Николас Спаркс

Страна грез

Nicholas Sparks

Dreamland

© Willow Holdings, Inc., 2022

Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Часть первая. Колби

1

Разрешите представиться: меня зовут Колби Миллз, мне 25 лет, и сейчас – в великолепный субботний день середины мая – я сижу в шезлонге на пляже Сент-Пит-Бич, штат Флорида. Рядом стоящий холодильник заполнен пивом и водой, температура воздуха почти идеальная, а небольшой ветерок отгоняет комаров. Сзади меня располагается отель «Дон Сезар» – величественный, как Тадж-Махал в розовом варианте. Где-то в зоне бассейна звучит музыка.

Очень неплохое исполнение, если бы только музыкант иногда не сбивался. Впрочем, кто бы критиковал! Я пару раз наведывался туда и успел заметить, что отдыхающие усердно поглощают коктейли, а под этот процесс подходит практически любая музыка.

Я, кстати, неместный. И до приезда сюда никогда не слышал о Сент-Пит-Бич, а на вопрос о том, что это за местечко, отвечал: «Пляжный городок – через пролив от Тампы, недалеко от Сент-Питерсберга и Клируотера, на Западном побережье Флориды». Никто из моих земляков не знает, где это. Для большинства Флорида ассоциируется со знаменитым парком развлечений в Орландо, женщинами в бикини на пляжах в Майами и множеством других малопонятных мест. Честно говоря, и для меня раньше Флорида была просто штатом странной формы, расположенным на Восточном побережье США.

Главная достопримечательность города Сент-Пит-Бич – великолепный пляж с белым песком, самый красивый из всех, что я когда-либо видел. На берегу расположены гостиницы и мотели на любой вкус и кошелек, но большинство районов города в основном подходят для среднего класса: их населяют пенсионеры и синие воротнички, а также семьи, предпочитающие недорогой отдых. Здесь есть и привычные рестораны быстрого питания, и торговые центры, и тренажерные залы, и магазины, торгующие дешевыми пляжными вещами. И все же, несмотря на привычные атрибуты современной жизни, город несет на себе печать уходящего прошлого.

Должен признаться, мне здесь нравится. Моя работа скорее напоминает отпуск. По контракту я должен выступать в прибрежном баре «Бобби Ти» четыре раза в неделю. Эти несколько часов оставляют мне много времени для пробежек по пляжу, сидения на солнышке и другого ничегонеделания. К такой жизни легко привыкнуть. Публика в «Бобби Ти» дружелюбная, выпивка – отличная, как, впрочем, и в отеле «Дон Сезар». А что может быть лучше, чем выступать перед благодарной аудиторией! Особенно если учесть, что я приехал из другого штата, да и не музыкант вовсе. Выступать я давно перестал и за последние семь лет играл лишь время от времени для друзей и знакомых, которые устраивали вечеринки. Я считаю музыку своим хобби. Для меня нет ничего более приятного, чем провести день, играя или сочиняя песни, даже если у меня на это не так много времени в обычной жизни.

Преинтересная история случилась со мной здесь. Первые несколько концертов прошли для типичных, как мне казалось, посетителей «Бобби Ти». В полупустом зале сидели те, кто пришел насладиться закатом, коктейлями и разговорами на фоне ненавязчивой музыки. Начиная с третьего выступления, бар был полон, и появились знакомые лица. На четвертый вечер не только все столики были заняты, но несколько человек были готовы стоять, чтобы послушать мою игру. Почти никто не смотрел на закат, и я начал получать заявки на исполнение моих собственных мелодий. Просьбы повторить такие хиты пляжной классики, как «Summer of ’69», «American Pie» и «Brown Eyed Girl», вполне обычны. Но играть музыку моего сочинения!.. А вчера вечером, несмотря на дополнительные стулья, бар не вместил всех желающих. И для тех, кто слушал прямо на пляже, специально вытащили колонки. Вначале я подумал, что все это типично для пятничного вечера, однако наш менеджер Рэй удивил меня, заявив, что такую толпу он видит впервые за всю историю бара.

Любой бы почувствовал себя воодушевленным в такой ситуации. Хотя бы чуть-чуть. И я не исключение. Но я не зазнавался. В конце концов, выступление перед подвыпившими гостями в пляжном баре, где на закате действуют специальные скидки на выпивку, – далеко не то же самое, что собирать стадионы по стране. Признаюсь, много лет назад я мечтал о том, чтобы стать «музыкальным открытием». Увы, постепенно мечты растаяли, столкнувшись с обескураживающей действительностью. Сегодня я – реалист, который понимает, что наши желания и достигаемые результаты могут очень серьезно не совпадать. Кроме того, через десять дней мне придется вернуться домой, к прежней жизни.

Постарайтесь понять. Моя повседневная жизнь не так уж и плоха. Я неплохо справляюсь со своей работой, несмотря на то, что она отнимает много времени и сил. Я никогда не был за границей, никогда не летал на самолете, не слежу за новостями – мне безумно надоели все эти говорящие головы. Если вы станете рассказывать о том, что происходит в нашей стране или в мире, или попытаетесь втянуть меня в какую-то политическую дискуссию, я сделаю вид, что мне интересно, не более того. Возможно, моя позиция заденет кого-то, но я не хожу на выборы, а фамилию губернатора знаю только потому, что однажды играл в баре «У Купера», в округе Картерет, недалеко от побережья Северной Каролины, примерно в часе езды от дома.

Как-то так…

Я живу в Вашингтоне, небольшом городке, расположенном на берегу реки Памлико в восточной части Северной Каролины. Многие называют его Маленьким или Настоящим Вашингтоном, чтобы не путать мой родной город со столицей США. Как будто кто-то может их спутать! Мой Вашингтон и Вашингтон, округ Колумбия, отличаются друг от друга настолько, насколько это вообще возможно. Наша столица – это большой город и центр власти, а мой городок – маленький и провинциальный, с супермаркетом под названием «Пигли-Виггли». Население – менее десяти тысяч человек. Еще подростком я часто задавался вопросом, зачем вообще кому-то здесь жить, а большую часть жизни мечтал поскорее сбежать отсюда. Теперь я пришел к выводу, что есть места и похуже. По крайней мере в моем Вашингтоне всегда все спокойно, и люди у нас добрые и отзывчивые. Такие машут из палисадников своих домов проезжающим мимо автомобилям.

Вдоль реки протянулась красивая набережная с неплохими ресторанами, а для любителей искусства в городе есть театр «Тернэдж», где одни местные жители могут посмотреть спектакли в исполнении других местных жителей. Здесь есть все, что нужно для жизни: школы, магазин «Уолмарт» и рестораны быстрого питания, а погода чаще всего радует. Снег выпадает пару раз за зиму и не каждый год, а температура летом гораздо более умеренная, чем в соседних штатах Южная Каролина или Джорджия. Парусные прогулки по реке – популярное развлечение горожан. Я и сам порой под настроение бросаю доску в машину и спустя пять минут – уже на пляже, ловлю волну. Гринвилл – небольшой современный город со студенческими командами, многочисленными кинотеатрами и ресторанами – находится от нас в двадцати пяти минутах неспешной езды по шоссе.

Иными словами, мне мой город нравится. Мысли о том, что я упускаю что-то лучшее или большее, как правило, не приходят мне в голову. Я принимаю жизнь как она есть и стараюсь ничего не ждать и ни о чем не сожалеть. Неоригинально? Ну и ладно.

Таким уж я вырос. Вместе с мамой и сестрой мы жили в небольшом доме недалеко от набережной. Я никогда не знал своего отца. Моя сестра Пейдж старше меня на шесть лет, а воспоминания о маме с течением времени становятся все более расплывчатыми. Помню, как я, совсем еще маленький, с любопытством слежу за прыгающей в траве жабой, как мама поет на кухне. Вот, наверное, и все. Она умерла, когда мне было пять лет, и тогда нам с сестрой пришлось переехать к нашим дяде и тете на их ферму в пригороде. Моя тетя – старшая сестра мамы и единственная наша родственница. И хотя они с мамой никогда не были близки, она сделала единственно правильный, с ее точки зрения, шаг – после смерти мамы взяла нас к себе.

Мои дядя и тетя – хорошие люди, но у них никогда не было детей, и потому они вряд ли представляли себе, насколько им будет трудно. Работа на ферме отнимала слишком много времени, да и мы с Пейдж были не самыми простыми детьми, особенно поначалу. Порой я был полностью предоставлен сам себе, и неприятности преследовали меня на каждом шагу: я постоянно падал, часто плакал. Наверное, тосковал по маме. Не знаю, не помню. Ну а Пейдж была классическим трудным подростком. Она мастерски умела устраивать истерики: орала, рыдала, запиралась в комнате, отказывалась от еды. Они с тетей находились в состоянии непрекращающихся военных действий, но для меня сестра была островком безопасности. Да, наши дядя с тетей старались как могли, однако ноша оказалась для них непосильной. И постепенно мое воспитание перешло в руки сестры. Именно она собирала мне завтраки в школу и провожала до автобуса, готовила по выходным суп «Кэмпбелл»[1] из банки или макароны с сыром из пакетика, а потом садилась смотреть со мной мультики. А поскольку мы жили в одной комнате, именно с ней перед сном я делился своими секретами. Часто она помогала выполнять дела, порученные мне по хозяйству, что не отменяло ее обязанностей по дому. С того времени и навсегда Пейдж стала для меня единственным человеком, которому я безоговорочно доверяю.

А еще она очень талантлива: всегда любила рисовать, могла часами делать эскизы, поэтому я не удивлен, что в итоге она стала художницей. Сейчас она зарабатывает на жизнь, занимаясь цветным стеклом и создавая точные копии ламп «Тиффани», которые стоят серьезных денег и пользуются спросом у дизайнеров дорогих интерьеров. Она создала себе неплохой онлайн-бизнес, и я горжусь ею не только потому, что она моя сестра и самый близкий мне человек, но и потому, что она умеет противостоять невзгодам. Хотя, признаться, бывали моменты, когда я боялся, что она не выдержит.

Не думайте, что я не ценю то, что делали для нас дядя и тетя. Да, Пейдж присматривала за мной, однако все остальное – это они. Мы с сестрой спали в удобных кроватях, каждый год нам покупали новую одежду. В холодильнике всегда было вдоволь молока и еды. С нами хорошо обращались: даже голос редко кто повышал; и, по-моему, единственный раз я видел дядю и тетю с бокалами вина – в канун Нового года, еще когда я был подростком. Сельское хозяйство – это тяжелая работа; а ферма похожа на требовательного, вечно нуждающегося в заботе ребенка, и у наших опекунов никогда не было времени да и сил на то, чтобы ходить на школьные мероприятия, водить нас на дни рождения к друзьям или полчасика поиграть с нами в мяч. На ферме просто не бывает такого времени; суббота и воскресенье – такие же дни недели, как и все остальные. Единственное, что мы делали всей семьей, – это ужинали каждый вечер в шесть часов, и, кажется, я помню каждый из этих ужинов, потому что они были абсолютно одинаковыми. Нас звали на кухню, где мы все вместе накрывали на стол. Как только мы усаживались, тетя, скорее из чувства долга, чем из интереса, спрашивала нас с сестрой, как дела в школе.

Тем временем дядя намазывал маслом свои обязательные два куска хлеба и молча кивал, слушая наши рассказы. После этого тишина нарушалась только позвякиванием посуды. Иногда мы с Пейдж переговаривались, но тетя и дядя ели сосредоточенно, словно это была еще одна обязанность, которую им надлежало выполнять. Оба они были немногословны, а дядя, по-моему, вообще вывел молчание на новый уровень. Случались дни, когда он не произносил ни слова.

Зато он играл на гитаре. Где он научился, я не знаю, но он неплохо владел инструментом и обладал негромким приятным голосом, который притягивал слушателей. Он предпочитал песни Джонни Кэша или Криса Кристофферсона – так называемое народное кантри, и раз или два в неделю, после ужина, дядя садился на крыльце и играл. Мне было, наверное, лет семь или восемь, когда я проявил интерес к музыке, и он доверил мне гитару, а потом своими мозолистыми, заскорузлыми от работы руками показал мне основные аккорды. Я отнюдь не был прирожденным музыкантом, но дядя был удивительно терпелив. Уже тогда я понял, что нашел свое призвание. Как у Пейдж рисование, так у меня была музыка.

Я стал заниматься самостоятельно. А потом начал петь: те песни, которые пел мой дядя, других я просто не знал. На Рождество тетя и дядя купили мне акустическую гитару, а на следующий год – электрогитару, и я практиковался в игре и на ней. Так и не освоив толком ноты, я учился подбирать на слух мелодии, которые слышал по радио. В двенадцать лет я мог почти идеально повторить один раз услышанную песню.

По мере взросления работы на ферме у меня прибавилось, поэтому я не мог заниматься музыкой так часто, как хотелось бы. В мои обязанности входило каждое утро кормить кур, давать им воду, ремонтировать ирригационные трубы и собирать с табачных листьев червей, а затем их давить. Занятие воистину отвратительное. Еще в подростковом возрасте я научился водить все, что имеет двигатель, – трактора, экскаваторы, комбайны, сеялки, – и проводил за этим занятием целые выходные. Я также научился чинить и регулировать все, что ломалось, хотя со временем все меньше получал удовольствие от этого занятия. Работа по хозяйству и музыка занимали все свободное время, потому моя успеваемость в школе стала падать. Но мне было все равно. Из всех предметов меня интересовала лишь музыка, тем более что моя учительница сама была автором песен и исполнителем. Именно она помогла мне с сочинением первой песни. Мне тогда было двенадцать лет. После этого я подсел на музыку и стал писать без остановки, постепенно совершенствуясь.

К тому времени Пейдж поступила в мастерскую одного местного художника, специализировавшегося на цветном стекле, и уже по окончании школы сестра умела создавать свои собственные светильники в стиле «Тиффани». В отличие от меня, Пейдж всегда хорошо училась, просто у нее не было желания поступать в колледж. Вместо этого она решила создать свой бизнес, но вскоре встретила парня и влюбилась. И тогда она оставила ферму, переехала в другой штат и вышла замуж. В те годы мы редко виделись. Когда у нее родился ребенок, мы изредка общались по видеосвязи через «Фейстайм» – обычно она держала на руках плачущего малыша и выглядела уставшей. Именно тогда – впервые в жизни – я почувствовал себя брошенным.

Сложите все вместе: перегруженных работой тетю и дядю, отсутствие интереса к учебе, отъезд сестры, ненавистную работу по хозяйству – неудивительно, что я начал куролесить. В старшей школе я попал в компанию ребят с такими же наклонностями, и мы подбивали друг друга на всякие глупости. Начали вроде бы с ерунды: бросали камни в окна заброшенных домов, звонили куда попало посреди ночи, крали конфеты из магазина… А через несколько месяцев один из парней стащил бутылку джина из отцовского бардачка. Мы встретились у реки и пустили бутылку по кругу. Я выпил слишком много, и меня тошнило всю оставшуюся ночь, но, честно говоря, никаких выводов я тогда не сделал. Думаете, я хоть раз отказался от выпивки, когда мне ее предлагали?! Как бы не так. Бесчисленные выходные я провел в полубессознательном состоянии. Моя успеваемость скатилась ниже некуда, свои хозяйственные обязанности я забросил. Мне стыдно вспоминать то время.

В десятом классе моя жизнь сделала крутой поворот: до меня дошел слух, что местная группа ищет нового гитариста.

«Почему бы и нет?» – подумал я.

Мне едва исполнилось пятнадцать, и, когда я пришел на прослушивание, участники группы не приняли меня всерьез – всем им было уже по двадцать. Я решил не обращать внимания, подключил свою электрогитару и сыграл соло Эдди Ван Халена «Eruption». Спросите любого знатока, и он скажет вам, что это не так просто. Короче говоря, в ближайшие выходные я отыграл свой первый концерт, проведя всего лишь одну репетицию вместе с группой. По сравнению с ними – с их пирсингами, татуировками и длинными волосами – я выглядел как мальчик из церковного хора, поэтому меня держали сзади, рядом с барабанщиком, даже во время моих соло. Музыка быстро заняла главное место в моей жизни. Я перестал стричь волосы, сделал несколько татуировок, и в конце концов группа разрешила мне выйти на авансцену. На ферме я практически перестал выполнять какую-либо работу. Тетя и дядя были в растерянности, но делали вид, что ничего не замечают, – что свело наши конфликты к минимуму. Мы даже перестали вместе ужинать. Я стал больше времени уделять музыке, фантазируя о том, как буду выступать перед толпами людей в переполненных залах.

Мне следовало догадаться, что моим мечтам не суждено сбыться, поскольку группа ничего особенного из себя не представляла. Все наши песни были в стиле истеричного пост-панка, и, хотя некоторым людям эта музыка нравилась, я уверен, что большинство слушателей были от нее не в восторге. Тем не менее нам удалось найти свою нишу: нас знали во всех забегаловках всех городов штата, включая даже столицу – город Шарлотт, и был год, когда у нас были заняты все выходные.

Однако наступил момент, когда в группе начались трения. Вокалист настаивал на том, чтобы мы играли только песни, написанные им. Но все в группе, понимали, что они не так уж и хороши. В конце концов он объявил, что переезжает в Лос-Анджелес, чтобы начать сольную карьеру, поскольку никто из нас не оценил его гениальность. Как только он ушел, барабанщик – а ему было двадцать семь лет, и он был самым старшим среди нас – объявил, что тоже уходит из группы. Мы не удивились, поскольку его девушка уже давно уговаривала его все бросить. Не успел он погрузить свои инструменты в машину, как оставшиеся участники группы поняли, что все кончено, кивнули друг другу на прощанье и разошлись. Больше мы не виделись.

Как ни странно, я был не столько подавлен, сколько растерян. Как бы мне ни нравилось выступать, у группы не было будущего. Но вот она распалась, и я не знал, что делать со своей жизнью, и поплыл по течению. Я кое-как окончил школу – думаю, учителя просто не захотели возиться со мной еще год – и стал проводить много времени в своей комнате, сочиняя музыку и записывая песни, которые выкладывал на «Спотифай», в «Инстаграм»[2] и «Ютуб». Думаете, кто-нибудь заметил?! Потихоньку я вновь стал помогать по хозяйству, на что тетя и дядя уже и не надеялись. Дела на ферме в то время шли не очень хорошо. Когда я был маленьким, у нас выращивали кукурузу, хлопок, чернику, табак, разводили тысячи цыплят на переработку. За последние несколько лет все изменилось. Плохие урожаи, неверные решения, невыгодные цены и неподъемные кредиты привели к тому, что значительную часть земли пришлось продать либо сдать в аренду соседям. Я задавался вопросом, как я мог не замечать происходящих вокруг изменений, но ответ был очевиден.

И вот одним теплым августовским утром, когда мой дядя шел к трактору, у него случился обширный инфаркт. Как объяснили мне люди в больнице, произошла закупорка левой передней нисходящей артерии. Такой инфаркт часто называют «вдовьим», поскольку шансы на выживание невероятно малы. Возможно, все дело в хлебе с маслом, который он ел за обедом. Умер дядя еще до приезда скорой помощи. Его нашла моя тетя, и я никогда не забуду, как она кричала и плакала в то утро.

Пейдж оставила ребенка на мужа и свекровь, приехала на похороны и чтобы немного помочь. Я боялся, что с ее возвращением начнутся прежние ссоры, но сестра, похоже, поняла, что в моей тете что-то сломалось, так же как и я почувствовал, что у сестры в жизни не все в порядке. Личная жизнь людей – тайна за семью печатями; не видя никаких романтичных проявлений в отношениях тети и дяди, я привык к мысли, что они скорее деловые партнеры, чем глубоко любящие друг друга люди. Очевидно, я ошибался. Похоронив мужа, тетя стала совершенно потерянной. Она почти не ела и все время плакала. Пейдж приходилось часами выслушивать старые, всем знакомые истории, следить не только за порядком в доме, но и за ходом работ, ведущихся на ферме. Вскоре сестре пришлось уехать, после чего все дела свалились на меня.

Я стал управлять фермой, следить за самочувствием тети. Дошел черед и до разборки груды счетов и записей на столе дяди. Даже моих минимальных математических познаний хватило, чтобы понять: дела на ферме идут неважно. Хотя урожай табака стабильно приносил деньги, куры, кукуруза и хлопок стали убыточными. Чтобы избежать грозящего банкротства, мой дядя уже договорился с соседями о сдаче им в аренду новых земель. Это могло стать сиюминутным решением проблемы, однако в долгосрочной перспективе грозило большой бедой. Вначале я убеждал тетю продать оставшуюся часть фермы, чтобы она могла купить небольшой дом и уйти на покой. Но она наотрез отказалась. Примерно в это же время я нашел собранные дядей вырезки из различных журналов и информационных бюллетеней, где обсуждался рынок здоровых и экзотических продуктов питания, а также его заметки и прогнозы возможных доходов. Может, мой дядя и был тихим, не очень деловым человеком, но он явно задумывался о переменах. Я обсудил все с тетей, и в итоге она согласилась, что единственный выход – это привести планы дяди в действие.

Да, вначале было трудно, и все же за последние семь лет благодаря огромным усилиям, финансовой помощи Пейдж, случайным удачам и большому количеству бессонных ночей мы многого добились. Постепенно ферма переориентировалась с выращивания кур на производство органических яиц, которые имеют гораздо более высокую рентабельность; и сегодня мы поставляем яйца продуктовым магазинам по всей Северной и Южной Каролине. Хотя мы по-прежнему выращиваем табак, оставшиеся земли мы определили под сортовые помидоры, которые пользуются спросом в элитных ресторанах и дорогих продуктовых магазинах, и доход от них оказался значительным. Четыре года назад ферма впервые за долгое время получила прибыль, и мы смогли снизить задолженность до приемлемого уровня. Мы даже вернули часть земель, отданных в аренду соседям, так что ферма вновь начала расти, и в прошлом году она заработала больше, чем когда-либо.

Как я уже говорил, я хорошо разбираюсь в том, что делаю. Я – отличный фермер.

2

Мой профессиональный опыт иногда даже мне кажется неправдоподобным, особенно если учесть, что я потратил годы жизни на неприятие практически всего, что связано с фермой. Но со временем я понял, что не всегда мы сами принимаем решения, какой дорогой идти. Порой дорога нас выбирает.

Больше всего я рад тому, что смог помочь своей тете. Пейдж гордится мной, последнее время она часто мне об этом говорит. Ее брак закончился совершенно ужасно, и шесть лет назад сестра переехала обратно на ферму. Какое-то время мы жили все вместе, как в старые добрые времена, затем поняли, что делить на двоих одну комнату не очень-то удобно. В итоге я построил для тети небольшой удобный дом в уютном уголке нашего земельного участка. А мы с сестрой остались жить в старом. Кому-то это может показаться странным, но мне это нравится, ведь сестра по-прежнему – мой лучший друг. Пейдж занимается в сарае своим цветным стеклом, а я – фермерством, и несколько раз в неделю мы вместе ужинаем. Она научилась отлично готовить, и когда мы садимся за стол, мне порой вспоминаются многочисленные ужины нашего детства.

Иными словами, все у меня хорошо, но вот ведь какой парадокс: стоит мне представиться фермером, как люди в ответ качают головой и как-то странно на меня смотрят, как будто не знают, как со мной общаться. Если же я говорю, что моя семья владеет фермой, все начинают улыбаться и задавать массу вопросов. Я несколько раз с этим сталкивался здесь, во Флориде. Когда после концерта люди подходят ко мне и узнают, что я не профессиональный музыкант, они обязательно спрашивают, чем я зарабатываю на жизнь. В зависимости от того, хочу ли я продолжить разговор, отвечаю, что я фермер или что владелец фермы.

Несмотря на все наши успехи, напряжение последних лет серьезно меня вымотало. Трудно каждый день принимать решения, когда ты знаешь, что твой выбор влечет за собой перемены и долгосрочные последствия. Сдать ли трактор в ремонт, чтобы осталось больше времени на клиентов, или отремонтировать его самому, чтобы сэкономить тысячу долларов? Расширить ли наше предложение за счет редких сортов томатов или остаться с прежними, но найти им новые рынки сбыта? Матушка-природа отличается капризным характером, и можно сколько угодно принимать правильные решения, однако неприятности все равно случаются. Будут ли хорошо работать обогреватели в курятнике в периоды редких снегопадов? Пройдет ли ураган мимо, или ветер и дождь погубят урожай? Каждый день я отвечаю за выращивание кур и урожая, и каждый день происходит нечто, что усложняет задачу. В то время как что-то растет и развивается, что-то гниет и гибнет. Идеальный баланс, наверное, невозможен. Теперь я знаю, даже если бы я работал двадцать четыре часа в сутки, то никогда не мог бы сказать: «Все, больше ничего не нужно делать».

Я все это вам рассказываю, пытаясь объяснить, что эта трехнедельная поездка во Флориду – мой первый полноценный отпуск за последние семь лет. Пейдж, моя тетя и наш управляющий настояли на том, чтобы я уехал. У меня не было даже недельного отпуска, а количество выходных, когда я смог от всего отвлечься, можно пересчитать по пальцам одной руки. Мысли о ферме не дают мне покоя и здесь: за первую неделю я, наверное, раз десять звонил тете, чтобы узнать, как идут дела. В конце концов она запретила мне брать в руки телефон, сказав, что они с управляющим сами во всем разберутся. Так что последние три дня я вообще никому не звонил, даже когда желание было почти непреодолимым. И Пейдж тоже. Я знал, что она не ответит: прямо перед моим отъездом она получила довольно крупный заказ и сейчас работает как сумасшедшая. Вот так вышло, что впервые за целую вечность я остался наедине со своими мыслями.

Я уверен, что моей девушке, вернее моей бывшей девушке, Мишель понравилась бы эта расслабленная, неработающая версия меня. Мишель всегда жаловалась, что я уделяю больше внимания проблемам фермы, чем своим собственным. Мы были знакомы еще со школы: тогда она слыла первой красавицей школы, встречалась с одним из футболистов, и все же, несмотря на то что она на два года старше меня, всегда мне приветливо улыбалась. Она исчезла из моей жизни на несколько лет, пока мы снова не встретились на вечеринке после ее возвращения из колледжа. Мишель стала медсестрой и устроилась на работу в медицинский центр «Видант», но переехала обратно к родителям в надежде накопить достаточно денег для первоначального взноса за квартиру в Гринвилле. Наш первый разговор закончился тем, что мы условились о свидании, потом было второе, и те два года, что мы встречались, я считал, что мне повезло. Она была умной, ответственной, обладала хорошим чувством юмора… Увы, она работала по ночам, а я – постоянно, и у нас оставалось мало времени друг для друга. Мы надеялись, что как-то решим эту проблему, однако в конце концов я понял, что она мне нравится, но я не люблю ее. Думаю, что Мишель чувствовала то же самое по отношению ко мне, и, как только она купила свою квартиру, мы встречаться перестали.

Не было никакой сцены разрыва, ссоры, выяснения отношений – просто мы стали реже переписываться и звонить друг другу, порой один раз в несколько недель. Официально мы не прекращали своих отношений, но оба понимали, что все кончено. Через несколько месяцев она встретила другого, а около года назад я увидел на ее странице в «Инстаграме» новость о том, что она обручена. Чтобы поставить точку, я перестал следить за ней в социальных сетях, удалил ее контакты из своего телефона и с тех пор ничего о ней не слышал. Наверное, я стал чаще о ней вспоминать, потому что здесь повсюду парочки. Они держатся за руки на моих концертах, прогуливаются по пляжу, шушукаются, сидя за столиками. Конечно, здесь есть и семьи, но их не так много. Я не знаю школьного расписания во Флориде, но полагаю, что дети все еще учатся.

А вчера, за несколько часов до моего выступления, я заметил группку девушек. Я прогуливался вдоль кромки воды. Было жарко, солнечно и влажно, поэтому я снял рубашку и изредка вытирал ею пот с лица. Когда я приблизился к «Дон Сезару», в море за волнорезами появился и тут же исчез какой-то серый объект, за ним – другой. Только через несколько секунд я понял, что это стая дельфинов, медленно плывущих параллельно береговой линии. Я остановился, чтобы понаблюдать за их движением, когда услышал, как какие-то девушки подошли и остановились в нескольких метрах от меня.

Они громко переговаривались между собой, и у меня аж дух перехватило – такие они были хорошенькие. Как будто к фотосессии готовились: все в разноцветных купальниках, с идеальными зубами, которые сверкали на солнце, когда они смеялись. Я еще подумал, что все они провели много времени у ортодонтов в подростковом возрасте. Скорее всего, девушки были моложе меня на несколько лет, вероятно, студентки колледжа на каникулах.

Я вновь обратил внимание на дельфинов, когда одна из девушек в восторге стала показывать на них; остальные тоже стали смотреть на стаю. Я не хотел подслушивать, но они уж очень громко переговаривались.

– Это акула? – спросила одна из девушек.

– Думаю, дельфин, – ответила вторая.

– Но я вижу плавник.

– У дельфинов тоже есть спинные плавники.

Я невольно усмехнулся. Возможно, я не так уж много потерял, не поступив в колледж.

Тут же девушки бросились делать селфи, стараясь запечатлеть дельфинов на заднем плане. Дошло и до глупых выражений лиц, с которыми люди фотографируются для социальных сетей. Куда же без обязательных «чмоков», групповых фигур «мы-так-здорово-проводим-время-вместе» и поз «я – супермодель». Мишель называла это «фотосессией дохлых рыб». Тут я не сдержался и громко хмыкнул.

Одна из девушек, видимо, услышала меня, потому что неожиданно посмотрела в мою сторону. Я постарался избежать зрительного контакта и сосредоточил все свое внимание на проплывающих мимо дельфинах. Когда они ушли на более глубокую воду, я решил, что пора возвращаться. Стороной обошел девушек – трое из них все еще делали или рассматривали фотографии, но та, что посмотрела в мою сторону, поймала и удержала мой взгляд.

– Классные татуировки, – проговорила она, когда я уже миновал девушек, и, признаться, комментарий застал меня врасплох. Девушка не то чтобы флиртовала, скорее подначивала. На мгновение я засомневался, не стоит ли остановиться и представиться. А через секунду пришло холодное и трезвое осознание: она не из моего курятника. Поэтому я просто улыбнулся и прошел мимо.

Когда она недоуменно подняла брови в ответ на мое молчание, у меня возникло ощущение, что она догадалась, о чем я думаю. Она отвернулась к своим подружкам, а я продолжал идти, борясь с искушением обернуться. Чем больше я старался не смотреть, тем больше мне хотелось; наконец я не выдержал и бросил быстрый взгляд, буквально один.

Она как будто только этого и ждала. На лице тут же появилось выражение веселого удовольствия и понимающая улыбка, увидев которую, я покраснел и ускорил шаг.

3

На следующий день, сидя в шезлонге на пляже, я все время вспоминал девушку, встреченную накануне. Я не отказался бы еще раз пересечься с ней и с ее подружками, поэтому перетащил кресло и мини-холодильник поближе к отелю. Пока не везло, зато день выдался замечательный. Утром я пробежался по пляжу и позавтракал рыбными пирожками в ресторанчике под забавным названием «Зажаренная обезьяна». После чего разлегся на солнце. Наверное, я мог бы придумать себе более интересное занятие: Рэй упоминал, что в парке Форт-де-Сото можно покататься на байдарках, а Пейдж перед моим отъездом нашла на «Трипэдвайзере» информацию о музее Сальвадора Дали. Сестра велела мне обязательно туда сходить. Я обещал добавить этот музей в свой экскурсионный маршрут, но развалиться на пляже с бутылочкой холодного пива было гораздо приятнее. По крайней мере, на данный момент.

Когда солнце наконец стало садиться, я достал из холодильника свое второе и, скорее всего, последнее пиво за день. Решил, что посижу еще немного, полюбуюсь закатом, а потом отправлюсь в «Сэндбар Биллз» – классное местечко, где подают лучшие в округе чизбургеры. Я пока не знал, чем займусь вечером. Была мысль пошататься по барам в центре Сент-Питерсберга, но поскольку сегодня суббота, там наверняка будет много народу, а мне не очень хотелось шума и толпы. Что оставалось? Поработать над новой песней? Посмотреть что-нибудь на канале «Нетфликс», как мы с Пейдж любим? Почитать одну из книг, которые я привез сюда, но так пока и не открыл? Я решил что-нибудь сыграть для себя. Перевернул задом наперед кепку, и только тут заметил, как многолюдно на пляже. Постояльцы отеля «Дон Сезар» высыпали на пляж: кто расположился в шезлонгах под зонтиками, кто лежал на полотенцах вдоль линии прибоя. У кромки воды маленькие дети строили замок из песка; какая-то женщина выгуливала собаку, язык которой свисал почти до земли. У бассейна продолжала звучать музыка, каждый раз заставляя меня вздрагивать от неверных нот.

И почему я не заметил, как она подошла?! Я просто вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом. Прищурившись, я узнал вчерашнюю девушку с пляжа: она улыбалась мне, длинные темные волосы падали на глаза.

– Привет, – сказала она без тени смущения. – Не ты ли вчера играл у «Бобби Ти»?

4

Наверное, стоит сказать, что я очень надеялся встретить темноволосую красавицу на пляже, однако в голове не было никакого конкретного плана. Обычно я не нервничаю, когда общаюсь с женщинами, хотя в целом опыта у меня маловато. Дома, если не считать редких концертов для друзей, я нечасто выхожу в люди. Обычно я ссылаюсь на усталость, но на самом деле, если вы всю жизнь прожили в одном и том же маленьком городке, то практически все, что вы делаете в пятницу или субботу вечером, похоже на фильм «День сурка». Вы ходите в одни и те же места, видите одних и тех же людей, делаете одно и то же – бесконечное дежавю, при котором так и хочется воскликнуть: «Зачем все это?!»

Скажу честно, я сильно растерялся, увидев симпатичную незнакомку, и потому молча уставился на нее.

– Эй! Есть кто дома? – нарушила молчание девушка. – Или ты уже прикончил все содержимое этого холодильника и лучше оставить тебя в покое?

Она, конечно, подтрунивала надо мной, но я был не в состоянии оценить юмор, так как самозабвенно, во все глаза разглядывал девушку. Она был одета в короткую белую маечку и выцветшие джинсовые шорты, из-под которых вызывающе выглядывало фиолетовое бикини. В ее внешности сквозило что-то восточное; густые волнистые волосы были растрепаны, как будто она провела весь день на свежем воздухе. Я отсалютовал ей пивной бутылкой.

– Это вторая за день.

Ко мне наконец вернулось самообладание.

– Тебе решать, уйдешь ты или нет. И да, возможно, ты слышала меня вчера вечером у «Бобби Ти», все зависит от того, когда ты там была.

– Вспомнила: ты тот парень с татуировками, который вчера на пляже подслушивал нас с подружками.

Я запротестовал:

– Трудно было вас не услышать. Вы так кричали.

– Ты глазел на меня.

– Я смотрел на дельфинов.

– Ты обернулся, когда уходил.

– Шея затекла.

Она рассмеялась.

– Ну, тогда что ты делаешь здесь, за отелем? Опять пытаешься подслушать нас… случайно?

– Наслаждаюсь закатом.

– Ты здесь уже несколько часов, а до заката еще далеко.

– Откуда тебе знать, как долго я здесь нахожусь?

– Видела, когда ты проходил мимо нас там – у бассейна.

– Видела меня?

– Трудно было не заметить, как ты притащил все свое снаряжение на пляж. Мог бы расположиться где угодно. Если бы ты просто хотел полюбоваться закатом.

Ее карие глаза искрились лукавством.

– Пива не хочешь? – нашелся я. – Раз уж ты подошла познакомиться.

– Нет, спасибо.

Теперь я решил приколоться.

– Ты ведь совершеннолетняя? Не хотел бы я быть тем двадцатипятилетним мерзавцем, который приучает к алкоголю малолетку.

– Ага. Мне как раз исполнился двадцать один год. За плечами колледж и все такое.

– Где твои подружки?

– Все еще у бассейна, – пожала она плечами. – Наслаждаются коктейлями» Маргарита».

– Звучит неплохо.

Она глянула на мой стул.

– Могу я взять твое полотенце?

– Мое полотенце?

– Пожалуйста.

Я мог бы спросить, зачем, но просто встал, взял с шезлонга полотенце и протянул девушке.

Поблагодарив, она расстелила его на песке рядом с моим креслом и уселась поверх. Я опустился в кресло, наблюдая, как она откинулась на локти, вытянув вперед длинные загорелые ноги. Несколько секунд никто из нас ничего не говорил.

– Кстати, меня зовут Морган Ли, – наконец произнесла девушка.

– Колби Миллз, – представился я в ответ.

– Я знаю. Была на твоем выступлении.

Настал мой черед спрашивать:

– Ты откуда?

– Из Чикаго. Точнее, из Линкольн-Парка.

– Мне это ни о чем не говорит. Я никогда не был в Чикаго.

– Линкольн-Парк – это район рядом с озером.

– Каким озером?

– Озером Мичиган! – От удивления брови ее поползли вверх. – Одно из Великих озер.

– Оно действительно великое? Или так себе – средненькое озерцо?

Она засмеялась над моей неумелой шуткой, причем сделала это неожиданно громко и заразительно.

– Оно великолепное и очень большое. Совсем как море.

– А пляжи там есть?

– Вообще-то есть. Там нет такого идеального белого песка и пальм, но летом тоже бывает многолюдно. А еще иногда случаются довольно большие волны.

– Ты там и училась?

– Нет, я окончила университет Индианы.

– Дай угадаю. Ваша с подружками поездка – подарок родителей на выпускной перед тем, как вам придется покорять большой мир?

– Впечатляет, – кивнула она. – Впрочем, у тебя было время подумать над этим, пока ты сидел и вспоминал меня.

Я ничего не ответил, да и зачем – она угадала.

– Но ты прав, – продолжила она. – Мои родители переживали из-за того, что мне пришлось столкнуться со всеми этими вещами, связанными с ковидом, из-за чего школа на некоторое время превратилась в сплошное дерьмо. И, конечно, они рады, что я успешно окончила колледж, поэтому и заказали эту поездку для меня и моих подруг.

– Как это вы вчетвером не захотели поехать в Майами? Пляж Сент-Пит лежит в стороне от популярных туристических маршрутов.

– Мне здесь нравится, – спокойно ответила она. – Моя семья приезжала сюда каждый год, когда я росла, и мы всегда останавливались в «Доне». – Она смотрела на меня с неприкрытым любопытством. – А как давно ты здесь живешь?

– Я здесь не живу. Я приехал из Северной Каролины на несколько недель – чтобы поиграть у «Бобби Ти».

– Это то, чем ты зарабатываешь на жизнь: путешествуешь и выступаешь?

– Нет. Так – впервые.

– Как же так получилось?

– Я играл на вечеринке у одного из своих друзей, и по странному стечению обстоятельств администратор «Бобби Ти» был среди гостей. Он подошел и спросил, не хотел бы я приехать и дать несколько концертов. Дорога и проживание за мой счет, но это был шанс побывать во Флориде, да и график выступлений предполагался не слишком напряженный. Думаю, он был удивлен, когда я согласился.

– Почему?

– По завершении работы вряд ли все расходы окупятся, но это хороший способ развеяться.

– Публике нравится твоя игра.

– Думаю, ей все равно, кого слушать, – возразил я.

– А я думаю, что ты недооцениваешь себя. В толпе было много женщин, которые смотрели на тебя с вожделением.

– С вожделением?

– Уверена, ты понимаешь, о чем я. Когда одна из них подошла к тебе после выступления, было видно, как ей хотелось к тебе прижаться.

Я удивился. Я даже не помнил, что с кем-то разговаривал после шоу.

– А где ты научился петь? – спросила она. – Брал уроки, играл в группе или..?

– Играл в группе, пока учился в школе.

Я вкратце рассказал ей о своем опыте с пост-панк группой.

– А как там солист в Лос-Анджелесе? Получилось у него? – спросила Морган.

– Даже если да, я об этом ничего не знаю.

– Вы играли в таких заведениях, как «Бобби Ти»?

– Никогда. В основном играли по грязным барам и клубам, куда часто вызывают полицию, потому что там случаются драки.

– У тебя было много поклонниц? Как сейчас?

Она снова подшучивала надо мной. И, должен признаться, мне это нравилось.

– Было несколько девушек, которых можно было бы считать постоянными зрительницами, но я их не интересовал.

– Бедненький.

– Они были не в моем вкусе. – Я усмехнулся. – Не уверен, что они вообще были в чьем-либо вкусе.

Она улыбнулась, и на щеках появились ямочки, которых я раньше не замечал.

– Итак, если ты не играешь в группе и регулярно не даешь концерты, то чем занимаешься?

Естественно, я сказал:

– Моя семья владеет фермой.

Она окинула меня быстрым взглядом.

– Ты не похож на фермера.

– Это потому, что на мне нет комбинезона и соломенной шляпы.

Она снова рассмеялась – звонко и заразительно. О, как же мне нравился ее смех!

– А что вы выращиваете на своей ферме?

Пока я рассказывал о наших сезонных культурах и о том, кому мы их продаем, она подтянула ноги и уселась поудобнее.

– Я покупаю только экологически чистые яйца от кур, которые живут не в клетках, – произнесла она важно. – Мне жаль тех цыплят, которые вынуждены жить в крошечных клетках. А табак вызывает рак.

– Рак вызывают сигареты. Все, что я делаю, – это выращиваю безобидное растение, чьи листья перед продажей грунтую и ферментирую.

– Это что, сельскохозяйственные термины?

– Грунтование означает сбор листьев, а ферментированием называют высушивание.

– Тогда почему бы так и не сказать?

– Потому что я хотел выглядеть как профи.

Она взмахнула своими длинными темными ресницами и снисходительно улыбнулась.

– Хорошо, профессор, а что такое сортовые помидоры? То есть я знаю, что они бывают причудливой формы и цвета, но чем они отличаются от обычных помидоров?

– Большинство помидоров, которые можно найти в магазинах, являются гибридами, то есть их ДНК была модифицирована, обычно для того, чтобы они не портились при транспортировке. Недостатком является то, что гибриды довольно безвкусны. Сортовые помидоры не являются гибридами, поэтому каждый сорт имеет свой собственный уникальный вкус. Есть еще много других нюансов: используется ли свободное опыление, покупаются ли семена у продавцов или заготавливаются самостоятельно – на вкус влияет все, вплоть до погодных условий и почвы. Но такие детали волнуют только тех, кому приходится этим заниматься.

– Здорово, – сказала она. – Мне кажется, я никогда раньше не встречала фермера.

– Многие считают, что мы очень похожи на людей.

– Ха-ха.

Когда мы оба рассмеялись, я почувствовал кайф, причем точно не от пива.

– Давай поговорим о тебе. Вы сюда надолго?

– У нас впереди еще восемь дней. Мы только вчера приехали. Незадолго до того, как ты нас встретил на пляже.

– Вы не думали о том, чтобы снять дом?

– Вряд ли такая идея приходила в голову моим родителям. Кроме того, у меня много ностальгических чувств по отношению к «Дону». – Она скорчила гримаску. – К тому же ни одна из нас не любит готовить.

– Во время учебы питались в столовой?

– Да, и сейчас у нас тоже каникулы.

Я улыбнулся.

– Не видел вас вчера во время выступления.

– Мы пришли минут за пятнадцать до конца или около того. Было столько народу, что нам пришлось остаться на улице.

– Пятница, вечер, что тут скажешь. Люди уже чувствуют наступление выходных. – Поскольку мое пиво стало теплым, я вылил содержимое бутылки на песок и предложил: – Хочешь бутылку воды?

– Спасибо, с удовольствием.

Не вставая с шезлонга, я дотянулся до холодильника. Хотя лед растаял, бутылки были еще холодными. Я протянул одну ей, вторую взял себе.

Она выпрямилась и указала бутылкой в сторону прибоя.

– Эй, кажется, дельфины вернулись! – Заслонив глаза от солнца рукой, она смотрела вдаль. – Наверное, у них есть свой распорядок дня.

– Наверное, или это другая стая. Океан все-таки очень большой.

– Уточняю, это залив, а не океан.

– А какая разница?

– Понятия не имею, – призналась она.

Теперь настал мой черед посмеяться. Мы наблюдали, как дельфины резвятся среди волн, и нам было хорошо – просто так сидеть рядом. Я все еще не понимал, почему она вообще подошла ко мне, ведь она была достаточно красива, чтобы выбирать себе парней. В перерывах между глотками воды я разглядывал ее профиль с чуть вздернутым носиком и полными, как будто нарисованными, губами.

Небо начало слегка бледнеть, и люди стали собираться: вытряхивать полотенца, складывать пластиковые игрушки и вещи. Только вчера я впервые увидел Морган и ее друзей; а сегодня уже сидел рядом с ней. Со мной такого еще не случалось, но, возможно, девушка привыкла мгновенно покорять незнакомых людей. Уверенности ей точно было не занимать.

Дельфины медленно двигались вдоль прибоя; а я смотрел только на Морган. Она вздохнула:

– Наверное, стоит проведать подружек, пока они не начали волноваться.

Я кивнул.

– Мне тоже пора возвращаться.

– А как же твои планы полюбоваться закатом?

– В следующий раз.

Улыбнувшись, она встала и смахнула с ног песок. Я поднял и отряхнул полотенце, перекинул его через плечо.

Встретившись со мной глазами, она спросила:

– Ты сегодня будешь играть?

– Нет, завтра в пять.

– Тогда приятного тебе вечера. – Ее взгляд метнулся в сторону бассейна, а затем вернулся ко мне. Впервые у меня возникло странное ощущение, что она волнуется. – Рада нашему знакомству, Колби.

– Я тоже.

Она сделала шаг в сторону, как вдруг резко обернулась.

– Какие у тебя планы на сегодня? – И через паузу: – Я имею в виду, на вечер.

– Никаких.

Она прижала руки к груди.

– Мы планируем пойти к «Макдинтону». Знаешь, это в Сент-Питерсберге, ирландский паб.

– Никогда о таком не слышал.

– Давай встретимся там, – предложила она. – Если у тебя нет других планов, конечно.

– Хорошо. Постараюсь. – Я кивнул, уже зная, что буду там. Она, похоже, тоже была в этом уверена, лучезарно улыбнулась мне и направилась к отелю. Когда она была уже в нескольких шагах, я окликнул ее.

– Эй, Морган.

Она повернулась, но продолжала медленно пятиться.

– Да?

– Зачем ты пришла на пляж? Чтобы встретиться со мной?

Она чуть наклонила голову, на лице засияла улыбка.

– А ты сам как думаешь?

– Без понятия.

– Разве это не очевидно? – крикнула она сквозь ветер. – Мне понравился твой голос, вот я и захотела с тобой встретиться.

5

На обратном пути я заскочил в ресторан «Сэндбар Билз», чтобы взять с собой их знаменитый чизбургер. Только вернувшись домой я понял, как проголодался, и за секунду умял всю еду. После чего принял душ, натянул джинсы и взял в руки телефон, чтобы проверить сообщения.

От тети ничего не было. Вспомнив ее наказ не звонить, я написал Пейдж, чтобы узнать, как дела и как продвигается работа над последним заказом копий ламп «Тиффани». Я так и не дождался ответа: скорее всего, она заперлась в сарае, переведя телефон в режим «Не беспокоить».

Когда небо за окнами начало темнеть, я взял в руки гитару и стал вспоминать Морган. Она нравилась мне не только своей красотой. Ее уверенность в себе – удивительная для такой молодой девушки – интриговала и завораживала. За время нашего короткого знакомства я успел подпасть под ее обаяние, почувствовать свойственные ей любопытство и жизненную энергию. Казалось, она понимала и принимала себя. Я не удивился бы, узнав, что и свое будущее она до мелочей распланировала. Наверное, я в жизни не встречал никого похожего на нее.

Чтобы отвлечься, я решил поработать над песней, над которой корпел последние пару месяцев. Вроде бы я поймал мелодию, но с текстом вышла загвоздка. Мысли все время возвращались к нашей с Морган встрече. Я начал пробовать новые фразы и рифмы, а когда подправил вступительные слова, то почувствовал, как что-то щелкнуло – будто полностью совпала комбинация всех цифр в кодовом замке.

Я не знаю, как у других, но для меня написание песен – процесс немного мистический. Иногда песня рождается так быстро, что это даже пугает; а порой, как в случае с этой, – ничего не выходит в течение нескольких недель, а то и месяцев. Иногда песня вообще не получается, тогда я пытаюсь использовать ее фрагменты при создании новой. Однако в основе любой песни всегда лежит вдохновение – та самая первая идея. Это может быть фраза или обрывок мелодии, от которой не можешь отделаться. Опираясь на них, начинаешь строить. Словно ты пробираешься по темному, захламленному чердаку, где цель – выключатель в дальней его части. Когда я создаю что-то новое, то постоянно натыкаюсь на невидимые препятствия и вынужден возвращаться обратно, а бывает – такое везение – я двигаюсь вперед, ведомый ощущением, что я на правильном пути. Почему он правильный – мне внутренний голос подсказывает. Так я и двигаюсь, шаг за шагом, пока наконец не добираюсь до заветного выключателя – и песня готова. Согласен, я объясняю невнятно, но не все можно выразить словами. Единственное, что я знаю наверняка, – в процессе творчества я теряю счет времени. Так случилось и на этот раз. Я отключился от реальности, как только почувствовал, что песня – вот она, рождается. И хотя я ни в коем случае не считал текст законченным, это был вполне приемлемый первый вариант.

Внезапно я очнулся. Была уже половина десятого – я даже не заметил, как время пролетело. Вспомнив о приглашении Морган, я оделся в одну из двух приличных рубашек, которые привез с собой во Флориду, сбросил вьетнамки и выскочил из дома, по привычке прихватив с собой гитару.

Поездка до Сент-Питерсберга заняла около двадцати минут, и с помощью навигатора я без труда нашел паб «Макдинтон». С парковкой было совсем плохо, но мне повезло: дважды объехав квартал, я нашел место в нескольких минутах ходьбы. Даже издали было видно, что заведение популярное. Снаружи курили группки людей, из дверей доносилась громкая музыка.

Внутри посетители стояли вплотную друг к другу, держа кто бутылку «Гиннеса», кто стакан ирландского виски или бокал с коктейлем. Паб был переполнен, и мне стоило большого труда не задеть никого, пока я протискивался. Несмотря на тесноту, людям приходилось кричать, чтобы услышать друг друга на фоне грохочущей музыки.

В конце концов я заметил Морган и ее подружек за столиком у дальней стенки. Вокруг них теснились несколько парней, лет этак двадцати или чуть постарше. Выглядели они как успешные профи, да и одеты были соответственно – в дизайнерские рубашки и джинсы известных брендов, на руке дорогие часы. Когда я подошел, то увидел, что они прикидывают, какая из девушек с кем уйдет. Я понимал, что они будут не в восторге от моего появления. Заметив меня еще издали, двое из них надулись, как петухи у нас на ферме.

Одна из подруг Морган проследила за их взглядами и увидела меня. Глаза ее расширились от удивления. Она наклонилась и стала что-то говорить Морган. Та сразу же обернулась и радостно заулыбалась. Затем вскочила и, резко работая локтями, устремилась ко мне. Этого было достаточно, чтобы вся группа смешалась и замолчала. Впрочем, мне было все равно – я видел только Морган. Куда делась растрепанная девчонка, с которой я общался на пляже; ее длинные волнистые волосы были модно уложены, аккуратный макияж подчеркивал красоту лица. Глаза были подведены, длинные ресницы накрашены; темно-красная помада делала губы еще более выразительными. Белый топ без рукавов сочетался с короткой черной юбкой и такими же черными замшевыми сапогами, поднимавшимися выше колен. Ее подруги выглядели не менее элегантными и ухоженными.

– Привет! – сказала мне Морган. Она почти кричала, но я все равно едва ее слышал. – Я не была уверена, что ты придешь. Ты давно здесь?

– Только приехал. А ты?

– Уже почти час. – Она положила руку мне на плечо, отчего по телу пробежала теплая волна. – Пойдем, я познакомлю тебя с подругами.

Вернувшись за столик, она представила меня Стейси, Холли и Марии. В ответ на мое приветствие я получил любопытные и изучающие взгляды, заставившие задуматься о том, что Морган обо мне рассказывала. Она же усадила меня рядом с собой, велев двум парням освободить место. Один из них стал очень громко – чтобы его все слышали – рассказывать, как в последнее его посещение «Макдинтона» возле бара случилась потасовка, и он был одним из тех, кто всех разнимал.

Я улыбнулся, подумав, что с таким же успехом он мог бы сказать: «Я же говорил, что я сильный и вообще герой». Но решил не комментировать. Девушек рассказ, похоже, тоже не впечатлил: они о чем-то переговаривались, наклонившись друг к другу и игнорируя рассказчика. В это время Морган поманила меня пальцем.

– Что ты делал после того, как ушел с пляжа? – крикнула она мне в ухо.

– Поужинал, принял душ. Написал песню. А потом приехал сюда.

Ее глаза загорелись.

– Ты написал песню?

– Скорее поработал над песней, которая давно засела у меня в голове. Вроде бы закончил, но надо будет чуть отшлифовать.

– Это нормально для тебя? Так быстро что-то сочинить?

– Иногда случается.

– Ты будешь играть ее на завтрашнем концерте?

– Она еще не совсем готова.

– Что вдохновило тебя? – спросила Морган.

Я улыбнулся.

– Трудно сказать. Разное неожиданное в жизни… Например, встреча с тобой.

– Встреча со мной? – удивилась она.

– Я сам не знаю, как рождается песня.

Она посмотрела мне в лицо.

– Я хочу ее услышать.

– Конечно. Просто дай мне знать когда.

– А если сейчас?

Настал мой черед удивляться.

– Сейчас? Ты хочешь уйти? А как же твои подруги?

Она повернулась и посмотрела в их сторону; девчонки были увлечены разговором, игнорируя парней, которые все еще боролись за их внимание. Повернувшись ко мне, Морган махнула рукой.

– С ними все будет в порядке. Как ты сюда добрался? На такси?

– На своем грузовике, – сказал я, отметив, как быстро Морган взяла ситуацию в свои руки.

– Тогда поехали. – Она встала, взяла свою сумочку и, наклонившись к подружкам, сказала: – Увидимся в отеле, хорошо? Мы собираемся исчезнуть.

Я наблюдал за реакцией: взгляды девушек удивленно заметались с Морган на меня и обратно. Один из парней недовольно скрестил руки.

– Вы уезжаете? – воскликнула Мария.

– Не уходи! – взмолилась Холли.

– Нет, так нельзя! – заявила Стейси.

По тому, какими взглядами они на меня смотрели, я догадался, что они обеспокоены тем, что Морган уходит с незнакомцем.

Морган это мало волновало – она уже обходила стол и с каждой по очереди прощалась.

– Я напишу вам, девочки, – сказала она. – Со мной все будет в порядке. А потом бросила мне: – Готов?

Вслед за девушкой я кое-как выбрался из бара. Как только мы вышли на улицу, шум стих, но у меня в ушах продолжало звенеть.

– Где твой грузовичок?

– Сразу за углом.

Пройдя несколько шагов, она бросила на меня косой взгляд.

– Мои друзья думают, что я сумасшедшая, раз так поступаю.

– Да, я заметил.

– Но я уже устала от этого места. Там было слишком шумно, а те парни за столиком чересчур навязчивые.

– Даже если так, ты думаешь, уйти со мной было нормально?

– А почему бы и нет?

– Ты же меня совсем не знаешь.

Не сбавляя шага, она перекинула прядь волос через плечо.

– Ты фермер из Северной Каролины. Выращиваешь табак, помидоры, разводишь экологически чистые яйца от кур, живущих без клеток, а в свободное время пишешь музыку. Ты здесь пробудешь еще полторы недели и завтра будешь выступать у «Бобби Ти», так что почти все знают, где тебя найти, если ты сделаешь что-нибудь неподобающее. И, кроме того, у меня в сумке лежит газовый баллончик.

И затем продолжила:

– Ты прав, девушке нужно быть осторожной. Но я выросла в Чикаго, помнишь? Мои родители заставили меня пообещать быть начеку, когда я выхожу на улицу ночью.

– Твои родители, похоже, очень умные люди.

– Так и есть, – согласилась она.

К тому времени мы уже добрались до машины, и про себя я порадовался, что перед поездкой протер пыльные сиденья. Содержать грузовик в чистоте, работая на ферме, просто невозможно.

Морган осмотрела салон.

– Ты взял с собой гитару? Как будто знал, что я попрошу?

– Возможно, и так, – сказал я. – Куда поедем?

– Давай вернемся к «Дон Сезару». Мы сможем устроиться на пляже за отелем – там, где мы с тобой недавно сидели.

– Отлично.

Когда я выехал на дорогу, то заметил, что она набирает эсэмэс.

– Сообщаешь своим друзьям, куда мы едем?

– Конечно. Еще и номер твоей машины отправила, – парировала она. – Я сфотографировала его перед тем, как сесть в кабину. – Она убрала телефон в сумочку. – Кстати, после сегодняшнего разговора я набрала в «Гугле» «сортовые помидоры». Я и не знала, что их столько разных. Как ты решаешь, какие из них нужно выращивать?

– Изучаю, как и все остальное. В Роли есть человек, который является экспертом мирового уровня по сортовым помидорам, мы ездили к нему, чтобы выяснить, какие сорта лучше всего растут в нашей местности и какие они на вкус. Потом пообщались с другими фермерами, которые выращивают помидоры, чтобы узнать все тонкости, а затем провели встречи с потенциальными покупателями из супермаркетов и отелей, с шеф-поварами. Начали мы с трех сортов, а потом добавили еще два.

– Говоря «мы», ты подразумеваешь себя и своих родителей или своего брата?

– Мою тетю, – ответил я. Даже не знаю почему, но я решил ей все рассказать. – Она мне заменила мать. Моя мама умерла, когда я был маленький, и я никогда не знал своего отца, поэтому тетя и дядя воспитывали нас с сестрой. Потом мой дядя тоже умер.

– Боже мой! – воскликнула потрясенная Морган – Это ужасно!

– Да, было тяжело, – признался я. – Теперь мы вместе с тетей занимаемся фермой. У нас, правда, есть управляющий и много работников.

– А где живет твоя сестра?

– С нами на ферме. Мы сейчас оба живем в доме, где выросли. Она художница.

Я рассказал Морган о копиях ламп «Тиффани» и достал из-под солнцезащитного козырька машины фотографию Пейдж с одной из ее ламп в руках. Когда я передавал снимок Морган, наши пальцы соприкоснулись.

– Ух ты! Какая прелесть! – Она внимательно изучила фотографию. – У тебя и сестра красивая.

– Ее лампы так просто не купишь, – продолжил я с оттенком гордости. – Ведь на изготовление каждой уходит много времени.

– Она старше тебя или моложе?

– На шесть лет старше. Ей тридцать один год.

– Она выглядит моложе.

– Мне тоже так кажется. Но теперь твой черед. Расскажи про себя.

– А что бы ты хотел узнать?

Я пожал плечами.

– Да все. Про твое детство, твоих родителей. Есть ли у тебя братья или сестры. Каково это – вырасти в Чикаго, учитывая то, что у тебя в сумке лежит газовый баллончик.

Морган расхохоталась.

– В Линкольн-Парке очень безопасно. Он считается дорогим районом. Большие дома, пышные сады, высокие деревья. Невероятные украшения на Хэллоуин и Рождество. Однажды я разбила палатку на заднем дворе, чтобы устроить вечеринку с ночевкой, так мой отец всю ночь просидел на крыльце. Только когда я подросла, папа с мамой купили мне газовый баллончик, и это было связано скорее с тем, что я поступила в колледж и стала посещать студенческие вечеринки.

– А ты часто ходила на такие вечеринки?

– Иногда. Большую часть времени я была очень занята. Правда, на бал по случаю окончания я пошла. Было весело, хотя парень, который меня сопровождал, не очень мне нравился… Ладно, хватит обо мне. У меня было обычное детство, как, впрочем, и школа, и все с ней связанное – как у большинства людей.

Не знаю, но мне показалось, что она не захотела продолжать.

– А твоя семья?

– Мой отец – хирург. Он приехал с Филиппин в 1970-х годах, чтобы учиться в Северо-Западном университете. В итоге он поступил в медицинскую школу при Чикагском университете, где и встретил мою маму. Она врач-рентгенолог, из немецко-ирландской семьи из Миннесоты. У них есть домик на озере, где мы проводим обычно часть лета. А еще у меня есть сестра, Хейди, она моложе на три года и совсем не похожа на меня. Мы с ней реально очень разные, но она замечательная.

Я улыбнулся.

– Ваша семья совсем не обычная.

– Не знаю. – Морган пожала плечами. – У многих моих друзей родители – врачи или юристы. И семьи родом из разных стран. Наша семья ничем не выделяется.

Про себя я подумал: «Там, откуда я родом, вы бы точно отличались от остальных».

– А ты, как я понимаю, такая же прилежная ученица, как и твои родители?

– С чего ты это взял?

– Тебе только исполнился двадцать один год, а ты уже окончила колледж!

Она снова засмеялась.

– Это не столько связано с оценками и успехами, сколько с моим желанием уехать от родителей. Поверь, моя сестра намного умнее меня.

– Почему ты хотела уехать от родителей? – удивился я. – Похоже, у тебя все в жизни было хорошо.

– Не думай, пожалуйста, что я не благодарна родителям. Это трудно объяснить. Но они… уж слишком заботливы.

Она, казалось, раздумывала, как много можно мне сказать, и наконец продолжила:

– Когда мне было семь лет, у меня диагностировали довольно тяжелую форму сколиоза. Врачи не были уверены, как будет развиваться моя болезнь по мере моего роста, поэтому мне приходилось носить корсет для спины по шестнадцать часов в сутки, не говоря уже про кучу операций и процедур. Конечно, поскольку мои родители – врачи, они позаботились о том, чтобы я попала к лучшим специалистам, но ты не можешь себе представить, как они беспокоились, тряслись надо мной и не позволяли мне делать ничего из того, что делали другие дети. И хотя в конце концов мне стало лучше, они как будто все еще видят во мне ту маленькую девочку…

– Но ведь они твои родители.

– Я знаю, что несправедлива к ним. Они заботятся обо мне; просто… Я не такая, как мои родители. Или как моя сестра, если уж на то пошло. Иногда мне кажется, что я родилась не в той семье.

– Думаю, многие люди так считают.

– Но это не значит, что это неправда.

Я улыбнулся.

– Выходит, ты не собираешься стать доктором?

– Вот тебе пример, – продолжила Морган. – Я люблю танцы. Я начала заниматься балетом, потому что так рекомендовали врачи. Потом я увлеклась искренне; а еще выучилась чечетке, джазу и хип-хопу. Но чем больше я занималась, тем меньше мои родители это одобряли. Как будто я не соответствовала каким-то их представлениям, понимаешь? Одним словом, к началу учебы в старшей школе мне уже не терпелось вырваться на свободу и стать взрослой, поэтому я поступила в муниципальный колледж[3]. Я училась экстерном и смогла окончить школу раньше. И да, я была одним из самых молодых первокурсников в университете – тогда я только-только получила свои первые права.

– И твои слишком заботливые родители были не против того, что ты так рано ушла из дома?

– Я пригрозила, что иначе вообще не пойду в университет. Они знали, что я настроена серьезно.

– Да. Жесткий шантаж.

– Я могу быть напористой, – подмигнула Морган – Ну а как ты?

– А что я?

– Ты учился в колледже?

– Нет.

– Почему?

– Я никогда не любил учебу и думал, что это не для меня.

– Не жалеешь сейчас, что не пошел?

– По-моему, я бы не поступил.

– Поступил бы, если бы очень постарался.

– Скорее всего, я бы и не старался.

Она улыбнулась.

– Я знаю, учеба не для всех. К тому же ты рано понял, чем хочешь заниматься, а это не всем дано.

Я обдумал ее слова.

– Я признаю, у меня хорошо получается заниматься сельским хозяйством, и теперь, когда большая часть переходных работ позади, мне не так тяжело приходится, как раньше. Но это не то, о чем я мечтал в детстве.

Я чувствовал, что Морган смотрит на меня. В свете фар проезжающих мимо машин я видел тонкие черты ее лица.

– Ты любишь музыку, – заметила она. – Вот чем ты действительно хотел бы заниматься, верно?

– Да.

– Ты молод, Колби. Все у тебя еще впереди.

Я покачал головой.

– Не выйдет.

– Из-за твоей семьи?

Хотя я не ответил, она, наверное, увидела выражение моего лица. И решила поменять тему.

– Раз уж я рассказала тебе о своем скучном детстве, давай теперь ты – про свое, в Северной Каролине.

Стараясь развеселить ее, я поведал ей про свои глупые подвиги в средней школе, а потом отвечал на ее бесконечные расспросы о ферме – мне показалось, что именно эта тема ее особенно интересует. Когда я закончил, я спросил ее, что ей больше всего понравилось в колледже.

– Люди, – ответила Морган почти автоматически. – Там я познакомилась со Стейси, Марией и Холли. И с другими.

– Так что же все-таки ты изучала?

– Догадайся. Что на прощание я сказала тебе на пляже? Что мне нравится твой голос.

Я с недоумением посмотрел на нее.

– При чем здесь мой голос?

– У меня диплом вокалиста.

6

Когда мы подъехали к парковке отеля «Дон Сезар», Морган показала охраннику ключ-карту от своего номера, и нас пропустили. Я взял гитару, и мы направились к отелю. Двери нижнего этажа вывели нас к широкому, покрытому ковром коридору, который извивался мимо дорогих магазинов и кондитерской. Я почувствовал себя недостаточно хорошо одетым для такого места, но Морган ничуть не смущалась.

Мы прошли в удобно обустроенную зону отдыха: справа от нас находился ресторан с верандой, выходившей на пляж; впереди, чуть слева, – два бассейна, окруженные десятками шезлонгов, и ранее упомянутый бар. В ресторане, уже закрытом, за столиками все еще сидели две-три пары, наслаждаясь тихим вечером.

– Это самый шикарный отель, который я когда-либо видел, – сказал я, стараясь не сильно глазеть по сторонам.

– Он очень старый. В тридцатые годы сюда приезжали отдыхать со всего Восточного побережья, а во время Второй мировой войны его превратили в санаторий для лечения военнослужащих, страдающих ПТСР, то есть посттравматическим стрессовым расстройством. Хотя тогда еще не придумали этого названия. Было время, когда отель пришел в упадок; новые владельцы, вложив силы и средства в ремонт и реставрацию, смогли вернуть ему былую славу.

– Откуда ты все это знаешь?

Она чуть толкнула меня в бок и весело подмигнула.

– В коридоре на стене висит плакат с историей.

В ответ я смог лишь улыбнуться – настолько приятно мне было ее прикосновение. Пройдя мимо бассейнов и бара, мы вышли на деревянный настил, за которым начинались песчаные дюны. Когда мы добрались до песка, Морган остановилась и достала телефон.

– Я хочу сообщить друзьям, где я нахожусь, – пояснила она, и через несколько секунд ее телефон зазвонил. – Они тоже возвращаются, так что скоро будут здесь.

Она взяла меня за руку.

– Не двигайся, я хочу разуться, – попросила она, балансируя на одной ноге. – Не хочу испортить сапоги песком. Теперь задача – не забыть их.

– Не бойся, ты вспомнишь о них, как только поймешь, что ты босиком.

– Надеюсь, – озорно улыбнулась Морган. – Может, я так проверяю, можно ли на тебя положиться. Ну что, пойдем?

– Давай.

Мы ступили на песок и пошли, почти соприкасаясь руками. Ночное небо мерцало звездами, яркая луна словно парила среди них. Море показалось мне тихим и таинственным. У кромки воды я заметил пару, очертания которой были нечеткими в тени; от столиков у бара доносились голоса. Рядом со мной Морган как будто скользила по пляжу, соленый ветерок играл ее волосами.

Огни гостиницы подсвечивали песок. Девушка показала рукой на пару шезлонгов, оставленных кем-то на пляже.

– Смотри, прямо специально для нас.

Мы сели друг напротив друга. Морган повернулась и стала смотреть на воду – спокойную и безмятежную в лунном свете.

– Ночью все выглядит иначе, – заметила она. – Днем море манит, а сейчас, глядя на него, я думаю только об огромных акулах, которые меня там подстерегают.

– Значит, никаких купаний под луной?

– Ни при каких обстоятельствах, – ответила она категорично.

– Хочу тебя спросить… – Я наклонился вперед. – Что ты имела в виду, сказав, что у тебя диплом вокалиста?

– Так называется моя специальность.

– То есть ты поешь?

– Да, чтобы быть допущенным до обучения, ты должен уметь петь.

– А как ты туда попала?

– Ну, помимо выступлений вживую и предоставления записей на пленку, абитуриент должен продемонстрировать владение инструментом – то есть ты должен сыграть на фортепиано. Все остальное как обычно: знание сольфеджио, опыт прошлых музыкальных выступлений и имеющееся музыкальное образование, наличие наград.

– И что, проводятся реальные занятия, или вы просто поете?

– Конечно, масса занятий: общие дисциплины, теория музыки, тренировка слуха, история музыки. Помимо этого важно чем-то заниматься дополнительно. Есть хоровые ансамбли, репетиции, занятия на фортепиано, сольные выступления и концерты. Школа славится своей оперной программой.

– Ты хочешь стать оперной певицей?

– Нет, хотя если вспомнить таких певиц, как Мэрайя Кэри, Бейонсе или Адель, то их отличает не только наличие голоса, но и точность исполнения, диапазон и сила звучания. Нужно овладеть техниками оперного пения. Вот почему я хотела все это изучить.

– Ты же сказала, что любишь танцевать.

– Можно любить и то и другое, – улыбнулась Морган. – Но пение – это моя первая любовь. Сколько себя помню, я пою: в ванной, в спальне, во дворе – везде. Хотя так делают многие девочки. Когда мне пришлось начать носить корсет – до того, как я начала танцевать, – мне было нелегко, и не только из-за родителей или операций. Мне не разрешали заниматься спортом или играть с соседскими ребятами, маме приходилось носить мой рюкзак в школу, а в классе мне нужен был специальный стул. И, знаешь, дети могут быть очень жестокими. Поэтому я стала петь еще больше, это помогало мне чувствовать себя… нормальной и свободной.

Она замолчала, а я представил себе маленькую девочку, закованную в жесткий корсет, которая мечтает быть такой, как все. Наверняка тяжело!.. Она, похоже, почувствовала, о чем я думаю, потому что взгляд у нее стал очень грустным.

– Прости. Я редко делюсь всем этим, особенно с малознакомыми людьми.

– Спасибо за доверие.

– Я не хочу, чтобы меня жалели. У каждого свои проблемы, и у многих они похуже, чем у меня.

Я подумал, что она имела в виду меня – то, как рано я потерял маму, – и кивнул в знак понимания.

– Итак, о твоем пении.

– Ах да! – продолжила Морган. – Короче говоря, родители выбрали для меня занятия пением и игры на фортепиано, куда ходили многие мои друзья. Они думали, что хуже не будет. Но как и в случае с танцами, чем больше я занималась, тем важнее все это для меня становилось. Я пела на протяжении старших классов школы и много лет брала частные уроки вокала. Так что мое поступление в университет стало завершением долгого пути. Мои родители были не в восторге от моего выбора специальности, да я с ними и не советовалась.

– А почему они могли быть против?

– Они врачи, – сказала Морган. Когда я никак не отреагировал, она пояснила: – Мои родители предпочли бы, чтобы у меня были более банальные планы на будущее.

– Значит, ты связываешь свое будущее с пением?

– Это мое призвание, – торжественно заявила она, не сводя с меня глаз.

– Что собираешься делать? Теперь, после завершения учебы?

– Через пару недель я переезжаю в Нэшвилл. Именно поэтому я так хотела окончить школу пораньше. Мне всего двадцать один год, и у меня еще есть время, чтобы пробиться в мир музыки.

– А на что жить будешь? Ты уже нашла работу?

– Немного денег подарили на выпускной мои бабушка с дедушкой. Да и мои родители согласились помочь с арендой жилья, так что на какое-то время я спасена.

– Удивительно, что твои родители согласились помогать. После всего, что ты про них рассказала.

– Я тоже удивилась. Но мой отец пришел в ужас от мысли, что я могу жить в каком-то небезопасном месте, поэтому он уговорил мою маму. Я не знаю, как долго они будут помогать, но я очень им благодарна. Я знаю, как трудно пробиться в мире музыки, единственный способ – это выложиться на все сто. Что я и собираюсь сделать и буду пытаться, пока не добьюсь успеха.

Я уловил в ее тоне решимость, которой не мог не поразиться, хотя понимал, что такой поддержкой и возможностями могут похвастаться лишь немногие.

– Твои друзья тоже занимаются музыкой? Я имею в виду Холли, Стейси и Марию?

– Нет, мы познакомились, когда решили создать совместную танцевальную группу. Раньше у каждой из нас были профили в «Тиктоке», где мы выкладывали собственные видео с танцевальными номерами.

– А вы популярны?

Она кивнула.

– Девчонки потрясающе танцуют. Намного лучше, чем я. Мария, например, профессиональный танцор и только что прошла кастинг в танцевальную труппу Марка Морриса[4]. Да ты же видел их всех. Правда, они красотки?

– А можно мне посмотреть ваши видео?

– Мы еще не настолько близко знакомы.

– Но на вас же смотрят незнакомые люди!

– Это другое дело. Тебе, наверное, знакомо такое, когда ты поешь: если в зале есть кто-то, кого ты знаешь или кто тебе нравится, то начинаешь нервничать.

– А я тебе нравлюсь? – решил поймать я Морган на слове.

– Нет, ты не понял.

Я поднял руки.

– Извини. Ясно. А много у вас поклонников?

– Как посмотреть. Для кого-то несколько тысяч подписчиков – большая аудитория, а есть те, чья аудитория исчисляется сотнями миллионов. Мы пока не в этой лиге.

– А сколько у вас подписчиков?

– У каждой или у группы?

– И так и так.

– У меня – два миллиона, а у группы – больше восьми.

Я даже растерялся, вспомнив о своих пятистах подписчиках; и это суммарно во всех соцсетях.

– У вас более восьми миллионов подписчиков в «Тиктоке»?

– Не веришь?

– С трудом могу себе такое представить. – Я даже не пытался скрыть удивление. – Как вам вообще удалось добиться таких результатов?

– Пришлось попотеть, но не забывай и про удачу. Стейси – просто гений во всем, что касается создания сообществ, а Холли – гуру видеомонтажа. Мы начали с того, что оставляли комментарии на страничках друг друга. Затем стали выступать с танцевальными номерами на мероприятиях в кампусе, и у нас появилось свое сообщество среди студентов нашего университета. После этого мы нашли похожие группы в других колледжах и объединились с ними. И вот в ноябре прошлого года случился прорыв. Ты же знаешь, баскетбол очень популярен в Индиане? Одну из игр транслировали на всю страну, а Стейси была знакома с оператором. И вот мы надели футболки, на которых был напечатан адрес нашего аккаунта в «Тиктоке», и во время перерыва, когда телеканал снимал болельщиков, оператор навел камеру на нас, исполняющих на боковой линии один из наших танцевальных номеров. После того, как камера несколько раз возвращалась к нам в перерывах, пришлось комментаторам матча объявить в эфире название нашей группы! Ролик попал на канал ESPN[5], несколько популярных блогеров обратили на него внимание, и тут же число наших подписчиков стало астрономически расти: тысячи людей, десятки тысяч, сотни, и так далее.

Я был совершенно потрясен.

– Вы и деньги на этом зарабатываете?

– Да, стали недавно. Процесс не такой простой, как кажется. Приходится постоянно оценивать бренды и компании – насколько они вызывают доверие и хотим ли мы их рекламировать. Стейси и Холли взяли на себя большую часть работы, у меня на это не хватает времени, но остальные девочки столько сил тратят, так почему бы не получать за это деньги. Им они очень нужны. Стейси осенью идет учиться в медицинский колледж, а у Холли масса студенческих кредитов. Представляешь, ее пригласили работать на канал ESPN. Она хочет стать телеведущей.

– А Мария?

– Все зависит от ее просмотров у Марка Морриса, но ее мама – хореограф, ставила даже на Бродвее, так что Мария постановщик всех наших танцев. Ее мама отправила мои записи нескольким знакомым продюсерам в Нэшвилле, посмотрим, что получится.

Мой скромный опыт подсказывал, что такие договоренности редко приводят к каким-либо результатам. Даже группа, в которой я раньше играл, постоянно проводила встречи с потенциальными продюсерами – пусть они и были второразрядные. Об этом я решил промолчать.

– Здорово! Уверен, что твоя популярность в «Тиктоке» и «Инстаграме» произведет впечатление.

– Надеюсь, – промолвила Морган. – Честно говоря, у меня неоднозначное отношение ко всей этой активности в социальных сетях с постоянным стремлением набрать подписчиков.

– Но ведь наличие уже существующей армии поклонников может помочь добиться успеха. Разве не так?

Она пожала плечами.

– Наши фанаты – сплошь девушки, для которых важны наша внешность и наши танцы. Ведь одеждой и танцевальными движениями мы подчеркиваем свою сексуальность. Это именно то, что продается сегодня.

Когда Морган сделала паузу, я спросил:

– Тебя что-то смущает?

Она вздохнула.

– Я хочу быть известной благодаря своему пению, а не потому, что я горячая штучка, которая умеет танцевать. Порой социальные сети играют злую шутку с девочками-подростками. Монтаж способен творить чудеса, поэтому людям трудно отделить фантазию от реальности. За кадром остается, сколько времени и сил мы тратим на то, чтобы вот так станцевать – по много часов репетируем, продумываем костюмы, макияж, прически. Разве можем мы считаться авторитетами или образцами для подражания, если вся эта простота иллюзорна?

Я был удивлен серьезности ее подхода. Скажу честно, мне такое и в голову не приходило. Да у меня никогда и не было никаких фанатов и подписчиков.

– В любом случае будь что будет, – прервала себя Морган. – А сейчас я хочу услышать песню, которую ты написал.

Я достал и настроил гитару. Честно говоря, чуть потянул время, чтобы полностью вспомнить текст и мелодию. Начинать было страшно, но к припеву я успокоился – ведь я пел для нее.

Морган слушала меня, слегка улыбаясь. Наблюдая за тем, как она непроизвольно раскачивается в такт музыке, я вновь подумал, что на создание песни меня спровоцировала наша встреча. Не только в тексте, но и в музыке – особенно в энергичном припеве – чувствовались яркая энергия и стремительность, присущие девушке.

Когда я закончил петь, Морган наклонилась ко мне.

– Как здорово, – выдохнула она. – Какой ты молодец.

– Над песней еще нужно поработать, – смутился я. Всегда теряюсь, когда мне делают комплименты, но уже тогда я решил включить эту песню в свою программу, хотя бы ради Морган.

– Скажи, а что за песню ты исполнял вчера – о том, что ты чувствуешь себя потерянным? – Она напела кусочек основной мелодии. – Не мог бы ты ее спеть?

Я понял, какую песню она имела в виду; слова пришли мне в голову после особенно тяжелого дня на ферме, и в них звучали тоска и неуверенность. Эта песня пользовалась особой популярностью, и ее часто просили повторить, поэтому я мог бы сыграть ее даже во сне. После этого я перешел к другой песне, которую написал много лет назад, под впечатлением от выступлений группы «Lady A»[6], а потом исполнил еще несколько. Морган чутко реагировала на музыку, и я все время надеялся, что она попросит сыграть что-нибудь, чтобы спеть вместе со мной.

Но она этого не сделала. Она просто слушала, а я чувствовал, что вместе с ней ушел в музыку. Каждая песня была полна для меня воспоминаниями, и я поймал себя на мысли: нет ничего прекраснее, чем вот так сидеть на берегу, залитом лунным светом, когда рядом с тобой прекрасная женщина. Когда я наконец отложил в сторону гитару, со стороны отеля донеслись легкие аплодисменты. Повернувшись, я увидел несколько человек, хлопающих и машущих нам с настила.

Морган кивнула.

– Я же говорила, что у тебя особенный голос.

– Такой публике легко понравиться.

– Ты сам написал все эти песни или кто-то помогал?

– Все сам.

Видно было, что она удивилась.

– Я тоже пыталась сочинять, и, бывает, получаются действительно хорошие фрагменты и кусочки, но мне приходится просить о помощи кого-то, чтобы закончить.

– Сколько песен ты написала самостоятельно?

– Двенадцать или около того. Я начала только пару лет назад и все еще учусь.

– Двенадцать – очень даже неплохо.

– А сколько ты написал?

Я не хотел расстраивать ее, потому выбрал щадящий ответ:

– Больше двенадцати.

В ответ она рассмеялась, прекрасно понимая, почему я так сказал.

– Пока ты пел, я постоянно думала о том, как ты играл в той группе. Не могу представить тебя с длинными волосами.

– Моим тете и дяде они тоже не слишком нравились. В тех редких случаях, когда мы общались с сестрой по «Фейстайм», она грозилась вернуться домой и подстричь меня, пока я сплю. И самое страшное, что это не пустые угрозы с ее стороны.

– Неужели?

– Когда она что-то вбивает себе в голову, ее невозможно переубедить.

В этот момент я услышал, что кто-то зовет Морган. Подняв глаза, я увидел, как Стейси, Холли и Мария сошли с деревянного настила на песок и направились в нашу сторону.

– Им кажется, что меня нужно спасать, – прошептала Морган.

– А тебя нужно спасать?

– Нет. Но они-то не знают.

Девушки подошли к нам и быстро оценили ситуацию, несомненно, все еще пребывая в недоумении, почему такая красивая девушка, как Морган, ушла с таким парнем, как я.

– Вы здесь только пели? – строго спросила Холли.

Морган поспешила ответить:

– Колби написал новую песню, и я хотела ее послушать. Как посидели в «Макдинтоне»?

На всех лицах появилось выражение досадливой скуки.

– Да все нормально, – сказала Стейси. – Когда группа сделала перерыв, мы наконец-то смогли поговорить, и это было приятно, а потом они снова начали, и мы решили, что пора уходить. Да и время было позднее.

В том, как она это сказала, сквозило что-то почти родительское, и, когда Морган смолчала, вступил я.

– Мне тоже пора.

Я начал убирать гитару в чехол, сожалея о том, что вечер закончился. Если бы у нас с Морган было больше времени наедине, я, возможно, попытался бы ее поцеловать, но друзья Морган как будто читали мои мысли и не собирались оставлять нас тет-а-тет.

– Сегодня был замечательный вечер, – сказала Морган.

– Точно, – согласился я.

Она повернулась к друзьям.

– Ну что, пошли?

– Не забудь про сапоги.

Казалось, Морган позабавило, что я вспомнил о них; она помахала мне на прощанье и вместе с друзьями направилась в сторону отеля. Я подождал, пока они дойдут до настила, где Морган подхватила свои сапоги, перебросив их через руку. Голоса их звучали все тише, а потом девушки скрылись в гостинице.

По дороге домой я думал про Морган. Богатая, стильная, умная, целеустремленная, популярная и… очень красивая. Что она могла найти в таком парне, как я? На первый взгляд мы ни в чем не были похожи. Наши жизни были совершенно разными, и тем не менее мы как-то сразу нашли общий язык. Ничего романтического между нами пока не случилось, но проводить время с ней было удивительно приятно.

Позже, лежа в постели, я размышлял о том, что подумает сестра о моей новой знакомой. Наверное, они подружатся: Морган ладит со всеми, да и Пейдж обладала сверхъестественным чутьем на людей. В том, что меня тянуло к Морган, не было ничего удивительного, но вот ощущение близости и понимания, которое я ощущал во все время общения с ней, походило на чудо.

Часть вторая. Беверли

7

Когда Беверли была маленькой, лет восьми или девяти, она ездила с мамой в Нью-Йорк на автобусе. Большая часть пути проходила ночью, и Беверли спала, положив голову на мамины колени. А проснувшись, увидела самые высокие в мире, как ей тогда показалось, дома. А какой многолюдный был вокзал! И это было только начало поездки, которая навсегда осталась в памяти. Ее мама хотела, чтобы поездка была особенной, поэтому программу продумали до мелочей. В Музее современного искусства они посмотрели «Звездную ночь» – самую известную картину Винсента Ван Гога, а потом съели по куску пиццы. После обеда они посетили Американский музей естественной истории, где девочка увидела воссозданные в натуральную величину скелеты животных, включая голубого кита и тираннозавра рекса, каждый зуб которого был больше банана; потом – затейливой формы метеориты, алмазы и рубины. Посетили они и планетарий, где в смоделированном компьютером небе сверкали многочисленные созвездия.

Вдвоем с мамой в настоящем путешествии! К этой поездке мама готовилась больше года – именно столько времени потребовалось, чтобы накопить достаточно денег на то, что богатые люди обычно делают в Нью-Йорке. Тогда Беверли еще не знала, что это поездка станет единственной, которую они совершат вместе. Наступит время, когда Беверли и ее мать практически перестанут разговаривать, но тогда та сыпала словами практически без остановки. В памяти Беверли навсегда останется ощущение тепла от маминой ладони, когда они вышли из музея и пошли в Центральный парк, где листья переливались всеми оттенками оранжевого, красного и желтого. И хотя стояла осень, температура была почти зимняя, и от пронизывающего холодного ветра нос Беверли покраснел и стал течь. Мама постоянно доставала из сумочки бумажные салфетки, пока Беверли не использовала их все. Потом они поужинали в ресторане, где официант был одет так, словно собирался жениться. Меню изобиловало незнакомыми Беверли словами, и мама объяснила ей, что это – настоящий ресторан. Еда действительно была вкусная, но Беверли подумала, что лучше бы они съели еще по куску пиццы. Чтобы добраться до отеля, им пришлось идти пешком почти час. У входа курили двое мужчин с какими-то подозрительными лицами, а за номер пришлось заплатить наличными администратору в грязной футболке. В номере стояли две кровати с покрывалами в пятнах, и пахло отвратительно, как от засорившейся раковины. И все же мама была счастлива оттого, что смогла увидеть настоящий Нью-Йорк. Ну а Беверли так устала, что почти сразу заснула.

На следующий день они посетили Таймс-сквер, куда обязательно ходят все туристы. Беверли зачарованно глазела на мигающие электрические вывески и огромные рекламные щиты. Видели они и танцующих людей, некоторые были в костюмах Микки Мауса и статуи Свободы. Театры зазывали на спектакли, названия которых звучании странно и непонятно. Кроме разве «Короля Льва». Пойти на него они не могли, так как билеты стоили очень дорого, поэтому оставшуюся часть дня провели в магазинах, где продавались безделушки и сувениры. Там они ничего не купили, кроме упаковки драже «Эм-энд-Эмс», которую потом вместе сгрызли. На обед они съели по два куска пиццы, а на ужин – хот-доги из тележки на улице. В одном из переулков Беверли увидела Джонни Деппа, возле которого стояла очередь желающих с ним сфотографироваться. Девочка стала упрашивать мать пойти туда, однако мама объяснила, что это восковая фигура, а не настоящая кинозвезда. В их последний вечер в городе они посетили Эмпайр-стейт-билдинг, и у Беверли заложило уши, когда лифт взлетел на смотровую площадку, где дул сильный ветер. Несмотря на толпу, Беверли все-таки удалось протиснуться к месту, откуда открывался прекрасный вид на город. Рядом с ней стоял человек в костюме пирата и что-то тихонько бормотал себе под нос.

Далеко внизу Беверли видела отблески разноцветных огней машин на улицах; здания вокруг ярко освещались. Почему-то в ясном небе не было видно звезд над головой, на что мама сказала: «Их стерли огни большого города». Беверли не поняла, что мать имела в виду: как можно стереть звезды? Но спросить не успела: та взяла дочку за руку и повела на другую сторону смотровой площадки, откуда была видна статуя Свободы. И там мама сказала, что всегда хотела жить в Нью-Йорке – к тому времени она повторила это, наверное, раз сто. На вопрос Беверли, почему она туда не переехала, мать ответила: «Не всем мечтам суждено сбыться».

Тут Беверли подумала про странного пирата – интересно, что такое он бурчал себе под нос? А потом задумалась, пойдет ли она вместе со своими школьными подружками Фрэн и Джиллиан по домам собирать сладости на Хэллоуин? Может, в этом году стоит нарядиться пиратом? Нет, скорее всего, придется вновь одеться ковбоем – у мамы уже готовы шляпа, клетчатая рубашка, игрушечный пистолет и кобура. А на новый костюм у них просто нет денег.

В это время ее мама говорила, говорила и говорила, однако Беверли не слушала. Она уже знала, что на некоторые слова матери не стоит обращать внимание. Они перешли в другое место, откуда был виден Бруклинский мост, с такого расстояния похожий на игрушку. К тому времени они почти час провели на смотровой площадке. И тут Беверли повернулась к маме и увидела на ее щеках слезы. Беверли не стала спрашивать, почему она плачет, но про себя загадала, чтобы мамина мечта жить в Нью-Йорке сбылась.

Вдруг девочка услышала страшные крики и от сильного толчка чуть не упала. Она схватила маму за руку в тот момент, когда толпа потащила их, словно рыб при сильном течении. Остановиться означало быть затоптанными, это понимала даже Беверли. Пришлось, спотыкаясь, двигаться вперед. Беверли не видела ничего, кроме людей, плотно прижатых друг к другу, двигающихся в одном направлении. Крики становились все громче, удары локтей и сумок все сильнее. Наконец Беверли и ее мать смогли вырваться из общего потока и остановиться.

– Что происходит?

– Я не знаю.

Общий шум распался на отдельные голоса:

– Не надо!

– Вернитесь!

– Стойте!

– Что вы делаете!

– Ложись!

Беверли не понимала, что происходит, но знала – что-то ужасное. Мама тоже встала на цыпочки, пытаясь разглядеть что-либо сквозь толпу. Внезапно все замерли, и наступила полная тишина. И это было самое неестественное, что Беверли когда-либо испытывала, – пока крики не зазвучали снова, на этот раз еще громче.

– Что случилось?

– Он прыгнул, – ответил мужской голос.

– Кто прыгнул?

– Тот парень в костюме пирата!

На площадке везде были барьеры и ограждения, и Беверли подумала, не ослышалась ли она. Зачем пирату прыгать, ведь до следующих зданий слишком далеко – туда так не добраться.

Мама крепко сжала ее руку и потянула за собой.

– Пойдем, – заявила она. – Нам пора.

– Пират правда прыгнул?

– Какой пират?

– Тот, который стоял рядом, когда мы только пришли сюда.

– Я не знаю, – ответила мама. Через сувенирный магазин она вывела их к лифтам, где уже образовалась очередь.

– Его пытались остановить, но не смогли, – сказал кто-то рядом с Беверли.

Она подумала о пирате и о том, каково это – падать с такой высоты: все ниже, ниже и ниже, до самой земли.

8

Беверли села в постели, напряженно вглядываясь в темноту. На этот раз привычный сон-воспоминание был настолько ярким, словно она тоже падала – рука об руку с пиратом. И, как всегда, сердце громко стучало, дыхание сбивалось, а простыни были мокрыми от пота.

– Я не падаю, не падаю, – проговорила она несколько раз. Сердце никак не хотело успокаиваться, а дыхание восстанавливаться. Хотя ужас сна постепенно утихал, Беверли продолжала чувствовать себя потерянной. Мир казался ей чужим и непривычным. Она принялась рассматривать комнату, отдельные детали которой стали вырисовываться на фоне замысловатых теней. Сквозь тонкие шторы просвечивало белесое предрассветное небо. На полу – одежда, на прикроватной тумбочке – лампа и полупустой стакан. В другом конце комнаты виднелся комод с висящим рядом большим зеркалом. Постепенно реальность стала обретать черты.

– Сейчас утро. Я сижу в спальне дома, который только что сняла, мой шестилетний сын Томми спит в комнате напротив. Мы только-только приехали в этот город. Чтобы начать новую жизнь. Совершенно новую жизнь, – напомнила себе Беверли.

Она откинула одеяло и вылезла из кровати, ощутив приятную мягкость тонкого ковра под ногами. Дверь в спальню была закрыта, но перед ее мысленным взором встал небольшой коридор, ведущий к лестнице, а на нижнем этаже – гостиная и небольшая кухня со старым пластиковым столом и четырьмя обшарпанными стульями.

Беверли натянула джинсы и футболку, брошенные на пол, и задумалась, долго ли спала. Она не могла точно вспомнить время, когда легла спать, – точно, очень поздно. А что она делала до этого? Воспоминания о прошедшей ночи были словно подернуты дымкой – размытой по краям и черной в середине. Она не могла вспомнить, что ела на ужин, да и ела ли вообще. Впрочем, ничего страшного. Начинать жить заново не просто, в таких ситуациях сознание творит странные вещи.

Она тихонько вышла из спальни и заглянула к Томми, потом спустилась в кухню и, пока наливала воду из-под крана, вспоминала такую же ночь, совсем недавно: как она кралась из спальни, стараясь не шуметь, не включая свет… Только полностью одевшись, она разбудила Томми. Его небольшой рюкзак был заранее собран и спрятан под кроватью. Она помогла ему одеться, и они крадучись спустились по лестнице. Как и у Томми, у нее был только рюкзак. Ничего другого она не могла взять, иначе соседи запомнили бы женщину и ребенка, тащивших чемоданы посреди ночи. Беверли знала наверняка, что ее муж Гэри будет расспрашивать соседей и вытащит из них все, что сможет помочь ему найти их с Томми.

В рюкзаке мальчика лежали любимая фигурка Железного человека и книга «Вперед, Дружок!», которую они обычно читали перед сном. Еще Беверли уложила туда две футболки, запасную пару штанов, носки, нижнее белье, зубную щетку, пасту и пенку для волос – чтобы приглаживать непослушную челочку сына. В ее рюкзаке тоже ничего лишнего, плюс немного косметики, щетка, солнцезащитные очки, эластичный бандаж и парик. Она не стала тратить время на то, чтобы проверить, стоит ли напротив их дома черный внедорожник с тонированными стеклами. Она и так знала, что он припаркован где-то на их улице. Вместо этого она помогла Томми надеть курточку, и они выскользнули через заднюю дверь, прошли по влажной траве к деревянному забору на краю лужайки, и Беверли помогла Томми перелезть на соседский двор. Все это Томми проделал молча. Он так до конца и не проснулся, и его чуть пошатывало при ходьбе. Они вышли через калитку и, держась поближе к живой изгороди, дошли до параллельной улицы. Там она спряталась за припаркованным на улице автомобилем и проверила, нет ли поблизости черного джипа.

– Куда мы идем? – наконец спросил Томми.

– На поиски приключений, – прошептала Беверли.

– А папа с нами поедет?

– Он работает, – правдиво, хотя и уклончиво ответила она.

Стояла тишина, как бывает глубокой ночью. Хотя луна была не полной, улицы ярко освещались фонарями на перекрестках. Оставаться незамеченными помогали темнота и тени, поэтому им приходилось пересекать газоны и подъездные дорожки, держась поближе к домам. Изредка, услышав шум приближающейся машины, беглецы прятались в подвернувшийся рядом укромный уголок: за кустами и решетками, за старым фургоном. Иногда издали доносился лай собак. Они шли и шли; Томми не жаловался и не капризничал. Жилой квартал остался позади, за ним – коммерческая часть города, а через полтора часа они дошли до промышленного района, где располагались склады, свалка и автостоянки, огороженные цепями. Здесь им негде было бы спрятаться, но улицы были пустынны. Наконец они добрались до автовокзала, вход в который был отмечен густым запахом сигарет, жареной еды и мочи. В туалете Беверли заколола волосы шпильками и надела парик, превративший ее из длинноволосой блондинки в брюнетку с мальчишеской стрижкой. Она обмотала грудь эластичным бандажом, сделав ее визуально меньше, и затянула так сильно, что стало трудно дышать. Превращение завершили бейсбольная кепка и солнцезащитные очки, хотя было еще темно. Даже Томми не узнал ее. Он так и сидел на скамейке, где Беверли оставила его, велев никуда не уходить. Она подошла к сыну почти вплотную, и после того, как она сдвинула очки, его глаза округлились от удивления. Она отвела его в пустынную часть терминала: на скамейку в самом углу, вне поля зрения, и велела сидеть спокойно.

В это время на автостанции было всего несколько человек. Беверли заняла очередь за билетами, встав за пожилой женщиной в толстой коричневой кофте. Наконец она оказалась у окошка кассы, за которым сидел мужчина с мешками под глазами и длинной прядью из вьющихся седых волос на лысине. Она попросила два билета до Чикаго и как бы ненароком обронила, что они с сестрой едут навестить маму, – не хотела, чтобы билетер знал, что она едет с сыном. Впрочем, ему было все равно; казалось, он даже не видел, кому вручил билеты. Беверли заняла угловое место неподалеку от Томми: так, чтобы незаметно следить за ним, но при этом не бросалось в глаза то, что они вместе. Одновременно она наблюдала за входом: не появится ли за стеклом черный джип с тонированными стеклами. На ее счастье, никого. Она вглядывалась в лица всех, кто был в терминале: чтобы на всякий случай запомнить и удостовериться, что никто не обращает внимания на маленького мальчика, одиноко сидящего на скамейке. Похоже, всем было наплевать.

Наступил рассвет – яркий и солнечный, как обычно бывает поздней весной. В это время под металлическим навесом за зданием автовокзала раздалось урчание мотора подъехавшего автобуса. Волнуясь до спазмов в желудке, Беверли отправила Томми вперед, чтобы он сделал вид, будто путешествует вместе с мужчиной в военной куртке. Сама через окно наблюдала, как они проходят к местам в задней части автобуса. Она пропустила вперед еще нескольких пассажиров, прежде чем поднялась на борт, пройдя мимо худого темноволосого водителя. Заняла место в предпоследнем ряду; напротив, чуть впереди, сидела пожилая женщина и вязала крючком, двигая им, как дирижер – палочкой перед оркестром. Как они условились заранее, Томми оставался на своем месте до тех пор, пока автобус не начал двигаться, а когда они выехали на шоссе, он пересел и сразу же прижался к ней. Но Беверли продолжала наблюдать за пассажирами, запоминать каждого в лицо. Она надеялась, что все предусмотрела. Гэри находится за городом, выполняя очередное секретное задание правительства. Они уехали в субботу, а все предыдущие выходные она оставалась дома, не разрешая Томми выходить даже во двор. Так она хотела создать у наблюдателей за ними иллюзию привычного ритуала, нарушив который, она выиграет время. На деньги, тайно скопленные в течение полугода, она установила автоматические датчики, которые включали и выключали освещение в доме по вечерам. Если повезет, водитель черного внедорожника не заметит их отсутствия, пока в понедельник утром не приедет школьный автобус.

Автобус двигался вперед, часы тикали, а Беверли думала: «Вот еще одна миля пролетела, и я все дальше от дома, из которого так мечтала сбежать». Томми спал рядом с ней, пока они ехали через Техас, Арканзас и, наконец, Миссури. Они проезжали мимо фермерских хозяйств, останавливались в городах и поселках, названия которых ни о чем ей не говорили. Одни люди выходили, другие садились, скрипели тормоза, автобус вновь устремлялся вперед – к следующему пункту назначения. Остановки и движение, день и ночь напролет, непрерывный гул мотора. К моменту, когда поменялись водители, все пассажиры рядом были незнакомыми. И даже тогда она старалась запомнить лица всех людей рядом. На месте женщины, вязавшей крючком, теперь сидел коротко стриженный молодой человек с вещевым мешком цвета хаки. Когда этот, скорее всего, простой солдат или морской пехотинец достал из кармана телефон, сердце Беверли бешено заколотилось. Она натянула бейсболку пониже и уставилась в окно, размышляя о том, не работает ли этот молодой человек с Гэри и не докладывает ли он ему, что нашел их с сыном. Ведь возможности Министерства национальной безопасности безграничны.

Спустя пару минут юноша с армейской стрижкой положил телефон обратно в карман, закрыл глаза и прислонился головой к окну. Он даже не взглянул в ее сторону, и постепенно Беверли успокоилась. Она чувствовала себя абсолютно вымотанной, но уснуть не смогла.

В Миссури автобус снова остановился. Еще одна станция, еще одно никому не известное место. Беверли отправила сына вперед к выходу из автобуса, подождала немного и только потом последовала за ним. На автостанции она привела мальчика в дамскую комнату, не обращая внимания на недовольное пыхтение грузной женщины в блузке с цветочным орнаментом. Томми было только шесть, но выглядел он старше. Хотя денег было катастрофически мало, мальчика требовалось покормить. Двух яблок и двух батончиков в рюкзаке явно было недостаточно. В магазине через дорогу Беверли купила молоко и два хот-дога для сына и ничего – чтобы успокоить свой урчащий желудок. Она решила, что через час съест одно из яблок, хотя знала, что ни яблоки, ни батончики не утолят ее голод. На кассе, где могла быть камера, она наклонила голову так, чтобы козырек кепки закрывал лицо.

Снова сели в автобус. Томми молча листал любимую книжку. Он уже умел читать, а эту книгу знал, кажется, наизусть. Интуитивно Беверли чувствовала, что Томми умнее большинства детей его возраста; он быстро все схватывал и понимал некоторые ситуации и проблемы совсем как взрослый. Глядя на сына, она видела, что глазами он похож на Гэри, нос напоминал ее, но вот улыбка была только его, особенная. Она помнила его разным: беззащитным крохой, младенцем-ползунком, малышом в садике – и все эти образы сливались воедино, делая Томми вечно знакомым и в то же время всегда новым и другим.

Через окно автобуса Беверли наблюдала, как мимо проносятся фермерские хозяйства, пасущиеся коровы, силосные башни, указатели и щиты с рекламой ресторанов быстрого питания, расположенных вдоль трассы. Беверли съела одно из яблок, стараясь жевать помедленнее, чтобы растянуть еду и насладиться вкусом. Большую часть сэкономленных денег она зашила в потайной карман куртки.

Где-то в Иллинойсе – достаточно далеко от Чикаго – они высадились из автобуса. Она отправила Томми вперед, понаблюдала за тем, как он уселся на одну из скамеек в терминале, а сама спустя несколько минут зашла в дамскую комнату и спряталась в кабинке. Десять минут, пятнадцать, двадцать… пока она не решила, что все, кто был с ними в автобусе, уже уехали с вокзала. Убедившись, что все спокойно, Беверли встала перед потрескавшимся и потускневшим зеркалом туалета и быстро сняла парик. Заколки трогать не стала, а бейсболку надела снова – теперь она была коротко стриженной блондинкой. Солнцезащитные очки убрала в рюкзак, густо накрасила ресницы и подвела глаза. Когда она вышла, на автовокзале никого, кроме Томми, не было. Беверли купила билеты на следующий автобус, не потрудившись узнать, куда тот идет, – чем более случайным будет выбор, тем труднее будет их найти. Она снова упомянула, что едет с сестрой, и, как всегда, они с сыном вошли в автобус не вместе и сели в разных местах.

После еще полутора дней пути на какой-то очередной станции они с Томми вышли из автовокзала и пошли к шоссе. Встав на обочине, она подняла руку, и вскоре их подобрала женщина за рулем микроавтобуса, которая спросила, куда они едут. Беверли ответила, что та может высадить их в любом месте. Женщина посмотрела внимательнее и больше не задавала вопросов. Они расстались в небольшом городке, откуда уехали вместе с мужчиной средних лет, от которого пахло одеколоном «Олд Спайс». Он занимался тем, что продавал ковры. Для него Беверли придумала историю о том, что у нее сломалась машина, а Томми был достаточно смышленым, чтобы просто помалкивать. В конце концов они приехали еще в один маленький городок, где Беверли и Томми подхватили свои рюкзаки и пошли в придорожную закусочную. Беверли попросила чашку горячей воды и добавила туда кетчуп – получился томатный суп, а для Томми взяла бургер с сыром и картошку фри, кусок черничного пирога и два стакана молока.

На соседней улице она заметила недорогой мотель; денег хватало только на то, чтобы остановиться там на пару ночей. Нельзя было тратить лишнего, если они хотели снять жилье. Так что все пока шло по плану. Беверли устроила сына в скромной, но достаточно удобной комнате, а сама вернулась в закусочную и попросила у официантки ее мобильный телефон, чтобы сделать коротенький звонок, а также ручку и салфетку. Женщина, которая чем-то напомнила Беверли мать, не отказала в просьбе. Делая вид, что звонит, Беверли отвернулась и стала просматривать в интернете объявления о продаже недвижимости. Их оказалось не так много, но она записала адреса, а затем очистила историю и вернула телефон. После этого она отправилась по адресам, расспрашивая случайных прохожих. Сначала она попала в какую-то мрачную квартиру, которая никак им не подходила. С тем же результатом посмотрела она и унылый двухквартирный дом. Оставался только один адрес.

Утром, покормив Томми в закусочной, Беверли отвела его в мотель, а сама вновь отправилась на поиски. Если не считать двух яблок и батончиков, она не ела уже три дня и шла очень медленно, но и тогда ей приходилось каждые несколько минут останавливаться и отдыхать, поэтому на поиски дома ушло много времени.

Он находился на окраине города, уже в сельской местности, – величественный двухэтажный дом, окруженный старыми массивными дубами, чьи сучья тянулись во все стороны как шишковатые, пораженные артритом пальцы.

Перед входом в дом заросший газон заполонили одуванчики, подорожник и заросли клевера. Грунтовая дорожка вела к крытой веранде, на которой стояла пара ветхих кресел-качалок. Входная дверь была выкрашена в ярко-красный цвет, смотревшийся нелепо на фоне грязно-белой осыпающейся краски фасада, по бокам дом зарос азалиями и лилейником, чьи увядающие цветы были похожи на вспышки цвета в диком лесу. Дому было не менее пятидесяти или даже ста лет, он стоял особняком и не привлекал внимания. Беверли обошла его вокруг, пытаясь разглядеть через стекла, что там внутри. Оформление первого этажа удивляло: кухня была покрашена в оранжевый цвет, а стены гостиной – в бордовый. Повсюду разномастная мебель, на старом полу из сосновых досок в прихожей и гостиной лежали коврики, в кухне – линолеум. Подоконники были закрашены так густо, что окна вряд ли открывались.

Беверли вернулась в город, в ту же закусочную, где опять попросила у официантки телефон и, позвонив хозяйке дома, договорилась о просмотре. Свой звонок она на всякий случай удалила, а перед посещением дома нанесла на себя тот же грим, что и в ночь побега.

Осмотр дома показал, что там придется поработать. В раковине валялся кружок лайма, поверхность плиты покрывал жир, а в холодильнике нашлись продукты, которые пролежали там несколько недель, а то и месяцев. Наверху находились две спальни, две ванные комнаты и гардеробная. Порадовало отсутствие пятен от протечек на потолке, а также работающие туалеты и душевые кабины. На веранде позади дома стояли стиральная машина и сушилка – обе старые, но все еще исправные, а водонагреватель выглядел как новый. Рядом с техникой и над ней были прибиты полки, уставленные всякой всячиной, а также банками с малярной краски. Ее было столько, что хватило бы перекрасить в разные цвета весь дом. На полу в углу стояло грязное пластиковое ведро, наполненное валиками и кистями, рядом – кастрюля и куча старых тряпок. Все это разительно отличалось от дома, в котором она раньше жила с Гэри: с его строгим современным интерьером, с мебелью аккуратной и как будто по линейке вычерченной, и шкафами, где все лежало в безукоризненном порядке. Тот дом был похож на что-то из мира фантастики, такой же холодный и пустой, как космос, а этот – излучал тепло и уют.

Хозяйка дома уверяла, что в случае необходимости стоит только позвонить местному мастеру, и тот поможет с ремонтом. Коммунальные услуги были включены в стоимость. Диван старенький, но удобный, телевизор новой модели и к нему DVD-плеер, рядом тумбочки и лампы с разномастными абажурами. В спальнях стояли кровати и комоды, ванные комнаты укомплектованы полотенцами. В маленькой кладовке рядом с кухней разместились веник и швабра, упаковки различных чистящих средств – почти полные – и прочие нужные вещи: лампочки и два удлинителя, щетка и вантуз для унитаза, мухобойка, коробка с гвоздями и шурупами, небольшой молоток. Был даже гаечный ключ и два вида отверток. Рядом с инструментами лежали полкоробки батареек типа АА и две девятивольтовые. Увлажнитель воздуха. Тряпки, наждачная бумага и стремянка средних размеров. В бельевом шкафу наверху нашлись простыни и наволочки, которые нужно было только постирать. В кухонных шкафах стояла обеденная посуда и стаканы, кастрюли и сковородки – все, вплоть до пластиковых контейнеров.

Складывалось впечатление, что люди, жившие здесь раньше, просто встали и ушли посреди ночи. Бежали от закона или от какой-то угрожающей им опасности. Взяли они с собой только то, что поместилось в багажнике машины, бросив все остальное, потому что им просто необходимо было уехать.

Совсем как им с Томми.

Беверли провела пальцем по столешнице, одновременно заметив пролетевшую мимо муху, грязные отпечатки пальцев на холодильнике и жирные пятна на стенах кухни. Она решила, что могла бы жить здесь, и от этой мысли у нее закружилась голова. Она сможет навести здесь порядок, превратив его в настоящий дом, и он будет принадлежать им с Томми. Только им двоим. За окнами она заметила сарай, который, как ей сказали, используется под склад и не сдается вместе с домом. Но он и не был им нужен, поскольку Беверли практически ничего не взяла с собой, и уж тем более такие вещи, которые обычно хранятся в сарае. Она посмотрела на Томми, сидящего на бревне у дороги. В этот раз она взяла его с собой, но попросила подождать снаружи. Он рассматривал тыльную сторону ладошки, и Беверли не представляла, о чем мальчик в этот момент думал. Как бы ей хотелось, чтобы он делился с ней тем, что его волнует! К сожалению, он был из числа тех детей, которые обычно держат свои мысли при себе и идут по жизни тихо, не привлекая внимания. Со временем, возможно, он изменится. Глядя на мальчика, Беверли вдруг остро ощутила, как же она его любит. Как никого больше на этом свете.

И вот наступило утро, и они теперь живут в своем новом доме. Однако ощущение спутанности сознания никак не проходило. Она вспомнила, что хозяйка не задавала лишних вопросов и не спросила никаких рекомендаций, и это одновременно приятно удивило и насторожило. Беверли внесла залог и арендную плату за месяц наличными. Как давно это было? Четыре, пять дней назад? За это время она успела записать Томми в школу и договориться, чтобы его забирал автобус. Она также успела сходить за продуктами, чтобы у сына были молоко и хлопья на завтрак и бутерброды – на обед в школу. В маленьком магазинчике в конце улицы она покупала только то, что могла унести, и искала продукты со скидкой. Ей хватало овсянки, сухих бобов, риса, масла, соли и перца, но Томми должен был нормально питаться, поэтому она раскошелилась на несколько яблок. А еще купила гамбургер с ветчиной и куриные ножки, срок хранения которых давно истек, и потому они стоили меньше трети обычной цены. Беверли сразу же разделила гамбургер и курицу на отдельные порции и положила в морозильную камеру – чтобы доставать и разогревать с фасолью либо с рисом Томми на ужин. Вечером, посмотрев телевизор, они читали «Вперед, Дружок!». Она следила за тем, чтобы мальчик чистил зубы. Пообещала, что с наступлением теплой погоды они исследуют участок за домом.

Однако на большее у нее не было сил. Она часами сидела в качалке на веранде и много спала, когда Томми был в школе и в доме царила тишина. И хотя с момента их приезда усталость не отпускала, стоя посреди оранжевой кухни, Беверли вспомнила, что ей предстоит многое сделать, чтобы почувствовать себя по-настоящему дома. Поставив пустой стакан в раковину, она достала с полки старую банку из-под печенья, куда после переезда спрятала пачку денег. Вынула несколько купюр, чтобы сходить в магазин за продуктами. На сегодня она также планировала вымыть всю кухню, начиная с плиты. Или все же сначала опустошить холодильник? Если она хочет избавиться от оранжевых стен, то их нужно подготовить к покраске, а значит, предварительно вымыть. Она всегда мечтала о ярко-желтой кухне, уютной и радостной, именно такой эта кухня и станет после того, как Беверли освежит шкафчики белой глянцевой краской. А потом она нарвет полевых цветов и поставит их в банку из-под джема, которую нашла в чулане.

Прежде чем снова спрятать, она пересчитала оставшиеся деньги. Сколько их, она знала назубок, но прикосновение к купюрам делало их более осязаемыми. Если питаться рисом, бобами и овсянкой, можно выиграть время и оплатить дом еще за один месяц. Но как же это трудно! Во время предыдущего визита в продуктовый магазин она тайком оторвала две виноградины от грозди на витрине, и от их яркого сладкого вкуса чуть не застонала от удовольствия.

И все же деньги рано или поздно закончатся, как бы экономно их ни тратить. Надо устраиваться на работу, то есть оформлять бумаги и документы. Нужен номер социального страхования, может быть, даже водительские права. Некоторые работодатели могли попросить и номер телефона. Первыми двумя Беверли воспользоваться не могла: Гэри наверняка уже объявил ее в розыск по интернету, поэтому она оставила все документы дома. Не было у нее и телефона. В тумбочке нашелся брошенный сотовый, но он был абсолютно бесполезен, так как для его разблокировки требовался пароль или отпечаток пальца. Можно, конечно, солгать, вписав фальшивые данные и номера, но это чревато. О зарплате сообщают в налоговое управление, и работодатель в конце концов узнает правду. Следовательно, Гэри тоже узнает, где они. На своем посту в Министерстве национальной безопасности Гэри имел доступ практически к любой информации.

В данной ситуации ей нужно найти такую работу, за которую платили бы наличными: няней или уборщицей, а еще она могла бы готовить еду или читать какому-нибудь старичку. Главное, найти доску подобных объявлений здесь в городе.

«Сегодня, – подумала Беверли, – я найду в себе силы сделать все, что я запланировала».

Сверху послышался скрип двери спальни Томми. Сын спустился по лестнице, потер сонные глаза и натянул одну из двух рубашек, которые они привезли с собой в рюкзаке. Сколько времени пройдет, прежде чем дети заметят, что мальчик одевается в одну и ту же одежду, и начнут над ним смеяться? Из холодильника она достала молоко, а из буфета – коробку хлопьев. В шкафу был сахар, оставленный прежними жильцами, но она боялась это есть. Кто знает, какие противные жучки могли там расплодиться.

Беверли насыпала хлопья в миску и накрыла на стол, из маленького флакончика выдавила на ладонь немного пенки для волос, сначала пригладила непокорный чубчик Томми, а потом поцеловала его в щеку.

– Как спалось, малыш?

В ответ, как всегда, он лишь пожал плечами. Томми был несловоохотлив, а по утрам и подавно. Беверли достала арахисовое масло, джем и два последних куска хлеба, сделала сэндвичи, аккуратно завернула их в пленку и положила в бумажный пакет вместе с последним яблоком и мелочью на молоко. Ей хотелось бы иметь достаточно денег, чтобы купить мальчику батончики мюсли, печенье или даже нарезанную индейку или ветчину… Увы! Положив готовый завтрак в рюкзачок Томми, она села рядом с сыном и, с любовью глядя на него, продолжила:

– Дорогой, я задала тебе вопрос.

Он съел еще ложку и только потом ответил:

– Хорошо.

– Просто хорошо?

Когда он кивнул, она подождала.

– Тебе приснился плохой сон?

Томми покачал головой.

– Давай все же поговорим. Прошлой ночью что-то случилось?

– Не, просто очень громко.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Беверли, стараясь не менять тон. Гэри не мог их найти так быстро.

– Там были сверчки. Миллион сверчков. Думаю, что и лягушки.

Она улыбнулась.

– Мы сейчас живем в деревне, милый.

Он кивнул, зачерпнул из тарелки.

– Как дела в школе? Как учительница?

Беверли никак не могла вспомнить, как ту зовут. Ничего страшного. Во-первых, до конца учебного года оставалось совсем чуть-чуть, а во-вторых, в школу она заскочила, лишь чтобы записать сына. Немудрено забыть фамилию.

– Томми?

– Она нормальная, – сказал он со вздохом.

– Ты с кем-нибудь уже подружился?

Он съел еще одну ложку хлопьев, затем наконец поднял на нее глаза.

– Может, заведем собаку?

Сын уже просил собаку, и это было еще одним напоминанием о том, что бы и она хотела ему дать. Гэри никогда не разрешал заводить собаку, но, хотя та жизнь осталась позади, они не смогут позаботиться о животном. Кто знает, когда им снова придется бежать?

– Посмотрим, – отговорилась она.

Он кивнул, прекрасно понимая, что означает ее ответ.

Когда Томми покончил с хлопьями, Беверли поправила его рубашку и помогла натянуть рюкзак. Затем поднялась в свою спальню, обулась и пошла вместе с сыном к сваленному у дороги бревну – ждать школьный автобус. Становилось душно, день обещал быть очень жарким.

Через несколько минут подъехал автобус, и, пока Томми в него садился, Беверли заметила, что горизонт уже начал как будто подрагивать от жары.

9

Ближайший к дому продуктовый магазинчик открывался только через час, поэтому, когда автобус скрылся вместе с окружающим его облаком пыли, Беверли вернулась в дом, решив, что наконец пришло время заняться духовкой.

Убрав волосы в хвостик, она начала поиски чистящего средства – сначала под раковиной, потом в кладовке. Нанесла его на поверхность плиты и стала оттирать, отмечая все пригоревшие места и царапины. Некоторые пятна, казалось, въелись намертво. Она обмотала кончик ножа для масла тряпкой и начала скоблить, пока остатки корки не начали отваливаться. Этот процесс доставлял ей странное чувство удовлетворения. Закончив с плитой, Беверли поняла, что промокла насквозь от напряжения. Она распылила чистящее средство в духовке, зная, что потребуется время на то, чтобы нагар там отошел. А пока она могла привести себя в порядок. Выстирав шампунем рубашку, она повесила ее сушиться поверх шторки для ванной – бессмысленно было запускать стиральную машину ради одной вещи. После чего начала собираться: туго затянула грудь эластичным бандажом, достала чистую рубашку, заколола волосы и надела парик, вновь став коротко стриженной брюнеткой. Нанесла темный тональный крем, который кардинально изменил цвет лица, и накрасила губы темной помадой. После того как Беверли надела солнцезащитные очки и бейсбольную кепку, она едва узнала себя в зеркале. Идеально.

Она вышла из дома и пошла по дороге, ведущей к городу, прислушиваясь к хрусту гравия под ногами. Дважды она останавливалась, чтобы оглянуться и определить, когда дом перестанет быть виден с дороги. С тех пор как они сюда переехали, каждый раз при звуках приближающего автомобиля Беверли по привычке замирала и следила через окно, не замедлит ли он свой ход. Теперь ей хотелось понять, на каком расстоянии машина может остановиться и припарковаться, не будучи замеченной из дома.

На то, чтобы пройти три мили до магазина, ушел почти час; обратная дорога потребует еще больше времени, потому что она будет нагружена сумками. Конечно, это хорошая физическая нагрузка… сейчас совершенно излишняя – уж слишком Беверли истощена. Глядя на себя в зеркало ванной, когда вешала рубашку, она ужаснулась своей худобе.

Магазинчик был не сетевой, а скорее семейный. Он назывался «У Реда» и выглядел так, как будто его перенесли из времен президента Кеннеди. Через дорогу находилась не менее допотопная заправка, а рядом – хозяйственная лавка. После этого, по крайней мере на протяжении еще одной мили, – вплоть до мотеля и закусочной – не было ничего. Конечно, покупки обошлись бы дешевле в каком-нибудь большом магазине, ближе к центру города, но пришлось бы идти еще дальше.

По сравнению с крупными продуктовыми магазинами, ассортимент здесь был скромный; впрочем, скромным был и ее список продуктов. Она положила в корзинку яблоки, молоко, хлеб и коробку хлопьев. Нашла те же гамбургеры и курицу; на этот раз скидки на них не было. Несмотря на нехватку денег, Беверли решила купить морковь и цветную капусту, полезные для Томми. Можно приготовить цветную капусту на пару, добавить молока и масла и выдать ее за картофельное пюре или просто запечь. По мере того как наполнялась корзинка, Беверли вела в уме подсчет. Не хотелось просить кассира убрать лишние продукты – чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание.

Поняв, что кассирша из числа тех, кто любит поговорить, Беверли взяла журнал на стойке у кассы. Когда подошла ее очередь, кассирша подвинула корзинку и, еще не начав пробивать, завела разговор. Беверли встала боком, опустив глаза в журнал и делая вид, что увлечена чтением. При этом краем глаза она следила за кассиршей. На бейджике женщины было крупно написано «Пег». Как только был пробит последний товар, Беверли отложила журнал в сторону и потянулась за деньгами. При этом она вспомнила, что ей нужно кое-что узнать.

– Подскажите, пожалуйста, где можно найти объявления о работе уборщицей или нянечкой?

– Посмотрите доску объявлений при входе. Вдруг там есть что-нибудь, – пожав плечами, сказала Пег. Она загрузила все покупки в пластиковые пакеты. – Еще что-нибудь?

– Нет, спасибо. – Беверли взяла один из пакетов, стараясь схватить ручки поудобнее.

Пег подняла на нее глаза и пригляделась.

– По-моему, мы где-то встречались. Такое лицо знакомое…

– Вряд ли, – пробормотала Беверли, взяла пакеты и направилась к выходу, все время чувствуя на себе взгляд Пег и гадая, была ли та в магазине в предыдущий раз. Она пыталась перебороть нарастающее чувство страха: «Почему Пег узнала ее? Этого не может быть. Если только…»

Сумки чуть не падали из рук, мысли кружились как в бешеной карусели. «Что, если муж Пег работает в правоохранительных органах? Он увидел и принес домой объявление о розыске. И попросил Пег быть начеку. Что, если?..»

Чтобы не упасть, она остановилась. Закрыла глаза и постаралась успокоиться.

– Нет, – проговорила она вслух, встряхнувшись. – Исключено. Вне всякого сомнения, Гэри уже объявил меня на всю страну похитительницей мальчика. Но зачем муж Пег стал бы приносить домой такое объявление? Чтобы жена изучила его и стала следить за случайными посетителями магазина? В таком-то городе. И вообще, почему муж кассирши должен работать в правоохранительных органах? Да и замужем ли Пег?

Просто ее страх сыграл с ней злую шутку. Даже если невозможное случилось, Беверли сейчас совсем не похожа на свои прежние фотографии. Должно быть, Пег видела ее во время предыдущего визита в магазин. И, кажется, она говорит эти же самые слова каждому посетителю – с целью завязать разговор.

Сделав долгий вдох, Беверли постаралась успокоиться: Пег не могла ее узнать, и не стоит впадать в панику.

10

На доске объявлений у входа не было подходящих вакансий, а это означало, что придется отправиться в город. Может, еще раз поговорить с официанткой в закусочной – вдруг она знает кого-то, кому нужно готовить, убирать или сидеть с ребенком? Но сейчас, нагруженная продуктами, она туда не дойдет.

По дороге домой, чтобы отвлечься от тяжелой ноши, она стала прикидывать, что из одежды купить Томми. Это не сильно помогло – руки нестерпимо болели. Как бы кстати сейчас была машина или хотя бы велосипед с корзинкой!

Дома Беверли разобрала продукты и направилась в ванную. Она сняла с себя насквозь мокрую рубашку и выстирала ее с шампунем. Жара в этот день была просто невыносимой и проникала, словно липкий и густой пар, повсюду. Беверли подумала было облачиться в утреннюю рубашку, но та еще не высохла. Да и насколько бы ее хватило? Раз Томми нет дома, а ей предстоит уборка, можно полностью раздеться. Беверли размотала бандаж, сняла джинсы и осталась в лифчике и трусиках. После чего вернулась на кухню, чтобы закончить с духовкой.

Она предполагала, что после похода в магазин останется без сил, однако чувствовала себя прекрасно. Энергия буквально бурлила внутри. «У меня получилось. Томми в безопасности, и у нас есть дом. А Пег не могла меня узнать». От радости даже закружилась голова, и Беверли громко рассмеялась. На кухонном столе стоял старый радиоприемник, и она стала настраивать частоту, пока не нашла нужную ей музыку. Из окна она видела людей, работающих в поле, но не беспокоилась, что кто-то ее увидит полуголой.

– Это мой дом, и у меня полно дел.

Прежде всего, нужно было избавиться от старых продуктов. Из-за чистящих средств Беверли не беспокоилась – кому придет в голову положить туда отраву? Она вспомнила, что видела под раковиной мусорные пакеты, и, вытащив из коробки несколько штук, приступила к холодильнику. Не стала тратить время на то, чтобы проверить сроки годности, – решила выбрасывать все, кроме недавних покупок. В мусорный пакет отправились сыр, приправы, соленья, джем, оливки, заправки для салатов и что-то завернутое в фольгу (лучше не смотреть!). Туда же – старую коробку с несколькими кусками пиццы, превратившимися в камень. Из морозильной камеры ушло все, кроме курицы и гамбургеров. Это заняло всего десять минут, и Беверли потащила переполненный мешок с мусором к огромному зеленому мусорному баку, стоявшему у дороги. Эх, не спросила у хозяйки, когда собирают мусор; ладно, со временем разберется.

Освободила все шкафчики и стала любоваться проделанной работой. Ничего лишнего, только нужные им с Томми продукты. И как же ей стало хорошо! То, о чем она столько мечтала, реально происходит.

Беверли вернулась к духовке. Чистящее средство сделало свое дело, и загрязнение сошло в два счета. Печка не выглядела новой – по бокам оставались участки гари, которые невозможно было удалить, – но такой чистой она никогда не была. Следующая в плане – фасоль, ее следовало замочить в воде. Вид фасоли напомнил Беверли, что она весь день ничего не ела, но нарушать ритм работы не хотелось. Она помыла столешницу, уделив особое внимание уголкам, и оттерла известковое пятно в раковине.

Когда, забравшись на стол, Беверли мыла верхние шкафчики, то снова обратила внимание на жирные потеки на стенах и потолке. Притащив стремянку, она принялась за потолок: одной рукой распыляла чистящее средство, а другой оттирала. Когда руки уставали, она встряхивала ими и снова принималась за работу. Затем настал черед стен. И хотя потолок и стены нужно было отмыть лишь до состояния, чтобы сверху хорошо легли грунтовка и краска, на это ушло почти три часа.

Беверли убрала чистящие средства и стремянку, сложила тряпки на стиральную машину и отправилась в душ. Наслаждалась струями горячей воды, она чувствовала, как ее переполняют радость и гордость за себя.

11

Она сидела на бревне у дороги, праздно наблюдая за людьми, работающими в поле. Наконец послышался низкий рокот автобуса. Беверли поднялась со своего места, только когда Томми стал пробираться с заднего сиденья к выходу. Она наблюдала за мальчиком через стекло в надежде, что тот захочет с кем-нибудь из ребят попрощаться и обернется на выходе. Однако Томми молча спустился и пошел к ней с видом, как будто рюкзак да и вообще его жизнь были непосильной ношей. Она потянулась за рюкзаком, помахала рукой водителю. Тот приветливо помахал в ответ.

Когда автобус отъехал, Беверли спросила:

– Как дела в школе?

Томми пожал плечами, но на этот раз она не рассердилась на сына – вопрос был совершенно дурацкий. В ее детстве мама тоже часто его задавала, а школа всегда была просто… школой. Она погладила мальчика по голове:

– Хочешь яблоко? Я сегодня ходила в магазин.

– А орехи не купила?

– В следующий раз куплю.

Томми кивнул.

– Яблоко тоже хорошо.

Беверли приобняла его за плечи, и они вместе пошли домой.

12

У Томми не было домашнего задания – слава богу, в первом классе его не задавали, – поэтому, вручив мальчику яблоко, Беверли повела его исследовать участок. Нельзя сказать, что было много чего осматривать. В амбар вход был запрещен, да и выглядел он таким ветхим, словно намеревался рухнуть от следующего порыва ветра. Вскоре они нашли ручеек, весело журчащий под кизиловыми деревьями. Беверли удивилась: откуда-то она знала, что это за деревья и когда они цветут. Наверное, где-то прочитала. Когда Томми бросил в ручей огрызок от яблока, у нее родилась идея, навеянная воспоминаниями из детства:

– Давай посмотрим, есть ли тут головастики. Снимай ботинки и носки.

После того как Томми разулся, она закатала ему и себе штаны, и они стали бродить в воде – на мелководье у берега.

– Что такое головастик? – спросил Томми.

– Это малыш-лягушонок, – ответила Беверли. – У которого пока еще нет лапок.

Наклонившись, они внимательно осматривали воду и вскоре заметили черных извивающихся червячков. Томми не знал, как их ловить, и Беверли показала, что нужно сделать руки ковшиком. Она зачерпнула первая и протянула пригоршню сыну. Впервые с тех пор, как они приехали сюда, на лице мальчика появилось выражение восторга и удивления.

– Это головастик? И он превратится в лягушку?

– Очень скоро превратится. Они быстро растут.

– Но ведь это не те лягушки, которых я слышал прошлой ночью?

– Нет. Вчера были взрослые лягушки. Давай-ка отпустим этого малыша, чтобы он смог вернуться к своим.

Что она и сделала, а Томми продолжил охоту. Сначала ничего не получалось – головастики уплывали. Но с третьей попытки мальчику удалось их поймать. И снова выражение лица сына согрело ее сердце, и она почувствовала прилив воодушевления от мысли, что со временем такая жизнь станет для него привычной.

– Можно я отнесу головастиков в школу и всем покажу на открытом уроке?

– На открытом уроке?

– Учительница сказала, что вместо занятий мы весь день будем гулять на улице. И там все будут что-то показывать и рассказывать.

Беверли вспомнила, что и у них в начальной школе проводились такие уроки. Дети участвовали в соревнованиях и конкурсах, приезжала пожарная команда, а родители приносили печенье, кексы и другие сладости. А еще она помнила, как ее мама пришла на одно из таких мероприятий, но ее почему-то попросили уйти, и та ругалась и на всех кричала.

– А когда будет открытый урок?

– Не помню. Точно на этой неделе.

– Будет весело. Я любила такие открытые уроки, потому что мы с друзьями весь день играли. А головастиков можно будет посадить в банку. Правда, я не знаю, как долго они смогут там прожить. Особенно если оставить их на солнце.

Какое-то время мальчик молчал. Он отпустил головастиков, почесал щеку грязным пальцем и сказал:

– Я скучаю по своей старой комнате.

Нынешняя комната Томми явно раньше принадлежала не ребенку. Шкаф и комод были заполнены взрослой одеждой, кровать была непомерно большая, а на стенах висели не постеры, а картины.

– Я знаю, что ты скучаешь, – произнесла Беверли. – Привыкать к новому месту всегда тяжело.

– Почему я не мог взять с собой побольше игрушек?

– Потому что больше я не унесла бы. Потому что люди на автобусной станции обратили бы на нас внимание. Потому что убегать нужно налегке.

– А когда я смогу снова увидеть Брэди и Дерека?

Так звали лучших друзей Томми, которые остались в их прошлой жизни. Беверли невольно улыбнулась. Вот ведь какая ирония: когда она была маленькой, в ее классе тоже учились ребята с такими именами.

– Посмотрим. Я пока не знаю.

Мальчик кивнул и снова наклонился к воде в поисках головастиков. Босой, с закатанными штанами, Томми выглядел как пришелец из другого мира. Она молила бога о том, чтобы он не стал спрашивать о своем отце, и он, похоже, понимал, что лучше этого не делать. В конце концов, на его руке все еще оставались синяки от грубой хватки Гэри.

– Здесь все по-другому, – наконец промолвил мальчик, – ночью я вижу в окно луну.

– Помнишь, когда ты был маленьким, мы читали с тобой книжку «Спокойной ночи, Луна»?

Он наморщил лоб.

– Это где корова прыгает через луну?

– Точно.

Томми удовлетворенно кивнул и продолжил охоту. Поймал одного головастика – отпустил. Поймал другого – и тоже отпустил. Наблюдая за ним, Беверли чувствовала огромную нежность к сыну и радость от мысли, что смогла его уберечь. Ведь отец Томми был очень злым и грубым человеком. А теперь, когда его жена и сын сбежали, он, скорее всего, стал еще и опасен.

13

Остаток дня прошел спокойно. Пока Томми смотрел мультфильмы, Беверли изучала банки с краской, стоящие возле стиральной и сушильной машин. Среди них она нашла банку грунтовки и полбанки желтой краски под названием «Солнечная маргаритка». Сама она вряд ли выбрала бы этот оттенок, но для замены нынешнего ужасного оранжевого цвета – самое то. Была там и бежевая краска, которой можно было покрасить гостиную, и почти полная банка белой глянцевой – для кухонных шкафчиков. Такое количество самой разной краски поражало воображение – как будто дом все это время стоял и ждал, когда они с Томми примутся все в нем менять.

Беверли внимательно осмотрела кисти и валики: они выглядели старыми, однако вполне пригодными. Совершенно не нужно было ехать в хозяйственный и лишний раз тратить деньги. Она перенесла на кухню все необходимое для покраски и начала готовить ужин. Сегодня будет курица, вареная морковь и фасоль. Дополнительную порцию морковки, которую она положила в тарелку Томми, пришлось доедать самой. Мальчик хотел после ужина снова включить телевизор, но Беверли предложила поиграть в домино – коробка нашлась в шкафу в гостиной. Томми настолько быстро понял правила игры, что вскоре стал ее обыгрывать. Вскоре мальчик стал зевать, и Беверли отправила его наверх принять душ. Он был уже достаточно большим, чтобы мыться самостоятельно – о чем, кстати, в последнее время постоянно ей напоминал. Поскольку у него не было пижамы, он спал в трусах и рубашке, в которой ходил в школу. Она снова подумала о детях, которые обязательно начнут дразнить Томми, если она не купит ему новые вещи. А для этого нужна распродажа, ведь деньги катастрофически иссякали.

Подумав о деньгах, Беверли почувствовала, как ее захлестнула тревога. Она постаралась отогнать от себя это чувство и стала вместе с Томми читать «Вперед, Дружок!». Потом, уложив мальчика, заняла место в кресле-качалке на веранде. Вечер был согрет остатками дневного тепла, воздух вибрировал от стрекота цикад и пения лягушек. Звуки деревни, хорошо знакомые ей с детства. Звуки, которые никогда не услышишь в пригороде.

Покачиваясь в кресле, Беверли стала вспоминать свою жизнь с Гэри. Милый и обаятельный человек, в которого она когда-то влюбилась, изменился в первый же месяц брака. А началось все с безобидного случая. Он подошел к ней сзади, чтобы поцеловать в шею, пока она наливала вино. Белое вино, не красное. И когда она повернулась, вино случайно попало на его рубашку – на одну из новых. Ей запомнилась каждая мелочь этого вечера: как она сразу извинилась, засмеялась, подумала, что нужно прополоскать рубашку и отдать ее на следующий день в химчистку. Как стала с ним заигрывать: «Теперь, красавчик, придется тебя раздеть». И в этот момент он ударил ее по лицу – оглушительно и сильно.

Что было потом? Теперь она понимала: нужно было сразу уходить. Как только стало ясно, что Гэри – хамелеон, человек, который научился скрывать свое истинное лицо. Она ведь не была наивной, ей попадались на глаза телепрограммы и статьи в журналах про мужчин, склонных к насилию. Но ее желание любить и верить всегда брало верх над здравым смыслом. Она верила мужу, когда он извинялся и плакал, когда говорил, что ему стыдно за себя – мол, это была просто импульсивная реакция. Верила его словам любви и обещаниям, что такое больше никогда не повторится.

Все как по нотам в грустной пьесе ее жизни! Конечно же, скоро Гэри снова дал ей пощечину, со временем эти пощечины превратились в удары. Всегда в живот или в поясницу, где синяки незаметны, а бил он настолько сильно, что она, скрючившись, валилась на пол, порой теряя сознание. В такие моменты его лицо становилось красным, на лбу вздувались вены. Он орал, швырял в стену тарелки и чашки. Таким был завершающий этап: неконтролируемый гнев, крики, причинение боли. Круг замыкался. И все же, вместо того чтобы закончиться навсегда, круг начинался заново: с извинений, обещаний, подарков в виде цветов, украшений или нижнего белья. И хотя в голове у нее звучали предупреждающие звоночки, их заглушало желание верить, что на этот раз он изменится. Причем на несколько дней и даже недель Гэри вновь становился тем человеком, за которого она вышла замуж. Они ходили в гости к друзьям, те восхищались их идеальным браком, незамужние подруги завидовали ей.

Порой Беверли и сама начинала верить своему везению, при этом помня, что нельзя делать ничего такого, что могло бы вывести его из себя. Проходило время, они жили в идеальном доме – таком, как он хотел. Она застилала постель: одеяло – аккуратно ровное, подушки – свежие и пушистые. Гладила и раскладывала по цветам его одежду, чистила его ботинки, по линейке развешивала вещи в шкафах. Следила за тем, чтобы пульт от телевизора лежал на журнальном столике и был направлен точно в угол комнаты. Гэри заставил ее запомнить, что ему нравится. И Беверли старалась. А потом, когда она уже думала, что худшее позади, что-нибудь случалось. Курица внезапно оказывалась пересушенной, полотенца – забытыми в сушилке, цветок на окне – засохшим. Лицо Гэри наливалось кровью, зрачки сужались, вместо одного бокала по вечерам он выпивал три или четыре. В последующие дни и недели жизнь превращалась в прогулку по минному полю, где один неверный шаг приводил к неизбежному взрыву, за которым следовала боль.

История старая, как мир. Такой жизнью живут тысячи, если не миллионы женщин. Теперь-то она знала, что Гэри болен, по-настоящему болен. Он обладал каким-то звериным чутьем, которое не позволяло ему зайти слишком далеко. Во время беременности он пальцем ее не тронул – понимая, что Беверли уйдет, если он сделает что-нибудь, что может навредить ребенку. Он не прикасался к ней в первые месяцы после рождения Томми, когда она страдала бессонницей. Кстати, это было время, когда Беверли не слишком убивалась при работе по дому. Она готовила еду, стирала, чистила ботинки и целовала мужа, но могла позволить себе оставить гостиную неприбранной, а одежду Томми не идеально чистой. Только когда мальчику исполнилось пять или шесть месяцев, Гэри снова ее ударил. В тот вечер он принес ей в подарок пеньюар в коробке, украшенной красивым красным бантом. Желание видеть ее в пеньюаре было одной из многих его прихотей в сексе. Были и другие: ему нравилось, когда она шептала ему определенные слова, когда была причесана и накрашена, когда умоляла его взять ее и говорила непристойности. Однако в тот день, когда он пришел домой с пеньюаром, она была совершенно измучена – Томми почти сутки, не прекращая, плакал. Вот почему она ослабила бдительность; она поверила, что гнев, крики и боль остались позади. Сославшись на усталость, Беверли пообещала надеть пеньюар на следующий вечер, который они сделают особенным. Но Гэри хотел ее именно в тот вечер, а не на следующий. И через секунду ее лицо горело от удара, а по щекам текли слезы.

А потом снова извинения и подарки. И осознание того, что надо было уходить раньше. Только куда? Поджав хвост, вернуться домой, чтобы вечно слушать, какую она совершила ошибку, слишком рано выскочив замуж не за того мужчину? Даже если бы Беверли могла выдержать всеобщее осуждение, то от Гэри она бы не скрылась. Именно там он начнет свои поиски. Что касается обращения в полицию, то Гэри сам был полицейским, причем самым могущественным полицейским во всем мире. Так кто же ей поверит? Да и о Томми приходилось думать. Долгое время Гэри был очень привязан к Томми: разговаривал с ним, играл, держал за ручки, когда мальчик учился ходить. Беверли знала, каково это – расти в неполной семье, и дала себе слово, что с Томми такого не случится. И нежелание Гэри менять подгузники казалось не таким уж важным по сравнению с тем огромным вниманием, которое тот уделял сыну. Порой она даже ревновала.

Сейчас Беверли понимала, что Гэри поступал с Томми так же, как и с ней. Он притворялся идеальным, любящим отцом. Томми становился старше, иногда ронял игрушку, на которую Гэри наступал, или оставлял на полу в ванной лужицу воды… Гнев внутри Гэри мог впасть в спячку, но не мог успокоиться навсегда. По мере взросления Томми Гэри стал видеть все больше недостатков в сыне, а потом стал замечать его сходство с Беверли. Сам же он постепенно возвращался к своему истинному Я. Вновь зазвучали брань и грубые крики. Однако настоящим потрясением для Беверли стали синяки, которые она заметила на бедрах и руках Томми, как от ударов или щипков.

Не хотелось верить, что Гэри способен на такое. Он мог упрекать Беверли в злом умысле и преднамеренности, но как не понимать, что Томми – всего лишь малыш и многого еще не умеет? Неужели у него поднимается рука наказывать, если мальчик что-то делает не так?! Беверли обратилась в библиотеку, но найденная ею информация не очень-то помогла. Ни в одной из многочисленных книг и статей всех этих психиатров и психологов она так и не нашла однозначного ответа на вопрос: всегда ли жестокий муж становится жестоким отцом.

Томми изменился. Она с ужасом наблюдала, как из смеющегося, веселого и общительного малыша он превратился в тихого, замкнутого мальчика. Хотя Томми не жаловался, Беверли все чаще видела страх на его лице при виде подъезжающей к дому машины отца. Мальчик улыбался через силу, когда Гэри звал его попинать мяч во дворе. Она также вспомнила, как Томми несколько месяцев назад учился кататься на велосипеде. Дополнительные колесики должны были уберечь его от падения, но не смогли, и Томми ободрал локти и колени, а потом горько плакал у нее на руках. В это время Гэри разглагольствовал о том, какая у его сына плохая координация.

Со временем Гэри стал проявлять все меньше интереса к Томми и относиться к нему скорее как к собственности, чем как к любимому сыну. Он упрекал жену, что та балует мальчика и растит из него маменькиного сынка. И в первый день пребывания Томми в детском саду Гэри ничего не волновало, кроме его пережаренной яичницы на завтрак.

И все это время Беверли мучилась из-за этих странных, необъяснимых синяков…

Гэри был отцом Томми, но Беверли была его матерью. Она выносила и родила его. Она кормила его грудью и баюкала. Она меняла ему подгузники, готовила еду, делала прививки и водила к врачу, когда у него поднималась температура. Она учила его одеваться, купала и… безумно любила – каждое мгновение. Сколько радости она получала, наблюдая за тем, как мальчик растет и развивается. И все это на фоне бесконечных сеансов насилия, которым она подвергалась со стороны Гэри. В часы, когда Томми уже спал.

В конце концов, у нее не осталось другого выбора, как сбежать. Ведь она не могла обратиться в правоохранительные органы, как, впрочем, и вернуться к себе домой. Все, что было связано с ее прежней жизнью, закрыто навсегда. Она должна была исчезнуть, и обязательно вместе с Томми. Если Беверли исчезнет, то на кого еще Гэри перенесет всю свою агрессию?

Ответ был очевиден. В глубине души Беверли точно знала, что могло случиться с Томми без нее. Поэтому, задумывая побег, она все планировала для двоих. Да, Томми пришлось оставить друзей, отказаться от любимых игрушек – ради новой жизни.

14

Несмотря на поздний час, Беверли не чувствовала усталости. Воспоминания о жизни с Гэри заставили ее сердце биться учащенно. Поэтому она встала с кресла и вернулась на кухню. Вид банок с грунтовкой и желтой краской поднял ей настроение. Когда она закончит работу, кухня станет жизнерадостной и красивой. Чтобы не разбудить Томми, она включила радио совсем тихо, но даже так музыка сотворила чудо – прогнала прочь все тяжкие мысли.

Мир за окном поглотила чернота, однако Беверли была счастлива – она вспомнила улыбку Томми, когда тот ловил головастиков, и сказала себе: «Все будет хорошо. Да, были трудности, но у кого их нет, и нужно не обращать внимания на мелочи. Сейчас у нас есть дом и еда. Мы в безопасности, и никто не знает, где мы. Томми учится в школе, а с деньгами я что-нибудь придумаю. Всегда есть люди, кому нужна помощница по дому, или няня, или, наконец, искусный чтец и собеседник. И Томми привыкнет и заведет новых друзей – мальчика или девочку, с кем можно поиграть на перемене. Ведь малыши должны играть, и им все равно, кто ты, откуда, и во что одет».

Но как же Пег? Вспомнив про нее и про свои магазинные страхи, Беверли начала смеяться. Надо же такому в голову прийти! Конечно, Гэри успел по всем государственным каналам распространить сообщение о розыске особо опасной преступницы, но не мог же он лично поговорить с каждым полицейским или шерифом в стране. В настоящий момент она всего лишь имя и лицо на фотографии, висящей на стене почтового отделения или где-то еще. Одна из многих террористов, беглых преступников, грабителей банка. В мире, где преступность процветала, а люди каждый день совершали ужасные поступки, сотрудникам правоохранительных органов просто не под силу отслеживать имена, лица и описания, поступающие из разных уголков страны. Им бы с местными нарушителями разобраться.

«Почему же я так испугалась? – спросила себя Беверли. – Просто мне нужно было удостовериться, что мы в безопасности».

Она снова пожалела, что не взяла с собой побольше одежды для себя и Томми из своего шкафа… Нет, это больше не ее шкаф.

В том шкафу у нее стояла пара туфель от Кристиана Лабутена на великолепных красных каблуках, какие надевают знаменитости на торжественные мероприятия или на премьеры фильмов. Гэри подарил их ей на день рождения, и это был один из немногих подарков, которые она получила без предшествующего ему сеанса насилия. Наверное, можно было бы их втиснуть в рюкзак, чтобы потом надевать и любоваться, как делала Дороти с рубиновыми туфельками в «Волшебнике страны Оз». Увы, эта сказка не про нее. Меньше всего Беверли хотела бы вернуться к своей прежней жизни. Теперь здесь ее новый дом, и она стоит на своей новой кухне. И уже завтра эти стены будут желтыми.

А пока их нужно еще раз почистить. Взяв тряпку, она снова принялась оттирать – тщательно и не спеша, чтобы грунтовка получше схватилась.

Было очень поздно, когда она закончила. Или рано, как сказали бы те, кто встает на рассвете. И Беверли решила лечь на диване в гостиной, чтобы услышать, как проснется Томми. Она провалилась в сон – как будто ее мозг мгновенно отключился, но проснулась еще до того, как услышала шаги Томми на лестнице.

Легкость, которую она ощущала накануне, куда-то исчезла. Внутри появился и нарастал страх, и, как муха об стекло, билась мысль: «Во время побега я упустила из вида что-то очень важное!»

Гэри должен был найти ее удостоверение личности и телефон и сразу сделать несколько выводов. Во-первых, она намеренно лишила себя связи. Во-вторых, без удостоверения личности она не могла никуда улететь, значит, воспользовалась поездом или автобусом. Именно поэтому потребовались предосторожности на автовокзале – туда первым делом он и бросился. В тот день в разные концы страны отправились десятки автобусов, и отследить выбранное ею направление было сложно. Каков был бы его следующий шаг?

Опросить продавцов билетов. Что те могли сказать? Никто не видел путешествующих мать с сыном, никто не вспомнит длинноволосую блондинку. Потом он, вероятно, возьмется за водителей, но, поскольку вариантов выбранного ими маршрута было достаточно много, на это потребуется время. В конце концов, Гэри может найти ее водителя, однако что тот сможет рассказать? Ведь в его автобусе не ехали мама с мальчиком. Позже за руль сел другой водитель, и он тоже не смог бы вспомнить женщину с ребенком, путешествующих вместе. Даже если бы кто-то из водителей в зеркале заднего вида заметил Томми, то вряд ли запомнил, где и когда они сошли. Да и какой нормальный человек по прошествии стольких дней смог бы вспомнить – с таким количеством остановок и таким число пассажиров, которые садились и выходили на каждом шагу?

«Мы в безопасности, – решила Беверли. – Я все продумала и предусмотрела заранее и точно знала, как поступит Гэри».

И все же чувство тревоги не отпускало, а, наоборот, все больше разрасталось. И вдруг неожиданно и страшно – как удар Гэри в живот – обрушилась мысль: «Камеры! О боже! На всех автобусных станциях должны стоять камеры».

Часть третья. Колби

15

Как всегда во Флориде, утро было ясным, и я отправился на пробежку. Воздух буквально загустел от влажности, и, когда я добрался до пляжа, мне пришлось снять рубашку и использовать ее в качестве банданы, чтобы пот не заливал глаза.

Я бежал по плотному песку у самой кромки воды: мимо бара «Бобби Ти», мимо прибрежных отелей, включая «Дона», а затем развернулся и затрусил домой. Рубашка, шорты и носки были хоть выжимай, поэтому сразу отправились в стиральную машину, а я залез в душ. Только после двух чашек кофе я был готов начать новый день. Взял в руки гитару и следующие два часа провел за доработкой песни, которую исполнял Морган накануне. Я чувствовал, что есть в этой песне что-то особенное – какая-то музыкальная тема; еще чуть-чуть – и она зазвучит. В процессе работы я постоянно задавался вопросом: увидимся ли мы с Морган снова?

После обеда я еще раз прогулялся по пляжу, а затем продолжил работать над песней, пока не пришло время отправляться к «Бобби Ти». Поскольку было воскресенье, я не ожидал большого скопления народа. Тем не менее в баре все столики были заняты. Оглядев посетителей, я понял, что Морган среди них нет, и, честно говоря, расстроился.

Я отыграл первый сет, состоявший из популярных мелодий и своих собственных песен; следующий; перешел к третьему, после которого начал принимать заявки. К середине выступления толпа увеличилась. Она еще не достигла размеров пятничной, но все больше людей заходили с пляжа и слушали стоя.

За пятнадцать минут до окончания концерта появилась Морган с подругами. Каким-то образом, несмотря на большую толпу, им удалось найти места. Я поймал взгляд девушки, и она помахала в ответ. Перед тем как исполнить последнюю песню, я объявил:

– Всем, кто наслаждается отдыхом на пляже или в зоне бассейна, посвящается. – И подмигнул Морган.

Как только я начал «Margaritaville», публика зааплодировала и стала подпевать. Вскоре и Морган с подружками присоединились. На этой ноте шоу завершилось.

16

К тому времени, когда я отложил в сторону гитару, солнце уже село, превратившись в желтое пятнышко на горизонте. Пока я собирал вещи, несколько человек из толпы подошли к сцене с привычными уже комплиментами и вопросами, но я сократил общение до минимума и сразу направился к Морган.

Подойдя ближе, я увидел радость на лице девушки. Одета она была в белые шорты и желтую блузку с широким вырезом, открывающим загорелую шею.

– Забавно, – сказала она. – Ты исполнил эту песню специально для меня и девчонок? После того, как я рассказала о том, что мы пили у бассейна?

– Мне кажется, песня очень подходящая, – ответил я. Тусклое освещение в баре отбрасывало необычные тени на тонком лице девушки. – Как прошел день? Чем занимались?

– Да ничем. Встали поздно, потом полтора часа репетировали и зависли у бассейна. Боюсь, я даже обгорела.

– А что репетировали?

– Наши новые танцевальные номера. На этот раз мы выбрали три песни. И хотя мы выучили уже все движения, надо много тренироваться, чтобы двигаться в унисон.

– Когда будете снимать?

– В эту субботу на пляже. Прямо за «Доном».

– Скажи, пожалуйста, в какое время, чтобы я мог посмотреть.

– Поживем – увидим. – ответила Морган уклончиво и добавила: – А сейчас у тебя какие планы?

– Думаю перекусить.

– Не хочешь пойти с нами? Мы собираемся в «Шримпи Блюз».

– Твои друзья не будут против?

– Они сами предложили, – сказала она с улыбкой. – Поэтому мы тебя и дожидались.

17

Пока девушки вызывали такси, я убрал свои вещи в грузовик. Думал поехать за их машиной, но Морган решила по-другому. Бросив подругам: «Встретимся в ресторане», – она быстро подошла ко мне.

– Надеюсь, ты не против?

– Нисколько.

Я помог ей забраться в машину, а сам сел за руль. В это время подъехало такси. Мы дождались, когда ее друзья втиснулись на заднее сиденье серебристого седана, и, как только он тронулся, пристроились в хвосте.

– Хочу задать тебе еще один вопрос про твою ферму, – сказала Морган.

Я удивился.

– И что за вопрос?

– Мне вот интересно, если ваши куры не в клетках, почему они не убегают? И как вы вообще находите яйца, ведь они должны быть разбросаны по всему полю? Совсем как во время пасхальной охоты за яйцами.

– У нас на поле есть ограждение, да и куры – существа социальные, поэтому они держатся вместе. Кроме того, они любят места, где есть тень, корм и вода. Что касается яиц, то куры приучены нестись в специальных гнездовых ящиках – таких яйцесборниках, откуда потом мы их забираем.

– Вы что, дрессируете кур?

– Приходится. Когда появляется новая партия цыплят, я стараюсь быть рядом, и каждый раз, когда курица собирается присесть, чтобы снести яйцо, я переношу ее в гнездовой ящик. Куры предпочитают откладывать яйца в темных и тихих местах, поэтому, оказавшись в ящике, они думают: «А здесь хорошо», – и после этого начинают регулярно им пользоваться.

– Здорово.

– Не знаю. Для меня это обычная работа.

– А что еще ты делаешь? Трактор ты водишь?

– Конечно. И еще я должен уметь его ремонтировать. Мне также приходится быть плотником, сантехником, иногда электриком.

При этих словах Меган просияла.

– Ты – настоящий мужчина! Наверное, приятно сознавать, что в случае нашествия зомби ты будешь одним из немногих выживших.

Я расхохотался.

– Неожиданное заявление.

– По сравнению с твоей, моя жизнь кажется скучной.

– Это как посмотреть.

– Расскажи мне теперь про свою сестру. Хотя бы немного. Ты говорил, она художница и вы живете вместе, но какой она человек?

Я задумался. А потом решил начать с самого главного:

– Она умная, талантливая и добрая.

Я мог бы добавить, что это она относится к числу тех, кто сможет выжить. Вместо этого рассказал о том, как Пейдж меня воспитывала и какие нас связывают отношения.

– А твоя тетя, какая она?

– Сильная, трудолюбивая, честная. Она тяжело перенесла смерть дяди, но с началом затеянных нами перемен воспряла духом. Теперь хозяйство стало смыслом ее жизни, ей это нравится. В последнее время она пытается уговорить меня заняться производством экологически чистой говядины, на травяном корме, – совершенно новым делом, о котором я ничего не знаю.

– Похоже, неплохая идея. Сегодня многие выбирают «здоровые» продукты.

– Для этого нужно понять, достаточно ли у нас земли для пастбищ, найти партнеров по переработке и перевозке, покупателей… Не говоря уже о выборе правильных пород для разведения. Одним словом, дело может оказаться слишком сложным.

Серебристый седан впереди нас притормозил перед въездом на парковку ресторана; я объехал его в поисках свободного места. Администратор провел нас к столику в дальнем конце зала. После того как мы расселись и были сказаны несколько дежурных комплиментов по поводу моего выступления, начались расспросы. Друзья Морган не могли поверить, что я фермер. Пришлось снова рассказывать о моих повседневным делах и обязанностях. Затем отвечать на вопросы о детстве, семье и участии в музыкальной группе. В перерывах между выпивкой и едой мне тоже удалось узнать кое-что о подружках Морган. Стейси выросла в Индианаполисе, ее парня зовут Стив, и она хочет стать педиатром; Холли родом из маленького городка в Кентукки и с детства занималась практически всеми возможными видами спорта. Мария – уроженка Питтсбурга, у нее тоже есть парень, и она мечтает о работе в шоу «Танцы со звездами». Но вполне трезво оценивает свои возможности.

– Скорее всего, я буду работать в одной из танцевальных студий и, если повезет, открою свою. Если только мама не примет меня к себе на работу.

– А она может?

Мария закатила глаза.

– Она очень строго меня оценивает и говорит, что мне еще многому нужно научиться.

В отличие от Морган, Мария не постеснялась показать мне их профиль в «Тиктоке». Она открыла видео, в котором они вчетвером танцуют, и протянула мне свой телефон. Когда танец закончился, она показала несколько других роликов.

Я понял, почему девушки были так популярны: их выступления отличались хореографией уровня K-pop[7], были забавными и в меру сексуальными. Честно говоря, мне понравилось.

Затем расспросы про меня возобновились. Как и Морган, девушек в основном интересовали куры и помидоры, выращивание табака было воспринято с неодобрением. И снова пришлось рассказывать о годах юношеского бунтарства, о выступлениях с группой и о том, как я пришел к фермерству. Морган смирилась с тем, что ее подруги решили тщательно меня изучить, и только время от времени виновато на меня поглядывала.

Девушки не позволили мне за них заплатить: счет разделили между всеми, прибавив очень щедрые чаевые. Я поймал себя на мысли, что каждая из них обладает своим особым обаянием. Причем все уверены в себе и очень амбициозны.

Покидая ресторан, мы с Морган оказались позади остальных. Неяркий мягкий свет делал ее особенно привлекательной, и я понял, что пропал.

– Мне нравятся твои подружки, – заметил я. – Спасибо, что взяли меня в компанию.

– Тебе спасибо, что не подвел, – сказала она и легонько сжала мне руку.

– Какие планы на завтра?

– Ничего особенного. Думаю, утром мы будем репетировать, а потом, может быть, заляжем у бассейна. Правда, Холли говорила, что хочет пройтись по магазинам или посетить Дали. – Затем, словно вспомнив, с кем она говорит, Морган пояснила: – Это музей, посвященный творчеству Сальвадора Дали, художника-сюрреалиста.

– Мне сестра рассказывала, – сказал я.

Она, видимо, что-то уловила в моем тоне.

– Тебе это неинтересно?

– Я не настолько сведущ в искусстве, чтобы сказать, интересно мне или нет.

Морган рассмеялась – весело и заразительно.

– Спасибо за честность. А у тебя какие планы?

– Пока ничего не решил. Наверное, устрою пробежку, а потом – кто знает.

– Будешь сочинять песни?

– Если придет вдохновение.

– Как бы я хотела, чтобы оно ко мне пришло. Как у тебя. У меня это больше похоже на сражение.

– Я бы с удовольствием послушал твои песни. Особенно теперь, когда я увидел, как ты танцуешь.

– Да, Мария очень гордится нашими номерами.

– И она права. Вы замечательные. Если бы я раньше узнал про вас, то тут же стал бы вашим фанатом, как и тысячи других людей.

В этот момент подъехало такси, девушки начали садиться.

– Хочешь, я подвезу тебя до гостиницы?

– Спасибо, не стоит. Поеду с подружками, – ответила Морган. – Я рада, что вы узнали друг друга поближе.

– Я тоже.

Через секунду, явно не желая уходить, она добавила:

– Я пойду, наверное.

– Давай.

– Может быть, мы придем на твое следующее выступление.

– Буду рад.

– И если ты напишешь еще песню, я хотела бы услышать ее первой.

– Договорились.

Мы оба понимали, что тянем время. И тут у меня вырвалось:

– Ты когда-нибудь плавала на байдарке?

– Ты о чем?

– Мой друг Рэй рассказал мне об одном месте, где можно взять напрокат байдарку и поплавать по мангровым зарослям.

– А зачем ты мне рассказываешь об этом?

– Не хочешь поехать туда со мной? Завтра. Раз уж у тебя ничего серьезного не запланировано.

Получилось не самое лучшее приглашение на свидание, но на большее тогда я не был способен.

Морган задумалась.

– Во сколько бы ты хотел?

– В девять или около того? Тогда ты успеешь вернуться, чтобы пойти в бассейн или еще куда-нибудь.

– А можем в десять? Из-за репетиции?

– Конечно. Встретимся в фойе?

Она коснулась моей руки.

– Тогда до завтра.

18

Если бы до приезда сюда кто-нибудь сказал, что здесь, в Сент-Пит-Бич, я пойду на свидание, я счел бы это глупой шуткой. Но когда я смотрел вслед уходящей Морган, я чувствовал себя на седьмом небе и одновременно задавался вопросом: «Парень, ты точно знаешь, что делаешь?»

Она ведь такая… харизматичная. Слово будто выстрелило у меня в голове, пока мы с ней ехали в машине. И чем больше я думал, тем больше понимал, что это слово характеризует Морган как никакое другое. Мы были совершенно разные – как из разных миров, но, кажется, из-за этого переживал только я. Любовь к музыке стала отправной точкой нашего взаимопонимания. Пока, во всяком случае. И убедительной причиной для первого свидания.

Что у нас впереди? Свидание – как первый шаг к чему-то серьезному? Или начало простой интрижки? Уверен, что многих устроил бы такой вариант. Да и меня тоже – будь на месте Морган какая-либо другая девушка. Но к ней меня влекло какое-то иное, незнакомое чувство.

«Она мне нравится, – подумал я. – Нет, не так. Она мне очень нравится».

19

Что бы я сам себе ни говорил, но я волновался. Иначе почему я проснулся чуть свет? После тщетных попыток снова уснуть отправился на пробежку, затем навел порядок в квартире. Принял душ, сходил в магазин за продуктами. Тщательно подобрал одежду: под шорты надел плавки, захватил запасную футболку и влез в шлепанцы. В половине десятого я направился в отель.

В лучах утреннего солнца вестибюль выглядел особенно нарядным, а отель – как розовый дворец. Проверив телефон, я увидел сообщение от Рэя: мое выступление на следующий день начнется в четыре, а не в пять. Я был совсем не против поиграть лишний час, потому ответил, что буду вовремя. Наконец-то появилась Морган. Одета она была просто, но элегантно. Из-под белой маечки и джинсовых шорт выглядывало бирюзовое бикини. Через плечо висела пляжная сумка «Гуччи», а в волосах блестели дорогие солнцезащитные очки.

– Привет. Извини за опоздание – не знала, что надеть.

– Думаю, ты все правильно выбрала, – успокоил ее я. – Ты взяла все, что тебе может понадобиться?

Когда она кивнула, я указал в сторону двери, и через минуту мы отъехали от отеля.

– Как прошла репетиция?

– Как всегда. Как только мне кажется, что все супер, Мария находит, над чем еще стоит поработать.

– А где вы репетируете? Я не вижу вас на пляже, когда по утрам выхожу на пробежку.

– Мы используем один из конференц-залов на первом этаже. Они не для этого, но никто не возражает.

– То есть вы нарушаете правила?

– Иногда, как, впрочем, и все.

– Вот никогда бы не подумал.

– Ты еще многого про меня не знаешь, – важно заметила Морган.

– Так расскажи.

– Только если ты будешь задавать правильные вопросы.

– Хорошо. – Я сделал вид, что задумался. – Расскажи мне о своем бывшем парне.

– Я никогда не говорила тебе, что у меня был парень.

– А я догадливый.

– А что бы ты хотел узнать?

– Да все. Каким он был? Как долго вы встречались?

Она вздохнула.

– Он был старше меня на два года и учился на юридическом факультете, и мы познакомились на первом курсе. Я была очень увлечена музыкой, танцами, учебой, общением с друзьями. А он этого не понимал и расстраивался из-за того, что мы проводили вместе не так много времени, как ему хотелось. Потому он постоянно предлагал мне забросить фортепиано или что-нибудь пропустить. Вскоре меня это стало раздражать, и через пару месяцев наши отношения закончились. А как насчет тебя? Расскажи теперь ты про свою бывшую или… нынешнюю подружку. – И она искоса посмотрела на меня.

– Бывшая, – поспешил заверить я и в нескольких словах рассказал о Мишель, о наших несовпадавших графиках и о том, как мы расстались.

Морган рассеянно протерла стекла солнцезащитных очков краем своей маечки, а потом строго спросила:

– Жалеешь о том, что у вас ничего не получилось?

– Вначале жалел, пока не понял, что все логично.

– А я не жалела, что рассталась с тем парнем, – сказала Морган.

– То есть ты вот так можешь бросить человека – ничуть не расстроившись?

– Он заслуживал.

– И пусть теперь локти кусает.

В ответ она улыбнулась.

– Кстати, моим подругам ты понравился. Они считают тебя милым, хотя наша сегодняшняя поездка не получила всеобщего одобрения.

– Они могли бы поехать с нами.

– Нет, они не боятся, что ты что-нибудь натворишь, – объяснила она. – Просто им кажется, что за мной нужно присматривать, как за самой маленькой.

– Как будто они твои родители?

– Точно. По их мнению, я жила как в оранжерее и потому немного наивна.

– Это правда?

– Может быть, немного, – с улыбкой согласилась Морган. – Впрочем, полагаю, большинство ребят в университете такие же неопытные, как и я. Ничего удивительного. Ведь если ты вырос в хорошем районе и у тебя благополучная семья, что ты можешь знать о реальном мире? Конечно, если бы я сказала такое своим друзьям, они решили бы, что я обороняюсь.

Я взглянул на нее.

– Честно говоря, ты не кажешься мне наивной. Ведь не зря ты носишь с собой газовый баллончик.

– Думаю, они имеют в виду мои чувства.

Я не знал, что на это сказать, поэтому перевел разговор на более легкие темы. Мы поговорили о кино и музыке, которая нам нравилась. Я рассказал, как мой дядя научил меня играть на гитаре, а она в ответ – что еще до школы знала слова практически всех песен из своих любимых диснеевских фильмов. Морган вспоминала занятия танцами, концерты, на которых пришлось выступать, и восторженно отозвалась о своем частном преподавателе по вокалу в Чикаго. Даже из университета она ездила к нему раз в две недели, несмотря на большую учебную нагрузку. Наконец, речь зашла о продюсере, с которым ей предстояло встретиться в Нэшвилле. Когда она перечислила имена певцов, которых он представлял, высказала свое мнение об их сильных и слабых сторонах, а также о превратностях музыкального бизнеса в целом, я снова подумал, что Морган не просто симпатичная девчонка. В ней была удивительная для ее возраста целеустремленность. Мои собственные попытки чего-то добиться выглядели просто убогими. В то время как она вдумчиво, шаг за шагом развивала свои навыки и закладывала основу будущего успеха, я просто развлекался.

Как ни странно, я не завидовал ей, как и не испытывал горечи от сознания, что никогда не обладал такими возможностями. Наоборот, я радовался за нее, вспоминая, как много значили когда-то такие же надежды и мечты. А еще я понял, как мне приятно ее слушать, и чем больше я узнавал Морган, тем больше она мне нравилась.

Мы добрались до парка в Форт-де-Сото и припарковались на площадке возле деревянной домика, где располагался офис проката байдарок. Там мы нашли администратора, который принял у нас деньги и выдал каждому по веслу и спасательному жилету.

– Лучше раздеться прямо здесь и остаться в купальных костюмах. Иначе вам придется ехать обратно в мокрой одежде, – предупредил он.

Мы вернулись к грузовичку. Как же я старался не глазеть на Морган, пока она раздевалась до бикини!.. Я сложил нашу одежду на переднее сиденье и взял из отделения для перчаток солнцезащитные очки и бейсбольную кепку. В это время девушка прятала в водонепроницаемый чехол свой телефон. Я опять поразился ее предусмотрительности.

– Тебе нужен солнцезащитный крем? – спросила она, напомнив мне еще обо одной вещи, про которую я забыл. – Я захватила с собой.

Она выдавила немного лосьона, который я нанес на руки и лицо.

– Хочешь, я намажу тебе спину? – предложила она.

Конечно, я согласился. Думаю, она даже не догадывалась, какое огромное удовольствие доставило мне ее прикосновение.

– А тебе помазать спину? – спросил я.

– Спасибо, Мария это уже сделала.

Переодевшись, мы облачились в спасательные жилеты и понесли весла к байдаркам, стоявшим у кромки воды. Инструктор показал нам, как правильно держать весла, как делать длинные и плавные гребки, чтобы плыть вперед или менять направление. Наконец, он указал нам путь к каналу через мангровые заросли.

– Мы не перевернемся? – заволновалась Морган, глядя на воду.

– Эти байдарки довольно устойчивые, так что не беспокойтесь – заверил ее инструктор. – Залезайте, я вас подтолкну.

Мы забрались в свои слегка покачивающиеся байдарки. Следуя совету инструктора, я согнул колени и стал наблюдать, как байдарка Морган заскользила в мою сторону. Мы развернулись и стали грести по гладкой воде.

– Она почти не шатается! – удивленно воскликнула Морган.

– Это потому, что ты весишь двадцать пять килограммов.

– Я вешу гораздо больше.

– Насколько больше?

– Женщинам такие вопросы не задают.

Из ее уст ответ прозвучал очень смешно.

Постепенно мы поймали ритм движения и смогли наслаждаться пейзажем. Вдалеке виднелись кучевые облака, но небо над головой было абсолютно чистым – вода под ним походила на сияющее зеркало. На ветках по бокам сидели крачки и скопы, а на торчащих из воды бревнах грелись черепахи.

Морган гребла легко и изящно.

– Так вот чем занимаются на свиданиях в Северной Каролине? Выезжают с девушками на природу?

– Никогда не плавал на байдарке.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я живу в маленьком городке, где нет других удовольствий, кроме поездок на природу. На речку, на пляж, на прогулку по лесу. У нас ведь не так много клубов и баров.

Впереди из воды выпрыгнула рыба, и Морган указала на нее веслом.

– Что это за рыба?

– Похожа на тарпон[8]. Впрочем, могу и ошибаться. Говорят, ловить их очень интересно, потому что они упорно сопротивляются.

– Ты рыбачишь?

– Был несколько раз на рыбалке, но это не мое. А вот Пейдж обожает ловить рыбу. Не знаю, где она научилась, но явно не в детстве.

– Как тебе живется с сестрой? Я не знаю других братьев и сестер, которые жили бы вместе, будучи взрослыми.

Я снова задумался, не стоит ли ей все рассказать, однако решил, что лучше чуть позже.

– Наверное, со стороны это кажется странным, – признался я. – Иногда мне самому так кажется. Но я никогда не жил один, привык уже, и не задумываюсь об этом.

– Хотя мы с сестрой тоже довольно близки, я не знаю, хотела бы я с ней жить через несколько лет.

– Ты говорила, что вы с сестрой совсем не похожи. Расскажи о ней.

– Ей совершенно безразличны музыка, пение, танцы. С самого раннего детства она увлекается спортом. Она уже проявила свой талант в футболе, софтболе, в легкой атлетике и, наконец, в волейболе, который оказался ее страстью. Ее приглашали десятки различных университетов, и с осени она начнет учиться в Стэнфорде. Стоит отметить, что она ростом метр восемьдесят два и учится на одни пятерки.

– Ого, высокая.

– Да. Она в мамину родню. В нашей семье я самая маленькая.

– Тяжело тебе, наверное, пришлось? – скроил я насмешливо-грустную мину. – Будь со мной гитара, я бы сыграл что-нибудь траурное.

– Замолчи! – воскликнула Морган, плеснув в меня водой. Мне даже пришлось пригнуться.

Мы продолжили скольжение по воде, наслаждаясь тишиной. Все это время я высматривал проход, ведущий через мангровые заросли к каналу. И в конце концов нашел. В устье ширина составляла от двух с половиной до трех метров, потом русло сужалось, и вскоре нам стало трудно плыть рядом.

– Ты поплывешь первой или я?

Она заколебалась.

– В другой раз я попросила бы тебя быть первым – на случай, если там поджидает медведь, гигантский питон или еще кто-нибудь. Но сейчас плыви позади – на случай, если я опрокинусь. Не оставляй меня, пожалуйста.

– Я тебя никогда не оставлю, – запротестовал я. – И не думаю, что здесь водятся медведи. Да и ты не настолько тяжелая, чтобы опрокинуть байдарку, даже если бы очень постаралась.

– То есть мне стоит бояться только гигантских питонов?

– Уверен, что и с ними проблем не будет. К сведению: обычно змея кусает второго или третьего человека по порядку. Первый успевает проскочить, прежде чем змея готова наброситься.

– Тогда я точно пойду впереди.

Я позволил себе улыбнуться, только оказавшись за спиной Морган. Вскоре русло еще больше сузилось, ветви образовали плотный туннель. Вода была гладкой, как стекло, а воздух – прохладным. На ветвях деревьев по обе стороны от нас копошились крабы. Я наблюдал за одним из них, когда услышал, что Морган меня зовет.

– Ты где?

– Сразу за тобой.

– Просто проверяю.

Мы двигались под пологом ветвей в течение десяти или пятнадцати минут. Время от времени Морган обращала мое внимание на что-то интересное – например, на скопление крабов – или окликала, чтобы удостовериться, что я рядом. Меня это немного забавляло – куда бы я от нее сбежал?! Канал не позволил бы мне повернуть, даже если бы я захотел. Но большую часть времени мы плыли в полной тишине, ощущая себя в каком-то другом мире, одновременно пугающем и безмятежном.

Затем русло стало расширяться, солнце начало пробиваться сквозь полог ветвей, и через несколько гребков перед нами открылся большой залив.

– Это было потрясающе, – выдохнула Морган. – Мне казалось, что я потерялась во времени.

– У меня было такое же ощущение.

– А где сейчас мы находимся?

– Понятия не имею.

– Ты ведь знаешь, как вернуться?

– Думаю, тем же путем, каким мы попали сюда.

Солнце поднялось в небо, и при внезапном и полном отсутствии тени мы почувствовали, как оно припекает. Морган положила весло на колени и продолжала любоваться пейзажем, а я изо всех сил старался не замечать, как нежно блестит ее влажная кожа.

Течение было слабым, однако норовило развести наши байдарки в стороны друг от друга. Когда я погрузил весло в воду, чтобы подплыть поближе, то заметил метрах в двух позади Морган тень под водой. Она походила на бревно или камень, но двигалась.

Несколько быстрых взмахов, и я проскочил мимо нее. Как только я заглянул через борт лодки, я понял, что это.

– Что ты делаешь? – спросила Морган, поворачивая байдарку.

– Это ламантин, – ответил я негромко.

Верхняя часть животного находилась на расстоянии меньше метра от поверхности, его огромные широкие ласты гребли как при замедленной съемке. К этому времени подплыла Морган, в выражении ее лица читались волнение и страх.

– Они опасные?

– Думаю, к ним нельзя подходить слишком близко.

– Я хочу посмотреть, – сказала она и поплыла в мою сторону.

Я наклонился и схватил ее байдарку, чтобы остановить. Морган стала вглядываться в воду.

– Какой огромный, – прошептала она.

Я не знал, насколько большими бывают ламантины, но этот был чуть короче байдарки, размером, наверное, с небольшого бегемота. Хотя они иногда появлялись в Северной Каролине, мне не удавалось их повстречать. Пока я рассматривал животное, Морган достала телефон и начала фотографировать. Просмотрев снимки, она нахмурилась.

– Плохо получилось. Просто большое серое пятно.

– Ты хочешь, чтобы я прыгнул и вытолкнул его на поверхность?

– Ты так можешь?

– Я пошутил.

Морган закатила глаза, а потом вдруг вскрикнула от восторга.

– Смотри! Всплывает! Не мог бы ты немного подтолкнуть мою лодку…

Веслом я слегка подвинул ее байдарку, и она поплыла в сторону животного. Теперь и я видел, что ламантин поднимается. Расплывчатая масса обрела четкие формы: стала видна голова, потом широкий круглый хвост, который двигался сначала в одну, потом в другую сторону. Я перевел взгляд с ламантина на Морган. Пока она фотографировала, я управлял байдарками.

– Уплывает! – сетовала она.

Я снова подтолкнул ее лодку. Наконец девушка опустила камеру.

– Мы же не напугали его?

– Вряд ли, они постоянно видят здесь байдарки. – В это время краем глаза я заметил еще одну тень справа. – Кажется, гости прибывают. Смотри, вон еще один.

Этот ламантин был немного меньше первого.

– Как думаешь, они родственники? Может, мама и ребенок? – спросила Морган.

– Понятия не имею.

– Может быть, и другие приплывут? Не знаешь, они обычно передвигаются стаями? Или правильнее сказать стадами?

– Не спрашивай меня. Я простой фермер из Северной Каролины и ничего не знаю о ламантинах.

На ее лице появилась улыбка.

– Не мог бы ты снять очки, пока я достаю свой телефон? И приподнять край шляпы?

– Зачем?

– Хочу сфотографировать тебя в байдарке. Ты выглядишь очень эффектно.

Я подчинился, и она стала фотографировать, приговаривая:

– Хорошо, отлично… Есть несколько очень хороших снимков.

Мы наблюдали за ламантинами до тех пор, пока они не ушли на глубину. После этого мы решили вернуться. Я первым поплыл в сторону прохода.

– Пойдешь первой?

– Сейчас лучше я пойду за тобой. Главное, пожалуйста, не бросай меня.

– За кого ты меня принимаешь?

– Я все еще размышляю над этим вопросом, но обещаю скоро дать тебе ответ.

Я усмехнулся и направил свою байдарку в мангровые заросли. При этом я постоянно оглядывался и проверял, не сильно ли я опережаю. А Морган продолжала задавать вопросы о ламантинах, на которые у меня не было ответов.

– Может быть, два ламантина собирались спариваться? Когда у них брачный период? Где они проводят больше времени – в таких местах или в открытом океане?

Наконец я пообещал, что поищу информацию и все ей расскажу. Как вдруг она попросила:

– Остановись на секунду.

Пришлось подчиниться. Пока я поворачивал свою байдарку, Морган достала телефон и быстро что-то набрала в нем.

– Ламантины могут весить пятьсот килограмм и больше, – прочитала она вслух. – Размножаются круглый год, но большинство рождается весной и летом. Обычно обитают в болотистых прибрежных районах и встречаются вплоть до Вирджинии. Это умные животные, обладающие такими же способностями, как дельфины. Судя по фотографиям в интернете, ламантин похож на пузатого дельфина, скрещенного с миниатюрным китом.

– Спасибо за урок природоведения.

– Рада стараться. А теперь поплыли.

Мы продолжили движение в обратном направлении и примерно на полпути встретили две байдарки, плывущие нам навстречу. Пригнув головы, мы сместились вправо и пропустили других путешественников – наши лодки прошли в сантиметре друг от друга.

Вскоре мы вышли в более широкое русло, весело переговариваясь и вспоминая любимые детские игры. Инструктор заметил нас, как только мы подошли к берегу, и помог вытащить байдарки на сушу. От сидения в лодке тело у меня немного затекло, а вот Морган вскочила как пружинка.

– Отвернись и не подглядывай, – попросила она у машины и отошла чуть в сторонку, оставив после себя запах кокосового масла. – У меня мокрые плавки, хочу переодеться в шорты.

Я выполнил ее просьбу и обернулся только после ее разрешения. Морган оказалась полностью одетой.

– Теперь моя очередь, – сказал я, меняясь с девушкой местами. Я переоделся в сухие шорты, а мокрые плавки бросил на заднее сиденье машины. Девушка предпочла оставить трусики-бикини на сиденье рядом с собой, и я успел заметить, насколько они крохотные, как у куклы.

Я спросил у служащего дорогу к месту для пикника. По дороге туда Морган рассматривала фотографии.

– Даже не знаю, чьи фотографии мне больше нравятся: твои или ламантинов.

– Это комплимент или оскорбление?

– Ни то ни другое. Я всегда могу тебя сфоткать, а вот увижу ли когда-нибудь еще ламантинов, неизвестно.

– Ты голодная?

– Я завтракала, потому не умираю с голоду.

– И что же ты ела?

– Пила зеленый чай перед репетицией и смузи после.

Я замедлил ход грузовика, когда увидел столы для пикника, а затем въехал на парковку. Все столики были свободны, мы огляделись и выбрали тот, что был в тени дерева, похожего на дуб. Выбравшись из машины, я достал из багажника дорожный холодильник и стал накрывать на стол: виноград, яблоки, орехи, сыр и крекеры.

– Я не знал, что ты захочешь, поэтому набрал всего понемножку.

Она потянулась за яблоком.

– Как раз то, что надо. Ты захватил что-нибудь попить?

– Чай со льдом и воду?

– Может быть, ты и чай выбрал без сахара и кофеина?

– Именно такой.

Взяв бутылку, она взглянула на этикетку.

– Гранат и гибискус. Просто отлично.

Я удобно расположился, откупорил бутылку воды, потянулся за орехами и сыром. Немного подумав, взял еще и фрукты.

– В отличие от тебя, я не завтракал и очень проголодался.

– Ешь, конечно, ты столько всего привез. Вот только жаль, что не захватил печенье. Я бы сейчас не отказалась от хорошего домашнего печенья. Или от парочки «Орео».

– Ты ешь печенье?

– Конечно. Мне кажется, печенье любят все.

– По твоему виду не скажешь, что ты знакома со сладостями.

Она скорчила гримасу.

– Да, обычно я ем только полезную пищу, но у меня такой невероятный обмен веществ, что я могу позволить себе полакомиться и печеньем. По-моему, женщинам навязали мнение, что они должны быть худыми, а не сильными и здоровыми. В детстве я знала много девочек, страдающих расстройствами пищеварения.

Меня в очередной раз поразили ее рассудительность и наличие собственного мнения по всем вопросам – удивительные для такой молодой девушки. Я думал об этом, пока открывал упаковку орешков и снимал обертку с сыра. Морган потягивала чай и грызла яблоко. Мы оба чувствовали себя легко и непринужденно: я расспрашивал ее о хобби и интересах, не связанных с музыкой, она – про нашу ферму. Спустя какое-то время мы замолчали; раздавалось только пение птиц. И так хотелось продлить волшебство этого мгновения!

Она сделала еще один глоток чая и внимательно на меня посмотрела.

– Хочу задать тебе вопрос, на который, возможно, ты не захочешь отвечать.

– Задавай любой.

– Отчего умерла твоя мама? Рак? Какой-то несчастный случай? Ведь она была совсем молодая…

Я задумался. Рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать. И обычно я отделывался невнятными объяснениями или переводил разговор на другие темы, однако тут я понял, что сам хочу все рассказать Морган.

– Мама никогда не была жизнерадостным человеком, даже в подростковом возрасте, – начал я. – Тетя считает, что у нее была депрессия. Но по тем сведениям, что мне удалось собрать, это было биполярное расстройство. Не важно, как это называется. Однажды, когда мама чувствовала себя особенно плохо, она перерезала себе вены в ванной, а Пейдж ее там нашла.

Морган поднесла руку ко рту.

– Боже мой. Какой ужас!

Я кивнул. Невольно нахлынули воспоминания.

– Мы вернулись из школы и все никак не могли дозваться маму. Пейдж пошла искать. Этот момент я не очень хорошо помню. А вот как сестра схватила меня за руку и потащила к соседям, помню отчетливо. Еще помню полицейские машины, скорую и соседей, собравшихся на улице. Что было дальше – стерлось из памяти. А потом дядя и тетя приехали за нами и отвезли на ферму.

Морган побледнела и проговорила шепотом:

– Мне тебя очень жалко.

– А мне больше всего жалко Пейдж. Не могу представить, что она почувствовала, когда увидела маму в таком состоянии.

Девушка взяла меня за руку.

– Колби, прости. У нас был такой замечательный день, а я все испортила.

Я покачал головой – тепло ее руки успокаивало.

– Не переживай, пожалуйста. Все это было давно, да и я мало что помню. А сегодня случилось чудо – мы катались на байдарках и видели ламантинов. И это я не забуду!

– Ты правда не обиделся на меня?

– Конечно нет, – постарался успокоить ее я.

Наконец, она отпустила мою руку и потянулась за виноградом.

– Ламантин был классный. – Морган поддержала меня в желании сменить тему. – Оба ламантина были замечательные. Мы с тобой как будто попали на канал «Дискавери».

Я улыбнулся.

– Ну а чем теперь ты хотела бы заняться? Отвезти тебя к подружкам, чтобы ты могла пойти с ними в музей Дали или по магазинам?

– Знаешь, чего бы я хотела сейчас больше всего? – Она наклонилась ко мне. – Я бы хотела посмотреть, как ты пишешь песни.

– Вот так просто? Ты думаешь, я могу вот так включать или выключать этот процесс по моему желанию?

– Ты сам говорил, что идеи приходят к тебе из ниоткуда.

– А если на этот раз не придет?!

– Тогда стоит подумать над тем, что ты почувствовал, когда увидел ламантина.

Я усмехнулся.

– Боюсь, не сработает.

– А как насчет нашего с тобой пикника?

– Не уверен, что и этого будет достаточно.

Тогда Морган встала, обошла стол и наклонилась ко мне. И прежде, чем я что-либо понял, она прижала свои губы к моим. Поцелуй нельзя было назвать особенно страстным, скорее – нежным. Я успел почувствовать вкус яблока на ее губах – таких невероятно мягких.

Эта девушка умела удивлять.

– А как насчет песни о прекрасном утре и первом поцелуе?

Я прокашлялся, с трудом приходя в себя.

– Да, может и получиться.

20

По дороге ко мне домой наш разговор периодически прерывался. Все это время Морган что-то строчила в телефоне подружкам.

– Делишься с подружками впечатлениями? – спросил я.

– Написала, что мы видели ламантина, и отправила его фотки.

– Завидуют нам?

– Они сейчас ходят по магазинам, так что им не до этого. А потом планируют полежать у бассейна.

– Про Дали забыли?

– Да. Кстати, планируют на завтра поездку в парк «Буш Гарденс»[9] в Тампе.

– Отличная идея.

– Не хочешь с нами? Мы думали стартовать сразу после репетиции – часов в десять. И собирались провести там весь день.

– Завтра не смогу. У меня выступление в четыре.

– Понятно, – разочарованно протянула Морган.

Всю дорогу мы поддерживали легкий разговор, но мои мысли были далеко: «Что означал этот ее поцелуй? Хотела вдохновить меня на песню? Или пыталась загладить свою оплошность, расспрашивая про маму? А может быть, я все-таки нравлюсь ей?»

Сколько ни думал, ни к чему не пришел. Морган никак не пыталась мне помочь. Поцеловав меня, она положила в рот виноградину и вернулась на свое место за столом. Как будто ничего не случилось! И тут же спросила, какой у меня знак зодиака. Когда я сказал, что Лев, она отметила, что ее знак – Телец и что два наших знака не подходят друг другу. И засмеялась. Чем привела меня в полное замешательство.

Подъехав к дому, я запарковался на обычном месте, вытащил сумку-холодильник и повел Морган в свою квартиру. Девушка следовала за мной по ступенькам, и наши шлепанцы смешно стучали в такт.

– Я была уверена, что ты снимаешь жилье на берегу.

– У меня нет родителей-врачей, которые оплатили бы мне квартиру.

– Ты говорил, что впервые за многие годы позволил себе отпуск. Может, стоило раскошелиться на жилье с видом на закат?

– Зачем? Я выступаю на пляже и постоянно там наблюдаю великолепные закаты. А сюда я возвращаюсь, чтобы помыться и поспать.

– И чтобы писать песни, – поправила меня Морган.

– Только когда для этого есть настроение.

Открыв дверь, я мысленно похвалил себя за то, что убрался в квартире и перед отъездом не выключил кондиционер. Приближающееся лето уже давало о себе знать – с каждым днем становилось все жарче.

Я бросил вещи у двери и с удивлением отметил, что сильно нервничаю.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Воды или пива? Кажется, в холодильнике есть и чай.

– Чай подойдет, – ответила девушка.

Я достал чай и воду, наблюдая тайком за Морган. Она внимательно изучила мою гостиную, а потом заявила:

– Очень симпатично. Мне нравятся такие интерьеры.

Квартира была самая заурядная, каких много во Флориде, и обставлена она была функциональной недорогой мебелью. А интерьер составляли подушки пастельных тонов и картины с видами моря и изображениями лодок и рыб – все как будто купленное на одной гаражной распродаже.

Я поблагодарил, а про себя подумал, что выбрал квартиру за ее цену, а не за красивые интерьеры.

Морган показала в угол комнаты, где стояли музыкальная аппаратура и гитара.

– Так вот где ты работаешь?

– Обычно я сижу на диване. Впрочем, любое место подходит, лишь бы под рукой была гитара.

Морган поставила чашку на журнальный столик и осторожно села на диван. Сначала она откинулась назад на подушки, затем подалась вперед; несколько раз переместилась вдоль журнального столика…

– А что ты делаешь? – спросил я.

– Пытаюсь найти точку, где пишутся песни.

– Смешная ты.

В ответ девушка сказала:

– Должна тебе кое в чем признаться. Я сегодня захватила с собой одну из песен, над которой сейчас работаю. Я придумала большую часть текста и музыки, но хотела бы, чтобы ты послушал и высказал свое мнение.

Я почувствовал себя польщенным.

– Покажи, что у тебя есть.

Взял гитару и сел рядом с ней на диван.

Морган не заставила себя упрашивать. Она положила телефон на журнальный столик, из сумки достала тетрадь на пружинке, какими пользуются школьники и студенты. На мой удивленный взгляд она ответила:

– Не смейся, мне нравится пользоваться ручкой и бумагой.

Я нагнулся и достал из-под столика свою тетрадку.

– Не смеюсь. У меня такая же.

Она улыбнулась и, положив тетрадь на колени, сказала:

– Знаешь, я волнуюсь. Ты такой талантливый.

Я даже растерялся.

– Не бойся. У тебя ведь все получается замечательно.

Слова вылетели сами собой и показались мне неуместными, когда я заметил, что девушка покраснела. Поэтому я перешел сразу к делу.

– В каком стиле ты хочешь написать песню?

– Сейчас я увлекаюсь музыкой в стиле кантри-поп. Как у ранней Тейлор Свифт[10]. Хотя, наверное, больше поп, чем кантри.

– Давай посмотрим.

– Я придумала сквозную тему мелодии и небольшой текст для припева. Со всем остальным у меня проблемы.

– Каждая песня с чего-то начинается. Ты записала музыку?

– Я сыграла на пианино и записала на телефон. – Морган открыла тетрадь и передала ее мне, а сама стала искать в телефоне. – Слушай. Это для припева.

– Понял.

Через небольшую паузу в минорной тональности зазвучала мелодия. Я стал внимательно слушать, ожидая услышать пение Морган. Но она записала только инструментальную часть. Наклонившись ко мне и двигая пальцем по страничке с нацарапанным текстом, она тихонько – почти шепотом – напевала. Как будто стеснялась своего голоса.

Фрагмент был коротенький – может быть, десять или пятнадцать секунд, и все же этого было достаточно, чтобы напомнить о Тейлор Свифт в начале ее карьеры. Песня была о женщине, которая после разрыва осознает, что ничего не потеряла, а, наоборот, стала сильнее и счастливее. Идея не новая, но она обязательно найдет отклик, особенно у женской аудитории, поскольку отражает простую истину – нужно научиться принимать и любить себя. Высказанная простыми словами да еще и под запоминающуюся мелодию – эта тема никогда не устареет.

– Ну, что ты думаешь? – спросила Морган.

– Фантастическое начало. Мне очень нравится.

– Ты просто так говоришь.

– Нет, правда. Теперь скажи, над чем ты сейчас работаешь: над музыкой или текстом? – спросил я.

– Вот тут-то я и застряла. Я много чего перепробовала, но ничего не получается. Как будто из-за того, что я не знаю, каким должен быть текст, музыка не приходит, и наоборот.

– Так всегда на начальном этапе.

– А что ты делаешь, когда такое случается?

– Я просто пробую разные варианты, ничего не редактируя и не оценивая. Мне кажется, что важно зафиксировать каждую идею, которая приходит в голову, даже самую дурацкую, – сказал я. – Давай попробуем, хорошо?

Раза три или четыре я прослушал музыку, повторяя под нее слова песни и перебирая струны. Затем выключил запись и стал играть на гитаре, перестав контролировать свои чувства. Морган сидела молча, пока у меня в голове рождались образы и накладывались на разные варианты мелодии. Пришло несколько новых аккордов для припева, но я отмел их, сочтя слишком банальными. Еще одна попытка – и опять неудачная. Я продолжал пробовать и экспериментировать, забыв о присутствии Морган. В конце концов я нашел сочетание звуков, которые изменили ритм и сделали мелодию более яркой и запоминающейся. Я сыграл еще раз и вдруг понял, что песня может получиться очень интересной и стать популярной. Поймав взгляд Морган, я повторил мелодию – уже более уверенно. Прежде чем я успел спросить ее мнение, она захлопала в ладоши, слегка подпрыгивая на месте.

– Вау! Потрясающе!

– Тебе нравится? – улыбнулся я девушке.

– Очень. Но самым интересным было наблюдать за тобой в процессе творчества.

– Я ведь только начал…

– Ты в курсе, что играешь уже почти двадцать минут?

Как обычно, когда я сочиняю музыку, время останавливается.

– Тебе действительно нравится?

– Потрясающе. У меня сразу столько новых идей текста родилось!

– Рассказывай.

На моих глазах она погрузилась в историю, которую хотела бы рассказать, и в чувства, которые хотела бы передать. Морган с ходу придумала пару фраз, которые показались мне достаточно оригинальными и смелыми, чтобы сделать песню запоминающейся. Я даже ревниво подумал, почему сам не нашел ничего подобного. Мы вместе поэкспериментировали с темпом и ритмом, и в процессе мозгового штурма я понял, насколько она талантлива. Причем сама не сознает этого. У нее было неоценимое качество – чутье на коммерческую музыку. И когда она придумала текст и начальную музыкальную фразу, как будто шлюзы открылись – песня зажила своей жизнью.

Незаметно пролетели два часа. По мере того как мы работали, я чувствовал, как возрастает ее волнение.

– Да! – восклицала Морган. – Именно так!

Или:

– А давай вот так попробуем! – напевая при этом пару тактов.

Или:

– Как тебе вот такой текст?

Время от времени она заставляла меня спеть песню с самого начала. Морган сидела рядом со мной, буквально прижав свою ногу к моей, и накидывала текст в тетрадку, одновременно вычеркивая неудачные слова и фразы. Постепенно мы подошли к финалу песни, закончив ее в том же минорном ключе, в котором она начиналась. За это время небо за стеклянной дверью из голубого сделалось белым – пронизанное насквозь розовыми бликами. Когда Морган повернулась ко мне, она вся светилась от радости.

– Не могу поверить!..

– Здорово было.

– Хочу еще раз прослушать с самого начала. А потом записать все в один присест – чтобы ничего не забыть.

– Поверь, ты не забудешь.

– Говори про себя. А я не стану рисковать. – Она сфотографировала текст песни, затем приготовила телефон для записи. – Итак, давай все еще раз послушаем.

– Может, на этот раз ты сама будешь петь? Это ведь твоя песня.

– Это наша песня! – запротестовала Морган. – Без тебя ничего бы не получилось.

Я покачал головой.

– Вот тут ты не права. Я помог сформулировать твои мысли, но идея твоя, твоя история и, по большей части, твоя музыка. Эта песня жила в тебе уже давно. Я лишь помог ей родиться.

Морган смотрела на меня с недоверием.

– Прочитай текст, – настаивал я, указывая на тетрадь. – Покажи мне хоть одну мою строчку.

И это была правда: я подсказал слово или два, но в основном я занимался редактированием. Именно Морган принадлежали все оригинальные повороты песни и главный, цепляющий мотив.

– Музыка ведь твоя, – запротестовала девушка.

– Все это было заключено в тебе, я лишь помог разгрести завал. Каждая музыкальная фраза, как и вся мелодия, – твои. Морган, я никогда раньше не писал песни в стиле кантри-поп. Это не мое. Поверь, это песня твоя, и только твоя. И мы оба знаем, что я никогда не смог бы написать такую песню, хотя бы потому, что я мужчина.

– А вот с этим придется согласиться, – сказала она со смехом, а потом совсем тихо добавила: – До сих пор не могу поверить. Я работала над этой песней на протяжении нескольких недель. И уже готова была сдаться, и вдруг сегодня…

– Со мной такое происходит постоянно, – признался я. – Я уже смирился с тем, что песня приходит в свое время, а не тогда, когда тебе хочется. И я счастлив, что сегодня смог поучаствовать в ее появлении на свет.

Морган улыбнулась и положила руку мне на колено.

– Спасибо тебе, – сказала она чуть хрипловатым голосом.

От волнения или восторга? Кто знает.

– Это был… лучший урок творчества в моей жизни.

– Не за что. А теперь я хочу услышать, как ты поешь.

– Я?!

– Это твоя песня, и ты сама должна ее спеть.

– Я устала, и мой голос будет плохо звучать…

– Хватит отнекиваться.

Пока мы пререкались, Морган продолжала держать руку на моем колене, и я чувствовал ее тепло.

– Ну ладно, – согласилась она наконец и, убрав руку, потянулась за блокнотом. – Только не торопи меня.

Затем поднялась с дивана и встала посередине комнаты.

– Нажми на запись, когда я скажу.

Она сцепила руки перед собой, пытаясь собраться с мыслями. Раскрыла тетрадь и кивнула, а я включил запись. Как только прозвучали первые звуки музыки, Морган изменилась: ее плечи расслабленно опустились, лицо как будто засветилось изнутри. Уже под конец первой музыкальной фразы я сидел весь словно электризованный.

Ни у Адель, ни у Тейлор, ни у Мэрайи не было такого голоса, как у этой хрупкой юной девушки, стоявшей сейчас передо мной: ее диапазон был невероятным, а звучание – божественным. Она пела как оперная дива на вершине своего таланта. Я был просто ошарашен. Мне приходилось буквально заставлять себя сосредоточиться и аккомпанировать на уровне. Морган же, напротив, пела так легко, как будто исполняла эту песню уже много лет. Она вносила правки на ходу, меняя текст и завершая припев трелями и вибрато, которых раньше не было. Ее голос заполнял собой комнату, но при этом казалось, что поет она только для меня.

Люди часто задаются вопросом, что нужно, чтобы стать звездой, у каждого успешного музыканта есть своя секретная формула. В тот момент я осознал, что передо мной талант мирового уровня.

– Ты просто потрясающая, – буквально выдохнул я, когда голос Морган затих.

– Спасибо, конечно, – отмахнулась она. – Я то же самое сказала про тебя, помнишь?

– Честно говоря, у тебя голос, какого я никогда в жизни не слышал.

Она положила тетрадь, подошла к дивану и, взяв меня за подбородок, нежно поцеловала в губы.

– Спасибо тебе. За все.

– Ты станешь звездой, – сумел пробормотать я.

В ответ она улыбнулась.

– Ты голоден?

Смена темы вернула меня на землю.

– Да.

– Ты случайно не знаешь местечка со вкусными чизбургерами?

Пока я смотрел, как девушка обходит журнальный столик, мне вспомнился весь день, что мы провели вместе. Как мы плыли на байдарках. Как солнце светилось в ее волосах. Вкус ее губ во время поцелуя за столиком для пикника. Ее глаза – во время исполнения песни. Когда я встал с дивана, у меня дрожали колени. Кажется, я влюбился. Да что там кажется! Просто влюбился.

Нервно откашлявшись, я выдавил:

– Да, знаю одно местечко.

21

Выйдя из дома, мы пошли в сторону пляжа, пытаясь пересечь забитый машинами бульвар Галф.

Небо постоянно меняло цвета, сотни людей сновали мимо нас, плескались у кромки прибоя, не спеша собирали свои вещи. Я шел рядом с Морган и любовался ярко-красными бликами, которые солнце высвечивало на ее темных блестящих волосах. Меня не покидало ощущение, что за короткое время нашего с Морган знакомства мой мир сильно изменился. Я вроде бы сумел как-то разобраться со своей жизнью – и вдруг эта встреча, перевернувшая во мне все.

– Ты о чем-то думаешь? – поинтересовалась Морган.

– Водится за мной такой грех.

Она игриво толкнула меня в плечо – как тогда, в отеле.

– Расскажи!

– Думаю про песню, – отговорился я.

– Я тоже, – кивнула она и повернулась ко мне. – Не хочешь ли ты поработать со мной над другими песнями? Я уже обращалась к некоторым авторам, но никогда не получалось так, как у нас сегодня.

Я смотрел на стремительную и гибкую фигурку девушки – легкий ветерок играл ее одеждой. Как я мог отказаться?!

– Я бы очень хотел работать с тобой. И вообще, я бы хотел делать что угодно, если бы это означало проводить время с тобой.

Мои слова, казалось, застали ее врасплох. Глядя на воду, она молча шла вперед, и я понятия не имел, о чем она в этот момент думает. Уже через секунду, явно стараясь скрыть смущение, Морган воскликнула:

– Итак, где же твое замечательное местечко с чизбургерами?

Я указал вперед, где за дюнами на пляже виднелась соломенная крыша.

– Вон там, смотри.

– Думаешь, мы сможем найти свободные места? – Она наморщила лоб. – Или в это время там будет слишком много народу?

– Ты, как всегда, задаешь вопросы, на которые у меня нет ответа.

Морган засмеялась, откинув назад голову. Посмотрев на ее загорелую шею, я опять вспомнил вкус и прикосновение ее губ.

– Хорошо, тогда давай поговорим о чем-нибудь, что ты хорошо знаешь. Расскажи мне какую-нибудь смешную историю про ферму, – попросила она.

Я растерялся.

– Что ты имеешь в виду?

– Например… жил-был один цыпленок, и хозяин отрубил ему голову, потому что собирался съесть цыпленка. Но тот цыпленок прожил после этого больше года. Наверное, его мозг не пострадал? Как бы то ни было, фермер кормил его из пипетки, поскольку у цыпленка не было головы.

– Этого не может быть, – возмутился я.

– Это правда! Я смотрела видео об этом, когда была в музее на Таймс-сквер в Нью-Йорке.

– И ты поверила?

– Можешь погуглить. Фермер даже устроил передвижное шоу с цыпленком, которого, кстати, звали Майк. Я покажу тебе за едой, хорошо?

Я покачал головой.

– У меня нет историй про курицу без головы. Я мог бы рассказать тебе о табачных червях, но это не смешно.

– Фу, противно!

– Точно, – сказал я. – Давай лучше ты расскажешь мне что-нибудь, чего я не знаю. Вот, например, ты говорила, что вы с семьей приезжали сюда и еще отдыхали в домике у озера в Миннесоте. А в другие места вы в отпуск ездили?

– А тебе это интересно?

– Знаешь, да. Это мой первый отпуск, и хотя бы по рассказам я хотел бы пережить твое детство. Понять, что я потерял.

– Не так уж и много, – заверила меня Морган.

Она стала поддевать ногой песок так, чтобы он поднимался фонтанчиками. И начала:

– Когда я была маленькой, мы много путешествовали. Раз в два года мы ездили на Филиппины к бабушке и дедушке. Как же я это ненавидела! Во-первых, я не знаю ни китайского, ни тагальского языка. Надо сказать, что семья моего отца родом из Китая, но вот уже несколько поколений они живут на Филиппинах. Во-вторых, летом там очень жарко! Потом, с возрастом, я стала больше ценить эти поездки из-за возможности пообщаться с моими двоюродным братьями и из-за еды, которую готовила бабушка. Они редко видели нас с сестрой, потому баловали.

Морган сделала паузу – глаза затуманились от воспоминаний.

– Мои родители любят путешествовать, мы были и на Гавайях, и в Коста-Рике, однако самая интересная поездка случилась после того, как я окончила среднюю школу, – родители взяли нас с сестрой в Европу. В Лондон, Париж, Амстердам и Рим.

– Как здорово.

– Я тогда не очень оценила, в основном мы ходили по музеям и церквям, и только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько здорово было увидеть работы да Винчи и Микеланджело. Тогда мне было скучно до ужаса. Помню, как я смотрела на Мону Лизу и думала: «Ну и что в ней такого замечательного?» Мои родители считали, что все культурные объекты важны для формирования наших молодых умов.

Тут мы подошли к ресторану «Сэндбар Биллз». Хотя все столики были заняты, нам повезло: освободились места у бара с отличным видом на закат.

– Вот это да, – сказал я. – Сегодня определенно наш день.

Морган улыбнулась в ответ.

– Все для нас.

22

Мы были единственными посетителями, кто заказал чай со льдом вместо пива или коктейлей. Когда бармен положил перед нами меню, мы, не глядя, заказали чизбургеры. Нам не терпелось продолжить разговор: Морган показала мне на «Ютубе» видеоролик про безголового цыпленка Майка, а потом рассказала еще немного про свое детство. Ее родители ценили образование и потому выбрали для нее частную школу. Там ей пришлось столкнуться с групповщиной, испытать чувство незащищенности, научиться разбираться в людях. Наш с ней жизненный опыт кардинально отличался, но в одном мы походили друг на друга – музыка была путеводной звездой для нас обоих. Именно музыка играла решающую роль в формировании наших личностей, позволяла пережить боль и тяжелые потери. Когда я поделился с Морган своими мыслями, она поинтересовалась:

– Как ты считаешь, Пейдж стала художником тоже поэтому?

– Может быть. – Я задумался. – Обычно она рисовала фантастических животных или пейзажи, но однажды изобразила наших тетю и дядю, причем настолько реалистично, что можно было спутать с фотографией. Помню, я спросил ее, не может ли она нарисовать маму, чтобы я вспомнил, как она выглядела. Однако Пейдж ответила, что тоже не помнит. Может быть, это даже хорошо.

Морган наклонилась ко мне.

– Я бы очень хотела, чтобы ты поехал с нами завтра в «Буш Гарденс». Будет весело.

– Я бы тоже хотел, но у меня работа. – Затем, взглянув на нее, я добавил: – Может быть, встретимся, когда ты вернешься? После моего выступления. Я могу приготовить ужин или сходим куда-нибудь.

Девушка просияла.

– С удовольствием.

– Тогда договорились, – сказал я, зная наперед, что буду считать часы до нашей встречи. – И, помни, я обязательно приду на ваше танцевальное выступление в субботу, если только ты назовешь мне время, иначе мне придется разбить лагерь и дежурить на берегу.

– Это будет в полдень или чуть позже.

– Ты говорила, что у вас миллион подписчиков, а сколько видео вы уже выложили в Сети?

– Наверное, несколько сотен, – ответила Морган.

– Вы сделали столько танцевальных номеров?

– Конечно же нет. Не знаю точно, сколько мы поставили танцев. Берем какую-то песню, готовим танец, снимаем, а затем разбиваем каждое видео на несколько фрагментов.

– А как же вы будете это дальше делать? Если каждая из вас пойдет своим путем?

– Мы в последнее время только это и обсуждаем. Девочки знают, что в субботу я выступаю с группой в последний раз. И до недавнего времени Холли и Стейси тоже планировали уехать. Но сейчас появились деньги, так что, полагаю, они попытаются сохранить группу по крайней мере до конца лета. Например, можно репетировать с помощью «Фейстайм» и встречаться всем вместе по выходным. Они пока не решили окончательно.

– Но ты в этом не будешь участвовать?

Морган замолчала, и у меня возникло ощущение, что она старается найти правильные слова.

– Ты же знаешь, как я отношусь к блогерам. Но больше всего я боюсь совершить ошибку, когда речь идет о моей музыкальной карьере. Не хочу, чтобы люди думали, что я добилась успеха благодаря поклонникам в социальных сетях, а не потому, что я много работала, включая занятия оперным пением. Я надеюсь, что менеджер, если он у меня появится, подскажет, как все сделать правильно. Пока – в ближайший месяц – буду публиковать видео по своему выбору. А там посмотрим.

– Будешь скучать по всему этому?

– И да и нет, – призналась она. – Я привязана к своим подружкам, и, когда мы начинали, все было очень весело. Сколько радости мы испытали, когда число подписчиков вдруг стало астрономически расти! Но в последнее время мы стали слишком серьезными, бесконечно что-то улучшаем, стремимся к какому-то непонятному идеалу… Я успокаиваю себя тем, что я многому научилась, смогу даже срежиссировать свой собственный клип.

– Правда?

– Наверное. А если не получится, то я просто позвоню Марии.

Я улыбнулся. Бармен принес наши чизбургеры, и мы принялись за еду, наблюдая, как на небе расцветает закат.

– Мы так много обсуждаем мое будущее, а что ты собираешься делать, когда вернешься домой? – спросила Морган, отрезая кусочек. В отличие от меня, она убрала в сторону булочку и ела вилкой и ножом, а вот картофель фри мы поглощали с одинаковым удовольствием.

– Буду делать то, что и всегда, – работать на ферме.

– Расскажи, с чего начинается твой день.

– Проверяю, все ли яйца собраны, а потом переставляю «фургон переселенцев».

– Что за «фургон переселенцев»?

Я задумался, как бы понятнее объяснить.

– Помнишь, я рассказывал, что куры любят тень? Так вот, «фургон переселенцев» – это такой большой тент на полозьях, с гнездовыми ящиками вдоль одной стороны. Куры любят есть насекомых, а еще они много гадят. Поэтому нам приходится каждый день перемещать тент, чтобы создать им чистую среду обитания. Помимо этого, так мы удобряем почву.

– Ты двигаешь тент с помощью трактора?

– Конечно.

– Хотела бы я посмотреть, как ты управляешь трактором.

– Приезжай на ферму, увидишь.

– А что ты делаешь потом?

– Все зависит от времени года. Я проверяю теплицы или посевы, смотрю, как идет уборка урожая, вожусь с новой партией цыплят или объезжаю поля, а также занимаюсь управлением персоналом и общением с клиентами. Ну и, конечно, что-то ломается и требует ремонта. Каждый день я просыпаюсь с мыслью о том, что мне нужно переделать тысячу дел. Если бы ты только знала, сколько времени и сил уходит на то, чтобы яйца или помидоры попали на прилавок магазина!

– Как ты все успеваешь?

– Многое берут на себя моя тетя и управляющий. А мне пришлось научиться расставлять приоритеты.

– Вряд ли я смогла бы так жить, – сказала Морган, покачав головой. – Нужно быть очень ответственным человеком.

– Тебе и не нужно жить такой жизнью. Ты станешь звездой.

– Твои бы слова да богу в уши!

– Просто поверь мне, – сказал я. И никогда и ни в чем я не был так уверен.

23

Закончив ужин, мы пошли по пляжу в сторону «Дона». Ресторан отеля на пляже был полупустым; часть постояльцев наслаждалась вечером, расположившись в шезлонгах у бассейна. Из отеля к морю прошла пара: занятые разговором, они даже не заметили нас. Морган остановилась в нескольких шагах от деревянного настила и повернулась ко мне. Глядя на нее, я снова подумал, что не видел никого красивее.

– Вот мы и пришли.

Прежде чем повернуться ко мне, девушка несколько секунд изучала отель.

– Спасибо тебе за чудесный день, – сказала она.

– Не за что, – ответил я. – Это был самый лучший день моего отпуска.

– Да, согласна.

То, как она это сказала, заставило меня сделать шаг в ее сторону и нежно притянуть к себе.

Увидев, как расширились ее глаза, я испытал легкое сомнение: может быть, остановиться? Морган уже дважды целовала меня, но мы оба знали, что предстоящий поцелуй будет другим – он будет насыщен всеми эмоциями, что переполняли нас в данный момент.

И я не смог сдержаться, наклонил голову и закрыл глаза. Когда наши губы соприкоснулись – сначала нежно, а затем со всевозрастающей страстью, – я почувствовал, как Морган прижалась ко мне всем телом. И когда наши языки встретились, внутри меня как будто прошел электрический разряд. Я крепко обнял девушку и услышал, как она тихонько застонала, а затем почувствовал ее руки у себя в волосах. Пока мы целовались, мой разум пытался осознать, что же произошло. Пока мы плавали на байдарках, музицировали и просто вместе ужинали, я влюбился в эту женщину. Я встретил ее несколько дней назад, но чувствовал, что мы знакомы целую вечность.

Когда мы разомкнули объятия, я призвал всю свою волю, чтобы совладать с волнением. В течение нескольких секунд мы молча смотрели друг на друга, а еще через мгновение я снова стал дышать.

– Увидимся завтра вечером, Морган, – пробормотал я непривычно хриплым голосом.

– Спокойной ночи, Колби, – ответила она, а потом строго и внимательно посмотрела на меня – словно стараясь запомнить мое лицо.

И вот я снова иду по пляжу и мысленно переживаю наш поцелуй. Именно тогда во мне родилась уверенность, что моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Часть четвертая. Беверли

24

Беверли продолжала думать о камерах на автобусных станциях. Глупейшая неосмотрительность с ее стороны! Тысячи фильмов и телепередач рассказывали о том, как правительство использовало камеры для поимки шпионов и преступников. Конечно, электронное наблюдение не такое уж технически совершенное, как это изображал Голливуд, но даже на уровне местных телевизионных новостей можно было убедиться, что камеры в наше время повсюду: на углах улиц, на светофорах, над кассовыми аппаратами магазинов и в офисах. Она ведь помнила об этом, когда пошла с Томми в продуктовый магазин, так почему же забыла в других, еще более очевидных, местах?

На дрожащих ногах, с бешено бьющимся сердцем Беверли кое-как добралась до стола. Там и застал ее Томми, когда спустился на кухню. Протирая сонные глаза, мальчик сел на свое место. Беверли заставила себя подняться, надеясь, что хозяйственные хлопоты приведут нервы в порядок: она насыпала в миску хлопьев, добавила молока, накрыла на стол.

Улыбаясь сыну, стараясь скрыть свое возбужденное состояние, она начала собирать ему школьный завтрак. Главное, ничего не забыть. Сэндвич с арахисовым маслом и джемом, яблоко, мелочь на молоко в кафетерии. К сожалению, в доме не было никакого печенья. Она прокрутила в голове все известные ей марки («Доритос», «Фритос», «Орео», «Наттер Баттер») – лишь бы не броситься в ужасе к окну, ожидая увидеть там стоящего во дворе Гэри.

– Вчера ночью кто-то разговаривал, – промолвил Томми.

Услышав его голос, Беверли чуть не подскочила. Она уже не помнила, когда в последний раз сын заводил разговор первым. Ей приходилось вытягивать из него каждое слово. Когда же до нее дошел смысл сказанного мальчиком, она почувствовала новый приступ паники.

– Наверное, ты слышал меня. Я допоздна возилась на кухне.

– Нет, кто-то был снаружи.

Из крана капала вода – ритмичный стук капель накладывался на пение утренних птиц. Шурша гравием, по дороге проехал старый грузовичок, и она успела заметить приветственный взмах руки водителя. В полях все еще лежал туман, как будто туда с неба упала туча.

– На улице никого не было, – заверила сына Беверли. – Я бы услышала.

– Кто-то был на крыше.

Год назад Томми начали мучить кошмары. В то время она связала это с просмотром телевизора и с книгой, которую они тогда читали – «Где живут дикие животные». В первое время мальчик просыпался с криками, утверждая, что за ним гонится монстр, похожий на динозавра или на странную фигуру в капюшоне. При этом Томми говорил, что чудовище зовет его по имени.

– Ты уверен, что тебе не приснилось?

– Я не спал – я слышал музыку на кухне.

Беверли успокоила себя: если бы это был Гэри, он уже стоял бы здесь. Ну а помощники Гэри сейчас запихивали бы их с Томми в черный джип с тонированными стеклами.

Стараясь скрыть, как дрожат руки, Беверли нашла пенку для волос и пригладила непослушную челочку Томми.

– Я обязательно все проверю после того, как провожу тебя в школу. Но, скорее всего, это была белка.

– Кто-то звал меня по имени.

Расслабившись, Беверли подумала: «Слава богу, это был сон». Однако облегчение длилось недолго, прежний страх смыл его, словно замок из песка во время прилива.

– Вчера на кухне я подпевала радио. Вероятно, именно это ты и слышал, – сказала она каким-то не своим, глухим голосом.

Томми поднял на нее глаза, и ей показалось, что он выглядел одновременно и старше, и моложе своих лет.

– Может быть, – наконец промолвил он.

Тогда она решила сменить тему.

– А ты не хочешь пригласить к нам в гости кого-нибудь из школы?

– У меня здесь нет друзей.

– Появятся, – подбодрила Беверли. – Я уверена, что в твоем классе много хороших ребят. Может быть, ты познакомишься с ними поближе на открытом уроке. Ты ведь говорил, он скоро будет?

Томми пожал плечами и опять замолчал. Доев хлопья, взял миску и допил молоко. Глядя на него, Беверли напомнила себе о необходимости поесть, как только мальчик уедет в школу. Она с грустью подумала, что могла бы написать книгу «Диета для загнанных в угол».

Уложив завтрак в рюкзачок Томми, они пошли к бревну у дороги – ждать школьный автобус.

– Я постараюсь найти подходящую банку, чтобы наловить головастиков, – предложила Беверли. – Даже если не понесешь их в школу, сможешь понаблюдать за ними дома.

Томми сидел, глядя себе под ноги.

– Мама, я не хочу умирать, – вдруг произнес он.

Беверли поперхнулась.

– Что ты сказал?

Мальчик смотрел на нее исподлобья:

– Я сказал, что не хочу, чтобы они умирали, мама.

– Ох, – выдохнула Беверли, внезапно подумав о камерах и ночных кошмарах, о бессоннице и недостатке еды. В утреннем зное было трудно сохранять ясность мыслей. Тем не менее надо собраться, ведь только она сможет защитить Томми.

Скрипя и постанывая, подъехал желтый автобус. Когда двери открылись, Томми поднялся по ступенькам, не оглядываясь на нее и не попрощавшись.

25

Ка-ме-ры.

Слово продолжало биться и стучать голове, как шарик в игровом автомате. Чтобы успокоить нервы, нужно было чем-то заняться, но руки все еще дрожали, поэтому она не могла начать красить. Беверли решила подняться в комнату Томми, чтобы все проверить. Во-первых, она ему обещала, а во-вторых, так делают примерные матери.

Окно его комнаты было расположено в нише, поэтому было не разглядеть, сможет ли кто-нибудь забраться на крышу. Она осмотрела потолок и легла на кровать, пытаясь представить, откуда могли идти странные звуки.

Затем она вышла на улицу, отступила от дома на несколько шагов, чтобы получше все рассмотреть. Комната Томми находилась сбоку, и с первого взгляда стало понятно, что из-за крутого наклона по крыше пройти невозможно. Но у одного из стоящих рядом дубов ветка практически лежала на крыше, превратившись в удобную дорожку для белок. При сильном ветре ветка могла скрести по черепице – отсюда и звук. Теперь можно заверить сына в том, что на крыше никого не было и никто не мог звать мальчика по имени. Беверли и раньше была в этом уверена, как, впрочем, и в том, что на всех автобусных станциях установлены камеры. Поставили их сразу после одиннадцатого сентября, и Гэри, как она знала, мог получить к ним доступ.

Несмотря на уже привычный туман в голове, Беверли заставила себя думать. Вернувшись в дом, она села за стол и сильными движениями помассировали виски.

Естественно, Гэри запросит все записи с местной автобусной станции за вечер пятницы, за субботу, воскресенье и, возможно, даже утро понедельника. Перед глазами возникла картинка: вот он сидит вплотную к компьютеру, временами перематывает вперед и назад – вглядывается, изучает, рыщет. Даже если он не узнал на видео саму Беверли, он сразу заметил сына. И сколько бы времени ни потребовалось, в конце концов Гэри выяснит, на каком именно автобусе они уехали из города.

А что дальше? Если в автобусах камер не было, то где они сошли, не узнать. Возможно, Гэри попытается опросить водителей, но вспомнит ли второй водитель пару обычных пассажиров? Вряд ли. Тогда Гэри может проверить камеры на других автобусных станциях по маршруту. Там он наверняка разглядит Томми. И вновь пустится по следу, как волк, прижавший нос к земле во время охоты, – все ближе и ближе к добыче. Возможно, он даже найдет видеозапись из мини-маркета. Однако затем след должен оборваться. Ведь на трассе они остановили фургончик с женщиной-водителем. С той, которая хорошо знала жизнь, чтобы не задавать лишних вопросов. Сумеет ли Гэри найти эту женщину? Или того продавца ковров, от которого пахло одеколоном «Олд Спайс»?

Весьма сомнительно. Даже при условии, что на шоссе тоже стоят камеры. Дорожные камеры, записывающие номерные знаки.

Если предположить невозможное, – что Гэри каким-то образом выследил ее в этом городе, – что тогда? Он может проверить мотель, закусочную, может даже поговорить с официанткой, но после этого их след должен потеряться. Официантка не знала, что она хочет найти жилье, и, кроме хозяйки дома, никто не знал, что они вообще находятся в городе. Скорее всего, Гэри решит, что они поймали еще одну попутку и отправились в неизвестном направлении.

Гэри хитрый и умный, он способен использовать возможности федеральной и правительственной власти до недопустимых ни одним законом пределов. Но он не Господь Бог.

– Мы в безопасности, – произнесла Беверли как можно более громко и убедительно. – Ему нас не найти.

26

И все же тревога не отпускала. Она словно стояла на краю пропасти или шла на огромной высоте по канату без страховочной сетки. Нужно было как-то вырваться из когтей страха, вновь оценивать ситуацию трезво, мыслить спокойно, ведь она отвечает за Томми. Начинается совершенно новая жизнь, а она не может собраться, потому что стены кухни давят! Вот и сейчас оранжевый цвет стал причиной головной боли.

– Нужно срочно перекрасить кухню, – прошептала Беверли. – Тогда мне станет легче.

Поднявшись из-за стола, она взяла одну из кистей, валик и кастрюлю. Чтобы не испортить брызгами краски одежду, сняла рубашку и джинсы. Ножом для масла открыла банку с грунтовкой. В магазинах красок есть специальная машина, которая встряхивает банки. Ей же понадобилось использовать для перемешивания деревянную лопатку, которая нашлась в одном из ящиков. На дне грунтовка была густой, как болотная жижа, и пришлось сильно постараться, прежде чем начать процесс преображения кухни. Кто в здравом уме мог выбрать такой ужасный цвет? Как можно было изучить все образцы красок в магазине – прекрасные пастельные, спокойные тона – и решиться на такой кошмарный оттенок?!

– Хочу, чтобы стены моей кухни были похожи на тыкву в Хэллоуин?

Грунтовка наконец была готова. Беверли налила немного в кастрюлю и стала водить валиком, чтобы тот впитал жидкость. Наступил волшебный момент атаки на тыквенный цвет: она наносила грунтовку на стены, стараясь сразу захватить как можно большую поверхность. Затем взяла кисточку и с удовольствием закрасила оставшиеся пятна – вдоль шкафов.

«Вот бы найти работу по перекраске некрасивых кухонь!» – весело подумала она.

Оставив грунтовку высыхать, она вымыла кисть и валик и поставила их сушиться возле водонагревателя на заднем крыльце. Вылила остатки грунтовки обратно в банку, ополоснула кастрюлю и высушила ее бумажным полотенцем, а затем добавила в нее белую глянцевую краску. Именно ею Беверли покрасила шкафчики. Когда все наконец было сделано, она стояла посреди кухни и любовалась своей работой.

Шкафы выглядели великолепно, почти как новые. К сожалению, уродливый оранжевый цвет все-таки просвечивал сквозь грунтовку, делая стены серыми и как будто грязными. Беверли вновь почувствовала приступ головной боли.

А сейчас нужно купить Томми одежду. Нельзя, чтобы дети или учительница обратили внимание на то, как он однообразно одевается. Лишнее внимание им ни к чему.

Посмотрев на часы, Беверли прикинула, сколько времени ей понадобится, чтобы добраться до города, найти магазин и вернуться. Если быстро собраться, то можно все успеть. На то, чтобы убрать кисточку и валик, потребовалась буквально минута. После чего Беверли поднялась наверх, надела парик и бейсболку, замотала грудь бандажом. Достала из тайника немного денег. Спустя пять минут она уже шла по дороге. Проходя мимо продуктового магазина, а потом – закусочной и мотеля, она задумалась: есть ли там камеры? И если да, то как долго хранятся записи? Несколько дней? Неделю? Месяц?

В любом случае нужно оставаться незамеченной. С этой мыслью Беверли перешла через дорогу, низко надвинула бейсболку, когда проходила мимо закусочной. У мотеля она остановилась и сделала вид, что завязывает шнурки на ботинках, пока наблюдала, не вышел ли кто из дверей, не смотрит ли в ее сторону. Ничего необычного Беверли не заметила и пошла дальше, твердя про себя про необходимость быть осторожной и на обратном пути.

Как-то незаметно вокруг вырос город. По обеим сторонам дороги стали появляться торговые точки, и она пожалела, что у нее нет телефона, чтобы узнать адрес магазина. Беверли решила обратиться за помощью к женщине, как раз вышедшей из ресторана «Хардиз». Разговаривая с ней, она почувствовала аромат еды и пожалела, что не позавтракала. Женщина у ресторана сказала, что магазин подержанных товаров находится через два квартала, в торговом центре чуть в стороне от дороги.

Беверли легко нашла и торговый центр, и сам магазин. Он назывался «Второй шанс». Беверли юркнула внутрь, отвернувшись от кассирши лет шестидесяти с тусклыми седыми волосами, цветом напоминающими Беверли стены ее кухни.

Большинство товаров в отделе детской одежды предназначались для младенцев и детей ясельного возраста. В конце концов нашлись и нужные размеры. Вещи, хотя и не новые, были чистыми, без дырок и пятен, да и стоили недорого. В итоге Беверли выбрала четыре футболки, двое шорт, джинсы и пару кроссовок, пожалев, что не взяла с собой рюкзак, – понадобился пластиковый пакет.

И вот она двинулась в обратный путь. Солнце нещадно палило, стояла липкая жара. Голова кружилась от недоедания; приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дух. Машина была бы очень кстати, но на той, что она ездила раньше, Гэри установил «маячок». Она заметила его под задним бампером за несколько месяцев до побега – маленький красный огонек постоянно мигал, как будто просился, чтобы его сняли.

Под кепкой и париком голова раскалилась и неимоверно чесалась, косметика потекла. Дойдя до дома, Беверли бросилась в душ, чтобы хоть немного остыть. Затем вышла на улицу – как раз вовремя, чтобы встретить автобус. Как и накануне, она приветливо помахала водителю и почувствовала прилив надежды. Может быть, все еще обойдется.

27

– Сегодня я купила тебе новую одежду, не придется ходить в одном и том же, – сказала Беверли.

Они сидели за столом, и Томми уплетал сэндвич, запивая его молоком. Беверли, как всегда, поразилась тому, сколько может съесть и выпить такой маленький человек.

– Я начала перекрашивать кухню, – добавила она.

Томми поднял глаза. Стало понятно, что он не заметил изменений.

– А почему ты покрасила в серый цвет?

– Это грунтовка, – ответила Беверли. – Я собираюсь сделать стены желтыми.

– Понятно, – равнодушно кивнул Томми. Большинству детей в его возрасте нет никакого дела до цвета стен, успокоила себя Беверли, а сыну предложила: – Хочешь, после еды пойдем ловить головастиков?

Мальчик снова кивнул.

– Кстати, я проверила крышу. Она слишком крутая, чтобы по ней можно было ходить, но там есть ветка, по которой могли залезть белки, и она же скребет по крыше. Возможно, этот звук ты и слышал. Или тебе все это приснилось.

– Мама, я не спал.

Она улыбнулась, зная, что он всегда так говорит после кошмаров.

– Хочешь еще молока?

Когда он отрицательно покачал головой, его сходство с Гэри стало особенно заметным – у них одинаково падали волосы на глаза. Интересно, когда же Томми спросит про отца…

И тут же мальчик промолвил:

– Папа скоро приедет?

Как же хорошо она знала своего сына, порой это походило на мистику.

– Он все еще работает. Помнишь, я тебе говорила, когда мы уходили из дома?

– Помню.

Томми запихнул за щеки остатки еды и запил молоком. Беверли убрала со стола и вымыла посуду, а потом полезла в шкафчик – еще липкий от краски – за банкой с завинчивающейся крышкой. Она показала ее мальчику.

– Ну что, за головастиками?

28

Они спустились к ручью, однако на этот раз Беверли не полезла в воду с Томми. Она помогла ему разуться и закатать брюки, а потом устроилась на покрытом травой берегу. Мальчик взял банку и стал медленно двигаться по течению.

– Прежде чем ловить, набери в банку воды из ручья.

Томми зачерпнул воду, наполнив банку до краев.

– Отлей немного, а то головастики не поместятся.

Первого головастика он упустил, но потом сумел поймать сразу двух.

– Сколько в банку поместится? – спросил Томми.

– Вот уж не знаю. Они совсем маленькие… может, семь или восемь. Сможешь столько поймать?

– Смогу, – уверенно сказал мальчик, и Беверли почувствовала прилив тепла. С момента появления на свет Томми стал смыслом ее жизни, центром ее вселенной. Глядя на него, она попыталась представить себе, каким он будет, когда вырастет. Красивым, в этом она была уверена, но детали были ей неведомы.

– Как дела в школе? Делали что-нибудь интересное?

– У нас был урок рисования. Я рисовал картину.

– И что ты нарисовал?

– Нас попросили нарисовать наш дом.

Ей стало интересно, какой дом он выбрал: старый или новый – где они живут сейчас и наконец-то чувствуют себя в безопасности.

– Картина у тебя в рюкзаке?

Томми кивнул. Видно было, что разговор ему не очень интересен – в этот момент он наклонился и поймал еще одного головастика.

– Можно мне посмотреть, когда мы вернемся домой? Ты покажешь?

Мальчик снова кивнул – захваченный своим собственным маленьким приключением. Беверли вспомнила, как за несколько месяцев до их побега учила сына раскрашивать. Она не относилась к той категории родителей, которые считают, что все, что делает их ребенок, гениально. Но у Томми действительно хорошо получалось. Беверли также научила сына основам письма, так что уже в детском саду он мог самостоятельно писать свое имя и некоторые другие слова. Нужно было купить книжки-раскраски и цветные мелки, когда она ездила за покупками. Это помогло бы мальчику адаптироваться к новой жизни, ведь ему сейчас тоже тяжело. Его сон прошлой ночью показал, что в своей детской манере он испытывает серьезный стресс. Наверняка скучает по отцу, скорее всего, не понимает, зачем нужно было бежать… Скоро ли он поймет, что отныне они будут только вдвоем?

Они провели у ручья еще полчаса. За это время Томми поймал восемь головастиков. Беверли закрыла банку крышкой, а Томми надел носки и ботинки. Еще год назад она научила его завязывать шнурки, и, хотя петельки были неровными, мальчик хорошо справлялся. По пути домой Томми нес банку и смотрел на головастиков. Они почти обогнули сарай, когда Беверли случайно взглянула в сторону дома и увидела старый грязный пикап, припаркованный на подъездной дорожке.

Она зажмурилась, решив, что разыгралась ее больная фантазия. Но потом поняла: то, что она видит, – реальность. Сердце молотом застучало в груди. Взяв сына за руку, Беверли отступила назад, за сарай.

– Мама, что случилось? – спросил Томми. – Почему мы остановились?

– Боюсь, я потеряла свой браслет, – тут же придумала Беверли, зная, что бросила все украшения при побеге. – Пойдем, поищем. Наверное, у ручья…

Ноги не слушались. Перед глазами стоял пикап на подъездной дорожке. Кто и зачем приехал в этот дом?.. Надо успокоиться, ведь за ней наблюдает Томми.

В таком пикапе не могли приехать ни полиция, ни шериф. И это не черный внедорожник с тонированными стеклами. Не заметила она и мужчин, исследующих участок. Люди Гэри были бы в костюмах, солнцезащитных очках, с коротко постриженными волосами. Кто же это?.. Мысли путались. Чтобы прийти в себя, пришлось сделать глубокий вдох.

«Думай, – скомандовала себе Беверли. – Думай».

– Мама? – позвал Томми.

Она не ответила, так как пыталась вспомнить, какая машина у хозяйки дома. Но зачем ей было приезжать сегодня? Чтобы проверить, как устроились постояльцы? Или они не оформили какие-то бумаги? Или, может быть, хозяйка прислала мастера, чтобы что-то починить? Точно, это мастер! Он ведь мог приехать без предупреждения? Или простой коммивояжер, или человек, который заблудился и хочет спросить дорогу…

Вопросы кружили у нее в голове, не находя ответов.

У ручья она отпустила руку Томми. Ладони вспотели. Беверли почувствовала, что может потерять сознание.

– Посмотри, не оставила ли я браслет в том месте, где сидела, – сказала она Томми. – А я поищу здесь.

Она наклонилась как можно ниже, чтобы, оставаясь незамеченной за густой листвой кизила, наблюдать за старым грязным фургоном перед домом. При этом Беверли продолжала делать вид, что ищет свой браслет, – чтобы Томми не испугался. Грузовик, грузовик, старый грязный грузовик! Кто? И зачем?

Помощник Гэри не утруждал бы себя стуком в дверь. Он просто вошел бы внутрь и обыскал весь дом. Увидел бы рюкзачок, лежащий на стуле. Тарелку с крошками от бутерброда и стакан с остатками молока в раковине. Ясно, что в доме кто-то живет, но не более того. Если бы он поднялся на второй этаж, что бы он там нашел? Ведь они почти ничего не взяли с собой, а шкафы забиты чужой одеждой, там не найти ни одной вещи, связанной с Беверли или Томми.

Кроме…

Она замерла, вспомнив про любимую книжку Томми «Вперед, Дружок!» и про фигурку Железного человека. Они лежали на тумбочке. Если бы мужчина заглянул в комнату – а это наверняка мужчина, решила Беверли, – он их увидел бы. Вопрос лишь в том, заметил ли сам Гэри их отсутствие?

Где сейчас этот мужчина? Все еще в доме? Один? Или есть другие, открывающие холодильник, шкафы, рыщущие по дому в поисках детской книги и фигурки Железного человека? Есть ли у них под пиджаками пистолеты? Следит ли кто-нибудь сейчас из окна за ситуацией вокруг? Будут ли они ждать ее в доме или решат обшарить пастбища за ручьем?

Беверли понимала, что прятаться негде.

– Может быть, он слетел по дороге, – сказала она Томми. – Ты продолжай искать здесь, хорошо? А я сейчас вернусь.

Она подкралась к старому сараю и выглянула из-за угла.

Грузовик стоял на месте, а через мгновение с крыльца спустился мужчина. Определенно мужчина – судя по его манере двигаться. Он был одет в джинсы, рубашку с длинными рукавами, рабочие ботинки и бейсбольную кепку. Беверли ждала, что он остановится и повернет в ее сторону. Вместо этого он просто открыл дверцу и забрался в машину. Вскоре завелся мотор, и пикап начал сдавать назад. Выехав на гравийную дорогу, он повернул в противоположную от города сторону и уехал.

Какое-то время она ждала, но, кроме пения птиц, ничего не было слышно. Беверли осторожно подошла к дому и осмотрелась, чтобы убедиться, что внутри ее никто не поджидает. На крыльце она увидела пыльные следы, ведущие к двери и отпечатавшиеся на коврике.

В доме следов нигде не было: ни на линолеуме в кухне, ни на лестнице. Поднявшись наверх, она увидела книгу и Железного человека на тумбочке рядом с кроватью Томми. В ванной ее одежда висела на держателе для занавески, а парик лежал возле раковины – там же, где она его оставила. Очевидно, в их в вещах никто не рылся.

Возвращаясь к ручью, Беверли чувствовала, что ее шатает от пережитого волнения. Томми продолжал шарить в траве, пока не заметил, что мама вернулась.

– Нашла? – спросил он.

– Нет. Выходит, потерялся.

Мальчик кивнул и поднял банку.

– Долго их можно здесь держать? – спросил он. Звук его голоса успокаивал, хотя Беверли все еще чувствовала себя далеко не в своей тарелке.

– Давай отпустим их на свободу после ужина.

29

Вернувшись домой, она открыла рюкзак Томми и достала рисунок – надеялась отвлечься от мыслей о неожиданно появившемся человеке на пикапе. Ей стало грустно, когда она увидела изображение их старого дома с плоской крышей и большими окнами. Впрочем, вида она не подала и сказала с улыбкой:

– Здорово. Ты настоящий художник.

– Можно мне посмотреть мультики?

– Если недолго. Пока я буду готовить ужин, хорошо? Давай я принесу головастиков, чтобы тебе было веселее?

– Ага, – ответил Томми, усаживаясь у телевизора в гостиной. Им повезло – там как раз шли мультфильмы.

– Не сиди слишком близко к экрану. Это вредно для глаз.

Мальчик кивнул, уже полностью погрузившись в просмотр. Беверли поставила банку на журнальный столик и пошла на кухню. Она забыла разморозить курицу. Или сегодня они собирались есть гамбургер? Вся эта история с мужчиной на пикапе совершенно выбила ее из колеи.

– Сегодня у нас курица или гамбургер, не помнишь? – спросила она.

– Гамбургер, – отозвался Томми.

Конечно, накануне вечером они ели курицу с фасолью и морковью, и она доедала за Томми…

Беверли достала из морозилки два гамбургера, затем, секунду подумав, положила один обратно. От пережитого ранее страха желудок свело в сильнейшем спазме.

Она поставила еду размораживаться, нарезала морковь и несколько соцветий цветной капусты – чтобы запечь. Заранее включила духовку. И только тут заметила, как дрожат руки.

Беверли поймала себя на том, что постоянно смотрит в окно – нет ли кого на подъездной дорожке перед домом. В безопасности ли они здесь? Если нет, то куда бежать? Денег на еще один побег не хватит: на автобусные билеты, на аренду жилья, на еду. Если человек на пикапе был послан Гэри, то сколько у них времени? Несколько часов или дней? Или она снова позволила страху одержать верх над здравым смыслом, как и тогда с Пег, – кажется, так звали ту продавщицу?

Беверли подошла к входной двери, чтобы рассмотреть следы на коврике и на ступеньках. Это не похоже на сон Томми, что кто-то ходил по крыше. И не похоже на ситуацию с Пег, которая, видимо, так приветствует всех незнакомых посетителей. Следы были настоящие.

Из гостиной доносились мирные звуки мультфильмов и, время от времени, тихий смех Томми. А Беверли, готовя на сковородке гамбургер, ощущала тугой узел страха внутри. Когда овощи стали такими мягкими, как любил Томми, она разложила еду и позвала мальчика к столу. За ужином было сказано всего несколько слов. Беверли заставляла себя есть цветную капусту, а сама постоянно прислушивалась: вот сейчас засверкают мигалки, раздастся рев сирены, а затем и громкий стук в дверь.

Но никто не пришел.

Если человек явился от Гэри, то вслед за ним он и сам примчится. Он не станет терять время, не даст ей опять убежать. В прошлом году, после побоев, Гэри пригрозил, что если Беверли попытается уйти и забрать Томми, он из-под земли ее достанет, и она навсегда потеряет сына.

И все же вокруг царила тишина.

– Может быть, пойдем, отпустим головастиков? – предложила она Томми, и они отправились к ручью. Пока мальчик открывал банку и выпускал головастиков, она судорожно думала: «Сейчас мы вернемся, а дом окружен».

Однако вокруг царила тишина, нарушаемая лишь кваканьем лягушек. Только дома она поняла, как вымоталась. Беверли разрешила Томми еще немного посидеть у телевизора, но вскоре мальчик начал зевать. Пока он принимал душ и чистил зубы, она разложила рубашку, брюки и кроссовки, купленные днем. А сама все прикидывала, сколько часов прошло с того момента, как вокруг бродил мужчина из пикапа. Если у Гэри не было возможности приехать самому, он уже давно бы отправил местных полицейских или шерифа. Так где же они?

Она почитала Томми «Вперед, Дружок!», поцеловала его в щеку, а затем спустилась вниз, села на диван и стала ждать появления фар и звуков автомобильных моторов.

Прошел час, потом другой. Время перевалило за полночь, а мир за окном по-прежнему оставался темным и неподвижным. Ни о каком сне не могло быть и речи. Беверли встала и пошла на кухню за стаканом воды, там увидела страшные стены и подумала: «Даже если мы живем здесь последний день, я не оставлю этот серый и мрачный цвет».

Открыв банку, она начала размешивать желтую краску, пока та не стала напоминать летние ромашки. Вылила в кастрюлю и не спеша начала наносить краску на стены. Еще не закончив с первым слоем, она решила, что будет и второй. А потом подумала, что и шкафчикам не помешает дополнительный слой. И продолжала красить, пока не взошло солнце и не спустился к завтраку Томми.

30

Несмотря на бессонную ночь, Беверли чувствовала себя на удивление хорошо. Ведь ни одна машина в течение ночи не проехала мимо ее дома, и вот результат – покраска кухни закончена! Томми в этот раз не снились кошмары, и на вопрос, как ему спалось, он пожал плечами и сказал, что все нормально. После чего стал, как обычно, грызть хлопья.

Она проводила его до автобуса и помахала мальчику на прощанье. К ее огромной радости, он тоже поднял руку. Очевидно, начал привыкать к новой жизни.

Стены в кухне светились ярко-желтым, а шкафы были достойны места на выставке. Удивительно, как сильно цвет способен изменить весь интерьер. Не хватало лишь букета в банке. Беверли снова вышла на улицу, нарвала полевых цветов, составила из них простенькую милую композицию и украсила стол. Окинув взглядом всю кухню, Беверли испытала настоящую радость – именно о такой кухне она всегда мечтала. И опять с недоумением подумала: кому же пришла в голову идея покрасить стены в оранжевый цвет?

На очереди – бордовые стены гостиной. Конечно, хорошо бы немного поспать; пока ее подпитывает энергией нервное возбуждение вчерашнего дня, но все может кончиться обмороком. И все же этот нестерпимый бордовый цвет, как в похоронном бюро, должен исчезнуть немедленно.

Прежде чем приступить к работе, Беверли включила радио. Затем отсоединила все кабели, тянущиеся к телевизору. Тумба под технику была настолько тяжелой, что пришлось ее полностью разгрузить. И даже после этого потребовались колоссальные усилия, чтобы сдвинуть чертову штуковину с места. Когда вся подготовительная работа была закончена, у Беверли нестерпимо болела спина. Она вернулась на кухню, взяла валик и кисть. Грунтовки оставалось совсем немного, но без нее не обойтись. Вылив остатки в кастрюлю, она начала делать широкие мазки, повторяя движения дирижера во главе марширующего оркестра. С каждым взмахом руки комната выглядела все лучше и лучше.

Время от времени в паузы между песнями в эфир выходил диджей: рассказывал анекдоты, анонсировал концерты или сообщал последние новости – из разных далеких мест. Судя по всему, в этом городе вообще ничего не происходило. Беверли вспомнила свои мысли и переживания по поводу кошмара Томми, Пег, камер на автобусных остановках и человека на пикапе – и отругала себя за то, что позволила мнительности одержать верх. «Неужели мне придется всю жизнь оглядываться?» – задалась она вопросом. И сама же ответила: «Скорее всего, да. Ведь мы сейчас в безопасности только потому, что я была предусмотрительной».

Грунтовка закончилась на половине стены; надо покупать. Беверли оглядела гостиную: та выглядела как после торнадо. Томми, наверное, решит, что мама сошла с ума. Но не будет же она сейчас все ставить на место, чтобы завтра опять отодвигать! Придется потерпеть пару дней.

По дороге к черному ходу Беверли прихватила желтую краску, чтобы поставить ее на место. Но когда она стала наводить порядок на полке, то случайно сбросила на бетонный пол какую-то банку, издавшую странный, как будто пустой, звук. Крышка чуть сдвинулась, и Беверли подумала: «Зачем хранить пустую банку?» С этой мыслью она открыла емкость и увидела внутри большой пакет марихуаны вместе с трубкой и зажигалкой.

В прошлом ей приходилось курить травку, просто ощущения не понравились, потому и не пристрастилась. Пакет не походил на те «кирпичи», которые она видела в кино, и все же он был слишком большой для обычного потребителя. Взяв стоявший в углу табурет, Беверли начала одну за одной встряхивать банки, проверяя содержимое. Под конец вздохнула с облегчением: не хотелось бы, чтобы их нашли в доме, где полно наркотиков. Вряд ли за похищение ребенка ей грозит пожизненный срок, а вот за наркотики – точно. Теперь ясно, почему дом стоял в таком состоянии – заезжай на все готовенькое. Бывшие жильцы, скорее всего, были в бегах. Это также объясняло, почему хозяйка не задавала лишних вопросов и охотно брала наличные. Видимо, она понимала, что у жильцов могут быть проблемы, о которых лучше ничего не знать. Но Томми не должен жить в доме с наркотиками. Потому Беверли достала из шкафа кофейную чашку, с ее помощью растолкла марихуану в порошок, наполнила пакет водой и вылила все это месиво в раковину, для надежности включив пищевой измельчитель. А трубку и зажигалку швырнула в заросли колючек подальше от дома. Она также решила внимательно осмотреть остальные помещения, чтобы удостовериться, что Томми не найдет ничего, что не предназначено для детских глаз.

Вернувшись на кухню с намерением немедленно начать поиски, она заметила на столе бумажный пакет. Школьный обед Томми! Забыли положить в рюкзак.

Время приближалось к половине одиннадцатого. Беверли не знала, во сколько он обычно обедает; может быть, успеет. Взлетев на второй этаж, она нахлобучила парик и кепку, захватила солнцезащитные очки, но не стала тратить время на тональный крем или бандаж. Решила, что и так сойдет, если на секунду заскочить в школу и оставить завтрак у секретаря.

Только как туда добраться?

Школа находилась в нескольких километрах от дома – слишком далеко, чтобы дойти пешком, а значит, придется голосовать на дороге. Если повезет, то захватит кто-нибудь вроде пожилой женщины в фургоне или продавца ковров, от которого пахло одеколоном «Олд Спайс».

Так как мимо их дома машины проезжали крайне редко, она быстро зашагала по дороге в сторону города. Через шесть или семь минут сзади появилась машина. Беверли опасалась, что водитель не остановится, поэтому начала яростно размахивать руками. Этот универсальный жест о помощи возымел свое действие: автомобиль затормозил и остановился. За рулем серебристого внедорожника сидела блондинка лет тридцати – волосы собраны в неряшливый хвост. Опустилось водительское стекло.

– Спасибо, что остановились, – начала Беверли. – Мне очень нужно попасть в школу. Забыла положить сыну обед, а моя машина не заводится. Буду очень вам признательна, если вы меня подвезете.

Было видно, что женщина размышляет. Вероятно, она никогда раньше не подвозила незнакомцев и сейчас не знала, что делать. Лицо женщины казалось Беверли странно знакомым, как будто она видела его по телевизору.

– Наверное, я могу вас подвезти… В любом случае я еду в этом направлении. Вы ведь имеете в виду начальную школу Джона Смолла, верно?

– Да, ее. – Беверли чуть ли не бегом обогнула машину и села. – Вы не представляете, как я вам признательна.

Женщина так внимательно ее разглядывала, что Беверли захотела проверить, на месте ли парик и кепка.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Беверли.

– А я Лесли Уоткинс, – представилась женщина. – По-моему, я видела вас в школе. Моя дочь Амелия учится там в четвертом классе. А в каком классе учится ваш сын?

– В первом. – Беверли была в школе только один раз, когда записывала Томми; вряд ли они встречались.

– Вы у миссис Моррис или миссис Кэмпбелл? – продолжала Лесли с улыбкой. – Я работаю в школе волонтером пару раз в неделю, поэтому практически всех там знаю.

Беверли вздохнула с облегчением.

– Я и не помню точно. Мы переехали сюда совсем недавно, я пока никак не освоюсь.

– Понимаю, – кивнула Лесли. – Переезд – это всегда стресс. А откуда вы?

– Из Пенсильвании, из Питтсбурга, – соврала Беверли.

– Что же привело вас в наши края?

«Как будто я могу ответить на этот вопрос», – подумала Беверли.

– Решила начать все сначала. – Видимо, эта женщина не похожа на ту пожилую, в фургончике, или на хозяйку дома. Что еще ее может интересовать?

Вдруг позади Беверли раздался тоненький голосок:

– Мама…

Глаза женщины метнулись к зеркалу заднего вида.

– Почти приехали, Камилла. Как ты там, малышка?

Беверли бросила быстрый взгляд через плечо, удивляясь, что не заметила ребенка, пристегнутого в автокресле.

– Сколько ей?

– Почти два, – ответила женщина, не отрывая глаз от зеркала заднего вида. – И сегодня она моя подружка на побегушках. Правда, милая?

– По-буш…каф, – постаралась выговорить Камилла звонким голоском.

Беверли улыбнулась, вспомнив Томми в этом же возрасте. Он был таким замечательным малышом!

– Она у вас красавица, – сказала Беверли, глядя на девочку.

– Спасибо. Мама очень любит Камиллу-красавицу.

– Кла-ви-цу, – повторила девочка.

Беверли засмеялась. Вскоре они съехали с проселочной дороги, свернув на полосу асфальта, которая проходила между фермами. Прижав к себе пакетик с едой, Беверли в который раз недоумевала, как она могла забыть положить обед в рюкзак Томми. Хоть бы успеть.

– Вы не знаете, во сколько дети обедают?

– Младшие классы – в одиннадцать пятнадцать, – ответила Лесли. – Не волнуйтесь. Я доставлю вас вовремя. А как вам нравится наш городок?

– Очень тихий.

– Это точно. Мне тоже потребовалось время, чтобы привыкнуть к нему. Мы переехали сюда пять лет назад, чтобы жить поближе к родителям мужа. Они любят общаться с внуками.

Дальше Лесли говорила сама. Она присвоила себе роль местного гида и рассказала Беверли о своих любимых ресторанах, о магазинах, которые стоит посетить в районе набережной, о центре развлечений, где можно записать Томми на бейсбол для малышей, на футбол или в какую-то другую секцию. Беверли слушала вполуха: на секции просто нет денег.

Через несколько минут они въехали на территорию школы, и, когда показалось здание, Беверли настигло ощущение дежавю, с одной стороны располагались поля, с другой – спортзал и качели. Интересно, играет ли там Томми? В детстве она очень любила качаться, постоянно просила друзей толкать ее все выше и выше – чтобы казалось, будто она падает. Как в том сне, с пиратом, который приснился ей пару ночей назад…

Беверли вздрогнула, и Лесли бросила на нее встревоженный взгляд. Чтобы избежать ненужных расспросов, Беверли скороговоркой поблагодарила женщину, потом повернулась и улыбнулась Камилле, после чего буквально выпрыгнула из машины. И помахала им вслед.

В здании школы ощущение дежавю сыграло с ней злую шутку. Там, где, по ее мнению, должна была сидеть секретарь, оказалось пустое пространство; там, где она думала найти дверь в кабинет директора, был длинный коридор, а все помещение показалось ей более тесным и заставленным, чем она помнила. Только спустя несколько минут она поняла, что вспоминает старую школу Томми.

– Та, из которой он ушел, – тихо проговорила Беверли.

Услышав шаги, она обернулась: к ней приближалась женщина.

– Здравствуйте. Вы ко мне обращались? – спросила она.

– Нет, извините. Я просто немного заблудилась.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Мой сын учится в первом классе, – начала Беверли, а затем объяснила, что произошло, для убедительности протянув вперед пакет с едой.

– Давайте я отнесу, – с улыбкой предложила женщина. – Вы у какой учительницы?

Беверли от волнения совсем растерялась.

– Извините, я забыла. Мы недавно поступили…

– Ничего страшного, – кивнула женщина. – Комнаты первого класса находятся в одном месте. Просто скажите, как зовут мальчика?

Беверли ответила и отдала пакет. Прежде чем уйти, женщина еще раз внимательно на нее посмотрела.

– Ни о чем не беспокойтесь. Я все сделаю.

Понаблюдав немного за уходящей по коридору женщиной, Беверли вздохнула с облегчением и вышла из школы. Определившись, в какой стороне дом, она быстро зашагала по дороге, чувствуя, как солнце припекает спину.

Мимо нее в обе стороны проносились автомобили; некоторые замедляли ход, но ни один не остановился. Но она не замечала ничего вокруг – мысли снова и снова возвращались к той женщине, с которой они встретились в школе. Было очевидно, что та не знала имени Томми. Да, Томми только поступил, однако Беверли надеялась, что он учится в школе, где персонал уделяет внимание каждому ребенку, особенно новеньким. Тем более Томми – тихий малыш, такие легко становятся невидимками в классе. Неудивительно, что ему трудно найти себе друзей.

Чтобы помочь сыну освоиться на новом месте, нужно обязательно переделать его комнату, решила Беверли. Избавиться от чужой одежды и взрослых вещей – чтобы комната стала похожа на детскую. Не откладывая: пусть не сегодня, но в ближайшие выходные.

Будет здорово устроить из этого веселую игру, например, повесить на стены несколько постеров. Правда, она не знала, что может понравиться Томми: плакаты со скейтбордом или серфингом, футболом или бейсболом? Да и, по правде говоря, денег на картинки у них нет… Идея переделать заново комнату сына напомнила Беверли о том, как она готовилась во время беременности. Когда специалист по УЗИ спросил, хочет ли она узнать пол ребенка, она радостно откликнулась: «Да, конечно!» И уже в следующие выходные подбирала классический обойный бордюр к светло-голубым стенам детской. На обоях, которые она выбрала, был изображен мальчик, занятый важными детскими делами в деревне: ловил рыбу с причала, гулял с лохматой жизнерадостной собакой, валялся под деревом. Гэри подшучивал над ней, но оплачивал все ее начинания. А Беверли красила комнату, клеила обои, выбирала мебель. Они купили кроватку, пеленальный столик, комод и кресло-качалку, в котором удобно кормить малыша грудью. А когда Гэри дал ей денег на детскую одежду, она бросилась по магазинам, мечтая найти все самое лучшее. Какими же прелестными были детские вещички, и как здорово было представлять себе будущего сына во всех этих костюмчиках!

Счастливое было время. Наверное, лучшее в ее жизни. Гэри не пил и не дрался, и она водила машину, а не ходила повсюду пешком. Никогда Беверли не могла себе представить, что все так сложится. И она опять вспомнила, как ночью разбудила Томми и сказала, что они отправляются на поиски приключений…

Погрузившись в свои мысли, она почти не замечала ни расстояния, ни времени. И только выйдя на проселочную дорогу, поняла, насколько устала. Беверли казалось, что она бежит марафон, где финишная черта еще очень далеко, и нужно заставлять себя двигать ногами. По обе стороны дороги шли поля, зеленеющие в лучах позднего весеннего солнца; за посадками виднелся выгон для скота с расположенными на нем сараями непонятного назначения и огромной теплицей. Возле одного из сараев стоял трактор с двумя прицепами – совсем крошечные на расстоянии; в поле, как обычно, работали люди.

«Чем они там занимаются? – Глядя на теплицу, Беверли вспомнила о наркотиках, найденных дома. – Интересно, можно ли в теплице вырастить марихуану? Конечно, можно! – Все эти мысли рассмешили Беверли. – Какая только ерунда не приходит в голову».

Похоже, теплицей не пользовались. Но проверить комнаты на предмет наркотиков нужно не откладывая.

В этот момент в отдалении появился их дом, а она подошла к тому месту, где группа людей работала совсем рядом с дорогой. Все они были в шляпах и, низко наклонившись, что-то рассматривали в листьях растений. Когда она проходила мимо, один работник медленно выпрямился и посмотрел в ее сторону; затем трое других повторили его движения. Совсем как сурикаты или куклы на веревочке.

Натянув на глаза кепку, Беверли ускорила шаг, но продолжала чувствовать на себе чужие взгляды. Эти люди как будто ждали ее появления.

31

Как Беверли ни старалась успокоить нервы, когда она дошла до крыльца, сердце бешено колотилось. Нужно успокоиться, просто разыгралось воображение. Все совершенно нормально – на фермах должны быть работники, и глазели они на нее, как на любого другого человека, появившегося на глухой дороге. Никто за ней не следил! Когда она чуть позже оглянулась, все сосредоточенно работали.

Сняв парик и кепку, Беверли направилась в ванную комнату. Душ должен был помочь успокоиться, но, сбросив пропитанную потом одежду, она вспомнила о марихуане. Накинув рубашку, открыла зеркальный шкафчик с аптечкой. Названия лекарств были ей незнакомы, кроме одного: «Амбиен» – снотворное. Беверли решила не рисковать и выбросила все в небольшую плетеную корзинку возле двери. Затем пересмотрела содержимое шкафчиков и тумбы под раковиной. Закончив с ванной, отнесла плетеную корзину на кухню, чтобы убрать в мусорный мешок.

– Где бы я спрятала наркотики? – спросила она себя и поняла, что не имеет ни малейшего представления, а значит, придется искать по всему дому. Томми был не из тех детей, которые, найдя таблетку или порошок, пробуют их на вкус, и все же… Дети иногда совершают глупые поступки из самых лучших побуждений. И вообще, кто знает, какие еще сюрпризы таит в себе дом? Например, неисправная проводка, свинцовая краска, крысиный яд или какие-нибудь режущие предметы. А если найдутся порножурналы или фотографии, которые нельзя показывать детям? Не говоря уже про оружие, которое однозначно вызовет интерес у мальчика.

Беверли снова подумала, что следовало осмотреть дом, как только они переехали. Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Она начала методично проверять все ящики, где в кучу были свалены кухонные принадлежности, огарки свечей, карандаши, бумажные стикеры и разный другой хлам. Голова совсем плохо работала – она ведь даже душ не приняла, потому, чтобы не запутаться, Беверли после осмотра оставляла ящики открытыми. Так же и после проверки шкафчиков с кастрюлями и сковородками. Настал черед шкафчика под раковиной: там она обнаружила всевозможные чистящие средства, в том числе и ядовитые. Их требовалось переместить куда-нибудь повыше, может быть в кладовку, чтобы Томми не смог добраться. Все находки она разложила на полу. В кладовке освободила все полки, намереваясь прибрать позже. К счастью, ни наркотиков, ни опасных предметов не нашлось. Обыск гостиной не занял много времени, ведь она вытряхнула все с полок, когда двигала мебель. Следующим на очереди был шкаф в прихожей: среди разнообразной верхней одежды нашлись маленький пылесос и рюкзак, а на верхней полке – шапки, перчатки и несколько зонтов. Вытащив и внимательно осмотрев каждую вещь, Беверли решила убрать большую часть в коробку – незачем этому хламу загромождать пространство. И, не сбавляя темпа, двинулась дальше по дому.

Беглый осмотр показал, что везде нужно срочно наводить порядок. На одной из нижних полок стояла банка с растворителем для краски, рядом с ней – небольшой покрытый ржавчиной топорик и такая же ржавая пила. На той же полке лежала электродрель. Хорошо, что Томми еще не поранился!

Когда Беверли стала во второй раз проверять банки с краской, она нащупала полуоткрытый пакет, на котором красовалась наклейка с надписью «Опасно». Оказалось, что это средство для истребления грызунов. По всем признакам, мыши в доме водились, но Беверли никогда бы не решилась разбрасывать отраву, поэтому отправила пакет в мусор. Взобравшись на табуретку, она поставила на верхнюю полку растворитель для краски, туда же положила топорик, пилу и дрель. Решила, что остальное может подождать – до возвращения Томми нужно осмотреть весь дом. Поэтому, взяв пакет для мусора, она поднялась на второй этаж. Первая дверь вела в шкаф, заваленный одеждой; вещи Беверли решила перестирать, поэтому оставила их валяться на полу. В своей спальне она проверила шкаф, комод и тумбочку, держа наготове мусорный пакет. Затем была ванная комната Томми и, наконец, его спальня.

Именно там – под его кроватью, в том месте, которое следовало проверить в первую очередь, – она нашла оружие.

32

Два небольших ружья, ствол одного длиннее другого, одинаково черные и страшные, как сама смерть. Рядом – две открытые коробки с патронами.

Беверли подавила крик.

– Этого просто не может быть!

Ее захлестнула жалость к себе, и она заплакала, свернувшись клубочком на полу.

«Никудышная я мать! Даже не проверила комнату Томми. Мне и в голову не пришло, что там можно найти что-либо опасное. – Перед ее мысленным взором встала картина, как мальчик заглядывает под кровать, как загораются от возбуждения его глаза, когда он тянется к оружию. Вот он вытаскивает ружье, садится на пол, рассматривает, поглаживает холодный и скользкий металл ствола. Находит курок, проводит по нему пальцами, чтобы понять, каков он на ощупь, а потом…

– Ничего этого не было, – вслух остановила себя Беверли.

Однако видение уже завладело сознанием и продолжало разворачиваться как кошмарный сон. Вот тогда она окончательно сломалась и начала отчаянно рыдать – пока совсем не обессилела. А когда немного пришла в себя, поняла, что должна со всем этим разобраться до возвращения Томми.

Подавляя страх, Беверли осторожно подтащила к себе ружья, чувствуя себя так, словно обезвреживает бомбу. Похоже, дробовики. Она понятия не имела, заряжены ли они; она даже не знала, как это проверить. Потом достала коробки с патронами.

И что теперь? Нужно спрятать оружие, а еще лучше избавиться от него. Но как?! Оружие ведь не выбросишь в кусты.

Тогда Беверли решила все закопать. Но где найти лопату? В сарае? Одна только мысль пойти туда пугала. И не столько из-за того, что хозяйка строжайшим образом запретила его открывать, а из боязни новых страшных находок. Если в доме хранятся оружие и наркотики, то что может быть спрятано в сарае? Что вообще это за место такое?!

Так или иначе, важно убрать оружие до того, как Томми вернется домой. Беверли с трудом встала, спотыкаясь, спустилась по лестнице, вышла из дома и направилась в сторону сарая. Только на улице она почувствовала всю силу солнечного света, который как будто обрушился на землю, превратив воздух в плотную вату и поглотив все звуки. Не было слышно ни птиц, ни сверчков; даже листья на деревьях висели тихо и недвижно. Сарай стоял в тени, словно бросая вызов ее мужеству, ее потребности узнать, почему он заперт.

Подойдя ближе, Беверли задумалась, сумеет ли она попасть внутрь. Внешний вид обманчив: на двери мог стоять надежный замок или какая-нибудь охранная система с… камерами.

Она остановилась и еще раз прокрутила в голове события последних дней.

Хозяйка, которая без лишних вопросов взяла наличные за аренду. Наркотики и оружие в доме, из которого сбежали предыдущие жильцы. Объявившийся на пороге дома мужчина. Работники в поле, наблюдавшие за ней с нездоровым интересом.

Со всей определенностью Беверли поняла, что им с Томми пора бежать. Давно пора было заметить, что все слишком хорошо складывается; так не бывает в жизни. Что вся ситуация – с подвохом. И пусть у нее нет денег на дорогу, уезжать нужно немедленно. Даже если придется стоять на обочине, выпрашивая деньги, здесь оставаться нельзя – им угрожает серьезная опасность.

Она повернулась и пошла обратно к дому, испытывая облегчение – в конце концов решение принято. Однако оружие все равно придется закопать. С этой мыслью она вошла в кухню, оглядела царивший там беспорядок и в одном из открытых ящиков возле плиты увидела большую металлическую ложку. Такой обычно размешивают тушеное мясо, ею же можно и копать.

Выйдя на улицу, Беверли стала оглядываться в поисках участка менее сухой и твердой земли. Рядом с большими деревьями лучше и не пробовать – там корни высосали всю влагу. А если у ручья? Там почва должна быть мягче.

Она быстро направилась к ручью, предусмотрительно выбирая место подальше от их привычного – вдруг Томми снова захочет половить головастиков. Прошла подальше, опустилась на колени и проверила землю. На счастье, та легко поддавалась, и Беверли начала копать. Яма требовалась достаточно большая и глубокая, чтобы вошли и ружья, и патроны. Мелькнула мысль: насколько широко разливается ручей после сильных ливней, не превращается ли в пруд…

Впрочем, какое это теперь имеет значение? Ведь вскоре они с Томми уедут отсюда.

Беверли понимала, что времени у нее в обрез. Она бросилась к дому… и на полпути замерла, потеряв способность двигаться и дышать.

На подъездной дорожке стоял тот самый пикап, который она видела накануне.

Часть пятая. Колби

33

В ту ночь я долго не мог заснуть: пытался понять, люблю ли я Морган. Настоящая любовь требует времени и рождается там, где людей связывают общие впечатления и переживания. И все же мое чувство к ней с каждой минутой становилось сильнее.

Я подумал, что Пейдж могла бы помочь мне разобраться в себе, поэтому, несмотря на поздний час, позвонил ей, но она опять не ответила. Скорее всего, она сказала бы, что я страдаю от сильной влюбленности, а не от любви. И возможно, в этом была доля истины. Тем не менее, вспоминая свои отношения с Мишель, могу сказать, что никогда не испытывал таких сильных эмоций, даже в самом начале. С Мишель я не чувствовал необходимости разбираться в том, что между нами происходит. И уж тем более земля не переставала вращаться, когда мы целовались.

Если же допустить, что моя любовь реальна, то возникает следующий вопрос: к чему могут привести наши отношения? Через несколько дней каждый из нас пойдет своим путем; есть ли у нас будущее? Я не знал ответа. Ясно было одно – больше всего на свете я хочу быть с Морган.

Только с рассветом мне удалось задремать. И все же я выспался. Утреннее небо было каким-то странным – темным и зловещим. Я посмотрел в телефоне прогноз погоды: ожидалась гроза, причем как раз во время моего выступления. Написав Рэю, я выяснил, что должен приехать в любом случае. Он заверил меня, что будет следить за погодой и при необходимости отменит выступление.

Я решил заняться обычными делами, хотя все мысли мои были только о Морган. Во время пробежки мимо «Дона» я искал ее глазами; занимаясь на пляжных тренажерах, представлял ее рядом. После душа поехал в магазин и, пока выбирал продукты, рисовал в голове картинки, как Морган репетирует в конференц-зале или катается на американских горках в «Буш Гарденс». Положив в корзину упаковку куриных грудок, я гадал, делилась ли она со своими подругами впечатлениями о «нашем» дне, и что именно она рассказывала. Однако в основном я мучился вопросом: испытывает ли она ко мне хоть какие-то чувства? Между нами явно возникло взаимное притяжение, но были ли ее чувства ко мне такими же сильными и глубокими? Или общение со мной – лишь способ скоротать время, интрижка, добавляющая остроты ее отпуску? Морган оставалась для меня загадкой, и чем больше я пытался ее разгадать, тем меньше понимал. Не зная, как сложится предстоящий вечер, я купил две свечи, спички, бутылку вина и клубнику в шоколаде, хотя и понимал, что девушка может захотеть куда-нибудь пойти.

Наведя в квартире порядок, я взял в руки гитару. Стал наигрывать мелодию песни, которую накануне играл Морган на пляже, и вновь убедился, что ей чего-то не хватает. Текст звучал как-то невнятно, его нужно было доработать.

Вычеркивая и переписывая отдельные фрагменты, я все думал о том, как все переменилось с появлением Морган. Причем речь шла не только о чувствах, которые я испытывал к ней, но и о моем отношении к себе. И тут вдруг пришло вдохновение, и песня стала рождаться сама собой. Под впечатлением ярких картинок, всплывающих у меня в сознании, слова песни обрели смысл и глубину. Я усилил эмоциональную составляющую припева, живо представляя себе, как многослойная запись придаст ему звучание госпел-хора.

Взглянув на часы, я понял, что опаздываю и не успею записать новый вариант. Я надел чистую футболку, торопливо собрал все необходимое для выступления у «Бобби Ти» и выбежал из квартиры. Над головой закручивались в спирали облака, словно аккумулируя энергию для взрыва. Я добрался до пляжа за пять минут, отметив, что, хотя все места в баре заняты, народу в два раза меньше, чем на предыдущем концерте. Морган нигде видно не было.

Я отыграл свою программу, потом еще целый час исполнял композиции по заявкам. Все это время тучи сгущались, порывы ветра постепенно набирали силу. Некоторые люди начали покидать бар. Я их прекрасно понимал – грозовые всполохи неумолимо приближались. Рэй в любой момент мог прервать выступление.

Изредка сквозь клубящиеся тучи пробивались лучи солнца, создавая необыкновенно прекрасные цветосочетания. И все же пляж пустел, и по мере того, как все больше людей уходило из бара, я начал сомневаться, что Морган появится.

Но она пришла – когда солнце окончательно скрылось. Она была одета в красивый желтый сарафан; через плечо, как и накануне, висела сумка «Гуччи». При неярком, постоянно меняющемся предгрозовом свете она походила на инопланетянку. Девушка помахала мне рукой, и я в ответ заиграл мелодию песни, над которой работал. Теперь я знал наверняка, что никогда бы ее не закончил, не встреть я Морган. Когда первые ноты заполнили зал, на ее лице появилось выражение радостного узнавания. Обычно, когда я пою, я чувствую и вижу всю аудиторию, но тогда все мое внимание было сфокусировано исключительно на Морган – особенно при исполнении новых слов. Когда песня закончилась, в зале воцарилась тишина, а затем раздались нескончаемые аплодисменты, прерванные лишь яркой полосой молнии, расколовшей небо над водой. Несколько секунд спустя глубокий раскат грома прокатился по пляжу, как огромный, медленно движущийся звуковой клубок.

Аплодисменты постепенно стихли, большинство зрителей поднялись со своих мест. Когда подошел Рэй и подал мне знак заканчивать, я тут же отложил гитару. Администратор еще говорил в микрофон, а я уже шел по залу в сторону Морган.

– Ты пришла, – произнес я, не в силах скрыть радость. Люди, не отрывая встревоженных глаз от неба, спешили мимо нас: кто на пляж, кто в сторону парковки. – Я так боялся, что у тебя не получится…

– Ты исполнил ту самую песню, – тихо сказала она и при этом дотронулась до моей руки. Ее глаза ярко блестели. – Сегодня она звучала по-другому.

Я уже собирался пуститься в объяснения, но потом понял, что не стоит – Морган без слов все понимает. Над водой молния снова прорезала небо, вслед раздался раскат грома – намного ближе, чем несколько минут назад. Ветер стал прохладнее, но все, что я замечал, – это тепло ее руки на моей коже. И выпалил первое, что пришло в голову:

– Как «Буш Гарденс»?

Морган кивнула в сторону неба и при этом задорно улыбнулась.

– Ты действительно хочешь поговорить об этом? Сейчас? Тебе не кажется, что нам пора уходить?

Я с трудом взял себя в руки.

– Только возьму свои вещи, хорошо?

Она последовала за мной мимо столиков. Большая часть оборудования была уже убрана Рэем и его ребятами. Когда я потянулся за чехлом для гитары, упала первая капля дождя, и тут же начался дождь. Мы не успели добежать до парковки, как обрушился ливень, который назревал в течение всего дня. Я сначала усадил Морган, потом бегом обогнул грузовичок и запрыгнул в кабину; рубашка и брюки были насквозь мокрыми. Вода текла потоками: даже при включенных стеклоочистителях складывалось впечатление, что ты внутри автомойки. Ничего не видя, я кое-как выехал с парковки. На бульваре Галф машины, включив аварийные огни, съезжали на обочину. Молнии над головой сверкали, словно огненные столбы.

– Мне нужно переодеться, если мы собираемся куда-то пойти.

– Куда ж мы пойдем в такую грозу? – ответила Морган. – Давай просто поедем к тебе.

У меня был опыт вождения в непогоду в Северной Каролине, да и все равно я был насквозь мокрым, поэтому я опустил стекло и высунулся из окна, в надежде заметить нужный нам поворот. Дождь бил меня по лицу, лил внутрь грузовика, но только так мы могли двигаться.

Наконец я свернул с бульвара в переулок. В глаза хлестанул очередной порыв дождя, снова сверкнула молния – на этот раз почти прямо над головой. Раскат грома прозвучал как выстрел, и тут же на одной стороне улицы отключилось электричество. Мой дом, расположенный чуть впереди, тоже пострадал.

Когда мы доехали, на дороге образовался настоящий потоп. Окутанный темнотой комплекс выглядел странно заброшенным.

Понимая, что спрятаться от дождя не выйдет, Морган выскочила из машины и побежала ко входу. Я следом за ней – ключи наизготовку.

Комнату освещали лишь постоянно вспыхивающие молнии за раздвижной дверью балкона. Несмотря на грозу, было душно. Морган остановилась в дверях гостиной, а я обошел ее, оставляя за собой лужицы воды, и направился на кухню. Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, достал, зажег и поставил на журнальный столик свечи.

В мерцающем слабом свете я заметил пятнышко туши на щеке Морган – такой трогательный изъян у той, которую я считал безупречной во всем. Мокрый сарафан прилип к ее телу, подчеркивая изгибы, а длинные волосы от дождевой воды легли красивыми волнами. Я с трудом оторвал взгляд от девушки и в очередной раз подумал: «Как за такой короткий срок она смогла так сильно увлечь меня?» Я уже не помнил, когда в последний раз думал о ферме, или о тете, или о Пейдж. Даже музыка, которую я так сильно любил, была посвящена только ей. И, как озарение, пришла мысль: «Никого и никогда я не смогу полюбить так, как ее».

Морган застыла на месте. Свет свечей отражался в ее глазах, спокойных и как будто понимающих, что именно я чувствую и думаю в эту минуту. Но что при этом думает она, оставалось загадкой.

Я подошел к ней, наклонился и поцеловал. Мне хотелось бы, чтобы она почувствовала всю силу напряжения внутри меня. Когда я мягким движением притянул ее к себе, ее рука легла мне на грудь.

– Колби, – прошептала она.

Расценив это как просьбу не спешить, я просто нежно обнял девушку, наслаждаясь ощущением ее тела рядом со своим. Наконец она расслабилась и обняла меня за шею, и тогда я закрыл глаза и загадал, чтобы этот момент длился вечно.

Вскоре Морган ослабила объятия и отстранилась.

– Пойду переоденусь во что-нибудь сухое, – пробормотала она. – Захватила с собой на всякий случай.

– Хорошо, – выдавил я, переведя дыхание. Голос меня не слушался.

Взяв одну из свечей, она ушла в ванную, а я остался стоять посреди гостиной, не в силах пошевелиться или понять, что может произойти дальше.

34

В бельевом шкафу я взял полотенце, со столика – свечу и направился в спальню. Снимая с себя мокрую одежду, я старался не думать о том, что в нескольких метрах от меня Морган тоже раздевается. Вытерся, натянул джинсы и свежую рубашку, закатал рукава и, глянув в зеркало на комоде, привел в порядок волосы. Прихватил свечу и вернулся на кухню.

Без электричества плита была бесполезна, но клубника в шоколаде, вино и сыр, оставшийся с пикника в холодильнике, были холодными. Я нарезал и разложил сыр – на тарелке вместе с крекерами и клубникой. Чтобы найти штопор, пришлось изрядно порыться в ящиках. Наконец я открыл бутылку, взял пару бокалов и перенес все на журнальный столик. Стараясь перебороть волнение, налил себе вина и сделал глоток.

Капли дождя за окнами мерцали как россыпь бриллиантов при свете без конца полыхающих молний. Темные пальмовые листья танцевали на ветру как марионетки. Устроившись на диване с бокалом вина, я стал вспоминать, как звучал голос Морган, когда она прошептала мое имя. Интересно, о чем сейчас она думает? Может ли моя любовь быть взаимной?

А еще мне в голову пришел такой вопрос: «Смог бы я влюбиться в кого-нибудь, если бы не приехал в этот маленький городок во Флориде?» Ведь я не сумел полюбить Мишель, и наши несовпадающие графики – лишь часть большой проблемы, которая таится в работе и жизни на ферме. Из-за необходимости постоянно что-то делать я утратил способность расслабляться, получать радость. При таком режиме завязать серьезные отношения невозможно. И если я не хочу закончить как мой дядя, я должен срочно все изменить.

Я сделал еще один глоток вина и решил: нужно время от времени давать себе передышку – писать песни, гулять или просто с удовольствием бездельничать. Нужно встречаться со старыми друзьями и быть открытым для новых возможностей и новых людей. Как же я мог раньше не замечать всего этого? В конце концов, в жизни есть не только работа, и я больше не хочу быть тем человеком, каким был до приезда во Флориду. Хочу заниматься тем, что для меня важно, меньше беспокоиться о том, что мне не под силу изменить. Не когда-нибудь в будущем, а сейчас – сразу после возвращения домой. Что бы ни случилось между мной и Морган, я со всей очевидностью понял, что должен и способен измениться.

Поднявшись с дивана, я подошел к раздвижным дверям на балкон. Дома в такую погоду я бы стал волноваться из-за посевов, кур или крыши теплицы, но сейчас буря была для меня прекрасным зрелищем, заряжающим силой и энергией. Казалось, сама судьба распорядилась так, чтобы этот вечер не был похож ни на один из предыдущих. Скорее всего, мои чувства и романтические ожидания сделали его особенным. Уверен, что Пейдж со мной согласилась бы.

Как бы я хотел поговорить с Пейдж, спросить ее совета, задать волнующие меня вопросы: «Почему я во всем сомневаюсь? Способна ли любовь изменить человека? Смогу ли я перезапустить свою жизнь?»

Но может ли Пейдж быть мне советчицей – с ее-то жизненным опытом? Скорее всего, нет. Когда-то она была влюблена, однако вспоминает об этом редко. Только раз обмолвилась, что любовь и боль – две стороны одной медали. Я понимал, почему она так говорила, но иногда, заставая ее за чтением любовных романов, начинал сомневаться. И все-таки она поняла бы мое состояние. В пору, когда Пейдж встречалась со своим будущим мужем, она редко проводила вечера дома, а когда появлялась, всегда была беззаботной и радостной. В то время я так ушел в свои переживания, что ничего вокруг не замечал, разве радовался иногда тому, что они с тетей не ссорятся. Лишь когда за ужином она объявила, что уезжает с фермы, я понял, насколько серьезны эти отношения с парнем, которого я видел один раз – когда он забирал Пейдж на свидание. Вскоре после отъезда сестра позвонила: они расписались. Все это произошло с головокружительной быстротой: только вчера рядом была Пейдж, которую я хорошо знал, а на следующий день я задавался вопросом: что за незнакомка жила у меня под боком?

Теперь я смог понять ее чувства и переживания: любовь протекает по своему особому плану и делает радикальные перемены почти неизбежными.

Сходить к машине за гитарой? Играя на ней, я смог бы хоть чуть-чуть упорядочить мысли. Но из-за бури я все же решил не выходить. Вместо этого нашел в телефоне подборку лучших своих песен, выпил еще немного вина и, встав у стеклянной двери балкона, стал вспоминать те впечатления и чувства, которые вдохновили меня в свое время на каждую из этих песен. А потом задумался: если бы дядя не ушел из жизни, остался бы я на ферме или попытался бы, как Морган, сделать музыкальную карьеру? Скорее всего, у меня ничего бы не получилось. Однако сейчас я не мог избавиться от чувства разочарования и грусти. Я понимал, что Морган гораздо талантливее меня, но ее целеустремленность пробудила во мне давно уснувшие надежды.

Я услышал шум за спиной и оглянулся. Морган стояла посреди гостиной со свечой в руках. Она переоделась в легкое платье с глубоким вырезом, и я откровенно залюбовался ею. Ее все еще влажные волосы лежали крупными волнами, переливающимися при свете свечи. Потеки туши на щеке исчезли. Девушка нанесла легкий макияж, эффектно подчеркнув темные глаза и придав губам яркий глянцевый блеск. Кожа рук и ног светилась как атласная. У меня перехватило дыхание.

– Ты… прекрасна… – Мой голос охрип от волнения.

Девушка улыбнулась и перевела дыхание. Этот тихий вздох и секундная растерянность в глазах сказали мне многое: в ее жизни появился человек, который заставил задуматься о будущем и испытать совершенно незнакомые чувства. Подойдя к журнальному столику, Морган бесшумно поставила свою свечу рядом с моей, а потом замерла и прислушалась к музыке, доносившейся из моего телефона.

– Это ты сочинил?

– Да, – признался я.

– Я этого не слышала.

– Обычно на концертах я не играю эту музыку.

Мой голос звучал уверенно и спокойно, хотя сам я трепетал, наблюдая за тем, как Морган садится на диван: на последнем движении край ее платья чуть приподнялся… так эротично…

– Не хочешь бокал вина?

– Спасибо, нет, – ответила она.

– Я не знал, будешь ли ты голодна.

– Я перекусила, когда мы вернулись. Но от клубники не откажусь, она выглядит так аппетитно.

– Она из магазина.

– Какая разница, все равно вкусная.

Я понимал, что говорю банальности. И ничего другого придумать не мог. В горле пересохло – пришлось сделать глоток вина. В наступившей тишине я вдруг заметил, что Морган тоже волнуется; и я почувствовал себя немного увереннее.

– Мне очень понравились те изменения, которые ты внес в песню.

– Когда я работал, я думал о тебе, – сказал я, стараясь говорить как ни в чем не бывало.

Морган опустила голову, позволив пряди волос упасть на лицо, а затем прошептала:

– Я тоже думала о тебе. Весь день. Скучала.

Я протянул руку, и тут же ее пальцы переплелись с моими.

– Как хорошо, что ты здесь, рядом.

Я почувствовал, как напряглась ее рука, и понял, что именно сейчас должен ее поцеловать. Ее глаза были полузакрыты, губы приоткрылись… И как раз в тот момент, когда я наклонился к Морган, раздался негромкий, но настойчивый телефонный звонок. Девушка отпустила мою руку, поднялась с дивана и взяла из коридора сумочку. Оглянулась и пояснила смущенным тоном:

– Мама. Она уже несколько раз звонила сегодня, а я не отвечала.

– Тогда точно нужно поговорить.

Нехотя она поднесла телефон к уху.

– Привет, мам. Как дела? Да, извини. Не звонила, потому что мы тут замечательно проводим время… Потом расскажу… А что с ним? Надеюсь, ничего серьезного? – На этих словах Морган повернулась в мою сторону и проговорила шепотом: – Наша собака заболела. – А потом в трубку: – Что сказал ветеринар? Ну слава богу. Как Хэйди справляется?.. Как обычно. По утрам репетируем, а потом загораем на пляже или у бассейна. Ходили слушать живую музыку, ездили в центр Сент-Пита… Да, им очень нравится. Холли и Стейси во Флориде впервые, и я им все показываю.

Я молча сидел на диване, стараясь не мешать.

– Нет, мы там еще не были. Может, завтра или послезавтра. Зато мы ездили в «Буш Гарденс», это в Тампе. Народу было не много, и мы смогли покататься практически на всем. Нет, не сегодня. Думаем заказать еду в номер и посмотреть кино. Долгий был день, – сказала она, скорчив гримаску в мою сторону.

Я подавил улыбку.

– Да, видели, и даже сфотографировали, причем в первый же день. А еще я видела двух ламантинов – в одном из парков, не помню названия. Мы взяли напрокат байдарки, и там в мангровых зарослях… Нет, они не ездили. Я была с моим новым знакомым.

Я невольно стал прислушиваться.

– Да, мам. Он хороший. Фермер из Северной Каролины. Нет, я не шучу… Колби. Двадцать пять… Мы познакомились в баре у «Бобби Ти». Он там выступает во время своего отпуска.

Морган повернулась ко мне спиной и понизила голос.

– Нет, он не учился в колледже, но какое это имеет значение? Мама… Мам… Мы просто плавали на байдарках. Не делай из мухи слона. Ты не забыла, что я уже взрослая?

В ее тоне послышалось раздражение. Морган схватила и резко потянула прядь волос.

– У меня не было времени проверять. Позвоню управляющему, как только вернусь домой, хорошо? Я уверена, что будет не трудно подключить… Выясню. На это у меня тоже не было времени. Сколько раз я говорила тебе, что не хочу работать преподавателем музыки? Да… Я знаю… Извини, я устала. Девочки машут мне, что хотят смотреть фильм. Передай папе и Хэйди, что я их люблю. И тебя люблю.

Она нажала отбой, но как будто не могла прийти в себя. Я встал с дивана и подошел к ней. Нежно обнял за талию, погладил и спросил.

– Ты как?

– Иногда наш разговор больше походит на допрос с пристрастием, понимаешь?

– Она просто хотела убедиться, что у тебя все хорошо.

– И заодно проверить, не наделала ли я глупостей. – Морган вздохнула. – Не знаю, почему она так обо мне думает. Меня и сравнивать нельзя с некоторыми другими студентами. Никак не смирится с тем, что я уже взрослая и могу сама за себя отвечать.

– Родители должны беспокоиться. У них это заложено на уровне ДНК, – попытался пошутить я.

На ее губах появилась неуверенная улыбка.

– С папой мне гораздо легче разговаривать. Он, конечно, переживает из-за моего переезда в Нэшвилл и предпочел бы, чтобы я работала преподавателем где-нибудь поближе, но он понимает, почему я еду туда. К тому же он мой самый большой поклонник. А вот мама постоянно твердит о том, как жесток музыкальный бизнес, как тысячи людей мечтают о музыкальной карьере и ничего не добиваются.

Я убрал прядь с ее лица.

– Они хотят уберечь тебя от разочарований.

– Да все я понимаю! Но лучше бы я не снимала трубку, как не ответила на предыдущие два звонка. Она постоянно твердит о вакансии в одной из частных школ Чикаго. Сколько бы раз я ни говорила – нет, она не слышит меня. Трудно с ней.

Морган повернулась ко мне и легонько прижалась.

Я заключил ее в объятия.

– Понимаю.

Зазвучала следующая мелодия. Морган обняла меня за шею, и я прижал ее к себе, заметив при этом, как идеально совпадают наши тела. Я непроизвольно переступил с одной ноги на другую, и мы начали танцевать.

– Я помню, как ты пел эту песню, – прошептала она. – В тот первый вечер, в баре. Я была как зачарованная.

Снаружи продолжал завывать ветер, лил дождь. Свечи наполняли комнату золотистым сиянием. Я чувствовал запах духов Морган – нежный и одновременно дурманящий.

Морган подняла голову и посмотрела мне в глаза; в ответ я дотронулся до ее щеки. Наши лица сблизились, дыхание стало сбивчивым. И тогда я поцеловал Морган. Я чувствовал себя одновременно изголодавшимся и смущенным. Когда наши языки встретились, по мне будто ток прошел – наэлектризовав до предела. Ее рука пробежала по моему боку и спине: прикосновения были настолько легкими, что я их почти не чувствовал. Пальчики осторожно приподняли край рубашки и проникли под нее. Когда она коснулась моей кожи, у меня перехватило дыхание. Пока длился наш поцелуй, руки девушки гладили мою грудь и живот.

Волна чувственности захватила нас обоих. Морган не спеша расстегнула мою рубашку, стянула ее на плечи так, что я не мог пошевелиться. Как бы дразня меня, она выдержала паузу и только потом позволила рубашке упасть на пол. Затем прильнула ко мне и начала целовать мои грудь и шею. Ее горячее дыхание заставило мое тело затрепетать, и я потянулся к вырезу платья. Она нежно прикусила мою шею и снова прильнула к моему рту. Сначала я спустил с плеч ее платье, провел рукой по всему ее телу. Когда я чуть приподнял подол и провел пальцем по внутренней стороне бедра, то почувствовал, что она задыхается, и сразу же ее рука обхватила мой затылок. Она начала целовать меня с еще большей страстью, и я понял, что уплываю к незнакомым берегам – куда мне было предназначено судьбой попасть. Медленно расстегнув платье, я спустил его к ногам Морган и шагнул назад, чтобы насладиться ее красотой. Помог переступить через платье и, взяв за руку, молча повел в спальню. Никогда и никого я не хотел так сильно, как ее.

35

После мы лежали рядом: не разговаривая, лишь ощущая тепло и наполненность друг другом. Наконец Морган перевернулась на бок, еще теснее прижалась ко мне, и мы уснули.

Проснувшись первым в серых сумерках рассвета, я нежно поцеловал ее и прошептал ей на ухо:

– Я люблю тебя, Морган. – Слова родились сами собой, я не в силах был их сдержать.

Еще не открыв глаза, она с улыбкой потянулась, чтобы меня поцеловать. И сказала:

– О, Колби. Я тоже тебя люблю.

Часть шестая. Беверли

36

Человек на пикапе вернулся. Увидев его, Беверли спряталась за угол сарая и попыталась собраться с мыслями. А если бы он приехал на десять минут раньше, когда она была в доме? Если бы увидел ее через окно? Попытался бы он открыть дверь? А если бы он застал ее в сарае?

От прилива адреналина свело живот. Беверли прислонилась к дощатой стене и закрыла глаза, возблагодарив Бога за свою предусмотрительность: как вовремя она остановила себя, чтобы не зайти в сарай.

– Нужно успокоиться и подумать, – сказала она себе. Незваный гость ее не заметил; сейчас развернется и уедет до появления школьного автобуса…

О боже, Томми…

Снова выглянув из-за угла, она наблюдала, как мужчина на крыльце оглядывается по сторонам; потом спускается по ступенькам и идет к сараю. Беверли отпрянула и вжалась в стену, стараясь не выдать своего присутствия.

Скрипнула дверь сарая. Беверли представила, как мужчина осматривает помещение, проверяет, что внутрь никто не заходил. Скорее всего, и накануне, когда они с Томми были у ручья, он приезжал для проверки. А вдруг он попросил рабочих в поле следить за ней? Откуда он знает ее режим дня?

Томми… Пожалуйста, пусть автобус сегодня опоздает!

Сжав кулаки, она ждала, когда скрипнет, закрываясь, дверь, и продолжала прятаться в надежде, что мужчина не станет обходить сарай. Был момент, когда от ужаса она чуть не бросилась бежать к ручью. Наконец хлопнула дверца автомобиля и завелся мотор. Захрустел гравий, и пикап вывернул на дорогу.

Казалось, целую вечность Беверли боялась шелохнуться, стараясь замедлить дыхание и успокоиться. Когда она, набравшись смелости, выглянула из-за сарая, пикапа не было, и, насколько она могла судить, никто не ждал в засаде. Тогда она побежала к дому, распахнула дверь, оставив ее открытой, и бросилась вверх по лестнице.

В комнате Томми ружья лежали на месте. Быстро оценив ситуацию, Беверли поняла, что нести в руках и оружие, и коробки с патронами не удастся. Она сняла с подушки Томми наволочку, засунула внутрь нее коробки с боеприпасами, а затем осторожно подняла с пола оба ружья, держа их стволами вниз.

Сейчас главное не торопиться, даже если автобус уже подъехал. Она вышла из комнаты и медленно спустилась по ступенькам, похвалив себя за то, что не закрыла входную дверь. Аккуратно – чтобы не споткнуться – прошла к ручью, к той яме, которую ранее вырыла.

Беверли положила в нее одно ружье, за ним второе, высыпала из наволочки патроны. Быстро руками засыпала яму, похлопала по ней, потопталась. Получилось, конечно, не идеально: любой, кто прошел бы этим путем, сразу бы заметил, что здесь что-то закопали. Но Беверли было все равно: в самое ближайшее время они отсюда уедут.

37

Вернувшись в дом, она пошла мыть руки и терла их до тех пор, пока кожу не начало саднить. Но все равно от земли на ладонях остались коричневые следы, похожие на пятна от морилки. Окинув взглядом беспорядок на первом этаже, Беверли решила, что должна до отъезда все убрать. Не из-за хозяйки, а из-за мужчины на пикапе: пусть он думает, что в доме продолжают жить. Так удастся выиграть немного времени.

А сейчас нужно разморозить и приготовить гамбургер, курицу и рис, замочить и сварить фасоль. Конечно, без холодильника еда через день испортится, и дальше в пути придется есть сэндвичи, яблоки и морковные палочки. Бог знает, сколько дней продлится их путешествие. Да, и еще нужно собрать вещи, чтобы уйти ночью, пока все спят. С другой стороны, тогда и подвезти их будет некому… От мыслей о том, сколько всего предстоит сделать, Беверли стало нехорошо. Страх уступил место отчаянию, и она горько разрыдалась. Как такое могло случиться? Избежать одной опасной ситуации, чтобы тут же попасть в другую – не менее опасную?

Она не знала, как жить дальше, однако четко понимала: сил на то, чтобы сделать еще одну попытку изменить свою жизнь, у нее нет. Утерев слезы, Беверли глубоко вздохнула, спустилась по ступенькам крыльца и направилась к дороге. Там она села на бревно и стала ждать, чувствуя, как улетучивается адреналин. Сколько дней она спит урывками? За отсутствие сна надо расплачиваться. Бешеная энергия, которая раньше била фонтаном, постепенно сменялась непреодолимой усталостью. Тело стало постепенно неметь. Беверли пыталась сосредоточиться, не думать о наркотиках, оружии, о секрете в сарае и мужчине из пикапа. Она чувствовала себя странно спокойной, как будто наблюдала за собой со стороны. Где-то в глубине души она понимала, что пора уезжать, но ощущение опасности притупилось, даже отступило, как вода при отливе. Мир вокруг стал терять яркость и четкость контуров. Тело переставало слушаться, ей нужно отдохнуть. Больше всего на свете хотелось закрыть глаза и хотя бы на несколько минут погрузиться в сон. Иначе не выйдет укрыться, когда снова приедет мужчина на пикапе.

– Нет, – проговорила Беверли вслух и заставила себя встать. Недавнее острое чувство страха исчезло, замененное его тусклой и вялой тенью. – Не спать! – велела она себе, тряхнув головой.

Через несколько минут донеслось низкое урчание, и из мерцающего жидкого марева постепенно проявился автобус. Скрипнули тормоза, с тихим шипением открылись двери.

Через стекло Беверли увидела Томми, сидевшего в задней части автобуса. Вот он встал, забросил за плечо рюкзак и пошел по проходу. Ее захлестнуло яркое и сильное чувство любви к сыну, как будто солнечный луч пробился сквозь облака. В одно мгновение она снова почувствовала себя самой собой. Перед тем как мальчик спрыгнул на дорогу, он обернулся и помахал кому-то рукой. Несмотря на одуряющую усталость, Беверли охватила огромная радость.

«Наконец-то у него появился друг».

Она взяла его рюкзак, и они пошли к дому.

«Он в безопасности, у него появился друг».

Однако ясность сознания постепенно стала уходить. Беверли хотела спросить, как дела в школе, с кем он разговаривал, но слова не шли. Она напомнила себе, что надо покинуть дом, пока не вернулся мужчина на пикапе. Бежать, пока не поздно. Но прежний страх выцвел и почти совсем исчез, как след от дыхания на зеркале. Глаза с трудом удавалось держать открытыми…

Томми пнул небольшой камень, лежащий на тропинке.

– Ты придешь завтра в школу?

Беверли вздрогнула от неожиданности, с трудом понимая, о чем он спрашивает.

– А зачем мне приходить в школу?

– Завтра открытый урок, помнишь? Амелия сказала, что будет весело. Некоторые мамы принесут кексы и печенье. Ты тоже можешь прийти.

Имя девочки показалось знакомым.

Когда Беверли открыла дверь, Томми уставился на беспорядок. Нужно было его предупредить, но сил на это не было.

– Не пугайся.

Она поспешила на кухню, схватила яблоко и провела Томми в гостиную. Включила телевизор. Шел мультфильм про Скуби-Ду. Его Томми любил с детства, поэтому сразу увлекся и стал смотреть. Она скорее услышала, чем увидела, как мальчик откусил яблоко, пока сама укладывалась на диване – глаза слипались. Устраиваясь поудобнее, она столкнула на пол стопку DVD-дисков. Те с грохотом посыпались на ковер. По телевизору показывали, как Скуби и его друзья спасаются бегством от привидений в парке аттракционов. Засыпая, Беверли успела подумать, что видела эту серию.

– Мамочка ужасно устала. Я посплю совсем чуть-чуть.

Нужно было столько всего сделать! Но в следующее мгновение она почувствовала, что куда-то проваливается, и это было последнее, что Беверли запомнила, прежде чем сознание отключилось и она крепко уснула.

38

Беверли проснулась вечером. За окном было черным-черно, комната освещалась только колеблющимся светом экрана.

– Мультфильмы, – пробормотала она.

– Мама?

Голос Томми заставил прийти в себя; комната обрела четкие очертания. Посередине под неправильным углом стоял шкаф, повсюду были разбросаны книги и безделушки. Когда Томми к ней повернулся, белки его глаз ярко блеснули, в то время как он сам оставался в тени.

– Сколько я уже сплю? – пробормотала она.

– Очень долго, – ответил мальчик. – Я пытался тебя разбудить, но у меня не получилось.

– Извини.

Она зажмурилась, откинула волосы с лица, собираясь с силами, чтобы сесть. Больше всего на свете хотелось опять закрыть глаза, но Томми сказал:

– Я хочу есть.

Голос сына заставил ее собраться с силами, и, сделав глубокий вдох, она спустила ноги с дивана и села. Борясь с желанием лечь обратно, Беверли сжала кулаки, но сознание и все тело сопротивлялись приказу подняться. По телевизору Губка Боб общался с морской звездой, на ковре лежали два яблочных огрызка. Наверное, надо их поднять… Или лучше сказать Томми, чтобы он отнес их в мусор? Потом накатило безразличие. Опираясь на подлокотник, она попыталась встать, однако сразу застыла – закружилась голова.

Когда приступ наконец прошел, Беверли, шатаясь, прошла на кухню и, опасаясь включать верхний свет, зажгла лампу над плитой. Но и такой свет резал глаза. По дороге к раковине она чуть не упала, споткнувшись о кучу сваленных на полу вещей. Всплеснув руками, устояла на ногах и посмотрела на часы, пытаясь понять, сколько времени она проспала. В голове все плыло, и вспомнить, во сколько Томми приехал из школы, никак не удавалось. То ли без четверти четыре, то ли пятнадцать минут пятого… Так или иначе, мальчику явно пора ложиться. Но прежде он должен поесть.

Преодолевая сопротивление будто окаменевшего тела, Беверли достала кастрюлю и наполнила ее теплой водой, чтобы разморозить пару куриных ножек. Каким-то неимоверным усилием она смогла нарезать цветную капусту и морковь, высыпать их на противень и поставить в духовку. Закрыв глаза, она прислонилась к холодильнику… И тут же вспомнила все, что в этот день произошло. Хотя воспоминания о наркотиках, ружьях и мужчине на пикапе были неясными и походили на сон, она всем телом вздрогнула.

– Томми…

– Что?

– Кто-нибудь приходил, пока я спала?

– Нет.

– Ты не видела пикап у дома?

– Нет.

Беверли посмотрела в окно, пытаясь сообразить, почему мужчина не вернулся, но мысли путались. Продолжая опираться на холодильник, она снова закрыла глаза. Сигналы об опасности, которые так отчетливо звучали раньше в голове, сейчас казались далекими и призрачными. Тем не менее она помнила, что нужно достать из морозилки и оттаять оставшуюся курицу и гамбургер. Двигаясь как при замедленной съемке, Беверли жарила курицу на сковородке, изо всех сил заставляя себя держать глаза открытыми. Разложила еду по двум тарелкам и позвала Томми.

Телевизор выключили, и мальчик появился на кухне. Усталость притупила чувство голода, поэтому Беверли переложила большую часть своей еды в тарелку сына. Она сидела за столом и постоянно зевала. Томми поел и пошел в ванную. Посуду Беверли решила не мыть, вместо этого вышла на крыльцо. В серебристом свете луны сарай выглядел темным и запущенным, тем не менее страха не внушал. Было слышно, как Томми плещется в ванной и сам с собой разговаривает. Вообще-то этой ночью они должны бежать, но столько всего еще нужно сделать, а сил совсем нет. Тяжело шаркая, Беверли вернулась в дом и поднялась на второй этаж.

Томми уже вылез из ванны и обмотал себя полотенцем. Когда он повернулся с торчащими во все стороны мокрыми волосами, она опять увидела в нем малыша, и внутри все сжалось от боли.

– Надеюсь, ты с шампунем мыл волосы?

– Мам, я уже не маленький.

Беверли бездумно, на автомате, прошла в комнату сына. На мгновение стены стали светло-голубыми, с обоями, на которых были изображены старомодные сценки из деревенской жизни; затем комната вернулась в прежнее состояние. Беверли нашла чистую рубашку и белье и, пока Томми забирался в постель, думала, как же сильно она любит этого мальчика. Она поправила ему волосы и нежно поцеловала в щеку.

Как зомби, она вернулась на темный первый этаж. Лампа над плитой давала достаточно света, чтобы не споткнуться о разбросанные повсюду вещи. При виде размороженных гамбургера и курицы мелькнула мысль, что нужно их приготовить. Однако сработавший автопилот заставил ее выйти из кухни и направиться в гостиную. Беверли еще не успела лечь на диван, а глаза уже закрылись, и сознание отключилось. На мгновение она вспомнила пирата, спрыгнувшего с Эмпайр-стейт-билдинг, и тут же уснула.

39

Беверли проснулась, только когда услышала, как Томми спускается по лестнице. В окна лился слабый свет. Она заморгала и начала потягиваться, и тут все случившееся за последние несколько дней нахлынуло с такой силой, что захотелось плакать. Перед мысленным взором пронеслись яркие картинки-воспоминания: рыдания матери по утрам, ее воспаленные глаза, скрещенные руки, которыми она пыталась как бы закрыться от всех… Беверли понятия не имела, что делать, как успокоить мать. В такие дни она сама готовила себе завтрак, собиралась в школу, а потом – пока учитель объяснял урок – сидела за партой и думала, чем же так расстроила маму.

– Я не моя мать! – напомнила себе Беверли. – Соберись. Нельзя, чтобы Томми видел слезы.

Наконец с трудом удалось остановить льющиеся из глаз потоки. И как раз вовремя – на пороге кухни появился Томми. Беверли пошла ему навстречу, думая: «Нам каким-то образом удалось благополучно пережить еще одну ночь». Однако следом накатило предчувствие надвигающейся беды: «Худшее еще впереди».

– Я не опоздаю на автобус? – спросил Томми, не замечая состояния матери. – Не хочу опаздывать. Сегодня открытый урок.

Беверли посмотрела на часы.

– Успеваешь. Давай побыстрее позавтракаем.

Мышцы не слушались, тем не менее Беверли сумела насыпать хлопья, поставить тарелку на стол, а затем с помощью пенки для волос пригладить непослушный хохолок сына. Она опустилась на стул и стала смотреть, как мальчик ест. Разум хаотично метался от прошлого к будущему, и только одна мысль постоянно пульсировала в голове: «Томми заслуживает большего». Она должна была обеспечить ему нормальный дом и нормальную жизнь, а вместо этого вновь собирается увезти его. А все потому, что она плохая мать и допустила много ошибок. Надо решить, стоит ли предупредить его заранее или, как в прошлый раз, просто разбудить среди ночи. Кто бы знал, где они, в конце концов, окажутся, сколько времени уйдет на поиски работы, будет ли их жизнь когда-нибудь нормальной… Ведь стремилась сделать все правильно, а ничего не вышло! На глаза навернулись слезы, и Беверли отвернулась, пытаясь скрыть их от Томми.

– Тебе здесь нравится? – продолжила она мысли вслух. – Порой я думаю, что было бы здорово жить рядом с пляжем. Помнишь, как мы ходили на пляж?

Томми был еще совсем маленьким, и она так густо намазала его солнцезащитным кремом, что песок прилип к нему как клей. Они строили замки из песка, плескались у кромки воды и подбрасывали чайкам виноград; сынишка визжал от восторга. А Гэри вместо этого решил пойти поиграть в гольф. Она сидела тогда и думала, что Томми – это все, что ей нужно.

– Замечательный был день, – сказала она скорее себе, чем мальчику. – Может, стоит найти место недалеко от пляжа, где мы могли бы играть в песке или смотреть, как солнце садится в воду? Иногда мне кажется, что я могу часами сидеть и слушать волны. Разве не замечательно?

Томми поднял голову.

– Амелия разрешила мне сегодня в автобусе сесть рядом с ней.

Конечно, сын ее не слушал… Беверли незаметно смахнула с глаз слезы и начала собирать школьный обед: завернула сэндвич, помыла яблоко, сложила все в рюкзачок. Вчерашний день канул в далекое прошлое.

Томми закончил завтрак, допив из тарелки молоко, отчего на губах остались молочные усы. Вытерев ему губы, Беверли спросила:

– Ты ведь знаешь, как я тебя люблю?!

Томми молча кивнул, а она снова подумала, что должна сказать ему правду. Но не смогла. Как же она ненавидела себя за то, что собиралась подвергнуть мальчика новому испытанию!

Беверли с трудом опустилась на одно колено и проговорила:

– Давай-ка я завяжу шнурки двойным узлом. Чтобы не развязались, когда ты будешь бегать.

Закончив, она помогла ему надеть рюкзачок, они вышли из дома и направились к дороге. Как раз вовремя: подъехал автобус. Беверли поцеловала сына в щеку и довела до самой двери. Смотрела, как он поднимается по ступенькам, а потом махала ему напоследок рукой. Томми, стоявший к ней спиной, не обращал внимания.

Тогда она повернулась и пошла обратно к дому, который мог бы стать для них настоящим убежищем. Вспомнились планы все изменить, перекрасить кухню в желтый цвет… Она позволила себе поверить, что все будет хорошо. Теперь, глядя на дом, Беверли видела в нем только ловушку, иллюзию мечты, которая на глазах рухнула. Ощущение несправедливости и чувство вины буквально валили с ног. Она бросилась внутрь, и, когда добежала до дивана, из глаз хлынули слезы.

40

Беверли выплакалась и вытерла лицо полой рубашки. На ткани остались коричневые пятна. Конечно, она ведь не сходила в душ после того, как спрятала оружие. Почему же Томми ей ничего не сказал, ведь он должен был заметить! Впрочем, мальчик ведет себя так же, как она в детстве, когда не понимала, что происходит с матерью. В такие моменты, несмотря на свой ужас, она делала вид, что все в порядке. Неудивительно, что Томми почти не разговаривал за ужином и едва взглянул на нее за завтраком. Он был напуган.

Рыдания судорогой сдавили горло. Ну почему, почему она все делает неправильно?

Плач лишил ее сил, и встать с дивана получилось с трудом. Кое-как добравшись до кухни, Беверли пустила воду и стала умываться. Грязь была везде: в волосах, в ушах и даже на ресницах. Надо бы посмотреться в зеркало, но о том, чтобы подняться в ванную на втором этаже, Беверли не могла и думать.

Она перебрала продукты, которые достала из морозилки накануне вечером, сняла упаковочную пленку и выложила все на тарелку – так будет меньше хлопот при готовке. В одном из ящиков она нашла большую кастрюлю, набрала в нее воды и замочила фасоль. Придется подождать еще несколько часов. Может быть, пока приготовить бутерброды? Однако когда она потянулась за буханкой хлеба, в памяти всплыло воспоминание: Томми сидит между нею и пожилой женщиной за рулем и смотрит на маму так доверчиво и с такой любовью, что у Беверли защемило сердце.

Опять накатили боль и отчаяние, мысли смешались, вытаскивая из памяти то одно воспоминание, то другое. Единственный способ прекратить хаос в голове – это лечь и уснуть. Вместо этого Беверли достала из холодильника морковь, выложила ее на стол и начала искать нож для чистки овощей. Не найдя его, взяла дрожащими руками большой мясницкий нож. Как же она хотела спать, погрузиться в сон – спасительное убежище от тревог!

Движения становились все более неуверенными, и вдруг рука соскользнула, и лезвие ножа глубоко вонзилось в указательный палец. Боль вернула Беверли к реальности. Она вскрикнула – вернее закричала – и увидела, как на пальце появилась сначала бисеринка крови, а затем длинный глубокий порез стал полностью красным. Кровь попала на стол, на рубашку… Беверли зажала рану свободной рукой и застыла, пока обжигающая боль не накатила в полную силу и не заставила двигаться. А только она отпустила палец, как кровь снова потоком потекла на стол.

Беверли открыла кран, подставила руку и какое-то время наблюдала, как вода, окрасившись в бледно-розовый цвет, стекает в раковину. Затем обмотала палец полой рубашки, думая при этом, что, сложись ее жизнь по-другому, она сейчас села бы в машину и поехала в больницу, чтобы наложить швы. От горьких мыслей глаза опять наполнились слезами.

Теперь нужно найти бинт и пластырь. Может быть, в одной из ванных комнат? И Беверли направилась вверх по лестнице, в ванную рядом с комнатой сына. Ей повезло – во втором ящике нашлось все необходимое. Она достала пластырь, однако открыть его можно было только двумя руками. И кровь залила весь столик, попав и на упаковку. Липкий и мокрый пластырь никак не хотел приклеиваться. Беверли достала и попробовала закрепить другой пластырь – с тем же результатом. Так она пробовала снова и снова, бросая пластыри и обертки от них прямо на пол. Наконец ей удалось раскрыть сразу два пластыря. Беверли обмыла и обсушила палец, крепко обмотав его рубашкой, а потом быстро закрепила оба пластыря, а сверху наклеила еще несколько. Вроде бы сработало. Палец пульсировал в такт сердцебиению, но кровотечение остановилось.

Беверли спустилась на первый этаж и оглядела хаос, царивший в гостиной и кухне. Мысль о том, что придется все это убирать, а потом готовить еду, собирать вещи и куда-то бежать в надежде начать новую жизнь, приводила в ужас. Сознание отключилось, как перегруженная электрическая цепь. В душе ничего не осталось, кроме печали. Обессиленная, она легла на диван и устроилась поудобнее. Закрыла глаза, и в ту же секунду все тревоги и страхи исчезли.

41

Несмотря на многочасовой сон, Беверли проснулась с ощущением, что ее накачали наркотиками. Она заставила себя сесть: сознание работало как в замедленном режиме. Постепенно комната обретала четкость.

– Какой бардак, – сказала она себе, в очередной раз ужаснувшись царившему беспорядку: шкаф стоял посреди комнаты, стена была заляпана пятнами грунтовки.

Беверли кое-как встала и, шаркая, пошла на кухню за стаканом воды. Когда пила, почувствовала сильную пульсирующую боль в пальце: кровь пропитала пластырь, окрасив его в коричневый цвет. Смотрелось ужасно. Лучше не делать уборку в гостиной, кухне и вообще в доме. Да и бутерброды с морковью подождут. Никакого желания наводить порядок не было.

Вместо этого она вышла на крыльцо. Посмотрела по сторонам и обратила внимание, что работники фермы, которые постоянно делали что-то в поле, сегодня работают дальше от дома, чем накануне. Небо было серым и хмурым, дул сильный ветер. Пахло дождем.

Дождь серьезно усложнит их побег, но переживать из-за этого не было сил; она предалась воспоминаниям о своей матери. У той тоже были периоды полного упадка сил, и тогда мама проводила в постели по два-три дня. Беверли помнила, как подходила к ее кровати и трясла ее, прося проснуться и дать поесть. Иногда мать вставала, с трудом добиралась до кухни и разогревала куриный суп с лапшой, а потом возвращалась в постель. А в иные дни ее вообще не удавалось разбудить.

Но хуже всего было, когда мать принималась без конца плакать – что девочка только ни делала, чтобы ее успокоить. Беверли всякий раз пугалась – нельзя так захлебываться рыданиями! Мама и выглядела соответственно: растрепанные волосы, грязная одежда, затравленное выражение лица. Она даже двигалась по-другому – словно каждый шаг причинял боль. Причем мать никогда не могла объяснить причину своих слез. Неважно, убиралась Беверли в своей комнате или нет, играла она тихо или шумела, «пасмурные дни» все равно наступали. Именно так мама их называла – «пасмурные дни». Став старше, Беверли поняла образное значение этих слов и тот смысл, который вкладывала ее мать. Теперь у самой Беверли настало время «пасмурных дней». Грусть переходила в тоску и обволакивала густым синим туманом – отнюдь не красивого лазурного цвета, как небо или цвет стен в комнате малыша Томми; нет, мир вокруг окрашивался в полночную синеву – такую темную и глубокую, что она казалась черной. Неизбывная тоска стирала все мысли и чувства.

– Я не похожа на мать, – одернула себя Беверли. И тут же усомнилась в правдивости своих слов.

42

Она вернулась в дом. Никак не давала покоя мысль: как бы они ни старалась, всегда происходит непоправимое. Вытащив из шкафчика на кухне банку с печеньем, Беверли достала оставшуюся пачку наличных. Пересчитала, потом еще раз и почувствовала, как потемнело в глазах – денег было катастрофически мало. Настолько мало, что пора выходить на обочину с плакатом и просить подать хоть что-нибудь на пропитание сыну.

Наверное, стоит признать поражение и остановиться? Может быть, хозяйка этого дома – обычная пожилая женщина, которой нужны лишние деньги, а не злоумышленница, которая хочет использовать Беверли в каких-то своих противозаконных целях? И все же в сознании почему-то возникала картинка, как мужчина из пикапа и хозяйка дома сидят за старым кухонным столом с разложенными перед ними деньгами, оружием и наркотиками.

От этой мысли скрутило живот, и фиолетовый туман стал еще гуще. На некоторое время Беверли впала в забытье. Потом, увидев лежащие на столе нож и залитую кровью морковь, она вспомнила о порезанном пальце, и сразу вернулась пульсирующая боль. Как будто у пальца была своя маленькая экосистема, не связанная с остальным телом. Беверли взяла нож, смыла кровь с моркови, затем подумала, что не сможет дать эту морковь Томми – даже сточив ее до размера карандаша. Бросила морковь в раковину, взяла другую и начала чистить, изо всех сил стараясь работать ножом аккуратно. Закончила, перешла к следующей. Потом решила, что стоит параллельно начать готовить курицу.

Мясо лежало на тарелке – там, где она его оставила, размороженное и готовое к приготовлению. Беверли долго искала в шкафчике чугунную сковороду, пока не вспомнила, что та со вчерашнего вечера стоит на плите. Включила конфорку, выложила куриные ножки в сковороду и вернулась к моркови. Потянулась за ножом – и представила себе Томми, продрогшего и мокрого, стоящего на обочине дороге в темноте, под проливным дождем. А мимо мчатся машины, обливая мальчика с головы до ног грязной водой… Он ведь заболеет! Это видение разрывало ей сердце. Погруженная в свои мысли, Беверли вышла из кухни. Она не знала ни куда, ни зачем идет; словно кто-то тянул ее за невидимую нить и одновременно стирал все мысли в голове.

Беверли поднялась по лестнице и замерла на пороге комнаты Томми. Наверняка он давно нашел под кроватью ружья, но промолчал. От этого открытия она чуть не потеряла сознание. Когда комната вновь обрела четкие очертания, она увидела на тумбочке книгу «Вперед, Дружок!» и Железного человека; «не забыть бы их при отъезде» – мелькнула какая-то отстраненная мысль. Интересно, зачем она вообще пришла в комнату сына… И тут вдруг донесся запах гари.

Кухня была заполнена дымом. Беверли бросилась к плите и схватила раскаленную ручку сковороды. Кожа на руке зашипела от ожога. Беверли вскрикнула и выронила сковороду на плиту. Порывшись в одном из открытых ящиков и разбросав все его содержимое по сторонам, она нашла кухонную рукавицу. Натянула ее на руку с порезанным пальцем и, стараясь не обращать внимания на боль, сняла сковороду с огня. В своей другой жизни – где не нужно было трястись над каждым кусочком пищи – она просто поставила бы сковороду под струю воды, а сгоревшую еду выбросила в мусор. Вместо этого сковороду она аккуратно отставила в сторону и достала тарелку в надежде спасти хоть что-то от курицы.

В куче кухонных приборов на полу обнаружились щипцы. Не обращая внимания на дым, все еще валивший из сковороды, Беверли принялась отдирать куриные ножки – каждая сгорела с одной стороны, но была сырой с другой – и выкладывать на тарелку. Только потом она отнесла сковороду в раковину и залила ее водой. И, немного успокоившись, вновь ощутила мучительную боль в обожженной руке. На ладони и пальцах уже образовались волдыри. Запах дыма смешивался с непереносимым зловонием подгоревшей курицы. Томми никогда не станет такое есть, а значит, у них осталось еще меньше еды, чтобы подкрепиться в дороге. Как теперь вообще что-то делать, когда на одной руке – ожоги, а на другой – глубокий порез? Случилась очередная неудача в череде многих неудач. Разве такая женщина годится на роль матери?!

43

Следующие часы Беверли провела в каком-то забытьи. Она не помнила, как очутилась на крыльце, села в кресло-качалку. Густой синий туман обволакивал все кругом и проник, кажется, даже в ее мысли. Рука и палец болезненно пульсировали, но, погрузившись в меланхолию, она ничего не замечала.

«Я должна увидеть Томми, – вдруг пришло ей в голову. – Только тогда все изменится, только тогда синий туман исчезнет».

Этот мальчик стал смыслом ее жизни; нужно увидеть его серьезное личико, с каким он обычно выходит из школьного автобуса. Она пригладила бы его непослушный чубчик и сказала, что любит.

Судя по настенным часам в доме, скоро подъедет автобус. Беверли встала, сошла с крыльца и направилась к дороге, не думая ни о черных внедорожниках, ни о мужчине на пикапе, ни о работниках в поле, которые могли за ней наблюдать. Ей предстояло одно – очень важное – дело.

Она присела на бревно и тут же почувствовала боль от ожога. Подумала, что хорошо бы обмотать руку или помазать обезболивающим кремом, который наверняка есть в доме… Нет, тогда она может пропустить возвращение Томми.

Тучи продолжали сгущаться, превращаясь в грозовые облака. Листья на деревьях шелестели от поднимающегося ветра. На заборе на противоположной стороне дороги сидела птица кардинал, пристально глядя на нее глазами-бусинками.

Беверли вглядывалась в горизонт в ожидании автобуса. Боль то усиливалась, то отпускала; каждый новый приступ заставлял ее вздрагивать. Она раскрыла ладонь в надежде, что ласковый ветер облегчит боль, но стало только хуже. Кардинал сорвался и полетел вдаль, становясь все меньше и меньше. Клубы фиолетового тумана продолжались сгущаться. Время шло. Вот уже рабочие забрались в грузовики и уехали. Над полями прозвучали раскаты далекого грома. Автобуса все не было.

Беверли вернулась на крыльцо, чтобы через окно посмотреть на часы. Автобус опаздывал то ли на полчаса, то ли на час – никак не получалось посчитать точно. Тогда она вернулась к своему наблюдательному пункту у дороги, и недоумение сменилось раздражением, а затем уступило место тревоге. Когда страх окончательно укоренился в душе, синий туман немного рассеялся, в голове запульсировали вопросы: «Что случилось с автобусом? Где Томми?»

Беверли стала задыхаться. Что делать? Она помчалась домой. Сломался автобус? Томми все еще в школе? Надо идти туда пешком или попробовать остановить попутку? Как было бы хорошо, если бы рядом жили соседи! Какая-нибудь старушка, которая принесла бы пирог, когда они только въехали в дом…

Но никого не было.

Если бы сломался автобус, она бы знала. Томми, наверное, все еще в школе, его нужно забрать… Беверли споткнулась о груду вещей на полу и упала, сильно ударившись коленом. Не обращая внимания на ушиб, тут же вскочила на ноги. Вспомнила о маскировке – хотя времени, конечно, в обрез. С трудом доковыляла до своей комнаты и замерла в дверях: одежда была разбросана по полу, дверцы шкафов распахнуты, даже постельное белье сдернуто с кровати. Беверли растерянно заморгала, пытаясь осмыслить увиденное.

«Неужели это сделала я? Когда? Вчера, когда обыскивала дом?» Она наводила порядок под раковиной и в кладовке, в чулане и на заднем крыльце, но поднялась наверх в таком возбужденном состоянии, что почти ничего не помнила. Неужели весь этот хаос – тоже дело ее рук?

Тут Беверли вспомнила мужчину на пикапе, и у нее сдавило горло. Может быть, это он заходил в дом, пока она прятала ружья у ручья? От этих мыслей она покачнулась и чуть не упала, едва успев ухватиться за дверной косяк. Пришлось признать очевидное: она так долго копала яму, что за это время незнакомец проник в дом и все перерыл.

Нет, остановила себя Беверли, очнись, не то провалишься в кроличью нору![11] Главное сейчас – Томми. Все остальное не имеет значения.

Чуть успокоившись, она зашла в спальню и оглядела беспорядок. Парик по-прежнему лежал в ванной, вместе с бейсбольной кепкой. В зеркале Беверли заметила кровь на рубашке и переоделась в ту, что висела на держателе занавески в душе. Присмотревшись к своему отражению, она с трудом узнала себя в исхудавшей женщине с затравленным взглядом. Времени на макияж не оставалось. Из-за боли в руке и пальцах заколоть волосы удалось с огромным трудом. Надев парик и кепку, Беверли стала искать возле кровати туфли. Разгребла огромную кучу одежды на полу, заглянула под кровать… Все безуспешно. И вдруг вспомнила, что спала на диване. Наверное, там и разулась.

Она сделала несколько шагов к двери, когда случайно оглянулась на опустевший шкаф. Ноги подкосились. На грани потери сознания, со все нарастающим чувством ужаса Беверли уставилась на туфли на красных каблуках от Кристиана Лабутена – давний подарок Гэри ей на день рождения. При побеге она оставила их дома.

44

Точно, ее туфли! Беверли узнала коробку, в которой они лежали, и крошечную потертость на одном из носков, оставшуюся с того вечера, когда она впервые надевала их на ужин.

Гэри все предвидел с самого начала, он знал, что они с Томми ударятся в бега. И не нужны были никакие камеры на автовокзале и остановках; не требовалось рассылать по всей стране их фотографии и объявления о розыске. Зачем? Понимая, что они уйдут налегке, Гэри установил в их рюкзаки GPS-трекеры. А потом в течение следующих нескольких дней просто сидел – может быть, даже дома – и следил по своему телефону или компьютеру за их передвижениями. У него была полная информация о том, как она садилась в чужие машины, как останавливалась в мотеле, как ходила в закусочную. Скорее всего, он отследил ее первый визит в этот дом, нашел его на какой-нибудь спутниковой или бумажной карте, а затем, используя свои связи, установил личность хозяйки.

В ванной Беверли сняла парик и пошатываясь спустилась по лестнице, ошарашенная собственной глупостью. За окнами сверкнула молния, донесся раскат грома. Хлынул ливень, и дом буквально задрожал, как будто мимо него двигался поезд, но Беверли, погруженная в свои мысли, ничего не замечала.

Гэри, конечно же, связался с хозяйкой дома; скорее всего, позвонил по телефону еще до того, как та договорилась показать дом Беверли. Рассказал какую-нибудь липовую историю, предложил помочь правительству в расследовании, возможно, пообещал деньги, а потом дал инструкции, что нужно делать. Теперь ясно, почему женщина была такой нелюбопытной: не задала Беверли никаких вопросов, не попросила показать удостоверение личности или предоставить рекомендации. И почему, кстати, с такой готовностью взяла наличные.

Остальное было просто. Он отправил следить за ней своих людей на подержанных пикапах – чтобы не выделяться. А потом начал психологическую войну. В первый раз мужчина на пикапе подкинул в дом оружие и наркотики, предусмотрительно сняв ботинки, чтобы не оставить следов. Гэри хорошо ее знал и мог предвидеть реакцию: она бы сразу запаниковала, если бы обнаружила отпечатки чужих ботинок. Во второй визит подосланный мужчина разгромил ее комнату, пытаясь вывести Беверли из равновесия и запугать. А в полях вокруг дома за ней следили люди Гэри под видом рабочих – чтобы точно знать, когда она решится на побег.

Беверли с трудом добралась до дивана. По мере того как складывались фрагменты пазла, сознание начало работать более размеренно и четко. Пока она ходила за продуктами и красила кухню, Гэри отправился в начальную школу Джона Смолла и обо всем договорился. Объяснил директору, учителю и водителю автобуса, что Беверли похитила их сына и является опасной преступницей: в ее доме спрятаны оружие и наркотики; в качестве доказательств были предъявлены фотографии. Отдельно Гэри подчеркнул свою заботу о мальчике. А затем представил простой план спасения ребенка, когда тот находится в школе, – чтобы не пострадал от действий матери.

Скоро здесь будет полиция и ее арестуют. Пока она сидит на диване, они уже мчатся к дому!.. Впрочем, мысль о том, что остаток жизни она проведет в тюрьме, ее не пугала. В ужас приводило лишь понимание, что она никогда не увидит сына.

«Томми больше нет, – повторял голос в голове, доносясь из фиолетового тумана. – Томми больше нет. И это не изменить и не исправить».

Мысли все больше путались, ощущения расплывались и словно бледнели. В то же время фрагменты мозаики медленно, но верно вставали на свои места.

Когда она попадет в тюрьму, Гэри начнет вымещать свою злость на сыне, и ее милый мальчик превратится в жестокого и опасного человека.

Молнии продолжали раскалывать небо, гром гремел так, что заглушал шум проливного дождя. В доме становилось все более мрачно и страшно, но Беверли ничего не замечала. Будущее было подернуто черным флером, жизнь потеряла смысл, все, о чем она мечтала, рухнуло, и единственный выход – это забвение.

Томми…

Она никогда не увидит, как ее мальчик играет в футбол, не сможет восхищаться, как он бьет по воротам и забивает голы; она не будет любоваться им, одетым на вечеринку или выпускной бал. Она не сможет пережить вместе с ним его первую влюбленность и радость приближающегося Рождества. Она никогда не увидит, как он водит машину, как становится молодым человеком, как оканчивает школу и колледж. И никогда больше она не услышит его смех.

Все ее мечты и планы рассыпались в прах. Плакать бессмысленно. Сделать ничего нельзя.

Беверли долго сидела не шевелясь, не находя в себе сил ни двигаться, ни думать. Дыхание замедлилось, туман стал еще темнее и гуще, заполнив душу ощущением невосполнимой потери и безграничной печали. Прошлое терялось в безрадостном мраке, будущее сулило только боль, однако самым страшным было настоящее – переполненное тоской и отчаянием. Беверли встала с дивана, словно в трансе, медленно поднялась по лестнице. Обе руки и колено пульсировали от боли, но она ничего не замечала, движимая одной мыслью: «Как она могла так подвести своего мальчика?!»

На полу в комнате Томми лежал пластиковый мешок для мусора, с которым она искала по всему дому наркотики. Беверли включила лампу, присела на край кровати и стала рыться. Где-то там – на дне пакета, среди отравы для грызунов – должно быть нужное ей средство. Она вытаскивала одну за другой упаковки и бутылочки, читала этикетки и бросала на пол. Вот наконец и почти полная бутылочка «Амбиена». Отшвырнув ненужный теперь пакет, Беверли вышла из комнаты.

На кухне ее ждали запахи подгоревшей курицы и протухшего гамбургера, беспорядок на полу и кровь на столе. Ей было все равно. Она наполнила стакан водой из крана. Выглянув в окно, подумала, что скоро здесь будет Гэри вместе со своими приспешниками из правоохранительных органов. Но мысль о неминуемом аресте ее не волновала, ее вообще ничего не волновало, потому что волноваться было больше не о чем, да и выхода не было.

Поднявшись по лестнице, Беверли вернулась в комнату Томми и села на край его кровати. Она высыпала таблетки из бутылочки и начала глотать одну за другой, запивая водой. Потом легла, думая о том, что запах Томми почти пропал. Но это ничего, потому что скоро вообще все закончится. Причем ощущение завершенности было ослепительно ярким и заглушило все, что она чувствовала за последние несколько часов. Закрыв глаза, Беверли отдалась чувству приятного облегчения и покоя. А затем наступила тишина.

Часть седьмая. Колби

45

Я надеялся, что мы с Морган вместе позавтракаем, но из-за репетиции она отказалась. На то, чтобы поцеловать меня и собраться, у нее ушло несколько минут, и вот мы уже едем обратно в «Дон». В холле отеля нам встретилась семья с детьми, и я заметил, как Морган бросила на них взгляд, прежде чем поцеловать меня самым целомудренным из всех поцелуев, – причем я буквально затрепетал от желания. А потом с любезной улыбкой она пригласила меня присоединиться к их компании у бассейна, и, хотя мне никто, кроме нее, не был нужен, я согласился – успокаивая себя тем, что у нее с подружками последняя неделя совместного отдыха.

Моя утренняя пробежка вышла короче, чем обычно. По дороге в одном из киосков я купил на завтрак бурито и тут же на парковке съел. Мысленно я все время возвращался к тому, что произошло между мной и Морган. С утра в машине она была задумчивой и почти не разговаривала; и я, как никто, ее понимал. Так уж получилось, что мы полюбили друг друга буквально с первого взгляда; теперь нам требовалось время, чтобы поверить в свои чувства и понять, что делать дальше. Наверняка Морган также предвидела расспросы, с которыми набросятся на нее подружки, и ей нужно было подготовиться. Смогут ли девушки понять, если она сама не в состоянии разобраться в том, что между нами произошло?

А я постоянно считал в голове, сколько дней у нас осталось. А еще отчаянно боялся: вдруг Морган решит, что ничего ко мне не чувствует и все случившееся было ошибкой?

В назначенный час я приехал в гостиницу и прошел в зону бассейна. Морган и ее подружки, одетые в разноцветные купальники, уже были там и нежились на солнце. На маленьком столике лежали тюбики с солнцезащитным кремом, стояли стаканы с каким-то зеленым напитком и большая бутылка воды. Для меня они предусмотрительно заняли шезлонг рядом с Морган. Холли первой заметила меня и приветливо поздоровалась, остальные, включая Морган, лениво помахали, словно ничего не случилось и Морган, как обычно, провела ночь в отеле. Я не стал при всех целовать Морган – чтобы не смущать ее, но от одного взгляда на нее в бикини у меня начала кружиться голова. В течение нескольких минут мы молча загорали – как совершенно незнакомые люди, случайно оказавшиеся рядом у бассейна.

«Наверное, я ошибался, и Морган ничего не обсуждала со своими подругами», – подумал я.

Но тут Мария со значением кашлянула и спросила:

– Колби, а как ты ночь провел?

При этих словах все начали весело смеяться. Только теперь я смог повернуться к Морган и тихонько спросить:

– Все хорошо?

В ответ она одарила меня солнечной улыбкой.

– Просто замечательно.

46

К счастью, к теме предыдущего вечера мы больше не возвращались. Судя по деликатному молчанию девушек, Морган все им рассказала. Впятером мы замечательно провели время: болтали обо всем, иногда прыгали в бассейн, чтобы освежиться, перекусили закусками из бара. А потом мы с Морган прошлись по пляжу. Я держал ее за руку, думая о том, насколько ее ладонь идеально подходит к моей. После обеда все решили немного отдохнуть. Морган заявила, что ей нужно поспать. Пока девушки одевались, я собрал использованные полотенца, облачился в футболку и шлепанцы.

– Может быть, поужинаем вместе? – спросил я девушку. – Как насчет пикника на пляже?

Морган погладила меня по лицу и нежно поцеловала.

– Отличная идея.

47

Мы договорились встретиться за отелем в половине седьмого. Я чувствовал себя вконец измотанным, и потому заснул, едва голова коснулась подушки. Зато проснулся на удивление бодрым, как только прозвенел будильник, принял душ и оделся. После чего заказал два греческих салата в ресторане в соседнем квартале: один с лососем, другой – с креветками на гриле. По дороге в «Дон» купил пакет льда, холодный чай и бутылку воды. Выбрал удобное место за дюной недалеко от отеля и расстелил покрывало, которое прихватил из дома. Не успел я открыть бутылку воды, как появилась Морган. Я вскочил, чтобы обнять ее, и усадил на складной шезлонг, который заранее приготовил.

– Что ты принес? – нетерпеливо воскликнула девушка. – Я умираю с голоду.

Я достал из холодильника салаты, и мы буквально набросились на них, а потом, покончив с едой, устроились так, чтобы дюна служила нам опорой и убежищем. Я обнял Морган за плечи, и она уютно устроилась в моих объятиях. Мы стали наблюдать за волшебством, творившимся над морем: голубой цвет постепенно стал уступать место желтому; розовые блики прочертили длинные полосы в сторону воды; небо сначала стало оранжевым, а затем совсем красным. Как по заказу, ровно в тот момент, когда скрылось солнце, начала всходить луна.

– Я хочу попросить тебя кое-что сделать для меня завтра, – произнес я.

Морган повернулась ко мне.

– Все что угодно.

Когда я озвучил свою просьбу, она ничего не ответила, и я воспринял это как знак согласия. А потом мы поехали ко мне домой. Стали сбрасывать одежду и целоваться, не дойдя до спальни. В этот раз наша любовь отличалась какой-то страстной нежностью. Морган никак не хотела отпускать меня; так и уснула – обхватив руками и положив голову на грудь.

Я осторожно высвободился, встал и, завернувшись в простыню, прошел в гостиную. Комната была залита серебристым светом, проникавшим через стеклянные двери балкона. И глядя на луну, поднимающуюся над деревьями, я думал о любви к Морган и о своей жизни, оценивая ее через призму новых ощущений.

Вот и еще один день прошел, приближается день отъезда Морган и время, когда я должен буду принять решение, которое, возможно, разобьет мне сердце. Вернувшись в спальню, я лег и прижался к Морган.

Даже во сне она почувствовала мое присутствие и откликнулась всем телом. Я вдыхал ее запах, чувствуя себя абсолютно счастливым. И в момент погружения в сон, и во сне мои мысли были только о ней.

48

Когда мы проснулись, Морган уговорила меня пойти в музей Дали, куда они собирались сразу после репетиции.

Выставка мне очень понравилась: мы постоянно держались с Морган за руки; Мария оказалась хорошим гидом и увлекательно рассказывала о творчестве художника, о сюжетах и значимости отдельных картин. Большинство экспонатов было не совсем в моем вкусе, но к некоторым я по несколько раз возвращался, чтобы внимательнее их изучить.

Потом мы отправились на пляж Клируотер, чтобы насладиться белоснежным песком и поплавать в теплой воде залива. Чтобы успеть на свое выступление, мне надо было уйти пораньше. На прощание я напомнил Морган о своей просьбе, но она вновь дала уклончивый ответ. Не обращая внимания на подружек, я позволил себе долгий поцелуй и признание в любви на ушко Морган.

Бар был переполнен. Неудивительно, ведь погода стояла чудесная. Публика прибывала на протяжении всего концерта: вскоре не осталось даже стоячих мест. Я был приятно удивлен количеством запросов на песни моего сочинения – очевидно, люди находили мои записи в интернете, – и программа выступления получилась очень разнообразной. Одним словом, аудитория была намного более многочисленная по сравнению с предыдущими выходными, и персонал во главе с Рэем с трудом справлялся с заказами.

Когда до конца концерта оставалось около двадцати минут, появились Морган с подружками. Они были настолько хороши собой, что головы всех присутствующих повернулись в их сторону. А я сначала сыграл песню, которую создал для Морган, а потом исполнил несколько мелодий, способных подогреть публику. Я все же сомневался, что девушка выполнит мою просьбу. Взял микрофон, постучал по нему – чтобы привлечь внимание – и сказал:

– На днях я услышал песню в исполнении одной потрясающей певицы и попросил ее спеть эту песню сегодня для вас. Она ничего мне не обещала, но давайте все вместе попросим Морган Ли подняться на сцену.

Как я и ожидал, толпа зашумела и начала аплодировать. Заметив смущение Морган, я издали протянул ей руку, а Холли, Стейси и Мария стали настойчиво подталкивать ее в сторону сцены. Когда она начала пробираться сквозь толпу, отдельные крики переросли в гул восторга. Подруги Морган продвигались вслед за ней, на ходу доставая из сумок телефоны для съемки. Я помог Морган подняться на сцену и передал ей микрофон. Убрал стул, на котором обычно сидел, чуть подвинул колонку. В это время Морган искала в телефоне слова песни, записанной у меня дома.

– Дай мне минутку, чтобы я все вспомнила, – прошептала она, закрыв рукой микрофон.

– Конечно. Давай я сыграю начальную мелодию и припев. И буду повторять их до тех пор, пока ты не подашь сигнал, что готова. Хорошо?

Она кивнула, не отрывая глаз от экрана, и продолжила повторять слова. Казалось, что ее волнение передается публике и заводит ее.

Внимательно наблюдая за Морган, я начал негромко наигрывать. Когда дошел до конца припева, увидел, что Морган кивнула. Она подняла глаза, тело стало слегка покачиваться. Я заиграл песню сначала, и тут Морган начала петь. Теперь я знаю, что значит быть завороженным. Когда сильный и глубокий голос заполнил собой бар, люди были парализованы его чистотой и мощью; воцарилась тишина. Когда же Морган начала еще и танцевать, публика взорвалась, аплодируя и двигаясь с ней в унисон. На сцене выступала Морган, которой я не знал, – от стеснительной девушки, которую я наблюдал в моей гостиной, не осталось и следа. Ее подруги сосредоточенно снимали происходящее на телефоны, но я видел, что и они готовы вместе со всеми начать танцевать.

Песня была настолько зажигательной, что уже на втором припеве люди стали подпевать; раздались крики восторга. И чем больше включалась публика, тем сильнее реагировала Морган. В ее голосе появилось оперное звучание, а когда к концу песни зазвучало мощное контральто, зрители, как один, поднялись со своих мест. Не успели еще замереть заключительные ноты мелодии, как зал взорвался аплодисментами. Каждый, кто был в баре, понял, что перед ним выступает настоящая звезда.

Зрители кричали бис, требуя продолжения, однако Морган покачала головой и вернула микрофон на стойку. Потом сошла со сцены, и ее тут же обступили подруги, которые также были вне себя от восторга.

Поскольку оставалось несколько минут до конца концерта, я выбрал для финала любимую всеми песню «American Pie». Вступительные аккорды песни позволили переключить внимание публики, и вскоре все в баре напевали знакомую мелодию. Тем временем девушки – раскрасневшиеся и взволнованные – вернулись на свои места в глубине зала.

Тут я заметил, что следующий артист уже ждет за кулисами, поэтому отложил гитару и спустился в зал. Когда, наконец, я смог добраться до Морган и взять ее за руку, она выглядела странно расстроенной и притихшей.

– Ты – потрясающая, – сказал я. – Твое выступление всех покорило!

В ответ она нежно меня поцеловала.

– И все-таки ты лучше.

49

После праздничного ужина наша компания отправилась в один из клубов Сент-Питерсберга. Там было не так много народа, как в выходные, но достаточно многолюдно для вечера четверга. Мы впятером встали в круг и стали танцевать под энергичные звуки техно-бита. Вернее, танцевали девушки, а я переступал с ноги на ногу, стараясь не привлекать к себе внимания.

В итоге вечер затянулся допоздна; мы с Морган поехали ко мне домой, а остальные отправились в гостиницу на такси. По дороге я узнал, что Холли и Стейси хотят выложить в интернете видео с выступления Морган.

– Как полагаешь? – спросила она неуверенно. – Не будет ли это ошибкой?

– Почему же ошибкой?

– Не знаю. Мне кажется, получилось недостаточно хорошо. А если видео попадется на глаза какому-нибудь музыкальному продюсеру? Это ведь не студийное качество, и у меня в последнее время горло побаливает, а сегодня не было возможности разогреть голос… Не говоря уже про то, что я плохо знала слова.

Я снял одну руку с руля и крепко сжал ею ладонь девушки.

– Погоди… – Когда она повернулась ко мне, я продолжил: – Ты сногсшибательна. Любой, кто увидит твое видео, поймет, что ты будущая суперзвезда.

Морган смущенно закрыла лицо руками, но я успел заметить улыбку, промелькнувшую на ее губах.

На следующее утро я отвез ее обратно в гостиницу. В машине мы почти не разговаривали, и хотя мы договорились через несколько часов встретиться у бассейна, Морган была необычно тихой, а на ее лице застыло выражение грусти. Я не стал расспрашивать, потому что все прекрасно понимал. Отпущенное нам двоим время стремительно истекало.

50

Вечером следующего дня у меня был концерт, поэтому я решил сделать вечер пятницы незабываемым и нашел в интернете всю нужную информацию, чтобы договориться о частной прогулке на катамаране на закате. Стоимость, конечно, была запредельная, но для меня это не имело значения. А после прогулки я хотел устроить ужин. Пришлось поехать в продовольственный магазин, поскольку я не был уверен в качестве продуктов, пролежавших в отключенном холодильнике. Затем нашел рецепт, который был бы одновременно простым и вкусным. В итоге я добрался до «Дона Сезара» только в половине двенадцатого.

Девушки расположились на пляже, и опять шезлонг для меня предусмотрительно стоял рядом с пляжным креслом Морган. Я планировал поездку на яхте только для нас двоих, но тут решил пригласить и ее подружек – с девушками было легко и приятно общаться. Я не ожидал, что они откликнуться с таким энтузиазмом: они стали радостно обсуждать предстоящее путешествие, чем вызвали улыбку и благодарность в мой адрес со стороны Морган.

На обед мы отправились вдвоем. Потом погуляли по пляжу и искупались. И все это время я представлял себе нашу будущую жизнь вместе. Теперь только от меня зависело, станет ли она реальностью.

После обеда компания разошлась по комнатам, чтобы переодеться, а я поехал домой. Чуть позже я захватил их у «Дона», чтобы подвезти до причала. Ожидаемо, как только мы поднялись на борт, девушки тут же достали свои телефоны и стали делать селфи. Яхта была небольшой, вместимостью не более семи-восьми человек, но все пришли в восторг от подарочных фруктов, сыра и шампанского. К моему удивлению, даже Морган выпила немного. Наконец мы оставили причал и заскользили вдоль берега; дважды мы обгоняли стайки дельфинов. На воде великолепный закат казался ближе, словно мы плыли прямо в него. Ветер дул в лицо. Морган прижалась ко мне; обнявшись, мы наслаждались мягким покачиванием на волнах. Ее подружки пытались вовлечь нас в бесконечный процесс фотографирования, но Морган попросила оставить нас в покое – этот волшебный вечер должен был принадлежать лишь нам двоим.

Как только мы вернулись на берег, девушки предложили поехать в центр Сент-Пита. Не зная наверняка, чего хочет Морган, я аккуратно предложил составить им компанию, но она отрицательно покачала головой и сказала, что хочет поехать ко мне.

На маленькой кухне Морган наблюдала за тем, как я готовлю. Я разогрел духовку, положил туда пару картофелин для запекания; туда же отправились предварительно замаринованные куриные грудки и спаржа, которую я полил оливковым маслом и посыпал солью.

– Ничего себе! – удивленно воскликнула Морган.

– Брось, все рецепты я утром нашел в «Гугле».

Когда я потянулся за помидором, чтобы нарезать для салата, Морган обняла меня сзади за талию и поцеловала в шею.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Ты можешь нарезать огурцы. – Я просто не хотел ее куда-нибудь отпускать.

В одном из ящиков она нашла нож, сполоснула под водой огурец и повернулась ко мне, загадочно улыбаясь.

– Чему ты улыбаешься?

– Мне нравится готовить еду вместе с тобой – это так уютно и по-домашнему.

– Лучше, чем обслуживание в номере?

– Ну так далеко я бы не заходила.

Я рассмеялся.

– Вы помогали маме на кухне, когда были маленькими?

– Не очень. Для моей мамы кухня всегда была местом отдыха. Она наливала себе бокал вина, включала радио и потихоньку готовила. В наши с сестрой обязанности входило потом убирать. Мама ненавидит уборку. Кстати, так же как и я… но что поделаешь.

Пискнул таймер, и я достал из духовки блюда. Как ни странно, курица получилась такой, как и обещали в рецепте. Разложив еду по тарелкам, я все отнес на стол, вместе с салатом и бутылочкой покупной заправки. Прежде чем сесть, Морган оглядела стол.

– Чего-то не хватает. – Она поискала в гостиной и спальне и вернулась со свечами. Украсив ими стол и погасив свет, села к столу. – Так лучше, тебе не кажется?

Ее лицо при свете свечей напомнило мне, как она выглядела в ту ночь, когда мы впервые занимались любовью, и мне оставалось только кивнуть.

Морган, похоже, действительно понравилась курица – она съела два куска вместе с печеным картофелем и щедрыми порциями салата и спаржи. После того как мы убрали со стола, Морган удивила меня, спросив, не осталось ли вина с предыдущего вечера. Она перенесла свечи на журнальный столик, и мы устроились на диване, потягивая вино и просматривая фотографии, сделанные на яхте. Я должен был бы уже привыкнуть к красоте девушки, но, увидев фотографии, был потрясен ее фотогеничностью.

– Можешь переслать их мне?

– Отправлю «Эйрдропом»[12].

– А что это такое?

Она закатила глаза.

– Включи свой телефон и нажми «Принять», когда появится сообщение.

Я сделал все, как она сказала, и почти мгновенно фотографии оказались на моем телефоне.

– Ты действительно не знаешь, что такое «Эйрдроп»? – рассмеялась Морган.

– Если бы ты могла представить себе мою обычную жизнь, ты бы не спрашивала.

Она молча улыбнулась, посмотрела на свой бокал и глубоко вздохнула, настраиваясь на разговор, которого я ждал и боялся – начнутся вопросы, на которые я не смогу ответить.

– Что с нами будет?

– Я не знаю.

– А чего бы ты хотел? – спросила она, не отрывая глаз от вина. – Разве ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

– Конечно, хочу.

– Но как? Ты думал?

– Только об этом я и думаю последнее время, – признался я.

Только тут она подняла на меня свои ярко горящие глаза.

– А знаешь, что думаю я?

– Понятия не имею.

Морган поставила бокал с вином и взяла мои руки в свои.

– Я думаю, что ты должен поехать со мной в Нэшвилл.

У меня перехватило дыхание.

– В Нэшвилл?

– Сначала ты поедешь на ферму, чтобы уладить все дела, а потом приедешь ко мне. Мы сможем вместе писать песни, вместе воплощать свои мечты. Если все получится, наймешь на ферму больше людей, расширишь хозяйство, начнешь выращивать говядину травяного откорма, как предлагала твоя тетя. И тебе не придется заниматься всем этим самому.

У меня пошла кругом голова.

– Морган…

– Подожди, – требовательно остановила она. – Дослушай, пожалуйста. Ты и я… наши отношения… Я никогда не думала, что можно кого-то полюбить вот так – за считаные дни. Я неромантична и никогда не мечтала о прекрасном принце. Но ты и я… Я не знаю, как так получилось. Мы идеально подходим друг другу.

«Как части сейфового замка», – пронеслось у меня в голове.

– С первой минуты у меня возникло ощущение, что я всегда тебя знала и могу довериться тебе во всем. Такого со мной никогда не было, а потом – когда мы стали вместе сочинять музыку… – Морган замолчала, и на ее лицо легло выражение удивления и восторга. – Я никогда и ни с кем не чувствовала себя так… в унисон. – Она перевела взгляд на меня. – Разве ты хочешь все это потерять?

– Нет. Я хочу тебя и хочу, чтобы мы были вместе.

– Тогда давай со мной. Приезжай в Нэшвилл, когда сможешь.

– Но ферма… и моя сестра…

– Ты сам говорил, что на ферме теперь легче, и у тебя есть управляющий. А если твоя сестра захочет поехать в Нэшвилл, бери ее с собой. Она ведь может вести свои дела из любого места, верно?

Я подумал о Пейдж, подумал обо всем том, что я не смог про нее рассказать.

– Ты не понимаешь…

– А что тут понимать? Твоя сестра – взрослая женщина. Или дело в чем-то другом? – Морган сделала паузу, а затем продолжила: – У тебя потрясающий голос и замечательно получается сочинять песни. У тебя дар, о котором другие только мечтают! Разве можно им пренебрегать?

– Я не ты, – отшутился я, хотя понимал, что в этот момент нужно быть очень серьезным. – Ты не видела себя на сцене.

На ее лице появилось грустное выражение.

– Но и ты себя не видишь со стороны. Не видишь того, что вижу я, что видит публика. В тебе живет понимание того, что музыка – это нечто удивительное и волшебное, чем люди могут делиться. Что это универсальный язык, доступный любому. Сколько радости ты можешь принести своим творчеством!.. Ты слишком талантлив, чтобы прозябать на ферме.

Я растерялся настолько, что едва пролепетал:

– Я не хочу тебя потерять.

– Так не теряй! – воскликнула Морган. – Скажи, ты всерьез говорил, что любишь меня?

– Конечно.

– Тогда, прежде чем отказываться ехать в Нэшвилл – потому что я так давлю на тебя, или потому, что ты не хочешь быть со мной, – подумай над тем, чтобы сделать это для себя.

Морган опустилась на колени лицом ко мне.

– Пообещай мне. Пообещай просто подумать, ладно?

Когда она меня убеждала, передо мной разворачивались картинки, как мы вместе сочиняем музыку, строим наше будущее. Наслаждаемся жизнью без проблем и стрессов, которыми сейчас наполнена моя жизнь. Морган права: моя тетя и менеджеры способны самостоятельно справиться на ферме. Теперь, когда мы выстроили распорядок и добились определенного ритма, все стало проще, но…

Но… Пейдж.

Голова буквально разрывалась.

– Да, – наконец сказал я, выдохнув, – я подумаю.

51

В тот вечер мы больше не возвращались к этой теме; я остался наедине со своими сомнениями и проблемами. Готовясь к разговору, я ожидал, что мы обсудим возможность продолжить наши отношения на расстоянии, поэтому ее предложение поехать вместе с ней в Нэшвилл меня ошеломило. Мы лежали вместе на диване, и я признался, что все еще мечтаю о музыкальной карьере и не могу даже мысли допустить, что потеряю Морган. Она начала нежно меня целовать, и мы оба поняли, что пора перейти в спальню, где наши чувства друг к другу могут быть выражены без каких-либо объяснений.

Утром я отвез Морган в «Дон Сезар», вместо утренней пробежки принял душ и следующие пару часов провел у моря, прокручивая в голове все сказанное Морган накануне. Так я дошел до ее гостиницы.

Несмотря на ранний час, на пляже было необычайно многолюдно. Я не сразу понял, что связано это со съемками, организованными девушками. За отелем собралось несколько сотен человек, в основном девочки-подростки. Открыв «Тикток», я увидел, что за последние дни девушки выложили на странице своей группы несколько видео, снятых на репетициях, во время подготовки к ним и в гостиничном номере. Все это сопровождалось объявлениями о том, когда и где они будут выступать с новым танцевальным номером, и приглашением принять участие в съемках. Я был поражен огромным количеством поклонников. Конечно, девушки популярны, но чтобы сотни людей нашли время лично посетить одну из видеосъемок!

Наступил полдень, девушки не выходили. Толпа продолжала расти, со стороны пляжа бесконечно тянулись люди. Я огляделся вокруг, пытаясь выбрать самую удачную точку для съемки, но сразу понял, что ничего в этом не понимаю.

Вдруг гул толпы со стороны гостиницы стал нарастать. Хотя я был выше большинства юных фанатов, я сумел разглядеть лишь макушки моих знакомых: они искали удобную площадку для исполнения танцевальной композиции. Сотни телефонов тут же взметнулись вверх.

Пока девушки делали селфи с поклонниками и раздавали автографы, я попытался пробраться сквозь толпу. Ничего не получилось, и я решил зайти через гостиницу и зону бассейна. Как только девушки заметили меня, на их лицах отразилось облегчение.

– Это безумие какое-то! – воскликнула Морган. – Никто из нас не представлял, что будет столько народу!

– Теперь вот не знаем, как освободить место на пляже для танца, – озабоченно сказала Стейси.

– Почему бы вам не выступить на деревянном настиле?

– Вряд ли администрации отеля это понравится. – Мария озабоченно сдвинула брови.

– Вы – гости, поэтому имеете право здесь находиться. И будет всего три песни, верно? Пока в отеле что-либо поймут, вы успеете закончить.

Недолго посовещавшись, девушки решили, что моя идея – наиболее приемлемое решение. Холли и Стейси тут же бросили сумки и стали устанавливать цифровые камеры на штативы. Мария и Морган тоже разместили свои телефоны на подставках. Тем временем Холли передала мне еще одну камеру, а сама занялась магнитофоном.

– Твоя задача – оттеснить толпу немного назад и сделать несколько кадров – так сказать, из зала. Это нужно для перебивок, чтобы мы потом могли смонтировать ролик. Когда я подам команду, включи музыку.

– Понял, – ответил я, забирая у нее камеру.

Пока девушки в последний раз проверяли свои наряды и макияж, делали растяжку – чтобы расслабиться, я сумел отодвинуть зрителей на несколько шагов назад. Попросил людей в первых рядах сесть, чтобы люди сзади тоже могли видеть. Как ни странно, меня послушались. Тем временем Холли дала указания, где мне встать и что снимать: им требовались как общие планы, так и наплывы на поклонников. Я переместился поближе к магнитофону, а девушки заняли свои позиции.

Толпа затихла. Я нажал кнопку «Play» и чуть не подскочил от оглушительных звуков, раздавшихся из динамиков. Зато музыку могли слышать все собравшиеся. Я снимал толпу, а сам краем глаза наблюдал за выступлением Морган и ее подруг. Их номер отличался сложной хореографией, движения были идеально синхронизированы. Мне показалось, что я присутствую на полуфинале Суперкубка по американскому футболу. Толпа просто сходила с ума, а я снимал на видео, как девушки-поклонницы норовят повторить танцевальные движения своих кумиров. Выступление Морган и ее подруг продлилось чуть более десяти минут.

Когда они закончили, толпа стала аплодировать и скандировать имена девушек, пытаясь привлечь к себе внимание:

– Морган, мы тут!

– Стейси, мы тебя любим!

Девушки еще какое-то время показывали поклонницам танцевальные движения, и мне удалось снять все это на видео. И все же, помня о том, что они перекрыли доступ на пляж другим постояльцам отеля, девушки решили завершить выступление и попросили меня собрать оборудование. Я так и сделал, прихватив напоследок магнитофон. Поблагодарив зрителей и помахав им на прощание, девушки отступили вглубь отеля, а я поплелся следом, как перегруженная вьючная лошадь.

К бассейну мы вышли уже в середине дня. Я взял полотенца, расставил шезлонги. Девушки в это время заказали кувшин клубничной «Маргариты» и пять бокалов. Настало время праздновать. И тут на маленьком столике завибрировал мой телефон. Увидев на экране имя своего управляющего, я снял трубку и отошел в сторону – и почувствовал, что бледнею. С каждой секундой разговора я чувствовал себя все хуже, а положив трубку, подумал, что мой мир рухнул. Я быстро набрал номер сестры. Ответа не было.

По выражению моего лица девушки, видимо, что-то поняли. Когда я вернулся, Морган вскочила и, схватив меня за руку, воскликнула:

– Что случилось? Кто это был?

Я все еще не до конца пришел в себя, поэтому с трудом выдавил:

– Звонил Тоби, наш управляющий. У моей тети Эджи случился инсульт.

Морган поднесла руку ко рту.

– О боже! С ней все в порядке?

– Не знаю. Я должен срочно ехать домой.

– Прямо сейчас?

– Сестра на звонки не отвечает.

Я сглотнул, про себя молясь, чтобы Пейдж была в больнице с тетей – и только в этом причина ее молчания. Однако, вспомнив кое-что из прошлого, я стал ожидать худшего.

– И сама она мне не звонила.

– Что это значит?

Мной овладевал страх.

– Ничего хорошего.

Как в тумане, я на прощание поцеловал Морган, сел в грузовичок и помчался к себе на квартиру. Кое-как собрал вещи, закинул их на сиденье и меньше чем через десять минут был уже на шоссе.

В обычной ситуации дорога домой заняла бы одиннадцать часов. Я надеялся добраться за девять.

52

Вдавив в пол педаль газа, я мчался через дамбу в Тампу и одновременно по громкой связи общался с Тоби.

– Расскажи мне все еще раз. С самого начала.

Я знал Тоби всю свою жизнь, он был из тех, кто никогда не теряет самообладания. Сейчас в его голосе звучало волнение.

– Когда я пришел в офис утром во вторник, Энжи уже была там, – начал Тоби. – Я рассказал ей, как идет ремонт системы орошения, а затем мы встретились с подрядчиком, чтобы обсудить планы расширения теплицы. Где-то через час она вернулась в офис, и, на мой взгляд, с ней все было в порядке. Если бы я знал или хоть на секунду мог предположить…

– Ты ни в чем не виноват, – перебил я Тоби. – Рассказывай дальше.

– Ксавье зашел к ней перед обедом, так как возникла проблема с аппаратом для упаковки яиц. И тот заметил, что с одним из ее глаз что-то не так – он был странно полузакрыт, и на вопросы твоя тетя отвечала, путая слова. Ксавье испугался и позвонил мне, ну я и примчался. С первого взгляда стало понятно, что с ней неладно, и я вызвал скорую помощь. Когда они приехали, то сказали, что у нее инсульт, и забрали в больницу.

– Почему ты сразу мне не позвонил?

– Я думал, это сделает Пейдж, – ответил он, оправдываясь. – Я позвонил ей сразу после того, как вызвал скорую. Она поехала с Энжи в больницу и, насколько я знаю, находилась там и в то время, когда вашей тете делали операцию. По-моему, она до сих там. Поверьте, мне очень жаль.

Только тут я заметил, как побелели от напряжения пальцы рук – так крепко я вцепился в руль.

– Что за операция?

– Чтобы удалить тромб. Так сказала Пейдж.

– Как сейчас чувствует себя тетя?

– Я сам не говорил с врачами…

– Я имею в виду, когда ты ее последний раз видел, она была в сознании? Она в реанимации? – перебил я.

– По словам Пейдж, операция прошла хорошо. Энжи не в реанимации. Она в сознании, но левая сторона ее лица частично парализована, поэтому говорит она невнятно. И плохо работают левая рука и нога.

– Пейдж сейчас с ней?

– Думаю, да.

– Когда ты сам в последний раз был в больнице?

– Сегодня, совсем недавно – перед тем, как позвонить тебе. Провел там с полчаса. Правда, до этого несколько дней не ездил.

– Ты видел там Пейдж?

– Нет, но где же ей еще быть? Хотя в последнее время она где-то пропадала. Я заезжал туда пару раз, даже в сарай заглядывал.

– Когда ты видел Пейдж в последний раз?

– В больнице в начале недели.

Я уже ехал с превышением скорости, а при этих словах решительно надавил на педаль газа. Все вокруг было как в тумане. Я потянулся к телефону, в приложении «Найти друзей»[13] набрал телефон Пейдж. Увидел, что ее аппарат находится у нас дома, и вздохнул с облегчением. Хороший знак.

Или не очень?

53

Я позвонил Пейдж, в ответ сразу же включилась голосовая почта.

Когда добрался до трассы I-95, снова позвонил – с тем же результатом.

Я проверил приложение. Никаких изменений.

Я поехал еще быстрее.

54

Дозвонился и попытался узнать что-нибудь в самой больнице. Получил от ворот поворот, но в конце концов поймал одну из медсестер, которая только-только заступила на смену. Она не работала с начала недели, поэтому никаких новых сведений мне получить не удалось. Но она пообещала, что мне перезвонит кто-то более сведущий. В течение часа никаких звонков не последовало; та же самая медсестра сказала, что чрезвычайных происшествий в больнице за последнее время не было. И добавила, что следует переговорить с неврологом моей тети.

Я постарался скрыть раздражение и попросил позвать этого врача. Увы, его в больнице не оказалось – все-таки выходной день; он приедет позже, чтобы провести обход. Медсестра пообещала передать ему просьбу связаться со мной.

55

Позади осталась Флорида, начался штат Джорджия.

В третий раз позвонила Морган; в первые два раза я не ответил, так как говорил по другой линии. Извинившись, я рассказал ей все, что знал, добавив, что еще не беседовал с неврологом.

– Я позвонила родителям и рассказала о случившемся, – сказала Морган. – Расспросила их про инсульты, они говорят, что если тетя не в реанимации, то это хороший знак – она выживет. Но последствия могут быть самыми разными, все зависит от тяжести инсульта.

«Например, частичный паралич», – подумал я.

– На это можно как-то повлиять?

– Не знаю. Смотря насколько серьезным был инсульт. За последние несколько лет реабилитационные методы шагнули далеко вперед. Надеюсь, ты не против, что моя мама навела справки о Медицинском центре «Видант». Так вот, там как раз специализируются на лечении инсульта, что очень важно. Значит, они смогут оказывать комплексную помощь даже после ее выписки. Так что твоя тетя в надежных руках.

– Поблагодари свою маму. Но как она узнала, что моя тетя находится в «Виданте»?

– Через «Гугл». Это крупнейшая больница в окрестностях Вашингтона[14].

Пока Морган объясняла, моя голова судорожно работала.

– Медсестры ничего мне не говорят.

– Им не положено. Беседу с родственниками должен проводить врач.

– Он тоже мне не звонил.

– Наверное, позвонит, когда закончит обход. Все зависит от того, сколько у него пациентов; может позвонить и совсем поздно. Так делают мои родители. А что Пейдж говорит?

Сначала я ничего не ответил, а потом:

– Я пока не смог до нее дозвониться.

– Что? – В голосе Морган прозвучало недоверие. – И вообще, почему она не позвонила тебе сразу, как это случилось?

Я ответил честно:

– Понятия не имею.

После этого я снова попытался дозвониться Пейдж. Безуспешно.

От волнения было тяжело дышать.

56

Я остановился на заправке, затем вновь выехал на шоссе. На встречной полосе периодически появлялись фары машин – сначала как крошечные точки, которые увеличивались по мере приближения и внезапно исчезали, сменяясь другими. Лунный свет ярко заливал все вокруг, но я не успевал разглядеть пролетающие мимо пейзажи.

Я снова позвонил Тоби. После нашего последнего разговора – возможно, потому, что ему передалось мое беспокойство – он еще раз вернулся в больницу. Ему разрешили побыть там всего несколько минут, так как время посещения заканчивалось. Состояние тети было стабильным; она спала.

– А где Пейдж?

– Я ее не видел. Одна из медсестер вроде бы видела ее раньше. Возможно, отлучилась, чтобы поесть.

– Хорошо бы, – сказал я, почувствовав огромное облегчение.

– На обратном пути я еще раз заглянул к вам домой, – добавил Тоби. – Свет не горел, и ее машины на подъездной дорожке не было.

Наш разговор меня ненадолго приободрил, хотя в глубине сознания продолжали звучать сигналы тревоги. Следующая попытка связаться с Пейдж вновь закончилась голосовой почтой.

57

Когда мне наконец позвонил лечащий врач тети, я уже миновал Джорджию и въехал в Южную Каролину. Ехал со скоростью почти 140 км/ч. Молился, чтобы меня не остановили, но снизить скорость просто не мог.

– У вашей тети был ишемический инсульт: тромб перекрыл одну из артерий, ведущих к мозгу. По счастью, закупорка была не полной.

Операция была не слишком сложной и не заняла много времени. Врач подчеркнул, что главным фактором успеха стал своевременный вызов скорой. Тоби молодец!.. Еще врач рассказал о текущем состоянии тети и прописанных ей лекарствах, добавив, что, скорее всего, ее выпишут через несколько дней.

– Останется ли она парализованной?

– Пока ответить затрудняюсь. У нее сохраняется некоторая подвижность рук и ног, и это хороший знак.

Далее он стал говорить о возможных осложнениях, о необходимости длительной реабилитации… Всего я не уловил. Зато понял главное: сейчас он не может ответить на многие вопросы и пытается меня успокоить. Не все во власти врачей.

– Вы ведь объяснили ситуацию моей сестре Пейдж? Она в курсе того, что происходит?

– Вообще-то да. – Врач почему-то удивился моему вопросу. – Но в последнее время мы не общались.

– Она была в больнице.

– Лично я ее давно не видел. Видите ли, чаще всего я провожу обход после окончания посещений.

Я снова позвонил Тоби. Теперь и его телефон стал переключаться на голосовую почту.

Прошла целая вечность, прежде чем я добрался до границы штата Северная Каролина.

58

Примерно через час позвонила Морган.

– Привет, – сказала она сонным голосом. – Ты так давно в пути… Хотела удостовериться, что все в порядке.

– Все хорошо. – Я вкратце рассказал ей обо всем, что узнал.

– Долго еще ехать?

– Часа два, не меньше.

– Ты, наверное, очень устал?

Не получив от меня ответа, Морган продолжила:

– Пейдж с ней рядом?

– Я так и не смог с ней связаться.

В трубке повисло молчание, и я подумал, не прервалась ли связь.

– Колби, ты чего-то недоговариваешь?

Впервые за время нашего знакомства я солгал.

– Нет, – заявил я, сознавая, что она мне не поверит.

Морган помолчала.

– Держи меня в курсе, хорошо? Телефон будет рядом со мной всю ночь. Звони в любое время, как бы поздно ни было.

– Хорошо.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – машинально ответил я – мысли мои были далеко.

59

К юго-востоку от Роли я понял, что мне нужно принять решение: свернуть ли вскоре на дорогу, ведущую в Гринвилл и «Видант», или поехать сразу к нашему дому.

Вряд ли в этот час меня пустят в больницу. А самое главное, внутренний голос мне подсказывал, что сначала нужно заехать домой.

На всякий случай, проверить.

60

Я ехал по хорошо знакомой дороге, ведя автомобиль практически машинально. Вдалеке мерцали молнии уходящей в сторону грозы. В Вашингтон я добрался уже около одиннадцати, и усталость все больше давила мне на плечи. Несколько последних поворотов – и вот наконец проселочная дорога, покрытая гравием, разделяющая ферму на две части. Луна опустилась за горизонт, в темноте едва виднелись очертания дома. Подъехав ближе, я буквально чудом заметил слабый свет, едва пробивавшийся сквозь заросли кустов.

Подкатив к крыльцу, я резко затормозил. Грузовичок занесло, а я выпрыгнул прямо в грязь и помчался к дому. Машины Пейдж нигде не было видно. Распахнув дверь, я сразу понял, что подтверждаются мои худшие опасения. Я быстро обошел первый этаж, заглядывая во все углы, потом – охваченный ужасом – поднялся по лестнице.

Пейдж лежала на кровати, будто просто спала. Я громко позвал ее по имени, но ответа не последовало. Ледяной холод пробрал меня до костей, когда я увидел пузырьки из-под лекарств, разбросанные по полу.

И тогда я закричал.

61

Грудь Пейдж почти не двигалась, лицо было исхудавшим и мертвенно-бледным. Я начал проверять пульс: сначала запястье, потом сонную артерию. С трудом ощутил слабое биение сердца, схватил одну из бутылочек из-под лекарств, поднял Пейдж на руки и понес вниз и из дома. Не зная, дотянет ли она до приезда скорой, я поспешил к машине, кое-как усадил Пейдж на переднее сиденье и рванул в больницу.

Как только выехал на асфальт, стал набирать номер экстренной помощи. Надо сказать, диспетчер сразу же ответил. Я обрисовал ситуацию, назвал свое имя и фамилию сестры и попросил предупредить приемное отделение. Не обращая внимания на упреки женщины на другом конце провода – не вызвал помощь вовремя! – я дал отбой и сосредоточил все свое внимание на дороге.

Стрелка спидометра постоянно стояла на красной отметке, но, слава богу, в это время суток движение было небольшим даже в Гринвилле. На красных светофорах я лишь притормаживал – еще один пункт в списке нарушений правил дорожного движения не сыграет существенной роли. На протяжении всей поездки я звал Пейдж, пытаясь ее разбудить, но она сидела, безвольно свесив на грудь голову, и никак не реагировала.

Подъехав к приемному покою, я схватил Пейдж на руки и ворвался в двери, призывая на помощь. Через минуту мне навстречу выбежал санитар с каталкой.

Опустив Пейдж на каталку, я пошел рядом, рассказал подоспевшей медсестре детали случившегося и передал ей бутылочку из-под лекарства. Через мгновение каталка исчезла за закрытыми дверями, а мне велели вернуться в приемный покой.

Словно по щелчку выключателя, мир замедлился. Все, кто пришел в движение из-за устроенного мной переполоха, вернулись к состоянию спокойной жизни и работы. Мне пришлось отстоять огромную очередь, чтобы зарегистрировать Пейдж, заполнить массу бланков и анкет, а потом занять место среди других ожидающих.

Действие адреналина закончилось, и я буквально рухнул на пластиковый стул, чувствуя себя совершенно обессиленным. Вокруг сидели мужчины, женщины и дети всех возрастов, однако я никого не замечал: прокручивал в голове случившееся. Успел ли я довезти Пейдж? Смогут ли медики помочь ей? Пытался представить, какую помощь оказывают в этот момент сестре… Оставалось только ждать.

Я постоянно смотрел в телефон: когда мне казалось, что прошла вечность, оказывалось – всего пять минут. Тогда я решил отвлечься и открыл интернет, но и там стал искать информацию про передозировки препаратом, принятым сестрой. Ничего полезного, кроме призывов быть осторожными и немедленно обращаться за медицинской помощью, так и не нашел. Потом хотел позвонить Морган, но передумал, так как мне нечего было ей сказать.

Напротив меня сидела женщина и вязала. Ее движения гипнотизировали.

Субботняя ночь – или, точнее, утро воскресенья – в отделении скорой помощи выдались напряженными, вокруг без конца сновали люди. Прождав, как мне показалось, нестерпимо долго, я снова подошел к окошку справочной и стал расспрашивать дежурную о состоянии Пейдж. В моем воображении она лежала, сплошь опутанная трубками, и над ней колдовали врачи. Медсестра обещала навести справки и мне сообщить. Пришлось вернуться на место. Измученный ожиданием, злой, я почувствовал, как подкатывают слезы. А в следующее мгновение мне захотелось что-нибудь сломать, выбить окно или дверь. А потом вдруг снова захотелось плакать.

Почему я поверил Тоби, сказавшему, что моя сестра в больнице с тетей? Почему я не отправил его еще раз проверить наш дом? Возможно, он нашел бы Пейдж раньше и быстрее доставил бы ее в больницу. Почему он перестал отвечать на мои звонки?

62

Я остановился в ближайшем отеле: слишком устал, чтобы осилить дорогу, а главное – не был готов видеть хаос, устроенный Пейдж дома. Разбираться со всем этим не было ни физических, ни моральных сил.

Я задернул шторы и провалился в сон.

Проснулся как от удара.

«Пейдж! – подумал я. – Тетя Энжи!»

Принял душ, переоделся в чистую одежду и поехал в больницу. В приемном покое на мои расспросы про Пейдж никто не смог дать никакой информации. Дежурные сменились, и мне потребовалось полчаса только на то, чтобы узнать, в какой палате находится сестра.

В справочной я выяснил, где можно найти тетю, однако решил все-таки сначала проведать сестру. Когда я наконец добрался до палаты Пейдж, то увидел, что она интубирована, подключена к множеству аппаратов и капельнице и находится без сознания. Я поцеловал ее, пообещал вернуться и поспешил в другое крыло и на другой этаж больницы.

Тетя Энжи находилась в сознании, под капельницей. Левая сторона ее лица обвисла, вся левая сторона тела плохо слушалась. Увидев меня, тетя оживилась и постаралась улыбнуться. Я придвинул стул к ее кровати и, стараясь говорить легко и непринужденно, стал рассказывать о своей поездке во Флориду, о Морган. Тетя внимательно меня слушала – при этом пальцы ее левой руки периодически непроизвольно вздрагивали, – а потом тихонько задремала.

В палате Пейдж ничего не изменилось. Я смотрел на приборы и гадал, что означают все эти цифры. Медсестры мне ничего объяснить не смогли, а на просьбу позвать кого-нибудь из врачей дали ответ, что утренний обход закончился, и никого уже нет. Тишина в палате угнетала, и я стал рассказывать сестре те же истории, что и тете. Пейдж лежала без движения и никак не реагировала.

63

Выйдя из больницы, я с парковки позвонил Морган. Она ответила после первого же гудка и выслушала мой отчет о визите к тете. Говорить про Пейдж я не стал – не хватило мужества. Да Морган и не спрашивала; каким-то образом она почувствовала, что я не готов говорить про сестру.

– Как ты сам? – с искренней заботой спросила она. – Держишься?

– Еле-еле, – признался я. – Совсем мало спал.

– Мне приехать?

– Ты ведь сегодня должна домой лететь?

– Да. Я уже почти собралась, через час мы должны выехать в аэропорт.

– Вот и отлично, – пробормотал я.

– Вчера вечером я заходила к «Бобби Ти», – добавила Морган. – Рассказала Рэю о том, что случилось. Вряд ли ты о нем вспомнил.

– Спасибо, ты права, я совсем забыл. Он, наверное, расстроился?

– Я думаю, это сейчас наименьшая из твоих проблем. Рэй сказал, что все понимает.

– Хорошо.

После длительной паузы Морган спросила:

– Колби, с тобой все в порядке?

64

Поговорив с Морган, я вернулся в палату тети. Она все еще спала, и я не стал ее будить. Когда она проснулась, я помог ей сесть и осторожно вложил в правый уголок ее рта несколько кусочков льда – чтобы она могла их проглотить. Язык плохо слушался тетю, и все же, пусть с трудом, она смогла рассказать о случившемся.

Вернувшись в тот день в офис, она заметила, что пальцы на левой руке странно онемели, а затем перед глазами все стало расплываться. По ее словам, комната начала качаться из стороны в сторону. В этот момент вошел Ксавье. По какой-то причине он не мог понять, что она говорит. Вскоре пришел Тоби, затем Пейдж; они тоже не могли разобрать ее речь. Тетя заподозрила, что у нее инсульт – про схожие симптомы рассказывали в одном из фильмов по телевизору, – но объяснить она это не могла и чувствовала себя совершенно беспомощной. Все время, пока ее переносили в скорую и везли в больницу, она переживала, насколько серьезными могут быть последствия.

Я ободряюще сжал ее левую руку; она попыталась ответить.

– Скоро будешь как новенькая, – весело заверил ее я.

– Боюсь остаться парализованной, – пробормотала она, и последнее слово прозвучало совсем невнятно.

– Ты обязательно поправишься.

Тетя опять задремала, а я вернулся в палату Пейдж.

Затем снова визит к тете. Так я провел весь день – переходя из одной комнаты в другую.

Пейдж в сознание не приходила.

65

Перед тем как покинуть больницу на ночь, я наконец-то смог поговорить с врачами. Невролог моей тети, с которым я разговаривал по дороге из Флориды, еще раз повторил, что инсульт был серьезным, но все могло быть гораздо хуже.

Судя по тому, как тетя восстанавливается, ее выписка может состояться через пару дней. Тем не менее дома ей, скорее всего, потребуется помощь, поскольку ходьба, одевание и другие основные действия будут затруднены.

Если я не справлюсь и мне не сможет помочь кто-нибудь из членов семьи, он бы рекомендовал нанять профессиональную сиделку. После выписки тете потребуется комплексная физиотерапия; он подготовит все нужные рекомендации. В целом прогноз был довольно оптимистичным.

Далее я встретился с врачом реанимационного отделения, который первым принял и оказал помощь Пейдж. Мне посчастливилось поймать его, когда он ненадолго вернулся в больницу.

– В какой-то момент все буквально висело на волоске, – признался врач. Глядя на него, я подумал, что, несмотря на преждевременную седину и авторитетный вид, ему не больше сорока. – Поскольку ваша сестра до сих пор находится без сознания, трудно судить, насколько серьезно она пострадала. Хотя отмечу, что показатели начали улучшаться.

Услышав эти слова, я вдруг понял, что ожидал услышать худшее.

– Спасибо, – сказал я, вздохнув с облегчением.

И тут же почувствовал зверский голод. По дороге в отель я купил чизбургеры и картошку фри и наелся до отвала. А потом снова уснул, даже не сняв одежду.

66

Проспав более двенадцати часов, я наконец-то почувствовал себя человеком. Я принял душ, плотно позавтракал и вернулся в больницу. И сразу же направился в палату сестры. Комната оказалась пустой. После нескольких минут настоящей паники я выяснил, что ее перевели на другой этаж. Но и после объяснений я никак не мог избавиться от накатившего ужаса.

Когда я вошел в палату, Пейдж была в сознании и дышала без трубки. Ее лицо осунулось и посерело. Она долго и внимательно смотрела на меня, а потом наконец слабо улыбнулась.

– Ты постригся. – Мне пришлось напрячься, чтобы разобрать ее слова. Хотя я предполагал, что такое может случиться, но внутри меня что-то оборвалось.

– Да, – соврал я.

– Хорошо, – прошептала она сухими, потрескавшимися губами. – А то я собиралась лететь и стричь тебя насильно.

«Ее старая шутка», – подумал я. Все было бы хорошо, не будь на обоих ее запястьях закреплены фиксаторы. Я присел рядом и спросил, как она себя чувствует. Вместо ответа Пейдж нахмурилась.

– Как ты меня нашел?

Пока я думал, что сказать, она стала беспокойно ерзать в кровати.

– Это он тебя послал? – выпалила Пейдж. – Тебя послал Гэри? – Произнеся имя, она вцепилась в простыню обеими руками. – Я месяцами планировала побег, Колби! Ты не знаешь, насколько он был ужасен. Он даже Томми бил!

И тут она начала рассказывать историю, которую я так хорошо знал, – говоря все громче, все возбужденней. Вскоре ее хриплые выкрики и удары по кровати привлекли внимание медсестры. Перебивая мольбы о помощи моей сестры, она передала мне просьбу психиатра о встрече. Речь шла о враче, который постоянно занимался Пейдж, – я его хорошо знал.

Мы встретились через двадцать минут в отдельной комнате. Он спокойно выслушал мой рассказ: как я не мог дозвониться до Пейдж, свою сумасшедшую гонку домой и состояние, в каком находился дом, когда я приехал. Однако резко вскинул голову, когда я дошел до событий, связанных с тетей. Врач не знал, что наша тетя находится в больнице, но теперь смог сложить все кусочки пазла воедино.

Он попросил меня не посещать Пейдж ни в тот день, ни на следующий. Его просьба и объяснение причин не стали для меня новостью. Мне ничего не оставалось, как пойти проведать тетю. Когда я рассказал ей про Пейдж, на ее глаза навернулись слезы, на лице появилось выражение вины и отчаяния, которые я разделял. Потом она собралась с силами, перестала плакать и строго сказала:

– Ступай домой. Ты выглядишь совсем измученным.

– Я хочу остаться. Мне нужно быть здесь.

В ответ тетя нахмурилась – хотя подчинилась только половина лица.

– Колби, сейчас тебе нужно отдохнуть.

Мы оба знали, что в ближайшее время мне придется особенно тяжело на ферме, что именно сейчас ей и Пейдж нужны забота и мои силы, и я не имею права сломаться.

67

В гостинице я собрал свои вещи и отправился домой. Воспоминания о Флориде поблекли, как сон после пробуждения. На плечи навалилась страшная усталость; в ушах продолжали звучать мольбы Пейдж о помощи. Я съехал с шоссе и наконец-то оказался на проселочной дороге, которая вела к ферме. Посмотрев по сторонам, увидел работавших в поле людей и машины, стоявшие у здания цеха по упаковке яиц, – привычный порядок вещей, ныне для меня безвозвратно нарушенный.

Когда вдали показался дом, я с ужасом отметил, что страшусь туда заходить. И тут, свернув на подъездную дорожку, я увидел миниатюрную фигурку девушки, сидящую на крыльце; рядом стояли небольшой чемодан и сумка. Я не верил собственным глазам, и только когда она помахала мне рукой, понял, что это действительно Морган. Она была одета в джинсы и белую блузку без рукавов, по плечам каскадом струились длинные темные волосы.

Вне себя от удивления, я вылез из машины и подбежал к ней.

– Как ты здесь оказалась?

– После нашего последнего телефонного разговора я стала беспокоиться за тебя. Вернулась домой вчера вечером – от тебя никаких вестей. Вот я и заказала билет на самый ранний рейс, а в аэропорту взяла такси… – Морган нервно переступала с ноги на ногу. – Ты не сердишься?

– Совсем нет, – сказал я и нежно взял ее за руку. – Давно ждешь?

– Нет. От силы час.

– Почему ты меня не предупредила?

– Я оставила сообщение. Ты что, не получил?

Достав телефон, я увидел уведомление о пропущенном сообщении.

– Я не проверял… Прости, что не звонил тебе, просто не мог. – Оправдываясь, я упорно избегал ее взгляда.

Морган провела рукой по волосам, а потом кивнула. Мы оба замолчали. Я понимал, что мои слова больно задели ее, но уже ничего не мог исправить.

– Как ты узнала, что я буду дома?

– Выбор был невелик: либо ты здесь, либо в больнице. Больница была ближе к аэропорту, но я не знаю фамилии вашей тети, поэтому сомневалась, что смогу вас найти. И направилась сразу сюда… Наверное, не нужно было приезжать?

При этих словах она обхватила себя руками, как будто защищаясь.

– Я рад, что ты здесь. – Я притянул Морган к себе и обнял. И тут же все чувства, которые я старательно подавлял, вспыхнули с новой силой. А когда она в ответ прижалась и зашептала слова утешения, у меня вырвался давно сдерживаемый стон, и я разразился слезами. Мы стояли так – тесно прижавшись друг к другу, пока я наконец не успокоился.

– Извини… – начал я, отстраняясь, но Морган не дала мне продолжить.

– Никогда не извиняйся за то, что ты человек. У твоей тети инсульт – это, должно быть, страшно. – Она подняла на меня глаза и спросила: – Ты еще любишь меня, правда?

– Больше всего на свете!

Она приподнялась на носочки и поцеловала меня.

Морган не стала расспрашивать про состояние тети – видимо, решила, что я все сам расскажу, только позже. Вместо этого она показала в сторону полей и спросила:

– Значит, вот какая она – твоя ферма?

– Да. – Я улыбнулся, наблюдая за тем, с каким интересом она изучает окрестности.

– Здесь все не так, как я себе представляла.

– А как ты себе представляла?

– Не знаю. Я, пока тебя ждала, походила тут немножко. Мне кажется, я видела «фургоны переселенцев», о которых ты мне рассказывал.

Я проследил за ее взглядом.

– Верно. А за ними – теплица. В ней мы выращиваем рассаду или помидоры зимой.

– Она такая огромная…

– А будет еще больше! – гордо заявил я. – Нам постоянно приходится ее увеличивать.

– Это все принадлежит вам с тетей?

– Практически да.

Морган кивнула, ненадолго замолчала, а потом спросила:

– Как она?

Я рассказал о своем последнем визите к тете и о ее состоянии.

– Значит, с твоей тетей сейчас уже все хорошо, и ее скоро выпишут, дав рекомендации, что и как делать дальше?

– Да, именно так. Но есть кое-что, о чем я тебе не рассказывал…

Взгляд Морган был прикован к моему лицу.

– Ты имеешь в виду Пейдж?

Я кивнул, размышляя, с чего начать. Наконец взял Морган за руку и повел к сараю. Я понимал, что она озадачена, однако объяснять ничего не стал. Зайдя в сарай, я включил свет: лампы под потолком тихо зажужжали и залили все ослепительно ярким светом.

Часть сарая использовалась для хранения садового инвентаря, а остальное Пейдж переоборудовала в рабочее пространство. На первый взгляд там царил хаос, но он был строго подконтролен моей сестре, которая называла его художественным беспорядком. Большую часть мастерской занимали несколько столов, составленных вместе. Вдоль дальней стены на полках стояли пластиковые контейнеры, наполненные мелкими кусочками цветного стекла; десятки более крупных кусков стекла стояли вертикально, как книги. На стеллажах размещались коробки с подставками для ламп, сделанными мастером из Вирджинии, который изготавливал их по оригинальным эскизам «Тиффани». На большом столе стояли два абажура, оба почти готовые; на другом столе, поменьше, Пейдж работала со стеклом. Был еще стол с ящиками, где лежали инструменты для резки стекла, маркеры, медная лента, клей и припой – все, что могло понадобиться в работе.

Я шел рядом с Морган, наблюдая, как внимательно она изучает все детали и элементы сложного рабочего процесса. Даже не разбираясь в ремесленном искусстве, она могла оценить качество выполненных Пейдж изделий. Морган наклонилась ближе, рассматривая абажуры со всех сторон.

– Пейдж очень талантлива. – Я указал на пластиковые формы, по которым изготавливались абажуры. – Начиная делать лампу, нужно отлить идеальную форму, чтобы при сборке абажур был именно таким, каким его задумал мастер. – Подойдя к соседнему рабочему столу, я постучал по одному из кусков разрезанного стекла. – При скреплении деталей некоторые огрехи допускаются, но Пейдж относится к лампам как к произведениям искусства, за которые люди платят огромные деньги. И она режет стекло снова и снова, пока не получается идеально. То же самое, когда края оформляются медной лентой, а затем – когда все фрагменты спаиваются вместе. Взгляни.

На столе поверх картонной схемы, показывающей дизайн и узор дампы, лежали десятки кусочков разрезанного стекла, некоторые уже были отделаны медной лентой. Морган стала складывать кусочки, будто собирая головоломку, и улыбнулась, когда увидела, что каждый кусочек идеально встает на свое место.

– Вон там, – я указал на маленький стол, – она занимается заказами.

Свободного места на столе практически не было: ноутбук, на котором мигал сигнал о переполненной папке входящих сообщений; стопка блокнотов; подставка для карандашей и ручек; початая бутылка с водой. Рядом стояло несколько картотечных шкафов, заваленных самыми разными книгами, начиная с истории витражей и заканчивая альбомами фотографий ламп «Тиффани».

– Здесь хранятся копии всех оригинальных дизайн-проектов «Тиффани», информация о клиентах, описания уже выполненных и проданных работ. По-моему, я говорил тебе, что Пейдж построила хороший бизнес, но не упомянул, что она – лучшая в области дизайна ламп. Ее работы можно встретить в самых красивых и дорогих домах страны и Европы. В это с трудом верится, если учесть, что большую часть жизни она провела здесь, на ферме, за исключением нескольких лет, когда была замужем. Училась она у местного парня, который занимался оконными витражами и технологии знал самые простые. Так что всему остальному сестра научилась сама. А потом придумала, как находить клиентов, продвигать и рекламировать свои работы. Полагаю, без нее ферма не выжила бы. Большая часть денег, необходимых нам для стартовых преобразований, мы получили от Пейдж.

Морган внимательно изучила мастерскую, а затем повернулась ко мне.

– Зачем ты все это мне показываешь?

– Я рассказывал тебе, какая Пейдж умная, талантливая и добрая. Рассказывал, что она мой лучший друг: мы с ней играем в игры, смотрим фильмы по ночам, и она отлично готовит. Именно она меня вырастила. Я не знаю, кем бы я был без нее. Мне очень важно, чтобы ты все это запомнила.

– Почему? – удивилась Морган.

Я почувствовал огромную усталость, накопившуюся за последние дни, но постарался улыбнуться. Протянул руку и сказал:

– Пойдем со мной.

Мы вышли из мастерской, подошли к дому, и я на мгновение остановился у входной двери.

– Кстати, это она покрасила дверь в красный цвет: так раньше в Америке давали понять, что за этой дверью рады гостям и после долгой дороги странники смогут найти здесь приют и ночлег. Именно таким, по ее мнению, должен быть настоящий дом.

Наконец я собрался с силами и открыл дверь, а затем жестом пригласил Морган войти. Ее взгляд заметался из стороны в сторону. В полной тишине мы прошли на кухню. Воздух был пропитан запахами подгоревшей и испорченной еды и свежей краски. В раковине, на плите и на столе громоздилась посуда. В одной из емкостей лежали куриные ножки – обугленные с одной стороны и сырые с другой; в другой – протухший гамбургер. На конфорке плиты стояла кастрюля с замоченными бобами. На столе – тарелки с объедками, рядом – емкость с прокисшим молоком. В банке с грязной водой плавал мертвый головастик. Все ящики и дверцы шкафов были распахнуты настежь. Стены кухни недавно красили желтой краской, наспех и неаккуратно: на шкафах и столешницах – потеки, пол – весь в брызгах.

Повсюду валялась кухонная утварь, а перед раковиной лежала груда моющих средств, порошков, скребков и тряпок. В банке из-под джема стояли мертвые цветы; на столешнице виднелись капли крови, при виде которых Морган вздрогнула. И посреди всей этой грязи и хлама на столе лежал рисунок дома – выполненный пастельным мелком; он был удивительно хорош и напомнил мне место, где Пейдж жила в Техасе. Пройдя в кладовку, мы осмотрели опустошенные полки и вещи, валяющиеся на полу. Морган не промолвила ни слова, пока мы шли в гостиную, но застыла на пороге при виде поваленного на пол шкафа, наполовину выкрашенной стены, засохших огрызков на ковре. Повсюду были разбросаны DVD, книги, альбомы и прочая мелочь. Телевизор стоял на полу, и когда я взялся за пульт, чтобы проверить, работает ли он, то увидел, что включен канал мультфильмов. На заднем крыльце все вещи, кроме дрели и пилы, были сняты с полок и разложены на полу, как и в кладовке.

В конце концов мы поднялись на второй этаж, переступили через содержимое бельевого шкафа, сваленное в коридоре, и зашли в мою комнату. Там наше внимание привлекла стопка детских вещей, пара маленьких кроссовок, а также книжка из моего детства «Вперед, Дружок!». На тумбочке стояла фигурка Железного человека, которую я никогда раньше не видел. По непонятной причине моя наволочка была замызганной, словно ее таскали по грязи, а проследив за взглядом Морган, я увидел на полу в ванной кучу окровавленных пластырей и следы засохшей крови на туалетном столике.

В комнате Пейдж все было еще страшней: ящики и дверцы шкафов были распахнуты, одежда и личные вещи вывернуты и разбросаны повсюду. На полке одного из шкафов – еще больше подчеркивая царивший вокруг беспорядок – стояла коробка с любимыми туфлями моей сестры от Кристиана Лабутена. Их когда-то давно подарил Пейдж ее муж Гэри.

В ванной Морган вздохнула при виде окровавленной футболки, комком лежавшей на полу, парика и эластичного бандажа на столике.

– Я больше не могу, – хрипло пробормотал я. – Чудовищно.

Я повернулся и быстро пошел по лестнице и вон из дома, где сел в одно из кресел-качалок на крыльце. Морган последовала за мной.

Наклонившись вперед, я крепко сцепил руки.

– Ты сейчас спрашиваешь себя, что здесь случилось? Что мы только что видели? – начал я. – Какое-то безумие, верно? Как только я вернулся, я сразу понял, что это значит. Пейдж была наверху – передозировка снотворным. Едва выжила. Сегодня утром я впервые смог с ней поговорить.

Морган побледнела.

– Несчастный случай?

– Нет. И не первая ее попытка самоубийства, – с трудом выдавил из себя я, чувствуя тяжесть каждого сказанного слова.

Морган сжала мои руки.

– Мне очень жаль, Колби. Даже не представляю, каково тебе сейчас.

На долгие несколько минут я закрыл глаза.

– Сейчас у меня полно вопросов без ответов. Например, когда я нашел Пейдж, ее рука была обожжена; что произошло? Я не знаю, почему в таком состоянии дом. Я не знаю, почему она не позвонила мне, когда у тети случился инсульт. Когда мне удастся поговорить с ней – нормально поговорить, – многое прояснится. Но пока придется ждать. Знаешь, что она мне сказала, когда увидела сегодня утром?

– Конечно нет.

– Что она рада, что я постригся. Мол, если бы я не постригся, она прилетела бы и обкорнала меня насильно. А потом она захотела узнать, как я смог ее найти.

Морган посмотрела на меня с недоумением.

– Пейдж думает, что я учусь в старших классах, – уточнил я.

– Не понимаю, – сказала Морган, нахмурившись.

Я сглотнул.

– У моей сестры биполярное расстройство. Ты знаешь, что это такое?

– Ты упомянул, когда рассказывал про свою маму – что у нее было такое расстройство, но для меня это темный лес.

Я сжал кулаки.

– Биполярное расстройство – это заболевание, при котором чередуются периоды мании и депрессии. В маниакальной фазе Пейдж почти не ест, не спит и работает на износ. Затем, когда мания проходит, наступает депрессия. Тогда Пейдж много плачет, ей в голову лезут мрачные мысли. Порой она склонна к суициду.

– И это сейчас произошло?

– Наверное, – ответил я. – У нас ситуация еще сложнее, потому что у Пейдж биполярное расстройство первого типа, то есть тяжелая форма заболевания. Время от времени у нее случаются психотические срывы, сопровождающиеся бредом и галлюцинациями. Вот почему она думает, что я еще учусь в школе. Именно поэтому ее врач сегодня попросил не навещать ее, пока состояние не стабилизируется.

– Ты ведь ее брат!

– Она сейчас в изоляторе, Морган. Если нынешнее ее состояние аналогично предыдущим, то она воображает, что недавно приехала в этот город, сбежав от мужа. В последний раз она была уверена, что ее сына Томми похитили. – На меня навалились отчаяние и усталость. – И она называет себя Беверли.

– Беверли?

Что я мог сказать? Что ненавижу генетику? Что корю себя за то, что отсутствовал на ферме, когда моя сестра больше всего во мне нуждалась?

– Беверли – ее первое имя. Она отказалась от него после смерти матери и стала Пейдж – по своему второму имени. Так ее все и зовут. Она становится Беверли только в такие моменты, как сейчас.

– Неужели нет никаких лекарств?

– Она принимает лекарства. Или, во всяком случае, должна принимать. Я не знаю, что случилось: перестало ли лекарство действовать, или она забыла его принять, когда случился инсульт у тети…

В этот момент я принял решение быть до конца откровенным.

– Морган, ты напугана: я знаю, насколько пугающе звучат слова – психотический срыв. Но, пожалуйста, поверь, в такие периоды, как сейчас, Пейдж не представляет опасности ни для кого, кроме себя. Скорее всего, ты ничего не знаешь ни о биполярном психозе, ни о бреде и галлюцинациях?

Когда девушка покачала головой, я продолжил:

– Бред – это ошибочная, но непоколебимая система убеждений. Например, в последний раз Пейдж искренне верила, что убегает от своего мужа Гэри: тот якобы хотел отнять у нее Томми и в конце концов своего добился. Галлюцинации – это совсем другое, они бывают как зрительными, так и слуховыми. Другими словами, она верила, что Томми с ней. Она видела и разговаривала с ним – точно так, как мы с тобой сейчас. Для нее это абсолютно реально.

Я видел, насколько Морган тяжело воспринимает услышанное.

– Это похоже на шизофрению.

– Это разные заболевания, которые иногда сопровождаются одинаковыми симптомами. Бред и галлюцинации у людей с биполярным расстройством не так часто встречаются, но они могут быть спровоцированы острым стрессом, недостатком сна, отсутствием лекарств, иногда наркотиками. По мере того как мания начинает ослабевать, Пейдж становится все труднее поддерживать бредовые идеи, а затем наступает депрессивная фаза. Все это слишком сложно для ее сознания, что и приводит иногда к попыткам самоубийства. Ну, хотя я мог бы много еще чего рассказать, общее представление ты теперь имеешь.

Морган требовалось время, что осмыслить услышанное.

– Ты не говорил мне, что у нее есть сын.

– Томми, – кивнул я.

– Где он сейчас? Под опекой Гэри?

Я ждал этого вопроса.

– Гэри и Томми погибли шесть лет назад в автокатастрофе.

Морган вскрикнула.

– Томми тогда был совсем маленьким… Один из тех нелепых случаев, когда виновник проехал на красный свет. Парень за рулем не был пьян, он просто отвлекся на телефон. Вскоре после их похорон у Пейдж случился первый срыв. Мы нашли ее в Арканзасе, откуда нам позвонил шериф. Ее арестовали за бродяжничество. При ней не было никаких документов, кроме письма от моей тети с обратным адресом – по нему нас и нашли. Шериф сказал, что сестре требуется медицинская помощь, и мы с тетей поехали за ней. Психиатр – тот самый, с которым я встречался сегодня утром, – поставил ей тогда диагноз и назначил нужные лекарства. Через некоторое время состояние улучшилось, она согласилась вернуться на ферму, а я оборудовал для нее мастерскую в сарае.

– Каковы истоки ее бреда?

– Насколько я могу судить, она вплетает кусочки прошлого в свои галлюцинации. В той истории, которую Пейдж в данный момент создает, всегда есть доля правды, а остальное она достраивает. Например, я знаю точно, что у них с Гэри были серьезные проблемы в браке, и они разошлись. Думаю, что одной из причин развода стала начальная фаза болезни сестры, поскольку в то время она не лечилась. Гэри на время получил опеку над сыном, которую хотел сделать постоянной. Достоверно известно, что он работал в Министерстве внутренней безопасности. Что касается деталей ее нынешних бредовых выдумок… Что-то перекликается с галлюцинациями из ее последнего эпизода, что-то – нет. Например, сегодня утром она заявила, что Гэри ходил в ту же начальную школу Джона Смолла, в которую в детстве ходили мы с ней, что никак не вяжется с правдой…

– Ты говоришь, что у Пейдж уже были попытки покончить с собой?

На меня обрушилась новая волна отчаяния.

– Когда мы возвращались из Арканзаса, она попыталась выпрыгнуть из машины. На автостраде. Нам пришлось связать ее, чтобы избежать несчастья. Вторая попытка произошла спустя несколько лет; ее лекарства перестали действовать, и она начала заниматься самолечением с помощью травки. Мы ничего не знали, пока однажды утром не выяснилось, что она сбежала посреди ночи – села на автобус и проехала автостопом полстраны. К счастью, тогда у нее был телефон, и я смог отследить ее с помощью приложения «Найти друзей». Она сидела в закусочной рядом с автовокзалом: из кипятка и кетчупа готовила томатный суп. Пейдж находилась в маниакальной фазе и не узнала меня, но когда я предложил подвезти ее, она согласилась. По какой-то причине она решила, что я зарабатываю на жизнь продажей ковров. По дороге домой в грузовике Пейдж большую часть времени спала или плакала, а когда мы остановились на ночлег в гостинице, попыталась выпрыгнуть с балкона. Я успел схватить ее, когда она уже перелезла через перила. Если бы не успел или меня бы не было рядом в ту ночь, я не знаю…

Мой рассказ привел Морган в замешательство.

– Хорошо, что у нее было включено приложение и ты смог ее найти, – наконец проговорила она.

– Я слежу за тем, чтобы оно было включено, и сейчас, по дороге домой, я постоянно смотрел, где Пейдж. Впрочем, не сильно-то это помогло.

– Она поправится?

– Физически – да, как только стабилизируется состояние. Но чувствовать себя она будет ужасно, потому что будет помнить почти все, что делала и о чем думала, причем многого и сама себе не сумеет объяснить. Обычно Пейдж испытывает чувство стыда и вины, и ей потребуется время, чтобы простить себя. Если честно, я очень хорошо ее понимаю, – признался я. – Ведь тот хаос, который мы с тобой видели в доме, – лишь слабое отражение кошмарной мешанины, царящей в ее сознании. – Мой голос сорвался. – Ты не представляешь, как тяжело мне это признать.

Морган сочувственно покачала головой.

– Она больна и сделать ничего нельзя…

– Мало кто способен понять все это.

– Так вот почему ты не рассказывал мне о сестре? Потому что боялся, что я не пойму?

– Я не хотел, чтобы ты думала о ней как о сумасшедшей. Скажи я, что у нее биполярное расстройство, или она склонна к психозам, или способна на самоубийство, и от этих ярлыков уже не избавиться, потому что ты ее никогда не видела. Как бы я хотел, чтобы ты узнала настоящую Пейдж: невероятно остроумную и щедрую, с кем так здорово общаться!

Морган смотрела вдаль – видимо, обдумывая услышанное, и долгое время мы оба молчали.

– Как же тяжело Пейдж пришлось в жизни, – раздался наконец ее тихий голос.

– Именно, – согласился я. – Жизнь была к ней несправедлива.

– Тебе тоже тяжело, – заметила Морган, обернувшись ко мне.

– Не всегда.

Она легонько сжала мое плечо.

– Ты хороший брат.

– Она отличная сестра.

Морган, казалось, пришла к какому-то решению.

– По-моему, я знаю, что мы должны сделать. Если ты, конечно, не против.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Я хочу помочь тебе прибраться в доме. Ты не должен делать это один. А потом я приготовлю тебе ужин.

– Мне кажется, в доме не осталось продуктов.

– Съездим вместе в магазин, – ответила она с энтузиазмом. – Я не очень хорошо готовлю, но моя бабушка научила меня одному блюду, которое всегда получается.

– Здесь ты не найдешь каких-то специальных ингредиентов, – предупредил я.

– Главное, найти рисовую лапшу и соевый соус, а остальное – на усмотрение повара, – пожала плечами Морган. – Если ты попробуешь жареную лапшу по рецепту моей бабушки – твоя душа быстро обретет утешение и покой. Поверь мне.

– Хорошо, – согласился я, заставив себя улыбнуться, хотя на душе было тоскливо.

Переступив порог дома, я невольно застыл, ошеломленный и растерянный. И тут Морган взяла инициативу в свои руки и решительно направилась прямо на кухню. Опустившись на колени перед раковиной, она спросила:

– Все это обычно хранится внизу, верно? Есть какие-то особенные пожелания? Типа средство для мытья посуды всегда стоит слева?..

Я покачал головой, и она начала раскладывать все по местам. Ее энергия меня оживила, и я стал собирать мусор: замоченную фасоль, подгоревшую курицу, испорченное мясо, прокисшее молоко, банки с головастиком и засохшими цветами. Дотащив пакет до мусорного бака, я открыл крышку и увидел всю еду, которую туда выбросила Пейдж. Я просто положил пакет сверху в бак, вновь задаваясь вопросом, чем руководствовалась моя сестра. К тому времени, когда я вернулся, куча на полу была разобрана, а Морган собирала разбросанные приборы и кухонную утварь.

– Я не нашла посудомоечную машину.

– Это потому, что ее нет.

– В таком случае, что ты предпочитаешь: мыть или вытирать?

– Могу и то и другое.

– Ну, тогда я буду мыть.

И мы принялись за дело. Морган ловко и умело мыла посуду, чистила кастрюли и сковородки.

– Растительное масло здесь есть?

– Было, – ответил я. – Пейдж его выбросила.

Морган передала мне чугунную сковороду, чтобы я ее вытер, а сама намылила тряпку и стала оттирать стол и плиту. К моему удивлению, духовка оказалась идеально чистой. Тут я заметил в углу свой старый рюкзак: открыв его, обнаружил полдюжины сэндвичей с арахисовым маслом и желе, а также пару яблок. Выбросив содержимое в мусор, я бросил рюкзак в кучу белья, которую отнес на заднее крыльцо и заложил в стиральную машину. Вид пустых полок с этой стороны дома вызвал новые вопросы.

Мы с Морган быстро навели порядок в кладовой, затем двинулись дальше. В гостиной первым делом поставили на место стойку для телевизора, после чего я заново подключил всю технику. Морган тем временем собрала всякий хлам на полу и стала раскладывать альбомы, книги и DVD.

Дико смотрелась наполовину покрашенная стена; впрочем, мы решили, что из-за этого переживать не стоит.

– Морган, если ты хочешь спросить, зачем Пейдж и тут, и в кухне все перекрасила, то я понятия не имею. Месяц назад она сама выбрала яркий оранжевый цвет для стен в кухне.

– Наверняка у нее была причина, – произнесла Морган, и я был благодарен ей за понимание.

Наверху мы аккуратно сложили и убрали в бельевой шкаф все вещи, навели порядок в ванной, а я собрал детскую одежду в кучу и оставил на верху лестницы. Перед началом уборки в комнате Пейдж я засомневался, стоит ли вторгаться в личное пространство сестры, но Морган спокойно взялась за дело, давая указания и мне:

– Я буду складывать, а ты размещай на полках. Все, что на плечиках, развешивай, хорошо?

В ванной я поднял с пола парик, пытаясь представить, зачем Пейдж понадобилось его надевать.

– Пару лет назад она нарядилась на Хэллоуин как подросток-хулиган, – размышлял я вслух, вертя парик в руках.

– Не поверишь, я в прошлом году тоже нарядилась в хулиганку! – воскликнула Морган. Сама она при этом чистила раковину и туалетный столик. – Великие умы мыслят одинаково.

Должен сказать, что Морган мне очень помогла. В одиночку я бы стал рассматривать каждый предмет, пытаясь понять его место в болезненных иллюзиях сестры. А Морган задала процессу спокойный и деловитый тон; я постепенно пришел в себя и даже заразился уверенностью, что все потихоньку вернется на круги своя.

Когда мы наконец закончили, Морган спросила, есть ли поблизости какой-нибудь супермаркет.

– Недалеко есть «Пигли-Вигли». Но, может, ты хочешь сходить куда-нибудь поужинать, чтобы отдохнуть после такого дня?

– Ты для меня уже готовил, теперь моя очередь, – ответила Морган.

Чудесным образом в отделе азиатских продуктов «Пигли-Вигли» нашлась упаковка рисовой лапши и маленькая бутылочка соевого соуса. Добавив в тележку чеснок, замороженные креветки, куриные грудки, капусту, овощи и десяток яиц, Морган отправилась в отдел напитков и с победным видом поставила туда же упаковку пива.

Вернувшись в дом, она помыла и нарезала овощи, поставила разогреваться воду. Вытащив большую сковороду, подошла ко мне.

– Оставь, пожалуйста, меня на кухне одну. А сам пока посиди на крылечке, расслабься, – велела она мне тоном, не терпящим возражений.

Взяв банку пива и гитару, я устроился на одном из кресел-качалок. Не знаю, долго ли я там просидел – перебирая аккорды и думая про все, что успело случиться за последние несколько дней. Постепенно я почувствовал, что у меня в душе рождается новая мелодия, мелодия простой и грустной баллады.

– Красиво, – раздался сзади голос Морган.

Я повернулся и увидел, что она стоит в дверях.

– Что-то новое?

Я кивнул.

– Пока не знаю, что из этого получится. Поможешь мне со словами? У тебя отлично выходят всякие цепляющие и запоминающиеся фразы.

Морган просияла.

– Давай после ужина. Все будет готово через пятнадцать минут, – бросила она через плечо, возвращаясь на кухню.

От запахов, просочившихся через дверь, у меня слюнки потекли, а потрескивание чеснока и лука на сковородке заставило отложить гитару и вернуться в дом. Морган обжаривала креветки, курицу и овощи, добавив к ним божественную смесь из соевого соуса, черного перца и специй, не переставая при этом следить за тем, как варится рисовая лапша.

– Можешь накрывать на стол, – велела она, рассеянно поправив выбившуюся прядь волос.

Едва я успел разложить приборы и тарелки, как Морган поставила на стол огромное блюдо с жареной лапшой, украшенной дольками лайма и вареными яйцами.

– Вот это да! Я посрамлен со своим куриным ужином.

– Не глупи, – весело сказала Морган, усаживаясь напротив меня. – Это самое простое блюдо в мире, но реально вкусное. – Она подняла бутылку пива. – За семью.

Мы чокнулись, сделали по глотку и набросились на еду. Желая отвлечь меня от мыслей о тете и Пейдж, Морган принялась рассказывать семейные байки о поездках в Манилу и о том, как бабушка пыталась научить ее готовить.

– Я была не очень прилежной ученицей, однажды даже устроила небольшой пожар, пытаясь овладеть воком, но кое-что все же усвоила, – заметила она, смеясь. Отправила в рот креветку и запила ее пивом. – Пришлось бабушке от меня отступиться. И тогда она сказала отцу, что хорошо, что я умная, а то меня никто не возьмет замуж.

Я перегнулся через стол и поцеловал Морган.

– Обожаю твою стряпню. И вообще все, что ты делаешь.

Потом она рассказала о последнем дне с друзьями в «Дон Сезаре». Оказалось, мой внезапный отъезд серьезно омрачил конец их отдыха, но хуже всего было появление молодых ребят, которые оккупировали шезлонги рядом и все время приставали и заигрывали.

– Они так нам надоели! А ведь хотелось спокойно полежать напоследок, нежась на солнце.

– Никуда не пошли?

– Погуляли немного, но вернулись в гостиницу достаточно рано, так как все чувствовали себя уставшими – неделя выдалась насыщенная.

– Было здорово, правда?

– За девчонок не скажу, но я побывала в стране грез.

Я улыбнулся.

– Как родители отнеслись к твоему внезапному и срочному отъезду?

– А я сказала им в последний момент – после того, как забронировала билет. И хотя они были не в восторге, остановить меня не пытались. Правда, мама, конечно, провела еще одну душеспасительную беседу: мол, зачем ехать в Нэшвилл, когда можно спокойно преподавать музыку в Чикаго.

Потом мы стали вместе мыть посуду – в уже отработанном ритме и порядке. Когда я поставил на место последнюю тарелку, Морган кивнула в сторону крыльца.

– Давай посидим немного на улице, продолжим работу над новой песней.

Мы устроились в качалках и некоторое время просто наслаждались чудесным весенним вечером. Звезды сверкали на небе, словно рассыпавшиеся осколки хрусталя. Со стороны небольшого ручья за сараем доносился дружный хор лягушек и сверчков. Окрестности замерли в серебристом сиянии лунного света.

– Здесь поразительно красиво, – восхитилась Морган. – Хотела сказать, что тихо, но это не так. Просто звуки совсем другие, чем дома. Или во Флориде.

– Вот они, прелести захолустья!

– Разве это захолустье? Представь, в Гринвилле я смогла поймать «Убер», причем совершенно нормальную машину! – Морган откинулась на спинку кресла. – Когда я слушала, как ты работаешь над песней, мои мысли постоянно возвращались к той неделе, что мы провели вместе. Сейчас ты жутко беспокоишься из-за сестры и тети, но баллада должна быть основана на воспоминаниях о счастье. Печаль будет звучать острее, если подвести к ней не сразу. Мне кажется, что первые строчки песни могут звучать как-то так… – Она сделала глубокий вдох, а затем пропела: «Есть место на земле – мир грез, страна мечты, где были мы вдвоем, лишь я и ты…»

Я сразу же понял, что она права.

– Еще рекомендации?

– Это твоя песня, не моя. Но раз уж ты спрашиваешь… По-моему, вступление должно быть более сложным, в исполнении многих инструментов. Целого оркестра. Большой романтический звук.

Я потянулся за гитарой.

– То есть ты думаешь, что эта песня должна быть о нас?

– Почему бы и нет? – Морган печально улыбнулась. – И нам стоит поторопиться, ведь завтра я уезжаю.

– Так скоро?

– Надо провести немного времени с семьей до моего отъезда в Нэшвилл на следующей неделе. Там меня ждет масса дел: обставить квартиру, открыть счет в банке, подключить коммунальные услуги и многое другое. Да и тебе много чего предстоит сделать, а я буду тебя только отвлекать.

Морган была совершенно права, и все же на меня накатила отчаянная тоска; пришлось заставить себя переключиться. Я взял в руки гитару и начал наигрывать первые аккорды песни. И тут, как вспышка, – пришло вдохновение. Мы встретились глазами с Морган. Я начал мелодию сначала, она в унисон со мной пропела первую строку. Следующая родилась почти мгновенно. Повторив несколько раз зачин песни, мы оба ощутили, что она словно расправляет крылья.

Как и во Флориде, работа шла легко и слаженно. Пока я что-то менял в мелодии, Морган накидывала текст: у нее получалась песня-баллада о надежде, любви и неизбежной потере. Именно она придумала на удивление правильный припев:

Мы там научились вместе жить и мечтать,

Во сне улыбаться, всей грудью дышать.

Когда-нибудь снова вернемся туда,

Не на день, неделю, а навсегда.

Мы закончили, когда луна завершила свое путешествие по ночному небу, а в полях наступила предрассветная тишина. Я убрал гитару и повел Морган наверх, в спальню. Когда мы занимались любовью, казалось, что любое наше движение поставлено небесным режиссером. Морган предугадывала каждый мой вздох, ее голос сливался с моим в тишине комнаты. А потом мы лежали молча – мы не нуждались в словах. Я чувствовал, как дыхание прижавшейся ко мне девушки постепенно замедляется, и наконец она заснула.

Но ко мне сон не шел. Я осторожно встал с кровати, оделся и спустился на кухню, где сел за стол и предался размышлениям обо всем случившимся за последние десять дней. Когда мои мысли обращались к Морган, все в жизни становилось простым и правильным; когда я думал о Пейдж, все мои мечты и планы разбивались вдребезги. Так – то обретая покой и надежду, то погружаясь в тоску и смятение – я просидел до рассвета. Когда неяркий свет стал просачиваться сквозь оконные стекла, я нашел бумагу и ручку и записал текст песни, над которой мы работали накануне. Босиком сходил к машине, где еще лежали мои сумки, достал оттуда спортивные туфли и отправился в продуктовый магазин. Купил все для завтрака, прихватив в последний момент упаковку зеленого чая. Я потягивал кофе на кухне, когда наконец спустилась Морган. Увидев меня за столом, она картинно прикрыла рот рукой.

– Не могу тебя поцеловать, так как еще не почистила зубы.

– Я тоже не чистил.

– Тогда ты тоже не можешь.

Я улыбнулся.

– Кофе или чай?

– Если есть, то чай.

Я добавил воды в чайник; когда он засвистел, я налил горячую воду в чашку и опустил туда пакетик.

– Ты рано встал, как будто ты фермер.

– Не мог уснуть.

Она потянулась и взяла меня за руку.

– Мне жаль, что тебе выпали такие испытания.

– Мне тоже.

– Твою тетю сегодня выписывают?

– Скорее всего, завтра или послезавтра.

– А как Пейдж?

– Может пройти несколько дней, пока ее состояние стабилизируется. Во сколько ты сегодня уезжаешь?

– Мне нужно быть в аэропорту к часу.

С учетом времени на дорогу у нас осталось всего несколько часов вместе, и больше всего на свете я не хотел их испортить.

– Давай завтракать. Могу приготовить яичницу и тосты.

– Пока только чай. Я не проголодалась. Но знаешь, что я хотела бы сделать после того, как приму душ и почищу зубы?

– Поцеловать меня?

– Конечно, – сказала она с улыбкой. – А еще очень хотелось бы увидеть твою ферму, чтобы я могла сопоставить реальные картинки с твоими рассказами.

– Отличная идея.

– И, может быть, сфотографировать тебя на тракторе. Или снять видео, как ты им управляешь, чтобы я могла отправить своим друзьям.

Я расхохотался.

– Как скажешь.

68

Приняв душ, я стал ждать на крыльце. Мне было хорошо видно все, что происходило вокруг: припаркованный возле офиса грузовик Тоби; дождевальные машины, работающие в полях; небольшая группа рабочих на табачном поле, другие – у цеха переработки – аккуратно заносили корзины с яйцами для проверки и упаковки. Привычные мирные занятия, которые напомнили мне об огромном количестве дел, которые меня дожидаются. Придется сильно постараться, тем более что тетя не сможет мне пока никак помочь. Но всему свой черед.

Я прошел в сарай и стал просматривать бумаги на рабочем столе Пейдж в поисках бланка заказа, над которым она работала. Нужно было связаться с заказчиком и объяснить, что возникла чрезвычайная ситуация, из-за которой работа не может быть выполнена в срок. К сожалению, ничего не нашел.

Морган на кухне грела воду для чая, и, увидев ее за этим занятием, я почувствовал себя абсолютно счастливым. Нахлынули воспоминания о прошлой ночи; я подошел и нежно обнял ее, приподняв прядь волос, поцеловал в шею.

Допив чай, мы отправились на экскурсию. И начали с посещения «фургонов переселенцев», где нас встретило громкое квохтанье кур, а затем прошли в цех переработки яиц. Я показал Морган теплицу, затем помещения, где готовили к отправке помидоры, и склад, где сушились табачные листья. Мы заглянули в главный офис, который я называю центральным терминалом бумажной работы; прогулялись по полям. Морган таки сняла видео, как я управляю трактором. По дороге мы встретили многих людей, которые приветливо здоровались или махали нам руками, и все бросали в наши стороны любопытные взгляды. Никто и никогда не видел меня на ферме ни с одной женщиной, кроме тети и сестры. Мишель не интересовалась моими повседневными делами.

Рано пообедали в ресторанчике недалеко от набережной. Хотя еда была восхитительной, мы почти к ней не притронулись: я ничего не мог проглотить от волнения, Морган тоже лишь рассеянно поковырялась в салате. Затем, взявшись за руки, мы прошлись по набережной, откуда открывался великолепный вид на реку Памлико, сверкающую под безоблачным небом. Посреди водной глади медленно плыл парусник, олицетворяя собой тишину и покой.

Морган остановилась, повернулась ко мне и спросила:

– Скажи, ты подумал над моим предложением поехать вместе в Нэшвилл? Понимаю, тебе понадобится время, чтобы все уладить. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

При ярком солнечном свете я разглядел точечки орехового цвета у нее в глазах, которых я раньше не замечал.

– Я не могу уехать, когда тетя и сестра так во мне нуждаются. Здесь все рухнуло всего за три недели моего отсутствия.

Говоря это, я чувствовал себя вконец подавленным.

– Да, так я и думала, – промолвила Морган, и на ее глазах заблестели слезы. – Но ты ведь будешь изредка приезжать ко мне, правда? Когда я устроюсь?

Сожаление и отчаяние навалились одновременно. Больше всего на свете я хотел бы сейчас обсуждать с Морган планы нашей будущей жизни! Вместо этого я выдавил:

– Вряд ли так будет правильно.

– Но почему? Ведь ты же любишь меня?

– Конечно, люблю.

– У нас будет любовь на расстоянии. В наше время это не проблема. Мы можем общаться по «Фейстайм», ездить друг к другу, звонить, посылать сообщения.

Она повернула меня к себе, заставив посмотреть ей прямо в глаза. В ответ я нежно убрал прядку волос ей за ухо.

– Ты права. Все это мы можем делать. Но стоит ли?

– О чем ты говоришь?! – воскликнула Морган.

Я знал, что слова, которые я собираюсь сказать, больно ее ранят. И все же я был обязан это сделать.

– Я много думал в последнее время. Но сколько бы я ни пытался представить наше будущее, мои мысли снова и снова возвращались в одну точку – с этого момента мы будем жить в двух совершенно разных мирах.

– И что?

– Наши миры никогда не пересекутся, Морган, мы всегда будем жить на расстоянии. Ты поедешь в Нэшвилл, а я не могу оставить тетю и Пейдж. Да что говорить, я не смогу бросить ферму.

– У тебя талант певца и сочинителя песен! Люди в восторге от твоего творчества, на твоих концертах во Флориде… – Голос Морган задрожал и сорвался от волнения.

– Даже если так, сейчас не это главное. Мне нужно заботиться о моей семье. Мы с тобой разные, и со временем будем ощущать это все больше. Сможем ли мы примириться с тем, что живем раздельно и редко видимся? Сколько времени продлятся такие отношения? Год? Отношения на расстоянии возможны, если это ненадолго, а в нашем случае со временем ничего не изменится. Я застрял здесь, застрял навсегда, а у тебя вся жизнь впереди. Целый мир открыт перед тобой. И, самое главное, разве о таких отношениях ты мечтаешь – когда мы практически не будем вместе? Тебе всего двадцать один год.

– Значит, ты меня бросаешь? Ты хочешь все закончить? – В глазах Морган застыли слезы.

– Все должно было быть по-другому, – сказал я, стараясь казаться спокойным, когда душа выла от тоски. – Твоя жизнь изменится, моя – нет. И это неизбежно приведет к разрыву. Но знай: я больше жизни люблю тебя и никогда не забуду ту неделю, которую мы провели вместе.

Впервые с момента нашего знакомства Морган выглядела растерянной.

– Как же ты не прав! Почему ты не хочешь хотя бы попробовать? – воскликнула она сердито.

Причем я знал, что она понимает меня, как никто другой. Морган скрестила руки и уставилась на воду. В этот момент я достал из кармана лист бумаги, на котором записал текст.

– Я не имею права просить тебя ни о чем, но, пожалуйста, возьми нашу песню и сделай ее популярной.

Морган стала читать, с трудом сдерживая слезы:

Есть место на земле – мир грез, страна мечты,

Где были мы вдвоем, лишь я и ты.

В этой чудо-стране, вдали от невзгод,

Звездами вспыхнул любви небосвод.

Мы там научились вместе жить и мечтать,

Во сне улыбаться, всей грудью дышать.

Когда-нибудь снова вернемся туда,

Не на день, неделю, а навсегда.

Я в мыслях все время в страну грез улетаю

И лишь об одном тебя умоляю:

О том, как живешь, одному мне пропой

И музыкой сердца ты душу открой.

Когда-нибудь снова вернемся туда,

Не на день, неделю, а навсегда…

Она замолчала на полуслове, сунула листок в сумочку, и долгое время мы просто стояли с ней рядом – два потерянных человека посреди маленького городка. Я обнял Морган, наблюдая, как над волнами парит скопа. И полет этой красивой и сильной птицы в моем сознании слился с образом Морган – начинающей новую прекрасную жизнь.

А потом мы поехали в аэропорт Гринвилла. Перед небольшим терминалом царила суета: подъезжали и уезжали машины, спешили пассажиры. Я припарковался, взял ее чемоданчик, и мы проследовали в аэропорт.

Когда мы прощались, я привлек к себе Морган и зарылся лицом в ее волосы. Внутри что-то оборвалось. В голове стучал все тот же вопрос: «Правильно ли я поступаю?»

Ответ был однозначным: «Правильно».

Неважно, какие планы мы строили и как сильно хотели быть вместе, рано или поздно Морган все равно уйдет от меня. Впереди ее ждет блестящая музыкальная карьера, и она найдет кого-то с более созвучной жизнью. А что могу предложить ей я?

И все же я понимал, что причинил ей страшную боль. Когда она в отчаянии прижималась ко мне, я знал наверняка, что никогда не смогу полюбить другую женщину так, как любил ее. Однако просто любить – недостаточно.

Морган наконец отстранилась и подняла на меня глаза.

– Ненавижу тебя. Но все равно тебе позвоню. – Ее голос звенел от скрытых слез.

– Хорошо, – смог выдавить я в ответ.

Морган поправила сумочку, через силу улыбнулась и пошла на посадку. Какое-то время я смотрел ей вслед, а затем повернулся и направился к своему грузовичку.

Что я чувствовал? Боль. Страшную боль.

Сев за руль, я вспомнил слова Пейдж: любовь и боль – две стороны одной медали. И наконец понял, что она имела в виду.

По дороге я пытался переключиться на мысли о Пейдж и тете, на предстоящие планы и дела. Но тяжелым грузом на сердце давила тоска: два близких и любимых человека отныне и навсегда стали для меня тюремщиками.

Эпилог. Колби

Февраль

Как мы с Морган ни старались поддерживать контакт, постепенно мы созванивались и списывались все реже. Первые несколько недель после отъезда Морган были для меня очень тяжелыми: приходилось и на ферме работать, и устраивать жизнь Пейдж и тети Энжи. Но потихоньку – к концу осени – у нас все как-то наладилось. В это время карьера Морган раскручивалась с космической скоростью. Ее жизнь стремительно менялась, задавая свой стиль и ритм; доходило до того, что на мои звонки и сообщения Морган иногда не отвечала по два-три дня. Меня все это не удивляло – я предвидел, что отношения на расстоянии неизбежно закончатся. Но было грустно. Когда мы наконец связывались, она часто оказывалась в аэропортах, между встречами или во время перерывов на записи. Я с интересом и гордостью слушал рассказы Морган о последних событиях ее стремительного профессионального взлета.

Даже в самых смелых мечтах она не могла себе представить, как все будет развиваться. Приехав в Нэшвилл, Морган в профессиональных студиях долго готовила демозаписи, после чего отправилась на встречи с продюсерами, о которых мне рассказывала. Все они проявили достаточно серьезный интерес к ней, а один сразу поддержал ее идею выложить в сети видео выступления Морган на моем концерте. К этому времени ее подруги как раз смонтировали ролик, удачно сочетая кадры записи песни в студии со сценами из ресторана «Бобби Ти» и фрагментами танцевальных номеров с Морган в «Тиктоке». Интерес к песне был подогрет хвалебными отзывами нескольких звезд и популярных блогеров и потому взлетел до небес. Ролик быстро собрал десятки миллионов просмотров. Вслед за этим Морган выпустила видео с нашей балладой «Страна грез», которая взорвала интернет. Свой интерес проявили самые известные в музыкальной индустрии продюсеры и звукозаписывающие компании. Морган стали называть новой Тейлор Свифт, сравнивать с такими мегазвездами, как Оливия Родриго, Билли Айлиш и Ариана Гранде.

Продюсер, с которым она в итоге подписала контракт, был, по всеобщему признанию, гением маркетинга и сумел развить первоначальный успех: он представил Морган так, что она стала казаться уже состоявшейся звездой. Ее песни звучали по радио, в рамках запущенной рекламной кампании она ездила из города в город, выступая на ток-шоу в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Ее фотографии красовались в журналах, а в ноябре на шоу «Субботним вечером в прямом эфире»[15] Морган представили как музыкальный феномен, о котором знает весь мир. Каким-то образом при такой занятости ей удалось найти время, чтобы начать запись альбома, куда вошли как ее собственные песни, так и созданные в сотрудничестве с самыми популярными звездами хип-хопа, поп-музыки и ритм-энд-блюза.

Как рассказала мне Морган, изначально планировалось, что она отправится в турне и будет петь на разогреве у тех или иных звезд, но после выступления на шоу «Субботним вечером в прямом эфире» одна из песен с ее дебютного альбома заняла первое место в чартах. Теперь уже обсуждался вопрос о том, кто из исполнителей и групп будет достоин принять участие в сольном турне Морган по тридцати городам Северной Америки следующей осенью. Она поймала волну, поэтому неудивительно, что мы стали реже общаться. И всякий раз, когда тоска по ней становилась нестерпимой, я вспоминал свои слова, сказанные в нашу последнюю встречу.

Что касается наших новостей. Я нанял помощницу, которая не только помогала тете Энжи по дому, но и возила ее на физиотерапевтические процедуры. Паралич левой стороны медленно сходил, но только к Хэллоуину тетя почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отказаться от услуг помощницы. Она все еще хромала, движения левой руки оставались скованными, а улыбка – немного несимметричной, но тетя вернулась к работе в офисе на полный день и даже передвигалась по ферме на машине. Центром ее жизни было наше хозяйство, а уже потом шли мы с Пейдж.

Теперь про Пейдж…

Потребовалось шесть дней, чтобы ее состояние полностью стабилизировалось, после чего я смог по кусочкам восстановить картину случившегося. Когда тетю госпитализировали, сестра сразу же поехала в больницу, в спешке забыв дома свои лекарства и телефон. Она собиралась вернуться за лекарствами домой, однако состояние тети было слишком тяжелым, оставлять ее в больнице одну не хотелось. Через несколько дней мыслительный процесс Пейдж дал сбой; внезапная отмена лекарств исказила реальность. Например, она четко помнила, что говорила со мной по телефону – и не один, а два или три раза: рассказывала о состоянии тети. И только когда я показал ей журнал звонков, она примирилась с тем, что все это ей привиделось. После этого ее воспоминания становятся отрывочными и нечеткими: к примеру, она помнила, как выходила из больницы, но не помнила, что курила травку, хотя анализ крови показал высокий уровень ТГК[16].

После того как Пейдж выписали из больницы, она долгое время не хотела ничего обсуждать. Как я и предполагал, она испытывала стыд и чувство вины. Только спустя месяц я смог узнать всю историю. Оказалось, что в новые иллюзии она включила некоторые элементы из своих предыдущих психотических эпизодов: поездки на автобусе, путешествие автостопом и закусочную, где она готовила из кетчупа томатный суп. Пейдж объяснила, почему устроила в доме такой хаос, рассказала, как нашла под кроватью мои ружья и закопала их у ручья. Она смутно помнила, как купила фигурку Железного человека в магазине недалеко от больницы, решив поднять настроение тети шуткой о том, какая она крутая. Однако труднее всего ей давались ответы на, казалось бы, простые вопросы. Как она могла не узнать свой собственный дом? Почему она приняла Тоби – человека, которого знала почти всю свою жизнь, – за опасного чужака?

С этим мы уже сталкивались раньше – когда она почему-то перестала узнавать меня. Что же касается остальных бредовых идей, то большинство из них мы уже пережили, и никто из нас не чувствовал необходимости заново перебирать болезненные подробности.

Я откопал ружья, почистил и смазал их, похвалив себя за предусмотрительность. После первой попытки самоубийства Пейдж, еще до того, как она вернулась из больницы, я поставил на курках внешние замки с ключами, которые всегда держал при себе. Не сняв эти замки, из ружей было не выстрелить. На этот раз я купил сейф для оружия. Готовясь к возвращению Пейдж домой, я перекрасил стены в кухне и в гостиной, выбрав оранжевый и бордовый цвета, которые так нравились сестре. Привел в порядок и мебель.

Пейдж горела желанием вновь взяться за работу, и это была правильная и нужная ей терапия. К счастью, ее бизнес не пострадал, но прошло несколько месяцев, прежде чем она стала похожа на себя прежнюю. Сестра стала несколько раз в неделю готовить ужин, хотя часто за столом сидела опустив глаза, а порой я заставал ее тихо плачущей на крыльце.

– Я ненавижу себя! За то, что сломалась и не способна контролировать даже собственные мысли! – воскликнула она как-то раз.

– Пейдж, ты не сломалась, – спокойно сказал я, присаживаясь рядом. – Несколько паршивых дней… У каждого случается.

В ответ она рассмеялась.

– С той лишь разницей, что мои паршивые дни уж очень, очень паршивые.

– Тут не поспоришь, – кивнул я.

Пейдж снова заулыбалась, а потом серьезно добавила:

– Спасибо тебе. За то, что снова спас мне жизнь.

– Ты тоже меня спасла.

В конце концов я рассказал Пейдж о своей поездке во Флориду и об отношениях с Морган. И сделал это, когда в Сети появилось первое видео с выступлением у «Бобби Ти». Реакция Пейдж была предсказуема – как и все, она пришла в восхищение от ее таланта. Сестра повернулась ко мне, приподняв брови.

– Она правда считает, что ты хорошо поешь?

Я рассмеялся. Пейдж очень нравилось, как я пою. И, как никто другой, она понимала мою тоску от сознания, что мы с Морган все больше отдаляемся.

За пару недель до Рождества Пейдж наткнулась на фотографию, на которой досужие папарацци запечатлели Морган за руку с известным молодым голливудским актером. Сестра, которая обожала обсуждать светские сплетни, изо всех сил старалась скрыть от меня эту новость. Но я ведь не на острове живу.

Конечно, я знал, что рано или поздно такое случится, и все же, честно говоря, фотография причинила мне боль. Однако я не забыл о решении, принятом мною в ночь, когда мы с Морганом впервые занялись любовью, – изменить свою жизнь, чтобы не повторить судьбу дяди. Да, мне пришлось заниматься Пейдж и тетей, но спустя некоторое время я сдержал свое обещание. После возвращения из Флориды мне удалось четыре раза вырваться на побережье, чтобы заняться серфингом, и я выделил себе время по пятницам и воскресеньям, которое посвящал исключительно сочинению музыки – без оглядки на то, сколько работы оставалось незавершенной. Я восстановил отношения с несколькими старыми друзьями и иногда встречался с ними по выходным, хотя порой все это напоминало день сурка.

А еще я старался периодически устраивать себе дни отдыха. И вот в один из таких дней я решил поменять тормозные колодки на своем грузовичке. Большинство людей не видят в ремонте автомобиля ничего веселого, но мне нравилось: в отличие от других дел на ферме, это занятие имело четкую точку завершения. В моем мире, где производственные процессы никогда не останавливаются, иногда просто добраться до финишной черты бывает очень приятно.

Судьба играет с нами в странные игры: едва я закатал рукава, включил в кабине радио и приготовился залезть под грузовик, как из динамиков раздался голос Морган. Это была песня «Страна грез». И хотя к тому времени я слышал ее уже сотню раз, я замер на месте. Голос Морган звучал глубоко и сильно, и я позволил себе вытащить из памяти дорогой мне образ. Именно в этот момент раздался шум мотора подъезжающей машины. Рядом с моим грузовичком остановилось такси.

Открылась дверца, и из салона вышла Морган.

От удивления я не мог пошевелиться, и только когда такси сдало назад, я выдавил:

– Как ты здесь оказалась?

Она пожала плечами, откинула за плечо волосы, а я, потрясенный, подумал, что за то время, что мы не виделись, она стала еще прекраснее.

– Приехала тебя навестить. Устала ждать.

Пытаясь осмыслить ее внезапное появление, я спросил:

– Почему ты не предупредила, что приедешь?

– Чтобы испортить весь сюрприз ко Дню святого Валентина? Ну уж нет!

Переступив через свои вещи, Морган шагнула в мои объятия, словно это было самой естественной вещью на земле – вот так обнимать друг друга.

– Сегодня не День святого Валентина, – пролепетал я, зарываясь лицом в ее волосы и чувствуя, как она все сильнее прижимается ко мне.

– Он уже скоро. А так как именно в этот день я буду в Лос-Анджелесе, пришлось схитрить.

Я чуть отодвинулся и взглянул в лицо Морган – в ее глазах светился знакомый озорной блеск.

– Я думал, ты встречаешься… – произнес я, стараясь говорить равнодушно при упоминании имени молодого актера.

– Пару раз ходили на свидания, но все было как-то не так. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Чего-то ему не хватало, понимаешь? Например, я постоянно думала о возможном нашествии зомби и задавалась вопросами, сможет ли он достать еду, починить грузовик и сделать все остальное, что нужно для выживания?

– Да неужели?

– Мы любим то, что любим.

Я засмеялся, каждой своей клеточкой чувствуя облегчение от того, что она ничуть не изменилась.

– Я никак не могу прийти в себя от твоего появления… У тебя ведь такая загруженная жизнь!

– А у тебя нет?

– Не сравнивай.

– Кстати, я приехала кое-что тебе сообщить.

– Что именно?

– Помнишь ту большую речь, которую ты произнес в нашу последнюю встречу? Ты очень хотел бросить меня и при этом изо всех сил старался выглядеть благородно.

У меня в памяти все выглядело по-другому, но я лишь с глупым видом улыбнулся и кивнул.

– После длительных размышлений я пришла к выводу, что ты на сто процентов неправ. Практически во всем.

– Да ну?

– Я еще тогда сказала, что ты меня разозлил. Но! Я тебя простила и решила дать тебе еще один шанс. Так что с этого момента мы будем все делать по-моему. – Морган окинула меня суровым взглядом. – Речь идет про отношения на расстоянии, когда я приезжаю к тебе, а ты ко мне, а в промежутках мы переписываемся, созваниваемся и общаемся по «Фейстайм», потому что с этого момента мы снова пара.

Как только она произнесла эти слова, я понял, что именно их я мечтал услышать.

– Ты сейчас надолго?

– Всего на пару дней, зато в следующем месяце у меня полно свободного времени. Тогда будет твоя очередь навестить меня.

В голове промелькнула мысль о Пейдж и тете… Ничего, у меня все получится.

– Слушаюсь, мэм, – отчеканил я.

– Срочно скажи, что ты меня любишь. Ты перестал признаваться в любви несколько недель назад, и мне это очень не понравилось. Ладно, прощаю и за это.

– Я люблю тебя, – произнес я, и слова дались легко, как дыхание.

Приподнявшись на носочки, она поцеловала меня. Какими же мягкими были ее губы!

– Я тоже тебя люблю, – прошептала Морган. – Давай воспользуемся этими днями по максимуму.

Последние события были настолько головокружительными, что я с трудом сознавал, что происходит.

– Какие пожелания?

– Знаешь, что я думаю сделать в первую очередь?

– Без понятия.

– Познакомиться с твоей сестрой. Я хочу узнать, каким ты был в детстве. Наверняка у нее есть какие-то забавные истории. А еще я хочу сказать ей спасибо.

– За что?

– Она тебя вырастила. Хочу поблагодарить ее за мужчину, каким ты стал.

Настал мой черед поцеловать Морган – человека, который понимал меня по-настоящему.

– Пойдем в дом, – сказал я, взяв ее за руку. – Пейдж тоже будет рада познакомиться с тобой.

Благодарности от автора

Как и многие другие люди по всему миру, я провел последние пару лет в вынужденной изоляции, связанной с ковидом. И это время стало для меня периодом серьезной переоценки многих сложившихся отношений. С некоторыми людьми я перестал общаться, дружба с другими углубилась и расцвела. Примечательно, что появились и новые знакомства, отражающие смену приоритетов и стремление к переменам, вызванным этой паузой.

В последние годы сохранилась и стала еще глубже дружба с моим давним литературным агентом и партнером Терезой Парк. На протяжении двадцати семи лет наше тесное сотрудничество остается одним из самых важных и постоянных в моей жизни. Вместе с руководителями моей первоклассной команды в Park & Fine, которым я посвящаю этот роман, вы помогли мне сделать карьеру, которая превзошла мои самые смелые ожидания. Но еще более значимым было путешествие длиной в десятилетия, которое мы разделили как друзья.

Среди новых связей, возникших во время пандемии, мое профессиональное сотрудничество с Penguin Random House. Я безмерно благодарен Маделин Макинтош за то, что она организовала мое знакомство с семьей PRH, и Джине Сентрелло, которая приложила огромные усилия, чтобы я при этом чувствовал себя комфортно. Я с радостью познакомился с Карой Уэлш и Ким Хоуи и с удовольствием наблюдал, с каким профессионализмом, эффективностью и изяществом работает ваше подразделение. Благодаря вашему многолетнему опыту и неустанному стремлению к совершенству вы смогли сформировать беспрецедентный список бестселлеров, и при этом в вашем стиле руководства всегда чувствуется глубокая человечность. Я также хочу выразить особую благодарность и искреннее восхищение Дженнифер Херши за ее тщательный контроль при подготовке издания книги: от широкой стратегической инициативы до мельчайших недочетов в гранках.

Джаси Апдайк и непревзойденная команда продавцов, вам принадлежат мое сердце и душа. Для меня большая честь, что мои книги продают такие выдающиеся профессионалы.

Квинн Роджерс и Тейлор Ноэль из отдела маркетинга привносят в свою работу изобретательность, упорство и душевные порывы, довольно редкие в благородном издательском мире. Точно так же и в мире рекламы я не могу представить себе большей самоотдачи, чем та, которую демонстрируют Дженнифер Гарза, Карен Финк и Кэти Хорн.

Изысканность и инновационность стратегии аудиоподразделения PRH напрямую связаны с его звездной командой: Эллен Фолан, Николь Макардл, Карен Дзиеконски, Дэн Зитт и Донна Пассаннанте. С нетерпением буду ждать появления в ближайшее время высококачественных аудиоверсий моих книг.

Конечно, книга, которую вы держите в руках или читаете на электронном носителе, не могла бы существовать, если бы не внимательность к каждой детали и строгое соблюдение технологических требований, которые проявили производственники: Келли Чиан, Кэти Лорд, Дебора Бадер, Аннет Шлахта-Макгинн, Мэгги Харт, Кэролайн Каннингем, Келли Дэйсли и Дэвид Хэммонд. Они готовы работать круглосуточно, лишь бы создать безупречный продукт. Вы все гордитесь своей работой, и это приносит плоды!

Последняя, но очень важная, благодарность арт-директорам Паоло Пепе и Елене Джавальди, которые создали великолепное новое оформление моего романа. Магия, которую вы привнесли в этот процесс, приводит меня в трепет.

Успехом всей своей карьеры, включающей романы, художественные фильмы и социальные сети, я обязан верной (а иногда и многострадальной) команде, которая продолжает управлять и контролировать все мои деловые и общественные начинания. В мире кино и телевидения – моему близкому другу и агенту, чародею Хоуи Сандерсу из Anonymous Content. Хоуи, я не перестаю удивляться твоему чутью во всем, что касается времени, сюжета и конъюнктуры рынка; я ценю твою неизменную дружбу больше, чем в состоянии показать.

Скотт Швимер, мой адвокат, никогда не отказывающий в помощи и совете. Скотти, надеюсь, ты знаешь, что остаешься самым близким другом на всех этапах моей жизни, во всех взлетах и падениях.

Моим новым партнерам и друзьям в Anonymous Content, генеральному директору Доуну Олмстеду и продюсеру и менеджеру Заку Хейдену. Я благодарен за вашу поддержку и видение нашего творческого будущего. Кроме того, мне трудно переоценить свое волнение по поводу перспективы работы с Питером Крамером, Донной Лэнгли и Лекси Бартой из Universal Pictures над новыми проектами, основанными на моих книгах. Спасибо вам за то, что делаете ставку на истории, которые я пишу, и привносите в наше сотрудничество энтузиазм и энергию.

Моя пресс-атташе Кэтрин Олим из Rogers & Cowan сопровождала меня как в лучшие, так и в худшие времена, проявляя прагматичность и в то же время смекалку. Кэтрин, ты никогда не стесняешься говорить мне правду, я ценю твою прямолинейность и честность, основанные на любви и заботе.

Лакуиш Райт («Кью») – самый блестящий и искушенный менеджер по социальным сетям в развлекательном бизнесе, а также надежный друг, чья компетентность не подлежит сомнению.

Молли Смит, без тебя я бы не знал, как общаться с читателями в интернете. Твои проницательность и терпение в отношении всех событий в моей карьере за последние десятилетия очень поддерживали меня. А там, где нужно перевести все нюансы заработка в понятные мне цифры, верховодят Пэм Поуп и Оскара Стивик, верные и строгие бухгалтеры – спасибо вам, старые друзья, за то, что приучили меня к порядку и аккуратности в финансах.

Конечно, моя писательская деятельность тесно переплетается с личными и общественными отношениями. Спасибо всем: моим детям Майлзу, Райану, Лэндон, Лекси и Саванне; Виктории Водар; Джинни Арментроут; Тиа Скотт Шейвер; Кристи Боначчи; Майку Смиту; Бадди и Венди Сталлингс; Энжи, Линде и Джерролду; Пэту и Биллу Миллс; Тодду и Гретхен Ланман; Ли и Сэнди Миншулл; Полу Миншулл; Эрику и Кин Белчер; Тони и Шелли Спади; Тони Кейн; Остину и Холли Батлер; Грей Зуербрегг; Джонатану и Стефани Арнольд; Дэвиду и Морган Шара; Энди Соммерс; Дэвиду Геффен; Джиму Тайлер; Джеффу Ван Ви; Полу Дювайр; Рику Муенч; Бобу Джейкобу; Крису Маттео; Питу де Клер; Джо Вестермайеру; Дуайту Карлблому; Дэвиду Ванг; Мисси Блэкерби; Кену Грей; Джону Хокинс… Спасибо моей семье: Монти, Гейл, Адаму и Шону, Диане, Чаку, Тодду и Элисон, Элизабет, Сэнди, Натану, Джошу, Майку и Парнеллу, Мэтту и Кристи, Дэну и Кире, Аманде и Нику… и, конечно же, всем их детям.

Примечания

1

Campbell – популярная марка консервированных супов, созданная в 1869 году. Наряду с кока-колой является одним из символов американского образа жизни.

2

Социальная сеть, принадлежащая компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной на территории Российской Федерации.

3

Муниципальные колледжи (Community colleges) – первая степень в высшем образовании США, обучение в них ведется по двухгодичной программе. Выпускникам таких колледжей присваивается степень ассоциата (associate’s degree), которая позволяет им работать на младших должностях или продолжить обучение в университете.

4

Марк Моррис – популярный американский танцовщик, хореограф и режиссер, чьи работы известны своим мастерством, изобретательностью, юмором и порой эклектичным музыкальным сопровождением.

5

ESPN (Entertainment and Sports Programming Network) – американский международный кабельный спортивный канал, которым совместно владеют The Walt Disney Company и Hearst Communications.

6

При создании «Lady Antebellum» – американская группа, играющая в стиле кантри. Образована в 2006 году в Нэшвилле, Теннесси.

7

Музыкальный жанр, возникший в Южной Корее и вобравший в себя элементы западного электропопа, хип-хопа, танцевальной музыки и современного ритм-н-блюза.

8

Тарпоны – крупные прибрежные рыбы, внешне похожие на сельдей, однако не состоят с ними даже в отдаленном родстве. Атлантический тарпон может достигать в длину 2,5 м, массой – до 160 кг.

9

Расположенный во Флориде один из двух парков развлечений. Второй – в штате Вирджиния. Ранее парки под таким названием работали в пяти других штатах.

10

Тейлор Свифт – популярная американская певица и автор песен.

11

Впервые фраза «провалиться в кроличью нору» была использована Льюисом Кэрроллом в книге «Приключения Алисы в Стране чудес». Книга начинается с того, как главная героиня попадает в нору Белого Кролика, с чего начинаются ее приключения в волшебной стране.

12

AirDrop – технология беспроводной передачи файлов по Wi-Fi и Bluetooth, разработанная компанией Apple.

13

Find My Friends – умное приложение, которое позволяет точно определить местоположение друзей или членов семьи на мобильном телефоне.

14

Имеется в виду небольшой городок в штате Южная Каролина, по последним данным население составляет около 900 человек.

15

Saturday Night Live – вечерняя музыкально-развлекательная передача на американском канале NBC, одна из самых популярных и долгоиграющих в истории телевидения США.

16

ТГК – сокращенное обозначение тетрагидроканнабинола – вещества, извлекаемого из листьев и шишек конопли.

Content

Николас Спаркс
Страна грез

Часть первая. Колби

1

2

3

4

5

6

Часть вторая. Беверли

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья. Колби

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть четвертая. Беверли

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть пятая. Колби

33

34

35

Часть шестая. Беверли

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Часть седьмая. Колби

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Эпилог. Колби

Благодарности от автора

Примечания