Оксана Даровская

Очень личная история. Опыт преодоления

© НКО «Тот самый формат», 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

О книге

В творческой биографии каждого автора, пишущего художественную прозу, может наступить момент, когда он, охладев к литературным приёмам и вымыслам, чувствует потребность сфокусироваться на реальном потоке жизни, отразить его без купюр, в подлинном свете. По крайней мере, так случилось со мной. Из множества важных тем мне предстояло выбрать ту, с которой наиболее полно резонировало сердце.

* * *

«Разговор с выздоровевшим ребёнком» – таким виделось поначалу название книги. Хотелось создать жизнеутверждающую, наполненную светом книгу, где дети от семи до четырнадцати лет, преодолевшие тяжёлую болезнь, расскажут о себе. О своих интересах, чаяниях, надеждах… Ворошить раны, извлекать на свет уроки, полученные детьми за время болезни, совсем не хотелось. Всё самое страшное по законам природы из детской памяти должно вытесняться, иначе как идти дальше, развиваться, адаптироваться в социуме?

Но уже на первых встречах с семьями стало понятно: такое название будет не полной правдой. Потому что для детей, переболевших онкологией, привычные законы природы отменяются. Те, кто прошёл лечение в возрасте до трёх лет, обычно забывают о болезни; те, кто заболел позже, помнят растянутые во времени тяжёлые испытания детства, а есть те, кому напоминают об этом обстоятельства, чьи надежды и чаяния разбиваются о рецидивы. Именно поэтому детские врачи-онкологи не рискуют говорить о полном выздоровлении ребёнка, в лучшем случае – о стойкой ремиссии.

Тем не менее побеждаются и рецидивы, и ремиссия может оказаться длиною в жизнь – насыщенную, продуктивную, долгую жизнь…

* * *

Разговоры, вошедшие в книгу, я записывала на диктофон. Помимо бесед с детьми, особую ценность для меня приобрели монологи родителей. Перечитывая перенесённые в компьютер тексты разговоров, я по старой памяти некоторое время ещё сомневалась, колебалась, достаточно ли они литературны, не стоит ли их причесать, припудрить, облагородить. Но, вопреки авторской страсти бесконечно править написанное, некая сила во мне говорила: не бойся отсутствия словесной красоты, бойся приукрашенной фальши. И эта сила победила. В книге нет ни одной отретушированной строчки. Каждая запечатлённая на этих страницах встреча, каждый разговор уникальны своей подлинностью, как уникален и неповторим каждый ребёнок, как уникален и бесценен Опыт каждого родителя, прошедшего или продолжающего проходить труднейший путь вместе со своим ребёнком. Я выступаю лишь посредником. Мне нужно было решиться на сам шаг, найти источник контактов, договориться о личной встрече с семьёй, если она живёт в Москве или Подмосковье, о разговоре в скайпе, если это дальний регион, перенести интервью в ноутбук и скомпоновать материалы. Не скажу, что встречи и разговоры дались мне легко. Их концентрация и эмоциональный накал зашкаливали. Иногда малодушно хотелось отступить – из-за собственного бессилия изменить что-либо в судьбах этих людей, из-за невозможности отмотать плёнку назад, устранить «дурацкие поломки» детских организмов – отменить, отменить, отменить произошедшее!.. Но чьи-то крепкие и тёплые ладони будто подпирали мою спину. Я всё больше понимала, что эти родители, наделённые бесстрашием и стойкостью титанов, способны сворачивать горы и в то же время улавливать самые тонкие и нежные движения человеческой души. И ещё во мне не переставали звучать слова некоторых из них: вы делаете благое дело! Бог вам в помощь!

Теперь, когда материалы собраны и скомпонованы, я с трудом могу определить жанр книги. Возможно, документально-публицистический. Хотя в какой-то момент мне перестало быть это важным. Надеюсь, особо искушённый читатель не спасует перед её документальной основой, сумеет за шероховатостями прямой речи расслышать главное.

Со мной же навсегда останутся ощущения от живых моментов разговоров. Подобные ощущения не купишь ни за какие материальные сокровища. Они удивительные, мощные, порой схватывающие горло и не дающие дышать. Их можно лишь попытаться выразить на бумаге… Только попытаться… Когда ты, человек отнюдь не юный, в определённые моменты сам становился растерянным ребёнком, но именно через этих маленьких и взрослых людей в тебя проникал вселенский опыт бытия и открывалась широта зрения, не сравнимая с прежней…

Как всё начиналось

Поездка в реабилитационный лагерь «Шередарь» во Владимирской области состоялась в начале февраля 2018 года. Потрясение от увиденной там красоты. Беседа с руководителем реабилитационных программ клиническим психологом Владиславом Сотниковым, рассказавшим об устройстве лагеря, о проводимых там бесплатных сменах. Наконец, 28 февраля – знакомство и интервью с удивительным человеком, Михаилом Афанасьевичем Бондаревым, на собственные средства построившим и возглавляющим лагерь. Однако всё по порядку.

За год до этого мы с подругой, много лет проработавшей в крупном издательском холдинге, задумали медиапроект, одной из рубрик которого видели «Разговор с выздоровевшим ребёнком». Подготовка проекта требовала немалого времени и серьёзного финансирования, но медлить с идеей «Разговора с выздоровевшим ребёнком» мы не могли, мы срослись с ней бесповоротно. Так родился замысел книги.

В январе 2018 года в поисках контактов с семьями мы побывали в нескольких медицинских и благотворительных организациях, занимающихся детской онкологией. Мы прекрасно понимали меру нашей ответственности, ту степень деликатности, с которой мне, как автору, предстояло подойти к разговорам с семьями, к подаче материалов в будущей книге. Основным доводом в пользу книги была необходимость во весь голос говорить о детской онкологии, о важности реабилитации после выхода из болезни. Я приводила личный психоаналитический опыт работы с детьми и подростками, перенёсшими различные психологические травмы. Нас выслушивали, соглашались: да, идея книги интересная, нужная, – но практического отклика (непосредственного контакта с семьями) мы не получали. Анализируя встречи, мы всякий раз задавались вопросом: «Неужели наших визави смущает частная, не подкреплённая ничьими распоряжениями сверху, инициатива? Или дело тут в чём-то ещё?» Не могу сказать, увенчались бы чем-нибудь наши дальнейшие походы, если бы не интуитивная подсказка свыше.

Вернувшись домой с очередной встречи, я сместила ракурс поиска с лечебных и благотворительных учреждений на реабилитационные, набрала в поисковой системе «реабилитация детей, перенёсших онкологию» и, помимо нескольких медико-восстановительных коммерческих организаций и лечебно-реабилитационного центра «Русское поле» им. Димы Рогачёва, увидела странное название «Шередарь». Прочитав впервые об этом лагере во Владимирской области, позвонила по указанному номеру. Трубку подняла девушка-волонтёр, и я неожиданно была услышана. А дальше события понеслись со сверхъестественной быстротой. На следующий день мне перезвонила пресс-секретарь лагеря Наталия Митюшева, пообещала сделать рассылку семьям, чьи дети побывали у них на реабилитации, и передать контакты отозвавшихся родителей.

2 февраля 2018 года мы ехали в Сосновый Бор Владимирской области, чтобы увидеть лагерь своими глазами. К этому моменту я обладала контактами примерно двадцати семей.

Обещали плохую погоду, сильный снегопад. А утро выдалось на удивление прозрачным и светлым, как будто нас кто-то благословил в дорогу…

И здесь, забегая вперёд, приведу слова одной мамы:

«Знаете, почему вы нашли отклик именно в «Шередаре»? Потому что родители уже переболели этим, они готовы говорить. «Шередарь» – это место, где сами дети уже переболели. Вот придите вы ко мне в больницу – там не до того, чтобы говорить, там мамы в особом состоянии…»

В книге, конечно, есть главы-посвящения 14-му отделению Морозовской больницы и детскому отделению химиотерапии гемобластозов НИИ Н. Н. Блохина, где героические врачи-онкологи денно и нощно борются за жизнь каждого ребёнка. Мне удалось поговорить с руководителями обоих отделений, узнать их точку зрения на наболевшие вопросы. Опыт, работоспособность, щедрость сердец этих людей исключительны. Много добрых слов в книге сказано родителями в адрес врачей, работающих в региональных больницах, порой на более чем скудные бюджетные средства творящих буквально чудеса. Почти в каждой истории читатель найдёт названия московских и региональных благотворительных фондов, оказывающих спасительную помощь попавшим в беду семьям. Это важнейшая база, основа основ, без неё никуда.

Но истина приведённых выше материнских слов непреложна: когда все силы брошены на борьбу с острой стадией недуга, родителям и детям не до разговоров и исповедей.

И сразу становится понятным, почему медицинские и благотворительные организации, куда мы поначалу обращались, не решились дать контакты семей. И закономерен тот факт, что именно психолого-восстановительный лагерь, где дети возвращаются к нормальной жизни, а родители, выдохнув после долгих испытаний, готовы поделиться опытом пережитого, стал отправной точкой, информационным источником и связующим звеном всей книги. Поэтому к «Шередарю» на этих страницах я буду возвращаться не раз.

Свои комментарии к семейным историям я свела к минимуму. Уверена, рассказы родителей – и без того цельные, глубокие, проливающие свет на многие важные вещи – в лишних словах не нуждаются. А вот детям нередко задавала похожие вопросы, благодаря чему у читателя есть возможность почувствовать удивительные родство и зрелость детских душ.

Виталий. Петушки. 7 лет

2 февраля 2018 года

Город Петушки Владимирской области

«Радость и добрость»

Из Соснового Бора мы едем в Петушки. Маме Виталия Алёне я позвонила утром по дороге в «Шередарь» и попросила о встрече. До Петушков тридцать пять километров. Утреннюю прозрачность неба сменил густой снег, а нужно успеть к двум часам, тогда у нас с Алёной будет двадцать минут. Потом она заберёт Виталия из гимназии, где он учится в подготовительной группе, и я смогу поговорить с ним.

Эта первая спонтанная встреча получилась немного скомканной. Ещё не улеглись эмоции от «Шередаря», ставшего для нас с подругой открытием, мыслям не удавалось перестроиться на предстоящий разговор, накатило волнение. Вдруг мальчик замкнётся… Найти ключ к семилетнему ребёнку бывает сложнее, чем к подростку…

Алёна ждала у местного почтового отделения. Увидев её издали, я попросила подругу высадить меня пораньше и прошлась пешком. В первую минуту знакомства мы с Алёной обе смутились и растерянно шли вдоль улицы, не зная, куда пристроиться для разговора. В итоге сели в крохотном продуктовом магазинчике-кафе, где всего два столика, а из фастфуда только заиндевевшая сосиска в тесте. Свободным оказался столик у входной двери.

Времени у нас было совсем немного, и я собралась с духом:

– Алёна, в каком году Виталий заболел?

– В двенадцатом. Острым лимфобластным лейкозом.

А дальше, спасибо Алёне, возникло чувство, что я давно её знаю.

– Виталий помнит что-нибудь из той своей жизни?

– Нет, он урывками что-то помнит, но мы в семье стараемся с ним об этом вообще не говорить. Есть, конечно, определённые особенности. Мы всей семье не делаем массаж, все дружно не выходим на солнышко, потому что ему нельзя, то есть ограничиваем всех. У нас с мужем трое сыновей. Старшему пятнадцать, среднему одиннадцать, Виталию семь.

– Значит, троих парней поднимаете. А как Виталию поставили диагноз, можете рассказать?

– Нам диагностировала местная врач, совершенно случайно. Благодаря ей мы и живы. Причём это была не наша участковая врач, а та, что приехала по вызову, когда Виталий просто болел. Она заметила, что ему укол делали и у него остались синяки после укола. Спросила: «Синяк у вас давно?» Я говорю: «Вот, сделали укол, и синяк». Она велела прийти к ней в поликлинику за направлением на анализы. Сдали анализы, и нас экстренно госпитализировали во Владимирскую ОДКБ. Там поставили предварительный диагноз.

– Получается, Виталию ещё двух лет не было?

– Два года нам почти исполнилось. Муж сразу же повёз результаты в Центр Блохина на Каширку, договорился, чтобы нас с Виталием туда положили. Больница там лучше, чем во Владимирской области, но, в принципе, врачи везде квалифицированные, помощь оказывали своевременную. В Центре Блохина есть комната Рональда Макдональда, они там кухню открыли, и в этом очень большой плюс, потому что детки-то кушать хотят.

– Долго вы там лежали?

– Семь месяцев. И потом ещё два года химия. Это всё вместе. Мы вошли в пять лет, слава богу. Это такая тема для нас…

(Пять лет без рецидивов – благоприятный прогноз. Высокий шанс, что болезнь никогда не вернётся.)

– Алёна, муж поддерживал, в больницу приезжал?

– Конечно. Дети старшие тогда жили у бабушки, а мы с мужем менялись, он на выходные приезжал в больницу, я раз в месяц ездила к детям.

– А как старшие держались? Они же хоть и старшие, сами маленькие тогда были. Трудно, наверное, им пришлось.

– Трудно. Старшему всё-таки уже десять лет было, он понимал больше, а среднему всего шесть. Конечно, было тяжело. (У Алёны выступают слёзы. Мы обе на время умолкаем.)

– Друзья наши очень помогали, – продолжает Алёна. – Вообще, в принципе люди помогали.

– Отзывчивых людей много рядом оказалось?

– В нашей ситуации отзывчивых людей много было, да. Нам и финансово помогали друзья и знакомые, мы не остались одни. В районе, где мы живём, люди сами собирали для нас деньги, причём делали это ежемесячно. У нас здесь очень много хороших людей. А когда нас это коснулось, я поняла, что их вообще очень, очень много. У нас вначале были проблемы со сдачей анализов, мы из Петушков ездили сдавать их платно, здесь мы ничего не могли добиться, но в итоге сумели договориться, потихоньку познакомились с медперсоналом, который нас теперь знает, мы до сих пор к ним ходим, то есть со временем всё наладилось. Слава богу, нормально всё сейчас.

– А в «Шередарь» как попали?

– Пока лечились в Москве, ни с какими фондами дела не имели. Во Владимире, получается, тоже в это время не наблюдались. Хотя до сих пор ездим раз в год во Владимирскую ОДКБ, чтобы Наталья Вадимовна, детский врач-гематолог, давала нужные бумаги, потому что в Москве-то нам уже ничего не дают, там мы просто стоим на учёте, они вписывают всё в карту, для бюрократии-то надо же. А в прошлом году, когда в очередной раз приехали к Наталье Вадимовне, она спросила: «Вы работаете с какими-нибудь фондами?» Я ответила, что нет. Тогда она предложила дать наши контакты фонду «Виктория». Я так поняла, что этот фонд опекает онкобольных детей, которые лежат в ОДКБ во Владимире. Мы с ними встретились, и они нам предложили поездку на смену в «Шередарь». На все праздники теперь фонд нас приглашает. Через них в «Шередарь» и старшие дети ездили.

– Алёна, какой сейчас Виталий? Болезнь, на ваш взгляд, отразилась на его характере?

– Виталий вообще покладистый. То, что мы его баловали, даёт, конечно, о себе знать. Вседозволенность, разные послабления мимо не прошли, потому что долгое время была еженедельная сдача крови. Когда из пальца – ещё ладно, а когда из вены – целый скандал. Вот и делали что угодно, лишь бы он дал взять кровь. Сейчас, конечно, реже сдаём кровь, но всё равно проблема с этим большая. Он ходит в православную гимназию, в подготовительную группу. Он там самый старший. Нас в этом году в первый класс не взяли. Директор, глядя на него, посоветовала повременить, ещё сил поднабраться.

– Семья у вас большая, четверо мужчин. Финансово справляетесь в такой большой семье?

– Работает только муж, на заводе сварщиком. Ездит в Ликино-Дулёво на завод ЛиАЗ, от нас шестьдесят километров. Уезжает в половине шестого утра. А что делать, если у нас, в Петушках, зарабатывать негде? Причём он у меня не курит, не пьёт, он работящий, а работать-то негде. Он раньше, когда нам только диагноз поставили, работал в Покрове на заводе ЖБИ. Это, конечно, и территориально было ближе. Зарплата там была хорошая. Пока всё было стабильно, всё было хорошо. А потом там зарплаты стали задерживать на месяц, на два, а для нас задержка – сами понимаете. Пришлось уйти. Правда, сейчас у нас открылся завод «Волгабас», тоже будут автобусы производить. Но муж уходить с ЛиАЗа не видит смысла, уже привык.

Тут мы спохватились, что двадцать минут давно истекли и Алёне нужно торопиться за сыном.

Те минуты, что я ждала их, показались мне вечностью. Возникло странное ощущение, словно не было ни 80-х, ни 90-х, ни 2000-х… Вазочки с дешёвыми конфетами, заиндевевшая сосиска в тесте, два шатких пластиковых столика под клеёнкой, продавщица с улыбкой Джоконды идёт покурить за замусоленную занавеску… Всё оттуда, из 70-х. И всё тащится электричка Москва – Петушки по бесконечному замкнутому кругу, мелькают за окнами серые селения в летаргическом сне, и по-прежнему «там за Петушками… сливаются небо и земля… и волчица воет на звёзды».

Но вот вошли Алёна с Виталием (она сняла с него шапку, а он засмущался), магазинчик озарился солнцем его русых волос, и спала пелена с моих глаз.

– На маму похож. Можно с тобой немножко поговорить, Виталий?

– Угу, – кивает он, усаживаясь за стол, с хитрым прищуром поглядывая на мать. (У него с собой два рисунка формата А3.)

– Покажешь мне свои рисунки?

Он протягивает мне листы. На одном роскошная белка с грибом в лапах, на другом во весь рост красавец богатырь с мечом-кладенцом.

– Да ты талант, Виталий. Признайся, ты срисовывал?

– Срисовывал. Людмила Валерьевна поставила рисунок, и мы рисовали.

– Скажу тебе по секрету, не каждый умеет так срисовать. А сколько учеников в твоей группе?

– Очень много. Вот столько папок, – разводит он руками, имея в виду, наверное, личные дела детей.

– А друзья есть там у тебя? С кем-нибудь особенно дружишь?

– Не знаю… Со всеми.

– Ты, я слышала, очень музыкальный человек. (Алёна успела обмолвиться о его занятиях музыкой.)

– Да, на пианино хожу, и на вокал петь хожу.

– А какую песню сейчас разучиваете?

– Мы много там разучиваем, сейчас – «Чёрного ворона».

– А до «Чёрного ворона»?

– «Катерок».

– Можешь напеть?

Виталий не отказывается:

Пошумев моторами, выпустив дымок,

Через акваторию мчится катерок…

– А вот ещё недавно вы учили «Если добрый ты…», – напоминает Алёна.

И Виталий подхватывает:

Дождик босиком по земле прошёл,

Клёны по плечам хло-опал,

Если ясный день – это хорошо,

А когда наоборот – пло-охо.

(Удивительное дело, в устах Виталия давно известные детские песни приобретают некий сакральный смысл.)

– Чудесно, Виталий, спасибо. Мама, наверное, тоже хорошо поёт?

– Да.

– А папа умеет петь или не очень?

– Вообще не поёт.

– Потому что нет времени или слуха нет?

– Есть слух, но нету времени.

– Ясно. А твои старшие братья?

– Не поют. Они не ходят в музыкалку и дома не напевают.

– Получается, из младшего поколения только ты в семье такой музыкальный. А есть у тебя любимое занятие, кроме музыки? Вот если бы тебе дали выбрать всё что угодно для души, что бы ты выбрал?

– Рисование.

– Это самое любимое? Даже любимее музыки?

– Да.

– И дома рисуешь?

– Нет, потому что листов нет и красок нет. Я хочу поскорей себе день рождения. Мне или синтезатор, или пианино купят родители. У меня в июле, третьего.

– Тринадцатого, – поправляет Алёна.

– У меня ещё ничего нет своего дома, – откровенно добавляет Виталий.

(В голове моей проносится: «баловство и вседозволенность…»; нужно срочно снабдить его хотя бы альбомом с красками.) И я пытаюсь сгладить ситуацию:

– Ничего, зато в гимназии есть. И дома скоро обязательно будет. Значит, ты с ребятами из своей группы на будущий год перейдёшь в первый класс?

– Не со всеми, потому что некоторые уйдут в другую школу.

– А ребята в группе очень задиристые?

– Некоторые задиристые. Особенно Витя.

– Любят подраться?

– Любят. Всегда дерутся, но иногда не мирятся, а иногда мирятся.

– И девчонкам достаётся?

– Бывает, что девчонкам очень даже достаётся.

– Девочки плачут?

– Нет. Витя у нас самый задирчивый, всё ломает.

– А с тобой как он?

– Нормально… – Тут Виталий задумывается. – Плохо.

А дальше мы с ним говорим про лето. Что летом он остаётся в Петушках, катается на велике, иногда ездит на нём в магазины, часто бывает в гостях у бабушки – папиной мамы. А дедушек уже нет, да и бабушка осталась одна, потому что другая умерла.

– Давай я куплю что-нибудь, пока ты разговариваешь. Что взять? – Алёна идёт к прилавку и просит продавщицу разогреть злополучную сосиску.

(Всё из-за меня, – думаю я, – иначе он обедал бы дома. Пора закругляться.)

– Виталий, а сам ты себя считаешь больше каким человеком, весёлым или немного грустным?

– Больше весёлым.

– Прекрасно. Желаю тебе оставаться весёлым, ну и, само собой, в день рождения обрести музыкальный инструмент, а кое-какие мелочи гораздо раньше дня рождения.

(Виталий снова смотрит на вернувшуюся за стол мать с хитрым прищуром.)

– Мама, вижу, у тебя очень добрая. А папа?

– Нормальный, – как-то совсем по-взрослому отвечает Виталий.

– Папа ещё добрее, – улыбается Алёна.

– А ты хотел бы что-нибудь пожелать всем людям?

– Добра, счастья.

– Вот все говорят про счастье и так по-разному его понимают. Что такое счастье для тебя?

– Радость и добрость.

– Лучше не скажешь. Но мне пора. Рада была познакомиться с таким чудесным человеком.

– Ешь, а то остынет, – пододвигает к Виталию тарелку Алёна. И кивает на рисунки: – Подари Оксане Евгеньевне на память.

Виталий протягивает мне лист:

– Дарю вам белку.

– А богатыря не подаришь? – спрашивает Алёна.

Виталий сосредоточенно молчит и думает, придерживая второй рисунок. (Сосиска так и остаётся лежать нетронутой.)

– Нет-нет, – говорю я, – за белку большое спасибо, а у богатыря другой адресат, так, Виталий?

Виталий кивает. Потому что богатырь – это папе.

Марк. Москва. 12 лет

6 февраля 2018 года

Москва

«Я хочу, чтобы всем всего хватало»

С мамой Марка Юлей мы встретились у Морозовской больницы. Марк давно в ремиссии, но два раза в год обязательно проходит обследование. Время посещений в Морозовской с 17.00 до 19.00, и у нас с Юлей есть час поговорить вдвоём. Потом мы поднимемся к Марку.

Вдоль узкого 1-го Добрынинского переулка, где проходная больницы, несметное количество припаркованных машин. И бесконечный снег. Москва потонула в снеге. Мы разговариваем, сидя в Юлином стареньком «шевроле-круз». Вернее, Юля рассказывает, я лишь изредка что-то уточняю.

– Марк, конечно, очень много пережил. В два года у нас случилось это заболевание, но оно случилось резко. Я родила ребёнка поздно, в тридцать один год, родила без мужа – шла на это осознанно. Мои мама с папой тоже очень хотели внуков. С полугода его воспитывала моя мама – они с отцом живут в Туле, а я продолжала работать бухгалтером в одной московской компании, помогала им материально. И вот как-то раз мама звонит, говорит, что вечером гуляла с Марком, а ночью у него поднялась высокая температура, они с отцом вызвали скорую, Марка забрали в больницу в Туле.

Поставили ему там быстротечный артрит, потому что у него сразу перестали ходить ноги. Неделю его лечат, я, конечно, приезжаю, разговариваю с заведующей. Ему колют антибиотики, температура не спадает, он весь бледный, вообще не двигается. Врачи твердят: быстротечный артрит, быстротечный артрит… Тогда я его с мамой забираю в Москву. Я жила тогда на Большой Грузинской, квартиру там снимала, рядом Филатовская поликлиника, мы вызвали оттуда скорую, и нас забрали в Морозовскую больницу. Берут у него пункцию и находят онкологию. Мама моя в шоке, она настолько к Марку привязалась… говорит: «Если ты его не вылечишь, то я с ним в гроб лягу, делай что хочешь, только вылечи». Сама с ним ложится, естественно, в Морозовскую. Анализы развозим по всем клиникам – и на Каширку, и в Институт педиатрии, чтобы понять, какая форма, излечимая или неизлечимая; подруги мои очень помогли, потому что анализы в течение двух часов нужно успеть развести. Ставят Марку острый лимфобластный лейкоз и назначают курс лечения на два года.

Я сначала не могла понять, неужели нельзя вылечить быстрее? Врачи объяснили, что это стандартный курс, он даёт хорошие результаты. Потом ещё нужно постоянно наблюдаться больше года, делать пункции. Я подключила крёстного – он чиновник, велел мне документы собирать, чтобы везти Марка в Германию лечить. Мама плачет; в общем, какой-то был кошмар. Потом всё-таки смирились, остались в Москве. Нас в Морозовской больнице лечили, в 14-м отделении – здесь очень хорошие врачи, они за каждого ребёнка тряслись. Крёстный помог снять квартиру на Шаболовской, рядом с Морозовской. Положили Марка под капельницы на двадцать один день, до достижения ремиссии – тогда есть шанс на выздоровление.

– Юля, как Марк перенёс первый курс химиотерапии?

– По-разному. Вообще, он стойко перенёс. Он тогда только начинал говорить. И первое, что он говорил, когда в палату заходила врач в белом халате: «Тётя, уходи отсюда». Знал, что ему будет больно. 14-е отделение, конечно, очень тяжёлое. Иногда дети ходят-ходят по коридору, потом раз – родители в чёрном. Тогда уже ни о чём у них не спрашиваешь. А бывали случаи, много даже случаев – после того, как родители узнавали, что им предстоит пройти, какой курс лечения, то детей оставляли там…

Два года было очень тяжело. Шесть недель химии и две недели гормонов. Первое время, когда вводили химию, Марк ел и его рвало. Потом он, на следующих курсах химии, переставал есть и шесть недель ничего, кроме воды. А на гормонах он, как женщина во время беременности, только одну картошку просил жареную, ел её бесконечно, потом только сыр, потом яйца. За две недели на гормонах он поправлялся. Когда основное лечение закончили, было всё равно тяжело – пункции постоянные.

– Это же боль какая, Юля. Пункции под наркозом брали?

– Только самую первую пункцию делали под наркозом, а потом уже нельзя, на живую кололи, химию вливали, ноги ребёнку поднимали, чтобы там всё расходилось. При наркозе бывают страшные последствия, могут задеть спинномозговой нерв. Ещё Марку в больнице давали другие препараты. Были разные там дети. Например, у Марка не выпадали волосы – мы постригли его перед химией наголо, и он потом потихоньку обрастал, – а мальчик рядом лежал, такого же возраста, кудрявый, у него после первой химии все волосы остались на подушке.

На улицу Марк выходил, конечно, в маске. Дети от нас шарахались. Марк общался только с детьми в больнице, потому что все другие родители думали, что от него могут заразиться их дети. Все на него тыкали пальцем, когда выходили гулять. Хотя это мы боялись заразиться, подцепить какую-нибудь инфекцию. У нас полностью убивали иммунитет, у нас иммунологический вариант. Как объяснили врачи, Марк до двух лет ничем не болел, у него даже насморка не было, а тут, видимо, попала какая-то инфекция, и вот так сработал иммунитет – не справился, начали раковые клетки образовываться. Когда дети совсем не болеют, это тоже, оказывается, не очень хорошо.

В больнице в контакте с врачами постоянно была моя мама, я должна была работать. Врачи уже не выдерживали, говорили мне: мы больше не можем общаться с вашей мамой, у каждого ребёнка процесс выздоровления проходит индивидуально, а ваша мама всё время сравнивает показатели: почему у одного ребёнка они меняются быстрее, у другого медленнее? На самом деле никто на этот вопрос не может дать ответ. Когда прошли два года, я уволилась с работы, села с Марком дома на оставшиеся год и два месяца, на то время, когда нужно постоянно проверяться. Всё более-менее шло нормально, прошёл этот год, и мама настояла забрать Марка до школы в Тулу. Говорит: «Я его буду здесь водить в школу раннего развития». Я отвезла Марка маме с отцом, снова устроилась на работу. А потом случилась ужасная история – перед шестилетием Марка. Мама его утром вела в школу раннего развития, и на его глазах маму сбивает насмерть машина. Она каким-то чудом, на уровне инстинкта, успела Марка оттолкнуть. Папа был на даче. Мне позвонила соседка.

Сын чиновника нёсся на работу, его ослепило солнцем, он ничего не видел – а там детский сад, школа, жилой дом. Он сбил маму и на всей скорости врезался в крыльцо дома. Маме было шестьдесят четыре года. Очень долго мы добивались справедливости, чтобы законное было расследование. Почти три года весь этот кошмар длился. Но дело не в этом. У меня ребёнок был в шоке. Он мне рассказывал, как её на скорой увозили, как он всё это видел: «Я к ней подбежал, а она лежит в луже крови, я ей говорю: бабушка, вставай!» Всё время спрашивал меня: «Мама, она же придёт?» Я забрала его в Москву, сказала, что бабушка в больнице, в реанимации, что это очень серьёзно. Он её полгода ждал, не выходил из дома. И я не могла никуда выйти, отлучиться от него. Хорошо, что есть друзья и знакомые. Я даже в магазин не могла выйти. Девять дней, сорок дней, я Марку говорю, что еду в больницу, а сама прошу подруг, которых он знает, чтоб они с ним посидели. Он очень просился к бабушке в больницу, но я продолжала говорить: «Марк, туда детей не пускают». Я не могла этот шаг сделать, сказать, что бабушка уже не придёт, что её больше нет. И даже спустя полгода, я помню, выходила в магазин – у нас магазин под домом – Марк на домашнем телефоне, я на мобильном, он говорит: «Мамочка, не переходи дорогу и не отключайся». У него начиналась истерика, если вдруг телефон отключится. В магазин я ходила практически по ночам, когда он засыпал. Это были ужасные полгода. Но я вот сейчас смотрю на него – у него то ли какой-то иммунитет выработался, то ли психологическая защита: если что-то плохое случается, он как будто абстрагируется, не обращает внимания.

Каждые полгода мы проверяемся, у нас сейчас другая проблема – эндокринолог сказала, что на фоне пройденного лечения у Марка может развиться диабет второго типа. Он очень много гормонов принимал, и щитовидка работает вхолостую, это по анализам. Поэтому каждые полгода обязательно обследуемся, сдаём анализы на разные показатели сахара, щитовидку проверяем.

– Юля, как считают врачи, есть способы предотвратить развитие диабета?

– Нужно заниматься спортом и выдерживать правильное питание, чего Марк делать не может. Он постоянно хочет есть, видимо, у него так гормоны работают. Я стараюсь что-то лёгкое готовить, но он не наедается и очень мало двигается. При этом он очень сильно вырос. Ему в январе только двенадцать лет исполнилось, а у него уже рост метр семьдесят восемь. Правда, эндокринолог сказала, что с костями всё нормально.

– А где сейчас Марк учится?

– В обычной школе, в пятом классе.

– Как он ощущает себя в школе с одноклассниками?

– С письмом у него проблемы. Он пишет безобразно, потому что на компьютере печатать раньше научился. Очень любит книжки читать. «Гарри Поттера» всего прочитал. Ему дедушка деньги подарил, и он сам себе купил коллекцию книг. Конечно, когда мы жили на Большой Грузинской, Марк ходил в хорошую школу на Зоологической улице. Там директор была прекрасная, у них очень была сильная программа по учебникам «Гармония». А сейчас переехали в Новую Москву, я квартиру купила, там и в школе, и в его классе очень много нерусских. Я не националистка, с уважением отношусь ко всем национальностям, но Марк себе не может найти друзей. Есть всего один мальчик, с которым он общается. Конечно, такого, как на Большой Грузинской, где были друзья и во дворе, и в школе, уже нет. Я пыталась его спортом занять, пробовала отдать на баскетбол. Его взяли, но он не заинтересовался баскетболом. Пробовала на самбо. У нас сосед чеченец, сын у него занимается самбо, я предложила их обоих три раза в неделю возить на секцию, но Марк как будто меня не слышит. Если ему хочется есть, вынь и положь ему еду, причём он любит всякие фастфуды. Борюсь с ним, но рыбу он не ест, морепродукты не ест – как раз то, что ему нужно, не ест. Стараюсь готовить отварное мясо, куриные котлетки, полегче что-нибудь.

Вообще, он очень общительный. Его посылают три раза в год в лесную реабилитационную школу на Новой Риге, в сорока километрах от Москвы. Там дети-инвалиды, есть колясочники. Марку там очень нравится, там он находит друзей. Действительно, это очень хорошая школа: интерактивные доски, кружки интересные, они там и передачи снимают, и на лошадях катаются, есть терапия с собаками. Марк, конечно, после лесной школы не хочет возвращаться в свою школу. Он в лесной школе уже волонтёром работает в первых классах. Преподавательница, которая была у него в третьем классе, когда он первый раз туда приехал, потом первоклашек взяла, и вот Марк их водит на кружки. Она говорит: «Марк у меня волонтёрит, помогает». Вообще, мне кажется, что дети, которые перенесли тяжёлые заболевания, все добрее. Марк, ещё когда маленький был, видел, как бабушка какая-нибудь стоит, милостыню просит, говорил: «Мам, давай поможем», когда рекламу с больными детьми показывали: «Мам, давай пошлём денег».

– Какие у вас сейчас отношения с Марком?

– У него переходный возраст. Раньше он от меня просто не отходил и спали вместе, а сейчас взрослеет, меняется, никогда ни на что не жалуется. Когда находит друзей для общения, я ему вроде бы не нужна: «Всё, пока, я занят». Но когда что-то случается, сразу мне звонит. Конечно, таких близких отношений уже нет, но про девочек, про дискотеки – это он мне всё рассказывает: «Мам, вот я с девочкой танцевал, она, правда, в седьмом классе учится, старше меня на три года». Я говорю: «Ну зачем же ты старух выбираешь?» А он: «Мам, ну ты чего?»

– А как Марк в «Шередарь» попал?

– В своё время я обращалась к юристу из «Подари жизнь» по поводу гибели мамы – нужно было с документами разобраться. Потом нам из «Подари жизнь» позвонили, спросили, не хотим ли мы в реабилитационный лагерь поехать. Предложили поездку в «Шередарь», когда Марку было семь лет. А во второй раз, ему было уже десять, он туда сам зарегистрировался, потому что у него воспоминания хорошие остались. Очень, конечно, здорово там. Марку вообще не хватает интересного общения. Домой из школы приходит и сидит в компьютере. В их школе, действительно, приходишь на родительское собрание – и можно в этих бесконечных коридорах заблудиться, а потом дети, как мне кажется, особо там и не учатся, уровень преподавания слабый, не сравнить с лесной школой и со школой на Зоологической.

– Юля, Марк с дедом сейчас общаются?

– Мы сейчас не особо часто в Тулу ездим. Конечно, я понимаю, сорок пять лет прожить с моей мамой и остаться одному… но он мне много неприятностей наговорил: «…если бы не ребёнок, она бы была жива…» Причём изначально, пока Марк с мамой в больнице лежали, отец приезжал из Тулы в больницу, просто чтоб за руку Марка подержать, и уезжал обратно. Когда Марк у них жил, конечно, они друг к другу привязались – и гуляли, и на санках, и конструкторы, фактически он полностью заменил Марку в какой-то момент отца. А когда мамы не стало, каждый день начал ходить на кладбище, я до него подолгу не могла дозвониться. Для него, конечно, это был шок. Сейчас уже привык, летом на даче пропадает, но всё как-то… как будто уже сам собирается умирать и ничего ему не надо. Раз в месяц обязательно его проведываю, но если едем с Марком, то приезжаем и уезжаем одним днём.

Мы не заметили, как проговорили с Юлей больше часа.

В вестибюле Морозовской толпа родителей. Юля берёт в окошке регистратуры два пропуска, проходим через турникеты с охранником, идём по территории в терапевтический корпус. По дороге Юля показывает мне старое здание с 14-м отделением, где восемь лет назад лежали Марк с бабушкой. Я молча киваю. Сейчас почти достроен новый корпус, онкология Морозовской переедет туда. Там, конечно, будут иные условия для детей и родителей. А тогда – один туалет и одна душевая на всё отделение в конце коридора… У меня рождается мысль встретиться и поговорить с заведующим 14-м отделением, поместить разговор с ним в книгу. Ведь легендарная Морозовская – одна из старейших детских больниц Москвы, с глубокими традициями, построенная на средства московского мецената, что в контексте книги очень символично.

В терапевтическом корпусе поднимаемся на лифте в отделение эндокринологии, заходим в палату. Палата крохотная, с четырьмя кроватями и дополнительной узкой лежанкой (для одного из родителей). На кровати напротив двери под капельницей лежит худенький красивый мальчик – приветствую его рукой, в ответном приветствии он поднимает свободную руку. У мальчишки бледное, с тонкими чертами, абсолютно взрослое лицо. В палате жуткая духота, закупорены все окна. Открыть их невозможно, потому что детей продует – все кровати вплотную приткнуты к окнам. В закутке слева от двери крохотный столик – там за ноутбуком сидит Марк. Увидев Юлю и меня, встаёт. И вправду, очень рослый. Они с Юлей целуются, Юля знакомит нас, мы пожимаем друг другу руки (ладонь у Марка мягкая, совсем ещё детская), втроём садимся на свободную кровать в другом углу палаты.

Я вкратце рассказываю Марку об идее книги, о том, что встречаюсь с детьми именно от семи до четырнадцати, потому что второе семилетие жизни – очень важный этап, когда в юном человеке многое меняется, открывается новый взгляд на действительность, на взаимоотношения в социуме (детские сады не считаются). Марк понимающе кивает и быстро подключается к разговору. Для меня его быстрое подключение дорогого стоит, с облегчением про себя выдыхаю и спрашиваю:

– Вот ты в «Шередаре» был два раза, в семь и в десять лет, как считаешь, «Шередарь» в чём-то помог тебе после болезни адаптироваться в мире?

– Мне там понравилось. Самое прикольное то, что во всех других лагерях ешь, что приготовят, ты ничего не решаешь, а в «Шередаре» можно выбрать курицу или блинчики и берёшь, сколько хочешь. Потом ещё было прикольно – мы там готовили пиццу, но это было перед ужином, и, естественно, все такие объевшиеся уже пиццы, после никто не хотел ужинать. Я выпил там сок и съел не помню ещё что, котлетку вроде. (В этом, казалось бы, ответе невпопад столько искренности, что я не пытаюсь прервать Марка, напротив, утверждаюсь в мысли, что удовольствие от еды – одна из наилучших адаптаций переболевшего ребёнка. Но тут Марк переключается сам.) Общение там было очень хорошим, конечно. Я общался не только со своим отрядом, с ребятами из других отрядов. Во второй раз был в мае, мы там на байдарках и каноэ плавали. Мы даже снимали полноценный фильм, у нас был кинематографический кружок – сами придумали сюжет, снимались в специальных костюмах, нам их там выдали.

(Как же это важно! Не бесконечные сострадательные охи над переболевшим ребёнком, не противопоставление его здоровым детям, а сплав на байдарках. Всякий ли здоровый ребёнок сегодня знает, что такое каноэ или байдарка?)

Дальше мы с Марком говорим о лесной школе, что у «Шередаря» с лесной школой разные задачи.

– В «Шередаре» мы не учились, мы активно отдыхали. А в лесной школе, скажу честно, мне как человек нравится Виталий Александрович, наш учитель по истории. Можно на его уроках посмеяться, и хорошо объясняет.

– А про свою московскую школу что можешь сказать?

– Могу сказать – всё плохо. Всё как-то однообразно. Например, в лесной школе есть предмет обществознание, а в нашей школе – естествознание, могу сказать, урок наискучнейший. И учителя так себе. В лесной школе всё новое: недавно полностью заменили компьютеры, прежние были, я смотрел по этикеткам, 2011 года. Теперь абсолютно новые.

– Не хочу углубляться в твою бывшую болезнь, Марк, надеюсь, она никогда больше не напомнит о себе, но как ты считаешь, болезнь как-то повлияла на тебя, на твой характер?

– Честно, я не знаю, хорошо ли я рос перед болезнью, но после того, как я вылечился, у меня начался прирост роста. А в смысле характера – это адекватность. Когда я вылечился, у меня характер стал более адекватный, меня вывести трудно, но если вывести, то лучше держаться от меня подальше. Лучше не выводить меня. Это трудно, конечно, сделать, но возможно.

– Марк, мне кажется, ты человек очень добрый и отзывчивый. Как сам считаешь, есть в тебе эти качества?

– Есть такое. Но не всегда такое бывает. Бывает так, что настроение реально очень плохое. Многое у меня зависит от настроения.

– А какие качества в других людях ценишь превыше всего?

– Если в друзьях, то это, например, веселье. Если с человеком весело, то этот человек прикольный сам по себе.

– Кем ты видишь себя в будущем?

– На сегодняшний день я хочу пойти в политику, да, серьёзно.

– Хочешь стать спикером или дойти до крутых высот?

– До крутых высот.

– Считаешь, потянул бы такую страну, как Россия?

– Он хочет бороться с коррупцией, – добавляет Юля.

– Да, страна у нас самая большая в мире, – продолжает Марк, – но города концентрируются в левой стороне, а в правой, где граница с Америкой, у нас их гораздо меньше, штук семь-восемь.

– То есть хочешь сказать, что там, где основная концентрация городов, ты бы смог проконтролировать ситуацию и навести порядок? А ты представляешь, сколько это губернаторов, сколько разных чиновников на местах?

– Он очень болеет за Навального, просил меня, чтобы я его отвезла к нему в штаб, – снова комментирует Юля.

– Ма-ам! – обрывает её Марк.

– А что, – добавляю я, – у Марка активная жизненная позиция. Навальный, по крайней мере, стремится поменять мировоззрение населения. Люди в большинстве своём у нас действительно инертные, боятся перемен, вся надежда исключительно на прогрессивную молодёжь. Только, Марк, лучше без революций, лучше путём реформ, революции мы уже проходили. Скажи, что конкретно тебя привлекает в Навальном?

– Его мысли именно. У нас экономика полностью расшатана, россиянин зарабатывает в основном меньше пятидесяти тысяч рублей, а цены у нас очень высокие. Допустим, приведу пример: больше половины зарплаты, где-то двадцать три тысячи, стоят плейстейшн, икс-бокс. Я считаю, дороговато. С 2014 года экономика начинает потихоньку восстанавливаться, это с тех пор, когда она у нас полностью упала. Цены были огромные. И сейчас, если у человека зарплата пятьдесят тысяч, он должен пахать два месяца, чтобы накопить на новый айфон икс. Я считаю, это неправильно – делать такие цены. Я считаю, каждый год выпускают новую модель, где максимум изменяется процессор, который подвинтили максимум на два гигагерца, камеру на один мегапиксель сделали больше – и всё. И за это мы переплачиваем где-то тысяч двадцать. Потом, еда у нас стала дороже. Приведу пример из моей любимой темы фастфуда. В 2013 году воккер стоил 90 рублей, а в 2018 году – 168 рублей. За пять лет подорожание на 80 рублей – это очень много. Рублей на 30–40 за пять лет – это должен быть максимум.

– Просвети меня, пожалуйста, Марк, потому что я плохо знакома с программой Навального. Он какие-то конкретные шаги в своей программе предлагает? Или просто транслирует недостатки, выступая за всё хорошее против всего плохого?

– Мне кажется, правильное предложение в его программе – это то, что нужно уменьшить миграцию к нам из южных стран. Потому что у нас в Москве всё наполнено иностранцами, – то есть надо усилить над этим контроль. Кто-то вообще без документов, нелегально, приехал к нам. Фактически россияне сидят по домам, а рабочие места получают иностранцы. Потом ещё, с 2001 года у нас где-то на миллион уменьшилось бюджетных мест в образовании. Эти миллион человек могли бы поступить на бюджет. Нужно возвращать бюджетные места.

– А если бы тебе представилась реальная возможность что-то решать, что бы ты в первую очередь сделал в политике, в экономике конкретно для людей, для общества в целом?

– Я бы в первую очередь улучшил систему здравоохранения, потому что у нас всё выглядит как-то бедно, слишком бедно. У нас все государственные и даже негосударственные больницы выглядят просто ужасно. Не считая Москвы и Санкт-Петербурга, в других городах больницы выглядят как кусок серого камня. Это всё надо улучшать. Потом, в образовании то же самое. Я считаю, что человек в пятом классе должен выбирать предметы, на какие он будет ходить, а на какие нет. Допустим, человек идёт учиться на экономиста, зачем ему биология?

– А как же кругозор, Марк? Может быть, многое зависит от программы и от учителей? Если бы программа была составлена по-другому и, допустим, учителя очень интересно рассказывали?

– Это нереально, потому что биология сама по себе неинтересный предмет. Даже если учитель интересно рассказывает, я всё равно буду сидеть и смотреть в окно. Должно быть право выбора.

– Признаюсь тебе, Марк, что не только от тебя слышу об ужасно неинтересной биологии в школе. Уже несколько твоих ровесников, не сговариваясь, жаловались на этот предмет. Составителям учебников, кстати, на заметку. Ну а если говорить о более глобальном, что бы ты пожелал всем людям, всему человечеству?

– Мира. Потому что у нас много войн. Сейчас идёт гражданская война во многих странах. Я имею в виду не только оружейные войны, а именно политические. Из-за того что политики воруют, то есть воюют…

– Воруют тоже, Марк, твоя оговорка неслучайна. И воруют, и воюют.

– Это да. Но вот я читал про США. Люди там говорят, что нормально относятся к нашей стране, но в нашей стране почти все ненавидят американцев. Я считаю, что это неправильно. В Америке была придумана куча разных изобретений. Многие из тех, кто говорят про США плохо, ездят на «фордах», на «шевроле».

– Могу согласиться, но только отчасти, Марк. Американцы в основном умны тем, что скупают лучшие мозги по всему миру. Делают научные открытия, создают новые технологии в основном за счёт иммигрантов. Обеспечивают в Силиконовой долине талантливых людей технической базой и достойной зарплатой – в этом они преуспели.

– Да. У нас люди поэтому и переезжают. Эмигрируют в другие страны, потому что зарплаты маленькие, всё дорого. Я считаю, у нас всё нужно менять. И тем более дороги. У нас каждые два месяца перекладывают дороги, из-за этого создаются пробки.

Тут медсестра привела в палату ещё одного мальчика с мамой. Новому пациенту нужно было освобождать кровать, и вообще пора было закругляться, не утомлять больше Марка. Хотя я с радостью продолжала бы разговор (некоторым образом я забыла, что нахожусь в больнице). И я задаю свой коронный вопрос, рождённый наверняка на заре человечества:

– Если бы ты мог исполнить одно желание, любое, но только одно, что бы ты исполнил?

– Я бы исполнил, чтобы у нас все в мире жили одинаково, потому что есть люди, которые глумятся над людьми ниже себя по статусу. Я хочу, чтобы всем всего хватало.

– Спасибо тебе, дорогой Марк. Ты подобрал очень верное слово «глумятся». И ещё мне кажется, большинство взрослых людей, дай им возможность исполнить единственное желание, пожелали бы что-нибудь для себя лично, а ты пожелал для всего человечества.

* * *

Напомню, Марку всего двенадцать. И я верю (ведь надо в кого-то верить), что будущее нашей страны за такими, как он, – свободомыслящими, лишёнными фальши, открытыми миру, готовыми не к пустой болтовне и пусканию пыли в глаза, а к реальному разумному действию, желающими блага каждому отдельному человеку.

Выйдя за территорию больницы, мы с Юлей вздрогнули от чьих-то выкриков: «Посмотри, что ты мне сделала, тварь! Отвечать будешь!» Крепкого телосложения мужчина тащил по проезжей части к своему «мерседесу» женщину. Ухватив за шиворот пальто, волок её за собой. «Мерседес» перегородил 1-й Добрынинский переулок с его односторонним движением и плотно припаркованными по обеим сторонам машинами и на первый взгляд выглядел абсолютно целым. Возможно, паркуясь в жуткой тесноте, эта несчастная задела его мимо проезжавшую машину. Возможно, это сделала вовсе не она. Почти поднятая в воздух силой его руки, она неспособна была сопротивляться и напоминала обездвиженную жертву. Слышно было только: «Отпустите меня, пожалуйста, у меня там ребёнок». И в ответ: «Плевал я на твоего ребёнка, тварь, сука!» Дальше шёл мат.

На фоне Морозовской больницы эта сцена смотрелась по-особому ужасающе. То были разные миры. По одну сторону реальности – Марк, его мама и бабушка, прошедшие через 14-е отделение, разговор с Марком, всё ещё звучащий в моих ушах. По другую – орущий, готовый растерзать женщину за царапину на куске железа недочеловек.

Увы, эти миры ежеминутно пересекаются в разных точках планеты. С подобной земной реальностью трудно спорить, но выбор всегда и повсюду за каждым из нас.

Аня. Москва. 14 лет

12 февраля 2018 года

Москва

«Любить и быть любимыми»

Алёна, мама Ани, пригласила меня к ним в гости на Профсоюзную. С порога меня встретил запах блинов и слова молодой красивой Алёны: «Сегодня же Масленица! Первый день!»

А я, честно говоря, забыла про Масленицу.

Алёна, Аня и я пьём чай на кухне. Чаепитие – уникальная возможность объединиться незнакомым людям. У Алёны три дочки, Аня из них старшая. Младшие сейчас на прогулке с папой. Аня – тоненькая былинка с огромными невероятной глубины карими глазами, с ёршиком коротеньких с рыжинкой волос, нежная, но, по моему впечатлению, с характером. Сидит за столом напротив меня, вполоборота к окну. У меня есть возможность разглядеть её черты подробнее, но я этого не делаю, я обезоружена её глазами.

– Блины очень вкусные, – говорю я.

– Это Анюта тесто готовила, она у нас спец по блинам, – улыбается Алёна.

Выпив чай, Аня на время уходит к себе в комнату. А мы разговариваем с Алёной.

– Алёна, как вы узнали об Аниной болезни?

– Это был 2016 год. Анечке было двенадцать лет. В конце лета, во второй половина августа, у нас началась рвота, никакого отравления не было, Аню рвало желчью. Мы тогда были на даче, и я вызвала скорую.

– Аня чем-нибудь до этого болела?

– Никогда, до двенадцати лет ничем не болели. Аня входила в первую группу здоровья, педиатры диву давались. И ни травм, ни ушибов, ни переломов. Есть опухоли мозга, саркомы например, которые могут быть спровоцированы травмами, а в нашем случае врачи абсолютно не знают, откуда могла возникнуть такая опухоль. Не было никаких предпосылок. На дачу по скорой приехала обычная фельдшер, сказала, посмотрев Аню: это такой переходный возраст; возможно, гормоны перестраиваются. И всё, уехала. Аню периодически стало рвать. Через две недели мы вернулись в Москву, сразу пошли к педиатру, прошли полное обследование. Результат обследования – здорова, здорова, здорова со всех сторон. Нас направили к неврологу. Я ей рассказала об Аниных симптомах: боль в животе, изредка, не перманентно головокружения, рвёт периодически. Невролог говорит: «Пубертатный период, вегетососудистая дистония, попейте ноотропы». В сентябре назначила нам церебролизин. Я очень долго сомневалась, стала консультироваться: почему именно этот препарат? В результате приняла решение Ане его не колоть. Потом нам поставили диагноз гастрит, а ребёнку всё хуже и хуже. Она всё зеленее и зеленее. Я смотрю на неё, думаю: «Господи, может быть, я зря не стала ей церебролизин колоть?» Сама продолжаю её водить по остеопатам, они говорят кто что; кто-то из них сказал, что это у неё аллергия на лактозу: исключите молоко, и всё восстановится. В общем, какой-то бесконечный процесс. В итоге мы решили, что это анорексия, потому что не было никакого конкретного объяснения со стороны врачей. Худенькая она была всегда, а тут похудела до тридцати шести килограммов, учёба на двойки скатилась, появились дополнительные симптомы – утомляемость, апатия. А у меня мама тогда собиралась ехать в Индию и говорит, давай я её с собой возьму, учёба её грузит. Я действительно тогда приходила на родительские собрания и сидела с закрытым руками лицом, это был ужас какой-то.

– У вас же самая младшая дочка в это время была грудная?

– Средней дочке не было трёх, а младшей только год. Я уже тогда была в таком состоянии, не очень… Сначала отказалась от маминого предложения: какая Индия? Как пропускать учёбу? У неё и так двойки, только начало учебного года, а ситуация уже аховая. И пропускать учёбу? Всё это на фоне полного непонимания, что с ней происходит. Причём у неё всё это наступает и проходит периодически. Рвёт, потом какое-то время нет, она есть начинает, потом опять то же самое. Это теперь я знаю, что опухоль находилась в мозжечковой зоне, образовалась гидроцефалия, начала давить на окружающие ткани.

– А головные боли у Ани были?

– Эпизодически, но незначительные. Давала ей тогда таблетку, и боль проходила. Иногда я думала, может быть, она симулирует, учиться не хочет, возраст-то непростой. В итоге с мужем насчёт поездки посоветовалась, с Аниным отчимом, он говорит: «А давай, на самом деле; может, её это как-то встряхнёт, фрукты, солнце, море, другие люди, другой язык». Короче, приняли решение, и в ноябре она с моей мамой улетает в Индию.

На Гоа есть деревня Арамболь, там обычно очень много русских, туда съезжаются и остеопаты, и разные лекари. Мама водила её там по разным врачам, никто ничего не мог понять, все сошлись на том, что это анорексия. А Ане всё хуже. Они пробыли там месяц, Аня уже почти ходить не могла. Мы с мамой договорились, что она повезёт Аню в местную клинику прокапать, подпитать витаминами, как обычно делают при выходе из анорексии. Это можно было сделать по страховке. Там её прокапали. Лучше ей не стало, она по-прежнему есть не хочет. Да ещё стала жаловаться на глаз. Бывает, что от давления опухоли наступает резкое косоглазие, а у Ани просто заболел глаз. А у меня ни одной мысли, просто ни одной в сторону опухоли. Парадокс ещё в том, что ни один анализ ничего не показывает. Кровь в порядке, все внутренние органы в порядке. Анализы абсолютно все сделали, кроме МРТ. А опухоль может показать только МРТ. И слава богу, один профессор-индус (огромный ему поклон) направил её на компьютерную томографию. Это было 19 декабря. Мама мне в тот же день звонит и говорит: «Алёна, у Ани опухоль мозга». Я это услышала и вообще не поняла, как это может быть. Это не укладывалось у меня в голове. На самом деле очень хорошо, что мы оказались именно в Индии. Девятнадцатого декабря в три часа дня Ане поставили диагноз, а 20-го рано утром уже началась операция. Её сразу же из клиники, где установили диагноз, перевезли в городской госпиталь штата Гоа, операцию провели там. Перелёт на операцию в Москву исключался. Лететь семь часов; она, конечно, была нетранспортабельна. К тому же время шло на часы. Это только потом я поняла, что гидроцефалия, то есть давление жидкости на черепную коробку, давало ей все симптомы. По идее, в таких случаях там ставится шунт, и человека можно транспортировать, это я уже в Москве узнала, но, думаю, получилось как лучше.

– Алёна, сколько часов шла операция?

– Предполагалось шесть часов, а длилась десять. У них там свои особенности. Они наркоз вводят, потом выводят, потом опять вводят, чтобы не нанести серьёзный вред организму.

– Там работают профессионалы настолько высокого уровня?

– На самом деле, я уже говорила, мы попали в городской госпиталь. Там есть и частные клиники, мне звонили многие люди, говорили, нельзя в городской госпиталь ребёнка везти, начался какой-то ажиотаж, но я почему-то своим сердцем почувствовала, что лучше оперировать там. Я подумала, если её транспортировать в Москву, разводить тут эту бумажную волокиту, то операция была бы назначена гораздо позже. Другие люди мне сказали: да, это городской госпиталь, там нет суперусловий, но там хорошие врачи и непосредственно сам профессор, который должен оперировать. На самом деле индийские врачи ценятся во всём мире, многие из них нарабатывают практику и уезжают в Америку. В итоге наши врачи в Москве говорят, что операция была сделана хорошо.

– Вы очень смелая женщина, Алёна. Доверили весь процесс своей маме. Видимо, она у вас не менее отважная, способна принимать кардинальные решения и быстро действовать. Другая бабушка на её месте, возможно, растерялась бы, не решилась на такой ответственный шаг, когда рядом нет родителей ребёнка.

– Да, она тоже человек с непростой судьбой. И тут не спасовала. Ещё помогло то, что там многие наши люди скооперировались, те, которые на зимовку туда уезжают, оказали огромную моральную и практическую поддержку. Мне нужно было с визой срочно решать. Быстро сделали мне в посольстве визу, и 22 декабря утром я была уже там.

Это, конечно, большая удача, потому что, когда долго выясняется диагноз, лечат гастриты, потом ставят в очередь на операцию, где нужно ждать минимум десять – четырнадцать дней, когда каждый день на счету, просто теряется драгоценное время. Медуллобластома считается агрессивной опухолью. Ане всё сделали хорошо, без всяких шунтов – это такие выводящие устройства, всё восстановили. Я наслушалась разного, как делают такие операции, бывает, кость выкидывают, а тут всё аккуратно, целый череп. Это же трепанация, выпиливают часть черепа.

– Какая же нужна родительская стойкость?

– Да, стойкости хватает не всем. В Центре Блохина был случай, когда мама, узнав о диагнозе ребёнка, сошла с ума, её прямо оттуда увезли в психбольницу, за ребёнком стал ухаживать отец, но через некоторое время сам не выдержал, повесился в больнице на четвёртом этаже.

– Какой вы нашли Аню, когда увидели её 22 декабря?

– Это всё удивительно. Перед операцией родитель подписывает специальную бумагу. И моя мама подписывала такую бумагу с предупреждением, что ребёнок может просто овощем стать. Аню постригли перед операцией, но короткие волосики, кроме зоны операции, оставили. Худенькая, конечно. Меня увидела: «Мама!» Она даже стихи вспомнила, «Бородино», они как раз в классе учили. Я настолько была удивлена: «Господи, какое счастье! Ребёнок полностью адекватен, сохранён, и душа… такая оголённая душа…» Говорит мне: «Мама, я через неделю буду ходить». Я говорю: «Конечно, мы с тобой всё сделаем!» Мы потихоньку там ходили, один раз у неё температура поднялась, но всё обошлось, никаких менингитов, всё хорошо. В итоге нас выписали чуть позже. 8 января мы прилетели в Москву.

– Как долго после операции вы проходили лечение в Москве?

– Всего три этапа лечения. Первый – само удаление опухоли. Оно бывает тотальное или нетотальное, у нас было тотальное удаление – это огромный процент успеха, это когда опухоль никуда не въедается (иначе можно повредить соседние ткани). У Ани не было метастазов. Врач, который вёл Аню в Индии, сказал нам: «Мы убрали всё».

Сразу по возвращении, 9 января, мы поехали в научный центр в Солнцево, там сделали МРТ, и меня напугали, что есть остаток. Я, конечно, была огорошена, но чуть позже онколог объяснил, что это послеоперационная гематома. Второй этап – мы прошли тридцать курсов лучевой терапии, которая считается самой сильной, самой эффективной терапией. Каждый день, с перерывами на выходные и праздники. Первые процедуры длятся пятнадцать – двадцать минут, потом десять минут и меньше. Это очень мощное облучение; наверное, вы заметили, у Ани ещё остались залысинки. Постепенно, конечно, всё восстановится за счёт верхних волос. Если химия со временем выводится, то воздействие лучевой терапии остаётся в организме на всю жизнь. На последнем МРТ нам сказали, что якобы есть некроз (омертвение ткани). Сейчас будем это проверять, я консультируюсь со многими; честно говоря, врачи сами не очень знают, что это. После лучевой терапии нужно восстановиться, и потом третий этап – три курса высокодозной химиотерапии. Каждый месяц по три недели мы лежали в Центре Блохина под капельницами, пока лейкоциты не падали до нуля, то есть организм становился очень незащищённым, потом шло восстановление. Высокодозная химия тоже бывает разная, у нас была лайтовая. Аня хорошо её переносила, а бывает, дети очень трудно выкарабкиваются. Между курсами перерывы десять – четырнадцать дней.

– Хорошие врачи в Центре Блохина?

– Нас там два врача вели. Один лучевую терапию, другой химию. У нас замечательный был врач, который делал химию, Андрей Сергеевич. Всё прошло безболезненно, на хорошей позитивной ноте; правда, есть одно «но»: наш врач Андрей Сергеевич говорит, что рецидив в данном случае не лечится. Он категоричен в этом вопросе. Я стараюсь об этом не думать, но хочу услышать и другие мнения. Есть доктор – Желудкова Ольга Григорьевна, знаменитый детский онколог, она консультирует во всех городах и странах ближнего зарубежья, занимается только опухолями головного мозга. Так вот, она считает, что и рецидивы лечатся, есть тому примеры. Она с огромной самоотдачей подходит к этому. Андрей Сергеевич тоже чудесный; не знаю, почему у него такая категоричная позиция, – может быть, он ещё очень молодой, у него не накоплен такой богатый опыт, как у Желудковой. Я собираюсь сейчас снова сделать Анюте МРТ и пойти к Ольге Григорьевне на консультацию. Хочется до конца во всём разобраться. Если такое случилось с абсолютно здоровым ребёнком, когда ничто этого не предвещало, то уж на фоне всего происходящего я буду об этом говорить, искать другие ответы и мнения. Конечно, я всем сердцем хочу, чтобы у моего ребёнка этого больше никогда не случилось. Но эта тема будет с нами всегда, всю жизнь. Она никогда не останется далеко в прошлом, потому что это оставляет в тебе сильнейший отпечаток на всю жизнь.

А младшие дочки – я вообще считаю, что это наши спасательные круги на протяжении всего этого времени. Мы из больницы приезжаем, они носятся по квартире, переключаешь на них внимание, и некогда зацикливаться на болезни. Конечно, я невероятно устала. Был момент, когда я пошла к психологу, а он отправил меня к психиатру. Психиатр прописал антидепрессанты. В итоге я начала их пить, всё время спала. Они меня ввели в какое-то невероятное, в какое-то обнулённое состояние. Я не могла нормально общаться с детьми, мне всё время хотелось только лечь. Потом я себе сказала: «Нет, мне нужно жить, а не нейтрализовывать себя, я живой человек со своими эмоциями». Снова пошла к психиатру, рассказала ему о своих ощущениях. Он мне возразил: «Это чтобы нейтрализовать вашу тревожность». – «Нет уж, извините, у меня не такая тревожность, чтобы её настолько нейтрализовывать». Просто кто-то находит в себе силы бороться, а кто-то сдаётся.

Вот у меня мама потеряла сына, моего старшего брата, когда ему было девятнадцать лет. Человек трагично и внезапно ушёл из жизни. Мне тогда было тринадцать. И в какой-то момент Аниной болезни я маме сказала: «Мам, ты понимаешь, что внезапно, в один момент, потерять ребёнка – это проще, чем лечить, потому что лечить – это огромная самоотдача, видеть это состояние беспомощное…» А недавно я ей позвонила и сказала совсем другое: «Прости меня, потому что это не так, потому что это огромная ценность, когда я могу обнять Аню, поцеловать, увидеть её глаза, поговорить с ней. Я понимаю, как тебе тогда было тяжело, когда в один миг всё оборвалось…»

Да, всю жизнь будешь постигать, что истинно, что неистинно. И всё равно останется бесконечный вопрос…

А потом я разговариваю с Аней.

Анюта признаётся, что самый близкий её друг – мама. С мамой она может поделиться сокровенным, но некоторые вещи всё равно, считает, нужно хранить в себе, оставляя в тайниках души. Об отце говорит, что живёт он в Калининграде, а папа двух её младших сестёр – ей отчим. Да, она может с ним о чём-то поговорить, но не так, чтобы…

– А так у меня есть одна подруга, Лера, которая всё время сидит в телефоне. Я пытаюсь ей об этом говорить, но бесполезно. Встречаюсь с ней, например, в кафе, что-то ей говорю, а она «угу», а сама всё время что-то в телефоне делает, очень зациклена на этом.

– Что для тебя истинная свобода, Аня?

– Жить без телефона и интернета.

– Неужели смогла бы?

– Вот смогла же неделю в «Шередаре». Я могла бы всю жизнь жить без телефона, если бы была яркая жизнь. Когда каждый день встречаешься и гуляешь с друзьями. В «Шередаре», когда выходила свободная минутка, когда мы, например, завтракали, обедали, мы в основном общались, смотрели друг на друга.

– Как тебе кажется, ты зависишь от чего-то слишком сильно?

– Когда куда-то иду, я не могу идти без наушников. Нужно, чтобы в уши были всунуты наушники.

(Хронические наушники – способ отгородиться от агрессивной среды, одна из примитивных защит человечества. Психике так проще. Но это не устраивает душу Ани, в этом главное противоречие. Её восприимчивая, жаждущая общения душа противится подобной защите от мира.) А дальше, лишь в подтверждение этому, Аня рассказывает о самом ярком впечатлении от «Шередаря»:

– Это были шепталки со свечами. Когда вечером перед сном мы выключали везде свет, зажигали свечку, укутывались в пледы, садились на пол и о чём-то говорили о своём. Получается, у нас очень плотный график был, почти отдыха не было. Вечером мы собирались группами, девочки и мальчики, шли в один домик и обсуждали то, что происходило за день, что открыли для себя, жизненные истории рассказывали.

– Аня, а ты не замечала, чтобы кто-нибудь рвался домой? Дети же все разные, есть коммуникабельные, быстро вливающиеся в коллектив, а есть очень настороженные интроверты. Были такие, кто не смог адаптироваться в лагере за неделю?

– В начале недели, получается, да, некоторые говорили: я хочу домой, отвезите меня обратно. А в конце недели, наоборот, все уже говорили: не хочу домой, можно тут остаться? На самом деле там очень добрые люди. Если не очень хорошо себя чувствуешь, не можешь, например, за собой грязную посуду убрать, то помогают, сразу все на стрёме. Я там на смене одна такая была, без причёски, без шевелюры, почти сразу после операции.

– А на что ты можешь больше всего обидеться в повседневной жизни?

– На грубость.

– Тебе часто приходится сталкиваться с грубостью?

– Да, у нас много грубых людей.

– Как ты думаешь, откуда в людях берутся злость, агрессия?

– От обиды. Некоторые мне говорили: вот, меня обидел друг, и из-за этого я злой.

– А что в твоём понимании предательство?

– Наверное, уйти без причины, ничего не говоря. Если человек говорит: я не хочу с тобой дружить, всё, пока, – это для меня не предательство, это просто откровение; а когда человек уходит без причины, а может быть, и зная причину, но не говоря о ней, – это предательство.

(Юный человек не может так говорить о предательстве, не пережив его сам.) Аня пропустила учебный год, сейчас на домашнем обучении; полагаясь на собственную интуицию, спрашиваю:

– Свой бывший класс вспоминаешь? Интересные были ребята?

– Да, интересные. Но сейчас они никто не хотят со мной общаться. Я некоторым предлагаю: давай встретимся, сходим куда-нибудь, а они: в следующий раз. Предлагала раз пять как минимум, а они: попозже, попозже, попозже…

– Знаешь, Аня, ты не первая из детей и подростков, с кем я в последнее время встречаюсь, разговариваю, кому пришлось пройти испытание серьёзной болезнью. И вот моё личное наблюдение: вы гораздо глубже и милосерднее, чем обычные дети, и, конечно, взрослее и осознаннее. Обычные дети чего-то важного в жизни пока не поняли. И неизвестно, поймут ли в будущем. Потому что понимание нужно выстрадать. А вы с удвоенной силой умеете ценить жизнь. Но давай о чём-нибудь радостном. Какая в тебе, на твой взгляд, главная черта?

– Наверное, почти во всём находить что-то весёлое, позитивное.

– Что может тебя удивить или произвести сильное впечатление?

– Какой-нибудь хороший фильм. Последний, который я смотрела и мне понравился, называется «Наркоз». Там молодой мужчина лёг под операционный нож – ему должны были сделать пересадку сердца. А у него была невеста. И эта девушка, получается, договорилась с врачом, то есть подкупила, чтобы главный герой на операции не выжил. Он был из очень богатой семьи, у неё был план заполучить деньги. А у этого парня оказался такой синдром, когда от наркоза не засыпают, а просто глаза закрыты. Он не мог двигаться, говорить, но всё чувствовал. Показывалось всё от третьего лица, что он как призрак летает и всё видит, всё слышит. В результате парень умер, а девушку разоблачили, она попала за решётку. Я когда смотрела этот фильм, прямо так с широко открытыми глазами, ничего не хотела пропустить, захватывающий такой фильм.

– Получается, коварство и любовь часто ходят рядом?

– Наверное.

(Этот вопрос я задала так, для красного словца, чтобы разрядить накал эмоций этой гиперчувствительной девочки. Вполне понятно, почему из множества фильмов Аню, недавно перенёсшую операцию, загипнотизировал именно этот. В фильме поднимается вопрос доверия – один из главнейших вопросов нашего времени. Доверия в самом широком смысле: к врачу в поликлинике, к рукам больничного хирурга, к близкому человеку, к малознакомым или вовсе незнакомым людям. Каким же мужеством доверия нужно обладать, вверяя собственную жизнь рукам других людей в столь жёсткое, циничное время.)

– Аня, а что-нибудь хочешь рассказать про учителей, с которыми занимаешься?

– Я на надомном обучении, в шестом классе. Получается, по болезни я пропустила полгода, даже больше, и осталась на второй год. По идее, я должна сейчас быть в седьмом. Мне нравится учительница по русскому языку, Надежда Маратовна. Она ко мне добра, она понимает моё положение. У неё со мной отношения не как у учителя с учеником, а как с другом, можно сказать. Нормальные такие диалоги. Учительницу по английскому я всегда недолюбливала, потому что, когда я ходила ещё в школу, она всё время меня гнобила, всегда выставляла меня виноватой. А по математике просто – зубри давай таблицу умножения и всё такое. Не знаю. Мне главное, чтобы было сделано домашнее задание, и всё.

– Где бы ты мечтала побывать?

– В Париже. Это мечта с самого детства. Планируем уже поездку.

– Хотела бы ты что-нибудь изменить в России?

– Валюту, чтоб у нас были не рубли, а евро. И ещё отношения людей. Я, например, езжу в метро, а там толкаются, пинают тебя… Не очень дружелюбные отношения у людей.

– Да, случается, к сожалению. А что бы ты, Анюта, пожелала всему человечеству?

– Любви. Любить и быть любимыми.

Царство любви – «Шередарь»

Неподалёку от лагеря течёт извилистая река Шередарь, приток Киржача. Весной она разливается, оставляя за собой заливные луга с сочной травой. А зимой тут особая красота. Такого чистого белого снега, как на территории «Шередаря», я, вечный столичный житель, не видела, пожалуй, никогда. Девственный снег с красно-рыжими всполохами бревенчатых солнц-домов, построенных на гигантской, вырезанной среди леса рукотворной ладони. Придать территории лагеря такое очертание – задумка создателей проекта. Ведь ладонь – символ силы и действия, вместе с тем открытости и доверия.

Когда 2 февраля мы были в «Шередаре», там проходила смена сиблингов. «Братьям и сёстрам детей, болеющих онкологией, тоже нужна реабилитация, они обделены родительским вниманием, страдают, переживают за своих, получается, несут двойную нагрузку» – так сказал нам руководитель реабилитационных программ Владислав Сотников. Ему чуть за тридцать, он красивый, выдержанный, с приятным голосом. Приглашает нас с дороги выпить чаю и попробовать изделия их пекарни. Мы пьём чай и ведём беседу, сидя в огромной столовой за накрытым белоснежной скатертью столом. О качестве местной выпечки можно писать отдельный рассказ.

Наш разговор сопровождает музыка; в крыле напротив идёт репетиция яркого и фееричного шоу с участниками смены. После чаепития Владислав ведёт нас по территории – по расходящимся полукружьями от центрального здания просекам. «Вот здесь у нас медицинский дом, вот здесь гостевой. Все дома оборудованы подъездами для детей с ограниченными возможностями». Он заводит нас в дом-мыловарню: там за огромным столом сидит малышня, вместе с волонтёрами они увлечённо колдуют над созданием разных сортов мыла. Затем мы идём в один из домов, где во время смен живут дети. Крепко пахнет свежим деревом, широкая прихожая, большая зона гостиной, слева по коридору, друг напротив друга, спальни и две просторные душевые. Благодаря высоким потолкам в доме обилие воздуха и света. Окна встроены в бревенчатые стены так, что и в коридоре между спальнями виден небесный свод; всё продумано до мелочей, какого-то необычайно надёжного качества. В следующем специально обустроенном доме мы наблюдаем, как волонтёры терпеливо обучают девочку-подростка подъёму на канатную дорогу – девочка уже наверху, в воздухе, – волонтёры объясняют ей, как крепить карабин на поясе. Девочка заметно волнуется, но её страхуют. Трое волонтёров одну девочку. «У тебя обязательно получится», – уверяют они её. Затем мы идём на конюшню. У Владислава с собой рация, он постоянно на связи с кем-то из сотрудников, успевает отдавать распоряжения. Окунаемся в сладковатый запах сена, там в просторных загонах красуются четыре лошади, их на периоды смен «Шередарю» предоставляет конюшня отеля «ВКС-Кантри» (один из ключевых спонсоров реабилитационных программ). Дети кормят лошадей с рук – от прикосновений лошадиных губ к ладоням дети смеются и удивляются густоте лошадиных ресниц. Ещё там живут крупные кролики, их можно и нужно брать на руки, это прекрасная терапия. У кроликов, оказывается, никогда не бывает онкологии.

Потом Владислав говорит, что не отпустит нас без обеда. А мы и не отказываемся. Возможно ли, после столь ароматных, бесподобных булочек! Вместе с детьми мы движемся вдоль сортировочного стола и выбираем еду. Вокруг счастливые возгласы: смотрите, наггетсы! наггетсы! Как будто на свете нет ничего вкуснее этих куриных наггетсов, хотя ассортимент еды огромный, на самый пристрастный вкус.

Владислав, клинический психолог (беседа во время чаепития)

– Всё, что здесь происходит, это то, за чем наши дети ездили в Барретстаун в Ирландию, очень небольшими группами, по двадцать – тридцать человек. Они продолжают и сейчас ездить. Но онкологией в России болеют десятки тысяч детей, потребность в подобной реабилитации огромная. И Михаилу Афанасьевичу пришла в голову такая простая идея: зачем наши дети ездят туда? В эту маленькую страну Ирландию, с маленьким количеством людей, которые за свой же счёт нас принимают. Конечно, он был в Барретстауне, общался с работающими там людьми. В 2012 году он начал строить центр здесь, приглашать иностранных специалистов, в частности Терри Дигнана, сотрудника лагеря в Барретстауне. У Михаила Афанасьевича подход такой: многие шаги в Европе уже пройдены, и зачем набивать шишки, если можно перенять опыт?

– А как давно в Европе появились первые такие лагеря?

– Те центры, на которые ориентировались мы, появились в 80-х годах XX века. Это именно та сеть, с которой начал Михаил Афанасьевич. Изначально идея принадлежала актёру Полу Ньюману. Он хотел создать место, где дети после долгого пребывания в больнице могли бы снова почувствовать себя детьми, устроить себе отдых, праздник. В 1994 году Ньюман открыл первый такой лагерь в Европе, именно в Барретстауне. Но прецеденты подобных лагерей существовали и до этого. Вообще, направление, в котором мы работаем, терапевтическая рекреация, раньше называлась рекреационной терапией. Скачок произошёл после Второй мировой войны, когда появилось много солдат с посттравматическими синдромами, расстройствами психики, а дальше это стало множиться и распространяться на те категории, которым это нужно, которые в этом заинтересованы.

Все программы для детей у нас бесплатные. Мы просим родителей или отправляющую организацию взять на себя только одну статью расходов: проезд до Москвы или до Владимира. Это принципиальная позиция, люди должны быть активно включены в процесс, хотя бы какой-то минимальной частью.

– Вы принимаете детей только после онкологии?

– Сейчас да. Но в наших планах ещё нескольких программ. Мы должны их отработать на уровне технологии, а потом уже думать о присоединении. Наш аспект всё-таки не медицинский, а психолого-социальный; думаю, таким он и останется. Если же брать международный опыт, то существуют, например, программы для детей с сахарным диабетом.

– Владислав, расскажите подробнее об устройстве «Шередаря».

– На одной смене у нас бывает от семидесяти до восьмидесяти детей. С детьми работают волонтёры-мастера, обладающие творческими или спортивными способностями, волонтёры-вожатые (шери), волонтёры-фотографы, делающие фоторепортажи смены. Волонтёры-медики следят за безопасностью детей в командах либо работают в медицинском доме в зависимости от того, где они себя комфортнее ощущают. Отдельная категория волонтёров – это команда поддержки. Это, условно говоря, старшие волонтёры, которые уже на первой смене понимают, как это работает, и помогают остальным. Вообще, мы проводим очень строгий отбор волонтёров. У шери есть шери-лидеры, у мастеров – мастер-лидеры, у фотографов – фотограф-лидер. Ассистенты директора лагеря – это люди, организующие процесс поддержки и помощи всем волонтёрам. Это что касается рабочей структуры.

Если говорить о творческой, развивающей составляющей, у нас существует большое количество различных мастерских. Каждый ребёнок имеет возможность выбрать и посетить за смену двадцать четыре мастерские. Четыре мастерских в день по расписанию плюс вечернее мероприятие. Хоть смена длится всего восемь-девять дней, она очень насыщенна с точки зрения содержания. Мы акцентирумся на том, от чего дети сегодня отвыкли, – на межличностных отношениях. Первое обязательное условие в лагере – отсутствие телефонов. Ребята сдают их сразу после приезда и, поскольку лишены возможности в них уткнуться, полностью погружены в текущие дела и друг в друга. Они всё время со своими сверстниками, с волонтёрами, расписание дня жёстко распланировано. Завтрак, две мастерские, обед, две мастерские, ужин, затем вечернее мероприятие и потом, в 22.30–23.00, отбой. Единственное, у детей, приезжающих на онкосмены, энергетический статус понижен. Они устают сильнее, и мы стараемся попроще, полегче сделать им программу, а сиблинги – они кого хочешь ушатают.

Я работаю здесь с 2012 года, сам приехал сюда первый раз как волонтёр. До этого преподавал клиническую психологию в Курском государственном университете. В 2012 году к нам в вуз пришёл запрос: во Владимирской области открывается реабилитационный проект, хотите ли вы поучаствовать в нём? И я повёз студентов первый раз посмотреть, что это такое, как раз на ноябрьскую смену 2012-го. А дальше мы с фондом полюбились друг другу. До 2015 года работал в лагере волонтёром, приезжал на смены, привозил своих студентов. А в 2015-м переехал из Курска поближе к «Шередарю», живу в Орехово-Зуеве, работаю постоянно уже третий год.

– А как обстоит дело с подобными реабилитационными центрами в регионах?

– Мы себя позиционируем как центр передового опыта. Мы таковым и являемся. К нам летят дети из Петропавловска-Камчатского, из Владивостока, из Калининграда. Но «Шередарь» не может принять всех испытывающих в этом потребность. Подобные реабилитационные программы необходимо организовать в регионах. С этой целью мы проводим ежегодную конференцию, где всем происходящим в «Шередаре» делимся. Заинтересованные люди должны учиться договариваться с региональными властями, чтобы те предоставили площадку; со спонсорами, чтобы они вкладывались в такие центры. Сейчас по меньшей мере десять регионов начали потихоньку организовывать и развивать у себя нечто подобное: Калининград, Новосибирск, Уфа, Курск, Белгород, Челябинск, Брянск. В Перми очень хорошо дело пошло. Они сепарировались уже от нас. Нам приятно, что это происходит.

– Владислав, и всё-таки, в какой степени государство проявляет к этому интерес? Или энтузиасты в регионах делают ставку только на частных инвесторов?

– В этом году произошёл небольшой сдвиг. Некоторые региональные фонды, работавшие с нами на уровне передачи опыта, смогли получить гранты. Уфа, например. Сдвиг пока медленный, но, думаю, это закономерно. Люди, работающие в сообществе некоммерческих организаций и желающие помочь, не до конца знают, как это лучше сделать. Зачастую им не хватает профессионализма и знаний. Отсюда и заявки на гранты по уровню были невысокого качества. Поэтому здесь нельзя говорить о полном игноре со стороны государства. Сейчас постепенно к некоммерческим организациям приходит понимание, что, если работаешь с детьми, желательно иметь психолого-педагогическое образование, побольше профессионализма и знаний в этой области.

– А как к вам дети попадают? Вы поддерживаете связи с медицинскими центрами?

– С кем-то мы взаимодействуем больше, с кем-то меньше. На самом деле существует три основных источника прихода детей на программу с учётом того, что мы отдельно в пиар не вкладываемся. Это позиция нашего учредителя Михаила Афанасьевича, он считает, что мы и так делаем огромное дело, и справедливо будет, если кто-то по личной инициативе нам в этом поможет, расскажет о нас.

Первый и основной источник – родители, чьи дети уже были на программах в «Шередаре». На нашем сайте есть отдельная вкладка «Детям и родителям», где можно оставить заявку, заполнить короткую анкету. Координатор связывается с родителем, и если ребёнок подходит по формальным признакам, то получает приглашение на ту или иную программу. Трудности есть только у тех, кто живёт в глубинке, не имеет интернета и о «Шередаре» узнал, например, в районной больнице. Тогда это дело через телефон решается. Либо сам персонал больницы помогает. Либо тем из родителей, которые совсем ничего не могут, психолог «Шередаря» помогает в оформлении заявок.

Второй источник, которому родители очень доверяют, – это врачи, медицинский персонал. Например, у нас хороший контакт с Центром Блохина на Каширке. Но это неоднозначная штука. В некоторых больницах, где врачи сами видят результат, сами заинтересованы в детской реабилитации, это очень хорошо работает, а кто-то из врачей не очень заинтересован в распространении информации о нас. У нас даже был такой опыт, когда мы просили сделать рассылку по всем профильным учреждениям России через Совет Федерации для того, чтобы оповестить о центре, о возможности принять детей, о том, что программы у нас бесплатные. Но кто-то откликнулся, а кто-то нет. Кто-то воспринял это ревностно: мы, мол, только добавляем лишней работы. Человеческий фактор никто не отменял.

И третий источник – те небольшие вложения, которые мы делаем в наш сайт, группы в соцсетях: «Фейсбук», «Одноклассники», «ВКонтакте». Сюда же мы относим информацию, распространяющуюся от волонтёров.

– Волонтёры находят вас сами или вы находите их?

– У нас есть отдельное направление в рамках фонда, занимающееся рекрутингом волонтёров. Есть волонтёры, которые сами нас находят, есть те, которые приходят через организации или учебные заведения, – это в основном касается профильных волонтёров. Есть медицинские волонтёры из студентов-медиков. Повторюсь, у нас очень строгий отбор волонтёров, от девятнадцати лет и до самого старшего возраста. Сейчас у нас работает волонтёр семидесяти одного года. Всё зависит от способностей, потому что выдержать наш темп и режим достаточно сложно.

– Вы, как клинический психолог, можете сказать, изменения в детях к концу смены заметны?

– Разные они приезжают, у каждого свой темп и своя динамика. Периодически случается, что мы не видим каких-то изменений на смене, но информация приходит к нам через месяц-два фидбеком от родителей, которые говорят: вот это поменялось, вот это поменялось. Поэтому важно держать обратную связь. Когда дети уезжают из лагеря, они ещё могут оставаться под впечатлением от опыта, приобретённого здесь, и мало что могут сказать. Это дело впоследствии проявляется. Степень раненности, она у всех своя. И даже тот элемент, который мы используем в нашей методологии, открытие – когда ребёнок в себе открывает источники своих же ресурсов и внутренней поддержки, наступает в очень разное время. Ребёнок может психологически долго раскачиваться, или у него могут быть физиологические особенности, не позволяющие ему это сделать. К нам же приезжают дети в том числе с онкозаболеваниями головного мозга, с нарушениями двигательной активности, когнитивной сферы. Такие дети могут существовать в своём мире. Изменения порой заметны на второй или третьей смене. Мы принимаем детей, только что вышедших из больницы, у которых все последствия химии видны визуально, и детей, у которых ремиссия длится около пяти лет. К нам можно приезжать до трёх смен с момента выхода из заболевания, то есть с нуля (ноль определяется только лечащим врачом) и до пяти лет ремиссии. После пятилетней ремиссии нет смысла. Так что все происходящие с детьми процессы находятся в динамике. Ещё многое зависит от родителей. Потому что родители детей, переживших жизнеугрожающие заболевания, очень тревожны сами по себе. Они стараются защитить, закрыть, держать при себе в зоне безопасности. И для самих родителей это очень большой вызов – оторвать от себя ребёнка на неделю с небольшим, особенно если семья где-то очень далеко живёт. Если ещё учитывать, что по нашим правилам запрещено пользоваться телефонами, у детей есть только небольшой промежуток времени, когда они могут связаться и пообщаться с родителями. К тому же у некоторых родителей существуют опасения, что, раз это бесплатно, в этом может таиться какой-то подвох. Мы теперь перед каждой сменой всех родителей, приезжающих провожать детей, собираем, рассказываем им, что будет происходить в лагере, делаем введения, объясняем, какими ждать детей после возвращения, к чему готовиться, на что обращать внимание, чтобы родители обязательно держали это в голове.

Провожая нас, почти уже у проходной на улице, Владислав искренне удивился, что мы не знакомы с Михаилом Афанасьевичем, посоветовал обязательно встретиться с ним, а для начала посмотреть в YouTube фильм «Человек из Шередаря».

* * *

По возвращении домой я посмотрела фильм. Михаил Афанасьевич Бондарев (бизнесмен и меценат, основатель школ английского языка ВКС-International House, действующих во многих странах мира) с первых кадров покоряет отсутствием бравады и той степенью искренности, которую мало кто себе позволяет. Он лучится особой энергией внутренней свободы, молодо выглядит, из всех видов одежды предпочитает джинсы, заваривает зелёный чай по всем правилам, сохраняя тем самым лучшие его свойства, любит летать в Индию к другу-индусу, астрологу и йогу.

Эти детали фильма важны, но они лишь приложение к тому главному делу, которое этот человек раз и навсегда избрал для себя. Нужно видеть его глаза в начале фильма, когда дети заезжают на онкосмену в «Шередарь», и в конце, когда дети покидают лагерь. Его глаза красноречивее всяких слов.

Фильм был снят в 2012 году. Лагерь уже начал принимать детей, но стройка была ещё в полном разгаре. Есть в фильме момент, когда полным ходом идёт обработка древесины для будущих домов, и на фоне этого безусловно завораживающего действа (ты словно ощущаешь запах свежеспиленного дерева, трогаешь ладонью ещё горячую его поверхность) Михаил Афанасьевич обращается к невысокому, с добродушным лицом человеку: «Наше с вами качество оценят лет через двести. Если мы с вами схалтурим, лет через двести кто-нибудь скажет: в XXI веке ничего строить уже не могли, а если мы сделаем хорошо, скажут: надо же, что ж это за люди-то строили?» И директор Волго-Вятской строительной компании Валентин Арсентьевич Рогозин, улыбаясь, отвечает: «Я думаю, что скажут: люди, которые жили в XXI веке, всё-таки умели строить».

Я цитирую диалог из фильма не для создания «Шередарю» дополнительного пиара, лагерь в этом не нуждается. Из интервью с Владиславом понятно, что центр такого направления – единственный в нашей стране сегодня, и смены там бывают заполнены до отказа. Просто, как и его основатель, я очень хочу, чтобы работа по психолого-социальной реабилитации детей, переживших онкологию, была в России подхвачена и продолжена.

Оля. Поселок Манзя, Красноярский край. 9 лет

21 февраля 2018 года

Посёлок Манзя Красноярского края (разговор в скайпе)

«Меня в мире всё устраивает»

Если бы не книжный проект, возможно, я никогда бы не узнала о существовании маленького сибирского посёлка Манзя на левом берегу Ангары. А между тем, по официальным данным, поселению не меньше четырёхсот лет. Но история простирается ещё дальше. В 30-х годах прошлого века на скалах в этих местах были обнаружены древнейшие петроглифы.

Сейчас в одноэтажном, с приземистыми деревянными домами посёлке тридцать одна улица и один переулок (сведения из Википедии, других источников мало).

Когда по электронной почте я списалась с мамой Оли Мариной, она попросила дать им два-три дня, чтобы подключить у себя дома скайп. Первый мой разговор по скайпу в рамках проекта состоялся с Восточной Сибирью. И первые мои слова – слова благодарности родителям Оли за неравнодушие и действенный отклик.

– Марина, в каком году Оля заболела?

– В 13-м. Ей было тогда четыре года. Диагноз – саркома матки.

– Ей поставили диагноз у вас в области?

– Знаете, многие хотят в Москву, в Питер попасть, но это очень сложно. Нужна квота. Чтобы её получить, родителям нужно обойти очень много инстанций, и многие просто обращаются в фонды, чтобы поехать за границу или лечиться платно. А нам поставили диагноз в краевом центре, в Красноярске. Хотя долго не могли поставить. Сначала мы обращались в платные клиники, потому что в государственные было попасть сложно, была запись. Потом нашли знакомых и попали в детскую краевую больницу Красноярска. Оттуда нас направили в перинатальный центр, взяли гистологию. По гистологии уже определили.

– Почему вы забили тревогу? У Оли проявлялись какие-то симптомы?

– Да. У неё были выделения: кровь, гной. После перинатального отделения попали в хирургическое отделение краевой детской больницы, прошли один блок химии там, потому что в это время онкологическое отделение было на капитальном ремонте, дети лежали по всем этажам в разных отделениях. Второй курс химии проходили уже в онкологическом отделении. Оля в общей сложности прошла восемь курсов химии. Четыре курса до операции по удалению матки и четыре курса после операции.

– Что можете сказать о врачах в краевом центре, об отношении к вам?

– У нас был хороший лечащий врач, нормальное отношение, ничего плохого не могу сказать. Оборудование – это всё есть, но на всё всегда длинная очередь, нет оперативности. Мы каждые полгода ездим на обследование в Красноярск. На МРТ туда нужно записываться недели за две, УЗИ там тоже приходится ждать несколько дней. Хотя в больнице много кабинетов УЗИ, есть КТ-обследование, есть лаборатория для сдачи анализов. Анализы на гормоны сдаём, все обследования там проходим.

– А каким образом узнали о «Шередаре»?

– Я в интернете искала реабилитацию для детей именно с такими, как у Оли, заболеваниями. Детям же нельзя никакие стандартные процедуры делать. В «Русском поле», например, просто палаты, а хотелось чего-то необычного, ведь мы далеко живём от цивилизации. Отправила заявку в «Шередарь», он её одобрил, и фонд «Подари жизнь» оплатил нам билеты на самолёт туда и обратно на двоих. Оля была там в 17-м году на майской смене. Она до сих пор вспоминает и шери, и мастерские, рассказывает, как там прекрасно было.

– Как долго вы лечили Олю после операции?

– После операции четыре блока химии – это четыре месяца. В октябре сделали операцию, в феврале закончили лечение. А до операции начали лечение мы в июне, получается в общей сложности девять месяцев.

– Марина, как Оля сейчас себя чувствует?

– Тьфу-тьфу, всё прекрасно.

– У вас есть ещё дети?

– Да, у нас ещё младшая дочка, ей шесть лет. Папа у нас работает в МЧС, а я дома по уходу за ребёнком-инвалидом. Папа наш ездит на работу за восемьдесят километров в районный центр – посёлок Богучаны – по дороге без асфальта.

– Так, значит, папа у вас герой во всех смыслах. А где сейчас учится Оля?

– В общеобразовательной школе по обычной системе, хотя у неё указано, что она может заниматься по упрощённой индивидуальной программе. Она ударница, второй класс окончила отличницей, сейчас в третьем классе.

– Прочла про ваш посёлок, что у вас там одна школа, один детский сад и клуб.

– Да, у них уже коллектив до школы сформировался, вместе пошли в школу из садика. У нас в посёлке около двух тысяч жителей.

Тут Марина обращается к кому-то невидимому:

– Сколько посёлок километров в длину?

Мужской голос отвечает:

– Пять километров.

– Все дома расположены вдоль реки Ангары, – добавляет Марина.

– Марина, слышу, у вас там группа поддержки?

В экране появляется симпатичное мужское лицо:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, очень вам рада. У меня разговоры получаются в основном с одними мамочками. А у меня мечта, чтобы чей-нибудь папа тоже принял участие в разговоре. Как вас зовут?

– Дмитрий.

– Вы счастливый человек, Дима, вас дома окружает женское королевство. Любите своих девочек?

– На руках ношу!

– Зарплаты хватает королевство содержать?

– Да хватает, хватает. Охотой занимаемся, плюс ещё рыбалкой.

– Не сомневаюсь, наши люди нигде не пропадут. Какая у вас там обстановка в посёлке?

– У нас спокойный, хороший посёлок, воровства и бандитизма нет. Всё спокойно. Мы одиннадцать лет назад переехали на Ангару жить из республики Тыва. Я по распределению здесь лётчиком работал, потом ушёл в МЧС.

– А Марина откуда родом?

– Мои родители в Красноярском крае живут, в городе Артёмовске, – комментирует Марина.

– Мы в институте познакомились и поженились, – добавляет Дмитрий. – Закончили Сибирский технологический университет.

– Так у вас любовь со студенчества? Желаю вам счастья, от души, ребята. И пусть Оле ничто никогда не напомнит о прошлой болезни.

– Вы знаете, – говорит Марина, – а она не вспоминает про это. У меня такое чувство, что, если бы это было в возрасте постарше, у неё бы это больше отложилось. А так она только вспоминает, что, когда в «Шередарь» ездила, у одного мальчика видела шрам на голове. Когда болела, конечно остро всё воспринимала, а сейчас будто из памяти что-то вычеркнулось. Может быть, дети из-за этого и болезнь преодолевают, что себя не накручивают так, как взрослые.

Оля – красавица. Правда, поначалу немного стесняется, то ли экрана, то ли меня; но как только завожу речь о её любимых занятиях, расцветает:

– Больше всего мне нравится рисовать и лепить.

– Оля, у тебя наверняка дома есть фигурки собственного изготовления?

– Есть.

– Покажешь в конце разговора?

– Покажу. Я ещё в школу искусств на отделение рисования хожу.

– Они там учатся семь лет, потом получают диплом, – дополняет из глубины комнаты Марина, – для деревни это очень сильная школа.

– У вас ведь ещё клуб есть? (Я таки нашла в YouTube короткометражку о посёлке.)

– Да, в клубе я танцами занимаюсь. У нас учительница танцев Алла Сергеевна, и магнитофон с колонками.

– Прекрасно. А кто твои любимые друзья?

– Алина, Марина, Артём, Андрей, они все из класса. Артём весёлый, Марина с Алиной добрые, и Андрей тоже. Зимой на горке вместе катаемся.

– А сама ты какая?

– Добрая, весёлая.

– Родителей своих больше всего за что любишь?

– Мама красивая, и папа тоже.

– Значит, за красоту. Младшая сестра тоже красавица, как ты сама и твои родители?

– Да.

– Оля, а кем мечтаешь стать, ты уже задумывалась?

– Модельером. Я умею шить куклам одежду. И ещё вязать умею.

– Теперь понятно, почему ты так ценишь во всём красоту. Тогда не томи, покажи свои рукоделия.

Оля ненадолго отлучается и возвращается с занятыми руками:

– Мы одежды кукольной сейчас не нашли, но я ещё вязать умею, вот, – она предъявляет мне шарф на спицах, ещё недовязанный, нежно-голубой в полоску цвета морской волны, и добавляет: —Мама только петли набирает. А вот ещё одежда для этого зайки, это платье.

– Оля, у меня от восхищения нет слов! Теперь не остаётся никакого сомнения, в чём твоё истинное призвание. Ну, раз ты настолько ценишь красоту, может быть, хотела бы что-нибудь усовершенствовать в мире?

– Меня в мире всё устраивает.

– Хорошо, тогда есть у тебя какое-нибудь личное желание? Самое главное, но только одно.

Оля теряется, молчит.

– С одним сложно, – из другого конца комнаты смеётся незримая Марина, – вот три бы!

– В «Шередарь» хочу, – признаётся после раздумья Оля. – Мне понравилось там на лошадках кататься и делать мыло в мыловарне.

– А что бы ты пожелала всем людям на Земле?

– Счастья.

– Что такое для тебя счастье?

– У каждого своё счастье.

– Точно. Пусть каждый получит своё счастье. Мы не жадные, правда?

– Да. А фигурки вам показать?

– А как же!

Оля исчезает, быстро возвращается, приближает к экрану чёрного кота из обожжённой глины с розовыми раковинами ушей и взглядом необычайной выразительности. «А вот ещё маленькие нерпочки из пластилина», – раскрывает она другую ладонь. И на меня чёрными круглыми глазами смотрят два очаровательных белоснежных детёныша нерпы.

Владислав. Ульяновск. 13 лет

2 февраля 2018 года

Ульяновск (разговор в скайпе)

«Чтобы человечество было поумнее»

Мама Владислава Лиля написала в ответ на рассылку «Шередаря»: «Мы хотели бы поучаствовать в написании книги. Но мы не совсем выздоровели. После восьми лет ремиссии ставят рецидив, в ноябре была операция гамма-нож. Наверное, мы не герои книги…»

Я тогда ответила Лиле и хочу повторить спустя время: Лиля, вы с Владиславом обязательно герои. Кто, если не вы?!

– Нас прооперировали в 2009 году, когда Владику было пять лет. А всё началось за полтора года до этого. Мы стали замечать, что Владик больше работает левой рукой, а правую щадит. Моя мама первая это заметила. Я говорю: «Мама, что ты придираешься, нормальный ребёнок». Но всё равно обратилась в больницу в Ульяновске к невропатологу. Врачи смотрели и говорили, что всё нормально, что к школе всё пройдёт. Мы даже лежали в больницах восстановительного типа для детей, больных ДЦП. Нам там делали массажи, прогревали, кололи витамины (что на самом деле в нашем случае категорически противопоказано). Нам становилось всё хуже. Я говорю врачам: «Нам хуже от вашего лечения», а они нам упорно ставили диагноз ДЦП. Мы даже получили первый раз инвалидность именно по ДЦП. Хотя мы делали МРТ головы, у нас всё было там хорошо, тем не менее нам поставили ДЦП.

А состояние Владика потихоньку всё прогрессировало. Он уже не мог поднять правую руку. В плане ходьбы всё было нормально, проблемы нарастали только с рукой. Мы ходили в садик, он был в каких-то моментах просто неуклюжий, неловкий, может быть, падал почаще, чем другие дети. Куда мы в Ульяновске только не обращались, и за деньги, и бесплатно. Все повторяли: всё у вас пройдёт, к школе всё пройдёт. А в 2008 году я забеременела вторым ребёнком, и для меня все события проходили как в тумане, я не помню конкретно ничего, не помню деталей.

У Владика стала болеть шея, и причём боли были ночные, он по ночам вообще не спал, сидел и плакал. Мы опять обратились к неврологу, она нам назначила мазь «Фастум гель», от радикулита. Стали мазать, всё равно не проходит, шея болит. Он уже не мог вверх посмотреть. Мы настояли на том, чтобы лечь в детскую городскую больницу, и нас всё-таки туда положили. Заведующая собрала консилиум, и они догадались сделать Владику МРТ шеи в зоне пониже. Там оказалась большая опухоль, которая сдавила весь просвет спинного мозга, все нервные корешки, из-за этого у него усиливалась симптоматика, связанная с рукой. Нас хотели послать в Москву в РДКБ, мы стали оформлять квоту, но квот в РДКБ не оказалось, и нам дали квоту в институт Бурденко. А в январе 2009 года я родила. С Владиком в больнице лежала моя мама. Она медик, я ей доверяла и старалась, чтобы она с Владиком везде ездила. В Бурденко его прооперировали 7 апреля 2009 года. Этот период не был для меня каким-то потрясением, всё шло как на автопилоте: грудная дочка, Владик, я, как робот, выполняла действия, которые нужны, и всё. У меня даже не было ни сил, ни времени на колебания, на сомнения, подумать, посомневаться. Теперь я могу сказать, что истории с детьми, заболевшими онкологией, часто в своём начале повторяются – что-то пропустили, лечили не от того и не так.

– Лиля, сколько времени длилась операция?

– Не помню, сколько точно длилась операция, но помню, что Владика поздно взяли. Он целый день не ел, я всё время звонила маме, узнавала. Мама всё говорила: «Ещё нет, ещё нет». Его часов в пять вечера только взяли. Оперировал его Кушель Юрий Вадимович, известный нейрохирург. Когда прооперировал, сказал, что, похоже, это доброкачественная опухоль. Но когда пришла гистология, подтвердилось, что опухоль злокачественная. Владик после операции пролежал в Бурденко совсем недолго, всего ещё неделю. После операции он не ходил, был в коляске. У него полностью повисла правая рука. Потом стал понемногу ходить. Там долго не держат, швы сняли и выписали домой. Когда вернулись в Ульяновск, пошли к онкологу по месту жительства. Врач удивился, что нас с таким диагнозом так скоро выписали домой, и стал звонить в Москву Желудковой Ольге Григорьевне, известному нейроонкологу. Она сказала: «Срочно ко мне, существует протокол лечения, на этом останавливаться нельзя». Хотя нейрохирурги считают, что они всё удалили, и даже не рекомендовали дальше продолжать лечение. Ольга Григорьевна тогда в РДКБ принимала, и Владик уже с другой бабушкой, мамой мужа, поехали к ней. Ольга Григорьевна назначила сначала облучение. Облучение Владик проходил в Центре рентгенорадиологии в течение месяца.

Последствия облучения, конечно, сказались. Так как это шея, ему сожгли всю щитовидку, у него голоса не было. После лучевой назначили химиотерапию, десять курсов. Её мы проходили уже в Ульяновске. После каждого цикла был контроль, мы ездили в Москву на консультацию. МРТ показывала хорошие результаты, на месте опухоли оставалась только киста. Мы стали жить более-менее полноценной жизнью, принимая ту ситуацию, которая есть.

Когда Владик был младше, у него просто висела рука, а сейчас, по мере роста, у него проблемы со всей правой стороной. Отстаёт правая сторона, ставят правосторонний гемипарез. Учиться мы пошли в гимназию. Он очень умный мальчик. Мы искали не простую школу, а гимназию, не по принципу, что там повышенные требования и более глубокие знания дают, а по принципу, что там более строгая дисциплина. Там не будут над ним издеваться, обзывать его, потому что у нас в обычных школах часто учатся дворовые, жестокие дети. В гимназии Владик отличник.

Каждый год по схеме мы проходили МРТ, всё было чисто, но нас с учёта не снимали. И когда нам разрешили онкологи, мы стали усиленно заниматься реабилитацией по восстановлению руки. Но где бы мы ни лежали, что бы ни делали, ничего не даёт никакого эффекта. Я потом повторно ездила к Юрию Вадимовичу, который его оперировал, спрашивала, можно ли восстановить функции руки, но он сказал, что функции не восстановишь. Они удалили всё, и нервные корешки в том числе. Сказал, что тут надо было выбирать – либо спасать руку, либо удалять опухоль: «И скажите спасибо, что он у вас вообще ходит». В таких ситуациях всё могло бы быть намного хуже. Но я продолжала искать способы реабилитации. Сначала мы в России реабилитировались, лежали в Институте ортопедии Н. Н. Приорова в Москве. Но даже если и были результаты, то очень незначительные. Вот так мы бились-бились, где только не были, сколько врачей – столько мнений. Кто-то из врачей рекомендовал носить корсет, потому что у него немного перекос пошёл в сторону, правая половина ослабла, кто-то, наоборот, говорил, что корсет не нужен. И у меня возникла паническая идея поехать в Германию. Я считала, что нам там помогут. Начали собирать информацию и искать фонды, кто сможет нам оплатить поездку. Нашли один фонд, они нам сами нашли клинику в Германии, я туда отослала все документы, оттуда пришёл ответ: приезжайте, мы вам поможем, мы специализируемся на этом. Это было в 2013 году. Я была снова тогда беременна.

– Лиля, вы меня поражаете своей отвагой.

– У меня четверо детей. Я после Владика к этому вопросу отношусь очень… по-особому… не могу прерывать беременность.

– Знаете, ещё и мужа надо иметь такого, который готов поднимать стольких детей.

– Да, многие мужья сдаются, не хотят стольких тянуть. А у нас Владику тринадцать, Лизе восемь, Вите пять и Виталику четыре года. Папа у нас простой рабочий, на заводе работает слесарем-сантехником.

Ну вот, нашли в Москве благотворительный фонд «Жизнь», директор там очень хорошая, Карина Михайлова, они согласились оплатить поездку. Владик поехал в Германию с моей мамой. Сначала они были в Мюнхене, прошли там полное обследование, и их направили в пригород в реабилитационный центр. Но, посмотрев результаты всех обследований и МРТ, врачи центра сказали: мы вам не сможем ничем помочь. А деньги уже проплачены, и куда деваться? А ведь я им всё отправляла, и МРТ в том числе. Это, конечно, была непорядочность с их стороны. Потом я разговаривала со многими нашими врачами, и они сказали, что именно клиники Германии и Израиля часто делают так. Они никому не отказывают, всех берут, но обещанного лечения не осуществляют. Владик прошёл там реабилитацию. Там хорошо кормили, тот же массаж, бассейн, ЛФК. Но за такие деньги мы могли в России пройти не один курс такой реабилитации. А там его учили в том числе жить с одной рукой, застёгивать одежду, резать салаты и так далее. В общем, результата за полтора месяца, что он там был, никакого.

У нас же медицинская реабилитация именно онкобольных детей и подростков по ОМС есть только в «Русском поле», это сугубо профильный центр, единственный некоммерческий в России. Мы туда тоже ездим. Но и там нет для нас результатов. Мы отчасти смирились, не знаю, надо говорить или нет, но я бы очень хотела попасть в Китай, попробовать китайскую нетрадиционную медицину. Хотя наши врачи говорят, что этого нам нельзя, но сами китайцы не видят в этом никаких противопоказаний, они своих онкобольных лечат нетрадиционными методами.

А этим летом, когда мы были на очередной реабилитации в «Русском поле», делали положенное раз в год по протоколу МРТ спины и шеи, на том месте, где была опухоль, засветился маленький-маленький очаг. Я не поверила. У нас восемь лет была стойкая ремиссия. Я, можно сказать, расслабилась, успокоилась. Для меня это был гром среди ясного неба. Мы на тот момент перестали ездить к Ольге Григорьевне Желудковой, она уже принимала в Институте рентгенорадиологии, у неё там огромные очереди, она подолгу принимает, я подумала: «Ну что там высиживать, если у нас всё хорошо?» И мы остались у онколога Бородиной Ирины Дмитриевны, работающей в Центре Дмитрия Рогачёва. Раз в год ездили, показывали ей МРТ. А тут, как приспичило, я подняла контакты, опять поехали в Москву на консультацию к Ольге Григорьевне в Институт рентгенорадиологии. Она посмотрела и сказала, что это очень маленький очаг, его оперировать никто не возьмётся, будет больше вреда, чем пользы. После этого я поехала в институт Бурденко к нейрохирургу, он сказал наблюдать, что это может быть что угодно, не обязательно опухоль, могут быть постлучевые изменения или послеоперационный рубец.

Я на этом не успокоилась, решила сделать Владику МРТ головы. Мы же голову на протяжении четырёх лет не проверяли, только шею и спину; онколог исследование головы отменила, потому что всё было хорошо. И вот когда сделали МРТ головы, в голове в боковых желудочках тоже засветилась зона. Ставят диагноз, что это метастаз. Но я так думаю (мы же голову очень давно не обследовали), что, может быть, опухоль была изначально там, когда мы ещё операцию на шее делали. Просто она была крохотная, её не было видно. А потом она там потихоньку росла, в желудочках же есть свободная полость, опухоль ничего не сдавливает, никаких симптомов не даёт, Владик себя хорошо чувствует. Это как раз тот случай, когда мы это случайно заметили. Слава богу, что мы раз в год делаем МРТ. Тогда же мы поехали в Питер, сделали ПЭТ-исследование, которое подтвердило опухоль в голове, а в шее нет. Мнения врачей на тот момент разделились. Ольга Григорьевна посчитала, что на очаг в голове нужно делать гамма-нож (лучевую терапию), а за шеей просто наблюдать. А Ирина Дмитриевна Бородина в Центре Димы Рогачёва (ФНКЦ) хотела назначить полное облучение: всю голову и всю спину – краниоспинальное.

Мне в тот момент было очень трудно принять решение. Я начала читать, звонить другим мамам, кто прошёл это облучение, узнавать, какие бывают последствия. Я очень не хотела проходить краниоспинальное облучение, потому что облучать спинной мозг ребёнку – значит остановить рост, там же зона роста находится. В итоге мы остановились на мнении Желудковой, решили пойти на гамма-нож. Обратились в фонд Константина Хабенского, они нам согласились оплатить операцию. Сдали анализы, и 2 ноября 2017 года нам провели операцию. Длилась она где-то пятьдесят минут. Владик перенёс её хорошо. Там у них целая лаборатория, сотрудники-физики в каждом конкретном случае делают точный расчёт по времени, на какую воздействовать глубину.

Каждые три месяца теперь у нас контроль МРТ. Вот только недавно были в Москве у Ольги Григорьевны, она сказала, что результаты очень хорошие, опухоль отреагировала, уменьшилась, что это именно была опухоль, которая вряд ли исчезнет совсем (это бывает очень редко), а просто умрёт. Такой процесс умирания проходит примерно год. За очагом в спине наблюдаем, очаг остаётся таким же маленьким, не растёт.

Когда у нас случилось такое во второй раз, гимназия, где учится Владик, нам помогала, собирала для нас деньги. Я была удивлена, что они так откликнулись. Я сама стеснительная, мне просить лишний раз неудобно, но это была их личная инициатива.

– Вы уже вторая мама, от которой я слышу, как откликаются окружающие люди, помогают по зову сердца. Если не секрет, кто вы по специальности, Лиля?

– Я по первому образованию фельдшер, закончила медицинский колледж, потом поступила на заочный юридический, получила высшее образование, а в итоге я не фельдшер, не юрист – я многодетная мама. Обе бабушки, конечно, нам очень помогают, они безотказные. Мы все живём рядом, десять – пятнадцать минут пешком. А с нами в квартире живёт мой папа, с малышами – это только он, он у нас очень активный, золотой дедушка.

– Это счастье, что старшее поколение рядом и плечо подставляет. А о «Шередаре» от кого узнали?

– Уже точно не помню, от кого узнала о «Шередаре», отправила заявку, хотя очень волновалась, как Владик там без помощи будет всё делать одной рукой. Но он прекрасно со всем справлялся. Был там два раза. А волонтёры как о нём отзывались! Он одной рукой чуть ли не быстрее всех собирал кубик Рубика, даже есть видео, насколько он быстро это делает! Один раз ездила Лиза, как сиблинг, и тоже в восторге. Ещё мы два раза участвовали в «Играх победителей», которые проводит «Подари жизнь». Это замечательное мероприятие. Первый раз – почти сразу после первой операции, Владик занял там первое место в плавании. Потом, через два года, занял в плавании третье место. Он от природы правша, но всё научился делать левой рукой. Для человека с одной действующей рукой, да ещё и левой, он очень много чего может.

С первой минуты разговора Владислав показался мне очень взрослым. Даже голос с пробивающимися низкими нотками. Пока говорила с ним, не покидало ощущение особой его ответственности за каждое произнесённое слово:

– У меня нет в классе тех, кому бы я не доверял, хотя из самых близких у меня четыре-пять человек получается.

– Владислав, мама сказала, ты в гимназии отличник. Получаешь удовольствие от учёбы, только честно?

– Сейчас не особо. Некое удовольствие от учёбы есть, но, к примеру, в начальной школе оно у меня было как-то побольше. Программа у нас немного сложнее, чем в обычной школе. Но я хорошо учусь, с учителями у меня хорошие отношения, стараюсь всё вовремя делать, на уроках вести себя хорошо.

– А какие качества больше всего ценишь в людях?

– Ценю умение выслушать, доброту, некую отзывчивость, в принципе всё, наверное.

– Есть у тебя в жизни приоритеты? К чему тяготеешь больше всего?

– Мне нравится математика. Компьютеры я сильно люблю, читаю какие-нибудь научные журналы, статьи об открытиях в науке. Вообще, хочу стать программистом. А из спортивных занятий – раньше ходил на плавание и на тхэквондо.

– Уверена, ты и сочинение по литературе напишешь легко и непринуждённо.

– Да, мне легко написать сочинение.

– Что в твоём понимании предательство?

– Предательство – это когда ты поделился с человеком каким-то секретом, новостью, которую не надо рассказывать другим, а он пошёл и начал всем это рассказывать. Или когда вы, допустим, работаете в команде, а кто-то из людей не выполнил свою обязанность или попросту ушёл из своей команды – это предательство.

– Как считаешь, ты командный человек? Или больше индивидуалист?

– Я какие-то идеи могу подсказать, могу работать с ребятами, с которыми вообще не дружу, и у нас будут довольно-таки хорошие результаты.

– А лидером команды мог бы стать?

– Мог бы. Но у меня нет особого желания им быть.

– Всегда ли, на твой взгляд, нужно говорить людям правду?

– В зависимости от того, какой это человек и какая правда может быть. Иногда, если сказать человеку правду, он может на тебя сильно обидеться. Или, допустим, ты другу можешь рассказать правду, а он начнёт тебя всячески продавать, рассказывать твои тайны. Всю правду говорить не всегда уместно.

– Владислав, ты гибкий, дипломатичный человек. Для твоих тринадцати лет это большое и редкое достижение.

– Я до поры стараюсь не оглашать человеку своё мнение, если у него есть какие-то отрицательные качества. Но если это уже надоедает и мне, и другим окружающим людям, я считаю, нужно об этом говорить. И ещё, я, допустим, предложу несколько вариантов решения, или другой человек предложит мне несколько вариантов, я их приму и ещё какой-нибудь свой добавлю.

– А какие черты ценишь в родителях?

– Мама умеет выслушать, она вообще часто помогает. В какой-то мере она строгая, но это больше хорошее качество. Я, допустим, что-то не сделаю, она меня поругает, но я понимаю, что она правильно поступила. Бывает, обижаюсь, ругаюсь на родителей, но потом понимаю, что зря, ни к чему хорошему это не приведёт, и дальше продолжаю налаживать контакт.

– Быстро отходишь от обид?

– Иногда нет.

– Но ты способен всё глубоко анализировать и делать правильные выводы.

– Ну да.

– Что-нибудь хочешь об Ульяновске рассказать?

– Мой город по сравнению с Москвой или Питером маленький, но в то же время он довольно-таки большой. В нём много достопримечательностей, музеев, скульптур, памятников. Мне мой город нравится.

– Владислав, хотел бы ты что-то изменить в мире?

– Сделать так, чтобы на земле всегда оставалась правда. Потому что часто бывает так, что в мире возникают всяческие конфликты практически из ничего, и это нужно часто исправлять.

– Как ты считаешь, от кого это исходит? Возможно, от политиков?

– Политикой я практически не интересуюсь, но политики, по моему мнению, довольно-таки умные люди, которые могут налаживать взаимоотношения, а могут, наоборот, создавать конфликты.

– Ты хочешь быть программистом, это понятно, но мне кажется, ты мог бы стать прекрасным профессиональным дипломатом. У тебя к этому дар, Владислав. Кстати, какие у тебя взаимоотношения с сестрой и братьями?

– Более-менее хорошие. Я понимаю, что они маленькие, но как бы иногда начинает надоедать, когда ты что-то делаешь, а они кричат, бегают, топают. Ты им скажешь: «Не бегайте, не топайте», – они тебя послушают на минуту и пойдут опять бегать, прыгать. И понимаешь, что не можешь ничего с этим сделать.

– Если бы была такая возможность, какое бы одно желание ты исполнил?

– Это довольно-таки трудный вопрос. Наверное, чтобы у всех людей наладились отношения, чтобы все люди жили в мире, радовались друг другу, не было бы таких больших конфликтов, войн, чтобы восстановилось равновесие на Земле.

– Ты почти уже ответил на мой завершающий вопрос. И всё-таки задам его. Что бы ты, Владислав, пожелал всему человечеству?

– Побольше думать, прежде чем что-то сказать, что-то сделать, кому-то напакостить. Чтобы человечество было поумнее. Если поссорилась группа с группой, то не устраивали бы драки, а просто шли на решение этого конфликта. Ну и, в принципе, всё.

О реабилитации

Никакие труды маститых психологов и психотерапевтов в области детской и подростковой социальной реабилитации не заменят живых человеческих эмоций. После разговора с Владиславом, собирающим быстрее многих кубик Рубика в «Шередаре» одной рукой, высоко ценящим (по его же словам) работу в команде, хочется крикнуть: такая реабилитация не просто нужна, она жизненно необходима!

И снова вернусь в первую декаду февраля 2018-го…

Смена сиблингов закончилась в «Шередаре» 8 февраля. Детей должны были привезти на Курский вокзал, где их встречали родители. Так получилось, что с одной из региональных мам я созвонилась, как только у меня появились первые контакты; а она в это время как раз отправляла старшую дочь на смену. 8 февраля мне удалось встретиться с ними – пятнадцатилетней Ариной и её мамой Мариной Викторовной. Вечером они уезжали с Ярославского вокзала в Екатеринбург, а оттуда в свой город Берёзовский. Мне повезло вдвойне. Увидеть и услышать Арину непосредственно в день окончания смены и поговорить с её мамой не по скайпу. Мы устроились в кафе неподалёку от площади трёх вокзалов, на верхнем этаже универмага «Московский».

8 февраля 2018 года. Арина, 15 лет. Город Берёзовский Свердловской области

– Мы со всем лагерем обсуждали эти семь дней, и такое впечатление даже от первого дня, что мы четыре месяца общались. Какая-то сплочённость проявляется сразу. А в конце смены как будто мы год знали друг друга. Так расставались, как будто всю жизнь жили вместе.

В день приезда мы выходим из автобуса, нас как звёзд голливудских встречают, мы самые главные. Заходишь заселяться в дом, а там пахнет лесом. Я вообще заметила, в «Шередаре» такие прекрасные закаты и восходы, звёзды так ярко светят и луна такая огромная, иногда она была ярко-красной. И там такая насыщенная жизнь, некогда вздохнуть. Мы планируем заранее, когда будем в снежки играть, не говоря уже о каких-то глобальных планах, каждая минута расписана: сначала одна мастерская, десять минут туда дойти, потом пять минут переодеться, потом другая мастерская. Из-за этой насыщенности ощущение, что мы там проводим очень много времени. Любимее всего, конечно, лошади, я ждала их всю смену, и когда мы увидели эту заветную табличку «Лошади», то так радовались! Первое занятие ознакомительное – разминка на лошади: как правильно сидеть, как подходить к лошади, как с ней правильно обращаться.

– А ты когда-нибудь раньше сидела на лошади?

– Да, не раз занималась, но это было давно, и теперь хотелось заново сесть на лошадь. Уже на другом занятии мы сами смогли управлять ею, хоть и недолго, минут пять, но это была такая радость. Их там четыре: клички Мадрид, Гранд, Верона и Калина. Мы смогли за ними поухаживать, вычёсывали, косички им заплетали. Я всегда думала, что у лошадей такая жёсткая шерсть, но там по соседству есть ещё кролики, мы сначала с кроликами повозились, а потом, когда вычёсывали лошадей, ощущение, как будто это огромный кролик, шерсть такая мягкая, хорошая. А с кроликами для меня было открытие: они спят, когда их переворачиваешь на спину, сразу засыпают. Ложатся, как маленькие пушистые котята, вот так берёшь его на руки, прижимаешь к животу, только носы розовые торчат.

– Арина, был дискомфорт, когда у вас забрали гаджеты?

– В первый момент да, трудно с ними расстаться. «Мама, мама, всё, у нас забирают телефоны, ответь мне, пожалуйста, ответь!» Мама не отвечает. Тогда я быстро написала смс, что телефон забирают, и отдала его. Мы только страдали, когда были закаты и шёл снег: он шёл очень красиво, а мы не могли это сфотографировать. Мы звали либо фотографа, либо друг друга: смотри, смотри, как красиво! Мы всё время спрашивали фотографа: а вы сфотографировали это? а вы можете нас на этом фоне сфотографировать? Жалко было, что не могли запечатлеть момент, а так вообще не страдали без телефонов. Наша команда была из пяти мальчиков и четырёх девочек, и когда мы задумались о том, что разъедемся за тысячи километров друг от друга, то очень сплотились. И у нас была традиция, каждый вечер проходили шепталки (шери задавали тему, и мы на неё рассуждали), и как-то так вышло, что после одних шепталок мы пожелали друг другу спокойной ночи и обнялись. И так у нас пошло: перед тем, как идти спать, обниматься. И так спокойно всегда после этого становится, душевная наполненность появляется. Я каждый вечер, когда засыпала, себе говорила, что я настолько счастлива; я последнее время не помню, когда я себе такое говорила. Мне кажется, что всё самое лучшее в «Шередаре» концентрируется.

– Арина, из мастерских, кроме лошадей, больше всего что ещё запало в душу?

– У нас там был свободный выбор мастерских, и мы с моим другом из прошлой смены были вместе на журналистике. Тема в этот раз была «Дикий Запад». Придумывали всяческие захватывающие истории по этому поводу. А в конце смены мастера нам подготовили танец, шери – песню, а фотографы подготовили нам такие мини-подарки, где была фотография каждого ребёнка. Мне не хватает слов, чтобы всё это описать. Там на фото каждый ребёнок что-то делает: кто-то самолёт мастерит, кто-то с собаками обнимается, кто-то из лука стреляет – и каждый ребёнок светится! Ещё фотографы сделали каждому совместную фотографию, мы, когда получили их, стояли, долго-долго хлопали фотографам, а они такие растерянные были. Там все фотографы – волонтёры. Мы и сами делали там блокноты с фотографиями, каждый шери писал нам туда добрые слова, и это было от чистого сердца. Есть люди, которые некоторые слова не могут годами сказать, допустим «ты мне очень нравишься», а эти слова на самом деле говорятся очень легко.

Я была во многих городах и странах, но нигде не видела столько добрых, отзывчивых людей. Михаил Афанасьевич приезжал к нам на прощальный концерт, это было вчера. Я бы вообще не заметила, что это выдающийся такой человек. Он стоял, как остальные шери, как мастера, спокойно, мирно беседовал, там не было какого-то ажиотажа вокруг него, потом так же спокойно поприветствовал всех и сел. Он абсолютно простой человек, без всякого пафоса. Причём такие дела делает грандиозные. Вообще, все, кто там работают, такие простые и открытые, даже врач. Врач – это же очень серьёзная профессия, некоторые боятся врачей, а там его зовут Большой Подорожник. «Пойду, посоветуюсь с Большим Подорожником». Потому что он такой большой рыжий добрый человек.

* * *

Рассказ Арининой мамы Марины Викторовны начинается со слов, приведённых в начале книги. Пусть эти слова прозвучат ещё раз:

– Знаете, почему вы нашли отклик именно в «Шередаре»? Потому что родители уже переболели этим, они готовы говорить. «Шередарь» – это место, где сами дети уже переболели. Вот придите вы ко мне в больницу – там не до того, чтобы говорить, там мамы в особом состоянии. А сами дети, особенно маленькие, они же не заморачиваются на болезни. Илье когда сказали, что он заболел, что нужно два года лечиться, ему в июне четыре исполнилось, а в августе поставили лейкоз, он звонит моей сестре и говорит: «Оксана, я тут заболел, мне два дня лечиться». Я его поправляю: «Два года».

Он закончил лечение в октябре 2013-го, в «Шередаре» был три раза, в сентябре 2016-го, в мае и ноябре 2017-го. Мы как раз успели, туда же только три раза в течение пяти лет после выхода из болезни можно попасть. Таких реабилитационных центров, как «Шередарь», больше нет. Недавно шла прямая трансляция из лагеря вконтакте, концерт показывали, мы всей семьёй смотрели, там одна команда представляла: как нас изменил «Шередарь». Я говорю на этой волне: «Илюха, а что для тебя „Шередарь“, что он в тебе изменил?» Ожидала услышать что-то глобальное, а он: «У меня сейчас появилось три крутых новых футболки!» Но в обычном разговоре постоянно вспоминает: «А мы вот это в „Шередаре“ делали, а мы вот так делали в „Шередаре“».

Там, конечно, отдельный мир. И я смотрю, когда Илюха возвращается домой, он готов обнять весь мир. Я Илье и старшей Арине сказала: «Когда-нибудь я поеду туда сама вожатой, чтобы посмотреть изнутри, чтобы понять, как меняются другие дети». Сначала же дети, чтобы туда попасть, заполняют анкету, пишут письмо своему вожатому: моя любимая музыка, как я хочу, чтобы меня называли, чем мне больше всего нравится заниматься, что люблю из еды. Даже такую, казалось бы, мелочь «Шередарь» учитывает. Конечно, там нужно побывать, ощутить это, пообщаться с людьми, которые там были. Потому что первый раз оторвать от себя и отправить куда-то ребёнка, который так тяжело переболел, которого ты так долго лечил, очень страшно. На это нужно решиться. Но чтобы была степень доверия, нужно, чтобы кто-то об этом сказал. Не кто-то на телевидении, не кто-то из интернета, а человек, который там был, пережил эти эмоции, который сказал бы: да, там круто!

Я даже сама одному мальчику, мы с ним встретились и познакомились в санатории – ему четырнадцать лет, он только-только переболел, закончил лечение, – посоветовала: «Тебе нужно в «Шередарь» съездить». Он смутился: «Ну как я поеду…» Я ему говорю: «Ты даже не раздумывай, подавай заявку, найди меня вконтакте, я тебе всё расскажу». Он меня нашёл. Пишу ему: «Ты подал заявку?» А он мне: «Ой, мама переживает». Я ему говорю: «Маму не слушай, подавай заявку и езжай». Он подговорил друга, с которым вместе лечился, и они съездили туда вдвоём. Когда вернулся, шлёт мне звёздочки, фейерверки, смайлики: «Спасибо большое! Это такое чудо!» А у нас про такое хорошее разве достаточно говорят? Вот вы когда-нибудь видели по центральным каналам в новостях горячей строкой: «Сегодня дети заехали в лагерь „Шередарь“! Они отдыхают!»? Моя тётя, например, когда мы первый раз Илью отправляли, вся извелась: «Марина, а там не секта какая-то, почему ему туда нельзя звонить, почему у них забирают телефоны, а с ними там ничего не сделают?» Люди у нас сейчас не верят, что может быть что-то чистое, хорошее, от души и бесплатно.

Я первый раз услышала о «Шередаре» в «Русском поле» от нескольких мам. Мы с Ильёй ездим в «Русское поле» – это лечебно-реабилитационный медицинский научный центр нашего профиля, от клиники Димы Рогачёва, в Чеховском районе Подмосковья. Дома стала смотреть сайты, что-то читать. Но не было человека, который бы мне целенаправленно сказал: вообще не раздумывай, собирайся и отправляй своего ребёнка.

По сути, дети там проживают ту детскую жизнь, которую мы проживали в своём детстве: лазали по деревьям, устраивали на деревьях домики, листочки у нас были деньгами, делали куколок из одуванчиков. То есть им возвращают всё то, что у них сейчас забрали мобильные телефоны, ноутбуки. Дети сегодня не могут пойти и строить из песка замки, а в «Шередаре» они этим занимаются! Это нормальное детство, которое должно быть у каждого ребёнка.

Когда Илья поехал в первый раз, я очень дёргалась, как же он там? Нам сказали: через день дети вам могут звонить. Вот я жду: первый день не позвонил, значит, завтра должен, второй день не звонит, послезавтра должен, опять не звонит. Я уже не выдержала, сама звоню вожатой, говорю: «Это мама Илюши Колбина, Илюша не хочет с мамой поговорить?» Вожатая уточняет: «А он вам ещё не звонил? Сейчас я у него спрошу: Илюш, ты хочешь с мамой поговорить?» А он кричит: «Не-ет, мне сейчас некогда». Вечером перезвонил: «Мам, всё хорошо, короче, всё, давай, пока, я побежал». А когда в девять лет поехал во второй раз, пережил там первую любовь. Там была девочка Алиса из Твери, выше его на голову, старше на два года. Сначала ему понравилась Соня, подружка этой Алисы. Звонит мне и говорит: «Мам, прикинь, я тут влюбился». Но через два дня Соня призналась, что у неё дома есть парень. Тогда на передний план вышла Алиса. Снова звонит мне, делится: «Я, конечно, понял, что я Алисе нравлюсь, она мне всякие записки писала, поэтому я решил её полюбить». И вот, всё хорошо у них, вместе гуляют, общаются, и тут у них дискотека. А Соня танцует с Алисой медленный танец всегда. Илья подходит к Соне: «Соня, не приглашай сейчас Алису на медляк, я её приглашу танцевать». На следующий день по телефону спрашиваю у него: «Ну как, ты её за талию обнял?» А Илья: «Нет, не обнял, но когда танец закончился, один парень из моей команды, Матвей, подаёт мне знаки: давай, целуй её, – а я ему тоже знаками: я не достаю. Тогда Матвей подбегает, поднимает меня, и я целую Алису в щёку».

* * *

Кому-то рассказ этой мамы может показаться чрезмерно наивно-восторженным. Но если на минуту представить, что переживают родители в период лечения ребёнка от онкологического заболевания, всё сразу встаёт на свои места. Что может быть ценнее для матери, чем видеть своё дитя радостным, забывшим об изнуряющей, угрожающей жизни болезни?

Поскольку теперь я причастна к теме, решила изучить официальные цифры. По статистике, число стойких ремиссий у перенёсших онкологию детей неуклонно растёт, но по той же статистике детей с онкозаболеваниями не становится меньше. Рассуждать о причинах детской онкологии бессмысленно, их обширный комплекс. На фоне бурно развивающейся фармакологической индустрии человечество в ближайшей перспективе вряд ли всерьёз озаботится устранением первопричин (улучшением экологии, качеством еды и так далее).

Скажу только, что для каждого родителя она своя, личная статистика, неподвластная официальным подсчётам. Я преклоняюсь перед каждым из этих родителей. Перед их стойкостью и самоотверженностью (ведь многие каждый день и час продолжают бороться за жизнь ребёнка), перед их открытыми, полными любви сердцами, перед решимостью откликнуться на книжный проект. Я глубоко благодарна им всем за бесценную возможность разговаривать с ними и их детьми, за отвагу вновь погрузиться в пережитое.

Хотя выдерживают не все. Мужчины, к сожалению, ломаются чаще. О нескольких отцах мне было рассказано всё теми же мамами. Один, узнав о детском диагнозе, отвёз жену с ребёнком в больницу и бесследно исчез, отключив мобильный и съехав с квартиры. Другой тоже исчез, но с деньгами, собранными на лечение ребёнку… Хочу верить, что это исключения. Зато потрясающему оптимизму и силе духа тех, кто вытягивает своих детей из бездны, могут позавидовать многие. К этим людям нельзя подходить с обычной меркой. В их удивительном мире правят выработанные ими же безусловные законы чести, достоинства и взаимопомощи, осмеянные и отвергнутые многими людьми в обыденной жизни. Просто по-другому в их родительско-детском сообществе не выстоять.

Мамы, как видно из историй, в подавляющем большинстве говорят о болезни ребёнка «мы»: «нам поставили диагноз», «мы переболели», «мы выписались». Ещё они говорят, что ранняя диагностика сегодня – серьёзная проблема, диагноз нередко выявляется случайно, когда ребёнка упорно лечат от чего-то другого.

Эти же мамы рассказывают, как в перерывах между химиотерапиями, когда дети находятся на гормонах, детские организмы маниакально требуют есть что-то одно: неделю ребёнок может поглощать жареную картошку, следующую неделю только яйца и так далее – такова реакция на гормоны.

Ещё мамы, особенно региональные, не то чтобы жалуются (это качество у них стало атавизмом), а констатируют, что во время длительного пребывания вместе с детьми в стационарах, в среднем по восемь-девять месяцев, любая психологическая помощь отсутствует по определению и поддержкой друг другу выступают опять же они – мамы. В реанимационных палатах, да и не только в них, мамы ночуют на раскладушках или надувных матрасах, которые ранним утром должны убрать, чтобы дать медперсоналу доступ к кроватям детей. Прилечь в течение дня на кровать к собственному ребёнку строго воспрещается, и единственное всепоглощающее желание мам – провалиться в сон, забыться хотя бы на несколько часов.

От мам я узнала (цифры потом подтвердили врачи), что один день лечения ребёнка в онкоотделении, учитывая химиотерапию, стоит от 100 тысяч рублей и выше; а в некоторых региональных больницах (например, Нижнего Новгорода) на отделение онкогематологии выделяется 400 тысяч рублей в месяц, и на такие «средства» врачи могут закупить только физраствор. Тогда единственным спасением становятся негосударственные благотворительные фонды, существующие почти в каждом крупном региональном городе и берущие на себя львиную долю финансовой помощи. За что мамы и папы низко кланяются им.

Ещё мамы не могут молчать о том, что с недавних пор детей по большей части перевели на препараты отечественного производства, качество которых не выдерживает критики, и, помимо серьёзных побочных эффектов, многие дети возвращаются в больницы с рецидивами. Мне было страшно услышать от нескольких мам, что им очень повезло, потому что их дети успели пройти лечение, когда ещё в больницах были доступны импортные препараты хорошей очистки.

Наконец, все мамы в один голос говорят, что нет никакого централизованного толкового источника информации, откуда можно было бы узнать непосредственно о лечении, о прогнозах на дальнейшую жизнь ребёнка. Есть пара сайтов с общей информацией, одна на всю страну экстренная служба, и есть минимальный перечень издающейся скромными тиражами переводной литературы по этой теме, которая приживается в основном в столичных медицинских учреждениях. А уж о рекреации (в нашем языке даже нет аналога этому слову), столь необходимой после двух-трёх лет тяжелейшей терапии, когда нередко ребёнок становится бледной тенью самого себя, лишаясь к тому же привычного общения с друзьями-одноклассниками, и говорить нечего. А между тем важность рекреации наравне с лечением очевидна каждому родителю, чей ребёнок побывал в жерновах онкологии.

Вот и добывают родители любую информацию по крупицам: рыщут в соцсетях (на что очень ругаются врачи), узнают что-то через сарафанное радио, из-под земли выкапывая контакты родителей уже переболевших детей.

Но глубоко погружаться в социальные структуры нашего государства – не моя задача. Мной руководят три основополагающих желания: рассказать о первом и пока единственном в стране бесплатном реабилитационном центре психолого-социального профиля для детей, переболевших онкологическими заболеваниями, продемонстрировать ежедневный кропотливый подвиг многих детских врачей-онкологов и показать мужество безусловной родительской любви в существующих обстоятельствах.

Антон. Томск. 13 лет

25 февраля 2018 года

Томск (разговор в скайпе)

«Мы можем поменять себя…

Можем поменять других попытаться»

У мамы Антона Елены старшие дочь и сын совсем уже взрослые. Тринадцатилетний Антон третий ребёнок, есть ещё младший восьмилетний Иван.

– Лена, вы очень молодо выглядите, с трудом верится, что вашей старшей дочери двадцать восемь лет. И вообще, что у вас их четверо. Вы сами как двадцативосьмилетняя.

– Это, вы знаете, просто у меня камера в компьютере не такого хорошего качества – в этом весь секрет. Что касается детей, если бы мне сказали, что у меня их будет четверо, я бы сама очень удивилась, но вот так получилось.

– Лена, расскажите об Антоне, что сами считаете нужным. Возможно, по прошествии времени что-то в вашей истории высветится и для вас самой по-другому.

– Да, когда попадаешь в такую ситуацию, всё объёмно, значима каждая мелочь. Мы до сих пор общаемся с другими родителями, с которыми вместе прошли этот путь, и сошлись во мнении, что помним эти дни, эти события, эти эмоциональные переживания поминутно. У нас в Томске есть фонд «Алёнка» (Алёны Петровой), на их сайте есть история Антона, написанная буквально по дням.

Из тех детей, с которыми мы лечились, никого не направили сразу по назначению. Наши врачи-гематологи в Томске так и говорят, что поставить диагноз трудно, онкология протекает часто бессимптомно и даже бывают нормальные анализы. Так что мы не одни такие. Те дети, что лежали с нами, сначала лечились от скарлатины, кто-то наблюдался у хирургов, мы, например, от бронхита лечились. Антон пошёл в детский сад в два года девять месяцев, несколько месяцев походил, заболел бронхитом, кашлял очень долго, стал слабеньким. Я сама работаю в детском саду и знаю, что существует адаптационный период, такие болезни неизбежны при поступлении в детский сад. Мы лечили бронхит, но он всё кашлял и кашлял, кашель не проходил. Поскольку это третий ребёнок, я спокойно относилась к тому, что ребёнок кашляет; конечно, переживала, но это не было сенсацией в нашей семье. Потом у Антона появилась геморрагическая сыпь, и вот по поводу этой сыпи нас в плохом состоянии отвезли по скорой в отделение областной клинической больницы. Там выяснилось, что у Антона очень плохие анализы и непонятно, как он вообще на ногах держался. Меня тогда бросало в жар и в холод, как в историях про пытки, про обливание людей кипятком и ледяной водой. Я себя чувствовала именно так. Доктор диагностического центра, где проводился анализ, сказала: «Молитесь, чтобы у вас был тот лейкоз, который поддаётся лечению». Ещё она сказала, что это может показать только пункция костного мозга.

Нас положили в онкогематологическое отделение областной больницы. Я там у доктора первым делом спросила: «Когда будет пункция?» Она сказала: «Завтра утром», хотя назавтра была суббота. Мы приехали в больницу в пятницу во второй половине дня, на следующий день врач вышла в свой выходной, чтобы начать срочное лечение. Сказать, что я была опустошена, – ничего не сказать. Когда мы первый раз вошли в палату с Антоном, там были ещё две мамы с детьми. Стояли капельницы, лекарства. Дети играли, мамы своими делами занимались, я сказала: «А у нас лейкоз». Для меня это было, как будто во всём мире именно с нами такое несчастье произошло. А они мне очень спокойно ответили, что «и у нас лейкоз, и у нас лейкоз». Я поняла, что я не одна такая, Антон не один такой, что люди не сидят в отчаянии, не вырывают волосы, у них есть какой-то план лечения. На следующий день Антону сделали пункцию, врач объяснила мне план лечения, мне это очень помогло, я поняла, что возможно излечение, возможен хороший прогноз, поняла, что именно требуется от меня. Был расписан протокол по дням, что я должна делать. Сама, как мама, я, конечно, понимала, что на мне ещё лежит обязанность еды, гигиены, развлечений. Но лечение очень трудно у Антона проходило, у него начались осложнения очень сильные, тяжёлые. Мы поступили 1 февраля, сразу начали тотальную химию во все места, а 8 марта (сейчас как раз с тех пор десять лет прошло) он пошёл умываться и упал, рухнул просто. Химия была внутривенно, раз в два месяца красное какое-то лекарство, очень сильное, страшная химия, и каждый день таблетка в шесть вечера. Брали пункции спинного мозга на анализ и тут же вводили химию. Такое лечение шло два с половиной года. Шесть недель химия, две недели ребёнок отдыхает на гормонах – дексаметазон. Потом опять шесть недель химия, две недели гормоны. Он не мог ходить, начал терять белок, очень сильно похудел, и был такой период, когда он вернулся к состоянию младенца. Не мог двигаться, не мог поднять ни руку, ни голову, не мог есть. Я его поила специальным белковым составом из трубочки, в капельницу тоже ему давали белок, помимо основного лечения. Потом был очень долгий период реабилитации, когда в его три года мы заново учились сидеть, переворачиваться, держать ложку, стоять, ходить. Я полностью погрузилась в восстановление утраченных им навыков и не обратила внимания на то, что он перестал улыбаться. Я это заметила, когда он попросил поставить мультфильм, я вместо «Кротика» поставила какой-то другой мультфильм, и он засмеялся оттого, что я перепутала диски. И я тогда поняла, что он, вообще-то, и не смеётся, что это первый раз, когда он за месяц засмеялся. Тогда я стала ещё на это обращать внимание, чтобы ему настроение поднять. Видимо, ребёнок не понимал, что с ним происходит, не мог сказать всё, что он чувствует. Видимо, мысли-то у него были самые мрачные. Поэтому постоянно покупали новые игрушки, игры.

Антон был не один такой, который не мог ходить. Кровати в палатах были широкие, на них можно было сидеть, играть, в палате лежала ещё девочка, она тоже не могла ходить. Но поскольку у ребятишек всё равно есть потребность, жажда движения, а они не могут двигаться, они очень полюбили конструктор-мобиль с шариками, и вот они эти шарики катали с такой жаждой… А потом мы вместе с этой девочкой и её мамой поехали на лучевую терапию в Кемерово, и они очень плохо ходили оба, еле-еле переставляли ножки, но мы с мамой этой девочки не плакали, мы рады были, что они потихоньку ходят. Я нарочно им говорила: «Нельзя ходить по серым квадратикам, только по жёлтеньким можно ходить квадратикам», – а они ходили по сереньким квадратикам, еле-еле переставляли ножки, но они такие были отважные, они не боялись, они не слушались, отчаянные такие ребята.

– Лена, на тот период, что давали гормоны, вас отпускали домой?

– Тех детей, которые хорошо переносили химиотерапию, выписывали, но мы с Антоном провели в больнице девять месяцев. И я нашим докторам говорила: «Вы наши мамочки, девять месяцев мы с вами», у Антона был катетер не бабочка, который в кисть устанавливается, а подключичный, и у меня была полная ассоциация с пуповиной – жизненно важной трубочкой. Врачи у нас были очень хорошие, очень внимательные. У нас, у всех родителей, были телефоны двух докторов, и мы могли в любое время, если нас что-то тревожит, позвонить им. Наших докторов сколько раз спросишь, столько раз они ответят, хотя иногда понимаешь, что уже пятый раз спрашиваешь, или видишь, что другая мама уже шестой раз спрашивает одно и то же, а они терпеливо объяснят каждый раз. Помню, в какой-то Новый год у Антона дома поднялась температура, мы вскоре приехали на осмотр, доктор спросила, как дела, я сказала, что была температура. Она была недовольна: «Почему ты не позвонила?» Я ей отвечаю: «Ну как же я буду звонить в новогоднюю ночь?» А она сказала очень сердито: «По телефону».

– А как в вашей областной больнице обстоят дела с медикаментами, с оборудованием?

– В целом всё было нормально, только внутримышечные были очень грубоватые, болезненные, с множественными побочными эффектами. Поэтому я покупала сама в аптеке препараты хорошей очистки, и другие мамы поступали так же. А потом эти расходы взял на себя фонд Алёны Петровой. Сейчас я знаю, что это забота фонда, они в том числе купили для больницы прибор, отмеряющий капли в капельнице, больничный быт организовали. Купили в отделение холодильник, стиральную машину, телевизоры в каждую палату и игрушки – самое главное для детей. А ещё разные средства гигиены – влажные салфетки, пелёнки, стиральный порошок, всего не перечесть. Всё это отделение получало и получает от фонда.

С другими фондами мы тоже общались, два раза приезжали на «Игры победителей» от фонда «Подари жизнь», очень хорошие впечатления остались. И конечно, Антон вспоминает «Шередарь», он был там два раза. Вторую поездку, то есть дорогу в «Шередарь», нам оплатил фонд Алёны Петровой.

А когда нас выписали из больницы домой, это не значит, что мы всё время дома находились. Время от времени снова ложились, когда Антону становилось хуже. А если всё было хорошо, то два-три раза в неделю приезжали на уколы, на осмотры, на пункции. Два с половиной года мы очень плотно общались. Когда закончилось основное лечение, мы ещё полтора года приезжали на консультации. Я, конечно, мечтала о том времени, когда мы туда дорогу позабудем. Я очень признательна докторам в больнице, что они не отказывали нам, хотя мы уже официально не были их пациентами, но они-то про нас всё знали досконально, лучше, чем педиатры в поликлинике, и они всегда с вниманием откликались. Если ребёнок заболел, они тут же знали, как его лечить.

Вот сейчас наконец я могу сказать, что больше мы к ним не обращаемся. Мы рады их видеть всегда на каких-то мероприятиях, но на консультации больше пока не ездим. Наши чудесные доктора – Инна Эмильевна Гербек и Ирина Юрьевна Смирнова, она вышла замуж, я не берусь сказать, какая у неё сейчас фамилия. Она выглядела как десятиклассница, просто девочка, тоненькая. И я помню, как-то после тяжёлой ночи, когда полночи капельницы – мы же за этим следили, мамочки, – вышла из палаты разогреть завтрак, такая сонная, и вижу, как с другого конца коридора отделения идут врачи на смену: две такие женщины молодые, стройные, но очень решительные, у них белые халаты так развеваются, и они так решительно шагают нас лечить. Я застыла, смотрю и думаю: сейчас они поборют все болезни и обязательно справятся.

Сейчас Антон довольно самостоятельный, он очень заботливый. Я иногда прошу помочь, иногда он сам видит, что я себя плохо чувствую, спрашивает: «Ты устала?» Видит по мне сразу, что со мной что-то не так. Если меня долго нет, сам поест, покормит младшего брата, пропылесосит, погуляет с собакой. В магазин сходить – это само собой, уже давно. Единственное, что делает очень неохотно, это уроки. Чтобы он сам добровольно сел за уроки – это у нас самый тяжёлый момент. Во всём остальном он замечательный человек.

* * *

Я не подгадывала специально – так сложилось, что мои разговоры с Владиславом и Антоном шли один за другим, с разницей в три дня. Как же схожи ответы этих мальчишек-ровесников, не знакомых друг с другом, живущих друг от друга почти за две с половиной тысячи километров.

– Антон, с чего начнём? Может быть, с учёбы?

– Давайте. Сейчас я учусь в гимназии номер 26, в шестом «Б» классе.

– Почему вы выбрали гимназию? Там всё-таки программа довольно сложная.

– Я когда поступал в школу, учитель набирал гимназический класс. Теперь, в шестом, мы от него отошли к другому завучу, но класс остался гимназический.

– Тебе интересно учиться?

– Мне интересно, да.

– К чему у тебя бóльшие склонности?

– Больше к математике.

– А ты уже задумывался о будущей профессии?

– Вообще, я хочу стать психологом.

– Но у психологии довольно широкое поле деятельности. Существуют социальные, клинические, семейные психологи, есть детские, есть те, которые работают с трудными подростками. Я ещё долго могу перечислять. Ты бы какое предпочёл направление?

– Наверное, выбрал бы работу с детьми.

– А какие качества больше всего в себе ценишь?

– Доброту и отзывчивость.

– Есть у тебя самый близкий друг?

– Сначала, до школы, когда я жил на улице Лазарева, их было двое, самых первых близких друзей, – Ваня и Никита. Потом мы переехали, я пошёл в школу, сейчас у меня только один близкий друг – Алёша, мой одноклассник.

– Алёша отличается чем-то от других мальчиков?

– Нет, обычный друг.

– Знаешь, Антон, добрыми и отзывчивыми бывают и оптимисты, и пессимисты. Ты себя больше каким считаешь?

– Оптимистичным.

– Как ты думаешь, нужно ли людям всегда говорить правду? Если, к примеру, ты видишь в человеке явные недостатки и тебя эти недостатки раздражают.

– Нет, не всегда. Я считаю, лучше помолчать. Пускай человек считает себя тем, кем хочет, пускай имеет свои недостатки, рано или поздно он сам это поймёт – свои недостатки.

– Значит, у тебя философский подход к жизни? На человеческие слабости не слишком раздражаешься?

– Да, я терпимый.

– А что в твоём понимании предательство?

– Это когда, например, ты попал в беду и твой близкий человек тебе не помог – это предательство.

– Тебе приходилось с этим сталкиваться?

– Наверное, нет.

– Хотел бы ты что-нибудь изменить в мире, если бы у тебя была возможность?

– Конфликты. Из-за конфликтов у нас войны.

– Ты считаешь, можно достучаться до людей, принимающих глобальные решения, чтобы они наконец поняли, что их действия вредят человечеству?

– Это трудно – до них достучаться.

– Чем, по-твоему, руководствуются политики, когда провоцируют подобные действия на Земле?

– Ещё бóльшим завоеванием участков земли, властью и деньгами.

– А мы, каждый на своём месте, способны что-то менять?

– Да, мы можем поменять себя – в худшую или лучшую сторону. Можем поменять других попытаться. Подружиться с теми, кто в себе замкнут, их открыть, чтобы они стали разговорчивее, свободнее, помочь им. Можем помогать благотворительным фондам спасти кому-нибудь жизнь, дать деньги на операцию или просто осчастливить тех, у кого нет родителей, или тех, кто в инвалидных колясках.

– Какое бы одно-единственное желание ты исполнил здесь и сейчас?

– Раньше я был в «Алёнке» – это благотворительный фонд у нас в Томске, они мне очень помогли, когда я болел, и там задали такой вопрос: если бы у тебя был миллион, куда бы ты его девал? Я сказал, что оставил бы двадцать тысяч себе, а оставшуюся сумму разделил пополам – половину суммы отдал бы в благотворительный фонд для инвалидов, а вторую часть – в фонд для детей-сирот.

Даниил. Самара. 10 лет

2 марта 2018 года

Самара (разговор в скайпе)

«…Чтобы моя семья жила вечно»

Скажу честно, я не знала, как подступиться к этой истории. Тут особый случай. У Дани после перенесённых операций тотальная слепота. Когда в первом разговоре с его мамой Леной я спросила: «Может, не стоит трогать Даню?», Лена ответила: «Что вы, он так ждёт! Перед вашим звонком он даже спросил: „Можно я под дверью буду подслушивать?“ Ему не терпится! Просто он сейчас приболел немного, а через несколько дней, когда выздоровеет, с радостью с вами поговорит».

– Кто вы по профессии, Лена?

– По первому образованию я учитель начальных классов, потом получила психологическое образование, работала в тюрьме психологом шесть лет. И с женщинами, и с мужчинами, и с несовершеннолетними работала. Но тогда я была моложе и на многие вещи по-другому смотрела. Сейчас у меня больше жизненного опыта и я понимаю, что в тюрьме есть хорошие люди, которым я, к сожалению, не могу помочь, а есть люди не очень хорошие, но в силу того, что они ведут себя хорошо, их освобождают по УДО. Я знаю, что они выходят из заключения и делают то же самое. Насмотрелась этих историй, и постепенно стало как-то неприятно – самовыгорание началось. Когда ушла оттуда, смогла собрать команду, занялись подработкой, прямыми продажами. У меня был хороший доход. Но когда Даня в свои три месяца заболел, то всё это развалилось. Бизнес нужно было контролировать, появились конкуренты, и всё разнеслось в разные стороны. Потом, когда мы заболели и пролечились, получила образование дефектолога. Закончила академию повышения квалификации сотрудников образования. Так как мой ребёнок тотально слепой, я хотела его подготовить к школе, чтобы он был адаптирован. Поскольку у нас в городе нет ни одного специализированного сада, я сделала попытку, предложила сотрудничество, в одном саду договорилась, чтобы Даню взяли в группу, но у нас не сложились отношения с заведующей. У нас с ней были совсем разные взгляды на инвалидов. Ей в первую очередь важны были показатели. Подошёл пиковый момент, и я ушла, потому что поняла, что эмоционально не справляюсь, на меня давят, не платят зарплату, и я не хочу, не могу держаться на голом энтузиазме при отсутствии понимания. Но тех детей, с которыми я начала заниматься в этом детском саду, до школы я довела. И Даня там же учился. Вот недавно ко мне обратилась мама, которая совсем не знала, что делать со своим ребёнком-инвалидом. Мама умная, но видно было, что ребёнок у неё очень запущенный. Я с ним позанималась, показала на примере трёх-четырёх занятий, что и как нужно делать, рассказала, где брать специальную литературу. Мама поняла, что результат не заставляет себя ждать. Если даже с самым тяжёлым ребёнком заниматься, всё равно обязательно будет результат. Вот, пожалуй, всё, что касается лично моей жизни.

А Даня родился здоровым ребёнком, с хорошим весом. Но уже в грудном возрасте я стала замечать, что у него на фотографиях светятся зрачки. Я сначала не понимала, в чём дело, вспышку убирала. Это, конечно, вызывало неприятные ощущения. Обратилась к педиатру, тот направил меня к неврологу. Невролог сказал: «Вы нездоровая мама, слишком создаёте гиперопеку». Назначил Дане электрофорез на шею, чем мы ему очень простимулировали развитие болезни. Потом Даня заболел чем-то, чем болеют обычные дети, и мы вызвали на дом платного педиатра. Ей не понравились наши глаза, и она нас срочно отправила в городскую больницу, а оттуда нас отправили на консультацию в Самарскую областную офтальмологическую больницу Ерошевского. Там врач, посмотрев его, сказала: «За тридцать лет практики такую форму заболевания вижу впервые, когда поражены оба глаза». Это оказалась злокачественная опухоль сетчатки глаза – ретинобластома. Обычно при таком заболевании поражается один глаз. Схема лечения заключается в удалении глаза, это без вариантов. Потом проводят химиотерапию. Сама опухоль не удаляется, она в процессе лечения может зарубцеваться, но есть риски, что, например, в переходном возрасте процесс пойдёт заново. Поэтому нужно наблюдаться всю жизнь. В Самарской больнице Ерошевского от нас категорически отказались и отправили в Москву в Институт Гельмгольца.

В Институт Гельмгольца я и сейчас езжу периодически, отвожу снимки, и хочу сказать, что очень большая разница между тем, что там было десять лет назад, и как обстоит дело сейчас. Помню, мы приезжали с раннего утра, вставали в очередь на улице, там были просто петушиные бои, потом нас рекой заносило в регистратуру, стояли несколько часов уже там. Это, конечно, вспоминается как страшный сон. И даже когда оформили Дане инвалидность и выделили квоту, казалось бы, лечение должно было быть бесплатным, но от медперсонала шла информация, что мест нет, что «раз уж вы приехали, давайте примем вас за деньги». Говоришь им: «Нам же на химию». А они: «Ну и что?» Мне приходилось там палаты платные брать, ползать в ногах, упрашивать, иногда даже хитрить, обманывать, что угодно приходилось делать. Я этот период вспоминаю с таким ужасом, что мне иногда кажется, это не со мной было. Хотя, знаете, когда смотришь фильмы о войне, тоже ведь очень страшно, не можешь понять, как люди это выдержали, пережили, и порой сравниваешь и понимаешь, что ощущения от происходящего были именно такие…

– Лена, как же нужна в таких случаях поддержка близких. Муж поддерживал?

– Муж – да, был рядом, но чтобы обнять, сказать, что мы справимся, – этого не было. В этом плане у меня была мама. Она рядом была всегда. Мы когда с Даней в больнице лежали, её туда не пускали, нельзя было, даже когда была платная палата, она у нас по шкафам пряталась, по подоконникам спала, всё-всё пережила с нами вместе. Я недавно поменяла её квартиру к нам поближе. Она теперь живёт в соседнем доме.

На первых курсах химии мы надеялись, что хоть один глаз среагирует, что опухоль пойдёт рубцеваться и, может быть, удастся сохранить один глаз. Я тогда, конечно, не была готова к тому, что Дане удалят даже один глаз, не говоря уже о двух; у меня была паника. Сейчас, по прошествии времени, когда я читаю подобные истории в интернете и вижу, как родители собирают деньги на лечение, пытаются кататься по Германиям, по Америкам, чтобы сохранить ребёнку поражённый опухолью глаз, мне так и хочется сказать этим родителям: удалите глаз, нормально живут люди с одним глазом, практически всё могут делать, даже водят машину; вы просто не понимаете, какому риску подвергаете ребёнка в будущем, если эта опухоль начнёт развиваться заново. С другой стороны, я понимаю, что время идёт, медицина не стоит на месте; возможно, химия стала более эффективна, лучше работает… не знаю.

У нас было семнадцать курсов химии, потом стало видно, что один глаз не справляется, была большая опасность, что пойдут метастазы. Один глаз Дане удалили в девять месяцев, а второй – в два с половиной года. Институт Гельмгольца уже не справлялся, они нас отправили на Каширку. Там Даню снова обследовали, у него тогда было такое состояние – до него дотрагиваешься, а он трясётся весь. С Каширки нас отправляли на лёгкую химию домой в стационар в Самару. И здесь, когда делали химию, у Дани случилась остановка дыхания. Ему стали срочно делать переливание крови, и тут я поняла, что надо остановиться…

…Вы знаете, эта болезнь детская. Я видела на Каширке девочку, которой удалили глаз, ей было три года, и я видела её реакцию, когда она себя увидела в зеркале после операции… Это страшно…

В течение лет четырёх после всего этого мне казалось, что я понемногу вставала на ноги, но у меня была расшатана нервная система до невозможности. Все эти четыре года после лечения Дани я ходила во все соцзащиты, оформляла все эти льготы, искала все эти медицинские книжки по реабилитации, ездила в Москву, писала в Германию, мы с Даней ездили во все летние школы, в Евпаторию, в Тольятти, в ближайшие и дальние города, везде просилась, везде стучалась, всему обучалась. Я занималась только ребёнком. Было и такое, что нам ставили рецидив, мы каждые две недели на обследование ходили. После того как оба глаза были удалены, нужно было проделать лёгкую химию ещё почти год, чтобы никаких не было осложнений. Лечение у нас было очень долгое. Я себя в какое-то время ругала за то, что до последнего врачей упрашивала сохранить Дане хотя бы один глаз. Если бы я заранее знала, что ничего не поможет, то скольких лишних препаратов ребёнок бы избежал. Хотя я для себя в этом плане нашла оправдание. Когда Даня вырастет и спросит меня, я скажу, что сделала всё, что могла.

После курсов химии мы с ним не ехали домой, мы ехали по святым местам, по храмам, я везде заказывала службы, иногда, возможно, это доходило до фанатизма. Я могу сказать, что хваталась за всё. И в какой-то момент мне очень захотелось второго ребёнка. Врачи мне сказали, что может понадобиться для Дани пуповинная кровь, дали на это десять процентов. Я решила: десять процентов – это много, пусть она будет. И помимо этого, мне просто очень хотелось, чтобы у Дани был родной брат или сестра. Перед второй беременностью я занялась спортом, похудела, и в 2015-м у нас родилась двойня: Лев и Георгий.

– Да, Лена, отчаянная вы женщина.

– Сама себя иногда боюсь, – улыбается Лена. – Правда, после родов опять набрала и никак не могу скинуть.

– Лена, вы красавица, знайте это. Пусть ваше самоощущение очень красивой женщины только крепнет.

– Наверное, нет самоощущения, потому что нет на самом деле человека, который бы мне об этом говорил. Я понимаю сейчас, что для меня это очень важно. Это спасение, когда тебе говорят, что мы с тобой вместе, мы всё переживём. Хотя, когда мы Даню лечили, родственники мужа помогали финансово. И детей муж, конечно, любит. Но в душевном плане поддержки не было. Я много об этом думала, анализировала разных пап. Знаете, у нас в Самаре есть фонд онкогематологии «Виктория». Этот фонд нам с Даней помогал, и я, чем могла, помогала им как психолог. С самой Викой, главой фонда, я несколько раз ездила от фонда на обучение в Москву. По практике хочу сказать, что отцы в большинстве своём воспринимают всё отстранённо, у них к такого рода семейным событиям вообще другое отношение. Потому что мужчина – он только навещает жену с больным ребёнком и, выходя из больницы, видит, как светит солнце, пахнет весной и всё остальное. А мы, мамы, лежим там годами и уже забыли, как всё это выглядит и называется…

Младшим Льву и Георгию сейчас уже два с половиной года. Когда они родились, Даниил им сам имена давал. Он к младшим братьям относится очень хорошо. Во время моей беременности Даня со мной ходил везде, в том числе на УЗИ, спрашивал у врачей, как дела, просил дать ему послушать звуки сердца малышей.

– Вот видите, настоящий мужчина с вами рядом.

– Да, я хочу дождаться, когда младшие дети пойдут в сад, для того чтобы стать самостоятельной, работать. А Дане я постаралась дать хорошую самооценку, он не считает себя хуже других людей, он понимает, что многое может и умеет. Мы с ним недавно смотрели фильм о космонавтах, и он говорит: «Мам, если бы я был зрячим, я бы в космонавты пошёл, но я ведь могу для них программы писать». У него фантазия неудержимо вперёд несётся. Он многим интересуется, многим занимается, в том числе плаванием. Плавает, конечно, размеренно, балдеет, но ориентировка на воде – это большой плюс. Он у меня ходит в две музыкальные школы. Раньше на вокал не очень хотел, а потом к нам в школу приехала Диана Гурцкая, учительница Дани включила его в концерт, чтобы он выступил со стихами. Гурцкая его услышала и пригласила поучаствовать в конкурсе «Белая трость» в качестве чтеца. В октябре 2016-го Даня принял участие в конкурсе, и после этого ему загорелось: почему всех взяли петь, а меня – только стихи читать, я тоже хочу петь. И он начал заниматься. Через некоторое время наша педагог в школе-интернате, где Даня стал обучаться пению (она в нём успела сильный интерес зажечь), скоропостижно ушла в тридцать лет из жизни – у неё была лимфома, она вовремя лечиться не стала. Даня её до сих пор вспоминает, перед каждым выступлением молится и просит у неё помощи. Я нашла педагога, у которого занималась наша педагог, но у неё целый год не было мест, и тогда нашлось место вокала в другой музыкальной школе. По классу баяна он занимается в одной школе, вокалом – в другой. Ещё есть такой момент: когда он выходит на сцену, он очень быстро мобилизуется и эстетично смотрится. Иногда на каких-то конкурсах люди не замечают, что он незрячий. Если это обычный конкурс и я прихожу на круглый стол, когда жюри приглашает родителей, и говорю: а вот мальчик, который не видит… они отвечают: а у нас сегодня таких не было. И я понимаю, что жюри этого просто не заметило. Все свои кубки и награды он покажет вам сам, у него их великое множество.

Спустя несколько дней мы беседуем с Даней.

О главной маминой черте он говорит: «Мама выносливая». Уже потом – что добрая, что прощает, когда он не слушается.

– Часто не слушаешься, Даня?

– Бывает, конечно. Вообще у меня много разных качеств и очень много увлечений, кроме моей поэзии. Поэзия – это мне мама предложила попробовать в четыре года. Она рассказывала мне про свои старые тетради со стихами, что в детстве очень сильно увлекалась поэзией. Но этих стихов уже не существует, они пропали неизвестно как.

– А если бы мама тебя не увлекла поэтическим делом, как думаешь, проявился бы в тебе этот дар?

– Проявился бы, но не в четыре года, а лет в шесть, а может (смеётся), даже и в двадцать шесть. А вообще, кроме пения, я бы хотел стать лётчиком или космонавтом. Я хочу и ещё одной профессией заняться: кроме того, что освоить и получить музыкальное образование, хочу стать программистом. У меня свой компьютер, я могу скачивать программы легко, и это ещё начало. Я этим занимаюсь с пяти лет. Мне подарили первый телефон, самый обычный, дешёвый, установили туда голосовую программу, я просто в него тыкал, потом стал разбираться, потом телефон сломался, потом был следующий, я ещё больше узнал, потом был третий, сейчас у меня четвёртый телефон, и я уже могу много в нём сделать.

– Однако, темпы роста у тебя, Даня! А расскажи о своих занятиях музыкой и пением.

– Очень люблю это занятие. Я же говорил, что много чем увлекаюсь. Для меня если что-то запало в душу, то я за это берусь. Люблю популярную музыку. Сейчас учусь на фортепиано, а ещё играю на баяне. Скажу честно, баян мне немножко меньше нравится, чем фортепиано. Хотя я на фортепиано только начал, а на баяне мне три года осталось. На фортепиано сейчас разучиваю самые малюсенькие произведения. Сейчас мне главное закончить баян.

– Кто из певцов тебе нравится?

– Из певцов мне многие нравятся. Диана Гурцкая, например.

– А кто ещё?

– Вас интересуют русские или английские? Мне нравится несовременные певцы. Только в книге этого не пишите. Например, детский голос дискант, певец Робертино Лоретти: Giamaica! Giamaica! Quando mi sembrava di bruciare sotto il tuo bel sole ardente… Я её сейчас учу.

– Какое чудо, Даня! Какой чистый у тебя голос! Ты её не до конца ещё выучил?

– Я её всю выучил, но сейчас нет аккомпанемента. Понимаете, петь акапелльно – это высший пилотаж.

– Даня, при твоей эрудиции и коммуникабельности у тебя, наверное, много друзей?

– У меня очень много на самом деле друзей. Я дружу вообще с шестнадцатилетними. С одним мальчишкой познакомился – у него уже прошла ломка голоса, и мне с ним очень интересно; к тому же он такой же телефонный фанат, как и я, и мы с ним нашли общий язык. Но он не из Самары, он из Уфы. Я с ним познакомился на «Белой трости». Это вокальный конкурс, который проходил в Перми. Это было в конце 2017 года. Он получил там первое место, а я – третье. Его очень сильно тянет к музыкальному образованию. Он открыл величайшие способности своего голоса, и его, конечно, к этому тянет. И меня тянет, и я открыл хорошие способности своего голоса, просто я ещё маленький.

– Что ж, желаю тебе открыть способности своего голоса в полной мере. А какая профессия станет твоим главным делом, покажет время. Ты бы хотел что-нибудь глобально изменить на этой планете?

– Не знаю. Меня всё устраивает. Мама мне сказала, что я великий холерик. Я очень эмоциональный. Если мне что-то не нравится, я добиваюсь своего – это одна из моих черт.

– Значит, тебя всё в мире устраивает?

– Хотел бы, чтобы не было ЕГЭ, когда школу буду заканчивать. Но этого тоже не пишите.

– Почему не писать?! Полностью присоединяюсь к твоему желанию, как и большинство адекватных родителей и детей. Поэтому извини, обязательно напишу. Ну а какие отношения у тебя с младшими братьями, Львом и Георгием?

– Хорошие, но иногда мы дерёмся. Кусаются больно очень. Это редко бывает, но вот, например, вчера меня укусили.

– Это они, вероятно, от большой любви. Чувства к тебе свои так проявляют.

– От любви… А мы с ними разругались вчера, что-то не поделили, уже не помню что.

– Но помирились же?

– Помирились, уже давно.

– Знаешь, я задаю этот вопрос всем детям, и тебе хочу задать. Если бы у тебя была возможность исполнить одно желание, что бы ты исполнил?

– Только одно? У меня много желаний.

– Нужно выбрать одно.

– Тогда… чтобы моя семья жила вечно.

– Нестандартное желание, но прекрасное.

– …А-а-а, я забыл ещё кое-что сказать, я увлекаюсь плаванием.

– Я вообще не понимаю, Даня, как ты столько всего успеваешь?

– Вот с «успевать» у меня проблема.

– Даня, это у тебя-то проблема с «успевать»?! Если бы хоть кто-то из твоих сверстников успевал четверть того, что успеваешь ты!

– Но сейчас у меня проблемы со здоровьем небольшие, поэтому временно плавание отменено.

– Не сомневаюсь, что ты и в плавании преуспел.

– Посмотрите во-он туда, – Даня отклоняется в сторону и машет рукой за спину.

– Ого! Кстати, мама обещала, что ты покажешь свои кубки и медали. Но такого изобилия я не ожидала. И сколько там наград за плавание?

– Две или три, уже точно не помню. Но за вокал, я вам скажу, больше.

Вот два стихотворения Дани.

Чем пахнет осень?

Осень в окно постучала,

И я его распахнул!

И это волшебное чудо

Я полной грудью вдохнул!

Оно пахнет грустью и хрустом

Волшебных осенних листьев!

Подсушенными цветами

И горькой рябины кистью!

Так хочется в плед зарыться,

И носом к маме прижаться,

И чаю с мятой напиться,

И осенью – НАСЛАЖДАТЬСЯ…

Прекрасные люди

Прекрасные люди, идите по свету,

Засейте добром вы нашу планету.

Чтоб жизнь была красок ярких полна

И тот, кто не видит, – испил жизнь до дна!

И человек слепой мог понять,

Что значит влюбляться, играть, рисовать.

Чтоб он за себя умел постоять

И мог в этой жизни как гений ваять!

Как хочется видеть мне вас сейчас

И новогоднюю ёлку, хоть раз;

Как первый снег опускается

И мама моя улыбается.

Но я не грущу, я счастливый сейчас,

Счастливее многих в тысячи раз!!!

Перед Новым, 2019 годом Лена написала мне в скайпе: «У нас всё хорошо, у Дани много, много нового: конкурсы, проекты… Очень активный год, малыши радуют, папа наш поменялся в лучшую сторону… В общем, прогресс!!! Вам большой привет от Дани».

Артём. Андреевка, Московская область. 14 лет

3 марта 2018 года

Андреевка, Московская область

«Святитель Лука.

Он меня спас во время операции»

Мама Тёмы Ольга Витальевна пригласила меня к ним домой. Андреевка – почти Зеленоград, но уже Московская область. По квартире носится неугомонный трёхлетний Георгий, и Тёма по просьбе матери забирает брата в детскую, сажает его за мультфильмы, остаётся с ним, чтобы мы могли спокойно поговорить.

(Этот разговор получился самым объёмным. Возвращаясь к уже напечатанному тексту разговора, я порывалась сократить его, уравновесив с остальными историями, но рука так и не поднялась ни на одну строчку.)

Мы с Ольгой Витальевной пьём чай в кухне-гостиной, и она рассказывает:

– Для меня всякий раз странно, что я до сих пор не могу это пережить. Время не лечит. Знаете, причём моей сферой деятельности является психология, область эмоциональной устойчивости личности. Казалось бы, это мой конёк. Я работающий тренер, больше двадцати лет работаю в центре социальной помощи семьям и детям, давно помогаю людям. У меня трое детей, и я никогда не уходила в декрет. Первого ребёнка – дочь – родила в студенчестве. В тридцать три года родила Тёмочку. А в сорок четыре, когда ждала Жору, Тёме поставили диагноз.

Тёма – вообще неординарный ребёнок. Он всегда был другой. Ребёнок, который никогда не плакал, будучи младенцем, он просыпался и смеялся, заливался смехом. Весёлый, очень добрый, ангелоподобный ребёнок с огромными глазами и белыми кудрями. Он сочинял сказки, играл на гуслях, плёл из бисера, вышивал – вот вам, казалось бы, мальчик. Проникнувшись моей профессией, как-то сказал: «Мама, я тоже буду психологом». И он никогда ничем не болел. А в какой-то момент он начал очень быстро расти, и я увидела первые изменения в его поведении. Это был его третий класс. Он обычно сам вставал в шесть утра до школы, чтобы успеть поиграть; а тут у меня ребёнок не просыпается, спит и спит, быстро утомляется. Однажды, сидя за столом во время завтрака, страшно закричал. Спрашиваю: «Что?!» Ответил: «Голова заболела». Пошли с ним к неврологу, сдали кровь, проверили сосуды. Врачи сказали, скорее всего, это подростковая гипертония, ребёнок быстро набирает рост, такое бывает. Потом я легла на сохранение на три недели, а когда вышла из больницы, у меня Тёма плохо ходит. Это при том, что мы к платному неврологу ходили, пропили все назначенные им лекарства – и тенотен, и танакан. В понедельник не пошли в школу, опять поехали к неврологу. Говорю ему: «Что же это такое, посмотрите». А Тёму прямо шатает, у него пьяная походка. Невролог отвечает: «Ну-у, я не зна-аю, ну сделайте МРТ; правда, запись на МРТ на месяц вперёд, есть платный диагностический центр, но там дорого». А мы к тому моменту уже тысяч десять на обследование потратили, но так ничего и не прояснили. Зеленоград город небольшой, приезжаем с Тёмой в этот платный центр, а там, по совпадению, моя студентка-выпускница работает медсестрой. Начинаем МРТ делать, а у неё лицо меняется, и, скажу прямо, по её лицу всё становится понятно.

(В этот момент к нам заглядывает Тёма и сообщает: «Ребёнок загипнотизирован телевизором». – «Прекрасно, – отвечает Ольга Витальевна, – посиди ещё немножко с загипнотизированным ребёнком, продолжай его гипнотизировать». Тёма, вздохнув, вновь отправляется к Жоре.)

Ольга Витальевна продолжает:

– У меня оба родителя умерли от онкологии. Я когда ждала Тёмочку, у меня умирала мама.

– Как вы всё это выдержали?

– А у тебя просто нет вариантов. Мама меня очень любила; когда ей поставили диагноз, я знала, что, если буду ждать ребёнка, мама меня не сдаст, соберётся с силами, с духом, не оставит меня. Вообще, всё это странная история. У меня ведь физиологическое бесплодие – такой диагноз поставила официальная медицина. По их диагнозу я не могу иметь детей, но раз в одиннадцать лет они у меня случаются. Когда мама заболела, я бегала по храмам, молилась за маму и чтобы у меня был ребёнок. И вот родился Тёма. А если вернуться к МРТ, то опухоль уже с кулак была – огромная. А дальше… я же не могу орать и биться в истерике: вот сидит, смотрит на меня Тёма, в животе ещё один ребёнок, которому шесть месяцев, у входа в медицинский центр нас ждёт мой муж… Он хоть и не Тёмин папа, но, видимо, у меня с лицом что-то было не так, когда мы с Тёмой вышли из центра и я сказала: «Саша, бегом собираем вещи». И нас по скорой госпитализировали. И знаете, нельзя бояться. Если ты в себя панику впустишь, то всё. Нужно собраться и начать действовать. Сначала нас хотели в Тушинскую больницу госпитализировать, но я настояла, чтобы скорая нас в Морозовскую отвезла в отделение неврологии. Я до сих пор помню глаза мужа, когда закрываются двери скорой и мы трогаемся.

И началась просто другая жизнь. На тот момент дочь была студенткой дневного отделения, у неё годовалый ребёнок, зять – её ровесник, гражданин Украины, который сидит с ребёнком, не работает, в животе у меня Георгий, на руках Тёма, но надо идти и жить дальше. И работу бросать нельзя. В тот вечер, когда нас отвезли в Морозовскую, я ни с кем разговаривать не могла. Позвонила только Тёминому папе и Ясе, старшей дочке, сказала, что у Тёмы опухоль головного мозга. Дальше – на всё воля Божья и решительность родителей. Я написала всем, кого я знаю, есть ли у них хоть какие-то связи. Тёмин папа, мой бывший муж, приложил огромные усилия, чтобы найти хирурга. Мы нашли через сутки врача в клинике Бурденко, Кадырова Шавката Умидовича. Я по гроб жизни ему благодарна. Тёму отвезли в Морозовскую в понедельник 7 апреля. В пятницу 11 апреля я разговариваю с Шавкатом Умидовичем во второй хирургии Бурденко: «Мы будем очень благодарны…», а он: «Мы не про это говорим, мы вначале спасём ребёнка». В ту же пятницу мы перевезли Тёму из Морозовской в Бурденко, сделали ему МРТ, взяли кровь; 14 апреля 2014-го ему сделали операцию по удалению медуллобластомы.

Тёме было десять лет. На операцию уехал жизнерадостный, танцующий, пишущий сказки, поющий, рисующий картины ребёнок, а из операционной выехал ребёнок-овощ. Мы с мужем во время операции поехали в церковь к Матроне. Тёмин отец намеренно мне сказал, что операция будет идти шесть-семь часов, чтобы я не сходила с ума. На самом деле она шла четыре часа. Он позвонил, когда всё закончилось. Удаление произошло полное, всю опухоль удалось убрать. Перед операцией нас предупредили, что после неё у ребёнка может быть мутизм. По словам Шавката Умидовича, чем более развита эмоциональная сфера ребёнка, тем больше вероятность мутизма. Ребёнку бывает так страшно, что он уходит внутрь себя и не хочет возвращаться в мир, где так больно, ужасно, где всё не так. А дальше я нахожусь с ним в реанимации. В реанимации тоже очень плотно, две кровати, две раскладушки для мам. Тёма только раз улыбнулся, когда проснулся. Потом началась пасхальная неделя, а он всё не приходит в себя. В одно утро я просыпаюсь, вижу Тёму, что он меня тоже видит. Я ему говорю: «Христос воскресе!» А он вдруг отвечает: «Воистину воскресе!» А дальше две недели он просто кричит. Этот его секундный воскресный выход из тяжёлого состояния был чудом. Дальше он не разговаривает, он только кричит. Он не садится, не переворачивается, а это значит – памперсы, что его на руках нужно носить. Приезжают мой муж, моя дочь, мы читаем Тёме про муми-троллей, его любимую книжку «Мумидол». Он продолжает быть не в себе, очень тяжело переносит перевязки, страшно кричит. Три недели нас не выписывают, потому что он не приходит в себя. Нужно сажать, нужно пытаться с ним ходить, я стараюсь его перегружать с кровати на стул. Знаете, меня убило в послеоперационном отделении Бурденко отношение большинства медсестёр. «Мамки, чего лежим, встаём!» – голосами как в концлагере. Это был такой шок, потому что сказать, что мамы там беззащитные, это ничего не сказать. Отношение со стороны многих медсестёр просто садистское. Из всех буквально две медсестры разговаривали и сочувствовали. Врачи там другие. Спасибо, конечно, что тебя не выгоняют, ты можешь выхаживать своего ребёнка, там раскладушки для мам, которые утром собираются, но присесть или прилечь на кровать нельзя. Ты должен сидеть, ты не можешь ни на минуту прилечь. Больше всего на свете там хочется спать. Хотя бы ненадолго уйти в забытьё, во сне переварить ситуацию.

Через три недели мы с мужем выносим Тёму на руках из клиники Бурденко, погружаем в машину и везём домой. Привезли домой улыбающегося, простите за слово, дурачка, который не разговаривает. Когда его кормишь, у него течёт изо рта, он ползает по полу и писает под себя. Никакого напутствия, когда мы его забирали из больницы, что нам с этим делать, не было. Есть только одно напутствие: срочно, бегом на облучение. Тут, спасибо Тёминому папе, он отбойный молоток, перфоратор, если ему что-то надо, то, небо и земля, разойдитесь, он это сделает. Шавкат Умидович нам объясняет, куда обращаться, даёт телефон Желудковой Ольги Григорьевны. И дальше нам нужно сделать чудовищный выбор – какую из химий и какое облучение будет проходить наш ребёнок. А что я в этом понимаю? Мы едем на Каширку, я задаю вопрос врачу, который должен делать химию: «Своему ребёнку какой протокол лечения вы бы выбрали?» На тот момент протоколов лечения существовало два – израильский и немецкий. В немецком протоколе более тяжёлые химия и облучение, забирают стволовые клетки, потом их возвращают. Врач на Каширке начинает колебаться: «Вы знаете… вы понимаете…» Мы срочно ищем кого-то, кто бы нам всё это объяснил, потому что на тот момент всё в руках родителей. Подруга мне тогда сказала: «Ты прямо на грани нервного срыва». Я ответила: «Да что ты?! Я давно живу за гранью нервного срыва, мы вообще находимся в другом мире».

Едем к Желудковой в Институт рентгенорадиологии. Честно скажу, я готова была у неё в ногах валяться. Она говорит: «Будем лечить. Процедура тяжёлая, сложная». Спрашиваю: «Живые есть?» Она отвечает: «Конечно, вот тут девочка приходила, моя бывшая пациентка, она сейчас забеременела». Это был другой ответ врача. Тёма на тот момент не ходит, начал разговаривать, но у него пропала интонация, говорит как робот. И мы начинаем облучение. Хочу сказать, что везде мне врачи пошли навстречу в отношении моей беременности. Кстати, не одна я была беременная. Это тоже странно, когда первого ребёнка облучают, второй ребёнок у мамы в животе. Это отдельная тема, я к ней вернусь ещё. А вот мальчик, с которым мы в один день в Бурденко делали операцию, мы с ними очень близко дружим, у них там всё плохо. Там другая опухоль, более жестокая, неизлечимая. Они из Петрозаводска. Я ей звоню: «Ника, нужно ехать туда, нужно ехать сюда, вот тебе телефоны…» Это я к тому, что информации очень мало. В интернете существует сайт «Ясное утро» – круглосуточная служба помощи онкобольным. Но для такой страны, как Россия, этого мало, катастрофически мало. Когда Тёма болел, проходил московский конкурс мам, я туда подала заявку именно с целью поднять этот вопрос. Обратилась ко всем своим студентам, чтобы они голосовали. Мы второе место заняли именно с целью привлечь внимание к отсутствию информации о детской онкологии. Потому что это был ужас.

Но хочу и другое сказать: когда Тёме диагноз поставили, меня поразили люди – людская доброта. Его одноклассники в общеобразовательной школе и музыкальная школа собрали нам безумную сумму денег. Я классной руководительнице всего лишь сказала, что мы заболели и непонятно, когда вернёмся, что у нас идёт процесс. И нам только в Тёминой школе двести тысяч собрали, быстро-быстро. В музыкальной школе деньги собрали. Я на работе ничего не говорила, но я работаю там много лет, и люди просто приходили в профком и оставляли деньги. Мои студенты переводили деньги, сто тысяч перевела одна девушка, которая сама лечилась от онкологии. Как же было важно, что люди добры. У нас из работающих в семье на тот момент был только мой муж, мне пришлось на время взять отпуск, у дочери студенческий брак и маленький ребёнок, и непонятно, где для Тёмы процедуры платные, где бесплатные. Когда нужно было срочно, мы все МРТ делали платно. И ещё нам дети звонили. Ведь Тёма не разговаривал, врачи советовали, что нужно его как-то подтолкнуть, расшевелить, сделать что-то эмоционально значимое для него. В музыкальной школе его руководитель договаривалась со мной, когда нам можно позвонить, и дети ему пели по телефону. У нас хранятся и поздравительные открытки, и огромная ромашка с пожеланиями.

А возвращаясь к лечению, в Институт рентгенорадиологии мы поступили в начале мая 2014-го. Тёму нужно было отвозить на процедуры на нижний этаж, мне, беременной, туда спускаться нельзя, и мамочки больных детей брали у меня Тёму и возили туда. И знаете, в отделении, где мы лежали, такая странная атмосфера, никто не плачет вообще, очень хорошие медсёстры в отличие от Бурденко. И очень хорошие врачи. Щербенко Олег Ильич, завотделением, светило, он может с вами разговаривать; Желудкова Ольга Григорьевна может с вами разговаривать; Аббасова Елена Васильевна может с вами разговаривать. И там стоит дым коромыслом в прямом смысле, потому что мамы готовят еду. Как будто от количества съеденной детьми еды зависит, будут они жить или нет. Дети на гормонах, есть хотят всё время. Там знаете какие условия? Ужасные на самом деле. Две комнатки метров по двенадцать, в каждой три кровати, три тумбочки, на каждой кровати мама с ребёнком. Если ребёнок большой, мама спит на надувном матрасе, в коридоре, неважно где. Маленький санузел и холодильник, который забит так, что на тебя всё вываливается, когда его открываешь. В этой ситуации хуже всех образованным русским мамам, потому что они смотрят статистику и понимают, что, возможно, это конец… И они не могут смириться, не могут это принять. И тут я увидела такой феномен: мусульманские мамы самые спокойные и уравновешенные. Я общалась с ними (работа психологом всё-таки отчасти спасает, профессиональный интерес к эмоциональной устойчивости). Я услышала новое для себя слово «мактуб» – «так предначертано, так написано на Скрижалях». И когда я говорила: «Ну как же так?!», мусульманские мамы отвечали: «Оля, мактуб». И ты перестаёшь сходить с ума: ах, почему я не обратила внимания раньше, почему я не сделала то-то и то-то. Перестаёшь изводить себя, за ниточку тянуть и дёргать душу перестаёшь… Просто нужно остановиться и искать информацию шаг за шагом. Вот мы нашли хирурга, дальше мы нашли химию и лучевую терапию, дальше, я вам честно скажу, врачи предлагали пить бисептол в бешеных дозах, но мы его не пили. Здесь мама уже берёт ответственность на себя. Потому что, с одной стороны, есть вероятность вспышки, например, воспаления лёгких, а с другой стороны, если несколько месяцев принимать бисептол, ребёнок внутри становится стерильным, и любой чих на него со стороны – это беда.

Дальше идёт гонка, ажиотажный ритм, постоянно берётся у детей кровь, какие-то дети ходят, какие-то – нет. При этом 1 июня, Международный день защиты детей, мамы накрыли стол, пригласили клоунов, мамы развлекают, пляшут… Жуть… Всё вместе это было театром абсурда. Тёма не ходит. Я начинаю его поднимать, пытаюсь заставить ходить, он не оказывает даже сопротивления, сидит как дурачок, улыбается, отвечает короткими фразами, как робот. Тогда я начинаю орать. Я понимаю, что нужно предпринимать любые усилия, столкнуть ситуацию с этой точки. Я же знаю, что медуллобластома лечится, что есть адекватный протокол лечения, дающий хорошие результаты, что при всей злокачественности эта опухоль поддаётся лучевой терапии. И я начинаю орать на Тёму. Так я никогда не кричала. Знаете, у нас, когда ему было пять лет, была очень смешная история. Я его первый раз тогда отругала, а он на меня так недоумённо посмотрел и сказал: «Мамочка, ты что? Это же я, твоё солнышко».

Он практически никогда не давал повода для повышения голоса. Мчался всегда на занятия в школу и в музыкалку, всё успевал, сам вставал в шесть утра, чтобы поиграть до школы. А тут я начинаю орать прямо страшно, потому что его нужно заставить ходить. Я вижу, что волевого момента выживания у ребёнка нет. А это летнее время, Тёма очень любит природу, животных, мы всё его детство просидели на канале Animal Planet, и мы с мужем начинаем каждые выходные возить его на машине в зоопарк. Тёма к тому моменту весит где-то килограммов шестьдесят, потому что на гормонах, никаких колясок нет, и мой муж носит его на руках по зоопарку. Тёма там впервые за долгое время рассмеялся: когда нерпа баловалась, а белый медведь, сидя, сам себя поливал водичкой в жару, Тёма стал смеяться. И мы поняли, что он из своей скорлупки вышел.

Мы пробыли в Рентгенорадиологии шестьдесят два дня. Мамы детей, которые там лежали, были ко мне очень добры. Там мамы сами моют полы, сами убирают, но мне сказали: не надо. У меня живот уже был за пределами добра и зла. Но я всё-таки заставила Тёму ходить. Он у меня перед выпиской доходил до столовой и в туалет сам. Это была колоссальная победа.

Мы выписались, а через неделю я Жорочку родила. Что удивительно, роды были самые лёгкие. Помню, когда я узнала, что в третий раз беременна, у меня от радости поднялось давление, которое месяц не могли сбить. А потом всё нормализовалось. Я, будучи беременной, Тёму и на руках носила, мы же приехали в Рентгенорадиологию в памперсах, он сам не мог в туалет сходить. Через месяц после появления Жоры мой муж повёз Тёму на первую химиотерапию в Морозовскую больницу. Мне туда было нельзя, потому что кормила грудью. Туда заходишь, а там химией и санобработкой пахнет, всё пропитано химией. Условия там – жуть. Это я про старый корпус. В новом, наверное, будет по-другому. Медсёстрам, которые там работали, я очень признательна. Они были милосердны, они очень старались, разговаривали с детьми, разговаривали с мамами. Знаете, я не могу охарактеризовать своё отношение к врачу, которая нас там лечила. Ненависть – очень громкое, грубое слово, слишком сильные эмоции, но эта врач – она чудовище. Вот я вчера прочитала фразу: «Интересно устроен человек, он может не понимать, что он делает доброе дело, но он всегда понимает, что он делает злое». Эта врач вскоре ушла оттуда.

Тёма понемногу восстановился, мы приложили все возможные усилия, всё понимание, все мои связи, мы начали заниматься мелкой моторикой, рисовать, лепить, перешли на вышивку, между химиотерапиями к нему приходили из музыкальной школы, он начал немного опять играть на гуслях. Его учительница начальных классов, Суворова Татьяна Васильевна, стала ходить к нам. Мне самой иногда было страшно смотреть на своего ребёнка, а она его гладила, обнимала, один урок с ним позанимается, потом ведёт покушать, его тошнит, я убираю за ним, а она ему спокойно чайку нальёт и пойдёт опять с ним уроки делать. Татьяна Васильевна у нас три раза в неделю по три-четыре часа проводила. Вы, наверное, видели, как страшнеют дети во время болезни. Вначале ребёнок распухает, вес у Тёмы скакал от шестидесяти до тридцати двух килограммов, потом – от сорока семи до двадцати восьми. У него в итоге произошла реструктуризация, очень сильная потеря мышечной массы, которую мы до сих пор восстановить не можем. Но работа мозга у Тёмы тогда восстановилась, он стал опять умненький, он стал хохотучий.

А после пятой химии он опять стал умирать… У него началась нейроинтоксикация периферической нервной системы. Это я сейчас такой умный медицинский термин знаю. Всё произошло на моих глазах. Когда я это увидела, сама чуть не умерла рядом с ним. Подумала, что у него инсульт случился. Внешние признаки были как при инсульте. Мы вызываем скорую, а Андреевка – это же Московская область, в отличие от Зеленограда. Приезжает скорая, а у них нет ничего, им даже кровь нечем взять, и они нам предлагают госпитализироваться в Солнечногорский район. А я понимаю, что там в больнице тоже нет даже одноразовых иголок взять кровь. Нам нужно было срочно установить, диабетический это приступ или инсульт. Это же голова, мозг. Но у Тёмы всё прошло достаточно быстро, и мы оставляем его дома. А когда случается второй такой же приступ, мы бросаемся в машину, переезжаем на ту сторону, где начинается Зеленоград, у нас есть там квартира, вызываем скорую. Второй приступ длится дольше, он путает руки, ноги, у него свешивается язык, он и без того зелёного цвета, лысый, с запавшими глазницами. Это был поздний вечер. Врач скорой растерян, спрашивает, что ему можно уколоть, я звоню Тёминому лечащему врачу из Морозовской, даю трубку врачу из скорой, она ему что-то говорит. Когда мы на следующую химию в Морозовскую приехали, врач меня отчитала, что я её побеспокоила в позднее время, разбудила, когда она уже спала… Она же прекрасно понимала, что я в тот момент видела. Если вам не нравится ваша работа, не ходите на неё, выберите другую.

Потом мы снова лежим в Морозовской, сначала в неврологии, потом нас переводят в онкологию… Сказать, что я была в шоке, ничего не сказать. После этих двух приступов Тёма снова стал глупым. Все знания и умения, которые он приобрёл за прошедший год, исчезли. Это был уже май следующего года. Тёма снова перестал читать. Мы, естественно, бросили школу. Мы перестали спать, он снова кричал, падал в обмороки, его тошнило…

У Тёмы был ещё и третий такой приступ. Знаете, Тёма очень верующий мальчик. Его когда крестили, ему год был. Началась служба, он сам попросился на ручки к батюшке и пропел у него на руках всю службу. Вот так вот ручкой махал и пел. В храме была моя дочь, ещё какая-то возрастная женщина и мы с Тёмой. Сам отец Пётр, который его держал, удивлённо сказал: «Надо же!» Потом, в разное время, я ему много читала и рассказывала о святителе Луке. Тёма ему очень молился. И вот мы втроём едем в машине, я за рулём, Жорочка годовалый сзади в специальном кресле, и у Тёмы начинается приступ. До дома остаётся немного, но надо что-то предпринять срочно, а у меня вообще ничего с собой нет, у меня есть только икона святителя Луки. Я говорю: «Тёма, прижимай к груди и молись». Доезжаю до дома ни жива ни мертва, думаю, сейчас буду на руках выносить Тёму, а он сам дверь открывает, мне Жору отстёгивает. Приходим домой, я Тёму раздеваю, а у него след на груди от иконы, как от горчичника. Иконка с карманный календарик. С тех пор больше приступов у него не было.

Дальше продолжалась химиотерапия, начался новый учебный год, мы остались на второй год, перевелись в другую школу для детей-инвалидов, к нам начала приходить другая учительница, тоже прекрасный человек. Всё с нуля, опять снова-здорово. Вот в апреле будет четыре года с начала болезни. Тёме недавно исполнилось четырнадцать лет, он учится в шестом классе, а не в восьмом, в котором должен бы учиться. Только сейчас начал делать уроки самостоятельно. Тёма не будет математиком, физиком, химиком, потому что нейроинтоксикация периферической нервной системы в каком-то аспекте необратимый процесс. А ведь её можно было избежать, своевременно пропив самые простые препараты. Беда в том, что никакого сотрудничества между неврологами, эндокринологами и онкологами не существует. Давайте я вам ещё чайку налью, хотите?

– Хочу, – отвечаю я, проглатывая ком в горле.

Ольга Витальевна подливает мне чай и продолжает:

– А дальше мы искали реабилитацию, нашли программу Касаткина, вышли на «Шередарь» через фонд «Подари жизнь». Тёма там был прошлой весной. Тё-ома, иди с нами чай пить! У нас чудные пирожные, повышающие настроение!

Приходит Тёма. Очень обаятельный. За ним хвостом вьётся маленький Жора. Дальше мы разговариваем втроём: Ольга Витальевна, Тёма, я. (Комментарии Ольги Витальевны будут выделены курсивом.)

– Понравилось тебе в «Шередаре»? – интересуюсь я у Тёмы. – Очень.

– Не передать как. Тёма был там прошлой весной. У нас вообще такая трагическая трагедия: очень много теперь детей, которые знают про «Шередарь», мы не смогли поехать во второй раз, потому что один раз в году нужно съездить каждому. Очень мы переживали. Но пережили, да, Артём? Тут ведь очень много разных проблем. С таким заболеванием, как у Тёмы, последствия очень разные. Вот мы ездили в «Русское поле», там была девочка Любася, у неё удалили точно такую же опухоль, в том же месте, такого же объёма, но Люба была младше, её не облучали, и по ней вообще не скажешь, что она перенесла операцию. Абсолютно нормальный, здоровый, жизнерадостный ребёнок. И только, вы знаете, глаза же видят – зайдётся сердце: но почему же?.. А потом смотришь, как вслед за бегающими, прыгающими детьми кто-то из родителей везёт коляску со своим ребёнком, тут же думаешь: как у нас всё хорошо, как нам повезло. В общем, шить, вязать, на гуслях играть, решать математику, рисовать и гулять-гулять-гулять. Тёма вам может рассказать, как мама умеет громко кричать, когда ходить заставляет.

– Да, – улыбается Тёма, – мама орёт и вперёд только ведёт. Чтобы не в коляске ездить.

– В этом году он начал заниматься с тренером плаванием, и в этом году у нас появилось пианино, это нужно для симметричного функционирования мозга, для работы обоих полушарий. Голос у нас так и не восстановился. Тёма же был лауреатом. С этого ноября с Тёмой занимается руководитель нашего зеленоградского этноклуба «Дикое поле» Деревянко Валентина Михайловна.

– Тёма, из перечисленных мамой занятий от чего получаешь большее удовольствие?

– Мне, если честно, очень нравятся все занятия. Музыка, например, она расслабляет, когда ты играешь. А так больше никаких приоритетов. На плавании два бассейна проплываю, туда и обратно. Ныряю, и с ластами тоже плаваю.

– Знаете, Тёма очень много общается со взрослыми, а с детьми – нет. И я нашла ему компаньона. Познакомила его с сыном моей бывшей студентки. Этому мальчику двенадцать, он учится в шестом классе, три раза в неделю приходит к Тёме. Они общаются про мальчишеское, гуляют вместе. Он такой очень социальный мальчик. У него на ютубе есть свой канал. Я ему говорю: «Давай мы сделаем проект „Выходи гулять“ для объединения живущих рядом детей».

– Тёма, как друга зовут?

– Стёпа Колесниченко.

– Есть у вас с ним какие-нибудь тайны от взрослых? Это я не к тому, чтобы ты их мне раскрыл, просто интересно из познавательных соображений. Вот у моей дочки в твоём возрасте тайн было полно.

– Кроме того, что мы одну серию вместе со Стёпой сняли, больше ничего.

– А что за серия?

– В «Майнкрафте» выбрали режим выживания, я нуб, а Стёпа профи. Сняли серию у него дома в компьютере на веб-камеру. Там пересечение нескольких линий, то есть множество игроков могут участвовать. Не помню, какого уровня задание было, там надо выжить, перебить всех игроков и остаться победителем.

– Победить получилось?

– У Стёпы да, у меня пока ни разу, – смеётся Тёма.

– Ну, всё ещё впереди.

– В общем, узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа. На самом деле я безмерно благодарна организаторам «Шередаря». Мы так надоели уже друг другу с Тёмой за три предыдущих года, что, когда в прошлом году он уехал на девять дней, оторвался от меня, это было выдохом для нас обоих. Это очень большая поддержка и детям, и родителям, которые вцепились в своих детей и боятся их выпустить. Ведь очень трудно руки разжать.

– Смотря в чьи руки выпустить, Ольга Витальевна. «Шередарь» – это, безусловно, зона полной безопасности, надёжное адаптационное пространство. Кстати, там теперь, помимо других животных, будут жить несколько чудесных собак разных пород. (Со слов Арины, в лагере к концу смены появились три умнейшие собаки.)

– Я, если честно, очень хочу себе собаку, маленькую, – признаётся Тёма.

– Мы нашли себе такого компаньона, папильона-бабочку, но нужно, чтобы Тёма сам выходил с ним на улицу, я занята, много работаю.

– Тёма, ты готов с собакой гулять?

– Да.

– А чем бы ты хотел заниматься в будущем?

– Я сейчас принесу… – Тёма ненадолго уходит в свою комнату.

– Какой он у вас нежный, Ольга Витальевна.

– Да, он такой и есть, всегда был нежным и трепетным. Эти качества, с одной стороны, очень помогали, а с другой, не дали ему быстро встать и пойти.

Тёма возвращается с уникальной жар-птицей, сплетённой из цветного бисера.

– Какое чудо, Тёма! Крылья и хвост в движении, она живая у тебя! Неужели всё сам?

– Да, от и до сам. Когда в онкологии лежал. Сделал там ещё оленёнка Бэмби, кенгуру, дельфина, всех уже не помню. Дельфина в школе на уроке изобразительного искусства показывал.

– Ты мастер. Твоя жар-птица – настоящий предмет искусства, у тебя талант создавать искусство своими руками.

– У меня есть такой маленький план – устроиться в свой клуб как учитель по бисеру, потому что там учитель ушёл. Если честно, я жду получения паспорта. Потому что если я скажу, что мне четырнадцать лет, а я ростом меньше травинки…

– Ничего подобного, нормальный у тебя рост для твоего возраста, и ещё вытянешься. Но, наверное, желательно где-то поучиться после школы?

– Учитель по бисеру – такая профессия, нечего учиться-то, – добавляет Тёма, – просто нужно знать технику.

– Этот вариант пусть останется запасным. Ты способен на гораздо большее. У тебя рисунки вон какие прекрасные (на журнальном столике в гостиной целая галерея Тёминых рисунков), изобразительное искусство мог бы преподавать, ученики бы тебя обожали.

– Ещё, возможно, я хотел бы пойти учиться на массажиста. Я недавно маме спину правил.

– Применял силу или действовал лёгкими движениями?

– В основном лёгкими движениями, потому что для массажиста главное не физическая сила, а попадание именно в те места, куда надо.

– Значит, работал в технике акупунктуры. Чувствовал, на какие места нужно воздействовать. Помогло маме?

– Да, помогло. Несколько раз уже правил. Но в любом случае нужно побыть на учении.

– У нас папа, мой муж, очень понимающий в этой области, знает акупунктурные точки приложения.

– Тёма, сыграешь что-нибудь на пианино, если есть вдохновение?

(Тёма садится за инструмент. Исполняет две коротенькие пьесы. Пока несмело и осторожно, словно его пальцы и клавиши примеряются друг к другу. Иногда руки его замирают, задумываются, это похоже на медитацию, и в эти секунды он выглядит по-особому трогательно.)

– Спасибо, Тёма. Очень красиво. Твоя игра расслабляет не только тебя, как ты сказал. Она расслабляет слушающего, но вместе с тем и вдохновляет. Задам тебе неожиданный вопрос, ты ждёшь ещё чего-нибудь очень сильно, кроме получения паспорта?

– Лета. Как раз летом я могу спокойненько себе гулять ходить. Раньше у меня, скажем так, февраль был любимый месяц, потому что он самый короткий.

– Ну да, в феврале солнце на весну переваливает, но лето, бесспорно, лучше.

Перед моим уходом Тёма ведёт меня в свою комнату, где стеллажи ломятся от уникальных работ, выполненных в различных техниках: там и удивительной сложности зáмки из папье-маше, и подводные царства-аквариумы с мельчайшими морскими обитателями из пластилина, и много чего ещё. В отдельном уголке стоят иконы.

– Какой самый дорогой тебе святой, Тёма?

Тёма берёт в руки одну из икон:

– Святитель Лука. Он меня спас во время операции. После операции у меня начались онемения конечностей, они длились какое-то время, пока я чего-то тёплого не попью, а с иконой святителя Луки, скажем так, когда у меня немела рука, я прикладывал икону, и рука проходила.

* * *

По дороге домой я думала о Тёме, таком талантливом и тонком, об уникальной его матери, обладающей сверхчеловеческой силой. Ольга Витальевна, по моему убеждению, ещё не вернулась из-за той грани, о которой когда-то сказала подруге. Ещё звенит в ней натянутый нерв, и кто-то невидимый продолжает испытывать его на прочность. В её репликах, когда я задавала вопросы Тёме, а отвечала она, – море любви, но столько же страха, вдруг он подкачает с ответом, не справится. Думалось о том, как Тёма отдаёт ей сыновнюю любовь, снимает массажами тяжёлую четырёхлетнюю ношу с её женских плеч. Думалось и о святителе Луке. Невероятно трудная и вместе с тем удивительно светлая судьба была у этого человека. Святитель Лука (в миру Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий) родился в 1877-м, умер в 1961-м. С ранней юности проявился в нём дар живописца, но выбрал он хирургию и служение Христу. Прошёл через сталинские лагеря, откуда направил телеграмму Михаилу Калинину с просьбой отпустить его на Великую Отечественную, а после вернуть в ссылку, ибо сейчас он нужнее на войне. В эвакуационных военных госпиталях спас огромное число солдат, в 1946-м, словно в насмешку над лагерным прошлым, получил Сталинскую премию первой степени по медицине и почти всю её перечислил в детские дома пострадавшим в войну детям. Разве мог святитель Лука, перед ликом которого на иконах изображены хирургические инструменты, не помочь этому изумительному мальчишке, так верящему в него, и не подставить плечо его матери?

Отец. Дмитриево-Помряскино, Ульяновская область

Святитель Лука, по его собственным словам обязанный «заниматься тем, что полезно для страдающих людей», прошедший долгий тернистый путь, потому и был причислен к лику святых.

А как устроена психика обычного мужчины? Чем она отличается от женской? Большинству мужчин, скорее, свойствен спонтанный, импульсивный подвиг. Например, с силой титана раскидать тяжелейшие плиты, спасая из-под завалов разрушенного дома в Спитаке своих детей (после страшного землетрясения 1988 года в Армении). Или, как житель деревни Новое Минино Раменского района, вскрыть задыхающемуся одиннадцатимесячному сыну гортань кухонным ножом, вставить в трахею сделанную из авторучки трубочку и таким образом спасти ребёнка от смерти. (С остальным справятся медики реанимационного отделения клиники Рошаля, куда ребёнок был доставлен. Случай 2012 года.)

Но совершать подвиг изо дня в день, в течение нескольких лет кропотливо выхаживая ребёнка, больше под силу женскому терпению. Подтверждение тому – все приведённые выше истории.

И всё же бывает, когда терпеливая отцовская любовь по силе не уступает материнской. Историей такого отца завершается цикл родительских рассказов.

25 марта 2018 года. Алексей. Село Дмитриево-Помряскино Ульяновской области (разговор в скайпе)

Алексей оказался единственным отцом, ответившим на рассылку «Шередаря». В переписке со мной в последних числах февраля он предложил встретиться и поговорить в марте, когда привезёт двенадцатилетнего Владика на реабилитацию в «Медси». Мы условились, что я приеду к ним в филиал клиники на 6-м километре Пятницкого шоссе. Но обстоятельства сложились иначе. По приезде в «Медси» Владик почти сразу подхватил простудную инфекцию, по решению врачей был переправлен в инфекционное отделение больницы Красногорска, откуда, чтобы дать сыну немного окрепнуть, Алексей забрал его к подмосковным родственникам, благо такие нашлись.

Историю семьи Алексей рассказал по скайпу из подмосковной квартиры родственников.

В своё время они с женой Татьяной открыли в селе небольшую мастерскую по ремонту автомобилей. Предварительно взяли в банках несколько кредитов, одолжили денег у знакомых, постепенно отстроили гаражи и занялись кузовным ремонтом. Растили двух сыновей, старшего Никиту и младшего Владика. Разница между братьями семь лет. Старший очень рано женился, молодые ждали ребёнка. А в самом начале 2017-го с Владиком случилась беда.

– Алексей, когда у Владика проявились первые симптомы болезни?

– Ему только одиннадцать исполнилось. Иногда ни с того ни с сего резко болела голова, иногда начинало сильно тошнить, особенно по утрам. Мы врачам озвучивали симптомы, а они их всерьёз не воспринимали.

– Какое у Владика до этого было здоровье?

– Владик до этого ничем никогда не болел. Мы считали, что у нас здоровый ребёнок. Ничем не отличался, развитие было нормальное, учился хорошо. Дальше головные боли стали учащаться. Один раз пожаловался: «Пап, я ем, а вкуса не чувствую». Но это был единичный случай. Уже потом, когда диагноз поставили и я стал читать об этой болезни в интернете, понял, что все симптомы были как на ладони, просто на поверхности.

– У вас в селе есть поликлиника?

– У нас только фельдшерский пункт, а ездим мы в районный центр Старомайнский, у нас там педиатр и все врачи. Если посерьёзней диагноз и нужны обследования, то в областную больницу направляют в Ульяновск. Как-то в декабре 2016-го Владик с мамой катались на лыжах и у него на какое-то время перекосило лицо. Он признался, что у него уже такое было, но он смолчал. Дети обычно же боятся, что в больницу положат. После этого второго случая мы поехали в нашу больничку в Старую Майну, сказали: так и так, мол, лицо перекосило, потом отпустило. Дальше – как это у нас обычно бывает: вам нужно к неврологу записываться в областную больницу. А туда люди месяцами не могут попасть. Я говорю: «Что же, нам теперь ждать, пока снова лицо перекосит?» Дали нам телефон платного невролога, мы туда позвонили, там тоже приём только через полторы недели. В общем, мы поехали напрямую в областную больницу. Врачи там начали артачиться, но я сказал: «Никуда не уеду, не стану ждать, пока ребёнку окончательно лицо перекосит». Через «не хочу» взяли его, сделали МРТ и ошарашили как кувалдой по голове: у вас опухоль с куриное яйцо, она препятствует оттоку ликвора, от этого лицо стало перекашиваться, срочно нужно делать операцию. (Алексей замолчал, у него выступили слёзы.)

…Смотришь, допустим, все эти фильмы, где в лабораториях мутации вирусов обнаруживают, и думаешь: а в нашей больнице привыкли силой мысли, что ли, определять заболевание? У них всё подряд – ОРВИ. Какой-то стандартный набор выпишут, противовирусный препарат, и всё, иди. Такое отношение меня всегда настораживало, я всегда думал: не дай бог что-то серьёзное можно пропустить. Так и получилось, по сути. Если бы повнимательней относились… Может, я наговариваю на врачей, они, наверное, не могут всё на свете в голове держать, но по поводу нашего случая – все симптомы чётко были налицо, всё как на ладони. Просто, я считаю, врачам на местах нужно не поверхностно относиться, а подстраховываться, вникать маленько. Вот мы сейчас, когда были в «Медси» и у Владика температура подскочила, его сразу на каталку, в реанимацию, маску надели, в чувство привели, день его продержали в реанимации под наблюдением на всякий случай. Взяли анализы, не отпустили нас домой отлёживаться, вызвали скорую, перевезли нас в ближайшую детскую больницу в Красногорске, в инфекционное отделение, положили нас в бокс на двух человек. Всё быстро, оперативно. А у нас в районе соплежевание постоянное. Меня больше всего это вымораживало, когда с Владиком всё это случилось. К кому ни придёшь: дайте мне бумажку… Да вы задайте мне человеческий вопрос, я вам сам всё отвечу. Вот сидят, ковыряются. Мне сейчас никакие справки не нужны, лишь бы сын выжил.

А когда поставили диагноз, сказали, что на сборы, на оформление квоты, чтобы ехать в Москву, времени нет. Решено было делать операцию в Ульяновске. Я с нейрохирургом поговорил, есть ли у них все необходимые инструменты и оборудование. Я на своём примере знаю, что касается машин, – и отремонтировал бы, но как сделаешь, если нужного инструмента нет? Хирург меня успокоил, сказал: «Такие операции на мозжечке мы много и давно делаем, в принципе всё есть». Мы с женой понадеялись на этого хирурга. Как там в пословице – не место красит человека, а человек место. Решили: не факт, что в Ульяновске ему сделают хуже, чем, допустим, в Москве. Первая операция у Владика была в январе 2017-го, шла около пяти часов, оперировал его Мидленко Александр Ильич – он тридцать семь лет в нейрохирургии, из них двадцать два года в детской.

– Алексей, что ваш хирург сказал после операции?

– Их было два хирурга, второй помогал. Я увидел, что они маленько напряжены. Сказать, что после операции у Владика было критическое состояние, это ничего не сказать. Пока он в реанимации лежал, меня туда не пускали, жена была с ним. А когда его в палату перевели, я, конечно, был в шоке. Левые рука и нога вообще не двигались, глаза в разные стороны, говорить не мог, полный ноль вообще. Спрашиваешь его, он глазами реагирует, всё понимает, но ответить не может. Врачи сказали, что мозжечок имеет свойство восстанавливать свои функции. Тогда, глядя на Владика, тяжело было в это поверить. Но для себя я тогда решил, что Владика я не отдам. Ему удалили не всю опухоль, состояние во время операции было критическое, и операцию вынуждены были остановить. Полгода спустя было решено сделать ещё одну плановую операцию. Опухоль тогда уже рост прекратила. Перед второй операцией, летом 2017-го, я спросил у хирурга, проще или сложнее будет оставшуюся часть удалить. Он сказал, что, с одной стороны, проще, трепанация черепа уже была, а с другой стороны, там образовались спайки, это усложняет дело. «А вообще, – говорит, – если честно, ваш мальчишка просто под богом ходит, потому что почти не выживают после таких операций». Если учесть, в каком состоянии Владик был. У него сразу после первой операции гнойный менингит развился. Вводили ему тогда совдеповский антибиотик пенициллин. Хирург решил, что в его случае это лучшее средство.

– Алексей, после первой операции, когда менингит побороли, проводилось какое-то лечение?

– Нам сначала поставили страшный диагноз – анапластическую астроцитому. Неделю после реанимации Владика подержали в палате и перевели в другую областную больницу, в отделение гематологии, чтобы начать химиотерапию. Но я сначала взял все образцы на гистологию и поехал в Москву в госпиталь Бурденко на пересмотр гистологии и на консультацию к профессору Желудковой Ольге Григорьевне. Там нас обрадовали, Ольга Григорьевна сказала, что это не анапластическая, а пилоидная опухоль, если подпитку к ней убираешь, она, как правило, не растёт. У меня маленько отлегло, химию делать не будем, только наблюдаемся, делаем МРТ, если рост будет, станем по-другому решать, а сейчас ничего не предпринимаем. Я тут же позвонил супруге, озвучил диагноз, обрадовал. Часа через два-три врачи нас готовят к выписке. С одной стороны, мы рады, с другой стороны, у Владика стоит в шее трахеостома, её постоянно нужно санировать, в больнице у него регулярно откачивали жидкость. Короче, мы купили санатор, противопролежневый матрац, потом уже коляску. А тогда я его взял и на руках понёс. Потому что, я говорю, рука мотается, он никакой. Потихонечку его везли, по дороге останавливались, трахеостому санировали. Полгода занимались с Владиком. Я брал, все суставы потихоньку ему сгибал, мышцы массировал. Когда он стал маленько двигаться, я у него был вместо тренажёра каждое утро. У нас примерно час уходил на такую разработку. Давал ему свою руку, говорил: тяни, – так десять раз, потом: толкай. Все группы мышц тренировали. Язык высунь, потом влево-вправо.

Сначала кормили через зонд, потом стали давать еду в ложечке понемножку. Это была вообще каторга. У него был бульбарный синдром – через нос всё вылетало. Кормить его могли минут по сорок, с нагрудником. По сути, он как заново родился, мы проходили все этапы ещё раз. Дышать, есть, пить, в туалет ходить, говорить. Только весил он не три-четыре килограмма, а тридцать два. Вот такой грудничок у нас появился. Через некоторое время я стал сажать его на велотренажёр – добрые люди подарили, – ноги привязывал к педалям, потому что левая нога постоянно дрожала и слетала. И вот он потихоньку, на маленькой скорости, мышцы разрабатывал и дыхалку. У него после трахеостомы с дыханием тоже были проблемы. Врачи хотели нас в Москву посылать, думали, что у Владика стеноз трахеи. Заброс пищи в лёгкие был, начинался воспалительный процесс, аспирационная пневмония, а это опять антибиотики. У нас за эти полгода он столько лекарств принял, иммунная система вообще нарушена. За счёт этого он всё время инфекции цепляет. То ОРВИ, то ещё что-нибудь, а давать иммуностимуляторы и вводить синтетические витамины ему нельзя.

– Алексей, я поняла, что вам через полгода всё-таки пришлось пойти на вторую операцию. Сколько она по времени длилась?

– Тогда она по времени… У меня с памятью сейчас проблемы, память стала страдать. Иной раз такие элементарные вещи забываю… Не соврать, часа три. На вторую операцию Владик в каком состоянии лёг, примерно в таком же и вышел. Небольшая слабость была, но ничего страшного. Нас всё-таки в первый раз подкосил гнойный менингит. С людьми-то общаешься и узнаёшь, что многие после подобных операций своими ногами выходят. Вот в «Русском поле» с семьёй познакомились, их девочку от уха до уха разрезали, удаляли множественную опухоль, в Тюмени кстати, и она своими ногами вышла спокойно. Сами нейрохирурги обалдели просто. Я и про «Шередарь» узнал в «Русском поле», но тогда Владика рано было туда отправлять, он там позже побывал.

Первая наша реабилитация была в ЛРЦ на Иваньковском шоссе. Владик был тогда нетранспортабельный, только с дивана мог сползти, ни стоять, ни ходить не мог. И я начал обзванивать многих специалистов. Ему нужна была реабилитация узкопрофильная, именно нейрореабилитация. Вот тогда мы нашли ЛРЦ на Иваньковском шоссе. На тот момент наши хирурги в Ульяновске рекомендовали ещё одну дополнительную операцию гамма-нож, чтобы удалить остатки опухоли. Потому что после второй операции остатки опухоли опять-таки не все удалили, побоялись задеть мозжечок. Я поехал в Бурденко, проконсультировался насчёт гамма-ножа, нейрохирург там посмотрел, сказал, что он, как нейрохирург, ещё бы отрезал. Но мы от гамма-ножа пока воздержались, потому что роста остатков опухоли не было. И вот я поехал в клинику ЛРЦ, показал им все бумаги, видеозапись, какой Владик из себя сейчас. Объяснил врачам, что главная задача – помочь ему научиться ходить. Они всё поняли, сказали: привозите ребёнка, мы соберём консилиум и будем пробовать. 1 декабря 2017-го мы с Владиком к ним приехали. С собой половина микроавтобуса вещей: от коляски до горшка. Специалисты там очень хорошие: всё организованно, вежливо, ласково, ни одного кривого взгляда, собрали сразу консилиум. Посмотрели выписки, посмотрели Владика. Определились с тактикой тренировок, нагрузок, и все стали свои задачи выполнять. Оборудование у них хорошее – локомат-робот учит правильной ходьбе, тренеры ЛФК с ним занимались и логопед. Это отделение, где восстанавливаются после инсультов, черепномозговых травм. Логопед там спрашивала: «У вас что, логопеда раньше не было?» Я говорю: «Какой логопед?!» У нас трахеостому поменять целая эпопея, из одной больницы пуляют в другую, дело-то на десять минут, а у них вопросы: чего вы сюда приехали? чего вы там не сделали? Вот такое отношение. Какой логопед? А здесь у логопеда всё поэтапно, сначала движения ртом, языком, потом всякие звуки. Результат: мы приехали на коляске, на третий день его уже научили вставать с кушетки без чьей-либо помощи, через месяц мы оттуда выехали уже на роляторе. Владик потихоньку пошёл, пускай он качался, мотался, зато он сам шёл. Ровно месяц там пробыли. На Новый, 2018 год домой уехали. Статью там в ЛРЦ писали про нас, мы для них были примером результата, прогресса. А в этот раз в «Медси» мы с дистанции сошли. Но ничего, врачи нас вроде как не бросают.

– Лёша, я знаю, что и ЛРЦ, и «Медси» – центры платные. Вам, возможно, кто-то помогает, государство выделило квоту или ездите туда за свой счёт?

– Я потом понял, что перепрыгнул через голову. Когда я Владика увидел после операции, поставил цель: уйти ему не дам. Потому что этому предшествовала тяжёлая ситуация в семье: мой родной младший брат с рассеянным активным склерозом лежал в течение пяти лет, умирал. В чём-то, может быть, от нашего бездействия, что я в чём-то лишний раз не помог. И картина с Владиком после операции была прямо копия как с Мишкой, моим братом. Мы, кстати, у Владика болезнь обнаружили на сороковой день, как Мишу похоронили. Поэтому у нас всё так обострено и выражено. Когда встал вопрос лечения, я забросил всю работу, у меня сейчас огромные долги. Мне сейчас ничего не надо, главное, чтобы сын выжил. Работа кувырком, коллекторы постоянно звонят.

– Вы не обращались за помощью в благотворительные фонды?

– Нам сейчас помогает фонд «Доброе дело» в Ульяновске. Когда мы зимой ездили в «Шередарь», они оплатили нам дорогу. А когда нашли ЛРЦ, оказалось, что они работают только за наличные, по квоте они не работают. Я подумал: «Найдём деньги». Они обещали дать отсрочку, сказали: приезжайте. Я и не думал, что проблемы могут возникнуть. Уже когда начали там лечить Владика, стал обзванивать фонды, которые помогают детям с опухолями мозга. Первый – фонд Хабенского. В фонде сказали, что на реабилитацию денег не дают, удивились, почему мы вообще платно поехали на реабилитацию. Я говорю: «Вот, нашёл специалистов по нашему профилю, мы к ним поехали». Потом позвонил в «Русфонд». Все фонды, куда звонил, сейчас даже перечислить не могу. У кого-то обращений много, кто-то по реабилитации не работает, кто-то не работает именно с этим центром. Поэтому мы сами деньги собирали. Кто-то безвозмездно помог, кто-то ещё взаймы дал, ЛРЦ скидку сделал; короче, всё получилось за свой счёт. Только в «Русское поле» по ОМС ездили.

– А что у Владика с учёбой?

– Владик на противосудорожных таблетках. Психиатр объяснил, что внутренние импульсы провоцируют агрессию, выписал ещё и успокоительное. Какая сейчас учёба? Всё побоку. В школу как-то в его заехали, все одноклассники мимо бегут: о, Владька, привет, – и дальше помчались. Он-то большего от них ждал, надеялся пообщаться как-то. В общем – всё мимо. Есть у него сейчас один друг Илюшка, такой стеснительный, спокойный, каким и Владька раньше был. Мы к ним в гости сами заезжаем, тогда Илья с Владькой общаются. Вот и всё общение. В райцентре при храме воскресная школа – туда ездим. Стараюсь, чтоб было хоть какое-то общение. У Владика сейчас больше контакта с кругом моих знакомых и клиентов. Когда еду на авторынок за запчастями, беру его с собой. Там продавцы в курсе всех моих дел, прекрасно Владьку знают.

И ещё, в своей книге обязательно напишите, что бдительности у наших людей нет. Вот я хожу везде с ребёнком, видно, что с ним что-то не так, он вялый, весь никакой, и только одна молодая женщина за два года обратила на нас внимание, когда мы в Чехове, в торговом комплексе, в туалет пошли, спросила: «У вас всё в порядке? Почему ребёнок в таком состоянии?» Может, я его наркотиками накачал. А так – полное безразличие и отсутствие бдительности. У меня все бумаги всегда с собой. Если в своём городе, то как минимум справка о его инвалидности, а если в другой город едем, у меня весь пакет документов при себе.

Ему одиннадцати лет не было, когда болезнь стала проявляться. И когда меня оглоушили его диагнозом, я задумался: что он вообще видел? мои «привет» и «пока»? Утром отвёл его в школу: «Ну ладно, всё, давай, пока». По пути из школы он в гараж заглянет: «Пап, привет, как дела, всё нормально?» – «Да, всё нормально». Вот всё наше общение.

И когда мне все эти финансовые организации звонят, начинают угрожать, с таким гонором лезут в бутылку, я говорю: «Как вы не можете понять, я занимаюсь жизнью ребёнка, мне нужно жизнь ему спасти, я не отказываюсь платить, начисляйте свои бешеные проценты, мне пофигу, потом буду с вами разбираться». Они начинают мне статьи в законе перечислять, особенно те, у кого микрофинансы взяты, злые, как псы цепные. У меня один такой долг вырос с двадцати до восьмидесяти тысяч. Мы под богом живём, вы чего делаете-то? Там, где более крупные суммы, нормально разговаривают: да-да, мы вас понимаем, если будет возможность, заплатите. В одном банке отдел разбирательств в курсе наших дел, обещали подождать.

(Слушая Алексея, я молча ужасалась: как он будет выкарабкиваться из этой долговой ямы? Где искать ему защиты? Почему государство до сих пор не приструнит бандитские организации по выдаче микрокредитов? Вроде бы и законы издаются…)

– Лёша, у вас планы вернуться в «Медси», когда Владик поправится?

– У нас пока всё подвисло, у Владика с зубами сейчас проблема, мы завтра, скорее всего, к стоматологу поедем. Ещё нам обязательно нужно попасть к неврологу в НКЦ Рогачёва. Хотя бы заочную получить консультацию. Я на электронную почту неврологу всё скинул, она попросила дополнительно кое-какие бумаги, я отправил, а ответ она не пишет. Знал бы, лучше бы съездил очно записался.

Говорили мы с Алексеем долго, ему необходимо было выговориться. А Владика будоражить не стали, поскольку он не очень хорошо себя чувствовал.

* * *

Признаюсь, с рассказом Алексея мне пришлось изрядно помучиться. Он часто сбивался, путал даты, перескакивал с одного на другое. Было очевидно, что этот человек измотан до последней крайности. Насколько могла, я привела в порядок последовательность событий; но разве даты здесь главное?

В сочувствии к Алексею можно, наверное, досадливо пожать плечами: почему всё так непродуманно, нерационально, нужно было сначала обратиться туда-то и туда-то, уже потом… Да, нужно было. Но вот не догадался, не успел, не знал, не обратился. Рациональности в его действиях нет, в них есть абсолютно нерациональное, терпеливое беззаветное отцовство.

Территория спасения (разговоры с врачами)

У «Очень личной истории» не могло быть простой судьбы. Как нет простых судеб у её героев. Но понимание этого пришло не сразу. Пока я собирала материалы к книге, предварительных переговоров с издательствами не вела. Во мне жила непогрешимая уверенность: такая книга нужна, необходима, многие ждут её; те удивительные люди, с которыми свела меня тема книги, не могут, не должны оставаться в тени, поэтому за публикацией дело не станет. Но позже пришлось столкнуться с обратным. «Уж больно щепетильная, узкопрофильная тема», – говорили одни издатели. «Олитературить» текст просили другие. Третьи попросту не отвечали на письма. Нашлись и те, кто выдвинул версию «заказухи», а «заказуху», по их словам, они не печатают.

Материалы, собранные за февраль и март 2018-го, в немом ожидании замерли почти на год. За это время идея опубликовать книгу в задуманном формате вошла мне под кожу, проникла в кровь, превратилась в мою «очень личную историю». Периодически мне писали мамы, участницы проекта, интересовались, вышла ли книга. Я не знала, что им отвечать. Несколько раз в течение года возникал порыв написать Михаилу Афанасьевичу Бондареву, объяснить что-то – сама не знаю что. Возможно, это было стремлением не столько оправдываться за задержку публикации, сколько подсознательным желанием почувствовать его мужское плечо. Но необъяснимая надежда, что выход будет найден, всякий раз останавливала меня от этого действия.

И снова возник его величество случай. С 28 ноября по 2 декабря в ЦДХ проводилась ежегодная выставка «Нон-фикшн – 2018», на которую мы с подругой решили пойти. Бродили от стенда к стенду, изучая новинки, как вдруг подругу кто-то окликнул. Это была её бывшая коллега. Они не виделись сколько-то лет, искренне обрадовались друг другу. Мы остановились, разговорились. Оказалось, что теперь она работает в крупной полиграфической компании, компания сотрудничает со многими издательствами. «А что вы? Чем занимаетесь в тандеме?» – поинтересовалась коллега подруги. Мы лишь обмолвились о нашем нереализованном проекте, ни на что при этом не рассчитывая. Реакция последовала незамедлительно. «Знаете, ведь это и моя личная история. Двадцать лет назад мой старший сын перенёс лейкоз. Мы лечились в 14-м отделении Морозовской, спасшие нас тогда врачи до сих пор там работают, каждый год я с ними созваниваюсь. Постараюсь поговорить с издательствами, найти нужные слова, убедить, что книга необходима».

Таким образом, второй этаж ЦДХ, гудящий толпой книжных фанатов, где ничего не стоило бы нам разминуться, стал территорией спасения для книги.

* * *

30 января 2019 года я переступаю порог другой территории спасения – вхожу в новое здание Морозовской больницы. (Воплотилось желание, рождённое ещё при посещении Марка.)

Перед кабинетом заведующего отделением онкологии и гематологии Морозовской больницы, главного внештатного детского специалиста-гематолога Москвы Константина Леонидовича Кондратчика висит на стене посвящение в красивой раме:

Я не знаю, с чего мне начать,

Как сказать вам большое спасибо,

Вам, врачам, что ночами привыкли не спать —

Жить, работая без перерыва.

Вы такие же люди, как мы,

Те же мысли и те же желанья,

Вы в спасенье детишек нашли

Благородное ваше призванье.

Мы с огромной к вам верой идём,

Ждём анализы с сильной надеждой,

Убеждаем себя: вот чуть-чуть,

И пойдёт наша жизнь как и прежде.

И мы верим, что сможете вы,

Несмотря ни на что в целом свете,

Победить эту злую болезнь,

Подарить в жизнь билет нашим детям.

Вы врачи, ваш противник лейкоз,

Сильный враг, он проворный и подлый.

Вам бывает обидно до слёз,

Этот враг стал для вас уже кровным.

Мы ж родители, наша судьба —

Лишь молиться на вас молчаливо,

Говоря вам за наших детей

Лишь одно только слово – спасибо.

От семьи Чернушевичей с любовью

Отделение переехало в новый корпус совсем недавно, но кабинет Константина Леонидовича отличается абсолютным отсутствием лоска и пафоса. Пока мы разговариваем, к нему поминутно заходят сотрудники: что-то уточнить, спросить, подписать.

– Константин Леонидович, как вы пришли именно в детскую онкологию? Уверена, выбрать такую специальность и работать в ней столько лет могут люди исключительной выдержки.

– Пришёл, в общем-то, случайно, – признаётся Константин Леонидович, – потому что учителя попались хорошие и первые дети, которые были. Закончил Второй мед, тогда педиатрический факультет был только там. К сожалению, в те годы, когда я сюда пришёл, – это были 80-е – выживаемость у детей при лейкозах была очень низкая. Заведующей отделением была тогда Александра Александровна Мазо, Евгения Александровна Морозова здесь работала, Александр Григорьевич Румянцев, сейчас академик РАН, главный детский гематолог Минздрава РФ, директор ФНКЦ детской гематологии, онкологии и иммунологии Димы Рогачёва, тоже тогда в отделении Морозовской работал. Это, конечно, плеяда корифеев. Все они в разное время преподавали в моей альма-матер. Вот пришёл в отделение и остался. Потом восемь лет сам преподавал во Втором меде всю гематологию, в том числе лейкозы; понятия «онкогематология» в те годы ещё не было.

– Константин Леонидович, напрашивается вопрос, как изменилась картина лечения детских лейкозов с тех пор?

– Перемены произошли колоссальные. Ремиссия наступает у 95 процентов детей, а выживаемость в среднем 88 процентов, это я говорю только о лимфобластном лейкозе. При других формах лейкозов (более тяжёлых, например миелоидном) выход в ремиссию у 90 процентов пациентов, а выживаемость 79 процентов.

– Если откровенно, современные методики лечения в основном заимствованы у западных коллег-врачей? Или наши специалисты к этому тоже руку приложили?

– Тут очень важен технологический процесс, который должен грамотно внедряться. Дифференцированный подход к каждому пациенту, подбор индивидуальных доз химиотерапии и лучевой терапии. Потому что базовые препараты в основном не изменились. Конечно, в последние годы были добавлены новые, но основные группы препаратов практически те же. Вот когда возникают сложности в лечении, рецидивы, тогда уже вводятся дополнительные новые препараты. А основных протоколов лечения сегодня два: отечественный и немецкий. Но и отечественный – он всё равно совместный: Москва – Берлин. МБ-2015 базовый, введённый в ноябре 2014 года. Он в основе своей тот же, что и 95-й, хотя несколько модифицированный. Группы риска поменялись, где-то пожёстче нужно лечить, определённая коррекция идёт постоянно.

– Что сейчас происходит с производством онкопрепаратов у нас?

– В этом вопросе можно запутаться и потеряться. Вот израильские заводы «Тева», которые сейчас в большинстве своём находятся в России, потихоньку выдавливают наши компании, например «Верофарм». В целом, конечно, выпускаемые у нас препараты должны меняться, потому что, мягко говоря, они не устраивают. Хотя в Кировской области есть завод «Омутнинская научная опытно-промышленная база» по производству дактиномицина, L-аспирагиназы, которую они сами же сделали. И знаете, фармакологи говорят: это фантастический препарат! Причём там работают только наши, российские, специалисты. Но встаёт вопрос конкуренции, которая существовала и существовать будет. Компания частная, они там непонятную позицию заняли, договориться не могут, не продают ни завод, ни технологию. В компанию нужно вкладывать немалые финансы, с деньгами у владельца, видимо, не очень. Вот производство и тормозится. Я говорю это со слов других людей и доподлинно не знаю, достоверна информация или нет.

– Очень жаль, что у нас никто никогда ни с кем не может договориться. Иначе страна жила бы по-другому. А сколько детей обычно лежат в отделении?

– В 2017-м детей в отделении лежало 131, а в 2018-м уже 179. Численность пациентов возросла на 30 процентов.

– Значит, всё-таки наблюдается рост детской онкологии?

– Нет, просто увеличилось население Москвы, к тому же нам недавно разрешили лечить Московскую область и иногородних. Но москвичей всё равно подавляющее большинство – 90 процентов.

– Кто-то из ваших многочисленных пациентов запомнился вам наиболее ярко? Нестандартный какой-нибудь случай?

– Пожалуй, самый первый пациент. Это был мальчик из Чечни с ходжкинской лимфомой. При СССР к нам поступали дети из разных уголков страны. Как раз в 82-м году, когда я пришёл, мне сразу его передали. У него просто шеи не было. Мы начали лечить его, и когда в течение полутора месяцев всё ушло, для меня это было так непривычно, просто фантастика, раз – и ушло. Дальнейшей судьбы его не знаю, он пролечился, выписался – и всё.

– От некоторых родителей слышала, как они с облегчением говорили: слава богу, мы вошли в пять лет. Почему именно первой пятилетке после выхода из болезни придаётся столь сакральное значение?

– Пятилетняя выживаемость – это срок функционирования патологической клетки при любой онкологии. Если за пять лет заболевание не возобновляется, то, пожалуй, можно выдохнуть.

– Что вы можете сказать про своих вылеченных пациентов с психологической точки зрения? Болезнь, на ваш взгляд, оставляет отпечаток на их психике?

– Мозги у них почему-то, в отличие от многих их ровесников, работают будь здоров как. Приходят к нам те, кто у нас когда-то лечился, уже со своими детьми, и мы, врачи, смотрим: там с мозгами абсолютно всё в порядке.

– А реабилитация? Нужна ли она сразу после выписки, по горячим следам? Если да, то какого рода?

– Детям нужна умеренно активная жизнь, посещение бассейна, занятия относительно мягкими видами спорта, чтобы координацию развивать. А самая главная реабилитация – это книги, книги, книги. Не в компьютере сидеть, а читать книги. Потому что у детей после облучения происходит нарушение памяти, а компьютер память не улучшает никоим образом. Восстанавливаться помогает только чтение книг и пересказ. Я всем своим пациентам всегда говорю: если вы память развивать не будете, ничего хорошего не будет.

– Неспособность вдумчиво читать и пересказывать текст – серьёзная проблема большинства современных детей. Но это уже отдельная тема. Я про ваш рабочий коллектив хочу спросить. Он у вас наверняка очень сплочённый. Сколько у вас трудится врачей, медсестёр, санитарок?

– Двенадцать врачей, восемнадцать медсестёр, двенадцать санитарок.

– Как государство заботится о вас? Помимо открытия нового корпуса?

– О нас? Никак, – засмеялся Константин Леонидович.

– Я имею в виду выделяемые из бюджета средства на лечение детей.

– Что касается больных детей, мы работаем по ОМС (обязательному медицинскому страхованию). Они определили количество финансов, которое мы должны вкладывать в пациента за период лечения в стационаре, то есть за определённые сроки. Выделяется на год где-то примерно под 100 миллионов на закупку лекарственных препаратов. Самое сложное время – конец календарного года и начало следующего. Это просто беда. В конце года обычно заканчиваются все документы на закупку лекарств, а следующих разрешений ещё нет. Сейчас, по федеральным законам, никто, кроме самих родителей, не может пойти в аптеку и купить препараты. Те родители, которые могут себе позволить, покупают лекарства сами. Они обычно у наших сотрудниц-девчонок спрашивают: у вас сегодня какой метотрексат? Те отвечают: сегодня отечественный. Тогда мамы идут в аптеку и покупают импортный.

– А с родителями вы плотно общаетесь?

Тут Константин Леонидович говорит довольно резкую вещь:

– Со многими родителями, к сожалению, трудно стало общаться. За тридцать с лишним лет, что я здесь работаю, вижу, как население глупеет. Я вспоминаю, лет двадцать назад, когда мы уже вышли на другой уровень лечения детей и получали хорошие результаты, контингент родителей был настолько потрясающий, они видели, что дети начинали выздоравливать, и всегда старались помочь, ни одной жалобы не было. Родители прекрасно понимали, что ребёнок может поправиться, а может и умереть. Но они также видели, что врачи работают. Сейчас многие этого не видят. Родители лет двадцать назад и родители сейчас – это небо и земля. К сожалению, поколению, рождённому в конце восьмидесятых – начале девяностых, мозги свернули совсем.

– Горькие вещи вы говорите, Константин Леонидович. Безусловно, не мне спорить с опытнейшим врачом, через чьё отделение проходят сотни и сотни семей, о нравах родителей. Но промолчать было бы тоже нечестно: те родители, чьи истории вошли в книгу, все без исключения стойкие, умные, понимающие, а главное, очень любящие. Возможно, мне с ними чрезвычайно повезло. В первую очередь, конечно, повезло их собственным детям и, надеюсь, будущему читателю. А та часть родителей, о которой говорите вы, недопонимает происходящее с ребёнком? Или недооценивает ваши врачебные усилия?

– Есть такая вещь, как интернет, где часто пишут всякую чушь. Например, что выздоравливают все или что не выздоравливает никто. Это бред сивой кобылы. Да и когда наша властная верхушка заявляет на всю страну, что до строительства Центра Димы Рогачёва выживаемость детей с онкологией была всего 10–15 процентов, – это полная неправда и ввод в заблуждение. Не знаю, кто им в уши это вдувает. Ещё лет за десять до строительства Центра Рогачёва, к началу двухтысячных, у нас уже было около 90 процентов выживаемости детей с лимфобластным лейкозом.

– Так, может быть, дело в нехватке достоверных и грамотных информационных источников на официальном уровне? И родители по этой причине начинают метаться? Информации вроде бы много, но она разрозненна, противоречива.

– Вы правильные слова употребили – достоверных и грамотных. Если родители хотят глубже разобраться в болезни ребёнка, пусть меньше читают интернет, а открывают учебник гематологии или руководство для студентов и оттуда узнают, что такое лейкоз. Там абсолютно всё написано. Интернет для этого не годится. А про выживаемость вам всё лечащий доктор скажет. Стопроцентной выживаемости нет нигде. Она приблизительно одинакова во всём мире. Некоторые родители этого понять не могут или не хотят. К сожалению, ни в Германии, ни в США, ни в России невозможно добиться стопроцентной выживаемости. Но у некоторых родителей случаются бзики. Вот вчера одна мама приходила ко мне: «Мы хотим лечиться в Германии». Я ей ответил: «Хотите – пожалуйста». И ещё добавлю кое-что об ответственности родителей: родители в обязательном порядке должны вести дневники наблюдения за ребёнком во время лечения. Записывать назначения, дозы препаратов, реакции организма: температурные, поведенческие, любые, буквально по дням и часам. Это очень важная информация для выбора правильной терапии, помощь врачу. Раньше все вели дневники, а сейчас у многих они пустые.

– Ещё одно доказательство снижения интеллекта у некоторых родителей?

– Не хочу обобщать. Конечно, так ведут себя не все, есть абсолютно нормальные, понимающие мамы и папы.

– А психологи работают в вашем в отделении?

– Да. Сами ходят по палатам. Психологи в основном матерям нужны. Раньше расскажешь маме всё, что нужно, она поймёт и скажет спасибо. Все вопросы от родителей были только в первые две недели. Когда мама видит, что процесс вошёл в определённое русло, половина вопросов заканчивается.

– Константин Леонидович, у вас за столько лет работы никогда не было желания уйти?

– Вот сейчас есть такое желание.

– Накопленная за годы усталость?

– Нет, не усталость, бумаги. Я больных детей, может быть, вижу два раза в неделю, всё остальное время – это бумаги. Тяжёлых пациентов, конечно, обсуждаю со своими врачами и пункции делаю, но раньше я гораздо больше внимания больным детям уделял. Сейчас больше административной работы. Помимо консультативного центра при Морозовской, я ещё главный внештатный детский гематолог Москвы. Куча бумаг присылается, в том числе жалобы, мне надо и на них отвечать. Чтобы раз в месяц жалоба не пришла – такого не бывает.

– На что чаще всего жалуются?

– Жалуются, что убивают, плохо лечат, что не все лекарства импортные. Так пишите президенту. Пишут на Министерство здравоохранения, а переправляют к нам, вот, приходится отвечать.

– Ваше отделение сотрудничает с какими-нибудь благотворительными фондами?

– С «Подари жизнь». Только что при вас заходили заявку подписать и побежали им как раз относить. Всё официально, законно. Помимо заявки, мы должны предоставить в фонд выписку на ребёнка. Фонды же тоже подотчётно работают. Мы стараемся не пользоваться их услугами так активно, как Рогачёвский центр с их огромным числом региональных детей, но порой и нам приходится прибегать к помощи. А в соседнем отделении клинической онкологии, там, где дети с солидными опухолями мозга, частые гости волонтёры из фонда Константина Хабенского. Костя сам постоянно к детям приезжает, сказки читает. А нам кроме «Подари жизнь» ещё помогает недавно созданный фонд «Рождённые побеждать». Его организатор – наш бывший пациент.

– Знаете, некоторые мамы из регионов говорят, что если бы не фонды, то больницы бы просто загнулись от нищеты.

– О региональных больницах говорить мне не надо, я являюсь официальным экспертом по этим делам, и когда открываю истории болезни региональных детей, волосы встают дыбом. Но простите, лимит моего времени вышел, если остались вопросы, можете задать их моему заместителю Татьяне Жановне.

Махортых Татьяна Жановна, детский врач-онколог, заместитель Константина Леонидовича Кондратчика

С Татьяной Жановной мы расположились в просторной игровой комнате в конце коридора. Для детей здесь раздолье. Но детей в этот час в игровой совсем немного. Отделение с недавних пор перешло на амбулаторную форму лечения.

Не могу удержаться от нескольких личных впечатлений: Татьяна Жановна невероятно женственная и хрупкая, с мягким, тихим голосом. Окажись я в случайной компании с этой женщиной, никогда бы не подумала, что она врач-онколог с многолетним стажем.

– Татьяна Жановна, как вы в детскую онкологию пришли? Константин Леонидович ответил, что случайно, но, как известно, ничего случайного не бывает. Почему вы выбрали именно эту стезю?

– Этому была предыстория. Я в институт поступила не сразу, до этого год работала в отделении кардиоревматологии Морозовской больницы. И так совпало, что в гематологическом отделении на тот момент шёл ремонт, детям из гематологии выделили в нашем отделении одну палату. И вот когда я этих детей увидела, а это был 81-й год, то подумала: нет, гематологом я никогда не буду. Такие были тяжёлые дети. А потом, когда уже стала студенткой, у нас в институте на кафедре детских болезней был научный кружок, на который я ходила, тема работы была по гематологии.

– Тоже заканчивали Второй мед?

– Да, педиатрический факультет только там тогда был.

– А когда уже врачом пришли работать в гематологическое отделение, поначалу было страшно?

– Мы же когда в институте учились, нас к больным ещё пускали. Это сейчас, в силу разных законов, студенты больных практически не видят. Чтобы посмотреть ребёнка в больнице, должно быть согласие родителей и многое другое. А я набиралась практики, будучи ещё студенткой, и в ординатуре училась в отделении гематологии – у нас ординатура была прекрасная на базе Морозовской больницы. Так что за время учёбы успела получить хорошую подготовку. Выбор свой сделала на четвёртом курсе. И к Морозовской больнице успела прикипеть. Правда, два года после окончания вуза по распределению работала в поликлинике 4-го Управления; а когда ЦК КПСС распался и нас всех сократили, окончательно вернулась в Морозовскую. Страха тогда уже не было. Работаю здесь двадцать шесть лет, с 92-го года.

– Татьяна Жановна, у Константина Леонидовича спрашивала и у вас спрошу. За эти годы никогда не было желания уйти?

– Вот сейчас, в последнее время, появляется желание.

– Вы как будто сговорились с Константином Леонидовичем. Он то же самое сказал. Но из-за чего?

– Из-за всех этих изменений. Из-за отношения к медицине в целом, из-за отношения некоторых родителей к заболеванию ребёнка и к врачу. Сейчас для некоторых родителей заболевание стало источником улучшения материального положения, скажем так. Инвалидность, деньги, бесплатная парковка, ещё какие-то льготы. Раньше никогда такого не было. У родителей была цель другая – вылечить любой ценой. Всё остальное было неважно. А сейчас мама, живущая в каком-нибудь крутом коттеджном посёлке, может прийти и сказать: у вас что-то третью неделю в туалете нет туалетной бумаги. Причём она там есть, просто в какой-то момент не успели повесить новый рулон. Вот так всё изменилось. Средства массовой информации настраивают людей на потребительское отношение к жизни, человечность отошла на второй план. А кое-кто из родителей воспринимает болезнь ребёнка как досадную неприятность, которая нарушила их планы, например съездить за границу на море. «Как нам нельзя на море? Мы же билеты купили!» Всё – жизнь закончилась. Конечно, так ведут себя далеко не все, но такое есть.

– Я понимаю, Татьяна Жановна, вы говорите довольно-таки жёсткие вещи не потому, что вам доставляет удовольствие критиковать родителей, а потому, что у вас сердце болит за каждого ребёнка. Наверное, как врач, вы не только имеете на это право, но и должны это говорить. Ещё и вся эта писанина напирает, о которой говорит Константин Леонидович, чиновники, спускающие бестолковые директивы сверху, перекладывающие собственную ответственность на ваши плечи. Поневоле захочешь уйти.

– Да, как они говорят: это ваше, и разбирайтесь.

– У нас многие функции государства берут на себя негосударственные благотворительные фонды. Так не должно быть, но так есть. Я это чётко поняла, пообщавшись с родителями.

– Это так. Слава богу, есть неравнодушные люди, проявляющие инициативу. Вот недавно появился благотворительный фонд «Рождённые побеждать». Его руководитель Дима Жириков, он у нас лечился, а в 2018-м организовал свой фонд. Они в большей степени помогают семьям, у которых проблемы с жильём, бытовые трудности, организовывают для детей праздники, ёлки в музеях.

– За столько лет работы вы не могли не стать хорошим психологом. Как вы считаете, больше пользы для лечения ребёнка, когда с родителями ведёшь себя пожёстче, или напротив?

– Всё индивидуально. Они же все разные. Некоторых родителей надо в кулаке держать, только тогда они начинают что-то делать. А с некоторыми необходимо быть помягче, тогда они станут союзниками докторам, горы свернут. Единственное, я считаю, когда родители от взрослых детей пытаются скрыть диагноз – это неправильно. Когда ребёнок лечится от лейкоза, лысеет, а ему говорят, что «тебя витаминами лечат», это неправильно.

– Мне кажется, взрослый ребёнок и не поверит в это.

– У нас лежал мальчик лет четырнадцати, который два года «лечился витаминами». Думаю, что он всё знал, сейчас проблем-то никаких нет с источниками информации, дети сейчас продвинутые, но не исключаю, что он сам жалел родителей и предпочитал им подыгрывать, раз им так легче.

– Татьяна Жановна, а есть какие-нибудь наблюдения по детским возрастным группам? Ремиссия чаще наступает у детей, заболевших в более раннем возрасте, или у заболевших позже?

– Самый неблагоприятный прогноз, как правило, у самых маленьких, заболевших в грудном возрасте. Младенческий лейкоз до года. Это чаще всего врождённые генетические поломки, лейкозы с такими поломками очень плохо лечатся. Но, слава богу, грудных детей с лейкозами мало. А дальше существенной разницы уже нет, в два года ребёнок заболел или, например, в семь лет. Хуже, когда заболевают в пубертатном возрасте, там с лечением приходится нелегко.

– А что касается диагностики, на каком она сейчас уровне? Многие родители говорят, что с диагностикой возникают серьёзные проблемы, очень поздно выявляют онкологические заболевания и время бывает упущено.

– Всё идёт по спирали. Во-первых, поменялась сама опухоль. В восьмидесятых, когда была высокая смертность, дети умирали конкретно от лейкоза. Потом у терапии стало больше возможностей, она стала более жёсткой, и дети стали погибать от бактериальных осложнений после лечения онкологических заболеваний. Появились новые антибиотики, тогда пошли грибы. Сейчас много противогрибковых препаратов, и на этом фоне, конечно, меняется опухоль. Природа так устроена. Раньше заболевание было более клинически оформлено, не было такой размытой картины. Поступали дети с лейкозами, и даже без пункции, по клинике, можно было увидеть, что это лейкоз. А сейчас смотришь на ребёнка и думаешь: нет, вряд ли там что-то есть. А после взятия пункции всё-таки оказывается лейкоз. Даже имея многолетний опыт, не подумала бы никогда. Всё меняется. Человечество изобретает новые лекарства, а природа придумывает своё, свой ответ.

– Современная наука может назвать основные причины развития патологической клетки у ребёнка? Ведь наверняка в этой области ведутся постоянные исследования.

– В целом ответа нет. Какой-то сбой иммунитета. Чем это конкретно вызвано, никто ответить не может. Рассматриваются разные теории, в том числе вирусные теории рака. Теоретизировать по этому поводу можно сколько угодно. Но я хочу сказать о другом. Об очень важном, на мой взгляд. Об отношении к прививкам. Раньше всех детей обязательно прививали. Ни в школу, ни в садик не брали без прививок. В большинстве стран это по-прежнему так. А у нас родители могут отказаться от вакцинации, вообще не прививать ребёнка. Почему сейчас много такого заболевания, как корь? Потому что отказываются от прививок. То же самое было с дифтерией в девяностые годы, потому что тоже перестали прививать детей. Конечно, нельзя делать прививки во время лечения от онкологических заболеваний, но если у ребёнка до этого были сделаны прививки, это обязательно срабатывает. Привитые дети этими болезнями уже не заболевают. А когда иммунная система ребёнка во время лечения лейкоза ослабевает и становится совсем беззащитной, ребёнок может умереть от тех болезней, от которых в своё время не был привит. Так что совет всем родителям: не пренебрегайте прививками.

Потом мы идём смотреть палаты отделения. Палаты просторные, хорошо оснащённые, в каждой есть кровать для мамы, туалет и душ.

– Мы сюда совсем недавно переехали, в 2018-м, – комментирует Татьяна Жановна, провожая меня к выходу.

Ненадолго мы задерживаемся в холле, я вижу, как нянечка тщательно моет пол, и спрашиваю:

– А текучка кадров у вас есть?

– Практически нет. У нас и медсёстры, и санитарки, и нянечки либо отсеиваются сразу, либо, если уж остаются, работают по многу лет.

* * *

У Константина Леонидовича Кондратчика я успела попросить контакты детского отделения Центра Н. Н. Блохина, сказав, что буду рада поговорить с любым работающим там сотрудником, и Константин Леонидович дал телефон заведующего отделением, заверил, что он прекрасный человек. В двадцатых числах февраля я побывала в НИИ Н. Н. Блохина на Каширском шоссе.

Доктор медицинских наук, профессор, заведующий отделением химиотерапии гемобластозов НИИ детской онкологии и гематологии ФГБУ «НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина» Попа Александр Валентинович

– Александр Валентинович, в каком году вы пришли в отделение?

– В 1991-м. Работаю здесь уже почти двадцать восемь лет. Закончил педиатрический факультет Второго меда, потом интернатуру, некоторое время работал в поликлинике участковым врачом-педиатром. Но гематологией и онкогематологией хотел заниматься всегда. А сюда меня привела моя преподавательница Галина Васильевна Калашникова (к сожалению, её уже нет), познакомила с заведующей отделением, одной из родоначальниц нашей детской гематологии Лидией Алексеевной Махоновой. Сейчас Лидии Алексеевне девяносто два года, это человек-легенда. Всю жизнь занималась детскими лейкозами, начинала в Морозовской больнице, в семидесятых годах прошлого века была организатором там гематологического отделения.

– Насколько я знаю, именно вы создатель протокола лечения детей с острыми миелоидными лейкозами без пересадки костного мозга.

– Протокол пока исследовательский, он не закрыт, работа по нему продолжается, и я на каждой конференции выступаю с новыми данными. Пересадка не исключена полностью, остаётся небольшая группа пациентов, которой мы проводим трансплантацию, просто показания к ней в этом протоколе редуцированы.

– У меня в книге половина историй именно о детях, перенёсших лейкозы, но ни одному из этих детей не пересаживали костный мозг.

– Всё зависит от биологии опухоли и от стадии заболевания. При лимфобластном лейкозе пересадка требуется крайне редко, это в основном рецидивы лимфобластного лейкоза; при миелоидном лейкозе, более тяжёлом, пересадка нужна процентам двадцати – двадцати пяти пациентов. Ну и опять же, рецидивы, вторые опухоли. При лимфомах Ходжкина это рефрактерные (устойчивые к химиотерапии) формы и ранние рецидивы, которые требуют высокодозной химиотерапии с последующей трансплантацией стволовых клеток.

– А что касается доноров костного мозга, читала, что с донорскими материалами очень сложно.

– Что касается доноров, у нас в клинике, как правило, мы проводим гаплоидентичную трансплантацию от доноров-родителей, если нет полностью совместимого родственного донора – брата или сестры. Если родители здоровы и могут быть донорами, используем их костный мозг.

– Слушая вас, лишний раз убеждаюсь, насколько опасно доверять интернету. Информацию, что родители не могут быть донорами своим детям, почерпнула именно там.

– Эта трансплантация потому и называется гаплоидентичной, что у родителей гаплотип по сравнению с ребёнком. Половина генома наследуется от одного из родителей, соответственно это несовместимая полностью трансплантация. Но при нынешних технологиях, при современном ведении реакции трансплантат против хозяина она возможна и достаточно эффективна, не хуже, чем от неродственного полностью совместимого донора.

– Как давно разработана эта методика?

– Методике уже больше пятнадцати лет, и разработана она в нашей клинике. Она проводится без селекции CD34 клеток и без деплеции, то есть без того, чтобы убирать все Т-лимфоциты. При этом кроветворение восстанавливается намного быстрее, с меньшими инфекционными осложнениями.

– Так, значит, ваша клиника является разработчиком по сути уникальной методики?

– Идея принадлежит Георгию Людомировичу Менткевичу, Наталье Николаевне Субботиной и Игорю Станиславовичу Долгополову, давно работающим в НИИ. Моего участия в этой разработке нет.

– А какова, на ваш взгляд, роль наследственности в детской гематологии?

– Есть опухоли, где наследственность играет роль. Это, например, ретинобластома (злокачественная опухоль сетчатки глаза). Научно доказано, что родители, которые болели ретинобластомами, могут нести патологический ген и передавать его по наследству. Также есть наблюдения при нефробластоме (опухоли почки). Про другие опухоли такого сказать не могу. Хотя видел лимфому у двух близнецов, проявившую себя сначала у одного, позже у другого.

– Что говорит статистика, количество онкобольных детей в последние годы растёт?

– Нет, число детей, болеющих онкологическими заболеваниями, всегда приблизительно одинаково – около 14 детей на 100 тысяч детского населения в год.

– Константин Леонидович Кондратчик привёл сравнительные данные, что с 80-х годов прошлого века выход детей в ремиссию при любых видах лейкозов вырос в геометрической прогрессии. Хотела бы услышать ваше мнение.

– Если мы говорим об остром лимфобластном лейкозе и берём всю страну в советское время, тогда были, конечно, плачевные результаты. В СССР существовало всего несколько центров, занимавшихся лимфобластным лейкозом серьёзно, в том числе наша клиника во главе с Лидией Алексеевной Махоновой и Светланой Александровной Маяковой. Уже тогда при лимфобластных лейкозах, если посмотреть диссертацию Светланы Александровны, защищённую в восьмидесятых годах, полная ремиссия была у 90 процентов больных. Но это только здесь, в нашей клинике. Другое дело, что выживаемость была ниже. При миелоидных лейкозах было всё существенно хуже, выживаемость в те годы составляла не больше 20 процентов, а количество полных ремиссий – около 60 процентов. Но это, повторюсь, в нашей клинике, в Морозовской больнице и в Санкт-Петербургской клинике, и, в общем-то, всё. Тогда Республиканская детская клиническая больница в Москве ещё не открылась, в Санкт-Петербурге не работали отделения, созданные позднее, не было Института трансплантации костного мозга им. Горбачёвой.

Мы с вами, Оксана, затронули тему, где важное значение имеют объективные факты и цифры, поэтому хочу сказать: информация директора НМИЦ ДГОИ им. Дмитрия Рогачёва Галины Анатольевны Новичковой о том, что в СССР, а затем в России до открытия их института не проводилась программная терапия у больных гемобластозами и выживаемость детей с данной патологией не превышала в клиниках Москвы и Санкт-Петербурга 10 процентов, является ложью. Я очень хорошо отношусь к работе этого института и к Галине Анатольевне, но не люблю, когда врут. На сегодняшний день при лимфобластном лейкозе ремиссия достигается практически у всех детей; при миелоидном лейкозе на том протоколе, который ведётся у нас, тоже ремиссия достигается у всех, а если это только химиотерапия, то у 92–98 процентов пациентов.

– Александр Валентинович, какие протоколы лечения используются в вашей клинике?

– Для лечения детей, больных острым лимфобластным лейкозом, мы выполняем протокол BFM ALL IC 2009. Это международный протокол, в котором стратификация (разделение на группы риска) больных базируется на определении минимальной остаточной болезни, что позволяет вовремя перевести больных в более высокую группу риска и снизить вероятность развития рецидива.

– То есть, если перевести с медицинского языка на более понятный родителям язык, подбираете точечную терапию каждому ребёнку с учётом реакции организма на каждый этап лечения? Судя по всему, этот протокол даёт очень хорошие результаты. Но мы с вами, Александр Валентинович, говорим о терапии, когда диагноз уже установлен и схема лечения определена. А когда родители впервые (всегда для себя неожиданно) сталкиваются с начальными симптомами болезни ребёнка и не всегда сразу понимают, что скрывается за этими симптомами, куда им обращаться?

– В интернете существует несколько сайтов с общей информацией; я имею в виду не форумы, куда лучше не заглядывать, а именно сайты, на которых адекватно, простым языком представлена информация об онкологических заболеваниях у детей, как они клинически проявляются и как лечатся. Есть горячая линия «Ясное утро». А что касается детей с уже установленными диагнозами, у нас в отделениях есть книжки по этой теме, которые периодически переиздаются.

– Да, критику в адрес форумов и родительских сообществ я слышала в Морозовской больнице и от Леонида Константиновича, и от Татьяны Жановны. Но, видимо, той общей информации, которая есть на сайтах, катастрофически не хватает. Родителям, особенно в регионах, нужна конкретика: какие шаги предпринимать в первую очередь, куда идти, куда бежать, куда ехать? Ведь они зачастую, особенно в отдалённых районах, оторваны от цивилизации, оказываются с проблемой один на один.

– Это сложный вопрос. Конечно, я понимаю, насколько бывают растеряны родители. Если у ребёнка кровотечение, выраженная анемия, высокая температура, которая никак не снижается, то вызывается скорая и ребёнка везут в больницу, где есть гематологическое или онкогематологическое отделение. Если это не Москва, не Санкт-Петербург или Екатеринбург, то это областная больница. Но не во всех больницах есть такие отделения; например, Смоленск – там пять коек в общей детской терапии, или Тверь, они тоже не могут лечить такого ребёнка, звонят и говорят: «Мы к вам присылаем больного». – «Хорошо, скажите номер машины, чтобы я заказал пропуск. Завтра привозите пациента».

– Значит, никому не отказываете. А сколько в вашем отделении коек?

– Пятьдесят.

– Пятьдесят коек в отделении химиотерапии гемобластозов клиники мирового уровня? Ведь именно так заявлено о клинике в интернете и СМИ?! Это же капля в море.

– Да, этого очень мало.

– Теряюсь, даже не знаю, что сказать по такому поводу. Многие родители говорили мне и о серьёзных проблемах с постановкой диагноза. Часто ребёнка, особенно в регионах, мотают по разным врачам, выявляют любые другие диагнозы, но не онкологию, а время бывает упущено.

– Такое, к сожалению, тоже бывает.

– Те родители, с которыми мне посчастливилось общаться в рамках книжного проекта, потрясли меня стойкостью, благородством и огромной жертвенной любовью к своим детям, не устаю это повторять. Но от Константина Леонидовича и Татьяны Жановны услышала, что нравы некоторых родителей за последние двадцать лет изменились и кое-кто из московских отнюдь не самых бедных родителей использует выделяемые государством льготы не по прямому назначению. Признаюсь, не хочется в это верить. Но ставить под сомнение слова врачей, болеющих душой за каждого ребёнка и имеющих колоссальный многолетний опыт общения с семьями, я тоже не могу. И вот я подумала – совсем обойти стороной эту болезненную тему было бы, наверное, неправильно, оставила критические комментарии. В семьях из регионов, мне кажется, такой подход к лечению ребёнка попросту невозможен.

– У родителей тяжело болен ребёнок, и когда эти родители в регионах получают максимум пятнадцать тысяч, а то и десять, то им с ребёнком надо на что-то жить. И если они получили от этого государства что-то дополнительно, то и слава богу. Государство, по большому счёту, обидело их с рождения. Поэтому не мне судить этих родителей.

– И ещё очень важный вопрос по поводу лекарств. Некоторые родители делились со мной, что когда детей переводили на лекарства российского производства, то нередко возникали осложнения и рецидивы.

– Вы знаете, по поводу лекарств я и в фейсбуке писал, и скажу сейчас: то, что у нас происходит импортозамещение, – это преступление. Прежде чем заменять, надо изначально создать и проверить. Это преступление президента и Минздрава перед людьми. Ради удовлетворения собственных амбиций жертвовать своими гражданами. Страна – это прежде всего люди, которые живут на определённой территории, используют для общения определённый язык и имеют свою культуру. Вот что такое страна. А не машина репрессивная, как это сказал Ленин. Когда с рынка вытесняется нормальный винкристин, один из основных и, в общем-то, дешёвых препаратов (его раньше выпускал «Гедеон Рихтер», а сейчас «Тева»), и заменяется дженериками, от которых идут осложнения, – это преступление. О самой эффективности заменителей я ничего не могу сказать, потому что сравнительных исследований никто не проводил. И так можно проходить по каждому препарату.

– Да, печально и страшно. Знаю, что некоторые люди, находящиеся внутри проблемы, пытаются достучаться до наших властных структур, например фонд «Подари жизнь» с Чулпан Хаматовой. Ведь тут счёт идёт не на месяцы, порой на дни. Но государство, похоже, проявляет упорную глухоту. А что вы можете сказать о поколении молодых врачей, приходящих работать к вам в отделение? Я имею в виду качество их образования и уровень ответственности за то, что они делают.

– Ответственность у них, конечно, есть, а вот уровень образования остался на той же ступени, что и тридцать лет назад, когда я заканчивал институт. Сегодня молодые врачи должны приходить после кафедры, где изучается молекулярная биология, они должны знать её лучше меня. Но эта наука не преподаётся на адекватном уровне.

– Банальный вопрос: почему? Неужели в XXI веке в России нет современных учёных, занимающихся молекулярной биологией? Ведь существует Институт молекулярной и клеточной биологии в Новосибирске, в Москве их два: Институт молекулярной генетики и Институт молекулярной биологии им. Энгельгардта. Хотя, если учесть те «бюджеты», которые государство выделяет на развитие науки в нашей стране, удивляться не приходится. Студентов-медиков к тому же ещё и к пациентам не подпускают, мы это обсуждали в Морозовской больнице как очень серьёзную прореху в профессиональной подготовке молодых специалистов.

– Да, это так. Когда я учился, нам давали на курацию больных, на двоих студентов одного пациента, ребёнка или взрослого, в зависимости от того, какой у нас цикл был. А сейчас молодые специалисты приходят и не знают, как общаться с родителями и с детьми – они тех и других боятся. Государственный принтер по производству законов работает, законы множатся, противоречат друг другу: всё страшно, всё нельзя. Работать невозможно.

– Вам никогда не хотелось уйти из этой области?

– Хотелось. Потому что, к сожалению, не всегда получается вылечить ребёнка, а это обидно, больно. Потому что приходится сталкиваться с этим повальным идиотизмом. Когда понимаешь, что Минздрав в той структуре, в которой он существует, существовать не должен и нечего ему нами, врачами, управлять.

– Если честно, Александр Валентинович, у меня от ваших слов ком в горле… В Морозовской больнице с некоторых пор перешли на амбулаторную форму лечения. Там проводят определённый стационарный курс, а потом родитель с ребёнком может находиться дома, только приезжая на процедуры. Но в вашей клинике такое вряд ли возможно, поскольку дети-то региональные.

– К сожалению, у нас лежат подолгу. Я не могу ребёнка отпустить в Смоленск, куда ехать пять часов. Доступность должна быть максимум два часа. Вот в США в каждой семье есть машина, а в каждом штате больница, где есть нужное отделение, родитель знает, что быстро доедет куда надо и получит квалифицированную помощь.

– Кстати, какие условия в клинике для мам, лежащих вместе с детьми?

– Плохие условия. Палаты по четыре человека, где мамам места нет. Для них это кошмар. Отделение построено в 76-м году.

– Подождите, а новый корпус, о котором опять-таки говорят на телевидении и в средствах массовой информации?

– Он ещё не построен. Долгострой тянется с 92-го года. Это для детской онкологической клиники неприемлемая ситуация. Там уже разрушаются стены, здание устаревает. Но кто-то же должен на этом нажиться. Многие на этом нажились. Ну, на здоровье. Я надеюсь, им это вернётся.

– Снова нет слов. Благотворительные фонды сегодня зачастую являются спасением для многих семей…

– Они очень здорово помогают. Например, фонд помощи детям с онкологическими заболеваниями «Настенька» огромную оказывает помощь; «Подари жизнь», фонд Хабенского реально нам помогают. Ведь у нас в отделении лежат и дети с опухолями головного мозга.

– У меня в книге есть истории детей, перенёсших операции по удалению опухолей головного мозга. Разговаривая с ними, я не переставала удивляться их тонкому пониманию жизни, их интеллекту.

– Да, интеллект у них сохраняется.

– Я понимаю, что вывести какую-либо среднестатистическую формулу тут невозможно, всё зависит от характера опухоли, стадии её развития, локализации. И всё-таки, как долго идёт восстановление после таких операций и каков прогноз на дальнейшую жизнь ребёнка?

– Восстанавливаются дети по-разному. Бывает, что вообще нет никакого неврологического дефицита, у кого-то этот дефицит очень тяжёлый и восстановление идёт очень медленно. Но даже при медленном восстановлении шансы вернуться к полноценной жизни неплохие.

– Александр Валентинович, вижу, вам пора.

– Да, спешу на совещание.

– Что бы вы пожелали своему родному отделению, детям-пациентам, государству в целом?

– Государству нашему надо относиться к людям по-человечески, а не только к себе. А детям, конечно, быть здоровыми. Что ещё можно пожелать?

* * *

Дома мне захотелось больше узнать об истории отделения, в котором столько лет работает Александр Валентинович. И я нашла интервью, взятое у Лидии Алексеевны Махоновой в 2009 году корреспондентом «Медицинской газеты» Леонидом Переплётчиковым. Там есть её слова: «Главное – будучи медиком, нужно обладать и высокой человечностью. Особенно тем, кто лечит детей».

Позволю себе один-единственный личный комментарий в адрес Александра Валентиновича. Познакомившись и поговорив с ним впервые, я ни секунды не сомневалась, что ген высокой человечности перешёл к нему по наследству от одной из его наставниц, Лидии Алексеевны Махоновой.

* * *

С одной стороны врачи (не то чтобы целенаправленно), с другой – родители подвели меня к одному и тому же выводу. В нашей стране отсутствует первичная экстренная помощь попавшим в беду семьям, являющаяся наиважнейшей. Я не врач, не социальный работник, не волонтёр, я всего лишь творческий человек, по зову сердца взявшийся за тему детской онкологии. Но как же мне хочется на первом этапе заболевания ребёнка, когда только замигала тревожная красная кнопка, взять за руки каждую семью и, минуя скрипучий, неповоротливый аппарат формализма, провести в распахнутые двери, где начнут оказывать помощь немедленно, подключатся молниеносно, не потребуют бесчисленных справок, не погонят по инстанциям и без того находящихся в страшном напряжении людей, упускающих драгоценное время. Ведь в России так много опытных, знающих, главное, добросовестных специалистов-медиков по детской онкологии. Но слишком часто приходится продираться сквозь механизмы равнодушной к человеческому несчастью системы. Российским врачам, родителям, детям нужно быть втрое, вчетверо сильнее, чем американским, европейским, израильским и многим другим. И пока жива эта наша бесчеловечная чиновничья система «здравоохрЕнения», вывод один: нужно быть сильнее.

Михаил Афанасьевич Бондарев

28 февраля 2018 года

Пользуясь авторской свободой, делаю новый виток на год назад, в февраль 2018-го.

Он уроженец Обояни, маленького города в Курской области, сейчас живёт в Москве. Меценат и предприниматель, основатель языковых школ ВКС-International House, работающих во многих странах мира, в прошлом физик. В 2012 году на собственные средства построил реабилитационный центр «Шередарь» и полностью его содержит.

Мы встретились с Михаилом Афанасьевичем в «Хлебе насущном» на Большой Никитской.

– Михаил Афанасьевич, спасибо за такой отклик от «Шередаря» и лично от вас. Ваш лагерь стал неоценимым информационным источником для книги.

– Я, как человек много лет занимающийся детской благотворительностью, очень хочу, Оксана, чтобы реабилитационных центров, подобных «Шередарю», было как можно больше по стране. Я кровно в этом заинтересован. Поэтому «Шередарь» готов делиться и обмениваться информацией открыто, широта информации в поле наших интересов.

– Вы делаете для детей важнейшие вещи, видела это в лагере своими глазами. И конечно, наслышана от родителей, что за одну смену, длящуюся всего восемь-девять дней, дети преображаются. А каким было ваше детство? Были ли там вехи, повлиявшие на вас особым образом?

– Первое моё яркое детское впечатление: мне было лет девять, может быть, десять. У нас в классе от рака, тогда это называлось белокровие, умерла девочка. Самая красивая в классе, Таня Плетнёва. Она была такая… немножко на дистанции держалась, очень умная, красивая, добрая девочка. И у нас, у детей, тогда это не укладывалось в голове, что кто-то из нас умер. Я начал осознавать, что она умерла, только гораздо позже. На похоронах я этого не понимал. На меня это событие сильно подействовало, я начал задумываться, что такое смерть, что такое белокровие. И второй эпизод: мне было лет тринадцать, я неосторожно прыгал с дерева на дерево, подо мной обломилась ветка, я упал и сломал позвоночник. У меня был компрессионный перелом. Это событие обсуждала вся школа. Пролежал около трёх месяцев в больнице, а перед выпиской врач сказал: «Ты можешь лежать, ходить, стоять, но сидеть ты не можешь». И для меня было огромным барьером войти в класс и стоять, когда все дети сидят. Я вообще боялся заходить в класс после трёх месяцев отсутствия, это огромный для меня был подвиг – просто войти в класс. Не мог себя заставить, я стеснительный был. Вроде бы и учиться надо, родители тебя в школу посылают, а с другой стороны, все же будут смотреть на меня. Для меня это тогда было преодолением… Вот так стоял на уроках где-то месяц. Сейчас я понимаю, что родители наверняка ходили в школу, разговаривали с учителями. Отец был известным в городе человеком, его хорошо знала вся школа, в том числе директор. Думаю, если бы я был ребёнком, которого не поддерживают родители, меня могли бы зашпынять по полной программе, просто загнобить. Я очень благодарен родителям, учителям, детям, которые меня никак не поддевали.

Потом летом, помню, пошёл на речку, и меня разглядывали ребята: покажи, где у тебя перелом? Хотели увидеть у меня на спине внешние признаки. Смотрят, удивляются: да у тебя там ничего нет… так ты и не болел… А я гордый: что ж я тогда на вытяжке в больнице лежал?

– Раз уж вы затронули родительскую тему, насколько важную роль в вашей жизни играют родственные узы?

– Огромную. Но я не понимаю вопроса.

– Бывает, отношения в семьях складываются по-разному. Некоторые люди не ставят семью во главу угла, для них родственники куда менее значимы, чем, например, друзья или сослуживцы. Для других же кровные узы есть нечто святое и неприкосновенное.

– Знаете, я уже в таком возрасте, когда обычно понимают, насколько это важно. У меня был период отторжения, период ссор с родственниками. С кем-то из семьи мы не разговаривали, ссорился с отцом. Не хочу в подробности вдаваться. Но когда-то я читал, что у всех великих людей были замечательные матери. Я себя к великим, конечно, не могу отнести, но с мамой мне очень повезло. Она умная, добрая, с ней до сих пор интересно общаться, хотя в ноябре этого года ей будет девяносто два, дай ей Бог здоровья. С моей бабушкой, маминой мамой, они пробыли в оккупации под немцами больше года. И моя бабушка, когда пришёл срок, отправила свою дочь в пищевой, чтобы та никогда не голодала. Мама в своё время закончила Киевский пищевой институт по специальности экономист. С мамой мы по-настоящему дружим, она всегда меня поддерживает. Мне это очень важно. Я до сих пор чувствую себя защищённым, потому что есть мама. Хотя мне шестьдесят три года. Мама есть, значит, не моя очередь ещё. Вообще, это очень помогает, даёт очень много сил.

Бабушка по маминой линии была известной в городе медсестрой, нет, больше, чем медсестра, работала в больнице фельдшером, её весь город знал как классного медицинского специалиста. У нас в семье, кстати, когда мы были детьми (у меня две сестры – старшая и младшая), была такая традиция, такое правило – если кто-то заболел или находится под угрозой заболевания, вся семья всё бросает и занимается этим человеком. Родители могли ругать, наказать, но если ты болен, ты на особом положении. Мне кажется, это очень важно для детишек, которые приезжают на реабилитацию в «Шередарь». Чтобы как можно больше родственников им помогали и поддерживали. И папы, и мамы, и бабушки, и дедушки. Хотя бы морально. Потому что это огромное испытание – такая болезнь. И если кто-то из родителей проявит слабинку и сбежит, это можно иногда расценивать даже как убийство. Ты не можешь сбегать, ты дотащи этот воз, потерпи год, два, три, доведи дело до конца. Если ребёнок уйдёт из жизни, что ж, потом и ты уходи, если принял такое решение. Но пока ребёнок болен, ты не имеешь права его бросать.

– Вот директор «Шередаря» Ксения Давидсон, очаровательная молодая девушка, на мою реплику, что мамы у детей потрясающие, ответила: «А отцы какие бывают, вы не представляете!» Но, проведя уже не один разговор с семьями, могу сказать, что историю ребёнка рассказывают в подавляющем большинстве только мамы, да и лечением ребёнка преимущественно занимаются мамы. Был один лишь эпизод, когда отец девочки из посёлка Манзя Красноярского края присоединился к разговору в скайпе. (Авторское примечание: тогда ещё не состоялся мой разговор с Алексеем Мокшиным.) Но о процессе лечения ребёнка, о тяжелейших выходах из болезни рассказывают только мамы. В Европе, Америке отцы в гораздо большей степени подключены к проблеме, принимают участие в ребёнке наравне с жёнами, несмотря на то что работают, заняты финансовым обеспечением семьи. Почему в России настолько не принято, чтобы отцы активно подключались к проблемам лечения ребёнка и действовали плечом к плечу с жёнами?

– Это философский вопрос. Можно найти не одно объяснение. Например, то, что наша страна на протяжении веков регулярно отражала нападения захватчиков – шведы, французы, немцы, и традиционно принято было считать, что мужчина должен в первую очередь защищать отечество, его нужно освободить от всего остального. Вторая причина – это то, что у нас мужчин меньше, чем женщин, а во многих странах Европы бывает наоборот. Соответственно, ценность отца у нас выше, он более самонадеян, что ли, у него есть выбор. А в Европе женщина более самонадеянна, потому что выбор есть у неё. Но я бы хотел сказать, что есть отцы замечательные, и я уверен в том, что если отец не бросит, то он получит свою награду обязательно, а если он бросит, то это тяжёлая карма на его жизни. Если ты бросил ребёнка, рождённого от одной женщины, как тебе поверит другая женщина? Если так и будешь прыгать с места на место, зачем ты вообще родился на свет? Я считаю, что и здорового, благополучного ребёнка нельзя бросать. Хотя разные обстоятельства бывают, – если отец ушёл от здорового ребёнка и его мамы к другой женщине, Бог ему судья. Но если он бросил больного ребёнка, то лично я этого человека буду презирать. Потому что это преступление. Если ты лёг в постель с женщиной, тем более если признал своего ребёнка, ты обязан нести ответственность и перед людьми, и перед Богом. А то, что по закону тебя никто не посадит за это…

– Если честно, Михаил Афанасьевич, вы первый мужчина, от которого за свою жизнь я слышу такие слова об отцовстве. Напрашивается вопрос: какие черты европейского мира вы хотели бы привнести в наше общество, и есть ли черты российского мира, которые вы хотели бы видеть в европейцах? Ментальность у нас с ними, бесспорно, разная.

– Тут надо смотреть на историю. Вот в XIX веке в России и в Европе люди каждое воскресенье ходили в церковь, священник знал всех своих прихожан и каждый прихожанин отдавал в церковь десятину. Десятина шла не только на церковь, а на помощь бедным, нуждающимся. Со временем в Европе люди стали отказываться от церкви сами, а у нас церкви стала рушить власть, заменять веру в Бога на идею коммунизма. Людям внушили, что теперь за вас побеспокоится не Бог, а государство. Государство даст вам жильё, образование, вылечит вас, во всём поможет. И несколько десятилетий люди жили в уверенности, что раз они под опекой государства, то они в руках у Бога. На Западе хоть люди и перестали нести в церковь десятину, но саму традицию в семьях никто не искоренял, и они продолжали делиться с малоимущими, с больными. Вот в этом есть принципиальная разница между российской благотворительностью и западной. Западная благотворительность выросла из многолетней традиции религиозных устоев. А у нас эту традицию, которая, безусловно, существовала, до основания разрушили, и сейчас она поднимается фактически с нуля. Так вот, мне бы очень хотелось, чтобы российские люди, особенно те, у кого есть такая финансовая возможность, больше и больше понимали, проникались мыслью, что делиться надо. Что это тебе же нужно для твоей души, для твоего сердца – делиться с окружающими, помогать им. Даже если ты не веришь в Бога, но ты же человек.

– Увы, со многими нашими соотечественниками, достигшими пресловутого успеха в социуме, что-то происходит, у них эго зашкаливает, они считают, что Бога за бороду поймали. Им не до благотворительности. Правда, существует и другая крайность, когда благотворительностью прикрываются люди, нажившие состояния воровским образом, причём «благотворительствуют» они нарочито громко. У каждого из них своя благотворительная ниша. Огород строго расчерчен. Это, мне кажется, то же самое эго, только в профиль.

– Я таких не знаю.

– Извините, Михаил Афанасьевич, зато знаю я. Но я сейчас не про них, а про вас. У вас эго явно не зашкаливает.

– Откуда вы знаете, Оксана? Может, я хуже, может, лучше других, откуда вы это знаете?

– Неужели вы думаете, этого не видно?

– Нет, это не может быть видно человеку. Об этом Иисус говорил: не судите, да не судимы будете. Я эту формулу и к себе применяю, я и сам себя никогда не сужу ни за плохие, ни за хорошие дела, оценок себе не ставлю. Стараюсь делать то, что мне нравится.

– Я поняла, значит, про эго говорить больше не будем. И всё же процитирую вам одну пятнадцатилетнюю девочку из города Берёзовского Свердловской области. Она была в «Шередаре» на смене сиблингов в этом феврале. У меня получилось встретиться с ней и её мамой перед их отъездом домой. Вот слова этой девочки: «Михаил Афанасьевич вчера к нам приезжал на прощальный концерт. Я бы вообще не заметила, что это выдающийся такой человек, он сидел, как остальные шери, как остальные мастера, спокойно, мирно беседовал, там не было какого-то ажиотажа вокруг него. И так же спокойно встал, поприветствовал всех, без всякого пафоса. Он абсолютно простой человек. При этом такие дела делает грандиозные».

– Я продолжаю делать то, что мне нравится; значит, эго у меня всё-таки есть. Просто я таким родился. Мне нравилось делиться и помогать другим ещё в детстве.

– А когда вы к Богу пришли?

– Это длинная история. У меня про Бога в семье упоминала только одна бабушка по отцовской линии, полуграмотная, которая в слове «кефир» делала четыре ошибки. Помню, меня это шокировало. Она, кстати, оставалась последней из всех моих бабушек и дедушек. Мне тогда около тридцати лет было, я в аспирантуре учился, и у меня только что родился сын, первенец. Я ехал к бабушке, думал что-то ей подарить. Выделил на подарок тридцать рублей, по тем временам крупная сумма, половина моей аспирантской стипендии, но по дороге так и не нашёл, что ей купить. Приехал, мы с ней поговорили, я сказал: «Слушай, я не нашёл тебе подарок, вот у меня есть тридцать рублей, может быть, ты сама себе что-нибудь купишь, или посоветуй». Она отвечает: «Ничего мне не покупай, вот у тебя родился сын, правнук мой Димочка, ему что-то купи». Я понял, что надо было что-то принести. Сказал, что Димочке и так могу купить всё, что нужно, а эту тридцатку оставил у себя. Думаю, в следующий раз обязательно подарок привезу. Но в следующий раз не успел, она умерла. Приезжаю на похороны, а у самого чувство: надо ей долг отдать. Венок купить? Глупо как-то, венки все купили. Платочек ей? Тоже глупо. Что можно подарить умершему человеку? Ходил-ходил, думал, и пришла мысль: наверное, она хочет, чтобы я себе купил Библию. А я до этого Библию не открывал никогда.

Зашёл в храм, подошёл к церковной лавке, смотрю, там столько разных книг, спрашиваю: «Что бы вы мне посоветовали?» «Вот отличная книга, – отвечают, – только что получили, Евангелие, Новый Завет», – и протягивают её мне. (Она у меня до сир пор дома – синяя такая книжка.) Спрашиваю: «Сколько стоит?» – «Тридцать рублей», – отвечают. Это же огромные деньги, думаю. Тогда книга стоила в среднем один-два рубля. Жалко мне стало таких денег. А рядом с лавкой стоял седобородый дед, всё слышал. «Надо же, – говорит, – как дёшево, раньше я, чтобы купить такую книжку, должен был корову продать, а сейчас с каждой пенсии могу такую книжку купить». Я книгу эту купил, начал читать, раз уж книга есть. В первый раз совсем не пробило. Потом ещё раз взялся, спустя какое-то время ещё раз. А сейчас я хорошо знаю каждое из четырёх Евангелий: от Марка, от Луки, от Матфея, от Иоанна. Прочёл их по многу раз. Они очень важные в моей жизни. Вот так я пришёл к Богу.

– Да, подарок у вас с бабушкой получился взаимным. Хочу спросить, а что для вас предательство?

– Для меня нет предательства. Есть собственная глупость. Если тебя предали, значит, ты глупец. На себя посмотри, чего ты будешь человека обвинять, который тебя бросил?

– Вы считаете, что вас никто никогда не предавал в жизни? Может быть, когда вы по-другому к этому относились, иначе на это смотрели?

– Обиды у меня были. Но это были обиды на себя самого. Тебя же предал человек, которому ты верил; получается, ты сам себя обманул. Любой человек живёт в иллюзиях. Он создаёт себе мир, в котором вместо окружающих есть иллюзорные образы, только отдалённо похожие на настоящих живых людей. И вот в какой-то момент человек, образ которого ты создал в своей голове, ведёт себя не так, как ты того ожидал, не как бы тебе хотелось. Значит, учись на этом, к тебе мудрость приходит. Радуйся, что стал мудрее.

– Что тогда, в вашем понимании, прощение?

– С моей точки зрения, прощение – это, как правило, лицемерие. Человек говорит «я тебя прощаю» часто для того, чтобы оказаться лучше в своих собственных глазах. А внутри себя он обычно тебя не прощает. Или ты кого-то прощаешь и думаешь про себя самого: какой я добрый и великодушный. На самом деле это и есть эго, о котором вы, Оксана, говорили. Желание казаться лучше, чем ты есть на самом деле. Да, я хорошо знаю Евангелия, но моя позиция не совпадает с позицией батюшек, служащих в церкви. Батюшки являются частью государства, а Иисус, как известно, с государством не дружил. Государство – аппарат для насилия, и задача батюшек подчинять паству. А истинное христианское прощение… Помните, Пётр спросил у Иисуса, сколько раз прощать брата моего, до семи ли раз? До семижды семидесяти, ответил Иисус.

– Михаил Афанасьевич, я задаю этот вопрос детям, и они на него отвечают удивительным образом. Вам тоже хочу его задать. Если бы у вас была возможность немедленно исполнить одно желание, только одно, что бы вы исполнили?

– Вы понимаете, всё, что в моей жизни происходит, было прописано и предопределено. Я иду по этим рельсам и не могу никуда свернуть. Да и не хочу никуда сворачивать. Какое желание? Это как поезд, который должен прийти в станцию назначения в нужное время с опытным машинистом. Спросите у машиниста: ты хочешь свернуть?.. Поэтому какое желание?

– Значит, вы абсолютно верите в судьбу? В то, что у каждого есть безусловное предназначение на Земле?

– Да, конечно.

– Позволю себе немного подискутировать на эту тему. Один человек сравнил жизнь с течением реки в русле. Это к вопросу о предопределённости, на сколько процентов она работает. Так вот, река – где-то она шире, где-то сужается; конечно, повернуть вспять она не может, но в пределах русла река может ускориться, создать мощный водоворот или замедлиться, становясь в лагунах болотом, а может во время весеннего половодья и выйти из берегов. А недавно я для себя открыла, что реки порой способны менять русло. Представьте, не знала этого. Поступать в границах умозрительного русла тем или иным образом возможность у человека всё-таки есть? Извечный вопрос свободы выбора. Разве в определённые моменты жизни этот вопрос не встаёт перед каждым из нас?

– Оксана, я раньше был физиком, аспирантуру закончил, даже диссертацию написал; правда, кандидатом технических наук не стал, но диссертацию на к. т. н. написал. Так вот, в физике есть понятие дуализма. Свет – частица или волна? Свет – и то, и другое. Но это несовместимые вещи. Вот так же, казалось бы, внешне несовместимы предопределённость и человеческая воля. Но на самом деле это одно и то же. Предо пределённость как раз подразумевает свободу выбора. Правда, это так же сложно понять, как квантово-волновой дуализм.

– Хорошо. Как вы думаете, когда у человека есть цель, в которую он верит, считает очень важной, но на пути её достижения встречается большое количество препон, это служит сигналом, что человек идёт не своим путём? Или преодоление только закаляет?

– Вот смотрите, я из семьи коммунистов был. Мне всегда говорили: ты должен быть членом КПСС, – и вроде бы идея правильная, опять же карьера, жить как-то надо при социализме. Я старался, вступал в эту партию, хотя душа моя говорила: не нужно тебе туда вступать. Препоны были, я их все преодолел, получил партийный билет, стал членом КПСС, а через два года партия развалилась. Ну и зачем я потратил пять – семь лет жизни на вступление в эту партию? На самом деле у меня нет однозначного ответа на ваш вопрос. Я не гуру, чтобы отвечать на такие вопросы. У каждого своя дорога. Вот пример я вам такой привёл.

– У вас интересная философская позиция, базирующаяся на синтезе религий. Вы не находите противоречия между христианством и буддизмом, не сталкиваете их. Эта позиция близка и моему мироощущению. В чём тогда, по-вашему, заключаются различия между западной и восточной философиями? Существуют ли они лично для вас?

– На самом деле Бог один. Для меня самая авторитетная книга после Евангелия – Бхагавад-гита, которая ведёт свои корни из Вед. Вот слово «Шередарь». Первая часть слова «шри» на санскрите означает «святая», «святой», ну а вторую часть «дарь» и объяснять не надо, это река жизни, дар. Видимо, когда планировали мою жизнь, сказали: будешь строить реабилитационный детский центр, назовётся он «Святой дар».

– Да, у вас в «Шередаре» на всех позициях, а их там множество, работают потрясающие люди. Людей на ключевые позиции отбирали лично вы?

– Всех их Господь отобрал. Любая компания сверху донизу всегда содержит в себе часть Создателя. Конечно, люди, которые работают в «Шередаре», на меня оглядываются, со мной синхронизируются, стараются входить в общую гармонию, кто-то сознательно, кто-то подсознательно. А те, у кого это не получается, сами же отторгаются. Есть прямая взаимозависимость между мной и людьми, работающими в «Шередаре», конечно.

– Есть ли у вас близкие друзья, которым вы полностью доверяете?

– Люблю я многих. Но один мой близкий друг говорит, что друг – это тот, с кем ты делишься секретом. У меня очень мало тех людей, с которыми я делюсь секретами. Один-два.

– И ещё один вопрос. Как вы относитесь к смерти?

– Спокойно жду её. Это же так интересно – смерть. Вот, встречусь с Ним. Думаю, лет шестьдесят пять назад мы с Ним пили чай и планировали мою жизнь. И Он говорит: в конце февраля 2018 года ты встретишься в кафе с писательницей, будешь с ней беседовать. А я Ему отвечаю: странно, прикольно, хорошо, встречусь. Он запланировал нашу встречу шестьдесят пять лет назад. Так что я не вижу в смерти ничего такого, за что бы её можно было страшиться. Конечно, я имею в виду проживших жизнь людей; дети не должны умирать ни при каких обстоятельствах. В фильме «Человек из Шередаря» на тот же вопрос я ответил режиссёру Виталию Калинину: «Вот дострою всё и тогда уже умру».

– Ну, Михаил Афанасьевич, с тех пор много воды утекло.

– Да, дополнительные задачи появились.

Эпилог

Хорошо помню свои ощущения от беседы с Михаилом Афанасьевичем. Год спустя в разговорах с врачами ощущения повторились с поразительной точностью. Все мы, имеющие за плечами кипучую российскую историю, дружно привыкли отмахиваться от настоящего времени. Гении, философы, мудрецы, сакральные герои существуют для нас только там, в прошлом. Некоторые из них, правда, периодически низвергаются, на их место встают другие. Но и другие тоже оттуда, из покрытых паутиной времён. Идёт бесконечная перетасовка исторических кадров, свойственная нам как никакой другой нации. А настоящее… что настоящее? Оно неинтересно, тоскливо, кислотно. Разве можно непредвзято оценить заслуги людей, живущих рядом? Мы почти никогда не умели этого делать и, по большому счёту, продолжаем не уметь.

То же самое можно сказать и о спасительных территориях, куда многие соотечественники устремляются, чтобы не сгинуть поодиночке, не распасться раньше времени на атомы. Места Силы принято искать далеко, как в историческом, так и в географическом смыслах: в Гималаях, на греческом Афоне, на острове Пасхи. Многим из нас кажется, что только там можно обрести духовную свободу, вернуть телесное здоровье.

Но к чему это я?

К тому, что Места Силы неожиданно могут оказаться совсем рядом. И создавать их, преодолевая порой невероятные преграды, могут наши с вами современники, живущие в России, – любовью, бескорыстием, решительным действием, ничуть не заботясь о славе и проникновении в анналы истории.

Надеюсь, что собранные в книге материалы послужат этому неопровержимым доказательством.

И если эта книга поможет хотя бы нескольким семьям, убережёт их от отчаяния, позволит почувствовать себя не брошенными, протянет им незримую руку помощи, даст ощущение почвы под ногами, буду счастлива. (Координаты, которые могут понадобиться, вынесены на последнюю страницу книги.)

В завершение хочу выразить огромную признательность в первую очередь всем родителям и детям, откликнувшимся на идею книги, извиниться перед семьями, чьи истории по тем или иным причинам в книгу не вошли;

сказать большое спасибо врачам Кондратчику Константину Леонидовичу, Махортых Татьяне Жановне, Попа Александру Валентиновичу за неутомимый труд по спасению детских жизней и честные неформальные интервью;

врачам лечебно-реабилитационного центра «Русское поле»;

благотворительным фондам:

«Виктория» во Владимирской области,

«Алёнка» в Томске,

«Виктория» в Самаре,

«Доброе дело» в Ульяновске;

московским фондам:

«Подари жизнь»,

«Настенька»,

«Жизнь»,

Фонду Константина Хабенского;

а также всем благотворительным организациям, работающим в России, за ту бесценную помощь, которую они ежедневно оказывают огромному числу российских семей;

отдельно поблагодарить подругу и единомышленницу Людмилу Абраменко, вместе с которой мы взялись за этот проект, чью действенную сердечную поддержку я ощущала на протяжении года;

Галину Устинову, по высшему провидению встреченную нами в ЦДХ, без активного участия которой книга могла не состояться;

лично генерального директора издательства «РИПОЛ классик» Сергея Михайловича Макаренкова за понимание и неравнодушие к теме;

и, конечно, уникальный «Шередарь», в котором, пожалуй, стоило бы побывать на реабилитации всей стране: где окатили бы мёртвой, потом живой водой, окутали бы теплотой и искренностью, где каждый из нас смог бы заново научиться отличать белое от чёрного, откровенность от фальши, благородство от корысти и, не оглядываясь на прошлое, своими руками творить день сегодняшний.

* * *

Координаты, которые могут понадобиться:

Круглосуточная бесплатная горячая линия помощи онкобольным детям «Ясное утро»: yasnoeutro.ru, тел. 8 800 100 01 91.

Проект «Врачи большого города», горячая линия: 8 800 350 85 60 (звонок по России бесплатный), по этому номеру можно получить бесплатную консультацию, в том числе по госпитализации и квотам.

Контакты благотворительных фондов, оказавших помощь героям книги:

«Виктория» во Владимирской области: victoriya-fond@ mail.ru, тел. +7 904 038 14 28

«Алёнка» в Томске: fond-alena.ru, тел. (3822) 22 72 92

«Виктория» в Самаре: victory-samara.ru, тел. +7 909 323 42 19

«Доброе дело» в Ульяновске: dobroedelo73.ru, тел. +7 842 23 28 034

Московские фонды, помогающие в том числе региональным детям:

«Подари жизнь»: podari-zhizn.ru, тел. 8 800 250 52 22, +7 495 995 31 05

«Настенька»: nastenka.ru, тел. +7 495 980 53 77, +7 495 585 41 01 (на базе НМИЦ онкологии им. Н. Н. Блохина)

Фонд Константина Хабенского: info@bfkh.ru, тел. 8 800 250 93 05

«Жизнь»: deti-life.ru,тел. +7 495 506 79 70

Контакты лечебно-реабилитационного центра «Русское поле» ФГБУ ННПЦ ДГОИ им. Д. Рогачёва (дер. Гришенки Чеховского района), работающего по системе ОМС, принимающего на реабилитацию детей из всех российских регионов: тел. +7 495 797 92 32, +7 495 797 92 33.

Контакты реабилитационного центра «Шередарь» (Владимирская обл., Петушинский р-н, пос. Сосновый Бор): sheredar. ru, +7 499 3721553.

Неравнодушные люди, желающие оказать помощь любого рода или принять участие в волонтёрском движении, также могут воспользоваться приведёнными здесь координатами.

Content

Оксана Даровская
Очень личная история. Опыт преодоления

О книге

Как всё начиналось

Виталий. Петушки. 7 лет

Марк. Москва. 12 лет

Аня. Москва. 14 лет

Царство любви – «Шередарь»

Оля. Поселок Манзя, Красноярский край. 9 лет

Владислав. Ульяновск. 13 лет

О реабилитации

Антон. Томск. 13 лет

Даниил. Самара. 10 лет

Артём. Андреевка, Московская область. 14 лет

Отец. Дмитриево-Помряскино, Ульяновская область

Территория спасения (разговоры с врачами)

Михаил Афанасьевич Бондарев

Эпилог