю свою жизнь будет висеть на крючке у этого человека, выполняя любое его желание в обмен на сохранение его тайны. И от одной этой мысли его бросило в дрожь.

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть пятая

Хуберт кормил своих птиц и присматривал за братиком, а мать в это время заканчивала готовить ужин, когда на заднем дворе показался отец и устало опустился на ступени ведущей в дом лестницы.

Они с отцом были друг на друга довольно похожи; у обоих темные волосы, светлая кожа и зеленые глаза, однако лицо отца начинали бороздить первые морщины. Несмотря на то что отец и тот азиатский господин, что поселился в одном отеле с профессором Мориарти, были, судя по всему, примерно одного возраста, морщины их существенно различались. У того джентльмена они располагались вокруг глаз и в уголках губ, свидетельствуя о том, что он привык улыбаться. Морщинки же Виктора Елинека, напротив, говорили о том, что он человек нервный, чем-то обеспокоенный, часто хмурившийся.

Однако следы, оставленные временем на его лице, ничуть не смягчили сердце Хуберта. Он не чувствовал ни малейших угрызений совести по тому поводу, что собирался увеличить и без того бессчетное количество отцовских забот. В конечном счете, если бы не отец, Хуберт не оказался бы вовлечен в эту историю.

– Профессор Мориарти хочет, чтобы я следил за одним человеком для Бизоньози, – сообщил он отцу вместо приветствия.

Виктор осторожно покосился на своего второго сына. Братик Хуберта был на заднем дворе и сидел прямо на земле, что-то рисуя в грязи пальчиками и о чем-то тихо разговаривая сам с собой. Виктор, по всей видимости, прикидывал, достаточно ли тот мал, чтобы не понять разговора взрослых, а потом повернулся к Хуберту.

– Если именно это он тебе и поручил, – с полной серьезностью ответил отец, – то тебе следует этим заняться.

Кровь Хуберта вскипела от злости. Он изо всех сил сжал кулаки, чтобы не закричать – мать ничего не должна слышать.

– А что он мне поручит в следующий раз? Убить его? Очень жаль, но я не обладаю достаточным опытом в делах подобного рода.

Виктор резко выдохнул, как будто невидимый кулак ударил ему в живот. Хуберт, увидев его реакцию, испытал легкое удовлетворение.

– Хуберт…

– Бизоньози обучит меня тем же трюкам, которые он преподал сыну и невестке старика Костки? – продолжил он, не дав отцу возможности ответить. – Помнишь, что он там по этому поводу говорил? Лично я никогда этого не забуду: «Кое-какие сведения о том, как можно самым незаметным образом убрать человека».

– Не задавай лишних вопросов, – предостерег его отец. – Когда имеешь дело с Бизоньози и его людьми, лучше всего просто подчиниться.

– Прекрасно, – с издевкой отозвался Хуберт. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо говорил с отцом таким тоном. И вообще с кем бы то ни было. – Именно так ты и делаешь все это время, верно? Подчиняешься, не задавая вопросов.

Виктор встал, будто хотел подойти к сыну, но тут же остановился. Младший братишка Хуберта внимательно глядел на них снизу, засунув выпачканные землей пальцы одной руки в рот, а в другой зажав свой ботиночек.

– Я не хотел, чтобы все так сложилось, – сказал отец. – Не хотел, чтобы ты втягивался в дела фабрики, но Бизоньози показалось, что он что-то такое в тебе заметил.

Хуберт почувствовал, что у него сводит желудок.

– Я не такой, как они, – сказал он в свою защиту. – И не такой, как ты.

Виктор ограничился молчаливым кивком. Он не стал выговаривать сыну ни за его слова, ни за тон, которым они были сказаны. Он выглядел опустошенным.

– Я-то думал, что с Мориарти тебе будет полегче, – сказал он наконец. – И уговорил Бизоньози, чтобы он послал тебя к нему, потому что тот выглядел более безобидным, чем Себастьян Моран, но, возможно, я и ошибся… Как его зовут? – вдруг спросил он. – Человек, за которым он поручил тебе следить, кто он?

Хуберт мгновение помедлил, раздумывая, следует ли называть отцу это имя.

Хотел ответить: «Разве ты сам только что не сказал, что вопросов лучше не задавать?» – и убраться, пока не поздно. И не то чтобы он считал себя обязанным сохранить в тайне доверенное ему Джеймсом Мориарти, дело было в чем-то гораздо более важном. Что-то в нем самом подсказывало ему, что это не самая хорошая идея, что лучше бы положить конец этому разговору. К несчастью, Хуберт был слишком зол на себя самого, на отца, на Бизоньози и вообще на весь мир, чтобы прислушаться к своему внутреннему голосу.

– Малек Дворжак, – сказал он, подписывая этими двумя словами приговор им обоим. – Друг сердца принцессы Дарины.

XXVII

С раннего детства Эвелин училась самым разным вещам. Она выучила наизусть, что не следует подходить к разожженному камину или масляной лампе, когда на тебе юбка с турнюром или платье из хлопчатобумажной материи с рюшами, если не хочешь вспыхнуть, как факел. А еще она запомнила, что не стоит днем пользоваться духами с запахом лаванды и вербены, подаренными ей на пятнадцатилетие тетушкой Вайолет, потому что при солнце капли духов могут вызвать страшные ожоги кожи. Ее научили мастерскому подбору и сочетанию цветов в своем туалете, а также избегать тканей, при окрашивании которых применяется мышьяк. Объяснили ей также и то, что самые любимые ее цветы, синие нарциссы, выделяют при горении ядовитый дым. А благодаря печальному опыту ее подруги Пегги Маллиган Эвелин навсегда запомнила и то, что не всем, далеко не всем отшелушивающим кремам имеет смысл доверять.

Временами Эвелин Спенсер чувствовала, что женщины все время ходят по краю пропасти и любая крупная и при этом самая обыденная глупость запросто может трансформироваться в бедствие с совершенно катастрофическими последствиями. Это ощущение усугубилось после того, как молодожены въехали в комфортабельный особняк ее мужа в южной части Манхэттена после возвращения из свадебного путешествия по Европе.

Их пребывание в Карловых Варах все изменило. Что-то должно было вспыхнуть, подобно платью с рюшами, оказавшемуся слишком близко к огню, и не было ни единого шанса этот пожар потушить.

Она всего лишь терзалась вопросом, когда именно это случится, когда же упадет дамоклов меч, что повис над ее головой. Прибытие Монтгомери Поула, владельца отеля в Международном поселении Шанхая, где они имели несчастие остановиться всего на несколько дней, стало тем ответом, которого она ждала так долго.

О том, что еще случилось в Карловых Варах

Монтгомери Поул был совершенно прав: жителям Карловых Вар доставляло очевидное удовольствие делиться с приезжими любопытными историями из прошлого родного города. В особенности тогда, когда были шансы, что эти приезжие оставят им щедрые чаевые, как в случае с Джейкобом Спенсером и его юной женой. По дороге с вокзала до отеля, в котором они собирались остановиться, в самом центре города-курорта, извозчик без умолку болтал на английском, довольно ходульном, однако это обстоятельство его ничуть не останавливало. Эвелин слишком устала, чтобы обращать на его болтовню внимание: переезд из Рима был долгим и, учитывая жару, весьма утомительным, так что последние ее силы уходили лишь на то, чтобы не закрыть глаза и не заснуть. Ее никак не заинтересовала катастрофическая история о двух одновременно вспыхнувших пожарах, пережитых городом восемь лет назад. Ей было совершенно безразлично, что при этом дотла сгорела стекольная фабрика и что кто-то был арестован за попытку покушения на королевскую семью: единственное, чего ей хотелось, так это добраться до своего номера и принять ванну.

Джейкоб же, напротив, просто буравил спину извозчика блестящими от пробудившегося интереса глазами.

– Невероятно! – восклицал он, в высшей степени заинтригованный. – Я хорошо знаком с хрусталем марки «Гран-Панталеоне»: дома, в Нью-Йорке, у меня хранится несколько коллекций их продукции. Я знал, что фабрика закрылась, но мне никогда не приходило в голову, что причиной тому послужило нечто подобное.

Джейкоб пытался поймать взгляд Эвелин, ожидая, что ее эта история затронула не меньше. Она одарила его улыбкой, взяла его руку, положила ее себе на колени и нежно пожала. Всего несколько месяцев назад, в первые дни после свадьбы, Эвелин приходилось принуждать себя к этому жесту любви. Теперь же он выходил у нее вполне естественно. Джейкоб Спенсер был добрым малым, и Эвелин знала, что ей, принимая во внимание имеющиеся обстоятельства, досталась не самая плохая участь. Не она выбирала Джейкоба себе в мужья: брак ее стал результатом утомительного процесса отбора, в котором учитывалось множество факторов первостепенной важности, таких как социальное положение семейства Спенсеров и родителей Эвелин, общие предпринимательские интересы и восторженные отзывы о ее красоте, преодолевшие Атлантику. И все же Эвелин ощущала себя почти что счастливицей, сравнивая Джейкоба с супругами своих подруг. Джейкоб был ненамного ее старше, не обнаружил в эти месяцы особого пристрастия к спиртным напиткам либо к азартным играм и находился в хорошей физической форме. Кроме того, он обладал легким, добродушным характером. Шутка ли: он даже бросил курить сигары только потому, что она его об этом попросила.

За тот недолгий промежуток времени, в течение которого они вели совместное существование – сперва в Лондоне, где состоялась их свадьба и где они провели целую неделю в фамильном особняке Эвелин, в районе Найтсбридж; затем в Париже, где они обошли с визитами всех друзей и знакомых, которые только были у нее в этом городе; и, наконец, в Риме, где им и вправду удалось побыть друг с другом наедине, – Эвелин пришла к выводу, что она вполне довольна только что обретенным мужем. Настолько, насколько вообще можно быть довольной, заключив брак с кем-то, кто едва тебе знаком, в то время как мужчина, которого она любила всю свою жизнь, молча наблюдал за происходящим в толпе приглашенных на свадьбу гостей.

Когда молодожены покинули церковь, Клод подошел к ней с улыбкой и чмокнул в щечку.

– Желаю тебе всего счастья этого мира, подруга, – сказал он ей, как всегда, по-французски.

Она только кивнула, сдерживая слезы, и все силы приложила к тому, чтобы вести себя с достоинством. У нее всегда отлично получалось делать это и показывать всем своим видом, что все идет лучше некуда. После этого случая ей пришлось практиковать свое умение во множестве других мест. Например, в Карловых Варах. Или в отеле «Белгравия» в Шанхае, когда некий человек во время мероприятия, которое могло бы показаться безобидным ужином, намекнул на то, что ему известен величайший секрет Эвелин.

Она была вынуждена вести себя с достоинством и тем утром после вечернего приема, когда супруг ее спустился в столовую, где был сервирован завтрак, и занял место рядом с Клодом и с ней, улыбаясь им своей самой добродушной улыбкой и наклоняясь к обоим с чрезвычайно довольным видом.

– У меня есть чем вас порадовать. Я-то знаю, как вы любите сплетни!

Клод отложил в сторону газету, которую он вроде бы читал, хотя давно уже не переворачивал страницы, и изобразил улыбку, весьма далекую от его фирменных ослепительных.

– Я весь к вашим услугам.

Джейкоб метнул веселый взгляд в противоположный конец столовой – как раз в направлении, куда Эвелин старалась не смотреть с той минуты, как переступила порог, туда, где завтракал Монтгомери Поул за одним столом с двумя другими гостями отеля, – и поведал им то, что только подтвердило самые худшие ее опасения:

– Вчера после ужина случилось нечто странное. Я вышел на задний двор отеля подышать свежим воздухом и застал там мистера Поула и Хуберта, администратора, которые о чем-то спорили. И там прозвучало нечто такое, чего я так до конца и не понял…

«Все, все до единого узнают о том, что случилось в Карловых Варах, – я лично об этом позабочусь».

XXVIII

Вот и наступил тот вечер, которого так ждали гости отеля «Белгравия»: открытие Большого казино. Один за другим приглашенные на церемонию в своих лучших вечерних туалетах спускались в холл, а гостиничные экипажи безостановочно отъезжали и возвращались, собирая гостей небольшими группами, чтобы доставить их по нужному адресу. И все же Эмма не была настроена наслаждаться живописным спектаклем, который разворачивался у нее на глазах. Вопреки всем привычкам и пристрастиям, в тот день сердце ее совершенно не трогали ни тюли с муслинами, ни нижние юбки с драгоценностями, ни до блеска начищенные туфли и туфельки. Она бы отдала все это скопом за одну возможность забраться в оранжерею вместе с Джонатаном и Шаожанем и сидеть там втроем, только втроем, созерцая верхушки пальм. По крайней мере, Джонатан оказался бы с ними. Уже несколько дней он не выходил из своей комнаты. С того самого вечера, когда в город приехал его отец и Эмме показалось, что она видела, как он уходит прочь от нее, предварительно подсунув записку с угрозами под дверь мистера Поула.

Шаожань также был не в настроении. Они с Эммой устроились на верхней площадке пожарной лестницы, спускавшейся в главный вестибюль: сидя на полу, оба держались руками за железные прутья балюстрады и болтали ногами – точно так же, как еще недавно делали в оранжерее. С верхней площадки их взору открывался уникальный, никому более не доступный вид на то, что творилось на первом этаже. Шаожань поднялся к ней в начале вечера и сказал, что если ей хочется увидеть, как гости отправляются на праздник, то он знает отличное местечко, где их никто не побеспокоит. И перевел сумрачный взгляд на закрытую дверь в комнату Джонатана, однако ни один из них не осмелился к ней приблизиться. Окажись они на месте Джонатана, каждый повел бы себя иначе: предпочел бы спуститься вниз и делать вид, что все в порядке. По крайней мере, пока это представлялось возможным.

Эти двое оказались не единственными служащими отеля, кто нашел себе укромное местечко, чтобы понаблюдать за разъездом гостей. Прямо под ними шушукалась парочка горничных, а в вестибюле собралось такое количество мажордомов и коридорных, что у Эммы сразу же возникло подозрение, что их число существенно превышает необходимое.

– Они что, разучились ходить? – прошептала Эмма. – Большое казино – в двух шагах отсюда, в начале улицы. У них же больше времени уйдет на ожидание в очереди на экипаж, чем заняла бы небольшая пешая прогулка.

– Ты что, хочешь, чтобы они пошли пешком? – отозвался Шаожань, устало улыбнувшись. – Но это стало бы нарушением протокола.

Эмма закатила глаза – такого рода вещи лежали далеко за пределами ее понимания. В этот момент в поле их зрения появилась одна из самых долгожданных парочек: Джейкоб и Эвелин Спенсер. Она была ослепительна – другим словом описать ее было решительно невозможно. Платье цвета «пепельная роза» с юбкой из газа, с глубоким вырезом сердечком, вышивкой на груди и кружевом на рукавах. Очень смелый, рискованный фасон с затянутой в корсет талией, с изощренными узорами из бисера и драгоценными камнями по бокам юбки. Эмма в жизни ничего подобного не видела. Супруг ее также смотрелся весьма импозантно, хотя сфокусировать внимание на нем, когда рядом была Эвелин, превращалось в весьма непростую задачу. Несколько секунд спустя в вестибюль спустился Клод Ожье и, улыбаясь, направился к своим друзьям. Его костюм привлекал к себе гораздо большее внимание, чем одежда многих других джентльменов: темная брючная пара была скомбинирована с ярким жилетом медового, под цвет его глаз, оттенка.

– Сомнений нет – это самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, – восхитилась Эмма, неожиданно почувствовав себя значительно лучше. Наряд Эвелин Спенсер и янтарные глаза Клода Ожье стоили сверхурочной работы последних дней. Шаожань негромко рассмеялся в ответ на последний комментарий девушки, не сводя с четы Спенсеров заинтересованного взгляда, но все же ничего не сказал. Эмма, не скрывая своего разочарования, прищелкнула языком. Ей очень не хватало ее старых друзей: Виггинс или Зои отреагировали бы на красоту Клода намного более живо. Она попробовала сменить тему.

– Видел булавку на галстуке мистера Спенсера? – спросила она Шаожаня. – Запросто могу ее с него снять, стоит мне только захотеть.

Шаожань выгнул бровь – то ли в изумлении, то ли недоверчиво.

– Ты думаешь, что сможешь подойти вплотную к здоровому и трезвому мужчине и снять у него с галстука булавку, а он при этом ничего и не заметит?

– Я не только думаю, что смогу, я уже такое делала. Фокус заключается в том, что…

В эту самую секунду кто-то появился у них за спиной, на самом верху пожарной лестницы. Джонатан Поул с ярко пылающими щеками, ни слова не говоря, опустился на пол рядом с Эммой после некоторого колебания. Шаожань и Эмма, встревоженные и удивленные, во все глаза глядели на него.

– Джонатан! – радостно воскликнула она. – Добро пожаловать!

Мальчик несмело им улыбнулся.

– Я так и думал, что вы, наверное, здесь, только вот не знал, захотите ли вы меня видеть.

– Что? Почему это мы не должны хотеть тебя видеть? – опешил Шаожань.

Джонатан пожал плечами, рассеянно глядя вниз, на оживленную группу гостей в холле.

– Потому что я целых два дня от вас прятался, – честно сказал он. – Ну, не именно от вас, а вообще ото всех.

Шаожань махнул рукой, показывая, что это ерунда. Ясно было, что он старается не придавать этому значения, чтобы не огорчить друга, но Эмма заметила, что ему стало намного легче, как только Джонатан решил-таки вернуться в реальный мир. Казалось, что он пребывает в замешательстве и не решается заговорить, потому что не знает, что сказать. Как будто бы стоит ему произнести неправильные слова, как Джонатан тут же взмоет вверх и навсегда исчезнет.

– Ты как раз вовремя, – сказал наконец Шаожань. – Эмма собиралась продемонстрировать мне свои удивительные таланты по части воровства.

– Как члены-основатели «Сыщиков с Нанкин-роуд», – сказала она, стараясь подыграть Шаожаню, – вы должны овладеть некоторыми основными приемами. Умение стянуть у джентльмена булавку для галстука – неплохое начало.

– А я и не знал, что я тоже вхожу в «Сыщики с Нанкин-роуд», – отозвался Джонатан, с любопытством уставившись на Эмму. – И даже не подозревал, что «Сыщики» открыли свой филиал в Шанхае.

Шаожань снова рассмеялся, и Эмма окончательно осознала, как же он тревожился из-за Джонатана. Бросив на девушку признательный взгляд, он сказал:

– Что-то я не уверен, что мы сможем достичь уровня первого состава команды, – пошутил он.

– Единственное, что вам для этого нужно, – это немного практики, – возразила Эмма. – Как наблюдатели вы оба пока что не очень-то продвинулись.

– Я уже начал запоминать родинки, – жалобно сказал Джонатан. – У Маргарет есть одна, под правым ухом.

Шаожань опять засмеялся, и казалось, вот-вот что-то скажет, но слова замерли у него на губах, когда он увидел, кто появился в вестибюле отеля.

– А я думал, что он не собирается идти на этот праздник, – в полном изумлении проговорил он.

Речь шла о мистере Поуле, отце Джонатана. Он принарядился для этого выхода и в данный момент приветствовал кое-кого из гостей, все еще ожидавших своей очереди сесть в экипаж. Выглядел он беззаботным и расслабленным, и Эмма немедленно испытала соблазн плюнуть ему на голову с высоты пожарной лестницы.

– Он же никогда не ходит на такого рода мероприятия, – пробормотал оцепеневший от изумления Джонатан. – В жизни он не посещал многолюдных мероприятий. И хорошо знает, что ему нельзя появляться среди толпы, – повторил он. – Я просто не понимаю, что он задумал.

Эмма не сразу поняла, в чем проблема. Вполне вероятно, что мистер Поул – кретин, по меньшей мере субъект, не вызывающий доверия даже у собственного сына, однако тот факт, что хозяин отеля «Белгравия» решил пойти на открытие Большого казино, не был в ее глазах чем-то из ряда вон выходящим. Она чувствовала: что-то от нее ускользает.

Но она покорно молчала и ждала, пока Шаожань и Джонатан обменивались многозначительными взглядами. Если причастные к этой тайне решили ее не посвящать в детали, то ничего другого ей не оставалось, кроме как уважать их волю. Может, это и к лучшему, подумалось ей. Меньше знаешь – крепче спишь. Для нее намного полезнее будет приложить все свои усилия к построению новой жизни в Шанхае вместе с Элис и Маргарет.

Но такие мысли бродили в ее голове недолго. Когда она вернулась к себе в комнату, поужинав с Джонатаном и Шаожанем в кухне «дома» на последнем этаже, и стала раздеваться, чтобы лечь в постель, то вдруг заметила, что в кармане ее вязаной кофты что-то лежит. Это оказалась записка, написанная красивым детским почерком. Осторожно, убедившись, что Элис чем-то занята и на нее не смотрит, Эмма достала листок и прочла:

Приходи в полночь – встретимся на лестничной площадке второго этажа. У меня есть одна мысль относительно того, кто угрожал мистеру Поулу в той записке, и я бы хотел ее проверить.

Фа Шаожань (член-основатель «Сыщиков с Нанкин-роуд», насколько я понимаю)

P. S. Сунуть листок бумаги в карман упрямой и недоверчивой девушки так, чтобы она этого не заметила, – дело намного более трудное, чем стянуть булавку для галстука у джентльмена, – в этом я совершенно уверен.

XXIX

– А если б я так и не нашла твою записку? – первым делом поинтересовалась Эмма у Шаожаня, встретившись с ним в условленном месте. – Повесила бы кофту в шкаф, понятия не имея, что в кармане что-то лежит?

В улыбке Шаожаня чувствовалось превосходство.

– Полагаю, что в таком случае мне пришлось бы сделать это одному, без твоего очаровательного общества.

Эмма прищурила глаза.

– Тебе бы в таком случае очень не повезло, знаешь ли. Шерлок Холмс почти никогда не работал один; в расследованиях его обычно сопровождал лучший друг, доктор Джон Ватсон.

Шаожань кивнул, все еще улыбаясь.

– Прекрасно, в таком случае ты сможешь быть моим Ватсоном.

– Не обманывай себя, – отрезала Эмма, выгнув бровь. – Шерлок – это я.

– Ну, раз ты так говоришь… – ответил Шаожань, пожав плечами, и пошел по коридору. Эмма терпеть не могла, когда Шаожань вот так пожимал плечами.

– Это я, а не кто-нибудь, с девяти лет работала на детектива, причем именно на этого детектива, – не унималась она.

– И это я, а не кто-нибудь, с семи лет жил бок о бок с другим детективом, – ответил Шаожань, хохотнув. – Не говоря уже о том, что я – тот, кто знает, куда мы сейчас идем.

Эмма была вынуждена признать, что по крайней мере в этом пункте правда на стороне Шаожаня. Ведь сама она не имела ни малейшего понятия, с какой целью шагают они среди ночи по коридорам второго этажа, где расположены номера люкс, и он просто-напросто не оставил ей выбора.

– Насколько я понимаю, ты решил воспользоваться тем, что все сейчас на празднике в Большом казино, и кое-что разнюхать. Вот только номер мистера Поула на третьем, а не на втором этаже.

Шаожань остановился перед дверью одного из номеров и повернулся к Эмме. Свет электрических ламп в коридоре бросал забавные тени на его лицо.

– А мы направляемся вовсе не в номер мистера Поула.

Эмма посмотрела на белую лакированную дверь, перед которой они остановились: сердце ее заколотилось от нетерпения.

– А чей же это номер в таком случае? – спросила она, крайне заинтригованная.

– Супругов Спенсер.

Широко открытыми глазами Эмма уставилась на своего друга.

– Спенсер? В самом деле? Ты что, думаешь, что это они написали записку?

– Судя по всему, они побывали в Карловых Варах во время свадебного путешествия. И присутствовали на ужине, который организовал мистер Поул. Хуберт рассказал, что за ужином мистер Поул кое на что намекал: дал понять, что ему известен некий секрет об одном щекотливом деле в Карловых Варах. Так что вполне могло получиться, что они решили, будто речь шла именно о них.

– Так ты, значит, думаешь, что то, что известно мистеру Поулу, имеет какое-то отношение к медовому месяцу Спенсеров, а вовсе не к прошлому Хуберта?

Шаожань с сожалением покачал головой.

– Хорошо бы, только я боюсь, что мы имеем дело с чистой воды недоразумением. Я уверен, что мистер Поул имел в виду именно Хуберта: после ужина он говорил с ним и подтвердил это. Однако Джейкоб и Эвелин Спенсер об этом точно не знают.

Эмма кивнула, стараясь эту информацию переварить. Шаожань вынул из кармана ключ. В отличие от обычных гостиничных ключей, на этом номера не было.

– Это универсальный ключ, он открывает все комнаты, без исключения, – пояснил он, вставляя ключ в замок номера люкс четы Спенсер. – Оставляем все как есть, – предупредил он Эмму. – Никакого воровства, чтобы не вызвать лишних подозрений у хозяев, что в их номере кто-то побывал.

Она очень серьезно кивнула и вслед за ним вошла в номер. Закрыв дверь, Шаожань коснулся выключателя на стене и зажег свет. Эмма изумилась. Она и не представляла, что электрический свет есть и в номерах.

– Электричество проведено только в главные номера-люкс, – пояснил он, угадав причину ее удивления. – А этот – один из самых больших люксов. Здесь две спальни, каждая со своей ванной комнатой, три камина, гостиная и маленький кабинет.

Апартаменты оказались поистине огромными. Одна гостиная, в которой они оказались, была больше по площади, чем та лондонская квартирка, где столько лет прожили Элис и Эмма. Стильный декор, мебель из массива дерева, красивые гардины кремового цвета, но и атмосфера функциональной безличности, характерная для жилых помещений, где люди останавливаются ненадолго.

Шаожань заглянул в приоткрытые двери спален, а потом вернулся к Эмме.

– Спальня слева – Джейкоба, а та, что справа, – Эвелин, лучше с них и начать, а потом пойдем в кабинет, – сказал он. – Может, нам лучше разделиться? Быстрее справимся. Ты займешься ее комнатой, а я – его?

– Теперь-то, если я правильно понимаю, тебе вдруг стало как-то неловко обыскивать спальню женщины? – с издевкой спросила Эмма. – Что-то ты не был таким щепетильным, когда влезал в мою комнату за письмом Шерлока. – Шаожань собрался запротестовать, но Эмма заговорила раньше, чем он успел произнести первое слово: – Мы либо сделаем это вместе, либо вообще делать не будем. Вдруг ты найдешь что-нибудь интересное, а мне ничего и не скажешь? Я по горло уже сыта тем, что половина информации проходит мимо меня.

Вообще-то она не думала, что Шаожань скроет от нее хоть крупицу из того, что будет обнаружено этой ночью. В конце концов, всего лишь несколько минут назад он выдал ей куда больше сведений, чем за все время их знакомства. Но по какой-то причине ей хотелось быть с ним рядом. Хотелось, чтобы это приключение они прожили вместе. И она почувствовала, как кровь приливает к щекам при одной мысли об этом. К счастью, Шаожань, по всей видимости, был далек от прозрения ее истинных намерений.

– Ладно, – уступил он. – Начнем с мистера Спенсера.

Комната Джейкоба Спенсера выглядела безупречно. Хозяин ее, судя по всему, совсем немного времени провел в ней после утреннего визита горничных. Только запах светлого табака, смешанный с ароматом одеколона, а также брошенный на постель отбракованный галстук указывали на то, что кто-то здесь живет и одевался к выходу в свет этой ночью. Шаожань открыл платяной шкаф и принялся его осматривать; Эмма же занялась ящиками комода и прикроватными тумбочками, хотя и не очень хорошо представляла себе, какого рода улики могут быть обнаружены в подобных местах. Были найдены: курительные принадлежности, очки для чтения, металлическая коробочка с мятными пастилками и камея с миниатюрным портретом пожилой супружеской четы, возможно родителей Джейкоба.

– Джейкоб Спенсер производит впечатление самого скучного человека в мире, – поделилась она.

– А здесь вроде бы что-то есть…

Шаожань извлек из шкафа средних размеров пакет, обернутый гостиничным полотенцем, и начал аккуратно разворачивать сверток на кровати, а Эмма, весьма заинтригованная, подошла к нему поближе. Однако долго эта интрига не продлилась. В свертке обнаружилась коробка сигар.

– Думаю, что это объясняет мятные пастилки и одеколон, – рассудила Эмма.

Шаожань, к ее неудовольствию, улыбнулся и принялся снова заворачивать в полотенце находку.

– Я и так был в курсе этого маленького секрета мистера Спенсера. И не могу даже представить себе, чтобы записку с угрозами написал человек, самый большой грех которого – курение сигар за спиной у жены.

– Если честно, я тоже…

– Попробуем заняться ею? Может, там найдется что-нибудь поинтереснее…

И в самом деле, комната Эвелин Спенсер оказалась куда более примечательной. Сразу бросалось в глаза, что здесь намного яснее прослеживались следы присутствия хозяйки: несколько платьев, оставленных на кровати, дамское нижнее белье, небрежно брошенное на стул. Последнее, к большому удовольствию Эммы, вогнало Шаожаня в краску. В углу стоял туалетный столик, сплошь уставленный косметикой, в которой Эмме тут же захотелось покопаться, а вся комната благоухала странным ароматом – сладким и притягательным, – источником которого, очевидно, был огромный букет синих цветов в хрустальной вазе на комоде. Эмма подошла рассмотреть их.

– Это же нарциссы! – в сильном волнении воскликнула она. – В оранжерее Риджентс-парка было много нарциссов, но я мне не приходилось видеть нарциссы такого цвета.

Шаожань подошел к ней и в некотором замешательстве принялся разглядывать букет.

– Синие нарциссы – цветы весьма необычные, – произнес он, не отводя от букета глаз. – Здесь, в Китае, мы называем их по-другому. – И он произнес несколько слов на шанхайском диалекте, а потом с загадочной улыбкой взглянул Эмме в глаза. – Что значит: цветок – разрушитель сердец.

– В таком случае мне, наверное, скорее по вкусу английское его название, – отозвалась Эмма.

Шаожань тихонько засмеялся.

– Ладно, давай начнем: я снова осматриваю шкаф, а ты – ящики. Идет?

Эмма согласилась, и они взялись за дело. Ящики комода и прикроватных тумбочек Эвелин были заполнены доверху, однако ничего подозрительного там не нашлось. Была обнаружена изящная шкатулка для драгоценностей, инкрустированная перламутром, которую Эмма сразу же захлопнула, чтобы избежать искушения. Попалась великолепная музыкальная шкатулка и грошовый роман с красавцем-вампиром на обложке: высокий и бледный, он довольно рискованно сжимал в объятиях некую даму с глубоким декольте. Из всего, что она увидела, именно в ней был заключен наибольший соблазн ее прихватить. Ей страшно захотелось показать эту книжку Элис, сопроводив данный жест комментарием, что этот бледный вампир, с ее точки зрения, сильно смахивает на Хуберта, а потом – посмотреть на ее реакцию.

– Если это еще одна коробка с сигарами, тогда я сдаюсь, честное слово, – раздался у нее за спиной голос Шаожаня.

Эмма обернулась. Парень вынул из шкафа еще один сверток, но на этот раз завернутый в женскую шаль. Эмма разогнулась и подошла. Несмотря на слова, глаза Шаожаня, внимательно изучавшие сверток, светились неподдельным интересом. Неужели они нашли то, что искали?

– Ну давай, открывай же, – поторопила Эмма.

Он послушно развернул шаль. И тут их взглядам предстала круглая металлическая коробка синего цвета, сантиметров сорока в диаметре, похожая на набор для рукоделия с нитками и иголками или на упаковку от швейцарского печенья. Шаожань осторожно снял крышку, и они увидели ее содержимое.

Внутри – великое множество самых разных предметов. Слишком много, чтобы успеть изучить каждый до возвращения хозяев номера с праздника в Большом казино. Ценность многих – неподписанной открытки с силуэтом острова Мон-Сен-Мишель, флакона духов с запахом лаванды и вербены – существовала исключительно в памяти их владелицы. Другие же просто кричали о своей значимости.

Рисунок углем с датой пятилетней давности и подписью Эвелин: взглянув на нее, Эмма узнала девичью фамилию Эвелин. С портрета на зрителя смотрело прекрасное улыбающееся лицо Клода Ожье – лицо совсем юное, почти мальчишеское.

– Маргарет нам рассказывала, что Клод и Эвелин знакомы с детства, – просветила она Шаожаня. – Что они вместе росли в Париже, в доме семейства Ожье. Их матери вроде бы были близкими подругами.

Шаожань молча кивнул, по-прежнему не сводя глаз с рисунка. И Эмма спросила себя, думает ли он о том же, о чем подумала она сама: от этого портрета, от того, как были переданы черты лица Клода, исходило ощущение чего-то большего, чем дружеское отношение. От рисунка веяло чем-то очень личным, глубоко интимным. Рука Эммы вновь опустилась внутрь коробки и вынула оттуда письмо. Хорошая бумага голубого цвета, красивый почерк. К несчастью, письмо было на французском, однако Эмма смогла все же разобрать подпись: «К. О.» – Клод Ожье, и еще два слова: «Карловы Вары».

По спине побежали мурашки. Вот оно, они нашли, что искали! Она протянула письмо Шаожаню.

– Можешь разобрать, о чем тут речь? – с надеждой спросила она. Она не раз становилась свидетелем того, как он общается с гостями по-французски.

Он кивнул, впиваясь в листок глазами, и взял письмо из рук Эммы. Он быстро пробегал по строчкам, а потом вдруг покраснел, причем гуще, чем в тот миг, когда посмотрел на брошенное на стуле нижнее белье Эвелин Спенсер. Когда он закончил читать и посмотрел вновь на Эмму, глаза его сверкали, лицо светилось отблесками триумфальной победы.

– Полагаю, что Клод Ожье и Эвелин Спенсер далеко не просто давние друзья.

Она хохотнула.

– Так и знала! Но что на это указывает?

Шаожань снова опустил глаза в текст, словно нуждался в том, чтобы что-то перечитать.

– В общем, он пишет, что любит ее, но быть вместе они не могут. Хотя, судя по всему, это уже случилось по крайней мере однажды ночью. – Шаожань нервно прочистил горло. – Клод в подробностях описывает, что он в тот момент чувствовал…

Эмма почувствовала, что и ее щеки покрываются румянцем. Но ведь она никогда не стеснялась говорить на подобные темы с другими парнями – с Виггинсом или Фредди, например! Виггинс, надо сказать, вообще обожал отпускать шуточки на тему близости. Однако с Шаожанем все выходило как-то иначе и обретало новые смыслы.

– А при чем тут Карловы Вары? – задала Эмма вопрос, приложив все свои усилия к тому, чтобы вспомнить, зачем они, собственно, сюда пришли.

– Это случилось как раз там, в Карловых Варах, – ответил Шаожань. – Он совершенно ясно дает это понять, когда пишет о той ночи, которую они провели вместе. «Это не должно повториться, – процитировал он. – То, что произошло между нами в Карловых Варах, там должно и остаться. Джейкоб – хороший человек, и ты сможешь быть счастлива с ним. Он не заслуживает нашего предательства. Если кто-нибудь узнает о том, что мы сделали, это станет крушением и для нас, и для наших семей. Эви, подруга моя, давай же вычеркнем это из нашей памяти!»

– Так ты думаешь, что Клод и Эвелин встречались в Карловых Варах за спиной мистера Спенсера? – спросила Эмма, придя в крайнее изумление. – Ведь Спенсеры были там в свой медовый месяц! Я просто поверить не могу, что Клод отправился туда вместе с ними. Похоже, что это пахнет скандалом.

Шаожань свернул письмо.

– Думаю, что это достаточно скандальная информация, чтобы Эвелин как следует испугалась, когда услыхала за ужином разглагольствования мистера Поула с упоминанием этого города…

– Настолько, чтобы переодеться в мужскую одежду, возможно одежду мужа, и подсунуть Поулу под дверь записку, в которой она предупреждает, что лучше бы ему держать рот на замке, – договорила за него Эмма, пораженная тем, как чудесно сходятся все концы. – А я-то думала, что это Джонатан, потому что фигура была невысокая и тонкая, но это описание так же хорошо подходит под саму Эвелин Спенсер.

Шаожань вперил в Эмму ошарашенный взгляд, импульсивно сжав ее руки.

– Кажется, ты права!

– Как думаешь, не стоит ли нам ей об этом сказать? – спросила Эмма. – Сообщить, что на ее тайну никто не покушается, что мистер Поул имел в виду совсем другое?

Шаожань вдруг стал серьезным, отпустил руки Эммы и отрицательно покачал головой.

– Не думаю, что это хорошая идея: может кончиться тем, что мы, сами того не желая, выдадим Хуберта. Будет лучше, если миссис Спенсер продолжит считать, что мистер Поул хочет разоблачить именно ее секрет. – Взгляд юноши рассеянно бродил по комнате, остановившись в конце концов на синих нарциссах. – Да, мне кажется, что так будет лучше всего, – заключил он.

– Наверное, так и есть, – согласилась Эмма, – кроме того…

Фраза ее повисла в воздухе. Дверь в номер люкс только что открылась, и послышались два несколько приглушенных расстоянием, голоса: мужской и женский. Шаожань и Эмма в ужасе посмотрели друг на друга и быстро поднялись с пола.

– Поверить не могу, что они вернулись, – жалобно зашептал Шаожань. – Подобные праздники всегда длятся дольше.

Он вмиг сложил все предметы в металлическую коробку, завернул ее трясущимися руками в шаль и возвратил на прежнее место в платяном шкафу. Эмма торопливо озиралась по сторонам: в комнате было только две двери – та, что вела в гостиную, где в этот момент, по-видимому, и находились супруги, и дверь в ванную комнату. Она схватила Шаожаня за руку и потянула его туда.

– Сюда, скорее! – прошептала она, втаскивая его в ванную и затворяя за собой дверь.

Как только они спрятались, распахнулась вторая дверь спальни. Смех Джейкоба Спенсера слышался теперь гораздо отчетливее. Эвелин тоже смеялась. Эмма в отчаянии закрыла глаза. Супруги Спенсер имели в своем распоряжении еще две комнаты, однако решили войти именно в эту.

– А ты не думаешь, что нам уже хватит? – поинтересовалась Эвелин по ту сторону двери. Слова ее прозвучали на фоне звука, который ни с чем не спутаешь: пробка вылетела из горлышка бутылки игристого вина.

– И что теперь? – прошептал Шаожань, нервно оглядывая тесное помещение.

Спрятаться было решительно негде. Если кто-то из супругов войдет – они пропали.

– Ты права, любовь моя, – отвечал Джейкоб, – я предпочту выпить тебя…

Эвелин засмеялась громче, и Эмма подумала, что поводом послужила абсурдность его замечания. Шаожань рядом с ней не сводил взгляда с окошка над роскошной ванной, как раз напротив двери.

– Ты что, думаешь?.. – зашептала Эмма.

– Всего-то второй этаж, – привел свой довод Шаожань, подходя к окошку. – И, если я не ошибаюсь, прямо под окном дерево… Точно! Иди-ка сюда, взгляни.

– Но я не собираюсь кидаться вниз со второго этажа, – попыталась защититься Эмма, скрестив на груди руки. – Есть там дерево или нет.

– Так ты предпочтешь остаться здесь, с ними? – нетерпеливо спросил ее Шаожань. За закрытой дверью раздавались звуки долгих, медленных поцелуев. – Рано или поздно, но кому-то из них обязательно понадобится туалет. У тебя есть на примете хоть одно правдоподобное объяснение, которые ты им выдашь, когда нас здесь обнаружат?

Иногда Эмма просто ненавидела, когда правда была на стороне Шаожаня.

– Остается только надеяться, что это твое дерево меня выдержит, – нехотя выдавила она, огибая ванну и подходя к нему.

Эмме уже приходилось лазать по деревьям – в лондонских парках, когда она была маленькой девочкой, но уже несколько лет она этим не занималась, да и в прошлом это занятие не входило в число самых привычных. Этот навык не приносил никакой ощутимой пользы, к тому же грозил неслабым нагоняем от парковых сторожей. И все же, несмотря на скудный опыт, Эмма прекрасно помнила, что влезать на дерево значительно легче, чем слезать с него. Спуститься из окошка второго этажа отеля «Белгравия» на землю в парке оказалось делом далеко не простым. Юбка пару раз зацепилась за ветки, на руках и ногах остались царапины. Но когда у нее получилось, когда Эмма осознала, что выбралась из номера люкс четы Спенсер, ее охватила внезапная эйфория.

Шаожань вылез вслед за ней, с несколько большей ловкостью приземлившись на сырую почву парка, и тут же ей улыбнулся.

– Вот видишь? Не так уж и трудно.

Эмма радостно засмеялась, ощущая, как легкие ее наполняются безграничным чувством триумфа. Они своего добились: выяснили, что автором угроз в адрес мистера Поула была Эвелин Спенсер. Очень давно она не чувствовала себя так – с тех пор, как покинула Лондон, с того времени, когда Шерлок был еще жив и здоров. Шаожань ей улыбался, на лице его тоже читалось облегчение. Эмма взяла его за руки, как это сделал несколько минут назад он – там, наверху, в номере люкс.

– Полагаю, что это, без сомнения, первое большое достижение «Сыщиков с Нанкин-роуд», – пошутил он. Хотя парк освещала только луна, Эмма заметила, что парень вновь залился румянцем.

Все, быть может, и случилось ровно по этой причине, ведь краска, что разлилась по щекам Шаожаня, могла быть вызвана только ею. Тем, что она стояла рядом с ним, что они держались за руки. Все, быть может, случилось только потому, что она ощущала себя легкой, счастливой и довольной. Возможно, это вышло из-за того, что уже слишком давно, с того самого дня, когда они познакомились, она усиленно гнала от себя мысли о мягком изгибе его скул или о рисунке губ. Как бы то ни было, Эмма совершила эту глупость. Огромную глупость. Нечто такое, о чем бы она даже никогда и не подумала, что на такое способна, к тому же сразу после того, как проникла в номер люкс финансового магната и его супруги, а потом лезла из окна на дерево, убегая со второго этажа. Одним движением преодолела Эмма расстояние, отделявшее ее от Шаожаня, и поцеловала его.

Секунду он стоял неподвижно, его руки – в руках Эммы, его губы прижаты к ее губам. В эту секунду Эмму захлестывала паника. Но потом Шаожань высвободил свою руку из руки Эммы, поднял ее к лицу девушки, привлек ее к себе и ответил своим поцелуем. Эмма подумала, что вот-вот задохнется, пока он запрокидывал ей назад голову и открывал ее губы, прижатые к его рту. И это оказалось еще более изумительным, чем любое открытие, которое могли бы они совершить в ту ночь, прекраснее, чем все, что Эмма до той минуты испытывала.

Когда наконец они отодвинулись друг от друга, то продолжали смотреть глаза в глаза, ошарашенные и смущенные, тяжело дыша. К Эмме постепенно вернулось ощущение реального мира. Что вокруг них – глухая ночь, что они стоят посреди парка, что она едва одета и холодный ветер ранней весны хлещет ее по лицу. Пришло осознание того, что Шаожань смотрит на нее, гадая, чего теперь ему ожидать от нее и чего Эмма в ту секунду ожидает от него. Она отпустила его вторую руку и сделала шаг назад. Он поднял на нее удивленный взгляд.

– Мне пора в отель, – сказала Эмма, почти не узнавая собственного голоса. – А тебе нужно домой, к мастеру Вэю.

Она не дала ему времени ответить, не дала шанса объяснить, что это было. И прежде, чем Шаожань успел хоть что-то сделать или сказать, Эмма кинулась к задней двери огромного здания, в котором жила.

XXX

Вопреки всему, настроение у Эвелин было приподнятое. В компании Элис Дойл ей было комфортно, а их совместный визит в «Универсальные магазины Ворта» прошел не без пользы. Элис никогда прежде не бывала в универсальных магазинах, и все окружающее ее завораживало, хотя она изо всех сил сдерживалась, стараясь не показывать своих эмоций Эвелин. Однако реакция Элис так тронула Эвелин, что та немедленно решила: им следует посетить все этажи здания, а не ограничиться исключительно отделом дамской одежды.

– Надо же, все – совершенно одинаковые! – безмерно удивившись, Элис провела рукой по тщательно отглаженному светло-серому мужскому джемперу, лежавшему на столе рядом с другими, точно такими же. – Похоже, высокого качества, из хорошей шерсти.

Эвелин в ответ улыбнулась.

– Разумеется, качество высокое: «Универсальные магазины Ворта» имеют дело только с лучшими материалами.

Элис чуть покраснела, и Эвелин испугалась, что слова ее прозвучали снисходительно. К ее облегчению, девушка ответила ей робкой улыбкой.

– Могу себе представить, но цена… Здесь все намного дешевле, чем я себе представляла. Пожалуй, даже я могла бы кое-что себе позволить на свое жалованье.

– Мода все время меняется, – объяснила Эвелин. – Скоро вообще все производство будет поставлено на поток, я в этом уверена. – И указала рукой на стол с мужскими джемперами. – Как раз то, что здесь их десять и, пожалуй, еще тридцать лежат в кладовке, и делает их такими дешевыми. Это новая модель бизнеса.

Она не стала говорить Элис, что почти все ее подруги ненавидели магазины, подобные этому, куда может прийти кто угодно и где нет ничего ни эксклюзивного, ни изготовленного по индивидуальным меркам на заказ. Для нее же, напротив, сама эта идея являлась раскрепощающей, давая возможность смешаться с другими людьми и выбирать из большого ассортимента вещей, не предназначенных исключительно для тебя, которые ты без зазрения совести можешь позволить себе отвергнуть. И ей было очень приятно, что Элис Дойл, хотя и по совсем другим причинам, но тоже, судя по всему, была просто очарована этим местом.

– Попадись мне в Лондоне на глаза подобный джемпер да по такой цене, я бы купила его не задумываясь – для себя или для сестренки. Я всегда запросто могла надеть на себя любой предмет мужского гардероба, если только вещь хорошего качества и защищает от холода. Мое любимое пальто носил когда-то мой отец, если начистоту.

Эвелин тоже запросто могла облачиться в мужскую одежду. Она начала это делать еще в юности, когда в ход шли вещи Клода: этот маскарад позволял ей выскользнуть вместе с ним посреди ночи из дома. Вдвоем они незаметно выбирались из особняка Ожье и отправлялись бродить без определенной цели по кварталу Маре или Латинскому кварталу. Эвелин вспоминала о тех временах как о самых счастливых в жизни: дни, полные надежд и мечтаний, с ночным небом Парижа над их головами и рукой Клода в ее руке.

Однако в последний раз, когда Эвелин надела на себя мужскую одежду при совсем иных обстоятельствах, все было совершенно не так. Случилось это в ту ночь, когда этот мошенник Монтгомери Поул позволил себе намекнуть, что владеет ее секретом. Охваченная паникой, она ушла с ужина до его завершения. И по сию минуту терзалась сомнениями, правильно ли она поступила, написав записку и подсунув ее под дверь его номера. Не вполне была она уверена и в том, прочел ли записку Монтгомери Поул. Вел он себя, по крайней мере, как ни в чем ни бывало. Даже на вчерашнем приеме в Большом казино он имел наглость подойти к ним с Джейкобом и пригласить ее на танец. Эвелин молча терпела танец с ним и игнорировала предостережение в глазах Клода, когда их взгляды встречались. «Будь осторожна, – читала она в его глазах. – Единственная его цель – тебя спровоцировать».

– Знаешь что? – начала Эвелин, стараясь, чтобы голос прозвучал веселее. Монтгомери Поулу не удастся испортить ей этот вечер в компании с новой подругой. – Я, пожалуй, возьму этот джемпер для мужа, раз уж он так тебе понравился. Хочешь такой же для младшей сестренки? Я заплачу.

Элис тихонько засмеялась и отмахнулась.

– Не стоит. К тому же я сомневаюсь, что Джейкоб Спенсер придет в восторг, обнаружив, что носит ровно то же, что и пятнадцатилетняя девчонка.

Эвелин тоже засмеялась.

– Поверь, Джейкоба очень мало волнуют подобные вещи. На самом деле ему эта идея пришлась бы, конечно, по вкусу.

Смешливое выражение лица Элис обрело более нежную улыбку.

– Он производит впечатление хорошего человека и, похоже, очень тебя любит.

– Он – самый лучший, – взволнованно ответила Эвелин. – Я с ним очень счастлива.

Сущая правда: она была счастлива с Джейкобом. В конце концов она полюбила его, хотя любовь эта оказалась совсем не похожа на ее любовь к Клоду. На то, что она по-прежнему к нему чувствовала. Новая ее любовь была более зрелой, более спокойной, с меньшим надрывом. Прошлой ночью они с Джейкобом вернулись из казино раньше, чем предполагалось. Эвелин просто не могла дольше выносить присутствия там Монтгомери Поула и предложила мужу вернуться в отель. Как ни странно, но вечер для них закончился просто великолепно!

В ту единственную ночь, которую они с Клодом провели вместе, оба были в таком отчаянии, чувствовали себя такими сломленными и такими влюбленными, что им едва ли удалось поговорить или посмеяться. Она и не помнила, смогла ли хоть раз улыбнуться с того мгновения, как Клод внезапно появился в дверях ее гостиничного номера в Карловых Варах и прошептал, целуя ее в губы: «Мне так жаль, что я опоздал, так жаль, что не сумел сделать этого до сих пор», и до той секунды, когда они со слезами на глазах распрощались. С Джейкобом все было иначе. Эвелин всегда считала вполне разумным обычай, в соответствии с которым знатные супружеские пары спят в отдельных комнатах, потому что не могла вообразить ни единой причины, по которой у кого бы то ни было могло возникнуть желание делить со своим супругом постель из ночи в ночь, если есть возможность позволить себе этого не делать. Тем не менее уже довольно продолжительное время Эвелин и Джейкоб почти каждую ночь спали вместе, зачастую болтая часами.

И хотя Эвелин знала, что скандал, выйди он на свет божий, разрушит и жизнь Клода, и ее собственную, она ничуть не раскаивалась в том, что провела ночь со своим лучшим другом во время медового месяца с другим мужчиной. Тогда она еще не испытывала к Джейкобу тех чувств, что сейчас, да и вообще брак этот устроили ее родители, не спрашивая ее согласия. И все же она терзалась от того, что правда может выйти на поверхность. Даже если Джейкоб и простит ее, он все равно сочтет необходимым разъехаться. Вопрос чести. И закончатся поцелуи вперемешку со смехом, будет положен конец ласковым взглядам и теплому чувству, которое растет и крепнет в ее груди день от дня. К тому же ей до конца жизни не будет позволено видеться с Клодом, несмотря на то что оба они сдержали обещание и случившееся в Карловых Варах более ни разу не повторилось. И Эвелин никогда уже не увидит лучшего друга, того, кто так хорошо ее понимает, родственную ей душу.

Нет.

Она ни за что не позволит Монтгомери Поулу отнять у нее ни одного из двоих.

XXXI

Элис отправилась за покупками, и не с кем-нибудь, а с Эвелин Спенсер, так что ее обычные трудовые обязанности легли на плечи Эммы. Та ничуть не огорчилась. Годилось что угодно, лишь бы это отвлекло ее от мыслей о том, что прошлой ночью было у них с Шаожанем. Ей было невероятно трудно не думать о поцелуе и о том, что, едва получив возможность ей ответить, Шаожань потянулся к ней и стал целовать ее сам, нежно обхватив ее лицо. Все напоминало о нем, даже то, каким смущенным взглядом Лили Ханифут, гостья отеля, окинула Джонатана, когда Эмма и Джонатан случайно встретились с ней в холле нижнего этажа.

Джонатан вызвался отправиться вместе с Эммой в шляпную мастерскую, которая располагалась на одной из перпендикулярных к Нанкин-роуд улочек, в дальнем ее конце. Там нужно было узнать, не возьмут ли они в починку фетровую шляпу Маргарет. Затем они зайдут к мяснику, сделают заказ, а потом, если останется время, то Эмма согласна сопроводить Джонатана до дома мастера Вэя. Соломку она себе загодя подстелила: сверилась с графиком работы персонала стойки регистрации и удостоверилась, что Шаожаня в это время дома быть не должно.

Но стоило им спуститься по ступеням парадной лестницы и встретиться с толпой людей на улице, как Джонатан судорожно схватил Эмму под руку. И она испугалась, что приятель ее сейчас передумает и сразу же вернется под защиту стен своей комнаты. Однако парень пару раз глубоко вздохнул и шагнул вперед.

– Кажется, ты ей нравишься, – сказала Эмма Джонатану, пытаясь отвлечь его от шума многолюдной улицы, пока они шли вниз по Нанкин-роуд. – Я имею в виду Лили Ханифут. Сам посуди: она смотрит на тебя такими глазами, что сразу понятно – ты ей нравишься.

– А, ну да, – промямлил Джонатан, практически не обращая внимания на ее слова и озираясь вокруг, подобно испуганному олененку. – Не знаю, может быть… Я не слишком много с ней разговаривал.

– Она очень красивая и кажется довольно милой, – продолжила Эмма. – Один поваренок мне говорил, что она гадала на картах всем служащим смены, которые работали в выходные. Не каждый день такое встретишь, чтобы девушка ее круга да так интересовалась эзотерикой… А знаешь, мать моего друга Фредди была просто фантастической предсказательницей. Как-то раз она и мне погадала. Я тогда вытащила «Императрицу», но карта лежала вверх ногами, так что она посоветовала мне тщательно продумывать все свои шаги и соблюдать осторожность. Так вот, ровно через три дня я сломала мизинец на правой руке, пытаясь взнуздать жеребца.

Джонатан с любопытством взглянул на нее. Наконец-то Эмме удалось отвлечь его от суеты улицы. Она не знала почему, но этим утром Джонатан выглядел еще более уязвимым, чем обычно.

– А зачем тебе понадобилось взнуздывать жеребца?

Эмма закатила глаза – несколько театрально, чтобы его рассмешить.

– Видишь ли, получилось так, что один агент из Скотланд-Ярда, по имени Габриэль Лестрейд, пристально наблюдал за мной и моими друзьями, вернее сказать, просто преследовал нас, причем совершенно беспочвенно – чем это было вызвано, к делу не относится, – и застукал нас с Виггинсом, когда мы пытались залезть в особняк в Южном Кенсингтоне. Мажордомом там служил человек, сведения о котором были нужны Шерлоку Холмсу. И нам пришлось сделать вид, что мы устроились на работу в их конюшню. – При этом воспоминании она не смогла удержаться от улыбки. – Я-то думала, что теперь он от нас отвяжется, но Лестрейд тащился за нами до самого стойла в конюшнях при особняке, да там и встал столбом: сложил вот так ручки и принялся наблюдать, как мы справляемся с новой работой. А я ведь знать не знала, как себя вести с этим жеребцом, клянусь тебе, а он прыгает, будто с ума сошел. Ну, мне-то все равно тогда досталось куда меньше, чем Виггинсу.

Джонатан засмеялся.

– Ну, теперь меня не удивляет, что ты скучаешь по своей прежней жизни. Судя по твоим рассказам, там у вас было весело.

– Я только иногда по ней скучаю, – сказала она. – Когда думаю о своих друзьях. Вообще-то жизнь по большей части была там далеко не такая приятная, как здесь.

В той жизни Элис вынуждена была отказывать себе во всем, чтобы заботиться об Эмме. А здесь, в Шанхае, прямо сейчас Элис отлично проводит время в компании женщины, с которой при любых других обстоятельствах у нее не было бы ни единого шанса познакомиться. Даже если подумать только об одной-единственной этой перемене, то их переезд того стоил.

Наконец они дошли до шляпной мастерской, где Эмма отдала в ремонт шляпу Маргарет, записав на бумажке стоимость починки. Потом они направились обратно, вверх по улице, к рынку, где Эмма остановилась у прилавка мясника и сделала заказ, собираясь забрать его позже.

– Ну, вот и все! – объявила она Джонатану. – Теперь можно пойти проведать мастера Вэя.

Джонатан улыбнулся, значительно оживившись, – таким его Эмма в это утро еще не видела, – и, довольный, кивнул. К несчастью, длилось его хорошее настроение недолго. Как раз перед границей Поселения, минуя двери Большого казино, они столкнулись с отцом мальчика. Мистер Поул покидал казино, и взгляд его слегка косил, как у человека, уже успевшего опрокинуть пару лишних рюмочек, хотя на дворе стояло еще позднее утро. Несмотря на это или благодаря этому он, казалось, пребывал в отличном расположении духа. Негромко напевая, с весьма довольным видом, мистер Поул спускался по ступеням парадной лестницы. Но увидев Джонатана, сразу же остановился. Эмма насторожилась. Это была первая ее встреча с Монтгомери Поулом после того случая несколько дней назад перед дверью его номера люкс.

– Что ты делаешь в казино в такой час? – вместо приветствия спросил отца встревоженный Джонатан.

Мистер Поул весело расхохотался.

– Сынок, а ты как думаешь, что обычно делают люди в казино – как в такой, так и в любой другой час? Раз уж оно наконец-то открылось, мы, обитатели Международного поселения, должны приложить усилия, чтобы этот бизнес приносил доход. Ты же не осудишь своего старика за небольшое развлечение, верно? У меня еще будет время заняться делами отеля.

После этих слов рука Джонатана, цеплявшаяся за локоть Эммы, слегка задрожала.

– Делами отеля уже занимается Хуберт, – занял защитную позицию мальчик.

Мистер Поул чуть улыбнулся.

– И до сих пор прекрасно с этим справлялся, разумеется, однако бизнес не должен в такой степени зависеть от одного-единственного наемного работника. Я слишком много перекладывал на него в последние годы, но теперь, пожалуй, пришло и мне время взять бразды правления в свои руки. Кто знает, – с издевкой вопросил он, – быть может, Хуберт в один прекрасный день возьмет да и примет решение сменить место работы или вообще покинуть Шанхай и вернуться в Европу. Конечно, нам будет весьма жаль, но мы же не можем сбрасывать со счетов и такую возможность.

Джонатан пару раз моргнул, как будто не до конца понимая сказанное отцом. Он сильно побледнел и, казалось, сейчас закричит – прямо здесь, посреди улицы. Или расплачется.

– Не знаю, понимаешь ли ты, что делаешь, не знаю, почему на этот раз ты ведешь себя совсем не так, как в прошлые твои приезды, но… – Он умолк, не договорив, как будто не был уверен в правильности того, что хотел сказать.

– Слушай, Джонатан, пойдем-ка лучше отсюда, – зашептала Эмма своему другу, дергая его за рукав, однако это не оказало на него никакого воздействия. – А то будет поздно.

Заговорив, она привлекла к себе внимание мистера Поула. Он перевел взгляд на Эмму и опять расплылся в улыбке.

– О, разумеется. Любопытствующая девица. – Он узнал ее. – Сынок, раз уж отныне я буду проводить в Шанхае более продолжительное время, то мне, полагаю, придется уделить большее внимание и твоему окружению…

В это мгновение разговор их прервали. Некий господин довольно небрежного вида, намеревавшийся, судя по всему, войти в казино, обернулся и кинул взгляд в сторону Эммы, Джонатана и Монтгомери Поула, после чего издал возглас удивления.

– Монти! – воскликнул он. – Монти? Это ты?

Мистер Поул, нахмурившись, повернулся к этому господину. Тот подошел ближе. Эмма в ту же секунду узнала его.

– Черт подери, Монти, ты что, меня не узнаешь?

– Я не совсем уверен в том, что…

– Я Аллен Флит, – перебил его человек, – мы с тобой познакомились в «Бенчи», десять лет назад… Или пятнадцать? Я уж и сбился со счета, они же меня туда дважды упрятывали… – И он хохотнул, обводя мистера Поула оценивающим взглядом, с носков начищенных до блеска ботинок до шляпы, отвечавшей последнему писку моду. – Да вы только поглядите на него, это же просто шедеврально! Ни дать ни взять – английский лорд. И за каким чертом ты явился в Шанхай?

– Полагаю, что вы обознались, мистер, – невозмутимо продолжал настаивать Монтгомери Поул. – Мы с вами никогда не водили знакомства.

Господин в сильном замешательстве воззрился на мистера Поула. Казалось, он собирался сказать что-то еще, но Эмма не желала больше ничего слушать. Лучше им было исчезнуть, пока этот господин не стал к ним присматриваться. Она опасалась, что тот узнает ее. Человек этот в недавнем прошлом уже дважды оказывался на пути Эммы, и при последней их встрече она вытащила у него из кармана кошелек с деньгами. Это был тот самый английский мошенник, что разыгрывал роль страдальца, попавшего под колеса гостиничного экипажа в день их прибытия в город. Она дернула Джонатана за руку.

– Уходим, – потребовала она.

Джонатан повиновался, хотя и с немалым интересом продолжал глядеть на человека, который заговорил с его отцом. Мистер Поул не стал их задерживать. И когда они отошли, Эмма услышала, как тот продолжал втолковывать нежданно появившемуся господину, что он вовсе не тот самый Монти.

Однако Эмма была уверена, что человек этот не ошибся. В конце концов, Монти – уменьшительная форма от Монтгомери. Она уже какое-то время подозревала, что за спиной у отца Джонатана мутное прошлое обитателя лондонских низов и что именно по этой причине он и скрывает ото всех и свой говор, и свое происхождение. И эти подозрения как нельзя лучше увязывались с фактом его знакомства с такими преступными элементами, как этот самый Аллен Флит.

– А что такое «Бенчи»? – спросил Джонатан Эмму, когда они отошли подальше. – Этот человек сказал моему отцу, что они познакомились там. Ты понимаешь, о чем речь?

– Это одна из лондонских тюрем, – ответила Эмма, – «Квинс Бенч», то есть «королевская скамья». «Бенчи» – так окрестили ее заключенные, хотя некоторое время назад название ее вообще сменили.

Джонатан задумчиво кивнул.

– Ты не будешь против, если вместо визита к мастеру Вэю мы вернемся домой? – спросил он Эмму. – Мне бы хотелось поговорить с Хубертом.

– Не буду, конечно же.

На обратном пути в отель Джонатан все время молчал. Если его и удивило, что отец когда-то сидел в тюрьме, то своих эмоций он ничем не выдал.

XXXII

Хуберт был настолько погружен в собственные беды и горести, постигшие его в последние дни, что ему далеко не сразу удалось осознать, что у других тоже бывают проблемы. Поэтому, когда сотрудник муниципальной полиции Поселения вошел этим утром в его кабинет, он сразу же подумал: это пришли за ним, поскольку Монтгомери выдал его раньше, чем предполагалось.

Однако у визита полицейского была иная причина: прошлой ночью один из китайцев – сотрудников отеля – Шаожань, если быть точным, – без разрешения проник в один из парков Поселения.

– Мы обнаружили его в здешнем парке, рядом с отелем, далеко за полночь, – пояснил полицейский. – А как вам хорошо известно, господин администратор, китайским гражданам не разрешается пользоваться нашими зонами отдыха.

– Да, это правило мне известно, – ответил Хуберт, прощупывая ситуацию.

Шаожань стоял рядом с полицейским. Хуберт не привык видеть парня в таком состоянии: в темных глазах, как в глубоком колодце, плескались сразу и ярость, и поражение. На одно мгновение он вспомнил самого себя в его годы. Трудный возраст… Он только теперь осознал, что в последнее время не уделял Шаожаню должного внимания. О Джонатане он беспокоился существенно больше. Шаожань же был совсем другим: всегда ответственный, он заботился о мастере Вэе, оказывался неизменно вежливым и доброжелательным с клиентами отеля, постоянно проявлял чуткость к другим. И уже давно, пронеслось в голове Хуберта, ни один из них не был чуток к нему. И вот совершенно неожиданно перед ним появляется Шаожань в сопровождении полицейского, пытающегося дать понять парню, что тот не имеет права ни ногой ступить на дорожку этого чертова парка.

Хуберт крепко сжал кулаки, одновременно прилагая все усилия к тому, чтобы сохранить спокойствие. Рука полицейского лежала на плече Шаожаня. Внешне отеческий жест, однако за ним скрывалось немое предостережение.

– Я уже сообщил молодому человеку, что ввиду его несовершеннолетия мы не дадим ход делу по факту правонарушения, – пояснил служитель порядка. – И все же я поставил его в известность, что сегодня мы обязательно побеседуем с ответственным лицом в администрации, чтобы руководство отеля было осведомлено о произошедшем.

– Должно быть, в участке выдался спокойный день, – тихим ровным голосом заговорил Хуберт, – если уж вы смогли позволить себе потратить драгоценное время на подобное происшествие.

– Муниципальные нормы и правила совершенно недвусмысленны на этот счет, господин администратор… – начал полицейский.

– Я уже имел удовольствие уведомить вас, что мне хорошо известны данные правила, не трудитесь, – прервал его Хуберт, отмечая, как твердеет его собственный голос. – В любом случае я вам крайне признателен, что вы не сочли за труд подняться ко мне и сообщить, что один из моих сотрудников оказался на территории парка, примыкающего к нашему отелю. К слову сказать, служебная дверь отеля выходит в этот самый парк, который, таким образом, граничит со зданием и является частной собственностью гостиницы. Разумеется, мне даже трудно представить себе более ужасное преступление.

Шаожань, казалось, едва удерживался от улыбки.

Полицейский беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Мы всегда смотрели на такого рода нарушения сквозь пальцы, вам это должно быть известно. Мы стараемся содействовать укреплению мирного сосуществования, но одно дело – просто пройти через парк, а другое… – Полицейский остановился, словно взвешивая на невидимых весах, стоит ли продолжать. – Парень там был не один, он с девушкой целовался. С белой девушкой, – в довесок прибавил он, словно в этих трех словах заключалась вся суть истории. – Мы заметили их издалека и вмешались, когда она ушла.

– Так мне что, девушек целовать тоже вашими муниципальными правилами запрещается? – сквозь зубы процедил Шаожань.

– Этого я не говорил, – возразил полицейский.

В ту же секунду дверь в кабинет распахнулась. Туда, словно смерч, ворвался Джонатан.

– Хуберт! Я только что встретился с… – И застыл на месте, широко открытыми глазами уставившись на полицейского и Шаожаня, стоявших посреди комнаты. – Что такое?.. Все ли в порядке? – встревоженным голосом спросил он. – Что здесь происходит?

– Ничего не происходит, – поспешил с ответом Шаожань. – Ничего особенного.

– Послушайте, офицер, – заговорил Хуберт, на этот раз прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы голос его прозвучал примирительно. Нужно было покончить с этим как можно скорее, причем с наименьшими потерями. Ему совсем не хотелось, чтобы Шаожань попал под прицел полиции. – Вы выполнили свой долг, придя сюда, а я очень хорошо понимаю, что, как ни крути, но именно Совет, а вовсе не вы издал правила относительно зон отдыха. Не стоит нам продолжать обсуждать эту тему. Довольно на сегодня, согласны? Задержитесь в отеле, отдохните, зайдите в кухню, закажите там себе все, что пожелаете.

По виду полицейского нельзя было сказать, что он полностью согласен, однако плечо Шаожаня он наконец выпустил.

– Впредь постарайся не создавать себе проблем, – предупредил он парня, а потом распрощался с Хубертом и вышел из кабинета.

Стоило двери закрыться, как Джонатан повернулся к другу.

– Какую такую проблему имел он в виду?

Шаожань устало вздохнул.

– Угадай… Застукали меня в парке возле отеля.

Джонатан испуганно затряс головой.

– Поверить не могу – им что, и вправду это кажется таким ужасным проступком? Тебя арестовали?

– Нет, не арестовали. Скорее провели воспитательную беседу. – Глаза Шаожаня вновь потемнели. – Хоть и сделали все возможное, чтобы я почувствовал себя преступником.

Хуберт ощутил тяжесть в груди. Шаожань – всего лишь шестнадцатилетний мальчишка, который осмелился поцеловать в парке девочку.

– Поднимись-ка сейчас в мою комнату, там все мне и расскажешь, – велел он ему. – Я совсем не хочу, чтобы ты отправился домой один после всей этой суеты. Ты ведь не совсем рядовой работник отеля, Шаожань, ты – член моей семьи.

Джонатан горячо закивал, услышав эти слова.

– Я не хотел никого беспокоить, как и не хотел создавать проблем, – печально сказал Шаожань. – На фоне того, что сейчас происходит, это не так уж и важно.

– Конечно, важно, – воспротивился Джонатан. – Это очень важно.

Шаожань, растроганный, чуть улыбнулся. А потом тяжело вздохнул и расправил плечи, одергивая на себе форменный китель.

– Думаю, мне пора возвращаться. Полицейский заявился на стойку регистрации и потащил меня сюда на глазах у горничной и коридорных, так что они наверняка беспокоятся.

И вот тут в кабинете появился еще один посетитель. Некто, кто был даже хуже полицейского. Остановившись на пороге, Монтгомери обвел присутствующих взглядом с какой-то кислой миной на лице, совершенно нехарактерной для человека, который обычно разгуливал по отелю, источая довольство жизнью и уверенность в себе. Он всем своим видом показывал, что с ним только что произошла некая неприятность, испортившая ему настроение. Но стоило ему заметить Джонатана и Шаожаня, как губы его расползлись в ехидной улыбке.

– Какой сюрприз! Ты, Джонатан, как я погляжу, не терял времени даром и после нашей случайной встречи на улице уже успел примчаться домой и броситься в объятия своих приятелей, – с издевкой заявил он. – А знаете что? – прибавил он, обращаясь к мальчикам. – Я имел намерение побеседовать только с Хубертом, но теперь полагаю, что будет гораздо лучше, если вы тоже послушаете то, что я собираюсь сказать. Вы уже большие, а я довольно пресытился всякими заговорами за моей спиной: пришло время и вам узнать о том, что вас ожидает в ближайшем будущем.

XXXIII

«Насколько я понимаю, он жаждет денег» – таким был вердикт мастера Вэя относительно угроз, выслушанных Хубертом в свой адрес несколькими днями ранее у входа в оранжерею. Денег за то, чтобы не раскрывать правду о его прошлом. Хуберт, нужно сказать, пришел к такому же выводу. И все же оба они ошибались: Монтгомери хотел от него кое-чего еще и довольствоваться малым не собирался. Он хотел получить все.

Совершенно спокойно в том самом кабинете он дал это понять и Хуберту, и мальчикам. Для начала он опустился на один из свободных стульев, однако ни Хуберт, ни Джонатан, ни Шаожань не последовали его примеру. Они остались стоять, занимая оборонительную позицию. Монтгомери это, судя по всему, было глубоко безразлично. А может, подумал Хуберт, даже на руку. Словно он – король на троне в окружении покорных ему поданных.

– Решение за тобой, Хуберт, дружище, – обратился он к нему. – Ты можешь пойти мне навстречу, убраться отсюда и начать с нуля где-нибудь в другом месте. Тебя ведь это не затруднит, не так ли? Тебе всего-то двадцать семь, к тому же ты уже умеешь строить жизнь заново… Ах да, мастер Вэй тоже отправится с тобой, не хочу, чтобы он вечно что-то здесь вынюхивал и совал свой нос в мои дела. Или же ты отказываешься сотрудничать, и тогда ты явишься свидетелем того, как весь твой мир разрушится. – Последовал жестокий смешок. – Впрочем, полагаю, что к этому ты тоже привычен, если подумать.

– А что будет с Джонатаном? – задал вопрос Хуберт, чувствуя, как кровь молоточками стучит в висках.

Мальчик, мертвенно-бледный, во все глаза смотрел на этих двоих, не произнося ни слова. Шаожань, стоявший рядом, тоже молчал, широко распахнув глаза. И тому и другому здесь было не место. Хуберт ненавидел себя за то, что позволил им остаться, но еще сильнее он проклинал Монтгомери.

Он мог бы убить его в ту же секунду. Мог бы броситься на него и придушить собственными руками. Монтгомери не был немощным, но не был и силачом. Хуберт выше его, да и моложе. Он готов был разделаться с ним прямо сейчас, но чувствовал, что не может. Какой-то голос в его голове остановил его, и это был голос мастера Вэя. Спешка здесь ни к чему.

– Джонатан, само собой разумеется, останется здесь, со мной, – ответил Монтгомери просто, как будто речь шла о самом естественном, что только можно себе представить. После чего встал, подошел и положил руку на голову мальчика. – Это же мой сынок, в конце-то концов.

Как раз это и волновало Хуберта в наибольшей степени. В первую очередь его заботило не то, что этот человек готов отправить его в изгнание, отняв все, что он создавал и за что боролся целых двенадцать лет. Гораздо хуже была для него мысль о том, чтó тот сделает с Джонатаном, когда мальчик перестанет быть для него полезным. Джонатан шагнул назад, пытаясь отдалиться. И спрятался за спину Шаожаня.

– Не хочу я оставаться с тобой. Я уеду с Хубертом и мастером Вэем.

Монтгомери окинул парня тревожным взглядом.

– Ты останешься со мной здесь и будешь вести себя должным образом, если не хочешь, чтобы я поведал всем и каждому о маленьких секретах Хуберта.

– Ты не посмеешь… – вступился Шаожань.

– Так, хватит! – оборвал его Хуберт. – Джонатан, поднимайся наверх. Шаожань, возвращайся на стойку регистрации. Оставьте нас вдвоем.

Шаожань переводил взгляд с одного мужчины на другого. Монтгомери с этой его самодовольной улыбкой, Хуберт, всеми силами пытавшийся сохранить лицо. Казалось, он оценивал, хорошая ли это идея – покинуть в эту минуту кабинет. Джонатан же неотрывно смотрел только на Хуберта. «Доверься мне», – хотел тот сказать. Но ограничился только тем, что несколько секунд молча глядел в глаза мальчика. Наконец Джонатан сдался и подчинился, направившись к дверям, за ним последовал и Шаожань, закрывший за собой дверь.

– Согласен, – ответил Хуберт едва слышным голосом, когда они с Монтгомери остались вдвоем. – По рукам. Через несколько дней я уеду из отеля, и больше ты меня никогда не увидишь.

Приятно удивленный, Монтгомери улыбнулся.

– Я знал, что ты – человек разумный, Хуберт Елинек.

Упоминание его настоящей фамилии ударило по Хуберту гораздо больнее, чем это отразилось на его лице. Он не пожелал доставить своему противнику этого удовольствия и оставался невозмутимым, пока Монтгомери водружал на голову модную шляпу и беззаботным жестом прощался.

– Давай уже, пакуй свои чемоданы, – сказал он ему на прощание. – А теперь я с твоего позволения тебя покину: я тут условился с двумя достойными джентльменами сыграть партию в бридж.

Никогда раньше не вел он себя подобным образом во время визитов в Шанхай. Обычно он приезжал на пару недель, устраивал званые ужины или обеды для постояльцев отеля, после чего отправлялся в обратный путь. То есть приезжал показать себя, только чтобы о нем не забывали, и все. Однако же участие в открытии Большого казино и скромный выход в свет этим вечером свидетельствовали лишь о том, как уверенно он себя чувствует. Мастер Вэй был прав: полагаться на него было ошибкой. Им следовало уже тогда изыскать другие возможности, не предполагавшие привлечения третьих лиц.

Хуберт все так же невозмутимо глядел ему вслед. Если бы этот человек был не настолько глуп, не настолько амбициозен и более осторожен, то ему, возможно, пришло бы в голову, что, затребовав слишком многого, он просчитался. Что Хуберт его обманывает, что он бы никогда не согласился на предложенные условия, оставив в его руках Джонатана. Хуберт мог бы отказаться от всего остального, но только не от Джонатана. Будь этот человек не настолько глуп, не настолько амбициозен и более осторожен, то он, возможно, понял бы, что Хуберт Елинек никак не может быть разумным, когда на кону стоит жизнь Джонатана.

Хуберт Чех, администратор отеля «Белгравия», мог бы, вероятно, позволить себе быть разумным человеком. Но Хуберт Елинек, парень, который когда-то работал на Бизоньози, шпионил по поручению Джеймса Мориарти и видел, как пылает самая лучшая в Европе стекольная фабрика, давным-давно перестал им быть.

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть шестая

Вот уже несколько дней Хуберт ходил по пятам Малека Дворжака, не очень понимая, что же такого интересного усмотрел в нем Мориарти. Если не считать его предполагаемой связи с принцессой Дариной, это был вполне заурядный мужчина. Все указывало на то, что этот человек проводил в городе свободное время вместе с компанией друзей и занимался он ровно тем, чем в полном соответствии с ожиданиями будет заниматься в Карловых Варах состоятельный и неженатый господин: выпивал в тавернах, принимал ванны в купальнях, обедал в хороших ресторанах. Если Бизоньози желал получить что-нибудь из ряда вон выходящее, нечто потенциально скандальное, то этого он явно не получит. С другой стороны, если ему требовались сведения о распорядке дня этого человека для подготовки покушения на его жизнь, то, с ужасом думал Хуберт, пособничеством именно этому он и занимается.

После того разговора на заднем дворе прошло несколько дней, в течение которых он ни словом не обмолвился с отцом. Виктор старался поймать взгляд сына, когда они встречались в столовой или в кухне, но мальчик явно его избегал. И все же той ночью, прежде чем он успел лечь в постель, отец подкараулил сына у двери его комнаты и схватил за руку.

– Хуберт, я, конечно, понимаю, что в пятнадцать лет все кажется гораздо проще…

– Проще? – повторил возмущенный Хуберт, рывком высвобождаясь из рук отца.

– Сейчас тебе все видится черно-белым, – настаивал Виктор. – Однако в некоторых случаях лучше повиноваться и дать буре пройти.

– Ты что, делаешь вид, что и в самом деле не понимаешь? – ядовитым тоном отозвался Хуберт. – Я каждый день заношу в тетрадку все передвижения человека. А что, если в один прекрасный день найдут его бездыханное тело? Как прикажешь мне тогда себя чувствовать? Думаешь, все это опять покажется мне очень простым?

Знай Хуберт, что он видит отца последний раз в жизни, он бы, наверное, говорил с ним другим тоном. Возможно, сказал бы, что любит его и что в глубине души понимает положение, в котором отец оказался. Но он просто шагнул в свою комнату и попытался резким движением закрыть за собой дверь. Возможно, Виктор Елинек и в самом деле подозревал, что это последний раз, когда он видит сына, потому что сам он не счел разговор оконченным и придержал дверь, не дав ей закрыться.

– В Праге возле Пороховой башни, – сказал он ему, – есть небольшая меняльная лавка, в ней заправляет человек по фамилии Свобода. Бизоньози хранит там немалые деньги. Это деньги на черный день, если положение его усложнится и ему придется бежать из Богемии. – Виктор немного помолчал. – По соображениям безопасности, эти деньги он положил не на свое имя: они записаны на мое. Другими словами, формально они принадлежат мне. Я тут кое-что предпринял, и теперь они принадлежат тебе.

Хуберт не хотел денег Бизоньози. Он хотел, чтобы и сам Бизоньози, и все его приспешники просто исчезли из его жизни. Он уже собирался сказать об этом отцу, но Виктор, бросив на сына последний взгляд, сам затворил дверь, отделившую их друг от друга, и оставил Хуберта в комнате одного.

И только назавтра, расположившись в кресле приемной перед кабинетом Бизоньози, Хуберт начал понимать, почему отец сказал ему именно это.

Как всегда по понедельникам, Хуберт сопровождал профессора Мориарти на обычное совещание с Бизоньози и Себастьяном Мораном. Как всегда, он остался ожидать окончания этой встречи в приемной с тяжелыми гардинами. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Они казались спокойными, будто беседа велась о вещах малозначительных. И Хуберт задавался вопросом, говорят ли они о Малеке Дворжаке. Что-то заставляло его думать, что трое собравшихся там мужчин обсуждали бы подобного рода вещи именно таким беззаботным тоном.

Но в этот понедельник случилось нечто необычное: в приемную, где сидел Хуберт, вошли два человека в форме полиции Богемии: элегантный темный мундир с высоким стоячим воротником и двумя рядами пуговиц на груди. Хуберт смотрел на них в некотором замешательстве, не слишком хорошо понимая, что они здесь делают. Двое полицейских прошли мимо, не обратив на него ни малейшего внимания, и проследовали к дверям в кабинет Бизоньози. Не постучав, распахнули дверь. Хуберт сильно сомневался, что хоть кто-нибудь когда-нибудь входил в этот кабинет, не испросив на то разрешения его хозяина.

– Чем обязан подобному вторжению? – встревоженно спросил Бизоньози. Вопрос повис в воздухе. Вероятно, потому, что он разглядел форму, в которую были облачены эти двое.

– Константин Ломбарди? – обратился один из них к Бизоньози. До этой минуты, Хуберту и в голову не приходило поинтересоваться настоящим именем этого человека. – Господин Ломбарди, вы должны проследовать за нами.

Огромная дверь осталась приоткрытой, и Хуберт имел возможность видеть Бизоньози за письменным столом, а также Себастьяна Морана и профессора Мориарти, которые расположились перед ним на высоких солидных стульях. Тех самых, которые сам Хуберт и его отец занимали в тот первый день, когда все началось. Бизоньози хмуро взирал на полицейских.

– Проследовать за вами? – повторил он. – Проследовать за вами куда?

– В полицейский участок, господин Ломбарди. – В голосе полицейского послышалось нетерпение. Рука его переместилась к бедру, на рукоятку зачехленной сабли. – Учитывая обстоятельства, советую вам не оказывать сопротивления.

Губы Бизоньози слегка растянулись в узкой улыбке, от которой у Хуберта дыбом встали волосы на затылке. Несмотря на свою физическую хрупкость, Бизоньози был опасен. Его главное оружие находилось тут же и сидело прямо перед ним: Себастьян Моран. Он был человеком, привыкшим убивать, которого, как подозревал Хуберт, мало что остановит, если дойдет до дела. Он с легкостью мог бы прикончить двух полицейских. Хуберт был уверен, что в кабинете обязательно найдется пистолет. Бизоньози попытался поймать взгляд своего старого друга, и Хуберт едва не закричал, стремясь предупредить полицейских, что им следует быть осторожнее, однако Себастьян Моран не шевельнулся. Он так и сидел на своем стуле, наблюдая всю эту сцену с изумительным спокойствием.

– А с какой стати я должен проследовать в полицейский участок? – Голос Бизоньози на этот раз прозвучал чуть менее уверенно, возможно, ввиду отсутствия поддержки со стороны Себастьяна Морана.

Второй полицейский присоединился к первому, и Хуберт заметил, что в коридоре, выходящем в приемную, только что появились еще четверо.

– Виктор Елинек, один из служащих этой фабрики, выдвинул против вас обвинение в подготовке покушения на членов королевской семьи, – невыразительным голосом ответил первый полицейский. – Как я уже сказал, будет намного лучше, если вы не окажете сопротивления.

Сердце Хуберта забилось быстрее, когда он услышал имя отца. Глаза Бизоньози от неожиданности расширились:

– Королевской семьи?

Секунду Хуберт раздумывал о том, является ли и в самом деле Бизоньози таким хорошим актером или же говорит правду – настолько растерянным он выглядел.

– Не имею ни малейшего представления, о чем речь.

– Ваш сотрудник сообщил о том, что уже несколько дней вы отслеживаете передвижения господина Малека Дворжака, – гнул свою линию полицейский. – Советника и секретаря принцессы Дарины.

Хуберт готов был поклясться, что лицо профессора Мориарти, по-прежнему сидевшего перед столом, на миг осветилось триумфом. Тем не менее, когда Бизоньози адресовал ему вопрошающий взгляд, тот только пожал плечами, демонстрируя растерянность, подобную той, что испытывал его босс. Как будто он не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Малек Дворжак. В эту секунду Хуберта пронзило ужасное подозрение. Полицейский, молчавший бóльшую часть времени, парой широких шагов преодолел расстояние, отделявшее его от Бизоньози, грубо поднял его со стула и отдал приказ только что вошедшим в кабинет агентам.

– Все обыскать, – изрек он. – А вы двое, – прибавил он, обращаясь к Себастьяну Морану и профессору Мориарти, – подождите в приемной вместе с мальчишкой.

Хуберт был немало удивлен, что его упомянули. Ничто в поведении полицейских до сего момента не указывало на то, что они заметили его присутствие, хотя Хуберт все это время находился там, пребывая в крайнем изумлении, и ровно ничего не предпринимал, но пытался осмыслить происходящее.

Полицейские начали обыск: они переворачивали все сверху донизу, ничуть не беспокоясь по поводу того, разобьется ли то или иное хрупкое сокровище из тех, что хранил у себя в кабинете Бизоньози. Упавшая на пол астролябия развалилась на части, и Хуберт стал опасаться, что музыкальную шкатулку, произведение, сотворенное его дедом, постигнет та же участь.

– Послушайте, – не унимался Бизоньози, охраняемый двумя агентами, величественные фигуры которых сильно контрастировали с его худосочным и болезненным телом. – Еще раз повторяю, что у меня нет ничего общего с этим Дворжаком. Я ни разу в жизни о нем не слышал. Не знаю, почему у Виктора зародилась эта ужасная мысль, – скорее всего, это какая-то ошибка. И я никоим образом не связан с королевской семьей.

В эту самую секунду один из полицейских открыл верхний ящик письменного стола Бизоньози и что-то оттуда достал. Вещь, которую Хуберт тотчас же узнал.

– Взгляните на это, капитан. – Полицейский протянул старшему по званию изящную пудреницу, принадлежавшую покойной супруге старика Костки, ту самую вещь, которой он пытался умаслить Бизоньози, обратившись к тому за помощью. Хуберт сам, своими собственными руками, принес сюда ее, завернутую в носовой платок, в тот первый день, когда и началась вся история. – Обратите внимание на гравировку. Это один из предметов с туалетного столика принцессы Дарины, пропавших прошлой весной из королевского дворца. По внешнему виду совпадает с изображениями, что были нам присланы пражской полицией.

Бизоньози действительно не мог взять в толк, что происходит.

– Неправда! – возразил он. – Эта пудреница – подарок от старика Костки…

Полицейский недоверчиво поднял бровь.

– Старика Костки, что скончался две недели назад? Того самого, относительно которого есть подозрение, что его отравили? Какая удача, что ему пришло в голову подарить вам нечто подобное…

Хуберт вполне мог представить себе ход мысли полицейских. Бизоньози в их глазах был одержим принцессой Дариной и, очевидным образом, имея в виду его власть и влияние в городе, также представлял серьезную угрозу для королевской семьи. Бизоньози стал оправдываться, заговорил о том, что кто-то расставил ему ловушку. Двое полицейских, охранявших его, схватили беднягу под руки и поволокли прочь из кабинета.

– Себастьян, – прошептал Бизоньози, проходя мимо, – Себастьян, сделай хоть что-нибудь, пожалуйста.

Но Себастьян Моран не сделал ровным счетом ничего. Хуберт перевел взгляд на Мориарти, лицо которого казалось совершенно невозмутимым. В этот момент Хуберт уже понимал, что именно совершалось на его глазах, а также какая роль была уготована ему самому в этой пантомиме.

В конце концов отец его принял решение сделать то, что требовалось. К несчастью, он ошибся при выборе цели. Точно так же, как и сам Хуберт, он считал само собой разумеющимся, что Мориарти – простой исполнитель планов Бизоньози. Однако Мориарти с самого начала имел собственные планы.

– Я никогда и вообразить не мог ничего подобного, – объяснял в данный момент Джеймс Мориарти одному из полицейских. – Мне было известно, что Константин – человек с амбициями, что он использует связи с Великими семействами в собственных интересах, но я никак не мог подумать, что он дойдет до того, что будет представлять угрозу королевскому дому. Даже и знать не хочу, как в его руки могла попасть пудреница принцессы или какие он преследовал цели, установив слежку за ее секретарем.

– Если б я только мог вообразить, что здесь творится! – красноречиво вступил в беседу Себастьян Моран. У него получалось лгать не так хорошо, как это делал Мориарти, но все же достаточно правдоподобно, чтобы также отвести от себя подозрения полицейских. – К счастью, Виктор смог уловить какие-то сигналы и дал вам знать.

Старший по званию полицейский с полной серьезностью кивнул после последнего комментария.

– Прошу вас какое-то время не выезжать за пределы страны, джентльмены, – заявил он, – и сообщить в полицейский участок в том случае, если вы планируете покинуть город. Возможно, позже мы вызовем вас для дачи показаний. – Он повернулся к Хуберту. – То же самое касается и тебя, мальчик.

Мужчины, тот и другой, кивком подтвердили свое согласие, в то время как полицейские, покидая кабинет, тащили мимо них под руки Бизоньози, который, судя по его виду, едва ли понимал, что происходит.

Хуберт слишком ненавидел Бизоньози, чтобы задуматься о том, как ему помочь. Но по прошествии времени он стал задаваться вопросом, как бы все это повернулось, если бы он привлек тогда к себе внимание полицейских и открыл им истину: что прав был Бизоньози и что не кто иной, как Джеймс Мориарти, совершенно безобидного вида профессор математики, стоявший рядом с ним, и был тем человеком, кто поручил ему следить за Малеком Дворжаком. И вовсе не потому, что этот человек его заинтересовал, а только по той причине, что, по его расчетам, Хуберт рано или поздно рассказал бы об этом отцу, а тот, в свою очередь, в конце концов обратился бы в полицию. Еще Хуберт мог бы сказать полицейским, что именно Мориарти каким-то образом подстроил так, чтобы пудреница принцессы Дарины оказалась в кабинете его босса, и заставил того поверить, что эта вещица принадлежала старику Костке, чем смог окончательно его дискредитировать. Развивались бы в этом случае события как-то иначе? Если бы тогда Хуберт сумел вовремя отреагировать и оценить последствия своих действий, удалось бы ему спасти свою семью? Или полицейский капитан все равно арестовал бы Бизоньози, оставив его наедине с этими двумя?

Когда полицейские удалились, Мориарти повернулся к Хуберту, обратив на него взор голубых, сверкающих злобным умом глаз.

– Ты – мальчик весьма предусмотрительный, – с улыбкой сказал он ему. – Как и твой отец.

Хуберт сделал шаг назад, наткнувшись спиной на грудь Себастьяна Морана. Тот железной хваткой стиснул парню руки, но Мориарти махнул ему.

– Оставь его в покое, он оказал нам услугу. Верно сыграл свою роль, сделав ровно то, чего мы от него и хотели.

– Он слишком много знает… – начал Себастьян Моран.

– Он научится держать язык за зубами, – настаивал Мориарти. – Для своего же блага… Хуберт, иди домой, к матери, – сказал он под конец, повторив те слова, которыми всегда отпускал его после понедельничных и пятничных совещаний.

Хуберт кивнул и бегом помчался с фабрики, не оглядываясь назад, но и не послушавшись Мориарти. С фабрики «Гран-Пантелеоне» он отправился вовсе не домой. Вместо этого он побежал в городские конюшни и на те немногие монетки, что нашлись в его карманах, купил билет на ближайший дилижанс, отправлявшийся в Прагу.

Как-то он догадался, чего хотел бы от него отец, откуда-то он знал, что нужно сделать как можно скорее, пока не окажется слишком поздно. Виктор Елинек, главный свидетель, находился в тот момент под слишком пристальным наблюдением полиции, чтобы иметь возможность сделать это самому.

Приехав в Прагу, Хуберт прямиком отправился к Пороховой башне, нашел там небольшую меняльную лавку, в которой заправлял человек по фамилии Свобода, и забрал все деньги, лежавшие на его имя.

А когда он с этим делом покончил, то последний дилижанс на Карловы Вары уже ушел, так что ему пришлось ночевать в Праге, на конном дворе, закопавшись в стог сена и крепко прижимая к себе чемодан, полный драгоценностей и денег, полученных в меняльной лавке. И только он позволил себе немного задремать, как на рассвете объявили об отправлении дилижанса на Карловы Вары. Вынужденная ночевка в Праге спасла ему жизнь.

Когда Хуберт вернулся домой, все вокруг было уже объято пламенем.

XXXIV

Из всего предложенного Эвелин Элис согласилась лишь выпить с ней по чашечке чая в приличном месте – на крытой террасе, под раскидистыми банановыми деревьями на улице Сяфэй, на территории Французской концессии. Этот район был намного более спокойным, чем бурлящая Нанкин-роуд, да и сидеть на террасе оказалось не слишком жарко и в меру прохладно – весьма приятно. Благодаря всему этому, а также тому, что они ненадолго заскочили в невероятно уютный книжный магазин на улице Сима, где она купила себе по случаю целую стопку наиболее скандальных готических романов, добавив к ним последний номер журнала «Странд Магазин», Эвелин вернулась в «Белгравию» в чудесном расположении духа. Настолько, что действительность послужила для нее холодным душем, жестко ее отрезвив, едва она переступила порог отеля, где нос к носу столкнулась с Монтгомери Поулом, выходившим оттуда вместе с лордом Ханифутом и еще одним джентльменом.

– Дражайшая миссис Спенсер, – приветствовал он ее приторным голосом, – а я как раз собираюсь отправиться в ночной клуб. Предлагал вашему супругу и мистеру Ожье к нам присоединиться, однако же выяснилось, что ни один из них не жалует бридж. Оба предпочли остаться в курительной комнате – просматривают прессу.

Эвелин заставила себя улыбнуться. В ее собственных интересах было вести себя сдержанно – в холле слишком много народу.

– Боюсь, что ни один из них не является в достаточной степени англичанином, чтобы ценить бридж в той степени, в какой это свойственно нам, мистер Поул.

Поул расхохотался.

– Полагаю, что вы правы, моя дорогая. В следующий раз с просьбой сопроводить нас я обращусь именно к вам. – Он нахлобучил шляпу на голову и изобразил мимолетный прощальный жест. – Желаю приятно провести вечер. И вам также, мисс Дойл.

– Желаю приятно повеселиться, мистер Поул, – ответила Элис.

Эвелин позавидовала наивности девушки. Как бы ей хотелось оказаться на ее месте и спокойно, безо всяких треволнений, подняться к себе в комнату, перебирая в памяти приятные моменты, пережитые ими вместе в этот день. Как бы ей хотелось не знать, что весь ее мир зависит от настроения этого человека, который, судя по всему, взял себе за правило подвергать испытаниям ее рассудок при каждой их встрече.

Она улыбнулась на прощание Элис, которая стала быстро подниматься по лестнице, гордо неся в руках фирменный пакет «Универсальных магазинов» с двумя блузками, которые Эвелин помогла ей выбрать для сестер. Как только Элис скрылась из виду, Эвелин позволила себе такую роскошь, как улыбка. И нехотя подошла к гостиничной стойке регистрации.

– Могу я попросить у вас ключ от номера, юноша? – спросила она, не отрывая глаз от парадного входа. Спустившись по ступеням, мистер Поул и два его приятеля отправились по Нанкин-роуд в сторону ночного клуба.

– Разумеется, миссис Спенсер.

Молодой регистратор протянул ей тяжелый ключ с вырезанным на брелоке номером.

– Большое спасибо, – отходя от стойки, ответила Эвелин. Однако, сделав несколько шагов, она кое-что заметила. – Погоди-ка, но это ведь не… – заговорила она, останавливаясь и вновь поворачиваясь к регистратору.

– Да, миссис Спенсер?

Юноше было лет шестнадцать-семнадцать – тот возраст, в котором Эвелин когда-то сбега`ла с Клодом из дому, чтобы гулять по ночному Парижу. Он глядел на нее темными, странно поблескивавшими глазами, будто чего-то от нее ожидая.

– Миссис Спенсер? – повторил он.

Эвелин крепко сжала пальцы, спрятав в руке ключ, выданный ей регистратором.

– Нет, ничего, забудь, – проговорила она. – Приятного вечера.

XXXV

– Ну как оно? – поинтересовалась Маргарет. – Я была уверена, что тебе понравится.

Элис повалилась на постель рядом со старшей сестрой. Обе они были в платьях и в обуви. Раньше Элис никогда в жизни не прилегла бы на застеленную постель, не сняв туфель, в особенности на такую безупречную, как в комнате Маргарет, и теперь она задавалась вопросом, когда именно наступил тот момент, после которого такого рода вещи перестали ее волновать.

– Ты права, я отлично провела время, – не стала спорить Элис. – Эвелин Спенсер – очень милая женщина. Мы с ней ходили пить чай на территорию Французской концессии. Ты там бывала? Кажется, Клод Ожье купил себе там дом, на главном проспекте. Великолепный район с огромным количеством богатых особняков. Хотя французы, боюсь, далеко не так хорошо заваривают чай, как англичане.

Маргарет уже успела примерить блузку, купленную для нее Элис в «Универсальных магазинах Ворта», и теперь просто лежала на спине, смотрела в потолок и тянула время, отдаляя тот момент, когда ей нужно будет вновь привести себя в порядок и спуститься в отель. Она усмехнулась.

– Ну а мы, англичане, говоря откровенно, не умеем так хорошо заваривать чай, как это делают китайцы. Напомни мне, чтобы в ближайший выходной я сводила вас с Эммой в город, есть там одно местечко.

Элис почувствовала, как в груди у нее затрепетала радость. Строить планы на будущее со своей сестрой, которую еще несколько месяцев назад она с полной уверенностью считала кем-то от себя бесконечно далеким; пробыть целый день в компании с Эвелин с единственной целью хорошо провести свободное время, без каких бы то ни было обязательств; наконец, жить здесь, на последнем этаже отеля «Белгравия», где так уютно и безопасно, – вся ее жизнь совершила такой крутой поворот, что ей до сих пор было непросто принять эти изменения. Найдя на покрывале руку Маргарет, она горячо ее пожала.

– Мэг, спасибо тебе, что привезла нас сюда, – шепотом сказала она. – Спасибо, что подарила нам возможность новой жизни.

Маргарет повернула голову на подушке, чтобы взглянуть на сестру.

– Это тебе спасибо, что вы согласились приехать, – с улыбкой ответила она. – Думаю, вы тоже были мне нужны. После стольких лет, проведенных в самых разных местах, после стольких людей вокруг у меня возникла потребность наконец осесть, завести семью. Шанхай мне очень понравился, я просто влюбилась в него, как только ступила на эту землю, но он нравится мне еще больше с тех пор, как у меня появился кто-то, с кем я могу им поделиться.

Элис повернулась на бок и приподнялась на локте, чтобы заглянуть в лицо Маргарет.

– А теперь мы уже здесь, и пути назад нет: теперь ты от нас не избавишься, – сказала она с улыбкой, растроганная до глубины души.

В этот миг кто-то постучался, и дверь тут же распахнулась настежь. С порога на них смотрела Эмма.

– А я-то думала – куда это вы подевались? – без всякого приветствия вопросила девочка. – Элис, ты не имеешь никакого права прийти домой, полдня проведя не с кем-нибудь, а с Эвелин Спенсер, и не рассказать мне, как все прошло.

– Вообще-то, когда стучишься в чью-то комнату, то следует подождать, пока тебе не позволят войти, – с укором сказала Элис.

Маргарет, нисколько не обеспокоенная внезапным вторжением, засмеялась и чуть подвинулась, чтобы Эмма смогла поместиться между ними.

– Иди к нам, – позвала она. – Ты уже знаешь? Элис купила нам с тобой подарки в «Универсальных магазинах».

Эмма издала одобрительное восклицание и тоже забралась на кровать.

– Потом покажешь, а сейчас лучше все расскажи. Какая она – миссис Спенсер, с ней интересно или скучно?

– Скорее с ней интересно, – ответила Элис. – Она читает готические романы и не зацикливается на внешних условностях.

– О готических романах я уже в курсе, – заметила Эмма с таинственной улыбкой.

Элис предпочла пропустить этот комментарий и спрашивать ни о чем не стала.

– Мне будет очень жаль, когда она уедет. Меньше чем через неделю они с мужем уже вернутся в Нью-Йорк.

– Да, это настоящее проклятие для тех, кто работает в отелях, – сказала Маргарет. – Прикипаешь к людям всей душой только для того, чтобы смотреть, как они уезжают. Я уже счет потеряла сердцам наших сотрудников, разбитым у меня на глазах после расставания с полюбившимися им клиентами. Сколько прерванных на середине историй любви…

– Ну, – осторожно заговорила Эмма, – так им и надо, заслужили – за недальновидность. Им бы раз и навсегда забыть о гостях, которые сегодня здесь, а завтра там. В отеле и так можно найти, в кого влюбиться… Ну, сами знаете – например, в тех, кто живет в Шанхае, а работает в отеле.

Элис с трудом удержалась от улыбки. Она с легкостью сумела распознать желание сестренки поднять тему, которая, мягко говоря, имела далекое отношение к тому, о чем они беседовали.

– Те, кто живет в Шанхае и работает в отеле, как, к примеру, Фа Шаожань? – поинтересовалась она. – Я же не дурочка, Эмма: вчера ты среди ночи выпрыгнула из постели и почти два часа обратно не возвращалась. Провести с ним весь день тебе показалось недостаточным?

– Мы проводили расследование, – попыталась оправдаться Эмма, хотя щеки ее отчаянно покраснели.

– Расследование? – в недоумении переспросила Маргарет.

– Забудь об этом, Мэг. Эмма у нас всегда отличалась весьма странными увлечениями. – И вновь повернулась к младшей сестре. – Что-то я не припомню, чтобы хоть раз видела тебя настолько не в себе, когда ты возвращалась домой после проведения расследования в компании Зои, Фредди, Виггинса и всех остальных.

Из уст Эммы раздался резкий звук: что-то среднее между выражением негодования и мольбы, после чего она вдруг зашевелилась и перевернулась лицом вниз.

– Это потому, что вчера я с размаху села в самую глубокую лужу, – послышался заглушенный подушкой голос.

Маргарет привстала, и они с Элис обменялись любопытными взглядами.

– А позволено нам будет спросить, что же случилось?

Эмма издала какие-то невнятные звуки.

– Прошу прощения, но я не совсем уверена, что вполне тебя поняла, – отозвалась на эти звуки Элис, благодаря небеса за то, что Эмма не может видеть ее улыбки.

– Я поцеловала Шаожаня, – прозвучала наконец внятно произнесенная фраза, когда Эмма опять перевернулась на спину и лежала теперь, обреченно глядя в потолок. – Вчера ночью в парке я его поцеловала, а потом спаслась бегством.

Маргарет понимающе улыбнулась.

– Ну, это не кажется мне чем-то столь ужасным. Я бы сказала, что первые поцелуи бывают порой несколько обременительны, но…

– Но это вовсе не был мой первый поцелуй, – возразила Эмма. – Прошлым летом мы с Виггинсом, моим другом, уже как-то целовались, когда нечем было заняться вечером. Чтобы попрактиковаться…

– Вот вам – моя дорогая сестричка, большая поборница романтизма, – широко улыбаясь, заявила Элис.

Маргарет рассмеялась.

– И как оно все прошло, с этим Виггинсом?

Эмма продолжала хмуро смотреть в потолок.

– Он сказал, что Дэвис Йоханссон целуется лучше меня.

Маргарет опять засмеялась, еще громче.

– А кто он такой, этот Дэвис Йоханссон?

– А какая разница? – жалобно спросила Эмма. – Некто, кто целуется лучше меня, очевидно.

Несмотря на мрачный тон голоса, на лице девочки начинала расцветать улыбка. Щеки ее все еще пылали румянцем, и Элис предположила, что сестренка по-прежнему думает о Шаожане. Маргарет откровенно, во весь голос, хохотала. Элис смотрела на обеих своих сестер, устроившихся на этой постели, слишком узкой, чтобы втроем разместиться на ней с комфортом. Растроганная, она всем сердцем чувствовала, как верно то, что только что сказала Маргарет: наконец-то они нашли свое место в мире.

XXXVI

Ночь для Маргарет начиналась спокойно, даже скучно, хотя вообще-то у нее не было привычки спускаться в отель в такой поздний час, за исключением каких-нибудь чрезвычайных обстоятельств. Но на этот раз дежурившей экономке пришлось покинуть свой пост и отправиться в город к невестке, у которой начались роды. Так что, как бы ни хотелось ей провести еще немного времени с Элис и Эммой, она была вынуждена вернуться на нижние этажи отеля, чтобы лично проверить, как обстоят дела.

На стойке регистрации все было в порядке: двое ночных дежурных несли службу, беззаботно играя в шахматы карточками. Одна из них, уроженка Шанхая среднего возраста, объясняла правила игры новенькому – только что принятому на работу на место коридорного юному португальцу, который завороженно смотрел на карточки оранжевого, зеленого, желтого и белого цвета.

– Все гости разошлись по своим номерам, – отрапортовала женщина подошедшей к ним Маргарет. – Сегодня ближе к вечеру произошла небольшая путаница с ключами от двух люксов, но все быстро разрешилось.

На втором этаже коридоры были пусты. Коридорный, следивший за порядком на лестничной площадке, встретил Маргарет улыбкой.

На третьем этаже тоже было более или менее спокойно. Освещение в северном крыле по-прежнему не работало. Маргарет уже оформила вызов электриков, чтобы они пришли взглянуть, что тут можно сделать. Как правило, такого рода вещами занимался Хуберт, но в последние дни он был рассеян, его явно что-то тревожило, и она решила взять эту проблему на себя.

Горничная, дежурившая на этой площадке, двинулась навстречу Маргарет с масляной лампой в руках.

– Мистер Поул уже вернулся? – спросила Маргарет, указав рукой на дверь люкса, где разместился хозяин отеля. – Насколько я знаю, он отправился ужинать в город, в какой-то ночной клуб.

– Да, он вернулся примерно час назад. Попросил меня разжечь ему камин и принести бутылку бренди, – доложила она с несколько удивленной улыбкой. – Он гораздо общительнее в этот приезд, верно? Каждый вечер выходит в свет без отдыха. Сам на себя не похож, будто подменили.

Маргарет была с ней согласна. Она и сама это заметила. Другая горничная, также работавшая на этом этаже, успела ей сообщить, что мистер Поул каждую ночь заказывает в номер несколько бутылок самой лучшей выпивки в сопровождении широкого ассортимента даров моря и местных сортов мяса. Прежде Маргарет и в голову не приходило считать его человеком, склонным к излишествам. Во время своих визитов он неизменно выглядел сдержанным, почти стерильным. И она спрашивала себя: что же изменилось? Что такое случилось с момента его предыдущего визита, чтобы вдруг ни с того ни с сего этот человек начал вести себя как тот, кем он всегда и был, – как хозяин отеля.

– Что ж, если все гости уже обслужены, можешь быть свободна, – сказала она горничной. – И скажи другим дежурным по этажам, что они тоже свободны.

Девушка благодарно кивнула и двинулась в направлении главной лестницы. Маргарет тоже поспешила ретироваться, зашагав со скоростью, обычно ей не свойственной. Без спасительного света масляной лампы северное крыло третьего этажа пугало, как будто бы кто-то смотрел на нее из темноты, притаившись в углу.

Потом она поднялась на четвертый этаж, в кабинку охранника, и сказала, что ему можно уходить. Мужчина, читавший книжку, похожую на учебник по рыбной ловле, с любезной улыбкой пожелал ей спокойной ночи. И Маргарет, закончив обход, направилась к винтовой лестнице, ведущей на последний этаж.

Добравшись до «дома», она почувствовала облегчение. Эмма спала в кресле возле стеллажей с книгами. Ее силуэт вырисовывался на фоне луны, свет которой, проникая сквозь огромное круглое окно, заливал все вокруг серебром. Маргарет сняла с плеч жакет и укрыла им девочку. Двери всех комнат были закрыты, из чего она сделала вывод, что все, кроме нее, уже спят. Самой ей спать пока не хотелось. И она пошла в кухню – заварить травяного чая, взять его в комнату и выпить перед сном, чтобы скорее уснуть. Завтра будет много работы: мистер Поул попросил ее проверить все счета отеля и подбить всю бухгалтерию – он пожелал получить сведения о своей прибыли за год.

Маргарет эта просьба удивила, причем сразу по двум причинам. Первая: мистеру Поулу эти сведения были более чем известны, поскольку их уже давно ему отправили. Вторая: он обратился с этой просьбой к ней, а не к администратору. И когда она напомнила своему боссу, что счетами занимается Хуберт, мистер Поул все же настоял на том, что хочет поручить бухгалтерию ей. «Хуберт отныне будет заниматься совсем другими вопросами», – последовал его загадочный комментарий.

С чашкой, над которой поднимался пар, в одной руке и тарелкой с куском пирога с патокой, который Элис испекла утром, в другой, она направилась в свою комнату, улыбаясь от мысли, что мистер Поул – не единственный в отеле «Белгравия» любитель ночных пиршеств. Однако улыбка застыла на ее губах, когда она увидела, что дверь в ее комнату приоткрыта. Дело в том, что Маргарет совершенно точно помнила: когда она поднялась сюда всего несколько минут назад, дверь была плотно закрыта.

Маргарет осторожно опустила чашку и тарелку на стул в коридоре и медленно пошла к двери. «Так и до паранойи недолго», – мелькнуло в голове, когда рука ее легла на дверную ручку, а потом настежь распахнула дверь. Наверняка, поднявшись, она просто не заметила, что дверь приоткрыта. И то сказать, слишком светло в коридоре не было.

– Хуберт, – в изумлении прошептали ее губы, когда дверь отворилась. – Что ты здесь делаешь?

Ее друг и коллега сидел на ее постели, в темноте, освещенный падавшим из окна неярким светом луны. Локти его упирались в колени, а тело склонилось вперед, так что Маргарет почти не могла видеть его лица. Но ей и не нужно было его видеть, чтобы догадаться, что Хуберт попал в беду. И очень может быть, что они все в нее попали. На полу, у его ног, отблескивало лезвие большого ножа, запачканное кровью. Если Маргарет и удавалось выживать с семнадцатилетнего возраста совсем одной, так вовсе не потому, что она доверяла тем мужчинам, которые могли бы оказаться в ее комнате посреди ночи с окровавленными ножами. Даже если речь шла о мужчинах, которых она уважала и ценила так, как уважала и ценила Хуберта Чеха. С другой стороны, Маргарет не смогла бы выживать все это время в полном одиночестве, не научившись доверять своему чутью. Хуберт поднял на нее глаза – глаза, полные страха и боли, и ей не осталось ничего иного, как войти наконец в комнату и осторожно закрыть за собой дверь.

– Так, хорошо, – твердо сказала она. – Я тебе помогу. Рассказывай, что происходит.

XXXVII

Эмма проснулась, потому что кто-то тряс ее за плечо. Ей снился тревожный и странный сон, в котором белая сова беззвучно летела навстречу полной луне. На земле, под крыльями птицы, тянулся бесконечный сад из синих цветов с вкраплениями красного. И еще в этом сне было чувство тоски и утраты, напомнившее ей о Шерлоке Холмсе. Но стоило Эмме открыть глаза, как узкое, с резкими чертами лицо детектива исчезло и на его месте оказалось лицо Маргарет: она стояла рядом с ней на коленях, устремив на нее тревожный взгляд. За ее спиной возвышался Хуберт. Эмма не сразу поняла, что она не в своей комнате, потому что опять уснула в кресле.

– Извините, – зашептала она. – Сейчас пойду в кровать.

Маргарет отрицательно покачала головой.

– Нет. Ты пойдешь с нами, – сказала она. – Нам нужна твоя помощь.

XXXVIII

У Хуберта был план. После встречи с Монтгомери в кабинете он отправился к мастеру Вэю, чтобы рассказать ему о том, что ситуация продолжает развиваться. И что если они хотят, чтобы мистер Поул отправился восвояси, оставив их в покое, то следует поставить его перед еще большей угрозой, чем та, которую он предъявил им самим. Они должны напугать его по-настоящему.

Мастер Вэй задействовал все свои контакты в Европе. К сожалению, к Шерлоку Холмсу, идеальной кандидатуре для такого рода работы, обратиться было уже невозможно. И все-таки, пояснил он Хуберту, в Лондоне у него хватает связей, чтобы узнать всю подноготную Монтгомери. А если учесть, каков характер у этого типа, достаточно немного везения – и выяснится, что ему тоже есть что скрывать, и это ни у кого не вызовет удивления. Обязательно появится хоть что-нибудь, что позволит им манипулировать.

Не далее как вчера мастер Вэй отослал телеграмму некоему Майкрофту Холмсу, старшему брату его несчастного друга. Судя по всему, этот человек, находившийся на государственной службе, был так же умен, как и Шерлок, или даже превосходил в этом качестве своего младшего брата. Адресат ответил ему немедленно.

ПРИНЯТО. БЕРУСЬ ЗА ДЕЛО. ГРЯЗНОЕ БЕЛЬЕ БУДЕТ НАЙДЕНО.

А ЕСЛИ НЕТ – СОЗДАНО.

С ЛЮБОВЬЮ.

M. Х.

При любых других обстоятельствах, не испытывая такого груза тревоги, Хуберт, увидев полученный ответ, непременно бы расхохотался. Только Вэй Лун мог оказаться накоротке с подобного рода людьми. И все же Хуберт чувствовал, что отпущенное им время заканчивается, утекает сквозь пальцы. И каким бы скорым ни оказался в своем расследовании Майкрофт Холмс, но мастер Вэй и Хуберт уже сейчас поставлены перед необходимостью покинуть Шанхай самое позднее через пару дней. И если никто не вмешается, то Джонатан останется совсем один, отданный на милость этого человека.

После визита к учителю Хуберт вернулся в отель все с тем же тяжелым камнем на сердце, хотя и с проблесками надежды. И сразу же направился в комнату Джонатана, чтобы удостовериться, что с мальчиком все хорошо. Недавние угрозы Монтгомери, прозвучавшие в его же кабинете не далее как сегодня, поразили парня, по-видимому, особенно сильно. Хуберт хотел увидеть его и сказать, что шантажу он поддался лишь для видимости, чтобы выиграть время, что он вовсе не собирается бросить его на произвол судьбы. Он подошел к комнате Джонатана и легонько, костяшками пальцев, постучал. Ни звука. Он опять постучал, но на этот раз не стал ждать ответа, а просто распахнул дверь.

Постель была не застелена, вся комната представляла собой хаос раскиданных по полу вещей, но мальчика там не было. У Хуберта по спине пробежал холодок. Было уже слишком поздно, чтобы Джонатан отсутствовал в комнате. Давно миновала полночь. Он заметил Эмму, уснувшую в кресле под круглым окном, а когда выходил из дома мастера Вэя, встретился с Шаожанем. Выходит, Джонатан не с ними, но если это так, то куда же он мог подеваться? Хуберт сбежал по винтовой лестнице, а потом еще по одной, той, что вела с четвертого этажа отеля на третий. Он видел, как о чем-то тихо разговаривали Маргарет с горничной – как раз перед тем коридором, что ведет в северное крыло, – и как они распрощались. Недолго думая, он инстинктивно отступил в темный угол и тихо там стоял, пока обе женщины не удалились. Он и сам не знал, почему предпочел остаться незамеченным, но, с другой стороны, не знал и того, на что вообще он отважится этой ночью, если обнаружит, что Джонатан в опасности.

Оставшись один, он чуть ли не за прыжок преодолел последние метры, отделявшие его от двери в северный номер люкс. И только оказавшись перед дверью, сообразил, что ему нечем ее открыть. Что с собой у него нет ни дубликата, ни универсального ключа. Каково же было его изумление, когда в следующий миг дверь распахнулась. И прямо перед ним, зеркально отражая его лицо, возникло изумленное лицо Джонатана.

– Что?.. – начал Хуберт.

Вопроса он не закончил. Джонатан всхлипнул, увидев его. Мальчик дрожал и был, видимо, не в себе. Тут внимание Хуберта переключилось на металлический звон упавшего на пол предмета. Он опустил взгляд. Джонатан только что уронил нож, и нож был в крови. Руки его и манжеты рубашки тоже были в крови. Почувствовав на себе взгляд Хуберта, Джонатан попытался вытереть руки о штанины, оставив на серых брюках темные пятна.

Хуберт, ужаснувшись, вошел в номер люкс. Пересек гостиную и прямиком направился в спальню, уже заранее зная, что там найдет. А когда, захваченный ощущением тошноты и полного краха, он вернулся к дверям, Джонатана там уже не было.

Хуберт сделал то единственное, что мог в тот момент предпринять. Взял с пола нож – как можно аккуратнее, чтобы никто ничего не услышал, – после чего закрыл дверь и опять поднялся на последний этаж. Он больше не мог оставаться один. Не мог одновременно заниматься трупом, искать Джонатана и стараться оповестить о случившемся мастера Вэя. Хуберт вошел в комнату Маргарет Тернер, сел на ее постель и принялся ждать.

XXXIX

Маргарет и Хуберт повели Эмму в северный коридор третьего этажа. К номеру мистера Поула. Прежде чем открыть дверь, Хуберт притормозил на секунду, засомневавшись, и повернулся к ней.

– Приходилось ли вам видеть мертвое тело вблизи, мисс Дойл?

Эмма серьезно кивнула. Каким-то образом она уже догадалась, что ждет ее там, за дверью, и слова Хуберта только подкрепили ее подозрения.

– Да, моих родителей, – ответила она.

Маргарет положила руку на плечо Эммы и легонько сжала его. Хуберт сочувственно смотрел на нее. Похоже, в эту минуту он также был вынужден бороться с нахлынувшими на него воспоминаниями.

– Что ж, в таком случае, хуже уже не будет, – сказал он ей. – И все же мне очень жаль, что приходится втягивать вас в это дело.

– Мне все равно, – заявила Эмма. – Что от меня требуется?

– Мы хотим, чтобы ты стала нашими глазами, – заговорила Маргарет. – Когда ты войдешь, то должна будешь все осмотреть: очень внимательно, до мельчайших деталей. Сможешь?

– Нам придется вымыть номер – дочиста, чтобы стал как новенький, причем до того, как утром явятся горничные, – продолжил Хуберт. – Поэтому нужно, чтобы кто-то запомнил, как все было, чтобы потом передать эту картину мастеру Вэю. Поскольку мы не можем доставить его сюда, нужно постараться, чтобы картина преступления сама пришла к нему.

Эмма вздохнула с облегчением от осознания того, что от нее требуется ровно то, что она лучше всего умеет: наблюдать, запоминать то, что увидели ее глаза, а потом передавать информацию детективу.

– Это я смогу, – не колеблясь сказала она. – Открывайте дверь, мистер Чех, я готова.

Первым, что она почувствовала, войдя в номер, был странный запах. Странный и в то же время смутно знакомый. Весь номер люкс был заполнен сладким назойливым ароматом, от которого у нее на миг помутилось сознание. В спальне запах стал еще интенсивнее.

– Открою, пожалуй, окна, – сказал Хуберт, подходя к первому и распахивая его настежь. Свежий ночной воздух отрезвил Эмму. – Понятия не имею, откуда здесь этот проклятый запах, но от него прямо в глазах темнеет. Когда я вошел сюда в первый раз – было то же самое, даже хуже.

Маргарет подошла к окну в прихожей и распахнула его: закашлявшись, она согласилась с мнением Хуберта. Потом взяла со столика графин с водой и вернулась в гостиную. И перевернула его над раскаленными углями камина.

– Нам будет легче, когда станет прохладнее, – пояснила она.

Эмма подумала, что она права. В воздухе веяло чем-то удушливым и тоскливым, трудно определяемым, словно в нем присутствовал невидимый враг. Не говоря уже о столь очевидном источнике дурноты, как само по себе нахождение в одной комнате с человеком, убитым ножом.

В последнем Эмма была уверена: как только номер проветрился, она с первого же взгляда поняла, что в постели мистера Поула лежит его бездыханное тело. На спине, с закрытыми глазами. Наполовину одетый, будто бы он и не подумал разуться и снять брюки, ложась спать. Сорочка пропиталась кровью, и Эмма была вынуждена подойти ближе, чтобы разглядеть разрезы на ткани: нож дважды входил в его живот.

Все указывало на то, что мистер Поул не оказывал сопротивления, сделала вывод Эмма, прежде чем успела мысленно сама себя одернуть. Делать выводы – не ее задача. Никогда это не являлось ее задачей, не для этого была она нужна. Поспешные выводы искажают объективное видение ситуации. Шерлок Холмс не уставал повторять это «Сыщикам».

«Мне нужны не теории, а факты».

Она сделала глубокий вдох, наполнив легкие теперь уже свежим воздухом, сконцентрировалась. И принялась обводить взглядом комнату, останавливаясь на каждой детали. От бутылки коньяка на тумбочке до осколков стекла на полу, от расположения головы мистера Поула на подушке до наполовину сгоревшей свечи на комоде. Пока она производила осмотр, Хуберт и Маргарет молча ждали. В какой-то момент она услышала, что Маргарет вышла из комнаты, а спустя несколько минут вернулась. Когда Эмма повернулась к ним лицом, в руках женщины обнаружилось темное пальто, пара брюк и кепка.

– Я закончила, – объявила она. – Думаю, что увидела все, что нужно. Что теперь?

Маргарет подошла к ней, набросила ей на плечи пальто, а на голову нахлобучила кепку.

– Убери волосы под кепку, сними юбку, надень брюки, – велела она. – Так ты будешь менее приметной для полиции, если та вдруг попадется тебе по дороге к дому мастера Вэя. Девочка на городских улицах ночью привлекает к себе большее внимание, чем мальчик.

Эмма кивнула и вышла в гостиную переодеться. Оттуда она услышала тихий разговор Хуберта и Маргарет.

– Чтобы перенести тело, – говорила Маргарет, – нам понадобятся еще руки. Если мы не будем крайне осторожными, он нам кровью весь матрас пропитает. Хуберт, я знаю, что ты не хочешь привлекать к этому делу кого-то еще, но мне придется разбудить и Элис…

– Я готова, – сообщила Эмма, снова войдя в спальню. Не приди она еще раньше к выводу, что убегающая фигура, которую она увидела в темном коридоре после того, как записка оказалась под дверью этого самого люкса, была именно Эвелин Спенсер в мужском костюме, она непременно бы сделала это заключение сейчас, увидев в зеркале на комоде в номере мистера Поула собственное отражение.

– Очень хорошо. – Хуберт благодарно ей улыбнулся. Этот мужчина, всегда столь серьезный, улыбнулся ей так открыто вроде бы в первый раз. – Идите к мастеру Вэю и расскажите ему и Шаожаню обо всем, что видели. Дорогу помните? – Эмма молча кивнула, и Хуберт продолжил: – Будет лучше, если вы покинете Поселение не через главный выход. Там пост полиции. Идите на восток, через арку возле методистской церкви. А когда окажетесь за пределами Поселения, сразу увидите канал – нужно идти вдоль него до рынка. От рынка дорогу к дому мастера Вэя вы уже знаете.

Маргарет протянула Эмме пакет с лекарственными травами.

– Если кто-нибудь тебя остановит или спросит, не нужна ли тебе помощь, ты просто скажешь, что невестка миссис Ян, которая работает здесь экономкой, только что родила и что мы послали ей кое-какие лекарства.

– Хорошо.

– И еще одно, – с горечью начал Хуберт. – Скажите учителю и Шаожаню, что Джонатан пропал. Шаожань, возможно, знает, где он, тогда идите вдвоем его искать. – Он глубоко вздохнул, а потом добавил: – А еще скажите, что все указывает на то, что мистера Поула зарезал Джонатан.

У Эммы перехватило дыхание, в голове сгустился плотный туман, и ей стоило неимоверных усилий сохранить способность думать. Джонатан убил собственного отца? Он – убийца? Что могло заставить его пойти на такой шаг?

«Мне нужны не теории, а факты», – вновь раздался голос в ее голове.

Эмма, очень серьезная, еще раз кивнула.

– Хорошо. Можете на меня рассчитывать.

Маргарет подошла и поцеловала ее в лоб, чего никогда прежде не делала.

– Я горжусь тобой, Эмма, – прошептала она девочке.

– Будьте очень осторожны, мисс, – напутствовал ее Хуберт.

Эмма в последний раз обвела взглядом спальню мистера Поула, хорошо понимая, что, когда она увидит ее в следующий раз, комната будет иметь совсем другой вид, после чего быстро вышла, растаяв в темной ночи Шанхая.

XL

В жизни Элис случилось уже не одно ужасное пробуждение. Например, когда у Эммы посреди ночи вдруг началась рвота и Элис до смерти испугалась того, что девочка подхватила ту же самую хворь, которая тремя днями ранее свела в могилу ее мать. Не менее неприятным было пробуждение Элис от криков пожарников, колотивших кулаками в ее дверь, потому что квартира этажом выше оказалась охвачена пламенем.

Несмотря на все эти ужасы, ей бы никогда и в голову не пришло, что наступит тот день, когда старшая сестра войдет в ее комнату среди ночи с просьбой помочь очистить место преступления и избавиться от тела. Если она, конечно же, все поняла правильно.

Маргарет оставила ее буквально на секунду. Сказала, что должна избавиться от орудия убийства. Когда Элис переступила порог номера мистера Поула, Хуберт уже разложил на полу возле кровати толстое плотное одеяло. В прихожей стояла огромная тележка для белья с целой грудой грязных полотенец. Элис сделала вывод, что они собирались положить тело в тележку и завалить его грязными полотенцами. Однако покойник лежал на прежнем месте. Том самом месте, где, как догадалась Элис, этой ночью он и был убит.

Она увидела колотые раны на животе и прорезанную сорочку. Часть полотенец уже лежала по бокам тела, чтобы, подумала она, не позволить крови течь на матрас, пачкая все вокруг. Потом взгляд ее остановился на лице Хуберта, смутившегося при ее появлении. И она вновь перевела глаза на проколотое мертвое тело на кровати.

– Элис, – тихо проговорил Хуберт, инстинктивно потянувшись ей навстречу, но отступив в последний момент на шаг. – Мне ужасно жаль, что пришлось впутывать вас и ваших сестер в эту историю. Мне бы никогда и в голову не пришло, что…

– Как-то странно, не знаю, заметил ли ты, – оборвала его Элис, не отрывая взгляда от трупа. Она совсем иначе представляла себе обстоятельства, в которых перейдет на «ты» с Хубертом, но, в конце концов, данный момент был ничуть не хуже любого другого.

Хуберт проследил за взглядом Элис, направленным на мертвое тело, а потом вновь перевел глаза на нее. Лицо его осветилось пониманием.

– Да, я заметил, – сказал он. – Но не нахожу этому никакого разумного объяснения.

Элис кивнула. Сама она тоже его не находила.

Мистер Поул получил два удара ножом в живот, но почему же он так и не проснулся?

XLI

На пути от отеля «Белгравия» до дома мастера Вэя Эмме практически никто и не встретился. Попалась навстречу только пара легких повозок со свежей рыбой, следовавших, по-видимому, на какую-то биржу, и прошла мимо небольшая группа дворников с ведрами воды: они мыли улицу, где утром откроется рынок. И никто из них не обратил никакого внимания на предполагаемого мальчика, пробежавшего через улицу, шлепая по воде. И все же, когда Эмма достигла круто поднимающихся в гору переулков, где начинался тот район, в котором жили мастер Вэй и Шаожань, у нее вырвался вздох облегчения. У нее получилось!

Подойдя к нужной двери, она громко постучала. Ведь если оба спят, то могут и не услышать. Ей по возможности хотелось избежать необходимости воспользоваться колокольчиком, подвешенным над притолокой. Риск разбудить кого-нибудь из соседей никуда не девался. После второй безуспешной попытки достучаться, когда она уже практически смирилась с тем, что придется все-таки позвонить в колокольчик, дверь открылась.

В дверях стоял Шаожань, облаченный в мягкие штаны и свободную ночную рубашку. Несмотря на этот костюм, лицо его не было сонным, будто он до сих пор бодрствовал, хотя время уже близилось к рассвету. Эмма поняла, что они видятся первый раз после того поцелуя прошлой ночью. Она нервничала, ожидая этой встречи, сгорала со стыда, но вдруг все это сделалось неважно. Шаожань прошептал несколько слов по-китайски, как будто появление Эммы застало его врасплох и у него совсем вылетело из головы, что этого языка она не понимает. Потом он сообразил и перешел на английский:

– Что ты здесь делаешь? С тобой что-то случилось?

– Со мной все хорошо, – ответила она, окинув взглядом пустынную улицу. – Зато в отеле действительно кое-что произошло. Можно войти?

– Конечно. – Шаожань отошел от двери, пропуская Эмму, а потом запер за ней дверь. – Что случилось?

– Хорошо бы сделать так, чтобы мастер Вэй тоже об этом услышал. Как ты думаешь, сейчас он сможет подняться?

Шаожань несколько секунд раздумывал.

– Пожалуй, будет лучше, если мы сами придем к нему. Подожди здесь, я сначала схожу его разбудить и помогу прийти в себя. Он на ночь принял морфия. – Шаожань направился было в коридор, куда выходили двери спален, но передумал и вернулся к Эмме. – А с тобой точно все хорошо? – тихим голосом спросил он.

Она кивнула и улыбнулась, чтобы успокоить его, и Шаожань удалился в другой конец коридора. Вскоре ее позвали.

Комната мастера Вэя, освещенная парой восковых свечей и огнем маленькой жаровни, полнилась тенями. Когда Эмма вошла, хозяин пил из пиалы, полулежа на расстеленном на полу футоне и опираясь на пару подушек. Шаожань помогал ему, поддерживая сосуд, чтобы вода не расплескалась. Руки учителя сильно дрожали.

– Какой неожиданный визит, мисс, – увидев ее, прошептал мастер Вэй, как будто это был формальный прием, а не ночное совещание в чрезвычайных обстоятельствах. – Входи и садись, прошу.

Эмма села на пол, на край футона, возле Шаожаня.

– Меня к вам прислал Хуберт, – начала она, обращаясь к мастеру Вэю. – В отеле случилось нечто ужасное, и я пришла вам обо всем рассказать.

– Понятно, – очень серьезно ответил он. – Пожалуйста, продолжай.

Мужчина осторожно поставил на пол пустую пиалу и, показывая, что он весь внимание, сложил слегка подрагивающие руки на животе. Шаожань, ожидая ее рассказа, тоже развернулся лицом к Эмме.

Эмма отчитывалась о том, что увидели ее глаза. С того момента, как ее разбудила Маргарет, и до того, когда она выбежала из отеля, переодетая мальчиком. Описала все в мельчайших подробностях, не забыв ни единой детали картины преступления. Мастер Вэй слушал молча, не перебивая, почти так же, как имел обыкновение слушать Шерлок Холмс. И все же, закончив, Эмма чувствовала себя гораздо более опустошенной, чем после любого своего доклада на Бейкер-стрит о собственных наблюдениях. Вероятно, причина была в том, что дела, которые расследовал Шерлок Холмс, когда она работала на него, в общем-то, ее ничуть не касались: она ни разу не оказывалась знакома лично ни с жертвой, ни с подозреваемым. С преступлением в отеле «Белгравия» все обстояло совсем не так. Ведь теперь это был ее дом.

Прежде чем что-то сказать, мастер Вэй несколько секунд молчал, обдумывая слова Эммы. А когда заговорил, то задал ей всего лишь один вопрос:

– А не было ли каких-либо признаков, что он оказал сопротивление? Что он отбивался от Джонатана или пытался отобрать у него нож?

– Нет, господин. Он лежал на спине с закрытыми глазами. Как будто спал. Может, когда Джонатан вошел, он просто был пьян.

Следующий вопрос, удививший Эмму, задал Шаожань:

– Когда вы вошли в номер, камин горел?

– Да, но почти все уже прогорело, оставались только угли. Маргарет загасила их, вылив кувшин воды.

Шаожань на мгновение сомкнул веки, как будто боялся и в то же время очень хотел услышать этот ответ. Мастер Вэй наблюдал за ним.

– Милый мой мальчик, – тихо проговорил он. – Что ты натворил?

Шаожань набрал в легкие воздуха и ответил, но на своем родном языке. В глазах его сверкала целая буря чувств, отражаясь и в звучании голоса. Эмма не могла понять, что имел в виду учитель, да и времени на то, чтобы обдумать все это, у нее не было, поскольку, перебросившись еще несколькими словами на китайском с Шаожанем, мастер Вэй снова обратился к ним обоим:

– Я обо всем позабочусь. А вы отправляйтесь на поиски Джонатана – нужно найти его раньше, чем он сам подвергнет себя опасности.

Эмма встала, поклонилась мастеру Вэю в знак прощания и вышла вслед за Шаожанем в коридор.

– Я пойду оденусь, – сказал он. – И сразу вернусь.

– Подожди, – остановила его она. – Ты что, знаешь, где искать Джонатана? Хуберт сказал, что ты можешь знать.

Шаожань кивнул, печально улыбнувшись:

– Да, думаю, что знаю.

Шаожань привел Эмму в незнакомый ей район города, подальше от центра. Место это было гораздо спокойнее и красивее, чем любое другое и в Международном поселении, и в самом Шанхае, где она успела побывать. При других обстоятельствах, когда Эмма не испытывала бы такого огорчения, она бы непременно наслаждалась прекрасными видами, открывшимися ее глазам. Это был сад, или священная роща, со множеством декоративных кустарников и фруктовых деревьев, на которых уже были заметны первые признаки наступления весны. Сад находился на невысоком холме, и по мере того, как они поднимались, им встречалось все больше камней и утесов. Центральная дорожка освещалась бумажными фонариками, откуда-то доносилось отчетливое журчание ручейка. Вдали глаз различал какое-то строение в красно-золотистых тонах.

– Это храм Ао Куан – Красного Дракона Восточного моря, – шепотом, словно не желая спугнуть тишину, объяснил Шаожань. – Дай мне руку, – сказал он, протягивая ей свою. – Сейчас мы свернем с центральной дорожки, там уже не будет так светло.

Эмма послушно взяла юношу за руку и почти вслепую позволила ему вести себя между кустарниками и фруктовыми деревьями. Создавалось впечатление, что Шаожань знает это место наизусть и сможет найти дорогу даже с закрытыми глазами.

– Думаешь, Джонатан где-то здесь?

– Надеюсь. Он всегда приходит сюда, когда ему нужно побыть в одиночестве. Это одно из тех мест, где он не боится оставаться один. Хотя обычно, конечно, он приходит сюда при свете дня. А я даю ему возможность какое-то время здесь посидеть, после чего всегда за ним прихожу. Это уже такая традиция, ей десять лет. – Шаожань грустно улыбнулся своим воспоминаниям. – Вот только первым, кто сюда сбежал, испугавшись, и спрятался, был как раз я, а искать меня пришел Джонатан, держась за руку мастера Вэя.

– Серьезно? – спросила удивленная Эмма, сочувственно глядя на юношу.

– Я жил тогда с мастером Вэем всего-то недели три, а в тот день утром я случайно разбил пару бокалов, – ответил он, по-прежнему улыбаясь. – Это были очень красивые бокалы, из богемского хрусталя, они стояли у мастера Вэя в буфете. Я их взял, чтобы получше рассмотреть, но они выскользнули у меня из рук и упали. Ну, я и убежал, пока никто не видел, что я натворил, и оказался здесь. Я тогда очень испугался, что снова все будет как раньше, что учителю надоест со мной возиться и он меня прогонит… Хуберт и мастер Вэй целый день искали меня по всему городу. Джонатану было всего-то пять лет, но он тоже очень хотел помочь. – Вспоминая об этом, он засмеялся. – Так что мастер Вэй вынужден был взять его с собой. Здесь-то они меня и нашли. Джонатан подошел и сел рядом со мной, а мастер Вэй остановился в нескольких метрах и стал ждать, пока я перестану плакать, чтобы забрать меня потом домой.

Эмма, растрогавшись, улыбнулась, вообразив маленького Шаожаня рядом с еще более маленьким Джонатаном в некоем укромном уголке этого сада, а потом представила, как эти двое росли здесь вместе год за годом. Но она по-прежнему никак не могла понять, почему Джонатан убил своего отца. Каким бы неприятным человеком ни был мистер Поул, сама мысль об отцеубийстве представлялась ей просто ужасающей. Может, Шаожань прочел ее мысли через их сплетенные руки – или же вывод о том, что Эмму это шокирует, был попросту очевиден, – но так или иначе, он остановился и обернулся к ней.

– Представляю, каким чудовищным может тебе все это показаться, но я обещаю, что тому есть самое простое объяснение. – Лицо его скрылось во мраке, а голос слегка задрожал. – Однако может случиться и так, что само объяснение покажется тебе таким же ужасным. И я не буду тебя винить, если ты после этой ночи больше не захочешь меня видеть.

Эмма не знала, что на это ответить, поэтому просто потянула Шаожаня за руку.

– Сперва нужно найти Джонатана, а потом уже займемся объяснениями.

Долго искать не пришлось. Еще несколько метров – и вот уже лунный свет очертил белокурую, почти серебристого цвета голову в конце тропинки. Джонатан сидел возле больших, поросших мхом камней у маленького пруда. Собравшийся в комок, обхвативший руками колени, мальчик выглядел еще более хрупким и уязвимым, чем обычно.

Шаожань выпустил руку Эммы и подошел к нему. Джонатан даже не шелохнулся, пока друг его приближался, а потом усаживался рядом с ним на заросшем травой берегу у самой воды. Эмма тоже сделала несколько шагов вперед, но застыла на месте, чтобы не мешать им, как поступил мастер Вэй в той истории, которую она только что услышала. Подождав, Шаожань обнял рукой плечи Джонатана, и тот, словно только этого и ждал, заплакал.

– Не стоило вам сюда приходить, – проговорил он сквозь слезы.

– Мы о тебе беспокоились, – отозвался Шаожань.

– Да не стою я вашего беспокойства. – Джонатан не отрывал взгляда от белых водяных лилий, мерцающих в свете луны на поверхности пруда. – Я ведь убийца, – прибавил он. – Я убил человека.

«Ты убил своего отца, – невольно пронеслось в голове Эммы. – Не просто человека».

– Нет, – отрезал Шаожань. – Это не так. Никого ты не убил.

– Да нет же, убил, – стоял на своем Джонатан, заикаясь и всхлипывая. – После того, что он наговорил нам сегодня вечером, я просто голову потерял. Поэтому я пошел к нему в номер с ножом и дважды всадил нож ему в живот. Он никак не мог выжить.

– Нет, – повторил Шаожань. – Верно, что ты ударил его ножом, но не ты его убил. Он был уже мертв к тому моменту, когда ты там появился.

Эмма и Джонатан, ошеломленные, разом уставились на Шаожаня.

– Что? – спросил Джонатан. – Как это – был уже мертв? Откуда ты знаешь?

Внезапно в голове Эммы все прояснилось, она все поняла.

– Он ведь не оказал сопротивления, – тихо заговорил Шаожань. – Ни один человек, как бы ни был он пьян, не будет безмятежно спать, когда в его тело вонзается нож. Но когда глазам Эммы предстало бездыханное тело, то оно с совершенно невозмутимым лицом все так же покоилось на спине.

Джонатан перевел взгляд на Эмму – она молча кивнула.

– Ой, а я и не заметил, – торопливо заговорил Джонатан. – Я ведь и сам не понимал, что я делаю… Он и правда был уже мертвым? Когда я вошел, он вроде бы спал, я и ударил его ножом, а потом сразу же убежал. Но меня увидел Хуберт, и я так перепугался, что… Посмотрев ему в глаза, я вдруг осознал весь ужас того, что только что сделал. – И он снова взглянул на Шаожаня умоляющими глазами, словно искал в его лице оправдания себе. – Я думал, что смогу защитить его, смогу защитить нас всех.

В этот миг слезы навернулись на глаза Шаожаня.

– Да, я знаю. – И с этими словами он обеими руками обхватил лицо своего друга; теперь казалось, что это он ищет себе оправдания. – И знаю это очень хорошо.

К этому моменту Эмма была уже более чем уверена, что Шаожань с самого начала имел совершенно ясное представление о том, что мистер Поул ушел из жизни раньше, чем в номере появился Джонатан.

«Милый мой мальчик, – сказал ему мастер Вэй. – Что ты натворил?»

– Это сделал ты, так? – прочти пропищала Эмма, обращаясь к Шаожаню. – Это ты что-то сделал в номере мистера Поула?

Джонатан в явном замешательстве посмотрел на нее, а потом снова перевел взгляд на Шаожаня.

– Что она имеет в виду? Его убил ты?

Шаожань поднял глаза на Эмму и медленно набрал в грудь воздуха, прежде чем ответить.

«Я не буду тебя винить, если ты после этой ночи больше не захочешь меня видеть», – сказал он ей всего несколько минут назад, когда еще держал ее за руку.

– Его убил не я, – ответил он. – Но на мне тоже лежит ответственность за его смерть, не меньшая, чем если бы я сам это сделал. В отеле есть еще один человек, у кого были не только все основания желать смерти Монтгомери Поулу, но к тому же еще и великолепное орудие под рукой, чтобы этого достигнуть. Вчера вечером я сам дал этому человеку ключ от северного люкса на третьем этаже, притворившись, что просто перепутал ключи. И я сделал это, отлично понимая, чтó именно может произойти, на чтó способен этот человек, получив ключ от его номера в свои руки. Так что я не собираюсь отрицать свою причастность.

– О чем это ты? – спросил Джонатан. – Какое орудие? Кому ты дал ключ?

Но Эмма уже знала ответ.

– Этот запах… – заговорила она. – В номере мистера Поула стоял очень странный запах. Нас всех замутило, когда мы вошли. Я уже слышала этот запах раньше – в номере Спенсеров, но сегодня он был намного сильнее, стал каким-то липким, уже не казался приятным. Источником его был камин, и запах ослабел, когда Маргарет загасила угли.

Зеленые глаза Джонатана осветились пониманием. И он шепотом проговорил несколько китайских слов. Эти слова Эмма однажды слышала и знала, что они означают.

– Цветок – разрушитель сердец.

XLII

Той ночью Эвелин Спенсер спала не с мужем. Она сказала ему, что не очень хорошо себя чувствует и что предпочла бы остаться одной в своей спальне. Придуманная отговорка не слишком сильно противоречила реальности. От всех треволнений желудок у нее так и крутило, а грудь будто сжимало железным обручем. Она и сама задавалась вопросом, что служит тому причиной – вина или нетерпение. Быть может, то и другое сразу. Она мучилась от того, что придется ждать до утра, чтобы узнать, сработал ли ее план. И терзалась вопросом: действительно ли она в глубине души желает, чтобы план ее сработал.

Пару раз ей пришлось бежать в туалет, ее рвало. «Неужто я беременна?» – подумала она, цепенея от этой мысли. Склонностью к частым приступам рвоты она вообще-то не отличалась. Хотя, нужно признать, попытками убить человека ее прошлое также не изобиловало – до сих пор не было ни одной. «Надеюсь, все-таки это не беременность», – последовала мысль. Ночь, подобная нынешней, явно не могла послужить идеальными декорациями для такого рода открытий.

Из ванной она вернулась в спальню. На комоде стояла хрустальная ваза. Еще утром букет синих нарциссов в ней радовал глаз яркими лепестками. Теперь же из вазы торчали только голые стебли. Лепестки исчезли.

С раннего детства Эвелин обучалась самым разным предметам. В числе прочего ей рассказывали, что самые любимые ее цветы, синие нарциссы, в процессе сгорания испускают ядовитый дым. И она запомнила это, как запомнила и то, что ни в коем случае нельзя подходить к камину, если на тебе широкая юбка с турнюром, равно как и хлопковое платье с кружевами, потому что в таком случае одежда твоя может мгновенно превратиться в настоящее орудие смерти.

Вот почему Эвелин попросила мужа заехать в цветочный магазин и привезти ей букет цветов, когда наутро после праздничного открытия Большого казино Джейкоб спросил ее, не пожелает ли она, чтобы он привез ей что-нибудь из порта, где он намеревался провести переговоры с очень важным человеком, владельцем торгового флота, в чей бизнес он задумал вложить деньги. Букет синих нарциссов, если будет такая возможность. Джейкоб знал, что синие нарциссы – любимые цветы его жены. И привез ей в подарок огромный букет.

Она даже не была до конца уверена в том, что воспользуется ими, что ей хватит на это мужества или же подвернется удобный случай. Не знала до самого вечера.

Тем вечером Эвелин, несмотря ни на что, возвращалась в отель «Белгравия» после прогулки по магазинам в компании Элис Дойл в приподнятом настроении. И все было прекрасно, пока мистер Поул с его таинственными намеками не встретился ей в гостиничном вестибюле.

Джейкоб и Клод читают в курительной комнате газеты, сообщил он ей, сам же он отправляется играть в бридж. За каждым его словом ей виделась скрытая угроза. А потом служащий отеля, что нес дежурство за стойкой регистрации, перепутав, дал ей вместо ключа от их с мужем номера ключ от северного номера люкс на третьем этаже. Того самого номера, где разместился мистер Поул. Так что если Эвелин и ждала некоего сигнала, то совершенно неожиданно она его получила.

Медлить она не стала. Быстро поднялась на третий этаж и открыла дверь. Потом снова спустилась в вестибюль и, очаровательно улыбаясь, сказала, что, должно быть, произошла какая-то ошибка, потому что она не смогла открыть дверь своего номера этим ключом. Юноши, который дал ей не тот ключ, за стойкой уже не было: он, по-видимому, только что сменился, но заступившая ему на смену сотрудница немедленно исправила это недоразумение, извинившись за причиненное неудобство.

На этот раз Эвелин сразу поднялась в свой номер, оборвала все лепестки со своих чудных нарциссов и вернулась с ними в северный номер люкс на третьем этаже. Высыпала лепестки в камин, в самый низ, и хорошенько замаскировала их сверху поленьями, молясь про себя, чтобы ночь выдалась холодной и мистер Поул попросил разжечь камин.

Чтобы ядовитый дым подействовал, потребуется время. Сперва человек почувствует тошноту и сонливость. Вполне возможно, что мистер Поул и не заметит странного запаха и не поймет, отчего он засыпает. Возможно, слишком много выпил за бриджем, подумает он и спишет свою сонливость на счет алкоголя. Потом яд проникнет в легкие, сердце постепенно замедлится и наконец вовсе остановится.

Эвелин покинула номер люкс на третьем этаже и снова спустилась в свой номер. Сняла верхнюю одежду и шляпу, а потом попросила горничную приготовить ей ванну. И когда Джейкоб вернулся к ней из курительной комнаты и принялся со смехом пересказывать уморительную дискуссию, которая развернулась за шашками между Клодом и другим молодым постояльцем отеля, Эвелин уже раскаивалась в своем поступке. Целую секунду она думала, не правильнее ли будет подняться на третий этаж и выгрести из камина лепестки. Но тут в номере Спенсеров появился Клод и спросил, не хотят ли они спуститься вниз и чем-нибудь поужинать, пока еще не закрыли кухню. Глаза ее лучшего друга на краткий миг встретились с ее глазами, и Эвелин поняла, что хотя Клод и не знает всех деталей, но он по лицу ее о чем-то таком догадался. О том, что только что сделала Эвелин.

Она сказала, что есть ей не хочется, и Джейкоб с ней согласился. У него тоже не было аппетита. Клод распрощался и, прежде чем закрыть за собой дверь, послал своей подруге почти совсем незаметный знак одобрения:

– Спокойной ночи, Эви, – сказал он ей по-французски. – Ложись спать – день выдался на редкость длинный.

И в этот момент Эвелин поняла, что если бы юный регистратор за стойкой вручил не тот ключ не ей, а Клоду, то этой ночью мистер Поул все равно распростился бы с жизнью.

XLIII

Цветок – разрушитель сердец. Именно так, кажется, именуют в Китае синие нарциссы. Элис не была уверена, что хоть раз в жизни видела этот цветок. Такие цветы не росли в Англии, а лондонский район Ист-Энд уж точно не отличался обилием оранжерей или цветочных лавок. Название же, хотя и звучало крайне романтично, имело и другое прочтение, практически буквальное: если цветок поджечь, то его дым убивает.

Вот что рассказал Шаожань Хуберту, Маргарет и Элис, когда трое друзей вернулись «домой», на последний этаж отеля, после долгой прогулки по Шанхаю. Джонатан был бледен и сильно дрожал; увидев его, Хуберт шагнул навстречу и заключил мальчика в объятия.

– Мне жаль, мне так жаль, очень-очень жаль, – прошептал по-английски мальчик, когда Хуберт наконец-то его отпустил. Потом он еще пару раз менял языки, переходил на шанхайский диалект и еще на какой-то язык, без устали повторяя одно и то же слово. И именно когда он говорил на этом последнем языке, в словах которого слоги так изящно тянулись и так решительно закруглялись, голос Джонатана по-настоящему сломался.

Эмма подошла к Элис и взяла ее за руку. Та крепко эту руку пожала. Сестра ее была одета как мальчик и казалась опустошенной – и физически, и эмоционально. Элис тоже чувствовала себя неимоверно усталой. Втроем – она, Маргарет и Хуберт – они вывезли тело из номера, скрыв его под грязным бельем в тележке для прачечной, и спустили его в винный погреб. На данный момент это было самое надежное место. Хранившиеся там бутылки имели огромную ценность, и именно по этой причине ключи от погреба были доступны только Хуберту и Маргарет. Потом они вернулись в номер, сменили постельное белье, отмыли все следы крови и собрали весь багаж мистера Поула, чтобы горничная, которая придет сюда в утреннюю смену, поверила, что обитатель номера просто выехал из города раньше, чем предполагалось. То, что мистер Поул был убит посредством лепестков синих нарциссов, явилось для Элис немалым потрясением, однако еще более поразительным для нее стало известие о том, что преступление это совершил не кто иной, как Эвелин Спенсер, с которой вчера вечером, всего несколько часов назад, она так приятно провела время, гуляя по магазинам.

И пока Шаожань рассказывал им обо всем том, что случилось, Хуберт молча слушал. Когда рассказ был закончен, Хуберт провел рукой по лицу, будто стремясь снять пелену со своих мыслей. Из всех присутствующих он выглядел самым усталым.

– Весьма сожалею, что тебе пришлось поступить так, как ты поступил, Шаожань, – произнес он тихим серьезным голосом. – Безмерно сожалею. То же касается и тебя, Джонатан. Мне очень жаль, что оба вы были вынуждены присутствовать при моем разговоре с Монтгомери и что мои собственные ошибки привели к подобному исходу. И мне жаль, что миссис Спенсер так или иначе тоже оказалась втянута в эту историю…

– Это я виноват, – стоял на своем Шаожань. – Когда мы с Эммой узнали о ее секрете с мистером Ожье и пришли к выводу, что именно она и написала ту записку с угрозами, которая оказалась под дверью, Эмма хотела открыть ей правду: сказать, что ей можно не беспокоиться, потому что тайне ее ничто не угрожает. Только я с ней не согласился, хотя и видел букет цветов на комоде и у меня сразу возникло подозрение о ее намерениях. Это я дал ей ключ от его номера, чем и подтолкнул ее к действию. Это по моей вине она убила человека, который никогда и ничего против нее не замышлял, и теперь ей придется жить с этим камнем на совести.

– Но ведь не ты внушил ей мысль, что мистер Поул знает ее тайну. Она сама пришла к этому выводу в силу ужасного стечения обстоятельств, – встала на его защиту Маргарет. – И ты дал ей шанс просто сказать, что у нее в руках какой-то другой ключ, не ключ от ее номера. Она могла бы вернуть его немедленно, если б только захотела.

На слова Маргарет Шаожань ответил кивком. И хотя плечи и лицо его слегка расслабились, свидетельствуя о том, что какая-то часть груза вины и ужаса испарилась, он по-прежнему казался довольно серьезно этим задетым. Джонатан, судя по его виду, тоже не полностью пришел в себя. Он все время ловил взгляд Хуберта и слегка дрожал. И все же что-то не состыковывалось. Мальчик вел себя так, как вел бы себя любой, решившийся в порыве отчаяния убить человека. Он терзался сожалениями, раскаивался, страдал. Однако ни в одном из его жестов и слов не было ни следа поведения того, кто только что потерял отца, и неважно, какие чувства к нему он испытывал.

– Что будем делать с телом? – спросил наконец Джонатан.

– Может, загрузить его в лодку, выйти в открытое море и там выбросить? – предложила Маргарет. – Если привязать к телу такой груз, чтобы оно точно не всплыло, то его никто никогда и не найдет.

– А что будет, когда его объявят в розыск? – спросила Эмма. – Через несколько недель, когда он так и не вернется домой. Тогда здесь у нас будет просто не протолкнуться из-за количества полицейских и детективов. Это же последнее место, где его видели живым.

– Да никто и не будет объявлять его в розыск, – отозвался Шаожань, пристально глядя на Хуберта, словно спрашивая разрешения, чтобы продолжить. Тот молча кивнул. – Никто не ожидает его возвращения в Англию.

Маргарет в изумлении сдвинула брови.

– Как это – никто не ожидает? – спросила она, переводя взгляд на Джонатана. – Есть же твоя мать, другие родственники, ваши сотрудники, слуги… Как насчет них?

Хуберт печально улыбнулся.

– Никто не ожидает возвращения Монтгомери Поула в Англию, потому что Монтгомери Поула не существует. Это все фарс.

– Что ты имеешь в виду? – спросила вконец растерянная Маргарет. – Какой такой фарс?

Элис, однако, не была так сильно удивлена, как ее сестра. Внезапно для нее все начало вставать на свои места.

– Мужчину, который умер сегодня ночью, зовут Монти Дауд, и он был актером, – ответил Джонатан.

– Нам нужен был кто-нибудь, кто выдавал бы себя за отца Джонатана и владельца отеля, и мы наняли его, – объяснил Хуберт, перехватив на секунду взгляд Элис. Несмотря на всю тяжесть этого признания, Элис видела, что Хуберт начинает освобождаться от невидимого груза, который он столько лет носил на плечах. Первый раз за все время их знакомства он выдержал ее взгляд так долго. – Он оказывал нам услуги в течение десяти лет, однако в этом году все пошло не так. Он раскопал что-то такое, чем имел возможность меня шантажировать, и решил, что и на самом деле может стать тем, чью роль он играл, что сможет забрать себе и отель, и Джонатана, и вообще все…

Маргарет снова перевела взгляд на Джонатана:

– Но это не имеет смысла. Если Монтгомери Поула не существует, если этот человек – не твой отец, то где же твои настоящие родители?

– Мои родители давно умерли, – негромко сказал он. – Когда я был еще совсем маленьким.

Элис не нуждалась в дальнейших объяснениях Джонатана. В эту секунду она поняла все: и кто были настоящие родители Джонатана, и как он оказался здесь, в этом отеле, на попечении Хуберта Чеха. Хотя в эту секунду она поняла и еще кое-что: Чех – наверняка не настоящая фамилия Хуберта, это еще один фарс.

Только теперь она увидела все те сходства, на которые раньше не обращала внимание. Характеры Джонатана и Хуберта были настолько непохожими – Джонатан – открытый и наивный, а Хуберт – серьезный и ответственный, – что разглядеть что-то помимо этих различий оказалось непросто. Хуберт улыбался редко. По крайней мере так, как улыбался Джонатан – искренне и открыто. Джонатан никогда не смотрел на других тем настороженным, чуть надменным взглядом Хуберта, который так легко было принять за высокомерный, хотя Элис уже научилась видеть в нем своеобразную стеклянную стену, за которой администратор отеля надеялся укрыться от всего остального мира.

И именно потому, что они казались такими разными в своем поведении и привычках, так трудно было увидеть, как же похожи они были. Оба стройные и хорошо сложенные, хотя Хуберт выше ростом и шире в плечах. У обоих точеные черты лица, хотя Джонатан прячется за длинными прядями белокурых волос, а темные волосы Хуберта намного короче. Обоих отличала очень светлая кожа, и, что самое главное, – и Элис ругала себя за то, что не заметила этого раньше, – у обоих был совершенно одинаковый цвет глаз. Светло-зеленый – очень редкий оттенок, как будто специально предназначенный, чтобы предоставить Элис то доказательство, которое ей в эту минуту потребовалось.

Возможно, тот человек, который умер в постели северного номера люкс на третьем этаже, и не являлся отцом Джонатана, но одно стало совершенно ясно: Хуберт был его братом.

XLIV

Монтгомери, или Монти, Дауд всегда полагал, что зовется именем, предназначенным для великих свершений.

Монтгомери. Величественное имя, подобающее владельцу большого дома в лондонском районе Мейфэр или одному из тех банкиров, что стекаются по утрам в Сити, столичный финансовый центр. Но с самого раннего детства все звали его просто Монти. Никогда Монтгомери, всегда – Монти.

Вот почему в тот день, когда джентльмен, чье имя – Вэй Лун – казалось в еще большей степени предназначенным для великих свершений, связался с ним и предложил ему удивительно щедро оплачиваемую работу – сыграть роль богача в Шанхайском международном поселении, – Монти Дауд выставил только одно условие:

– Для этого персонажа я хочу использовать свое имя – то, которым меня крестили. Какая будет фамилия, мне все равно, но я хочу, чтобы звали меня по-прежнему: Монтгомери.

Вэй Лун, или мастер Вэй, как обращался к нему тот юноша из Богемии, что путешествовал с ним, – в том и заключена магия имен, предназначенных для великих свершений: люди видят в них величие, – в этот момент одарил Монти улыбкой.

– Отлично, – выразил он свое согласие. – В такого рода случаях, когда меняешь фамилию, так и нужно: оставить свое настоящее имя. Так можно избежать риска, что ты инстинктивно отреагируешь на прежнее имя, если кто-то вдруг назовет его, обратившись к другому человеку. Это кажется мелочью, но внимательные глаза могут такую мелочь подметить, и тогда она станет первым шагом на пути твоего разоблачения.

Монти все эти рассуждения казались слишком витиеватыми. Да и вообще все связанное с Вэй Луном и юношей из Богемии виделось ему чрезмерно вычурным. Столько секретов, такая таинственность… Однако же деньги ему были очень и очень кстати, равно как и шанс как можно скорее покинуть Лондон. За последние годы он нажил себе немало врагов, которым однажды удалось даже упрятать его за решетку. К счастью, он был в достаточной степени предусмотрителен, чтобы замести все следы своего бурного прошлого загодя, еще до того, как Вэй Лун к нему обратился. У него имелись обоснованные сомнения, что в противном случае этот китаец не решился бы иметь с ним дело. Он даже успел пару раз сменить фамилию. Имя – нет, разумеется. Имя – ни за что, это святое.

Первая его поездка в Шанхай оказалась наиболее проблемной. В течение всего путешествия через океан он без устали вырабатывал у себя бристольский акцент, знакомый ему, впрочем, с детства, поскольку именно с таким акцентом говорил муж его матери, а еще запоминал порядок размещения и использования столовых приборов за ужином и учил наизусть целую прорву всяких идиотских сведений из области финансов и лошадиных бегов. Когда же он прибыл на место, ему представили мальчика – тому было годика четыре-пять, Монти оценил приблизительно, поскольку всегда довольно посредственно разбирался в детях и вопросах воспитания, – и сказали, что малыша зовут Джонатан, Джонатан Поул, и этот ребенок – его сын. От него всего-то и требовалось, что поужинать с парочкой именитых клиентов отеля. С высокопоставленными леди и джентльменами, которые вскоре вернутся домой, будучи уверены в том, что свели знакомство с Монтгомери Поулом, владельцем отеля «Белгравия». В остальное же время он вел себя тише воды, ниже травы, не привлекая к себе излишнего внимания.

– Нужно, чтобы работники отеля верили, что Монтгомери Поул – реальное лицо, – втолковывал ему Вэй Лун. – Но и только. Тебе ни в коем случае нельзя заводить каких-либо отношений – ни с кем-то из них, ни с гостями отеля. Помелькав немного в Шанхае, на оставшееся время года ты вернешься в Англию, но не в Лондон. Будешь жить в каком-нибудь небольшом городке, лучше в сельской местности. Мы обязуемся высылать тебе содержание, чтобы ты мог не работать до того момента, когда мы попросим тебя приехать сюда в следующий раз. И ты должен принять на себя обязательство вести жизнь скромную и тихую. Нам вовсе не нужно, чтобы кто-либо из тех, кто познакомился с Монтгомери Поулом в Шанхае, столкнулся бы нос к носу с Монти Даудом где-нибудь в Лондоне и подлог вышел бы наружу.

Монти было очень трудно понять причину, по которой Джонатану непременно требовался отец. Мальчик явно не стал бы первым богатеньким сиротой, чьим состоянием до достижения совершеннолетия управляет душеприказчик.

И все же вопросов он решил не задавать. Платили ему хорошо, а это было главным.

Последующие визиты таких усилий уже не потребовали. Монти хорошо выучил свою роль в этой постановке. С течением времени он все лучше вживался в нее, все более удобно чувствовал себя в личине Монтгомери Поула. Он и сам знал, что хорошо выполняет свою работу, да и Вэй Лун с Хубертом год за годом также давали ему понять, что все идет как надо.

Время шло, и Хуберт Чех из юноши с горящим взглядом, что когда-то приехал в Лондон нанимать его, превратился в немногословного и упорного молодого человека, который в одиночку взял на себя ответственность за управление отелем «Белгравия». Вэй Лун же, напротив, с годами все больше угасал. Его давняя болезнь вытягивала из него все силы. В последние свои визиты в Шанхай Монти с ним уже не встречался.

И все же больше всего тревог Монти из всей этой компании доставлял не кто-нибудь, а Джонатан Поул, на которого он раньше практически не обращал никакого внимания, если не считать той небольшой пантомимы отношений между отцом и сыном, которую они были вынуждены разыгрывать на глазах у окружающих. Однако при своем последнем визите Монти вдруг понял, что Джонатан вырос, стал почти юношей. Теперь это был уже не ребенок. И очень скоро он сможет сам управлять и своей жизнью, и семейным бизнесом. И отпадет необходимость разыгрывать весь этот фарс: что у него якобы имеется отец и этот отец занимается всеми делами. Скоро, Монти был в этом уверен, его наниматели придумают какую-нибудь отговорку и поставят его в известность о том, что Монтгомери Поулу отныне нет никакой необходимости появляться в Шанхае.

Но допускать такого поворота событий Монти отнюдь не собирался. Он, конечно, мог бы на это пойти, мог бы довольствоваться щедрым содержанием и милым своим домиком в окрестностях Стратфорда, но уж слишком по вкусу пришлось ему быть Монтгомери Поулом, чтобы внезапно отказаться от этой роли. Ему нравилось, что все в отеле относятся к нему с почтением и трепетом, пытаясь всячески ему угодить и завоевать его расположение. Ему нравилось, как прекрасные леди и элегантные джентльмены, с которыми он ужинал при каждом приезде, произносят его полное имя – с явной симпатией и сердечностью, ему нравилось чувствовать себя ровней с ними.

Именно тогда он и вернулся к своему первоначальному вопросу: какова же истинная причина, по которой он им понадобился? Почему нельзя было открыто сказать, что Джонатан – сирота? Весь его богатый жизненный опыт говорил о том, что если люди подобным образом врут, то это значит, что им есть что скрывать и скрывают они что-то серьезное. Задумался он и о том, откуда, собственно, Вэй Лун и Хуберт раздобыли денег, чтобы приобрести такой отель. Может, они их украли. Может, кто-то их по этой причине разыскивает, а если точнее, то разыскивают даже и не их, а мальчика-сироту. Состояние богатого сироты возраста Джонатана вызывало, естественно, гораздо больше вопросов, чем какая-нибудь рядовая английская семья.

Именно по этим причинам, сойдя по трапу на берег после последнего своего визита в Шанхай, Монти не поехал домой. Он купил другие билеты – на судно и на поезд – и отправился в Богемию. У него не было недостатка в сомнениях: и с чего начать поиски, и что он рассчитывал там найти, однако на все эти разыскания в запасе у него имелся целый год.

Далеко не сразу оказался он в Карловых Варах. Сперва попробовал поймать удачу в Праге и других крупных городах. Но никто, похоже, не слышал о Хуберте Чехе в Млада-Болеславе – городе, откуда он, по его же словам, был родом. Курортный городок Карловы Вары стал, собственно, маленьким капризом Монти. Деньги у него были, как и желание их потратить. После пары недель, проведенных им в Карловых Варах, недель, полных разного рода излишеств: возлияний и пиршеств, а также украшенных целой коллекцией женщин, которых оказалось больше, чем ему было под силу запомнить, кто-то поведал ему о двух пожарах. Дело происходило в некой таверне, и упомянул об этой истории один человек, которому он, как и всем присутствующим, купил по стаканчику. Монтгомери Поул хоть и не имел тут возможности наслаждаться тем почтением, которым бывал окружен в отеле «Белгравия», но, тратя деньги на совершенно незнакомых ему гуляк, заслуживал другой род почтения, тоже весьма для него лестного. Люди зарабатывают себе уважение самыми неимоверными способами.

Тот незнакомец довольно сносно говорил по-английски, да и рассказанная им история оказалась весьма занимательной. Речь шла о некоем итальянце, главаре преступной группировки, обвиненном в предательстве по отношению к королевской семье, который умер от печеночной недостаточности, так и не дождавшись суда. А также о стекольной фабрике, загоревшейся самым загадочным образом: рассказчик из таверны подозревал, что это был поджог с целью сокрытия улик. К тому же случился еще один пожар в тот же день – в доме на окраине города. «А хозяином дома был тот, кто донес на этого итальянца, главаря преступников, – сказал тот человек. – Конечно же, это его рук дело, – прибавил он. – Это была месть. Ужасная месть, – продолжил он. – К тому же еще и двоих его сыновей убили. Одному было пятнадцать лет, а второму – не больше трех годиков».

Монти Дауда можно было счесть кем угодно, но только не глупцом. Он сразу, в ту же секунду, понял, на что случайно набрел. Наутро он проспался и, следуя полученным от человека из таверны инструкциям, поехал на то место, где когда-то стоял дом семьи Елинек. Нанял паренька-переводчика и с его помощью стал беседовать с соседями. Одна из них, почти уже старуха, с круглым, как луна, лицом и мягкой улыбкой, запричитала, вспоминая ту историю:

– Такая замечательная была семья, благополучная, вот только отец у них оказался втянут в опасную среду. Написал донос на своего хозяина, и это стоило ему жизни, а также жизни его жены и сыновей.

– А как звали детей? – спросил через переводчика Монти.

– Хуберт и Джонатан, – ответила она со слезами на глазах. – Джонатан-то был такой сладкий мальчик, волосики беленькие, как у ангельчика…

И Монти Дауд победно улыбнулся, вспомнив слова Вэй Луна в день их знакомства: «В такого рода случаях, когда меняешь фамилию, так и нужно: оставить свое настоящее имя. Так можно избежать риска, что ты инстинктивно отреагируешь на прежнее имя, если кто-то вдруг назовет его, обратившись к другому человеку».

Теперь они у него в руках. Теперь ему остается только потянуть за ниточку. Сам он подозревал, что история о мести на самом деле не так проста, как думали жители Карловых Вар. Там есть еще кое-что, что-то такое, что позволит ему манипулировать ими, контролировать их жизнь в обмен на сохранение их тайны, и Монти был намерен выяснить, в чем она состоит. Он распрощался со старой женщиной, отблагодарил ее несколькими монетками и продолжил расспросы.

XLV

За окном начинало светать, и Вэй Лун под пристальным взглядом своей трехцветной кошки пытался приготовить себе чашку чая. Он предусмотрительно оперся о край плиты и ждал, когда закипит в чайнике вода, от всей души надеясь на то, что это произойдет раньше, чем у него подогнутся ноги. Как раз в эту минуту в дом вошел Хуберт.

– Дай-ка я тебе помогу, – сказал парень, усаживая его на скамеечку в кухне, и сам занялся чайником, который как раз начинал закипать. Потом наполнил чашку из чайника. Вэй Лун обладал целой коллекцией замечательно красивых чайных чашек, это был предмет его гордости, хотя его дрожащие руки уже не раз становились причиной того, что эта коллекция существенно сократилась. На прошлый Новый год Джонатан сделал ему подарок – новый чайный сервиз, почти такой же красивый, как и прежний: Вэй Лун, увидев сервиз, заплакал, как дитя. – Положить тебе в чай ложечку меда?

Вэй Лун устало улыбнулся. Хуберт был решительно неисправим.

– Нет, мой мальчик, я не хочу меда в чай. Я хочу совсем другого: сядь со мной и расскажи обо всем, что произошло этой ночью. С Джонатаном все хорошо? А с Шаожанем?

Хуберт поставил чайник на место, но садиться не стал. На нем был один из привычных для него строгих костюмов администратора отеля, из чего Вэй Лун сделал вывод, что, насколько это возможно, все в порядке. По крайней мере, Хуберту хватило времени, чтобы привести себя в подобающий вид.

– С обоими все хорошо, более или менее. Они все еще под впечатлением от того, что случилось, и того, что натворили сами.

– С этим они справятся, – постарался подбодрить его Вэй Лун. – Тебе самому это известно гораздо лучше, чем кому бы то ни было.

– Именно это я им и сказал. Привел в качестве примера себя, говорил о том, что чувствовал сам, проходя через нечто подобное, – ответил Хуберт. – Хотя нельзя не признать, что мой случай все же другой. Я зашел дальше. Не ограничился тем, чтобы выдать кому-то не тот ключ или вонзить нож в уже мертвое тело. Я же тогда на самом деле убил человека, убил хладнокровно. Своими глазами видел, как из него уходила жизнь…

– Ты сделал ровно то, что должен был тогда сделать, – мягко прервал его Вэй Лун. – Ты защищал свою семью – того, кто еще оставался в живых, – и мстил за погибших.

Хуберт кивнул. Этот их разговор повторялся уже не раз. Время от времени Хуберту нужно было об этом поговорить. И Вэй Лун опасался, что теперь и Шаожань с Джонатаном тоже будут испытывать потребность в том, чтобы с некоторой периодичностью обсуждать случившееся прошлой ночью.

– Самое главное, что оба они живы и здоровы, – заметил Хуберт. – Я оставил их в комнате Джонатана – пусть отдохнут. – Имя брата в устах Хуберта, когда он говорил по-чешски, звучало иначе: согласные становились тверже, ударение акцентировалось сильнее, словно, несмотря на все прошедшие годы, он не совсем позабыл о том настоящем, данном брату при рождении имени. – С ними и Эмма Дойл. Думаю, Шаожаня особенно тревожило, чтó эта девочка о нем подумает, когда узнает о его поступке, но, судя по всему, в этом отношении все тоже в полном порядке.

– Он влюбился в нее, – отозвался Вэй Лун, весело пожимая плечами. – Не нужно быть сыщиком, чтобы это понять.

Хуберт едва заметно улыбнулся. Кошка Вэй Луна подошла к молодому человеку и стала тереться о его ноги.

– Полагаю, ты прав.

– А тело вы в винный погреб спустили?

Хуберт кивнул. Если его и удивило, что Вэй Лун самостоятельно, безо всяких подсказок, пришел к этому выводу, то он ничем не выдал своего изумления. Потому, наверное, что Хуберт слишком долго уже жил рядом с ним.

– Это хорошо.

– Но остаться там навсегда оно не сможет.

– Разумеется, – согласился Вэй Лун. – Но это я беру на себя. Тебе же придется помочь мне принарядиться и привести себя в порядок перед визитом. И еще я хочу тебя попросить немножечко здесь прибраться и, пожалуй, купить мне на рынке печенья с семенами лотоса. Я сегодня жду гостей около полудня.

Хуберт, заинтригованный, выгнул бровь.

– Гостей? И кто это?

– Очаровательную миссис Эвелин Спенсер и еще более очаровательного мистера Клода Ожье, хотя, должен признать, они о своем визите пока что не знают. Как ты полагаешь, французы любят семена лотоса? Те немногие, с которыми мне приходилось встречаться, отличались весьма своеобразным вкусом.

Хуберт опять улыбнулся. «Это любопытно», – подумал Вэй Лун. Для Хуберта более естественным было бы сейчас чувствовать упадок сил после такой ночи, наполненной напряженными моментами и запредельной силы эмоциями. Он же казался более спокойным и юным, чем был в совсем недавнем прошлом.

«Только правда делает нас свободными», – сказал один человек Вэй Луну когда-то давно в городе Бат. Все свидетельствовало о том, что этой ночью Хуберт нашел свою свободу. Быть может, влюбился не только Шаожань.

– Все будет хорошо, – пообещал он Хуберту. – Сегодня все закончится.

О том, что случилось в Карловых Варах

Часть седьмая

Все считали, что убить семью Елинек приказал Бизоньози, что это его месть за донос Виктора, однако Вэй Лун был убежден, что это не так. На самом деле виновником гибели семьи Елинек и пожара на фабрике «Гран-Панталеоне» стал Себастьян Моран, недовольный тем, что Джеймс Мориарти проявил абсурдную слабость, столь для него нехарактерную, дав Хуберту возможность уйти и оставив тем самым позади себя ниточку, будущую зацепку, в им же разработанном плане взять под контроль всю организованную преступность Европы.

Не соответствовало действительности и то, что родители Хуберта погибли в огне: до начала пожара обоих застрелил Себастьян Моран. В живых он оставил только Джонатана, плакавшего от страха в углу. Наверное, подумал, что на трехлетнего малыша не стоит тратить патроны – его дело в любом случае довершит огонь. Вэй Лун видел, как разочарованный Моран выбегает из охваченного огнем дома с пистолетом в руке. Как только он скрылся из виду, Вэй Лун вошел в дом, хромая и дыша сквозь мокрый носовой платок, и вывел оттуда малыша. А чуть позже ему пришлось собрать все свои силы, чтобы не дать Хуберту (который как нельзя более вовремя вернулся из Праги, чтобы лицом к лицу встретиться с худшим своим кошмаром) броситься в огонь, пришлось терпеть его удары, противостоять его ярости, шептать ему снова и снова: «Ты там не сможешь уже никому и ничем помочь, нам нужно уходить отсюда, и как можно скорее, пока нас не увидели», – и силком утащить его оттуда, в то время как малыш, не переставая, плакал и звал маму.

Вэй Лун, доживший до сорока семи лет, никогда не думал заводить семью и обзаводиться детьми, но неожиданно, пока он спасал Хуберта и малыша из пылающего дома, из огня, в котором догорали долгие годы лжи и предательства, в его сердце родилась уверенность, что этих двух мальчиков он будет оберегать до конца жизни.

О том, что случилось после событий в Карловых Варах

Себастьян Моран ни за что не признается Джеймсу Мориарти в совершенном – в этом Вэй Лун был уверен. Он заставит его поверить, как поверили и все остальные, в то, что гибель семьи Елинек явилась последним актом мести злосчастного Бизоньози. И это давало им некое преимущество, поскольку Себастьян Моран также никогда не признается Джеймсу Мориарти и в том, что, вопреки общему убеждению, Хуберт остался в живых. В том, что того не было в доме, что он его не нашел.

– Главное, чтобы Мориарти продолжал думать, что ты сгинул в горящем доме, – сказал тогда Хуберту мастер Вэй. – Хотя он в тот раз и отпустил тебя, но все же он остается человеком страшным и очень опасным, а со временем станет еще страшнее и опаснее.

Хуберт в знак согласия молча кивнул. Они сидели за накрытым к завтраку столом, но оба едва притронулись к еде. Со дня гибели его родителей прошли месяцы, однако у Хуберта все еще случались дни, когда весь мир казался бесконечно серым и враждебным. Единственное, что было доступно в эти дни Вэй Луну, – оставаться рядом с ним и ждать, когда это пройдет.

– Ты уже слишком большой, чтобы полностью сменить личность, – продолжил он. Он намеревался как можно раньше обсудить с Хубертом этот вопрос, откладывать далее было уже невозможно. – Ты можешь выучить другие языки – это я беру на себя. Научу тебя говорить по-английски и на шанхайском китайском, если захочешь, но полностью избавиться от чешского акцента тебе не удастся. И если ты будешь на виду, если воспользуешься теми деньгами, чтобы вести роскошную жизнь, то он тебя найдет. Он знает тебя в лицо, знает твои корни. Любой джентльмен соответствующего возраста родом из Богемии привлечет его внимание.

– Я не ищу роскошной жизни, – ответил Хуберт, нарушив молчание. – И становиться джентльменом тоже не хочу. Если бы я только мог вернуться домой, к родителям, я бы так и сделал. Я хочу работать вместе с матерью в лавке, научиться чинить разные машины.

Лицо Вэй Луна опечалилось.

– Мой дорогой мальчик, боюсь, что это решительно невозможно.

Тогда их пристанищем был миленький домик из красного кирпича в окрестностях Франкфурта. Дом принадлежал близким друзьям Вэй Луна: и туда, убежав из Карловых Вар, он привез Джонатана и Хуберта. Спустя годы Вэй Лун будет вспоминать о том периоде своей жизни в Германии с чувством горечи и благодарности. Вспоминать первые недели с Хубертом, погруженным в мрачные думы, во тьму, объятую языками пламени, забравшего его дом, когда эта картина все еще стояла перед его глазами, как живая, а также последующие месяцы, когда мальчик стал понемногу приходить в себя, а сам Вэй Лун учился искусству быть родителем для него и Джонатана.

Пока Хуберт и Вэй Лун вели разговор о будущем, сидя за накрытым к завтраку столом в доме из красного кирпича, Джонатан занимался тем, что просовывал свои пухлые пальчики между прутьями птичьей клетки Хуберта. Экзотическая пташка, которую Хуберт когда-то поймал на центральной улице Карловых Вар, подскочила к детским пальчикам, легонько их клюнула, и Джонатан засмеялся. Птичья клетка оказалась одной из тех немногих вещей, которые Хуберт смог вынести из дома, глубокой ночью вернувшись на пожарище. Пламя, к счастью, пощадило задний двор.

Птицам при переезде вовсе не было удобно в тесной переноске, и все же Хуберт, отправляясь в путь, выпустить их не решился. Вэй Луну он сказал, что ни одна из трех птиц не сможет выжить в одиночку, оказавшись на свободе. «В этом они весьма похожи на нас, – с понимающей улыбкой отозвался Вэй Лун, – в одиночку мы справляемся не слишком хорошо». «Тогда нам всем лучше держаться вместе», – ответил разучившийся улыбаться Хуберт. Эти слова решили всё. Так они стали одной семьей.

– Что ж, в таком случае полностью сменить личность сможет, наверное, он, – задумчиво сказал Хуберт, глядя на Джонатана. В последнее время малыш тоже смеялся нечасто, только когда играл с птичками. – Если для меня уже слишком поздно, для него-то время точно еще не упущено. Он сможет стать тем, кем захочет, прожить хорошую жизнь. Мы ведь можем, я думаю, открыть на его имя какое-нибудь дело. Отель, например, – предложил он, и лицо его озарила надежда. – Отель, только очень далеко отсюда, в Шанхае. Так ты сможешь вернуться на родину, а Джонатан получит достойное будущее…

Вэй Лун несколько секунд размышлял.

– Думаю, что это возможно, нужно только будет придумать что-нибудь такое, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания. Мальчонка без родителей, но с приличным состоянием, появившийся вдруг из ниоткуда, в конце концов может пробудить интерес Мориарти… Дай мне время подумать, хорошо? – И он, растрогавшись, улыбнулся Хуберту. – Да, а что будет с тобой? Что будет с твоим будущим?

Хуберт снова перевел взгляд на малыша Джонатана: тот стоял на коленках возле клетки с птицами.

– Со мной все будет хорошо, – пообещал он. – Мне ничего не стоит держаться в тени, воспитывая его… Есть только одна вещь, которую я хочу сделать до того, как мы покинем Европу. – И он опять переключил свое внимание на Вэй Луна, подняв на него решительный взгляд. – Хочу убить Себастьяна Морана.

XLVI

Их троих оставили в комнате Джонатана. Эмма не могла припомнить, чтобы когда-нибудь прежде ей случалось провести здесь больше пяти минут подряд. Несмотря на беспорядок, комната производила приятное впечатление: надежное, спокойное пристанище, купавшееся в лучах утреннего солнца. Все трое лежали на полу, где они разложили одеяло, сняв его с постели. Все трое довольно долго хранили молчание. И все же их молчание не было неловким – этой ночью они уже успели наговориться так, что хватило бы не на один день. Хуберт им все рассказал, посвятив Эмму, Элис и Маргарет в тайны своего прошлого. Даже в самые ужасные. И это признание стало настоящим катарсисом для всех обитателей «дома» на верхнем этаже отеля «Белгравия». И теперь, Эмма это чувствовала, они и вправду друг с другом связаны.

Она чувствовала, как оба ее друга очень медленно, но начинают приходить в себя. Джонатан, казалось, вот-вот уснет: он подложил под голову скомканную одежду и во весь рост вытянулся на одеяле.

«Джонатан Елинек, – думала Эмма, все еще переваривая новую для себя информацию. – Вот как его зовут». История, которую им только что рассказали, – про убийство его родителей, пожар в доме и все то, что за этим последовало, – в немалой степени объясняла непростой характер Джонатана и тот факт, что он всячески избегал чужих людей. Также стало ясно, на каком языке говорил Джонатан с мастером Вэем в тот памятный для нее первый визит к нему домой. Каким-то непостижимым для себя образом она знала, что в тот момент ей приоткрылась правда. Впрочем, ей до сих пор трудно было осознать все то, через что пришлось пройти Джонатану и Хуберту в столь раннем возрасте. «Хуберту было столько же лет, сколько мне сейчас, когда он видел, как горели в пожаре его родители, – ужаснулась она. – И столько, сколько сейчас Шаожаню, когда он расквитался с убийцей за их гибель».

Шаожань лежал посередине, между нею и Джонатаном, уставившись в потолок. Она не удержалась и легонько, кончиками пальцев, коснулась его руки, вытянутой на одеяле. Одно ничего не значащее прикосновение к костяшкам его руки. Шаожань чуть повернул голову и взглянул на нее.

– С тобой все в порядке? – едва слышно проговорил он, разворачивая ладонь, чтобы их пальцы сплелись. – Вернее, с нами? – исправился он.

– С нами – да, все в порядке, – ответила Эмма с несмелой улыбкой на губах, соединяя свои пальцы с пальцами Шаожаня и ласково пожимая его руку. Он тоже ей улыбнулся.

– А знаешь что? – прошептал он ей. – Когда ты только приехала в Шанхай, в самый первый день, ну, когда мы познакомились на парадной лестнице, так я немного испугался, что ты можешь мне понравиться. Я тогда подумал: «Она кажется веселой, и улыбка у нее чудесная, только весь ее вид говорит о том, что, сама того не желая, она способна навлечь на любого чертову уйму проблем».

Эмме подавила смех, чтобы не разбудить Джонатана.

– Элис, полагаю, вполне бы с тобой согласилась в части последнего замечания. – Она почувствовала, что краснеет. – В любом случае спасибо за комплимент моей улыбке.

– Только я ошибся, – продолжил он, став серьезным. – В конце концов получилось так, что это я навлек на твою голову чертову уйму проблем, включая разборки с полицией, это я притащил тебя в номер Спенсеров и заставил потом вылезать из него, цепляясь за ветки дерева…

– Ладно тебе, – перебила Эмма, – что до дерева, так все оказалось не так страшно. А уж что касается твоей встречи с полицией, то здесь тебе ни на секунду не следует думать, что это твоя вина. Эти правила нужно отменять.

– Если бы все было так просто…

– Должен же быть какой-то способ их отменить, – повторила она, – и мы с Джонатаном оба будем на твоей стороне и сделаем все, чтобы это случилось. Если же их так обеспокоило то, что мы целовались… – Она покраснела еще больше, произнеся эти слова вслух, однако договорить фразу было нужно. Речь зашла о чем-то важном. – Ну что ж, как по мне, так пусть привыкают.

Шаожань молча смотрел на Эмму, несколько секунд, не отводя от нее взгляда. Раздумывал, наверное: это она серьезно или нет? Наконец улыбнулся своей ослепительной улыбкой, которую подарил ей и в тот первый день на ступенях парадной лестницы, однако на этот раз сопроводив все это другим взглядом. И она почувствовала, как сильно под этим взглядом забилось ее сердце. Шаожань поднес руку Эммы к губам и коснулся ее.

– И то правда, – проговорил он, щекоча дыханием руку Эммы. – С деревом все оказалось вовсе не плохо.

XLVII

Выяснилось, что французы и в самом деле любят печенье с семенами лотоса. По крайней мере любит Клод Oжье. Он съел уже несколько штук, причем с удивительной неспешностью, особенно если иметь в виду некоторую необычность этого собрания, и запил их чашкой зеленого чая. Однако глаза его цвета меда светились хитростью, а взгляд явно был настороженным, как будто он призывал Вэй Луна разбить лед и произнести первое слово, которое положило бы конец этому ложному ощущению нормальности. Чтобы он в конце-то концов заговорил об убийстве Монтгомери Поула.

Эвелин, напротив, не взяла в рот ни крошки. Нахмурившись, сложив на коленях руки, она не сводила глаз с Вэй Луна, как будто вся эта сцена виделась ей сразу и смешной, и ужасной.

Вэй Лун молчал и неторопливо разглядывал их обоих, отпивая маленькими глоточками чай из своей чашки. На этот раз он должен был с максимальной осторожностью отнестись к людям, сидевшим перед ним, оценить их. Нельзя было повторить ту же ошибку, что была допущена с Монти Даудом. Эвелин Спенсер и Клод Ожье виделись ему очень разными и в то же время очень друг на друга похожими молодыми людьми. Оба были в высшей степени очаровательными, но каждый – на свой лад, и оба производили впечатление людей намного более умных, чем могло показаться на первый взгляд. И несмотря ни на что, ни один из них не казался плохим человеком. Но и хорошими они тоже не были. То есть безусловно хорошими. Они могли оказаться эгоистами, при случае проявить амбициозность или нелояльность, как и большинство людей. Они могли бы даже пойти на чудовищные поступки в минуту отчаяния, опять же как большинство, но Вэй Лун понял, что видит перед собой пару хороших союзников. Тех, у кого гамма оттенков серого их внутренней морали смещена скорее к белому полюсу, чем к черному.

– Мистер Чех сообщил, что вы желаете побеседовать с нами о чем-то важном, – заговорила Эвелин, явным образом одолеваемая тревогой.

– Должен сказать, что хоть я и рискую предстать перед вами обманщиком, однако же я пригласил вас к себе, чтобы попросить о помощи. – В голосе Вэй Луна слышались сердечные, умиротворяющие нотки. Он вполне понимал, что должно было означать для этих двоих пребывание в его доме, вне юрисдикции Международного поселения и, следовательно, вне его защиты, к тому же они толком не знали, чем закончилось происшествие прошлой ночи. Он перешел на французский; этот язык, который он долгое время не практиковал, несколько заржавел, но все же не слишком далеко ушел от английского, однако он подозревал, что так им обоим будет более комфортно. – А еще я хотел вас поблагодарить.

Клод поставил чашку с недопитым чаем на письменный стол, слегка откинулся на спинку стула, демонстративно скрестив ноги беззаботным движением, и криво улыбнулся.

– Позволено ли нам узнать, чем мы заслужили вашу благодарность, месье Вэй?

– Моя благодарность адресована в первую очередь Эвелин, не вам, Клод. Надеюсь, вы простите мне простое обращение к вам обоим по имени… – Клод нетерпеливо повел рукой, показывая, что это совершенно неважно, и предлагая продолжить. Вэй Лун продолжил: – Эвелин, позвольте мне сообщить, что хотя лично меня никогда не посещала идея отделаться от мистера Поула столь радикальным способом, какой избрали вы, однако ни я, ни члены моей семьи не будем сожалеть о том, что этот человек нас покинул.

Эвелин, прищурив глаза, обратила на Вэй Луна недоуменный взгляд.

– Понятия не имею, о чем вы толкуете. Насколько мне известно, мистер Поул покинул Шанхай на рассвете, сдвинув дату своего отъезда. Именно такие сведения сообщил моему супругу за завтраком сотрудник отеля.

– И, разумеется, на вас эти новости произвели самое глубокое впечатление. Полагаю, что вы до сих пор не в полной мере понимаете, как к этому относиться, – продолжал Вэй Лун. – Могу себе представить, какие мысли, должно быть, мелькают в вашей голове в эту минуту: «Жив ли Монтгомери Поул? Быть может, он вернулся в номер настолько пьяным, что не разжигал камин? И все мои усилия так ни к чему и не привели?»

Эвелин Спенсер внезапно побледнела, а Клод Ожье бросил разыгрывать невозмутимость. Расслабленная поза была забыта, спина выпрямилась, и он наклонился вперед. А когда заговорил, голос его прозвучал твердо и угрожающе:

– Лучше бы вам не играть с нами в такие игры. Мне никогда особо не нравились сыщики, и вы здесь – не исключение.

Вэй Лун умиротворяющим жестом поднял руки вверх.

– Я вам уже сказал, что не буду скучать без мистера Поула. Я пригласил вас сюда, чтобы попросить о помощи и взамен предложить свою.

– Это означает, что он все же мертв? – спросила Эвелин.

– Мертвее мертвого, моя дорогая, – ответил Вэй Лун. – Должен признать, что за долгие годы мне не пришлось иметь дело с орудием убийства настолько неожиданным и в такой степени эффективным, как то, которое избрали вы.

Эвелин Спенсер не выказала никакой особой гордости по тому поводу, что она отличилась особой изобретательностью в деле умерщвления человека. Возможно, она даже и не восприняла последних слов Вэй Луна. Стоило ей услышать, что Монтгомери Поул мертв, как она немедленно преобразилась – и в своем поведении, и в выражении лица. Мгновенно сделалась более юной, почти девочкой. Она перехватила взгляд своего друга, и Клод взял ее руку и ободряюще сжал. На лице Эвелин читалось и облегчение, и раскаяние. Вэй Лун испытал к ней что-то близкое к сочувствию.

– Не знаю, поможет ли вам как-нибудь то, что я сейчас сообщу, – мягко обратился он к ней. – Однако сегодня утром я получил телеграмму от моего друга из Лондона, работающего в правительстве, который предоставил мне кое-какие сведения. Я не могу сейчас посвятить вас в подробности, но хочу, чтобы вы знали: тот, кого вы вчера лишили жизни, не был хорошим человеком. В течение жизни он далеко не единожды совершал поступки более чем сомнительные.

В достаточной степени сомнительные, чтобы, приди эта телеграмма на день раньше, Вэй Лун и Хуберт имели бы все возможности в свою очередь шантажировать его, как и намеревались, положив тем самым конец всем его планам.

И все же Вэй Лун вынужден был признать, что и сам он, быть может, тоже не является безусловно хорошим человеком, что он и сам, возможно, играет с той же самой гаммой оттенков серого, что и эти двое, сидящие по другую сторону его письменного стола, поскольку какая-то его часть искренне радовалась тому, что Монти Дауд умер и что все это наконец-то закончилось. Точно так же как что-то в нем обрадовалось известию о смерти Джеймса Мориарти. Останься Монти Дауд в живых, он бы никогда не прекратил быть скрытой угрозой для Хуберта и Джонатана.

– Наверное, мне следовало бы испытать облегчение, узнав, что это был человек презренный, причинивший немало неприятностей и другим людям. – Голос Эвелин звучал теперь мягче и естественнее, как будто она решила больше не притворяться или уже не чувствовала себя столь стесненно в присутствии Вэй Луна. – Однако я убила его не из-за этого. Я убила его потому, что боялась, до смерти боялась, что он разобьет мою жизнь. И что это обо мне говорит?

Вэй Лун печально покачал головой.

– Не знаю, моя дорогая. Что вы – тоже человек, я полагаю.

Эвелин улыбнулась, и это была самая искренняя ее улыбка с того момента, как она здесь оказалась.

– Думаю, что так оно и есть.

Клод, не сводивший глаз со своей подруги, явно растрогался. Наконец он обратил свой взгляд на Вэй Луна.

– Но если он мертв, что же вы сделали с телом?

– Мы поместили его в надежное место – в винный погреб, но желательно убрать его оттуда как можно скорее. По возможности, сегодня.

Клод поднял бровь и вновь изобразил свою фирменную полуулыбку.

– Насколько я понимаю, именно здесь на сцену выходим мы, так?

В свои молодые годы Вэй Лун умел улыбаться не менее соблазнительно, чем Клод, так что он ответил ему той же монетой.

– Именно так, – сказал он. – Кстати, мне довелось слышать, что вы – большой поклонник искусства, причем в самых разных его проявлениях.

Если Клод и удивился внезапной смене темы, он ничем этого не выдал.

– Лучше сказать, что я – большой поклонник красоты во всех ее проявлениях.

– К тому же, насколько мне известно, вы приобрели очень милый особняк во Французской концессии, на улице Сяфэй, – продолжил Вэй Лун. – Замечательная улица, очень красивая, мне очень приятно иметь такое соседство.

– Совершенно верно. Дом я купил всего две недели назад…

– Прекрасно, – ответил Вэй Лун. – В таком случае никого, я полагаю, не удивит, что вы приобрели в качестве элемента интерьера статую, не так ли?

Лица Эвелин и Клода разом осветились – они все поняли. Вэй Лун в них не ошибся: это были два очень умных молодых человека.

– Я заказал большой ящик с логотипом одной из самых известных художественных галерей Франции, – сказал он. – Не пройдет и нескольких минут, как он уже прибудет в отель «Белгравия». На данный момент ящик заполнен мешками с рисом, эквивалентными по весу взрослому человеку среднего роста. Но когда сегодня вечером этот ящик вновь покинет отель, содержимое его будет уже другим, хотя вес останется прежним. – Вэй Лун перевел взгляд на Клода. – Со своим новым содержимым ящик на двуколке отправится во Французскую концессию, а оказавшись там, сделает небольшой крюк и, прежде чем прибыть к вашему дому, заедет с визитом на «Литейное производство Ожье».

Семье Клода принадлежал литейный завод на территории Французской концессии, который производил металлические детали для судов. Сделав сегодня утром это открытие, Вэй Лун расхохотался. Более удачного совпадения нельзя было бы и придумать.

– Завод сегодня закрыт, – сказал Клод. – Воскресенье.

– Именно поэтому вы сможете избегнуть нескромных взглядов, когда будете избавляться от трупа.

– Не уверен, что я сумею управиться с печью, – в смущении сказал он.

– Неужели вы думаете, что мы оставим вас одного? Вас будет сопровождать Хуберт Чех. У него есть опыт обращения с механизмами. Кроме того, его отец работал на стекольной фабрике, так что ему известно, как управляться с промышленной печью.

– Почему вы это делаете? – спросил Клод. – Почему вы нам помогаете? Ведь предполагается, что этот человек был вашим боссом и отцом этого мальчика, Джонатана… Почему вы настроены против него?

– Я рассчитываю на то, что наша дружба будет долгой и плодотворной, дорогой Клод, – ответил Вэй Лун. – Когда Спенсеры покинут Шанхай, без колебаний заходите ко мне, если почувствуете себя одиноким во Французской концессии. Я обязательно вновь куплю печенье с семенами лотоса. К тому же я более чем уверен, что Хуберт также всегда будет готов нанести вам визит в вашем новом доме, который, я надеюсь, вскоре будет украшен истинными произведениями искусства. И спустя какое-то время, когда мы научимся вам доверять и вы начнете становиться частью нашей семьи, мы ответим на ваш вопрос.

Клод усмехнулся.

– Что ж, полагаю, это вполне справедливо.

Удовлетворившись этим ответом, Вэй Лун перевел взгляд на девушку.

– Я слышал, что вскоре вы возвращаетесь в Соединенные Штаты. От всего сердца желаю вам, Эвелин, самой счастливой жизни с вашим супругом.

Эвелин Спенсер кивнула и улыбнулась, вспомнив, должно быть, Джейкоба.

– Я приложу все усилия к тому, чтобы так и было, – ответила она наконец. – И бессонными ночами буду думать о том, что вы сказали мне по поводу телеграммы от вашего лондонского друга.

Вэй Лун снова обвел взглядом двух молодых людей, сидевших напротив него, и в его сердце вдруг родилась симпатия к ним. Они ему нравились. Нравились, несмотря ни на что. Он всегда испытывал слабость к сломанным вещам. Всегда старался помочь их починить. Потому, быть может, что когда-то и сам был таким же. А потом снова взял блюдо, на котором лежало печенье с семенами лотоса, и протянул его Эвелин.

– Съешьте, дорогая, хотя бы одно. Не можете же вы уехать из Китая, не попробовав семян лотоса.

XLVIII

Когда Клод, Хуберт и Элис вошли в дом, он показался им странным. Как будто стены понимали, чтó они совершили, будто они откуда-то узнали, что эти трое только что сожгли в промышленной печи тело человека. Элис была вынуждена привыкать к дому несколько секунд, чтобы почувствовать себя в нем относительно комфортно, перестать ощущать себя судимой всем, что ее окружало.

И тем не менее дом, приобретенный Клодом Ожье в зоне Французской концессии, был просто великолепен. Не далее как вчера вечером – Элис до сих пор не верилось, что это произошло всего-навсего вчерашним вечером, – они с Эвелин пили на этой улице чай, усевшись в тени банановых деревьев. Клод вошел первым и пригласил их последовать своему примеру еле заметным жестом, как будто Хуберт и Элис обладали неоспоримым правом войти в этот особняк без соблюдения излишних формальностей. Словно то, что они только что совершили втроем, отменило все внешние условности, которые уже не имели между ними никакого смысла. Клод все еще был бледен и слегка дрожал. Когда Хуберт привел в действие плавильную печь, внутри которой находился ящик из художественной галереи, а в нем – тело Монти Дауда, Клод выглядел так, будто еще чуть-чуть – и он лишится чувств.

Было же время, вспомнила вдруг Элис, и не очень далекое, когда они с Эммой, прогуливаясь по рынку, шутливо болтали о Клоде Ожье. Эмма тогда предложила ей способ с ним познакомиться: «Тебе бы подстеречь его в отеле, в каком-нибудь узком коридорчике, и уронить что-нибудь на пол: вот пусть и поможет тебе эту штуковину поднять!» И вот она находится не где-нибудь, а в великолепном особняке этого джентльмена, и сегодня вечером она побывала на одном из промышленных предприятий семейства Ожье и, стоя рядом с ним, смотрела, как огонь пожирает труп. Разумеется, предугадать такое развитие событий было почти невозможно.

Хуберт обратил на нее удивленный взгляд, и Элис поняла, что, сама того не ведая, улыбалась своим мыслям.

– Прошу меня извинить, – шепнула она ему, чувствуя, как накопленные переживания вот-вот прорвутся нервным хохотом. Она попыталась сдержаться: внезапный хохот в данных обстоятельствах никак не мог считаться уместным. – Наверное, меня безмерно радует, что все прошло как по маслу.

Хуберта, очевидно, не смутила ее улыбка в имеющихся обстоятельствах – скорее наоборот. Он ответил ей теплым, сочувственным взглядом, но прежде, чем успел хоть что-то сказать, к ним обоим обратился Клод Ожье:

– Хотите чего-нибудь выпить? Правда, могу предложить только по стакану воды – ничего другого сейчас в доме нет.

Дом оставался полупустым, необитаемым, в огромной гостиной тут и там беспорядочно стояли предметы мебели, укрытые простынями. Среди этого пространства Клод выглядел не менее растерянным, чем его гости.

– Большое спасибо, но мне ничего не нужно, – прозвучал ответ Элис.

– Мне тоже, – эхом отозвался Хуберт. – А вот тебе, наверное, не помешает на что-нибудь прилечь и немного отдохнуть.

Клод нервно усмехнулся.

– Определенно, это пошло бы мне на пользу, – сказал он. – Как и что-нибудь крепкое вовнутрь, но, чтобы все это получить, мне, боюсь, придется вернуться в отель и закрыться в номере. Сейчас я не чувствую себя в настроении отправиться в паб или в какой-нибудь ночной клуб. А если начистоту, то думаю, что не буду пребывать в подходящем настроении еще довольно… – И растерянно поглядел вокруг себя, будто потеряв нить разговора. После чего, явно смутившись, вновь остановил на них свой взгляд. – Прошу меня извинить: даю слово, я далеко не всегда веду себя подобным образом.

Хуберт сочувственно ему улыбнулся.

– То, что мы сделали сегодня и что случилось вчера… – Он как будто подбирал нужные слова. – Совершенно нормально, что это так сильно на тебя подействовало. Ничего плохого в этом нет. Это говорит только о том, что до сих пор твоя жизнь была безмятежной.

Клод довольно долго молчал, не сводя глаз с Хуберта и Элис, прежде чем решился что-то сказать. А когда заговорил, то выглядел уже более спокойным.

– Вы не обидитесь, если я не пойду с вами в отель? – спросил он. – Мне бы хотелось какое-то время побыть одному. Я далеко не уверен, что у меня есть желание прямо сейчас увидеться с Джейкобом или Эвелин. У меня такое чувство, что стоит Джейкобу взглянуть мне в глаза, как он тотчас же догадается обо всем, что случилось.

– Будем ждать тебя в отеле, приходи, когда сможешь, – постаралась подбодрить его Элис. – Поднимайся к нам на последний этаж за моральной поддержкой, если она понадобится. Можем вместе поужинать.

Итак, Хуберт и Элис распрощались с Клодом Ожье и отправились пешком в сторону Нанкин-роуд. Стоял превосходный вечер, чего Элис до этой минуты просто не замечала, с самой подходящей для пешей прогулки температурой. По обеим сторонам широкого проспекта, отделявшего Французскую концессию от Международной, под легким ветерком трепетали кроны деревьев. Пахло весной, и этот запах возвещал о начале чего-то нового. Хуберт молча шагал рядом с Элис. И в его походке, и в выражении его лица было что-то такое, что приносило Элис умиротворение. Такой тихий. Возможно, чувствует облегчение. Совершенно спокойный.

– Спасибо тебе, что вызвалась с нами пойти. Ты очень нам помогла, – сказал он по пути в отель. – И еще спасибо за все, что вы с сестрами сделали для нас вчера. Я бы ни за что не справился со всем этим один, если бы Маргарет не взяла в свои руки бразды правления. В ту секунду, когда я увидел Джонатана с ножом в руках, а потом – мертвое тело на кровати, мой мозг просто отключился. Я был в такой прострации, что…

Он не договорил, и фраза повисла в воздухе, поплыв по теплым волнам бриза, под которым трепетали листья банановых деревьев.

– Пустяки, не за что, – ответила Элис, не зная, что еще можно на это сказать, хотя сказать ей хотелось очень многое. Когда Хуберт так поступал, когда он открывал свое сердце и позволял в него заглянуть, ей редко удавалось оставаться равнодушной.

Хуберт тихо рассмеялся.

– Пустяки? Это больше, чем можно было бы ожидать от кого угодно в любой ситуации. Я даже не знаю, как мне расплатиться за это, как вас отблагодарить.

Элис вовсе не хотелось, чтобы Хуберт как-то с ними за это расплачивался. Она всего лишь хотела, чтобы он продолжал улыбаться, чтобы улыбался все чаще и прекратил постоянно от нее бегать. Однако ничего подобного она не сказала.

– А правду говорят, что летом старики и дети разводят на пляже костры и пекут на огне раков? – спросила она вместо этого. – Что они устраивают праздник и зовут на него рыбаков, когда те под вечер возвращаются на берег?

Хуберт в некотором замешательстве повернулся к ней.

– Да, думаю, так и есть. Такое довольно часто бывает.

– Хочу как-нибудь туда сходить, – сказала Элис. – Ты бы не отказался пойти со мной? Это было бы отличным способом со мной расплатиться.

Бледные щеки Хуберта вспыхнули в сумерках ярким румянцем.

– Мне бы очень хотелось пойти с тобой, – отозвался он. – Честно говоря, я был бы просто счастлив.

Элис наконец остановилась и с улыбкой взглянула на него. Хуберт поперхнулся и отвел взгляд, опустив глаза в землю. Элис уже привыкла к тому, что Хуберт избегает ее взгляда, однако на этот раз все было совсем не так, как прежде. Теперь это было уже не то нелюдимое и мучительное действие человека, который знает, что за душой у него слишком много такого, что необходимо скрывать. Когда же Хуберт поднял голову и его зеленые глаза встретились с ее глазами, Элис не смогла сдержаться. Она сделала шаг к нему и, встав на цыпочки, поцеловала его в щеку.

А потом, набравшись храбрости, поцеловала еще раз. Теперь уже ближе к губам, почти их коснувшись. И вот уже дыхание Хуберта смешалось с ее дыханием. Элис несколько мгновений помедлила возле его щеки, дав Хуберту возможность чуть-чуть повернуть лицо – на считаные миллиметры, отделявшие его губы от ее. И Хуберт этим шансом воспользовался. Положил руки ей на талию, притянул ее к себе и поцеловал. Поцеловал так, как будто ни о чем другом и не думал с той первой секунды, когда они друг друга увидели. На что Элис ответила своим поцелуем, ощущая, как кружится голова от нахлынувших на нее чувств, и ища рукой его шею. Она ласково провела по его мягкой коже, нащупав биение его пульса, стучавшего в унисон с ее собственным. Потом провела пальцами дорожку к его волосам, а оттуда – к подбородку. Хуберт наконец отстранился от ее губ, тяжело дыша и не открывая глаз, и Элис запечатлела еще пару поцелуев на другой его щеке. Сначала возле уголка рта, а потом – дальше от него, как будто в обратном порядке повторяя первые два поцелуя.

– Я так боялся, что когда ты узнаешь меня ближе, узнаешь обо всем, что я натворил, то в ужасе отвернешься от меня и убежишь, – прошептал он так тихо, что, если бы они не стояли так близко друг к другу, расслышать этих слов она бы не смогла.

– Я все еще здесь, – сообщила ему Элис и, улыбаясь, прижалась своим лбом к его лбу. Вокруг них все так же бурлила Нанкин-роуд. Элис даже не поняла, как они успели на ней оказаться. – И намереваюсь остаться здесь очень надолго.

XLIX

Это была первая ночь, когда Клод Ожье и Эвелин Спенсер решили сбежать из-под неусыпного родительского надзора и выбраться на свободу, в Париж, опьяненные волей, своим мятежом и какими-то странными флюидами, летавшими между ними. Тем чувством, которое было слишком смятенным, чтобы можно было назвать его дружбой. Они чувствовали себя настолько счастливыми, что, переходя улицу Бонапарта возле церкви Сен-Сюльпис, едва ли обратили внимание на молодого человека, их ровесника, настолько погруженного в свои думы, что он с ними чуть было не столкнулся.

– Прошу прощения, – тихим голосом юноша принес свои извинения Эвелин, столкновения с которой ему удалось все же в последний момент избежать, выразившись на таком ходульном французском, что Клод немедленно заподозрил, что парень – иностранец, вряд ли способный сказать по-французски что-то кроме нескольких заученных наизусть фраз.

– Пустяки, – ответила ему Эвелин. – Сам-то ты в порядке?

Юноша пробормотал еще какие-то слова, так же едва слышно, избегая встречаться глазами с Клодом и его подругой, и быстро пошел прочь. Клод и Эвелин обменялись недоуменными взглядами, после чего улыбнулись друг другу, пожали плечами и, рассмеявшись, побежали к набережной Сены. Они вместе – и это было единственное, что их в тот момент интересовало, так что темноволосый юноша-иностранец с его бледностью и угрюмым видом оказался слишком далек от тех заманчивых впечатлений, которые обещала им эта ночь.

На следующее утро, когда оба уже сидели за изящно сервированным столом, накрытым для завтрака в особняке Ожье, мать Клода, просматривая последние новости в газете, пришла в ужас и объявила во всеуслышание, что некто Себастьян Моран, молодой англичанин, был хладнокровно убит прошлой ночью в одной из самых роскошных и знаменитых опиумных кальянных города Парижа, однако Клод в тот момент был гораздо более озабочен тем, как бы ему не заснуть прямо за столом, чем склонен слушать, о чем хотела поведать ему мать.

– Ни одному джентльмену с претензией на уважение к себе не следует употреблять подобные вещества, – выражала свои мысли по данному поводу мать. – Пусть это послужит тебе уроком, сынок. Сколько бы усилий ни тратили владельцы этих заведений, украшая свои притоны роскошным декором, какими бы красавицами ни казались работающие там девицы, опий непременно размягчит и твой мозг, и твое тело. Здесь пишут, что этот Себастьян Моран находился под столь сильным воздействием наркотика, что даже не был способен оказать сопротивление. Его нашли с куском стекла в шее. – И тут мать Клода, продолжая пробегать глазами заметку, вскрикнула. – Боже праведный, это был осколок богемского стекла. Какое расточительство – это же великолепное, немалой цены стекло!

С другой стороны огромного стола Клод и Эвелин, услышав последнее замечание, обменялись насмешливыми взглядами. Спустя десять лет, когда Клод и Эвелин пришлось вновь встретиться лицом к лицу с бледнолицым и темноволосым молодым человеком, который чуть было не налетел на них на улице Бонапарта, единственное, что смог бы припомнить о том случае Клод, была красота и свежесть Эвелин в то далекое утро после бессонной ночи.

Эпилог

Шанхай, июнь 1895 года

У Джонатана Поула давно вошло в привычку испытывать страх по самым разным поводам. В детстве, пока он рос в безопасности, под защитой узких коридоров последнего этажа отеля «Белгравия», где стены с самого пола до потолка были покрыты книжными стеллажами, время от времени ему приходила в голову мысль, что он никогда не сможет преодолеть свои страхи и на всю жизнь останется здесь, в укрытии, ожидая, пока его брат, мастер Вэй или Шаожань выведут его на прогулку во внешний мир. И даже тогда, рядом с ними, он не мог выносить пребывание во внешнем мире более часа, в крайнем случае двух. Стоило ему задержаться на улице сверх этого времени, как голова начинала кружиться, а колени подгибались.

Именно по этой причине каждый раз, когда он мог преодолеть себя, когда его страхи отступали или же ему удавалось их побороть, причем самому, в одиночку, Джонатан в душе ликовал и праздновал победу. Самой блистательной из такого рода побед, одержанных им за последний год – со дня гибели человека, вместе с которым он носил одну и ту же фамилию, хотя Джонатан оставался к ней полностью равнодушен, а тот ее жаждал, – была, несомненно, та, которую он только что совершил.

Джонатан один, совсем один, поехал не куда-нибудь, а в Наньтун, один из ближайших к Шанхаю городков в дельте реки Янцзы, чтобы встретиться с поставщиками отеля. Обычно такими делами занимался Хуберт, но на этот раз Джонатан настоял, что поедет он сам.

– Элис на седьмом месяце, – сказал он брату. – Тебе нельзя уезжать из города на несколько дней, с ночевкой, когда твоя жена на таком сроке. А что, если роды будут преждевременные?

– Хорошо, но возьми с собой по крайней мере Шаожаня или Эмму, – предложил Хуберт.

Однако Джонатан только упрямо мотал головой.

– Я и сам справлюсь, – твердил он старшему брату. – Правда, я смогу.

И он смог. Его чуть было не захлестнула паника, когда экипаж выехал за пределы Шанхая, а все, кого он знал, остались далеко позади, но ему удалось с этим справиться. Ведь город Наньтун расположен совсем близко. И все же он представлялся Джонатану совсем другим, очень далеким миром.

Джонатан вернулся через четыре ночи – с новым контрактом, подписанным поставщиками, чувствуя себя победителем, одолевшим страшное чудовище. Он сделал это, он показал, что может в одиночку выходить во внешний мир.

Сияя от счастья, он попросил извозчика высадить его возле дома мастера Вэя: в отель «Белгравия» он отправится позже. Ему захотелось вначале узнать о здоровье учителя, и только после этого можно будет позволить себе самому отпраздновать свою маленькую победу. Мастер Вэй, к несказанному удивлению Джонатана, оказался не один: в доме был Клод Ожье, оба они пили чай. Присутствие Клода не удивляло его само по себе, поскольку месье частенько сюда захаживал. Самым же удивительным, чуть ли не граничащим с чудом, было то, что учитель выглядел существенно более окрепшим по сравнению с последними неделями, когда выпадали и такие дни, в которые подняться с постели стоило ему немалых трудов.

– С возвращением, Джонатан, – с любезной улыбкой на лице поздоровался Клод.

– Подойди ко мне, малыш, – проговорил мастер Вэй.

Джонатану было почти семнадцать, и он давно уже перестал быть малышом, однако Вэй Лун с трудом расставался со старыми привычками. Джонатан улыбнулся и опустился на колени возле зеленого кресла. Мастер Вэй чуть подрагивающей рукой провел по его волосам.

– Все прошло хорошо?

– Думаю, да, – ответил Джонатан. – В общем, они подписали почти все, что я им привез, вот только не удалось достичь соглашения по поводу новой цены на дрова и уголь, так что пришлось оставить прошлогодние расценки. Хуберт говорил, что это не очень-то и важно, но мне все же хотелось бы добиться и этого…

Мастера Вэя, по всей видимости, совсем не интересовали цены на топливо, но он блестящими глазами пристально рассматривал Джонатана.

– Я горжусь тобой, – сказал он по-чешски. – Сынок, я очень горжусь тобой.

После этих слов всю дорогу от дома мастера Вэя до отеля «Белгравия» на лице Джонатана цвела, не померкнув ни на секунду, широкая улыбка.

Войдя в отель, он сразу же увидел в холле разговаривающих Маргарет и Элис. Каждую он поприветствовал нежным объятием, а потом осторожно положил руку на заметно выступающий живот Элис.

– Твой племянник уже ждет не дождется, когда сможет выйти и с нами со всеми познакомиться, – сказала она. – Думаю, Хуберт наверху, – сообщила она, – в «доме». Он будет очень рад тебя видеть – мы ведь до завтра тебя не ждали.

И Джонатан быстро пробежал сначала по лестнице, соединявшей четыре этажа здания, а потом, перепрыгивая через ступеньку, помчался по другой – узкой винтовой лестнице, ведущей «домой». Хуберта он застал на деревянной площадке, перед верхней ступенькой, будто тот собирался спускаться вниз. Увидев брата, Джонатан внезапно ощутил огромное облегчение.

– Но… Джонатан! – воскликнул Хуберт, немало удивленный его неожиданным возвращением. – А я думал, что… Неважно, иди сюда.

Джонатан бросился в объятия старшего брата. Вот теперь – да, теперь он уж точно дома. У него получилось!

– Я немного раньше закончил с делами и велел извозчику ехать домой. Наньтун – город довольно красивый, как ты мне и говорил, но все же…

Хуберт тихо засмеялся, уткнувшись в волосы Джонатана.

– Мы вместе съездим туда в следующем году – без всякой спешки, – сказал он, отпуская брата. – Мы с тобой вдвоем, если захочешь, или снова ты один. Как тебе больше понравится.

Джонатан, улыбаясь, кивнул. Он всегда страшно завидовал тем, кто наслаждается дальними странствиями. Он всегда хотел быть одним из таких путешественников, беззаботным и отважным. Только никто ему не рассказывал, что самое лучшее в любом путешествии – это наконец вернуться домой. Идея о том, чтобы собраться сегодня же вечером всей семьей за ужином, в их кухне, показалась ему первоклассным планом. Гораздо более привлекательным для него, чем любой пейзаж, достопримечательность или приключение, которые могло бы ему предложить любое новое место, где он никогда прежде не бывал.

– А Эмма и Шаожань здесь? – задал он вопрос брату.

– Да, думаю, что здесь. – И он ласково пожал плечо Джонатана. – Мне теперь нужно спуститься в отель, есть там одна проблема, увидимся чуть позже, ладно?

Джонатан простился с Хубертом и прошел в «дом». И почти сразу же увидел друзей в любимом своем уголке: в креслах возле окна, за которым находилось гнездо совы. Оба они, голова к голове, чрезвычайно серьезные, что-то сосредоточенно разглядывали в блокноте у Эммы в руках.

– Джонатан! – радостно воскликнула девушка, заметив его. – Ты уже здесь?! Как все прошло?

Шаожань поднялся и крепко обнял Джонатана. А потом очень громко, для смеха, расцеловал его в обе щеки.

– Ладно тебе, хватит уже! – смеясь, попросил Джонатан.

– Нет, не хватит, – ответил Шаожань. – Я по тебе так соскучился! Ты оставил меня с Эммой одного, и я уж стал думать, что схожу с ума.

– Мы тут с Шаожанем совершили открытие: когда тебя с нами нет, то мы с ним целыми днями соревнуемся, – ответила она и обняла Джонатана за плечи, когда тот опустился на пол возле ее кресла. – Пытаемся выяснить, кто из нас двоих самый умный.

– Да вы тем же самым занимаетесь и при мне, – сообщил им Джонатан. – Практически все время, без остановки.

Эмма рассмеялась, Джонатан указал на блокнот в ее руках.

– Это то, о чем я подумал? – спросил он ее. – Сработало наше объявление в местной газете?

– Еще как сработало! – весело кивнула Эмма. – У нас появились заказы внутри и вне Поселения. – Она стала перелистывать страницы. – Три проблемы, требующие расследования: владелица ночного клуба была обворована, осталась без своих драгоценностей, одна из служанок в особняке Бадоеров утверждает, что видела привидение, а за пределами Поселения, в городе, новобрачная получила таинственный конверт, внутри которого было нечто похожее на шифр.

– Ну и ну… – Джонатан был впечатлен.

– В общем, все горят желанием заключить договор оказания услуг с новой командой «Детективов-консультантов с Нанкин-роуд», – вставил свое слово улыбающийся до ушей Шаожань. – Теперь нас ждет чертова уйма работы.

Джонатан откинулся спиной на кресло, чрезвычайно довольный тем, что поданное ими объявление не осталось безответным. Идея целиком и полностью принадлежала Эмме. Она заявила, что пришла пора сделать следующий шаг и этот шаг – «Детективы-консультанты». Название, нагруженное обещаниями и приключениями, звучало здорово.

Он широко улыбнулся друзьям.

– Идет! Когда начинаем?

Благодарности

Шерлок Холмс продолжает жить вопреки тому, что эта история начинается с утверждения об обратном. Он продолжает жить в нашем воображении.

Артур Конан Дойл создал его образ в 1887 году, и с тех пор самые разные люди искусства, коих было немало, вкладывали по крупице в эту легенду. Так что эти страницы, предназначенные для слов благодарности, просто не могли не начать заполняться с упоминания того, кто был создателем этого персонажа, а также всех тех, кто внес свою лепту в интерпретацию легенды о великом детективе: начиная с мультсериала Хаяо Миядзаки и Кёсуке Микурия, не забывая «Бэйзила» Диснея и завершая сериалом Моффата и Гэтисса производства Би-би-си. Перечислить всех этих людей поименно совершенно невозможно.

Моя благодарность Пабло К. Рейна за то, что он поверил в эту историю еще до того, как она была написана; а также Ирине К. Салаберт из издательства «Ноктурна» за проявленный энтузиазм и внимательное к ней отношение. Приношу свою благодарность и всем остальным членам команды «Ноктурны», в особенности Пауле Гонсалес и Лоренсо Гарридо, а также Инме Мойя – за невероятные иллюстрации. Надеюсь поработать с вами и в будущем, для меня это – истинное наслаждение.

Моя благодарность Татьяне Марко, соучредителю «Горсе & Фрейм» (без сомнения, лучшего детективного агентства), одной из первых читательниц этой истории. Огромное спасибо также Виктории Алварес за то, что она окрестила отель «Белгравией», дав ему самое лучшее название, которого мог бы пожелать для себя любой отель. Спасибо Майрене Руис за то, что она вытерпела целую серию голосовых сообщений, насыщенных экзистенциальными сомнениями автора относительно этого проекта, и за ее советы, которые оказались выше всяких похвал.

Бесконечная благодарность моим «нулевым» читателям – Лауре, Елене, Исабель и Сусане, – они прочли разные версии романа и помогли мне отшлифовать этот текст, доведя его до нынешнего состояния.

Благодарю и свою подругу Ирене, которую я попросила сделать для меня описание вечернего платья конца XIX века в одном-двух абзацах, а получила от нее целое досье на несколько страниц с бесчисленными ссылками. Приношу свою благодарность и всем остальным моим единомышленникам, а также всем моим друзьям, родителям, семье и коллегам по работе, оказывавшим мне, пока я писала эту книгу, всемерную поддержку.

Наконец, спасибо тебе, решившему дать этой истории шанс быть прочитанной.

Рекомендуем книги по теме

Щепотка магии

Мишель Харрисон

Кодекс Арафской дуэли

Денис Миллер

Девочка в деревянных доспехах

Конрад Мейсон

Марк и Эзра 2.0

Рагим Джафаров

Сноски

1

Шанхайское международное поселение (или сетлмент) – территория Шанхая, находившаяся под международным управлением с 1842 по 1943 год.

Content

Сильвия Алиага
Сыщики с Нанкин-роуд

Действующие лица

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски