Джон Коннолли

Книга потерянных вещей. Книга 1

Эта книга посвящается взрослой Дженнифер Ридьярд, а также Камерону Ридьярду и Алистеру Ридьярду, которые слишком скоро тоже станут взрослыми. Ведь в каждом взрослом живет ребенок, а каждый ребенок – будущий взрослый.

В сказках, которые мне рассказывали в детстве, живет более глубокий смысл, чем в правде, которую преподает жизнь.

Фридрих Шиллер (1759–1805)

Все, что ты способен вообразить, – реально.Пабло Пикассо (1881–1973)

I

Обо всем обретенном и утраченном[1]

Жил-был – ведь именно так положено начинать любую историю – один мальчик, который потерял свою маму. На самом деле он очень долго ее терял. Ее убивала ползучая, трусливая болезнь – недуг, разъедающий изнутри, медленно поглощающий внутренний свет, поэтому с каждым днем мамины глаза становились чуть-чуть тусклее, а кожа – немного бледнее.

И по мере того как мама исчезала, мальчик все сильнее боялся потерять ее. Он хотел, чтобы она осталась. У него не было ни братьев, ни сестер, и хотя он любил своего отца, по справедливости надо сказать, что мать он любил больше. Он и подумать боялся, что можно жить без нее.

Мальчик – его звали Дэвид – делал все возможное, чтобы мама осталась жить. Он молился. Он старался быть хорошим, чтобы она не пострадала за его ошибки. Он ходил по дому как можно тише и не кричал, когда играл в солдатики. Он придумал себе повседневные ритуалы и старался точно выполнять их, потому что в глубине души верил: судьба мамы связана с его поступками. Проснувшись, он вставал с левой ноги. Он считал до двадцати, когда чистил зубы, и заканчивал, только досчитав до конца. Он дотрагивался до ручек дверей и кранов в ванной определенное количество раз. Нечетные числа были плохие, а четные – хорошие, причем лучше всего два, четыре и восемь. А вот шесть он не любил, потому что шесть – это дважды три, а три – вторая часть тринадцати, а тринадцать уж всяко плохое число.

Если он ударялся обо что-нибудь головой, то обязательно делал это и во второй раз, чтобы число ударов стало четным. Иногда он повторял это снова и снова, потому что голова как-то не так отскакивала от стены или волосы скользили по ней, хотя он этого не хотел, и счет сбивался. В конце концов он набивал себе шишку, а голова болела и кружилась. Целый год (в тот год маме стало совсем плохо) он каждое утро относил из спальни на кухню, а перед сном приносил обратно маленькую книжку избранных сказок братьев Гримм и старый потрепанный журнал комиксов. Книжку надо было положить точно посередине журнала, потом оба предмета совместить с краем коврика на полу спальни, если дело было вечером, а утром – оставить на сиденье его любимой кухонной табуретки. Таким образом Дэвид вносил собственную лепту в мамино выживание.

Каждый день после школы он садился у ее кровати и беседовал с ней, если у нее хватало сил. Или просто смотрел, как она спит, считая каждый ее тяжелый хриплый вдох, и мечтал, чтобы она осталась с ним. Часто он приносил с собой книжку, и, если мама не спала и у нее не слишком болела голова, она просила почитать ей. У нее были и свои книги – любовные романы и детективы в черных переплетах, напечатанные крохотными буковками, – но она предпочитала слушать, как Дэвид читает ей стародавние истории: легенды и мифы, волшебные сказки, рассказы о замках и приключениях, о страшных говорящих зверях. Дэвид соглашался, хотя в свои двенадцать лет он вырос из детских книг, но по-прежнему любил их, а главное – мама с удовольствием слушала эти истории.

До болезни мама Дэвида часто говорила ему, что эти истории живые. Живые не так, как люди, и даже не так, как собаки или кошки. Люди живы независимо от того, обращаешь ты на них внимание или нет, а собаки сами не дадут тебе забыть о них, если ты недостаточно к ним внимателен. Что касается кошек, то они отлично умеют притвориться, будто людей вовсе не существует. Однако речь не об этом.

С историями всё по-другому: они оживают лишь когда их рассказывают. Без человеческого голоса, читающего их вслух, без широко раскрытых глаз, бегущих по строкам при свете фонарика под одеялом, они не существуют в нашем мире. Они – как зерна в птичьем клюве, ожидающие возможности упасть в землю и прорасти. Или ноты, жаждущие инструмента, способного дать жизнь музыке. Они дремлют в надежде на случай, который пробудит их. Если кто-то их читает, они получают возможность пустить корни в воображении читателя и изменить его. Истории желают быть прочитанными, шептала мама Дэвида. Им это необходимо. Вот почему они устремляются из своего мира в наш. Они хотят, чтобы мы дали им жизнь.

Все это мама рассказывала Дэвиду до того, как заболела. При этом она часто держала в руках книгу и нежно поглаживала пальцами обложку, точно так же, как гладила лицо отца или самого Дэвида, если он говорил или делал что-то, напоминавшее ей, как сильно она его любит. Звук маминого голоса казался Дэвиду песней, каждый раз исполнявшейся по-новому, с новыми оттенками звучания. Когда он подрос и музыка стала важна для него (хотя и не настолько, как книги), мамин голос уже представлялся ему не песней, но своего рода симфонией с бесконечными вариациями на знакомые темы и мотивами, изменяющимися в соответствии с ее настроением и желаниями.

С годами чтение книг стало для Дэвида более уединенным занятием, пока мамин недуг не вернул их обоих в его детство, но с противоположными ролями. Правда, и до ее болезни он часто заходил тихонько в комнату, где мама читала, улыбался ей (и всегда получал улыбку в ответ), садился рядом и погружался в собственную книгу. Они блуждали каждый в своих мирах, но делили друг с другом место и время. По лицу мамы Дэвид всегда мог понять, оживает ли в ней история из книги, живет ли она в этой истории. Тогда он снова вспоминал ее слова о сказках, об их власти над нами и о нашей власти над ними.

* * *

Дэвид навсегда запомнил день маминой смерти. Он был в школе и учился – или не учился – разбирать стихотворение. Голова его была забита дактилями и пентаметрами, словно это были неведомые динозавры, населяющие затерянный доисторический мир. В класс явился директор школы и подошел к учителю английского мистеру Бенджамену (или Биг-Бену – так прозвали его за высокий рост и привычку доставать из жилета карманные часы, чтобы зычным траурным голосом медленно отсчитывать ход времени перед непослушными учениками). Директор школы стал что-то шептать мистеру Бенджамену, а тот важно кивал в ответ. Потом мистер Бенджамен повернулся к классу, и его глаза остановились на Дэвиде. Он заговорил мягче, чем обычно. Назвал Дэвида по имени и сказал, что тот освобождается от занятий и ему нужно собрать вещи и следовать за директором. И Дэвид понял, что случилось. Он понял все раньше, чем директор отвел его в кабинет школьной медсестры. Он понял все раньше, чем увидел медсестру с приготовленной для него чашкой чая. Он понял все раньше, чем директор встал перед ним, с виду, как обычно, суровый, но явно старавшийся быть поласковее с осиротевшим мальчиком. Он понял все раньше, чем чашка коснулась его губ и были произнесены слова, и чай обжег ему рот, напомнив о том, что он жив, а мамы больше нет.

Даже бесконечно повторяемых ритуалов оказалось недостаточно, чтобы ее сохранить. Потом Дэвид гадал, не совершил ли одно из положенных действий ненадлежащим образом. Может быть, он как-то ошибся в то утро, или ему следовало добавить еще какой-то ритуал, способный все изменить? Теперь это не имело никакого значения. Мама ушла. Он мог бы остаться дома. Он всегда беспокоился о маме, когда был в школе, потому что вдали от нее не мог контролировать ее существование. В школе ритуалы не действовали. Исполнять их там было гораздо труднее, ведь в школе свои правила и ритуалы. Дэвид пытался придумать замену домашним ритуалам, но это было совсем не то. Теперь мама заплатила за это.

И только тогда, устыдившись своей оплошности, Дэвид заплакал.

* * *

Последующие дни были заполнены расплывчатыми очертаниями соседей и родственников, непонятных мужчин, гладивших его по голове и совавших ему в руку шиллинг, и крупных женщин в темных платьях, с плачем прижимавших Дэвида к груди, наполняя его ноздри запахами духов и нафталина. Он не ложился спать до позднего вечера, забившись в угол гостиной, пока взрослые обменивались воспоминаниями о той маме, какую он совершенно не знал. Это было незнакомое существо с жизнью, обособленной от его собственной: девочка, которая не плакала, когда умерла ее старшая сестра, отказываясь верить, что любимый человек может исчезнуть навсегда, без возврата; малышка, которая на целый день убежала из дома, потому что после какой-то мелкой провинности отец в порыве гнева пригрозил отдать ее цыганам; прекрасная женщина в ярко-красном платье, которую отец Дэвида увел из-под самого носа другого мужчины; белоснежное видение, которое на собственной свадьбе укололось шипом розы, оставив кровавое пятно на платье.

Когда Дэвид наконец уснул, ему снилось, будто он действующее лицо всех этих рассказов, участник каждого этапа маминой жизни. Он больше не был ребенком, слушающим истории о былых временах. Он стал очевидцем каждой из них.

* * *

В последний раз Дэвид видел маму в зале похоронного бюро, перед тем как закрыли гроб. Она изменилась и не изменилась одновременно. Она больше походила на ту, какой была до болезни. Она была накрашена, как по воскресеньям – в церкви или на прогулке, когда они с отцом Дэвида уходили обедать или в кино. Она лежала в своем любимом синем платье, сложив руки на животе. Пальцы были обвиты четками, но кольца с них сняли. У нее были очень красные губы. Дэвид стоял над ней и трогал ее руку. Рука была влажной и холодной.

Отец стоял рядом. Они остались вдвоем в этом зале. Все остальные вышли. На улице ждал автомобиль, чтобы отвезти Дэвида с отцом в церковь. Этот автомобиль был большой и черный. Мужчина, сидевший за рулем, носил форменную фуражку и никогда не улыбался.

– Ты можешь поцеловать ее на прощание, сын, – сказал отец.

Дэвид посмотрел на него. У отца были воспаленные глаза. В тот первый день, когда Дэвид вернулся из школы, отец плакал, а потом обнял его и пообещал, что все будет в порядке. С тех пор отец не плакал. Теперь Дэвид смотрел, как из его глаза выкатилась большая слеза и медленно, почти растерянно поползла по щеке. Он снова повернулся к маме. Потом нагнулся и стал целовать ее лицо. Она пахла химикалиями и чем-то еще, о чем Дэвид не хотел думать. Он ощущал это на ее губах.

– До свидания, мам, – прошептал Дэвид.

У него саднило глаза. Он хотел что-нибудь сделать, но не знал что.

Отец положил руку ему на плечо, потом склонился над гробом и нежно поцеловал маму Дэвида в губы. Прижался щекой к ее щеке и что-то прошептал, но Дэвид не расслышал слов. Потом они ушли, и когда хозяин похоронного бюро с помощниками вынесли гроб, тот был уже закрыт, и единственным признаком того, что там лежит мама, была маленькая металлическая пластинка на крышке с ее именем и датами жизни.

Той ночью они оставили маму в церкви. Если б Дэвид мог, он не покинул бы ее одну. Он гадал: одиноко ли ей? Знает ли она, где находится? Она уже на небесах, или это случится, когда священник произнесет последние слова и гроб закопают в землю? Ему не хотелось думать, что мама лежит там в одиночестве, запечатанная деревом, медью и гвоздями, но он не мог говорить об этом с отцом. Отец не понял бы, и все равно ничего не изменить. Ему нельзя было остаться в церкви, поэтому Дэвид пошел в свою комнату и пытался представить, каково ей сейчас. Он задернул шторы на окнах и закрыл дверь в спальню, чтобы стало как можно темней, а потом залез под кровать.

Под низкой кроватью было совсем тесно. Она стояла в углу, и Дэвид протискивался туда, пока не коснулся стены левой рукой. Тогда он крепко закрыл глаза и лежал совершенно неподвижно. Немного погодя попробовал поднять голову и сильно ударился о рейки, на которых лежал матрас. Надавил на них лбом, но они были приделаны накрепко. Дэвид попытался руками приподнять кровать, но она оказалась слишком тяжела. Он вдыхал запахи пыли и своего ночного горшка. Закашлялся. Глаза наполнились слезами. Наконец решил вылезти из-под кровати, но сколько ни ерзал, выбраться отсюда не получалось. Дэвид чихнул и больно стукнулся головой о дно кровати. Его охватила паника. Голые ноги елозили по деревянному полу в поисках опоры. Вцепившись в планки, он подтягивался и перебирал руками, протискиваясь к изголовью кровати, пока не сумел наконец вылезти наружу. Встал и, тяжело дыша, прислонился к стене.

Вот какова смерть: быть на веки веков замурованным под спудом в тесном пространстве…

Маму похоронили январским утром. Земля была твердой, все надели пальто и перчатки. Гроб казался слишком коротким, когда его опускали в землю. В жизни мама всегда была высокой. Смерть уменьшила ее.

* * *

В последующие недели Дэвид погрузился в книги, потому что его воспоминания о маме были неразрывно связаны с книгами и чтением. К нему перешли те ее книги, что считались «подходящими». Он читал романы, которых не понимал, и стихи, толком не зарифмованные. Иногда он задавал о них вопросы отцу, но того мало интересовали книги. Дома он все время читал газеты, и над страницами, как над сигнальными индейскими кострами, поднимались завитки трубочного дыма. Отец больше, чем обычно, был захвачен событиями современного мира, потому что армии Гитлера продвигались по Европе и все более реальной становилась угроза нападения на их собственную страну. Мама Дэвида однажды сказала, что отец раньше читал много книг, но утратил эту привычку, с головой погрузившись в газетные статьи. Теперь он предпочитал газеты с длинными колонками, где каждая буковка была аккуратно уложена вручную, дабы сообщить новости, теряющие всякую значимость почти сразу после появления в газетных киосках. Эти события устаревали и умирали в момент прочтения, оставленные позади другими событиями из окружающего мира.

Истории в книгах не сравнятся с газетными историями, говорила мама Дэвида. Истории из газет – как только что пойманная рыба, достойная внимания лишь до тех пор, пока она остается свежей, то есть совсем недолго. Они похожи на уличных мальчишек, вразнос торгующих вечерними выпусками, шумных и назойливых. А настоящие, правильно выдуманные истории напоминают строгих, но всегда готовых помочь библиотекарей в богатой библиотеке. Истории из газет иллюзорны, как дым, и долговечны, как мухи-однодневки. Они не пускают корней, а стелются по земле, подобно сорной траве, и воруют солнечный свет у более достойных рассказов. Мысли отца Дэвида всегда были заполнены визгливыми соперничающими голосами, умолкавшими лишь тогда, когда тот переставал уделять им внимание, но их гам тут же сменялся новым. Все это мама с улыбкой шептала Дэвиду, пока отец хмуро кусал свою трубку. Он понимал, что мама и Дэвид говорят о нем, но не желал доставлять им удовольствие и показывать, что они раздражают его.

Вот почему именно Дэвиду пришлось хранить мамины книги, и он добавил их к тем, что были куплены для него. Среди его книг были истории о рыцарях и воинах, о драконах и морских чудовищах, народные и волшебные сказки. Именно такие книги мама Дэвида сама любила в детстве. Он читал их маме, когда болезнь постепенно овладевала ею, ослабив голос до шепота и сделав дыхание тяжким, как скрежет старого наждака по гниющему дереву. Потом это усилие стало для нее чрезмерным, и она перестала дышать вовсе. После ее смерти Дэвид избегал старых сказок – слишком тесно они были связаны с мамой, чтобы радовать его. Но отречься от этих историй оказалось непросто, и они стали взывать к Дэвиду. Они словно разглядели в нем – во всяком случае, так ему показалось – нечто любопытное и благодатное. Он слышал, как они что-то рассказывают: сначала тихо, потом все громче и все увлекательнее.

Эти истории были очень стары – стары, как сами люди, и сохранились благодаря своей несомненной силе. Книги были прочитаны и отложены, а легенды надолго остались в памяти. Они были и побегом от реальности, и самой альтернативной реальностью. Они были так стары и так необычны, что, казалось, существовали независимо от страниц, с которых сошли. Однажды мама сказала Дэвиду, что мир старых легенд живет параллельно нашему, но иногда стена, их разделяющая, становится столь тонкой и хрупкой, что оба мира смешиваются.

Так было, когда начались неприятности. Так было, когда стало совсем скверно.

Так было, когда Дэвиду стал являться Скрюченный Человек.

II

О Розе, докторе Моберли и важности деталей

Странное дело, но вскоре после смерти мамы Дэвид испытал чуть ли не облегчение. Другого слова не подберешь, и из-за этого он чувствовал себя очень виноватым. Мама ушла и никогда не вернется. Не важно, что священник в своей проповеди сказал, будто мама Дэвида теперь в лучшем, более счастливом месте и ее боль прошла. Он говорил Дэвиду, что мама всегда останется с ним, пусть даже он ее не видит, и это тоже не помогло. Невидимая мама не отправится с тобой летним вечером на долгую прогулку, по пути извлекая из неисчерпаемого запаса своих знаний о природе имена деревьев и цветов. Она не поможет тебе с уроками, и ты никогда не вдохнешь ее знакомый запах, когда она склоняется над тетрадью, чтобы исправить твои ошибки, или ломает голову над смыслом незнакомого стихотворения. Она не почитает с тобой в холодный воскресный день, когда в камине горит огонь, дождь бьет в оконные стекла и по крыше, а комната наполняется ароматами дыма и сдобы.

Но затем Дэвид напомнил себе, что в последние месяцы мама ничего такого делать уже не могла. Лекарства, которые давали ей доктора, сделали ее больной и слабой. Она была неспособна сосредоточиться даже на простейшей задаче, а о долгих прогулках и речи идти не могло. Ближе к концу Дэвид порой сомневался, понимает ли она, кто он такой. У нее появился необычный запах: не дурной, но странный, как старая одежда, которую давным-давно не носили. Ночью мама вскрикивала от боли, и отец Дэвида обнимал ее, пытаясь успокоить. Когда страдания делались невыносимыми, вызывали доктора. Она так ослабла, что уже не могла оставаться в своей комнате, и тогда «скорая помощь» увезла ее в больницу. Это была не совсем больница, потому что там никто не поправлялся и оттуда никто не возвращался домой. Тамошние пациенты просто становились все тише и тише, пока вместо них не оставались лишь тишина и пустые кровати, где они раньше лежали.

Больница была далеко от их дома, но отец ездил туда через день после работы, пообедав с Дэвидом. Не реже двух раз в неделю Дэвид садился вместе с ним в их старый восьмицилиндровый «Форд», хотя едва успевал сделать уроки и съесть обед, а ни на что другое времени не оставалось. Отец тоже уставал, и Дэвид удивлялся, откуда у него берутся силы каждое утро вставать, готовить сыну завтрак и провожать его в школу, прежде чем отправиться на работу, а потом возвращаться домой, заваривать чай, помогать Дэвиду с уроками, что было непросто, навещать маму, снова возвращаться домой, целовать Дэвида перед сном и еще час читать газету перед тем как отправиться в постель.

Как-то Дэвид проснулся среди ночи с пересохшим горлом и спустился вниз, чтобы налить себе воды. Он услышал храп, доносившийся из гостиной, заглянул туда и обнаружил отца, уснувшего в своем кресле с поникшей головой в окружении упавших листов газеты. Было три часа ночи. Дэвид не знал, что делать, но в конце концов разбудил отца, потому что вспомнил, как однажды в поезде сам заснул в неудобной позе, а потом у него несколько дней болела шея. Отец выглядел несколько удивленным и совсем не сердился из-за того, что его разбудили. Он вылез из кресла и поплелся наверх, в спальню. Дэвид не сомневался, что он не впервые так засыпает – полностью одетый и не в постели.

Так что, когда мама Дэвида умерла, это означало не только ее избавление от боли, но и конец долгим изнурительным поездкам в большое желтое здание, где люди постепенно сходили на нет, конец ночам в кресле, конец обедам на скорую руку. Вместо этого наступила тишина. Так бывает, когда часы уносят в ремонт: ты постепенно осознаёшь их отсутствие, потому что не слышишь негромкого утешительного тиканья, и тебе его не хватает.

Прошло всего лишь несколько дней, и облегчение ушло. Тогда Дэвид ощутил вину за свое довольство тем, что не нужно больше делать всего, на что их обрекала болезнь мамы, и это чувство не покидало его долгие месяцы. Оно становилось все острее. Дэвиду уже хотелось, чтобы мама по-прежнему лежала в больнице. Будь она там, он мог бы каждый день навещать ее, даже если бы пришлось раньше вставать по утрам, чтобы закончить домашнее задание. Ему было невыносимо думать о жизни без нее.

В школе тоже стало труднее. Дэвид начал избегать друзей еще прежде, чем наступило лето, и теплые ветерки рассеяли их, словно семена одуванчиков. Ходили слухи, будто всех мальчиков эвакуируют из Лондона и в сентябре они начнут учебу в деревне, но отец пообещал, что Дэвида туда не отправят. Он сказал, что теперь они остались вдвоем и им надо держаться вместе.

Отец нанял даму по имени миссис Говард поддерживать в доме чистоту, а также готовить и гладить. Дэвид заставал ее, возвращаясь из школы, но миссис Говард была слишком занята, чтобы с ним разговаривать. Она занималась на курсах противовоздушной обороны, заботилась о собственном муже и детях, и у нее не оставалось времени на болтовню с Дэвидом или расспросы о том, как он провел день.

Около четырех миссис Говард уходила, а отец Дэвида никогда не возвращался с работы в университете раньше шести, а то и позже. Так что Дэвид оставался в пустом доме в обществе радио и своих книг. Иногда он сидел в спальне, которую когда-то делили мама и папа. Ее одежда по-прежнему висела в одном из гардеробов: платья и юбки выстроились такими стройными рядами, что, если как следует прищуриться, можно было принять их за живых людей. Проводя по ним пальцами, Дэвид вспоминал, как они шуршали, когда в них ходила мама. Потом он откидывался на подушку в левой части кровати, где она обычно спала, и старался положить голову туда, где покоилась ее голова, – место, заметное по чуть более темному вытертому месту на подушке.

Этот новый мир был слишком тягостным, чтобы с ним совладать. Дэвид старался изо всех сил. Он придерживался своих ритуалов. Он продолжал считать. Он соблюдал все правила, но мошенничала жизнь. Этот мир был совсем не таким, как мир на книжных страницах. В том мире добро вознаграждалось, а зло наказывалось. Если ты не сходил с тропы и не забредал в чащу, ничего с тобой не случалось. Если кто-то заболевал, как старый король в одной сказке, то его сыновья отправлялись блуждать по свету в поисках живой воды, и хотя бы один из них оказывался достаточно храбрым и достаточно честным, чтобы жизнь короля была спасена. Дэвид был храбрым. Мама была еще храбрее. Но в конечном счете храбрости оказалось недостаточно. Этот мир за нее не вознаграждал. Чем больше Дэвид думал об этом, тем меньше ему хотелось оставаться частью такого мира.

Он по-прежнему выполнял все ритуалы, хотя не столь тщательно, как прежде. Довольно было дважды коснуться дверных ручек и водопроводных кранов, чтобы получить четное число. Он старался вставать по утрам с левой ноги и так же ступал на лестницу в доме, что, впрочем, было нетрудно. Дэвид не очень понимал, что еще может случиться, если он перестанет придерживаться своих правил. Вдруг это повредит отцу… И, возможно, этими своими обрядами он спасает ему жизнь, даже если не удалось сохранить мамину. Теперь, когда они остались вдвоем, лучше не рисковать.

И вот тут в его жизнь вошла Роза – и начались припадки.

* * *

Впервые это случилось на Трафальгарской площади, когда они с отцом отправились кормить голубей после воскресного обеда в «Народном кафе» на Пикадилли. Отец сказал, что кафе скоро должны закрыть, и Дэвид огорчился, потому что считал его просто потрясающим. Мама Дэвида была мертва уже пять месяцев, три недели и четыре дня. В тот день в кафе вместе с ними пришла женщина. Отец познакомил ее с Дэвидом. Ее звали Розой, она была очень худая, с длинными темными волосами и ярко-красными губами. Ее одежда выглядела дорого, в ушах и на шее сверкали золото и бриллианты. Она утверждала, что ест совсем мало, хотя разделалась с курицей, и еще осталось место для пудинга. Дэвиду Роза сразу показалась знакомой, а потом выяснилось, что она работала администратором в той «не совсем больнице», где умерла мама. Отец рассказал Дэвиду, что Роза очень-очень хорошо ухаживала за мамой, хотя, подумал Дэвид, недостаточно хорошо, чтобы уберечь от смерти.

Она пыталась разговаривать с Дэвидом о школе и его друзьях, о том, чем ему нравится заниматься по вечерам, но Дэвид едва отвечал. Ему не нравилось то, как Роза смотрит на отца, и то, что она называет его по имени. Ему не нравилось то, как она касается отцовской руки, когда тот говорит что-то смешное или умное. Но прежде всего ему не нравились старания отца быть с ней смешным и умным. Это было неправильно.

Когда они вышли из ресторана, Роза взяла отца под руку. Дэвид шел чуть впереди, а они, похоже, были этим довольны. Он сомневался, происходило ли это на самом деле или он сам себе так внушил. Когда они дошли до Трафальгарской площади, Дэвид молча взял у отца мешочек с зерном и стал кормить голубей. Те послушно ковыляли к новому источнику пропитания. У них были пустые и глупые глаза, а перья запачканы городской грязью и копотью. Отец и Роза стояли невдалеке и о чем-то беседовали. Думая, что Дэвид не видит, они быстро поцеловались.

Вот тогда все и случилось. Только что Дэвид вытягивал руку с тонкой полоской зернышек на ней, и пара довольно крупных голубей склевывали зерна с его руки, а через секунду он уже пластом лежал на земле с отцовским пальто под головой, любопытствующие зеваки – и случайный голубь – смотрели на него сверху, а над их головами летели пышные облака, словно пустые пузыри для слов персонажей в комиксах. Отец сказал, что он потерял сознание, и Дэвид решил, что так оно и было. Только вот теперь у него в голове звучали голоса и шепоты, хотя прежде никаких голосов и шепотов там не было. А еще у него появились ускользающие воспоминания о лесистом пейзаже и волчьем вое. Дэвид слышал, как Роза спрашивает отца, не может ли она чем-нибудь помочь, а тот отвечает, что всё в порядке, что он сам отвезет Дэвида домой и уложит в постель. Отец остановил такси, чтобы доехать до их машины. На прощание он сказал Розе, что позвонит ей.

Вечером, когда Дэвид лежал в своей комнате, шепоты в его голове соединились с голосами книг. Когда самые старые из историй пробудились от дремы и принялись искать себе место, он зажал уши подушкой, чтобы заглушить их болтовню.

* * *

Кабинет доктора Моберли располагался в одном из одинаковых домов, стоявших в ряд на усаженной деревьями улице в центре Лондона. Там было очень тихо. Полы устилали дорогие ковры, на стенах висели картины с кораблями в море. Пожилая, абсолютно седая секретарша сидела за столом в приемной, шуршала бумагами, печатала письма и отвечала на телефонные звонки. Дэвид устроился на большом диване рядом с отцом. В углу тикали старинные напольные часы. Дэвид и его отец молчали – в основном из-за стоящей в комнате гробовой тишины, такой, что любое сказанное слово услышала бы дама за столом. Вдобавок Дэвиду казалось, что отец на него сердится.

После Трафальгарской площади случились еще два припадка, каждый новый длиннее предыдущего. Они рождали в сознании Дэвида все более странные образы: замок с реющими на стенах флагами, лес с кровоточащими сквозь кору деревьями и промелькнувшую фигуру, сгорбившуюся и жалкую, движущуюся сквозь тени странного мира и словно выжидающую чего-то. Отец показал Дэвида их семейному врачу, доктору Бенсону, но тот не мог понять, что случилось с Дэвидом. Он послал его к специалисту из большой больницы, который светил Дэвиду в глаза фонариком и осматривал его череп. Доктор Бенсон задал ему несколько вопросов, а потом еще подробнее расспросил отца, в том числе о маме и ее смерти. Дэвиду велели подождать снаружи, пока они беседуют, и когда отец вышел, он выглядел очень сердитым. Вот так они оказались в приемной доктора Моберли. Он был психиатром.

У стола секретарши прозвенел звонок. Кивнув Дэвиду и его отцу, она сказала:

– Он может войти.

– Иди, – сказал отец.

– Разве ты со мной не пойдешь? – спросил Дэвид. Отец покачал головой, и Дэвид понял, что тот уже разговаривал с доктором Моберли. Наверное, по телефону.

– Он хочет, чтобы ты был один. Не беспокойся. Я буду ждать тебя здесь.

Дэвид вслед за секретаршей прошел в кабинет. Тот был больше и роскошнее приемной, с мягкими креслами и кушетками. Стены были уставлены книгами, хотя и не такими, какие читал Дэвид. Ему показалось, что он слышит, о чем говорят между собой эти книги. Дэвид почти ничего не понимал, но они говорили о-ч-е-н-ь м-е-д-л-е-н-н-о, будто сообщали нечто важное или обращались к кому-то совсем уж глупому. Некоторые книги сварливо спорили друг с другом, как спорят по радио разные эксперты, стараясь подавить друг друга интеллектом. От этих книг Дэвид почувствовал себя неловко.

Маленький человек с седой шевелюрой и седой бородой сидел за старинным столом, казавшимся слишком большим для него. Он носил прямоугольные очки с золотой цепочкой, чтобы не потерять их. Шею у него туго перехватывал черно-красный галстук-бабочка, а костюм был темный и мешковатый.

– Милости просим, – сказал он. – Я доктор Моберли. А ты, должно быть, Дэвид.

Дэвид кивнул. Доктор Моберли предложил ему сесть, затем пролистал лежащий у него на столе блокнот, подергивая себя за бороду, пока читал то, что у него там написано. Закончив, он поднял глаза и спросил у Дэвида, как тот себя чувствует. Дэвид ответил, что хорошо. Доктор Моберли спросил, уверен ли он в этом. Дэвид ответил, что более или менее уверен. Доктор Моберли сказал, что отец Дэвида о нем беспокоится. Он спросил Дэвида, скучает ли тот без мамы. Дэвид не ответил. Доктор Моберли сообщил, что его беспокоят приступы Дэвида и им вместе надо попытаться понять, что за этим кроется.

Он дал Дэвиду коробку с карандашами и попросил нарисовать дом. Дэвид взял простой карандаш, тщательно нарисовал стены и трубу, добавил несколько окон и дверь, а напоследок принялся за маленькие изогнутые плитки на крыше. Он весь погрузился в процесс вырисовывания черепицы, когда доктор Моберли сказал, что этого достаточно. Он посмотрел на картинку, а потом на Дэвида, и спросил, не возникло ли у него мысли воспользоваться цветными карандашами. Дэвид объяснил, что рисунок еще не закончен и, уложив черепицу, он собирался раскрасить ее красным. Доктор Моберли о-ч-е-н-ь м-е-д-л-е-н-н-о, как некоторые книги из его библиотеки, спросил Дэвида, почему для него так важны эти плитки.

Дэвид задумался: а настоящий ли врач этот доктор Моберли? Считается, что доктора должны быть умными. Доктор Моберли не казался таким уж умным. Дэвид о-ч-е-н-ь м-е-д-л-е-н-н-о объяснил, что без черепицы на крыше внутрь попадет дождь. Поэтому черепица так же важна, как стены. Доктор Моберли спросил Дэвида, боится ли он того, что дождь попадет внутрь. Дэвид сказал, что ему не нравится быть мокрым. Снаружи это не так страшно, особенно когда на тебе подходящая одежда, но большинство людей не готовы к дождю, когда они дома.

Доктор Моберли выглядел чуточку смущенным.

Потом он попросил Дэвида нарисовать дерево. Дэвид снова взял карандаш, старательно нарисовал ветки и начал приделывать к ним маленькие листочки. Он дошел только до третьей ветки, когда доктор Моберли снова попросил его остановиться. На этот раз на его лице появилось такое выражение, какое бывало порой у отца, если тот ухитрялся справиться с кроссвордом в воскресной газете. Он привстал и с возгласом «ага!» принялся, как сумасшедшие ученые в комиксах, протыкать пальцем воздух. Видно было, что он чрезвычайно доволен собою.

Затем доктор Моберли задал Дэвиду кучу вопросов о его доме, маме и папе. Он снова спрашивал о потери памяти и о том, помнит ли Дэвид хоть что-нибудь об этом. Как он себя чувствует перед тем, как это происходит? Ощущает ли что-то необычное перед тем, как теряет сознание? Болит ли у него потом голова? Болит ли голова перед припадком? Болит ли она сейчас?

Но доктор Моберли не задал самого главного, по мнению Дэвида, вопроса, поскольку предпочел считать, что приступы вызывают полную потерю памяти и мальчик не в состоянии ничего вспомнить, когда приходит в себя. Это было не так. Дэвид подумал, не рассказать ли о странных пейзажах, которые он видит во время припадка, но доктор Моберли уже опять стал спрашивать о маме, а Дэвид не хотел говорить о маме, тем более с незнакомым. Доктор Моберли спросил его о Розе и о том, как он к ней относится. Дэвид не знал, что ответить. Ему не нравилась Роза и то, как к ней относится отец, но он не хотел говорить об этом доктору Моберли, потому что тот потом передаст отцу.

Под конец сеанса Дэвид заплакал, сам не зная почему. Он плакал так сильно, что из носа потекла кровь, и ее вид напугал Дэвида. Он зарыдал и завизжал, упал на пол и затрясся, а в голове у него вспыхнул белый свет. Он стучал кулаками по ковру и слышал, как книги выражают свое неодобрение, а доктор Моберли зовет на помощь, и отец Дэвида врывается в кабинет. Потом все погрузилось во тьму. Казалось, что это длилось всего несколько секунд, хотя на самом деле прошло очень много времени.

В темноте Дэвид слышал женский голос и подумал, что тот похож на голос мамы. К нему приблизилась фигура, но не женская. Это был мужчина, скрюченный человек с вытянутой физиономией, проявившийся наконец из теней своего мира.

И он улыбался.

III

О новом доме, новом ребенке и новом короле

Вот как развивались события.

Роза забеременела. Отец рассказал об этом Дэвиду, когда они перекусывали на Темзе, а мимо спешили корабли, и в воздухе пахло нефтью и водорослями. Был ноябрь 1939 года. На улицах стало больше полицейских и появилось множество людей в военной форме. Витрины были заложены мешками с песком, и повсюду злобными пружинами извивались длинные спирали колючей проволоки. Сады усеяли горбатые бомбоубежища Андерсона[2], а в парках вырыли траншеи. Казалось, все доступные поверхности были заклеены плакатами: напоминаниями о светомаскировке, воззваниями короля, всевозможными директивами военного времени.

Большинство детей, знакомых Дэвиду, должны были покинуть Лондон и собирались на вокзалах с привязанными к курткам коричневыми багажными ярлычками, чтобы отправиться на фермы и в незнакомые городки. Их отсутствие опустошило город и усилило нервное ожидание, которое определяло существование тех, кто остался. Вскоре начались налеты бомбардировщиков, и, чтобы затруднить им задачу, Лондон по ночам погружался в темноту. Светомаскировка была настолько плотной, что на спутнике Земли можно было различить лунные кратеры. Небеса усеяли звезды.

По дороге к реке они видели, как в Гайд-парке надувают все новые заградительные аэростаты. Полностью надув аэростат, его на стальном тросе выпускали в небо. Тросы мешали немецким бомбардировщикам низко летать, так что им приходилось сбрасывать боевой запас с большей высоты. От этого бомбардировщики теряли точность при поражении целей.

Аэростаты были похожи на громадные бомбы. Отец Дэвида сказал, что в этом есть своя ирония, и Дэвид спросил, что это значит. Отец ответил, что просто смешно, когда то, что должно защищать город от бомб и бомбардировщиков, выглядит как сами бомбы. Дэвид кивнул. Он согласился, что это странно. Он думал о людях в немецких бомбардировщиках, о летчиках, которые старались избежать противовоздушного огня снизу и склонялись над прицелом для бомбометания, взирая на проплывающий под ними город. Думает ли такой летчик о людях в домах и на фабриках, прежде чем сбрасывает бомбы? Должно быть, с высоты Лондон смотрится как макет с игрушечными домиками и миниатюрными деревьями на крошечных улицах. Наверное, только так и можно швырять бомбы: притворяться, будто все ненастоящее, и, когда внизу раздаются взрывы, никто не горит и не умирает. Дэвид пытался представить себя в бомбардировщике – британском, «Веллингтоне» или «Уитли», – летящим над немецким городом с бомбами наизготовку. Смог бы он сбросить свой смертоносный груз? В конце концов, идет война. Немцы плохие. Каждый это знает. Они первые начали. Это как в драке на детской площадке: кто первый начал, тот и виноват, и потом уж не жалуйся. Дэвид решил, что бомбы он сбросил бы, но не стал бы думать о том, что внизу есть люди. Там могли быть просто фабрики и верфи, силуэты во мгле, а все люди лежали в безопасности в своих кроватях, пока бомбы разносили на части их рабочие места.

Тут ему пришла в голову мысль.

– Папа! Если немцы из-за аэростатов не могут как следует прицелиться, значит, их бомбы могут угодить куда угодно? То есть они не смогут прицелиться в фабрики и будут бомбить наугад, в надежде на лучшее. Не станут же они из-за аэростатов возвращаться домой, чтобы снова прилететь завтра?

Отец немного помедлил с ответом.

– Вряд ли их это волнует, – наконец сказал он. – Они хотят, чтобы народ пал духом и потерял надежду. Если они заодно разбомбят авиационные заводы или верфи, для них будет лучше. Так ведет себя хулиган: отвлекает тебя, прежде чем нанести смертельный удар. – Отец вздохнул. – Нам нужно кое о чем поговорить, Дэвид. Это важно.

Они как раз возвращались после очередного сеанса у доктора Моберли, который снова спрашивал, скучает ли Дэвид без мамы. Конечно, скучает, что за дурацкий вопрос. Он скучает без нее, и ему грустно. Чтобы понять это, не нужен доктор. Обычно Дэвид с трудом понимал, о чем говорит Моберли, – отчасти потому, что тот использовал непонятные слова, но в основном из-за того, что его теперь почти полностью заглушал гомон книг на полках.

Голоса книг становились для Дэвида все отчетливее. Он понимал, что доктор Моберли их слышать не может, иначе он свихнулся бы в своем кабинете. Иногда, когда доктор Моберли задавал вопрос, книги одобряли его и в унисон говорили «гм-м-м», как будто мужской хор тянул единственную ноту. А если им что-то не нравилось, они бормотали в его адрес ругательства:

– Шарлатан!

– Вздор!

– Парень совсем спятил.

Одна книга под названием «Юнг», вытесненным на обложке золотыми буквами, так разгневалась, что свалилась с полки и лежала на полу, кипя от злости. Когда она упала, доктор Моберли выглядел несколько удивленным. Дэвид хотел было рассказать ему, о чем говорит книга, но потом решил, что вряд ли это хорошая идея: сообщить доктору, что он слышит книжные разговоры. Дэвид знал о людях, которых «отправляли в психушку», потому что у них «с головой не в порядке». Он не хотел, чтобы его отправили в психушку. И он не всегда слышал голоса книг. Это случалось, только если он расстраивался или сердился. Дэвид старался сохранять спокойствие и сколько возможно думать о хорошем, но иногда это было трудно, особенно рядом с доктором Моберли или Розой.

Теперь он сидел у реки, и весь его мир снова готов был перевернуться.

– Скоро у тебя будет маленький братик или сестричка, – сказал отец Дэвида. – Роза ждет ребенка.

Дэвид перестал есть. Чипсы вдруг сделались невкусными. Он ощутил возрастающее давление в голове и на минуту решил, что вот-вот упадет со скамейки в очередном припадке, но кое-как заставил себя усидеть на месте.

– Ты собираешься жениться на Розе? – спросил он.

– Я надеюсь на это, – сказал отец.

Дэвид слышал, как на прошлой неделе отец и Роза обсуждали этот вопрос, думая, что он уже в постели. А Дэвид вместо этого сидел на ступеньке лестницы и подслушивал их разговор. Иногда он так поступал, хотя всегда отправлялся в постель, когда разговор прекращался и до него доносился звук поцелуя или низкий, гортанный смех Розы. В последний раз он услышал, как Роза говорит отцу о «людях» и о том, что эти «люди» говорят. Ей не нравились их разговоры. Разговор как раз зашел о женитьбе, но Дэвид больше ничего не услышал, потому что отец вышел из комнаты, чтобы поставить чайник, и чуть не увидел сына на лестнице. Наверное, он что-то заподозрил, потому что почти сразу поднялся проведать Дэвида. Сын лежал с закрытыми глазами, притворившись спящим, и это, похоже, удовлетворило отца. Однако Дэвид слишком перенервничал, чтобы вернуться на лестницу.

– Я просто хочу, чтобы ты кое-что понял, Дэвид, – говорил ему отец. – Я люблю тебя, и так будет всегда, независимо от того, с кем еще мы разделим нашу жизнь. Твою маму я тоже любил и всегда буду ее любить, но Роза так помогала мне в последнее время… Она хороший человек, Дэвид. Она любит тебя. Постарайся дать ей шанс, ладно?

Дэвид не отозвался. Он с трудом перевел дыхание. Ему всегда хотелось брата или сестру, но не так. Он хотел, чтобы малыш родился у мамы с папой. По-другому было неправильно. Это будет ненастоящий брат или сестра. Потому что он или она родится от Розы. А это совсем другое.

Отец положил руку ему на плечо.

– Ну, ты хочешь что-нибудь сказать? – спросил он.

– Я хочу пойти домой, – сказал Дэвид.

Отец задержал руку на пару секунд, а потом убрал ее. Он как-то обмяк, будто кто-то выпустил из него немного воздуха.

– Хорошо, – печально кивнул он. – Тогда идем домой.

* * *

Через шесть месяцев Роза подарила жизнь маленькому мальчику, и Дэвид с отцом уехали из дома, где он вырос, чтобы поселиться вместе с Розой и Джорджи, его единокровным братом. Роза жила в роскошном большом старом доме на северо-западе Лондона. В доме было три этажа, большой сад впереди и позади него, а вокруг лес. Отец сказал, что несколько поколений семьи Розы жили в этом доме, и он был по меньшей мере в три раза больше, чем их собственный. Сначала Дэвид не хотел переезжать, но отец мягко объяснил ему, почему так будет лучше. Дом был ближе к его новому месту работы, а из-за войны ему приходится проводить там все больше времени. Если они будут жить ближе, отец чаще сможет видеть Дэвида и даже иногда приезжать на обед. Еще отец сказал, что в центре становится все опаснее, а за городом будет чуть поспокойнее. Немецкие налеты продолжаются, говорил отец, и, хотя он уверен, что в конце концов Гитлера побьют, улучшение наступит нескоро.

Дэвид не мог сказать точно, чем отец зарабатывает на жизнь. Он знал, что папа хорошо разбирается в математике и до недавнего времени преподавал в большом университете. Потом он ушел из университета, чтобы работать на правительство в старом загородном доме. Рядом были армейские казармы, солдаты охраняли ворота этого дома и патрулировали окружавший его парк. Когда Дэвид спрашивал отца о работе, тот просто отвечал, что проверяет расчеты для правительства. Но в день их окончательного переезда в дом Розы он как будто почувствовал, что Дэвид заслуживает большего.

– Я знаю, ты любишь истории и книжки, – сказал отец, когда они вслед за мебельным фургоном выехали из города. – Мне кажется, ты задаешь себе вопрос, почему я не люблю их так же сильно, как ты. Что ж, в некотором смысле я люблю истории, и это часть моей работы. Ты замечал, что порой на первый взгляд кажется, будто история говорит об одном, а на самом деле выходит совершенно другое? Что в них есть скрытый смысл, который нужно найти?

– Как в Библии? – спросил Дэвид.

По воскресеньям священник часто объяснял только что прочитанные вслух библейские истории. Дэвид не всегда слушал его, потому что священник был очень скучный, но удивительно то, что удавалось разглядеть в историях, казавшихся Дэвиду совсем простыми. Создавалось впечатление, что священник специально усложняет их – возможно, просто для того, чтобы было о чем подольше говорить. Дэвида церковь не слишком волновала. Он все еще злился на Бога за то, что случилось с мамой, и за то, что в их жизнь вошли Роза и Джорджи.

– Но некоторые истории не предназначены для того, чтобы их понимал каждый, – продолжал отец. – Они предназначены для очень немногих, поэтому их смысл тщательно зашифрован. Для этого используют слова или числа, а иногда и то и другое, но цель остается неизменной. Она заключается в том, чтобы никто посторонний не смог ничего понять. Если не знаешь шифра, история выглядит полной бессмыслицей. Так немцы, отправляя сообщения, используют шифры. И мы тоже. Есть очень сложные шифры, а есть совсем простые, и часто именно они оказываются самыми сложными. Я пытаюсь разгадать скрытый смысл историй, написанных теми, кто не хотел, чтобы я их понял.

Отец повернулся к Дэвиду и положил руку ему на плечо.

– Я доверился тебе, – сказал он. – Ты никогда и никому не должен рассказывать, чем я занимаюсь. – Приложил палец к губам. – Совершенно секретно, старина.

– Совершенно секретно, – повторил его жест Дэвид. И они поехали дальше.

* * *

В новом доме спальня Дэвида оказалась на самой верхотуре, в маленькой комнате с низким потолком. Роза выбрала ее для него, потому что там было полно книг и книжных полок. Книги Дэвида заняли место рядом с другими, старыми и непонятными. Он старался наилучшим образом расставить свои книги и в конце концов расположил их по цветам и размерам, потому что так они лучше смотрелись. В результате эти книги перемешались с теми, что были здесь раньше, так что том сказок втиснулся между историей коммунизма и исследованием последних сражений Первой мировой войны. Дэвид попробовал немного почитать про коммунизм, так как не вполне понимал, что это такое (кроме того, что его отец считал коммунизм чем-то очень плохим). Он осилил страницы три и потерял интерес: чуть не уснул от этих разговоров о «праве собственности рабочих на средства производства» и «хищничестве капиталистов». История Первой мировой войны была немного лучше, хотя бы из-за множества рисунков со старыми танками, вырезанных из иллюстрированных журналов и вложенных между страницами. Еще там были скучный учебник французской лексики и книга о Римской империи с очень интересными картинками – художник с явным удовольствием изображал, какие ужасы римляне творили с другими народами, а те отвечали им тем же.

Книга греческих мифов, принадлежавшая Дэвиду, оказалась точно того же размера и цвета, что стоящие рядом сборники стихотворений, поэтому он то и дело вытягивал вместо мифов стихи. Некоторые стихотворения оказались не так уж плохи. Одно было о каком-то человеке вроде рыцаря (правда, в стихотворении он назывался Чайльдом[3]), о его поисках Темной башни и о том, какие тайны башня скрывает. Хотя Дэвиду показалось, что стихотворение неправильно кончается. Рыцарь добрался до башни – и это всё? Дэвиду хотелось узнать, что там, в той башне, и что будет с рыцарем, до нее добравшимся, но поэт явно не считал это важным. Тогда Дэвид задумался о людях, которые пишут стихи. Ему казалось, что стихотворение становится по-настоящему интересным, только когда рыцарь доходит до башни, но как раз на этом месте поэт решил отвлечься и написать что-то еще. Возможно, он собирался продолжить позже, а потом забыл или не смог придумать достаточно впечатляющее чудовище. Дэвид представил себе поэта, окруженного клочками бумаги с кучей зачеркнутых и перечеркнутых существ.

Оборотень

Дракон

Огромный дракон

Ведьма

Огромная ведьма

Маленькая ведьма

Дэвид пытался придать форму твари в сердцевине стихотворения, но не сумел. Это оказалось труднее, чем он думал, потому что ничего не подходило. Дэвид мысленно видел лишь некое расплывчатое существо, скорчившееся в заросших паутиной уголках его воображения, где в темноте извивалось и ползало все то, чего он боялся.

Дэвид осознал изменения в комнате, как только начал заполнять пустые места на полках: рядом с трудами из прошлого новые книги выглядели и звучали как-то смущенно. Судя по виду, они были напуганы и говорили с Дэвидом блеклыми и скучными голосами. У старых книг были кожаные переплеты, некоторые из них хранили позабытые знания или те, что были признаны ошибочными, когда наука обнаружила новые истины. Книги, хранящие эти старые знания, так и не смирились с умалением своей значимости. Получалось, что они хуже сказок, потому что сказкам в каком-то смысле полагается быть выдуманными и неправдивыми, а эти книги предназначались для более серьезных дел. Мужчины и женщины усердно трудились над ними, излагая на бумаге итог всех своих знаний и предположений о нашем мире. То, что они заблуждались и их предположения по большей части оказались опровергнуты, было для книг поистине невыносимо.

Огромная книга, на основании тщательного изучения Библии утверждавшая, будто конец света наступит в 1783 году, просто обезумела: она отказывалась верить, что на дворе давно не 1782 год. Ведь иначе пришлось бы признать ее содержание ошибочным, а существование – бесцельным, не более чем курьезом. Тоненькая работа о марсианских цивилизациях – ее написал человек, с помощью большого телескопа разглядевший каналы там, где их никогда не было, – без устали трещала о том, что марсиане укрылись в недрах планеты и тайно сооружают там огромные машины. Она занимала место среди книг о языке жестов для глухих, которые, к счастью, ничего из этой болтовни не слышали.

Но Дэвид обнаружил здесь и книги, подобные его собственным. Это были толстые иллюстрированные тома с волшебными историями и народными сказками, чьи краски не потускнели. Именно этим томам он уделил внимание в первые дни своего пребывания в новом доме. Дэвид лежал на кушетке у окна и время от времени поглядывал в сторону леса, как будто ожидал, что сказочные волки, ведьмы и великаны вдруг материализуются – ведь иллюстрации к этим сказкам удивительным образом напоминали лес, окружавший дом. Впечатление усиливалось самим видом книги: часть историй вписали в нее от руки, а картинки тщательно нарисовал какой-то очень талантливый художник. Дэвид не нашел имени автора добавленных от руки сказок, а другие истории были ему незнакомы, хотя и созвучны тем, что он знал почти наизусть.

В одной истории принцесса, околдованная чарами волшебника, танцевала ночи напролет и спала все дни, но в конце не избавлялась от заклятия с помощью принца или умного слуги – нет, она просто умерла, чтобы вернуться в виде призрака и замучить колдуна так, что тот кинулся в пылающую бездну и сгорел дотла. За маленькой девочкой, гулявшей по лесу, погнался волк, она побежала от него и встретила лесника с топором. И в этой истории лесник не просто убил волка и возвратил девочку семье, о нет. Он отрубил волку голову, а девочку уволок в свою хижину в самой темной чаще, где она оставалась, пока не стала достаточно взрослой для замужества. Тогда ее и лесника обвенчал филин, хотя девочка плакала и звала родителей все те годы, пока оставалась пленницей. И она родила леснику детей, и он воспитал их, чтобы они охотились на волков и выискивали людей, сбившихся с пути. Им было велено убивать мужчин, забирать все ценное из их карманов, а женщин приводить к отцу.

Дэвид читал эти истории день и ночь, закутавшись в одеяла, потому что в доме у Розы всегда было холодно. Ветер задувал сквозь щели в оконных рамах и рассохшиеся двери, шелестя страницами книг, как будто отчаянно искал там некие сведения, необходимые для его целей. Длинные стебли плюща, покрывавшие дом спереди и сзади, за десятилетия пробились сквозь стены, так что усики вились под потолком в углах комнаты Дэвида или скручивались под подоконником. Поначалу Дэвид пытался обрезать их ножницами, но через считаные дни плющ возвращался, еще длиннее и толще прежнего, и цепко впивался в дерево и штукатурку. Насекомые тоже проникали сквозь щели, так что граница между природой и домом становилась все более размытой и неясной. Дэвид находил жуков, собиравшихся в чулане, и уховерток, исследующих ящик с носками. По ночам он слышал скребущихся за деревянной обшивкой мышей. Как будто природа заявляла претензии на комнату Дэвида, как на свою собственность.

Хуже того, когда он засыпал, ему все чаще снилось существо, которое Дэвид называл Скрюченным Человеком. Скрюченный Человек ходил по лесам, очень похожим на те, которые виднелись за окном. Скрюченный Человек шел по кромке леса, пристально глядя на зеленую лужайку, где стоял точно такой же дом, как у Розы. Во сне он разговаривал с Дэвидом. У него была едкая усмешка, и Дэвид не мог понять его слов.

– Мы ждем, – говорил Скрюченный Человек. – Добро пожаловать, ваше величество. Все приветствуют нового короля.

IV

О Джонатане талви, билли голдинге и людях, обитающих у железной дороги

У комнаты Дэвида была странная планировка. Потолок низкий и неровный, скошенный в тех местах, где он не должен клониться, и предоставляющий трудолюбивым паукам массу возможностей ткать свою паутину. Исследуя самые темные уголки книжных полок, Дэвид не раз стряхивал с лица и волос пряди паутины, а ее создатель поспешно забивался в угол и, злобно съежившись, вынашивал планы своей паучьей мести. В одном углу комнаты стоял деревянный ящик для игрушек, в другом – большой гардероб. Между ними располагался комод с зеркалом на нем. Стены были выкрашены светло-голубой краской, так что в солнечный день комната казалась частью окружающего дом пейзажа, особенно с плющом, пробивающимся сквозь стены, и случайными насекомыми, обеспечивающими кормом пауков.

Единственное оконце выходило на лужайку и лес. Если встать на кушетку, можно было увидеть шпиль церкви и крыши домов близлежащей деревни. Лондон был на юге, но с тем же успехом он мог быть в Антарктике, потому что деревья плотно укрывали дом от окружающего мира. Дэвид очень любил читать на кушетке под окном. Книги все так же перешептывались и галдели, но он уже мог одним словом водворить тишину. Во всяком случае, они замолкали, пока Дэвид читал. Казалось, они были счастливы, когда он поглощал их истории.

Снова наступило лето, так что у Дэвида появилась куча времени для чтения. Отец уговаривал его подружиться с окрестными ребятами, в том числе с эвакуированными из города, но Дэвид не хотел с ними водиться. Они, в свою очередь, заметили в нем какую-то печаль, отчужденность и тоже сторонились его. Место сверстников заняли книги. Старые книги, в особенности с волшебными сказками, такими странными и зловещими от рукописных добавлений и дорисованных картинок, еще сильней завораживали Дэвида. Они напоминали ему о маме, но по-хорошему, – а все, что напоминало о маме, помогало отстраниться от Розы и ее сына Джорджи. Когда Дэвид не читал, то смотрел в окно на еще одну диковину этого поместья: углубленный в землю сад, разбитый на лужайке около деревьев.

Он слегка напоминал пустой плавательный бассейн с четырьмя каменными ступенями, которые спускались в прямоугольник зелени, окаймленный дорожкой из каменных плит. Траву на лужайке регулярно косил садовник, мистер Бриггс – он приходил каждый четверг, чтобы ухаживать за растениями и помогать природе там, где это необходимо, – но каменные части углубленного сада пришли в полное запустение. На стенах образовались большие трещины, а в одном углу каменная кладка полностью обвалилась, образовав такой большой пролом, что Дэвид мог бы пролезть туда при желании. Впрочем, так далеко он никогда не заходил и лишь просовывал в проем голову. Затхлое пространство за кладкой кишело всевозможными копошащимися в темноте существами. Отец Дэвида решил, что углубленный сад – самое подходящее место для бомбоубежища, если они решат, что без него не обойтись. Но пока он лишь складывал в садовом сарае мешки с песком и листы гофрированного железа, к большой досаде мистера Бриггса, которому приходилось пробираться через эти завалы за своими инструментами. Углубленный сад стал тайным приютом Дэвида за пределами дома, особенно когда тот хотел избавиться от книжного шепота или от вторжений Розы в его жизнь, осуществляемых из лучших побуждений, но для Дэвида нежелательных.

Отношения Дэвида и Розы нельзя было назвать безоблачными. Выполняя просьбу отца, он старался всегда быть с ней вежливым, но не любил ее и возмущался тем, что она стала частью его мира. Не просто потому, что Роза завладела или пыталась завладеть местом мамы, хотя и это было достаточно плохо. Ее попытки готовить на обед то, что он любил, несмотря на строгое нормирование продуктов, раздражали Дэвида. Роза хотела, чтобы он полюбил ее, и от этого нравилась ему еще меньше.

Вдобавок ко всему, Дэвид считал, что ее присутствие отвлекает отца от воспоминаний о маме. Отец так крепко был связан с Розой и их младенцем, что начал забывать о покойной жене. Маленький Джорджи оказался требовательным ребенком, он непрерывно кричал и вечно болел, так что местный врач был в доме частым гостем. Отец и Роза души не чаяли в ребенке, даже когда тот всю ночь не давал им спать, отчего они потом ходили усталые и раздраженные. В результате Дэвид все чаще оказывался предоставлен самому себе, отчего испытывал и благодарность к Джорджи за эту свободу, и обиду за невнимание к своим собственным нуждам. Однако он получил больше времени для чтения, и это было неплохо.

Чем сильнее очаровывали его старые книги, тем больше он хотел узнать что-нибудь об их бывшем владельце, потому что они явно принадлежали кому-то, очень похожему на Дэвида. Наконец на форзацах двух книг он увидел имя: Джонатан Талви – и очень захотел узнать об этом человеке побольше.

Поэтому в один прекрасный день Дэвид подавил свою неприязнь к Розе и спустился в кухню. Миссис Бриггс, домработница и жена мистера Бриггса, садовника, отправилась навестить сестру в Истборн, так что Розе пришлось целый день заниматься хозяйством. Из птичника доносилось кудахтанье кур. Прежде Дэвид помогал мистеру Бриггсу кормить их, а еще смотрел, чтобы кролики не слишком разоряли огород, и выискивал лазейки, через которые во двор могла проникнуть лиса. Неделю назад мистер Бриггс убил лису, попавшуюся в западню. Капкан чуть ли не обезглавил ее, и Дэвид сказал, что ему жалко лису. Мистер Бриггс выбранил его, указав на то, что эта лиса могла передавить всех кур, если бы пролезла в курятник, однако Дэвид все еще переживал, вспоминая мертвое животное. Язык зверька был прикушен мелкими острыми зубами, а шкура растерзана там, где лиса грызла себя, пытаясь выбраться из капкана.

Дэвид приготовил себе стакан лимонада, сел во главе стола и спросил Розу, как она поживает. Роза бросила мыть посуду и повернулась к нему с лицом, сияющим от радости и удивления. Дэвид очень хотел быть с ней добрее, чтобы побольше выяснить, но Роза, не привыкшая говорить с ним о чем-либо, кроме еды и времени, когда надо ложиться спать, на что неизменно получала угрюмые односложные ответы, тут же воспользовалась возможностью навести мосты. Так что Дэвиду не пришлось много притворяться. Роза вытерла руки посудным полотенцем и села рядом с ним.

– Спасибо, хорошо, – ответила она. – Немного устала с Джорджи и прочим, но это пройдет. Все, что происходит в последнее время, немного непривычно. Уверена, ты чувствуешь себя так же, оттого что мы четверо вдруг собрались все вместе. Но я рада, что ты здесь. Этот дом слишком велик для одного, однако мои родители хотели, чтобы он остался в семье. Это было… важно для них.

– Почему? – спросил Дэвид.

Он изо всех сил старался не выглядеть слишком заинтересованным. Ему не хотелось, чтобы Роза поняла единственную причину, по которой он с ней разговаривал: ему просто хотелось побольше узнать об этом доме, а особенно о его комнате и тех книгах.

– Знаешь, – сказала она, – этот дом давным-давно принадлежит нашей семье. Его построили мои дедушка и бабушка, они жили тут со своими детьми. И надеялись, что дом и дальше останется в семье, что здесь всегда будут жить дети.

– Это их книги стоят в моей комнате? – спросил Дэвид.

– И их тоже, – ответила Роза. – А другие принадлежали их детям: моему отцу, его сестре и… – Она помедлила.

– Джонатану? – предположил Дэвид, и Роза кивнула. Взгляд ее стал печальным.

– Да. Джонатану. Откуда ты знаешь его имя?

– Оно там подписано. Я думал, кто же это такой…

– Это мой дядя, старший брат отца, хотя я никогда с ним не встречалась. Твоя комната была когда-то его спальней, и там много его книг. Жаль, если они тебе не нравятся… Я думала, комната тебе подойдет. Конечно, она темновата, зато там куча полок и, конечно же, книг. Мне следовало быть повнимательней.

Дэвид удивился:

– Почему? Мне она нравится, и книги тоже.

Роза отвернулась.

– Нет-нет, ничего, – сказала она. – Это не важно.

– Нет, – возразил Дэвид, – пожалуйста, расскажите мне.

Роза вздохнула.

– Джонатан исчез. Ему было всего четырнадцать. С тех пор прошло много лет, но мои родители оставили комнату так, как было при нем, потому что надеялись на его возвращение. Однако он не вернулся. С ним пропал еще один ребенок, маленькая девочка. Ее звали Анна, она была дочерью одного из друзей моего деда. Друг деда с женой погибли при пожаре, и мой дед взял Анну в свою семью. Ей было семь лет. Мой дед решил, что Джонатану не помешает младшая сестра, а ей – старший брат, который станет о ней заботиться. В общем, они, должно быть, ушли и… Не знаю; что-то с ними случилось, потому что больше их не видели. Вот такая трагедия. Их долго искали. Искали в лесу и в реке, расспрашивали во всех соседних городках. Бабушка с дедушкой даже поехали в Лондон и где только можно разместили объявления и портреты, но никто не откликнулся. Потом у них родились еще двое детей, мой отец и его сестра Кэтрин, но они никогда не забывали Джонатана и не прекращали надеяться, что он и Анна когда-нибудь вернутся домой. Мой дед не оправился от этой потери. Похоже, он винил себя за то, что случилось. Наверное, думал, что мог их защитить. Мне кажется, именно поэтому он умер совсем молодым. А бабушка перед смертью попросила моего отца ничего не менять в комнате и оставить на своих местах все книги на случай, если Джонатан вернется. Она никогда не теряла надежды. Об Анне бабушка тоже беспокоилась, но Джонатан был ее старшим сыном. Она каждый день выглядывала из окна спальни в надежде увидеть, что он идет по садовой дорожке, повзрослевший, но по-прежнему родной, ее сын. Что он вернется и расскажет удивительную историю своего исчезновения. Мой отец выполнил ее просьбу, и все книги остались на своих местах. Когда папа и мама умерли, так же поступила и я. Я всегда мечтала о собственной семье и, наверное, просто почувствовала, что Джонатан, так любивший свои книги, будет рад, если они не сгниют нечитанными, а понравятся когда-нибудь другому мальчику или девочке. Теперь это твоя комната, но если ты предпочитаешь другую, пожалуйста. Места у нас много.

– Каким был Джонатан? Ваш дедушка рассказывал о нем?

Роза задумалась.

– Ну, мне тоже было интересно, и я расспрашивала дедушку. Я немало о нем узнала. Дедушка говорил, что он был очень тихим. Как и ты, любил читать. Даже забавно: он любил волшебные сказки, но они пугали его, причем самые страшные Джонатан любил больше всего. Он боялся волков. Я запомнила, как дедушка однажды сказал мне об этом. В ночных кошмарах волки гнались за Джонатаном, причем не простые волки: они приходили из историй, которые он читал, поэтому умели говорить. Кошмары были такими тяжелыми, что мой дед отобрал у него книги, но Джонатан не мог жить без них, так что в конце концов пришлось их вернуть. Там есть очень старые книги. Они были старыми уже тогда, когда принадлежали Джонатану. Несколько экземпляров могли быть очень ценными, если б кто-то однажды не исписал их. Там есть сказки и рисунки, вписанные от руки. Дедушка предполагал, что это работа того, кто продал ему книги. Книготорговец из Лондона, престранный человек. Он продавал массу детских книг, но, по-моему, не слишком любил детей. Думаю, ему просто нравилось их пугать.

Роза смотрела в окно, погрузившись в воспоминания о своем дедушке и пропавшем дяде.

– После того как Джонатан и Анна пропали, дедушка отправился в книжную лавку. По-моему, он надеялся, что туда приедут за книгами какие-нибудь родители, которые сами или через своих детей могут что-то знать о пропавших. Но когда он пришел на нужную улицу, книжной лавки уже не было. Она стояла заколоченной. Никто здесь больше не жил и не работал, и никто не смог ему рассказать, что случилось с книготорговцем. Возможно, он умер. Дедушка говорил, что он был очень старый. Очень старый и очень странный.

Звонок в дверь нарушил чары гармонии, возникшей между Дэвидом и Розой. Это пришел почтальон, и Роза отправилась его встречать. Вернувшись, она спросила Дэвида, не хочет ли он перекусить, но Дэвид отказался. Он уже злился на себя за то, что уступил Розе, хоть и разузнал кое-что в результате. Он не хотел, чтобы она подумала, будто теперь между ними все наладилось. Нет, это совсем не так. И он отправился к себе спальню, оставив ее на кухне одну.

По дороге Дэвид заглянул к Джорджи. Малыш спал в кроватке, большой противогаз и мехи для нагнетания воздуха лежали рядом. Не его вина, что он здесь, уговаривал себя Дэвид. Он же не просил о том, чтобы появиться на свет. И все же Дэвид не мог заставить себя полюбить его. Что-то разрывалось внутри каждый раз, когда он видел, как отец берет на руки своего нового ребенка. Младенец был символом всего неправильного, всего, что изменилось. После маминой смерти Дэвид и отец сблизились, потому что им больше не на кого было положиться. А теперь у отца есть еще и Роза, и новый сын. А у Дэвида больше нет никого. Он теперь сам по себе.

Дэвид вышел из комнаты и вернулся к себе в мансарду, где провел остаток дня, листая старые книги Джонатана Талви. Он сидел у окна и думал о том, что здесь когда-то сидел Джонатан. Ходил по тем же коридорам, ел на той же кухне, играл в той же гостиной и даже спал в той же кровати, что и Дэвид. Возможно, где-то в прошлом он по-прежнему совершает это, и оба они, Дэвид и Джонатан, занимают одно и то же место, но на разных ступенях истории. Джонатан невидимой тенью пересекает мир Дэвида, не подозревая, что каждую ночь делит постель с незнакомцем. От этой мысли Дэвида передернуло, но, с другой стороны, ему было приятно думать, что между двумя мальчиками, так похожими друг на друга, может существовать какая-то связь.

Он гадал, что же случилось с Джонатаном и малышкой Анной. Может быть, они убежали, хотя Дэвид был уже достаточно взрослым, чтобы понять огромную разницу между выдуманным побегом из книг и реальностью, где встретились четырнадцатилетний мальчик и девочка семи лет. Если что-то заставило их бежать, они должны были быстро устать, проголодаться и пожалеть о содеянном. Отец говорил Дэвиду, что, если тот когда-нибудь потеряется, надо или самому найти полисмена, или попросить об этом взрослых. Но не следует при этом обращаться к одиноким мужчинам. Нужно обратиться к даме или к семейной паре, желательно с ребенком. Осторожность никогда не помешает, говорил отец. Не так ли произошло с Джонатаном и Анной? Вдруг они заговорили с неправильным человеком, который вовсе не собирался помогать им, и этот человек похитил их и спрятал в таком месте, где никто не сумел их отыскать? Но зачем ему это понадобилось?

Лежа в постели, Дэвид вспомнил ответ на этот вопрос. Прежде чем мама окончательно уехала в «не совсем больницу», он слышал, как она обсуждает с отцом смерть местного мальчика. Его звали Билли Голдинг, и он пропал по дороге из школы домой. Этот мальчик учился в другой школе и не был приятелем Дэвида, но тот знал, как он выглядел, потому что Билли был очень хорошим футболистом и играл в парке по утрам в субботу. Болтали, будто один человек из «Арсенала» говорил с мистером Голдингом, что Билли может вступить в клуб, когда подрастет. Правда, кто-то другой утверждал, что Билли это выдумал. А потом Билли пропал, и две субботы подряд в парк приезжала полиция и всех расспрашивала. Они говорили с Дэвидом и его отцом, но Дэвид ничем не мог им помочь. На третью субботу полиция уже не приехала.

Пару дней спустя Дэвид услышал в школе, что тело Билли Голдинга нашли у железнодорожных путей.

В ту ночь, готовясь ко сну, Дэвид услышал разговор родителей в их спальне. Тогда-то он узнал, что Билли был раздет, а полиция арестовала мужчину, который жил со своей матерью в маленьком чистеньком домике недалеко от того места, где нашли тело. Из разговора Дэвид понял: прежде чем Билли умер, с ним случилось что-то очень плохое, и это плохое было связано с человеком из маленького чистенького домика.

В тот вечер мама специально пришла, чтобы поцеловать Дэвида. Она очень крепко его обняла и снова предупредила, что никогда нельзя разговаривать с незнакомыми. Мама сказала, что сразу после школы он должен идти домой, а если кто-то чужой подойдет к нему, предложит конфету или пообещает подарить голубя, нужно уходить как можно быстрее. Если же тот человек увяжется за ним, нужно подойти к первому дому и рассказать людям, что происходит. Он никогда, никогда не должен уходить с незнакомцем, что бы тот ни говорил. Дэвид ответил, что такого никогда не будет. Когда он давал маме обещание, его беспокоил один вопрос, но он его не задал. Мама и так выглядела обеспокоенной, и Дэвид не хотел, чтобы она встревожилась еще сильнее и перестала отпускать его на улицу. Однако вопрос остался даже после того, как мама погасила свет и он остался лежать в темной комнате. Вопрос был такой: «А что делать, если он заставит меня идти с ним?»

Теперь, в другой спальне, Дэвид думал о Джонатане Талви с Анной и гадал: а если тот человек из маленького чистенького домика, который жил со своей матерью и носил в карманах конфеты, заставил их пойти вместе с ним к железнодорожным путям? И там, в темноте, играл с ними так же, как с Билли…

* * *

В тот вечер за обедом отец снова говорил о войне. Война пока никак не касалась Дэвида. Бои шли где-то далеко, хотя они видели их в кинохронике, когда ходили смотреть какой-нибудь фильм. Все оказалось гораздо скучней, чем ожидал Дэвид. Раньше война казалась очень увлекательной, но реальность пока была совсем иной. Правда, над домом часто пролетали эскадрильи «Спитфайров» и «Харрикейнов», а над Ла-Маншем постоянно шли воздушные бои. Немецкие бомбардировщики совершали налет за налетом на аэродромы к югу от Лондона, разбомбили церковь Сент-Джайлз в ист-эндском Крипплгейте (мистер Бриггс назвал это «типичным нацистским поведением», а отец Дэвида несколько менее эмоционально объяснил неудачной попыткой уничтожить нефтеперерабатывающий завод в Темзхейвене). Тем не менее Дэвиду казалось, что все это далеко. У него не было ощущения, что война идет на заднем дворе. В Лондоне люди разбирали на сувениры сбитые немецкие самолеты, хотя никому не разрешалось приближаться к обломкам. Нацистские летчики, выпрыгнувшие с парашютом, то и дело будоражили общественность. Здесь же, в пятидесяти милях от Лондона, все было очень спокойно.

Отец поместил рядом с тарелкой сложенную «Дейли экспресс». Газета была тоньше, чем обычно, всего шесть листов. Отец объяснил это тем, что введено нормирование бумаги. «Магнет»[4] перестали печатать в июле, лишив Дэвида похождений Билли Бантера[5], но пока оставался ежемесячный «Бойз оун пейпер», все номера которого Дэвид аккуратно сохранял наряду с выпусками «Боевой авиации».

– Ты должен идти воевать? – спросил он после обеда.

– Нет, вряд ли, – отозвался отец. – Вооруженным силам я больше пригожусь на своем месте.

– Совершенно секретно, – сказал Дэвид.

– Да, совершенно секретно, – улыбнулся отец.

У Дэвида до сих пор дух захватывало при мысли, что его отец, возможно, разведчик или, по крайней мере, знает о разведчиках. Пока это была единственная интересная сторона войны.

Той ночью Дэвид лежал в постели и смотрел на лунный свет, льющийся в окно. Небо было чистым, а луна очень яркой. Вскоре глаза у него закрылись, ему стали сниться волки, маленькие девочки и старый король в разрушенном замке, крепко спящий на своем троне. Рядом с замком проходили железнодорожные пути, и там, в высокой траве, брели три фигуры. Это были мальчик, девочка и Скрюченный Человек. Они скрылись под землей, и Дэвид ощутил запах леденцов и мармелада, а затем услышал плач маленькой девочки, тут же заглушенный звуком приближающегося поезда.

V

О незваных гостях и превращениях

В начале сентября Скрюченный Человек все-таки вторгся в мир Дэвида.

Это было длинное, напряженное лето. Отец проводил на работе больше времени, чем дома, иногда не ночевал в своей постели по два, а то и три дня подряд. Часто он просто не мог приехать домой после заката. Все дорожные знаки были убраны, чтобы помешать немцам, если они вторгнутся в страну, и отец не раз сбивался с пути, возвращаясь домой даже при свете дня. А если б он попытался вести машину в темноте с выключенными фарами, кто знает, чем бы это закончилось?

Роза между тем столкнулась со всеми трудностями материнства. Дэвид задавал себе вопрос, насколько тяжело это давалось его маме, если сам он был таким же требовательным, как Джорджи. Он надеялся, что нет. В условиях постоянного стресса снисходительность Розы к Дэвиду и его капризам таяла. Теперь они едва заговорили друг с другом, да и терпение отца по отношению к ним обоим тоже таяло. Накануне вечером, за ужином, он взорвался, когда Роза посчитала оскорбительным невинное замечание Дэвида, и они вступили в перепалку.

– Почему, черт возьми, вы не можете найти общий язык? – закричал отец. – Не ради этого я возвращаюсь домой! Криков и нервотрепки мне на работе хватает.

Джорджи, сидевший на своем высоком стуле, тут же заревел.

– Ну, посмотри, чего ты добился! – воскликнула Роза и, швырнув салфетку на стол, кинулась к Джорджи.

Отец закрыл лицо руками.

– Значит, я во всем виноват, – сказал он.

– Ну не я же! – откликнулась Роза.

Их взгляды сошлись на Дэвиде.

– Что? – встрепенулся он. – Вы меня обвиняете? Отлично!

И выскочил из-за стола, не закончив ужин. Он не наелся: рагу состояло из овощей с вкраплениями нескольких противных кусочков дешевой колбасы, дабы скрасить однообразие. Оставшееся на тарелке ему придется доедать завтра, но его это не заботило. Разогретое рагу хуже не станет, потому что хуже не бывает. Направившись к себе в комнату, Дэвид ожидал услышать приказ отца вернуться и доесть, но его никто не окликнул. Он тяжело опустился на кровать. Когда же наконец закончатся летние каникулы? Для Дэвида нашли место в школе неподалеку от дома, и лучше уж ходить туда, чем каждый день проводить с Розой и Джорджи.

Он не слишком часто встречался с доктором Моберли, в основном потому, что ни у кого не было времени возить его в Лондон. Тем не менее припадки, похоже, прекратились – он больше не падал на землю и не терял сознания. Но началось нечто куда более странное и тревожное – еще страннее книжного шепота, к которому Дэвид почти привык.

Он стал видеть сны наяву. Только так он смог назвать то, что с ним происходило. Что-то похожее случается, когда поздно вечером читаешь или слушаешь радио и вдруг на мгновение засыпаешь: ты видишь сон, но не понимаешь, что уже уснул, а только чувствуешь: мир стал очень странным. Дэвид играл в своей комнате, читал или гулял в саду, и все вдруг начинало мерцать. Стены пропадали, книга падала из рук, на месте сада вырастали холмы и высокие серые деревья. Он вдруг попадал в незнакомое место, в сумеречную страну теней и холодных ветров, несущих запахи диких зверей. Иногда он даже слышал голоса. Они окликали его и почему-то казались знакомыми, но, как только он старался на них сосредоточиться, видение заканчивалось и Дэвид снова возвращался в свой мир.

Самое странное заключалось в том, что один из голосов звучал в точности как мамин. И этот голос говорил громче и отчетливей всех остальных. Мама обращалась к нему из темноты. Она звала его и говорила, что жива. Самые яркие сны наяву Дэвид видел рядом с углубленным садом, но они так тревожили его, что он старался держаться оттуда подальше. Эти видения были такими мучительными, что Дэвид был готов рассказать о них доктору Моберли, если у отца найдется время отвезти его на прием. Возможно, он даже расскажет доктору о шепчущих книгах, думал Дэвид. Вдруг это как-то связано. Но потом он вспомнил вопросы доктора Моберли насчет мамы и угрозу «попасть в психушку». Когда Дэвид рассказывал, как ему не хватает мамы, доктор Моберли начинал говорить о горе и утрате, о том, как это естественно, хотя нужно стараться преодолеть свою боль. Но одно дело – тяжело переживать смерть мамы, и совсем другое – слышать ее голос, взывающий из теней углубленного сада, словно она, живая, стоит за полуразрушенной кладкой. Дэвид не знал, как отреагирует на это доктор Моберли. Он не хотел, чтобы его «упрятали в психушку», но сны очень пугали его. Дэвид хотел, чтобы они прекратились.

Это случилось в один из последних дней каникул. Дома сидеть надоело, и Дэвид отправился в лес позади имения. Он нашел большую палку и сбивал ею длинную траву. Потом обнаружил в кустах паутину и постарался выманить паука с помощью маленьких веточек. Одну ветку бросил почти в центр паутины, но ничего не вышло. Дэвид сообразил: это оттого, что веточка не движется. Именно борьба насекомого привлекает паука, и это привело Дэвида к мысли, что пауки гораздо умнее, чем положено быть таким маленьким существам.

Он обернулся и увидел окно своей спальни. Стелющийся по стенам плющ почти целиком окружал раму, так что его комната казалась неотъемлемой частью мира природы. С такого расстояния Дэвид заметил, что гуще всего плющ разросся именно у его окна, лишь чуть тронув все остальные окна на этой стороне дома. Плющ здесь стелился не в ширину, обвивая нижние части стены, как обычно бывает, но узкой полосой тянулся вверх, прямо к окну Дэвида. Словно сказочный бобовый стебель, который привел Джека к великану, плющ как будто точно знал, куда ему надо.

А потом в комнате мелькнула фигура. Он увидел за стеклом силуэт в травянисто-зеленой одежде. Сначала решил, что это Роза или миссис Бриггс. Но потом вспомнил, что миссис Бриггс ушла в деревню, а Роза вообще редко заходит в его комнату, причем всегда спрашивает разрешения. И на отца это было не похоже. У человека в комнате были совсем другие очертания. На самом деле, подумал Дэвид, кто бы ни был там, в комнате, у него совсем неправильная форма. Фигура была слегка сгорблена, словно так привыкла шастать тайком по чужим углам, что ее тело согнулось, позвоночник искривился, руки стали как скрученные ветки, а пальцы растопырились, готовые схватить все, что на глаза попадется. Дэвид различил узкий нос с горбинкой и кривую шляпу на голове. На мгновение фигура скрылась из виду, но тут же снова появилась с книгой в руках. Она перелистывала страницы, пока не нашла что-то, что ее заинтересовало. Остановилась и начала читать.

Тут Дэвид услышал, как в детской заплакал Джорджи. Фигура выронила книгу и прислушалась. Дэвид увидел ее растопыренные пальцы – будто Джорджи висел прямо перед эти существом, как яблоко на дереве в ожидании того, кто его сорвет. Дэвид увидел, как левая рука потянулась к заостренному подбородку и потерла его; фигура размышляла, что ей делать дальше. И тут она бросила взгляд через плечо в сторону леса. Заметила Дэвида и, застыв на мгновение, рухнула на пол, однако Дэвид успел увидеть угольно-черные глаза на бледном лице, таком длинном и узком, будто его растянули на дыбе. Рот у существа был очень широкий, а губы темные-темные, как старое кислое вино.

Дэвид побежал к дому и ворвался на кухню, где читал газету отец.

– Папа, там кто-то у меня в комнате! – воскликнул он.

– Что ты имеешь в виду? – Отец удивленно посмотрел на него.

– Там человек! – настаивал Дэвид. – Я гулял в лесу и посмотрел на мое окно, а он там. У него очень длинное лицо и шляпа. Потом он услышал, как закричал малыш, замер и прислушался. Затем увидел, что я смотрю на него, и спрятался. Пожалуйста, папа, ты должен мне поверить!

Отец наморщил лоб и отложил газету.

– Дэвид, если ты дурачишься…

– Да нет же, честно!

Вслед за отцом он поднялся по лестнице, все еще сжимая в руке палку. Дверь в его комнату была закрыта, и отец чуть помедлил, прежде чем ее отворить. Затем повернул ручку. Дверь открылась.

Пару секунд ничего не происходило.

– Видишь, – сказал отец Дэвида. – Там ничего…

Что-то ударило отца по лицу, и он громко вскрикнул. Что-то в панике затрепетало и забилось, будто кто-то ударялся о стены и об окно. Как только прошло первое потрясение, Дэвид заглянул в комнату и увидел незваного гостя: это была сорока, черно-белым пятном метавшаяся по комнате в поисках выхода.

– Стой снаружи и закрой дверь, – распорядился отец. – Это злобные птицы.

Дэвид сделал, как ему было сказано, хотя все еще дрожал от страха. Он услышал, что отец открыл окно и прикрикнул на сороку, подгоняя ее к нему, пока птица не затихла и слегка вспотевший отец не открыл дверь.

– Что ж, она напугала нас обоих, – произнес он.

Дэвид заглянул в комнату. На полу осталось несколько перьев, но и только. Никаких следов птицы или привидевшегося ему человечка. Дэвид подошел к окну. Сорока уселась на осыпающуюся стену углубленного сада. Казалось, она смотрит на них.

– Это просто сорока, – сказал отец. – Ее ты и видел.

Дэвид хотел поспорить, но понимал: отец назовет его дурачком, если он будет настаивать, что здесь был кто-то еще, гораздо больше и отвратительней сороки. Сороки не носят шляп и не тянутся к плачущим младенцам. Дэвид видел и эти глаза, и сгорбленное тело, и длинные растопыренные пальцы.

Он снова посмотрел на углубленный сад. Сорока исчезла.

Отец выразительно вздохнул:

– Ты все еще не веришь, что это была сорока?

Он встал на колени и заглянул под кровать. Открыл гардероб и дверь в ванную. Даже проверил за книжными полками, хотя туда едва пролезала рука Дэвида.

– Видишь? – спросил отец. – Это была обыкновенная птица.

Но сам он видел, что ему не удалось убедить Дэвида, так что они вместе обыскали все комнаты на третьем этаже, а потом и остальные этажи, пока не выяснили окончательно, что в доме нет никого, кроме Дэвида, его отца, Розы и младенца. Тогда отец оставил Дэвида и снова уткнулся в газету.

Вернувшись в свою комнату, Дэвид поднял книгу, валявшуюся на полу у окна. Это был один из сборников сказок Джонатана Талви, и он был открыт на сказке о Красной Шапочке. Здесь же была картинка с волком, нависшим над маленькой девочкой: с его когтей капала бабушкина кровь, а зубы оскалились, чтобы проглотить внучку. Кто-то – по-видимому, Джонатан – исчиркал фигуру волка черным карандашом, словно пытался защититься он него. Дэвид закрыл книгу и поставил на полку. Тут он заметил, какая тишина стоит в комнате. Не было слышно никакого шепота. Все книги затихли.

Допустим, сорока вытащила эту книгу, размышлял Дэвид. Но она не могла влететь в комнату через закрытое окно. Здесь был кто-то еще, несомненно. В старых сказках люди всегда превращаются – или их превращают – в животных и птиц. Разве не мог Скрюченный Человек обернуться сорокой, чтобы его не нашли?

Когда вечером Дэвид лежал в постели, на границе между явью и сном, из темноты углубленного сада донесся мамин голос, зовущий его по имени и умоляющий не забывать ее.

И Дэвид понял, что стремительно приближается время, когда ему придется войти туда и наконец взглянуть в лицо тому, что там таится.

VI

О войне и пути между мирами

На следующий день между Дэвидом и Розой произошла самая тяжелая стычка.

Она долго назревала. Роза кормила грудью Джорджи, и ей приходилось вставать среди ночи, чтобы позаботиться о малыше. Но даже после того, как его накормили, Джорджи продолжал метаться и кричать, и тут отец Дэвида мало чем мог помочь, даже когда был рядом. Это постоянно приводило к спорам с Розой. Все начиналось с мелочей – посуда, которую отец забывал убрать, или грязь, которую он принес в кухню на подошвах ботинок, – и быстро перерастало в крик, а заканчивалось слезами Розы и плачем вторящего матери Джорджи.

Дэвид считал, что отец выглядит старше и более усталым, чем прежде. Дэвид о нем беспокоился. Они больше не были так близки, как раньше. В то утро, утро большой стычки, Дэвид стоял в дверях ванной и смотрел, как отец бреется.

– Ты очень много работаешь, – сказал Дэвид.

– Наверное.

– Ты все время устаешь.

– Я устаю оттого, что вы с Розой не ладите.

– Прости, – сказал Дэвид.

– Гм-м, – сказал отец.

Он закончил бриться, смыл пену с лица водой из раковины и вытерся розовым полотенцем.

– Я почти не вижу тебя, – сказал Дэвид. – Мне тебя не хватает.

Отец улыбнулся ему и нежно потрепал за ухо.

– Я понимаю, – сказал он. – Но все мы должны сейчас идти на жертвы, и множество мужчин и женщин жертвуют куда большим, чем ты и я. Они каждый день рискуют жизнью, и я обязан делать все возможное, чтобы помочь им. У меня очень важное дело – я помогаю выяснять, что замышляют немцы, что они знают о наших войсках. Это моя работа. Не забывай, как нам повезло, что мы здесь. В Лондоне куда тяжелее.

Накануне немцы сильно бомбили Лондон. Отец Дэвида сказал, что над островом Шеппи сражались около тысячи самолетов. Дэвид гадал, как теперь выглядит Лондон. Неужели там теперь сгоревшие дома и груды обломков вместо улицы? Остались ли голуби на Трафальгарской площади? Он решил, что остались. Голуби недостаточно сообразительны, чтобы перебраться куда-нибудь. Возможно, отец прав и им действительно повезло, что они оттуда уехали, но все-таки жизнь в Лондоне представлялась Дэвиду увлекательной. Временами пугающей, но увлекательной.

– Когда-нибудь это кончится, и все мы сможем вернуться к нормальной жизни, – сказал отец.

– Когда? – спросил Дэвид.

Отец выглядел озадаченным.

– Я не знаю. Не очень скоро.

– Несколько месяцев?

– Дольше, я полагаю.

– Папа, мы победим?

– Мы держимся, Дэвид. Пока это лучшее, что мы можем сделать.

Дэвид ушел одеваться. Все вместе позавтракали, прежде чем отец ушел на работу, но с Розой они почти не разговаривали. Дэвид знал, что они опять поругались, так что после ухода отца решил держаться от Розы еще дальше, чем обычно. Он отправился к себе в комнату играть в солдатики, а потом лег почитать в тени за домом.

Там-то и нашла его Роза. Перед ним была раскрытая книга, но Дэвид думал о чем-то другом. Его взор был устремлен в дальний конец лужайки, где находился углубленный сад. Он не отводил глаз от отверстия в кладке, словно ожидал уловить внутри какое-то движение.

– Вот ты где, – сказала Роза.

Дэвид поднял на нее взгляд. Глаза слепило солнце, так что пришлось зажмуриться.

– Что тебе надо? – спросил он.

Он совсем не хотел, чтобы вышло вот так. Вопрос прозвучал дерзко и грубо, но он этого не хотел – во всяком случае, не более, чем всегда. Он собирался сказать что-то вроде «чем я могу помочь?», предварив это словами «да», «конечно» или «привет». Но когда он об этом подумал, было поздно.

Под глазами у Розы залегли темные круги. Кожа стала бледной, на лбу и на лице появилось больше морщин, чем прежде. Еще она поправилась, и Дэвид считал, что это из-за ребенка. Он спрашивал у отца, и тот велел ни единым словом не намекать об этом Розе, ни в коем случае. Он говорил очень серьезно. Он использовал слова «жизненно важно», чтобы подчеркнуть, насколько важно держать при себе подобные мнения.

Теперь Роза, еще сильнее растолстевшая, побледневшая и утомленная, стояла рядом с Дэвидом, и он видел, несмотря на бившее в глаза солнце, как она наливается гневом.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать?! – закричала она. – Ты день-деньской валяешься, зарывшись в свои книги, и ничего не делаешь по дому. Ты не способен удержаться в рамках приличия. Что ты о себе возомнил?!

Дэвид хотел извиниться, но не стал. Она была несправедлива. Он предлагал ей помощь, но Роза отказывалась, в основном потому, что занималась капризничающим Джорджи или чем-то еще. Мистер Бриггс ухаживал за садом, и Дэвид всегда помогал ему подметать и сгребать листья, но это было на улице, и Роза не видела, чем он занят. Миссис Бриггс занималась уборкой и большей частью стряпни, но, когда Дэвид пытался протянуть ей руку помощи, она неизменно прогоняла его, утверждая, что он только путается под ногами. В итоге Дэвид решил, что лучше всего пореже попадаться им всем на глаза. К тому же шли последние дни летних каникул. Деревенская школа на несколько дней опаздывала с открытием из-за нехватки учителей, но отец не сомневался, что Дэвид сядет за парту не позже начала следующей недели. С этого дня и до коротких каникул в середине семестра он будет целый день в школе, а по вечерам придется делать домашние задания. Почти такой же рабочий день, как у отца. Почему он не может расслабиться, пока есть возможность? Теперь Дэвид разозлился не меньше Розы. Он встал и увидел, что ростом не ниже ее. Слова полились еще раньше, чем он осознал, что произносит их: мешанина из полуправды, оскорблений и ярости, которую он подавлял с тех пор, как родился Джорджи.

– Нет, что ты о себе возомнила? – кричал он. – Ты не моя мать и не смеешь так со мной говорить. Я сюда переезжать не хотел. Я хотел остаться с моим папой. Мы прекрасно жили вместе, а потом появилась ты. А теперь еще и Джорджи, и ты считаешь, что я стою на вашем пути… Нет, это ты стоишь на моем пути, на моем и папином! Он по-прежнему любит мою маму, как и я. Он по-прежнему думает о ней и никогда не будет любить тебя так, как любил ее, никогда! Можешь делать что угодно и говорить что угодно, но он по-прежнему любит ее! Он. По-прежнему. Любит. Ее.

Роза ударила его. Стукнула ладонью по щеке. Это была слабая пощечина, и Роза сразу отдернула руку, сообразив, что делает, но Дэвид все-таки покачнулся от удара. Щека горела, глаза наполнились слезами. Он стоял, разинув рот, совершенно ошеломленный, а потом прошмыгнул мимо Розы и убежал к себе в комнату. И не оглядывался, хотя она звала его и просила прощения. Запер за собой дверь и отказался открыть ее, когда Роза стучала. Потом она ушла и больше не возвращалась.

Дэвид сидел в комнате, пока не вернулся отец. Он слышал, как Роза говорила с ним в прихожей. Голос отца становился все громче. Роза пыталась успокоить его. Послышались шаги на лестнице. Дэвид знал, что будет дальше.

Дверь в комнату чуть не слетела с петель, когда отец забарабанил по ней кулаками.

– Дэвид, открой! Открой немедленно!

Дэвид послушался; повернул ключ в замке и поспешно отступил перед ворвавшимся в комнату отцом. Лицо того побагровело от гнева. Он замахнулся, будто хотел ударить Дэвида, но передумал. Сглотнул, сделал глубокий вдох и помотал головой. Затем снова заговорил, и голос его был удивительно спокоен, что встревожило Дэвида еще больше, чем предшествующая ярость.

– Ты не имеешь права говорить с Розой подобным образом, – сказал отец. – Ты будешь относиться к ней с уважением – так же, как ко мне. Нам всем очень нелегко, но это вовсе не извиняет твое сегодняшнее поведение. Я еще не решил, что сделаю с тобой и как ты будешь наказан. Не будь уже слишком поздно, я отослал бы тебя в закрытую школу, чтобы ты понял, как тебе повезло сейчас.

Дэвид попробовал вставить слово:

– Но Роза уда…

Отец поднял руку:

– Я ничего не желаю слышать об этом. Если ты еще раз откроешь рот, тебе придется плохо. Сегодня ты останешься в этой комнате. Ты не выйдешь отсюда и завтра. Не будешь читать и не будешь играть со своими игрушками. Твоя дверь будет открыта, и, если я увижу, что ты читаешь или играешь, ей-богу, ты отведаешь ремня. Ты будешь сидеть на своей кровати и думать о том, что сказал, и о том, как ты собираешься помириться с Розой, когда тебе будет позволено вернуться в общество цивилизованных людей. Я разочаровался в тебе, Дэвид. Я воспитывал тебя в расчете на лучшее поведение. Мы оба рассчитывали на это, твоя мать и я.

На этом он удалился.

Дэвид бросился на кровать. Он не хотел плакать, но не смог сдержаться. Это было несправедливо. Он не должен был так говорить с Розой, но и она не должна была бить его. Пока лились слезы, он уловил бормотание книг на полках. Дэвид настолько привык к этому, что почти перестал замечать их шепот, как не замечаешь пение птиц или шум листвы, но сейчас бормотание становилось все громче. До него донесся запах гари, словно от зажженной спички или от искр на трамвайных проводах. Когда пришла первая судорога, он стиснул зубы, но не было никого, чтобы это засвидетельствовать. В комнате появилась огромная трещина, распоровшая материю этого мира, и за ней он увидел другую явь. Там был замок с развевающимися на зубчатых стенах знаменами. Колонны солдат маршировали через ворота. Затем этот замок исчез, и его место занял другой, окруженный поваленными деревьями. Этот был темнее первого, с расплывчатыми очертаниями, и над ним возвышалась, словно указующий в небо палец, одна высокая башня. Самое верхнее окно в башне светилось, и Дэвид почувствовал, что там кто-то есть. Кто-то чужой и знакомый одновременно. И этот кто-то взывал к нему маминым голосом. Он говорил:

– Дэвид, я не умерла. Приди и спаси меня.

* * *

Дэвид не знал, долго ли он оставался без сознания и спал ли после этого, но, когда он открыл глаза, в комнате было темно. Дэвид ощутил металлический привкус во рту и понял, что прикусил язык. Ему хотелось пойти к отцу и рассказать о приступе, но он сомневался, что тот ответит ему сочувствием. В доме стояла тишина, и Дэвид решил, что все уже спят. Луна освещала ряды книг, но они снова угомонились, если не считать редких всхрапов, доносящихся от самых неповоротливых и скучных томов. Там лежала история национального управления угольной промышленностью, заброшенная на верхнюю полку и нелюбимая, – в ней не было ничего интересного, да еще она имела отвратительную привычку очень громко храпеть, а потом оглушительно кашлять, отчего со страниц ее поднимались облачка черной пыли. Сейчас Дэвид слышал ее кашель, но он знал, что некоторые из самых старых книг страдают бессонницей. Именно те, в которых жили любимые им загадочные и мрачные волшебные истории. Он чувствовал, что они ждут, когда произойдет некое событие, хотя не знал, какое именно. Дэвид был уверен, что ему снился сон, хотя не мог точно припомнить смысл этого сновидения. Несомненно, сон не был приятным, но от него остались лишь ощущение тревоги и жгучая боль в левой ладони, словно ее хлестнули ядовитым плющом. Подобное жжение он чувствовал и на щеке, будто что-то противное коснулось его, пока Дэвид пребывал в другом мире.

Он уснул одетым, поэтому вылез из постели, разделся в темноте и натянул пижаму. Потом вернулся в кровать и принялся ворочаться на подушке то так, то эдак, пытаясь устроиться поудобнее, но сон не шел. Лежа с закрытыми глазами, Дэвид понял, что окно открыто. Он не любил, когда оно было открыто. Насекомые попадали сюда даже при закрытом окне, и меньше всего на свете Дэвид хотел, чтобы, пока он спит, к нему в комнату снова явилась сорока.

Дэвид вылез из постели и осторожно приблизился к окну. Что-то обвилось вокруг его ступни, и он в ужасе отдернул ногу. Это был усик плюща. Его побеги пробились сквозь стену, и зеленые щупальца потянулись по шкафу, по ковру и комоду. Дэвид говорил о плюще мистеру Бриггсу. Садовник обещал взять лестницу и подрезать плющ снаружи, но еще не успел. Дэвиду не нравилось дотрагиваться до плюща. Растение казалось живым и словно захватывало комнату Дэвида.

Он отыскал свои тапочки и надел их, прежде чем дойти по плющу до окна. И там услышал женский голос, зовущий его по имени:

– Дэвид…

– Мама? – неуверенно спросил он.

– Да, Дэвид, это я. Послушай меня. Не бойся.

Но Дэвид боялся.

– Пожалуйста, – продолжал голос. – Мне нужна твоя помощь. Я замурована. Я замурована в этом странном месте и не знаю, что делать. Пожалуйста, приходи, Дэвид. Приходи, если любишь меня.

– Мама, – сказал он. – Я боюсь.

Голос снова зазвучал, но теперь совсем слабо.

– Дэвид, – говорил он, – они утащили меня. Не позволяй им отнять меня у тебя. Пожалуйста! Приди за мной и забери меня домой. Иди ко мне через сад…

И после этих слов Дэвид отбросил страх. Он схватил халат и как можно быстрее и тише побежал по лестнице и через траву. В темноте задержался. Ночное небо было неспокойно, с высоты доносился низкий неровный тарахтящий звук. Дэвид посмотрел вверх и увидел какое-то слабое свечение во мраке, словно у падающего метеора. Это был самолет. Дэвид не сводил взгляда с огонька, пока не подбежал к ступеням, ведущим в углубленный сад, и спустился туда быстро, как только мог. Он не хотел задерживаться – ведь если задержаться, можно подумать о том, что будет дальше, а если он начнет думать, то испугается. На бегу в сторону бреши в стене Дэвид ощущал, как сминается трава под ногами, и видел, как разгорается огонь в небесах. Самолет уже пылал красным цветом, шум его фырчащих моторов рассекал ночь. Дэвид остановился и наблюдал за его снижением. Самолет стремительно опускался в окружении горящих осколков. Он был слишком велик для истребителя. Бомбардировщик… Дэвид уже различал очертания крыльев и слышал ужасное тарахтение уцелевших моторов падавшей на землю машины. Она становилась все больше и больше, пока наконец не заполнила небо, заслонив их дом и осветив ночь красным и оранжевым пламенем. Он летел прямо в углубленный сад, языки пламени лизали немецкий крест на фюзеляже, словно что-то на небесах хотело остановить Дэвида на его пути между мирами.

Выбор был сделан. Дэвид не колебался. Сквозь пролом в стене он протиснулся во мглу – и в этот миг мир, который он покинул, обратился в ад.

VII

О леснике и его топорной работе

Кирпичная кладка исчезла. Теперь Дэвид водил пальцами по шершавой коре. Он находился в стволе дерева, а перед ним было дупло, из которого открывался вид на темный лес. Падали листья, медленными зигзагами опускаясь на землю. Подлесок зарос колючим кустарником и жгучей крапивой, но Дэвид не заметил ни одного цветка. Все краски пейзажа ограничивались двумя цветами: зеленым и коричневым. Все здесь было озарено странным сумеречным светом, будто в предрассветные часы или на закате дня.

Дэвид замер во мраке ствола. Голос мамы пропал, теперь до него доносились лишь едва уловимый шорох листьев и отдаленный шум бегущей по камням воды. Не было ни немецкого самолета, ни малейших признаков, что он когда-либо существовал. Дэвиду хотелось вернуться, добежать до дома и разбудить отца, чтобы рассказать ему о том, что он видел. Но что он мог сказать, и разве поверит ему отец после того, что случилось? Нужны доказательства, какие-то свидетельства этого нового мира. Поэтому Дэвид вылез из ствола. Над ним было беззвездное небо, затянутое тяжелыми тучами. Сначала воздух показался ему свежим и чистым, но когда он вдохнул его полной грудью, то почувствовал в нем что-то еще, не такое приятное, оседавшее на языке: металлический привкус, сочетание меди и гнили. Это вызвало в памяти день, когда они с отцом нашли на обочине дороги дохлую кошку с распоротой шкурой и торчащими внутренностями. Кошка пахла почти так же, как ночной воздух в новом мире. Дэвид поежился, и не только от холода.

Вдруг он услышал позади ужасный шум, и в спину ему полыхнуло жаром. Он бросился на землю и покатился по ней. Ствол дерева стал набухать и раздуваться, а дупло расширялось, становилось похожим на вход в огромную, покрытую корой пещеру. В глубине ее мерцали языки пламени, и потом, словно пасть, изрыгающая невкусный кусок, она выплюнула часть горящего фюзеляжа немецкого бомбардировщика вместе с телом одного из летчиков, застрявшим в остатках гондолы, и пулеметом, нацеленным прямо на Дэвида. Обломок пронесся сквозь заросли, оставляя за собой черный горящий след, и упал на поляне, извергая дым и чад.

Стряхнув с одежды листья и грязь, Дэвид попытался приблизиться к горящему самолету. Это был «Ю-88», как Дэвид определил по гондоле. Он видел останки стрелка, уже охваченные огнем. Ему захотелось знать, уцелел ли кто-то из экипажа. Тело застрявшего летчика было прижато к растрескавшемуся стеклу гондолы, на обугленном черепе белел оскалившийся рот. Дэвид никогда прежде не наблюдал смерть так близко в таком жестоком, зловонном и обугленном виде. Он не мог не думать о последних мгновениях немца в западне испепеляющего жара, с горящей кожей. Его захлестнула волна жалости к мертвому человеку, чье имя он никогда не узнает.

Что-то просвистело у его уха, оставив теплый след, словно ночное насекомое, и тут же последовал треск. Мимо прожужжало второе насекомое, но Дэвид уже припал к земле и пополз, пытаясь укрыться от рвущихся патронов. Он нашел углубление в земле и нырнул туда, накрыв голову руками и пытаясь слиться с землей, пока не прекратится град пуль. Только уверившись, что весь боезапас израсходован, отважился поднять голову. Потом осторожно встал и посмотрел на огненные вспышки и фонтаны искр в небесах. Он впервые заметил, какие огромные деревья растут в этом лесу – выше и толще самых старых дубов за домом. Серые и совершенно голые у земли стволы на высоте не меньше ста футов распускались густыми кронами, почти лишенными листьев.

От разрушенного корпуса оторвалась какая-то черная коробка и упала, слегка дымясь, недалеко от Дэвида. Она была похожа на старую фотокамеру, только с колесиками на боку. На одном из колесиков Дэвид разобрал слово «Blickwinkel». Под ним была табличка с надписью «Auf Farbglas Ein». Это был прицел для бомбометания. Дэвид видел такие на картинках. Немецкие летчики использовали их, чтобы находить цели на земле. Возможно, этим и занимался человек, сгоревший в обломках, а до этого сидевший в гондоле над проносящимся под ним городом. Жалости Дэвида к мертвецу поубавилось. Прицел делал их работу более эффективной, а потому более отвратительной. Он думал о семьях, съежившихся в бомбоубежищах Андерсона, о плачущих детях, о взрослых, уповающих на то, что летящая с неба смерть минует их, о толпах людей на станциях метро, прислушивающихся к взрывам, о пыли и грязи, падающей на их головы, когда бомбы сотрясают землю… И им еще повезло.

Правой ногой он изо всех сил пнул бомбардировочный прицел и почувствовал удовлетворение при звуке бьющегося стекла, когда вдребезги разлетелись хрупкие линзы.

Возбуждение прошло. Дэвид сунул руки в карманы пижамы и попытался ближе познакомиться с окрестностями. В четырех-пяти шагах от него над травой возвышались четыре ярко-лиловых цветка. Это были первые увиденные им здесь яркие краски. У этих растений были желтые и оранжевые листья, а сердцевины самих цветков напомнили Дэвиду лица спящих детей. Даже во мраке леса ему казалось, будто он различает сомкнутые веки, приоткрытые рты, дырочки ноздрей. Они не были похожи на цветы, которые он видел прежде. Если сорвать один и принести отцу, может, удастся убедить его, что это место действительно существует…

Дэвид направился к цветам. Под его ногами хрустела сухая листва. Он был совсем близко, когда у ближнего из цветов поднялись веки, явив маленькие желтые глаза. Потом зашевелились губы, и раздался вопль. Тотчас проснулись остальные, и все как один завернулись в листья, с обратной стороны жесткие, колючие и чуть поблескивавшие липким осадком. Что-то подсказало Дэвиду, что не стоит трогать эти колючки. Он вспомнил о крапиве и ядовитом плюще. И с ними-то лучше не связываться, а кто знает, каким ядом обороняются здешние растения?

Дэвид поморщился. Ветер унес запах горящего самолета, и этот смрад сменился другим. Металлический запах, который он ощутил раньше, усилился. Дэвид еще на несколько шагов углубился в чащу и увидел под опавшими листьями что-то неровное, с просвечивающими синими и красными пятнами. По очертаниям это немного походило на человеческую фигуру. Дэвид подошел поближе и разглядел одежду, а под ней мех. Он удивленно поднял брови. Это было животное, но оно носило одежду. У него были когтистые пальцы и ноги, как у собаки. Дэвид бросил взгляд туда, где должно было быть лицо, но не увидел его. Голова была отрублена, причем недавно, судя по луже еще не высохшей крови. Дэвид прижал ладонь ко рту, с трудом сдерживая тошноту. От вида двух трупов за считаные минуты у него свело живот.

Он отскочил от тела и повернулся к своему дереву. И прямо у него на глазах огромный проем в стволе исчез; дерево сжалось до своего первоначального размера, а кора словно бы затянула брешь, полностью скрыв проход в его собственный мир. Дерево стало просто одним из многих в этом лесу гигантских деревьев, едва ли отличимых одно от другого. Дэвид потрогал дерево, нажал, постучал в надежде отыскать какой-нибудь способ снова отворить дверь в свою прежнюю жизнь, но ничего не вышло. Он чуть не плакал, однако понимал, что если разревется, то все пропало. Он станет просто маленьким мальчиком вдали от дома, беспомощным и напуганным. Дэвид огляделся по сторонам и заметил выступающий из земли большой плоский камень. Ухватившись за край камня, он вытащил его и принялся колотить по стволу: раз, другой, снова и снова, пока не отбил кусок коры, упавший на землю. Дэвиду показалось, что дерево содрогнулось, словно человек, вдруг испытавший тяжелое потрясение. Белая древесина покраснела и начала сочиться чем-то очень похожим на кровь, по трещинам и желобкам в коре стекавшую на землю.

Послышался голос:

– Не делай этого. Деревья такого не любят.

Дэвид обернулся. Недалеко от него в тени деревьев стоял человек. Он был большой, высокий, с широкими плечами и короткими темными волосами. На нем были коричневые кожаные сапоги почти до колен и короткая куртка из звериной шкуры. Глаза у него были такие зеленые, что он казался частью леса, принявшей человеческий образ. На правом плече человек держал топор.

Дэвид выронил камень.

– Простите, – сказал он. – Я не знал.

Человек молча рассматривал его.

– Нет, – наконец произнес он. – Вряд ли это сделал ты.

Он направился к Дэвиду, и тот инстинктивно попятился, пока не нащупал рукой ободранный ствол. Он снова почувствовал, что дерево дрожит, но уже не так сильно, как прежде, словно оно постепенно восстанавливалось после полученного ранения, а присутствие незнакомца внушило ему уверенность, что ничего дурного больше не случится. Дэвид не разделял этой уверенности: у человека был топор, причем такой, каким запросто можно отрубить голову.

Когда мужчина вышел из тени, Дэвид рассмотрел его лицо. Он решил, что за внешней суровостью скрывается доброта и этому человеку можно доверять. Мальчик чуть расслабился, хотя по-прежнему с опаской поглядывал на огромный топор.

– Кто вы? – спросил Дэвид.

– Я могу задать тебе тот же вопрос, – ответил мужчина. – Этот лес находится под моим присмотром, и я тебя никогда здесь не видел. И все же отвечу на твой вопрос. Я – Лесник. У меня нет другого имени – во всяком случае, такого, о котором стоит упоминать.

Лесник подошел к горящему самолету. Пламя уже утихло, и можно было разглядеть каркас. Он был похож на скелет большого зверя, преданный огню после того, как с костей сняли поджарившееся мясо. От стрелка мало что осталось – тот стал тенью в переплетении металлических обломков. Лесник удивленно покачал головой и вернулся к Дэвиду. Он положил руку на оголенный ствол раненого дерева, внимательно осмотрел причиненное Дэвидом повреждение и погладил дерево, как коня или собаку. Встав на колени, снял мох с близлежащих камней и прикрыл выбоину в стволе.

– Всё в порядке, старина, – сказал он дереву. – Скоро все пройдет.

Высоко над головой Дэвида зашелестели ветки, хотя остальные деревья не шелохнулись. Лесник снова обратился к Дэвиду:

– А теперь твоя очередь. Как тебя зовут, и что ты здесь делаешь? Неподходящее место для мальчика, чтобы бродить в одиночку. Ты попал сюда в этой… штуке? – Он показал на самолет.

– Нет, сначала пришел я, а потом появился он. Меня зовут Дэвид. Я попал сюда через ствол дерева. Там была дыра, но она исчезла. Вот почему я отбивал кору. Я надеялся прорубить дорогу обратно или хотя бы пометить дерево, чтобы потом найти его…

– Ты пришел сквозь дерево? – переспросил Лесник. – Откуда ты пришел?

– Из сада, – ответил Дэвид. – В углу был небольшой пролом, и я там нашел путь сюда. Мне показалось, что я слышу мамин голос, и я пошел на него. А теперь обратный путь исчез.

– А как ты притащил сюда это? – Лесник кивнул в сторону обломков.

– Там был бой. Он упал с неба.

Если Лесник удивился, то никак этого не показал.

– Внутри труп человека, – сказал он. – Ты знал его?

– Это стрелок, летчик. Раньше я никогда его не видел. Он был немцем.

– Теперь он мертвец… – Лесник снова потрогал дерево, словно надеялся отыскать следы прохода. – Да, прохода здесь больше нет. Ты правильно сделал, пытаясь пометить дерево, пусть даже таким грубым способом.

Из-под куртки он извлек небольшой моток грубого шпагата. Отмотав нужную длину, перевязал ствол. Потом достал из маленького кожаного мешочка какое-то серое клейкое вещество и обмазал им шпагат. Пахло не слишком приятно.

– Это отпугнет животных и птиц, чтобы те не сгрызли веревку, – объяснил Лесник, подбирая свой топор. – Завтра мы решим, что с тобой делать, а пока нужно отвести тебя в безопасное место.

Дэвид не шевельнулся. Он еще чувствовал запах крови и разложения, а теперь увидел топор так близко, что разглядел на нем красные пятна. Такие же красные пятна были и на одежде мужчины.

– Прошу прощения, – как бы невзначай заметил он, – но если вы заботитесь о лесе, зачем вам топор?

Лесник с насмешливым удивлением взглянул на Дэвида, словно понял, что мальчик старается скрыть беспокойство, и все же был впечатлен его хитростью.

– Топор не для леса, – сказал он. – А для тех, кто обитает в лесу.

Затем вскинул голову и принюхался. Потом махнул топором в сторону обезглавленного трупа:

– Ты чувствуешь его запах?

Дэвид кивнул.

– И я видел его. А вы?

– Я тоже.

– Он похож на человека, но не человек.

– Нет, – сказал Лесник. – Это не человек. Мы поговорим о нем позже. Меня тебе нечего бояться, но есть тут другие существа, которых нам обоим следует опасаться… Пойдем-ка. Их время близится, а жар и запах горящей плоти привлечет их сюда.

Дэвид сознавал, что выбора у него нет, и потому пошел за Лесником. Он замерз, у него промокли тапки, так что Лесник дал ему куртку и посадил Дэвида на спину. Уже давным-давно никто не носил его на спине. Для отца он стал чересчур тяжел, но Лесник как будто вовсе не тяготился таким грузом. Они шли и шли через лес, и деревьям не видно было конца. Дэвид пытался глядеть по сторонам, но Лесник шагал так быстро, что оставалось лишь покрепче держаться у него на спине. Тучи рассеялись, показалась луна. Она была ярко-красной, словно огромная дыра в ночи. Лесник, ускорив шаг, произнес:

– Нам надо торопиться. Скоро они будут здесь.

Не успел он произнести эти слова, как с севера донесся оглушительный вой, и Лесник пустился бежать.

VIII

О волках и о тех, кто хуже волков

Проносящийся мимо лес расплывался серыми, коричневыми и бледно-зелеными пятнами. Колючки цеплялись за куртку Лесника и пижамные штаны Дэвида, которому не раз пришлось уклоняться от высоких кустов, норовящих ткнуть ветками прямо в лицо. Вой прекратился, но Лесник ни на мгновение не замедлил шаг. Он не говорил ни слова, так что молчал и Дэвид. Ему было страшно. Один раз он попробовал оглянуться, но чуть не потерял равновесие и попыток больше не повторял. Они всё еще были в чаще леса, когда Лесник вдруг застыл на месте и прислушался. Дэвид хотел спросить его, что случилось, но передумал и постарался понять, почему они внезапно остановились. Он почувствовал покалывание в затылке, его волосы встали дыбом – несомненно, за ними кто-то наблюдал. Затем справа послышался едва различимый шорох листьев, а слева – хруст веток. Их кто-то преследовал, хотя и старался приблизиться к ним как можно более скрытно.

– Держись крепче, – сказал Лесник. – Мы почти пришли.

Он рванулся вправо, с ровной земли прямо в гущу папоротника, и Дэвид тут же услышал, как зашумел за ними лес – погоня возобновилась уже в открытую. Он поцарапал руку, кровь из раны капала на землю, а пижама порвалась от колена до лодыжки. Потерял тапку, и ночной воздух жалил голую ступню. Пальцы болели от холода и напряжения, но Дэвид не ослаблял хватки. Они продрались сквозь очередные заросли и оказались на неровной тропе, вьющейся по склону по направлению к какому-то саду. Он оглянулся и увидел две бледные сферы, мерцавшие в лунном свете, и мелькнувший клок густого меха.

– Не оглядывайся, – сказал Лесник. – Все, что угодно, только не оглядывайся.

Дэвид стал смотреть перед собой. Он был перепуган и очень жалел, что отправился сюда на зов мамы. Под курткой незнакомца он оставался просто мальчиком в пижаме, одной тапке и старом синем халате, и единственным подходящим для него местом была его собственная спальня.

Лес поредел, и Дэвид с Лесником оказались на участке заботливо обработанной земли с грядками овощей. Перед ними стояла самая странная из виденных Дэвидом хижин, окруженная низким деревянным забором. В центре жилища, сложенного из бревен, находилась дверь, по обе стороны от нее виднелись окна, на одной стороне покатой крыши высился дымоход, но на этом какое-либо сходство с обычной хижиной заканчивалось. На фоне ночного неба ее силуэт походил на ежа, так как вся лачуга ощерилась деревянными и металлическими шипами, вставленными между бревнами или пронзающими их насквозь. Когда они приблизились, Дэвид разглядел осколки стекла и острые камни в стенах и даже на крыше, так что в лунном свете дом сверкал, будто усеянный алмазами. На окнах были тяжелые решетки, дверь утыкана вбитыми изнутри огромными гвоздями. Не хижина, а крепость. Они зашли за ограду и уже приближались к дому, когда из-за его стены показалась какая-то фигура и направилась к ним. Она походила на огромного волка, только верхняя часть ее тела была облачена в роскошную белую с золотом рубаху, а нижняя – в ярко-красные бриджи. Потом Дэвид увидел, как это существо поднялось на задние лапы и встало, подобно человеку. Стало ясно, что это не совсем животное: уши у него были почти человеческие, но заканчивались сверху клочками волос, да и морда была не такая длинная, как у волка. Губы существа выворачивались из-за выступающих клыков, и оно предостерегающе рычало, однако в его глазах явно читалась борьба между волком и человеком. Это не были глаза животного. В них светились хитрость и ум, а еще голод и вожделение.

Теперь из леса выступили и другие подобные существа – некоторые в одежде, в основном состоявшей из драных штанов и курток. Эти тоже встали на задние лапы, но обыкновенных волков было гораздо больше. Поменьше размером, они стояли на всех четырех лапах и казались Дэвиду дикими и неразумными. Больше всего его пугали те, в ком проглядывали человеческие черты.

Лесник опустил Дэвида на землю.

– Стой рядом со мной, – сказал он. – Если что-то случится, беги в хижину.

Он хлопнул Дэвида по поясу, и мальчик почувствовал, как что-то упало в карман куртки. Осторожно потянулся к карману, притворившись, что хочет погреть руку. Внутри рука нащупала большой железный ключ. Дэвид сжал его так крепко, словно жизнь мальчика зависела от этого ключа, что было недалеко от истины.

Вышедший из-за дома человек-волк пристально уставился на Дэвида, и его взор был так страшен, что мальчик стал смотреть на землю под ногами, на затылок Лесника – куда угодно, только не в эти глаза, одновременно знакомые и чужие. Человек-волк тронул длинным когтем один из шипов на стене, словно попробовал на прочность, а потом заговорил. Голос у него был низкий и глухой, он рычал и брызгал слюной, но Дэвид ясно различал каждое сказанное слово.

– Вижу, ты не сидел без дела, Лесник, – сказала бестия. – Укрепил свою берлогу.

– Лес меняется, – ответил Лесник. – Повсюду незнакомые существа.

Он поудобнее ухватил топор. Если человек-волк и заметил скрытую угрозу, то никак этого не показал. Он просто зарычал, соглашаясь, будто они с Лесником были соседями, неожиданно встретившимися во время вечерней прогулки.

– Вся страна меняется, – сказал человек-волк. – Старый король больше не может управлять королевством.

– Я не настолько мудр, чтобы судить о таких вещах, – ответил Лесник. – Я никогда не встречался с королем, и он не обсуждает со мной государственные дела.

– Может, стоило бы, – отозвался человек-волк. Он почти улыбался, но без всякого дружелюбия. – В конце концов, ты управляешь этим лесом, как своим королевством. Не забывай, что есть и другие, готовые оспорить твое право управлять им.

– Ко всем обитающим здесь существам я отношусь с уважением, насколько они этого заслуживают. Однако таков порядок вещей: повсюду должен править человек.

– А может, пришло время другого порядка, – возразил человек-волк.

– И какой же это будет порядок? – спросил Лесник. Дэвид расслышал в его голосе насмешку. – Порядок волков, хищников? То, что ты ходишь на задних лапах, не делает тебя человеком, а золото в ухе не делает тебя королем.

– Есть множество разных королевств и королей, – сказал человек-волк.

– Здесь ты править не будешь, – отрезал Лесник. – Только попробуй, и я убью тебя и всех твоих братьев и сестер.

Человек-волк оскалился и зарычал. Дэвид содрогнулся, но Лесник не сдвинулся ни на дюйм.

– Похоже, ты уже начал… Там, в лесу, твоя работа? – с деланой небрежностью поинтересовался человек-волк.

– Это мои леса. В них всё – моя работа.

– Я имею в виду труп несчастного Фердинанда, моего разведчика. Он, кажется, потерял голову.

– Как его звали?.. У меня не было возможности спросить. Он слишком рьяно пытался перегрызть мне горло, чтобы успеть поболтать.

Человек-волк облизнулся.

– Он был голоден. Мы все голодны.

Он перевел взгляд с Лесника на Дэвида, словно уже закончил разговор, и вдруг обратил внимание на мальчика.

– Голод его больше не мучает, – сказал Лесник. – Я облегчил его муки.

Но человек-волк уже забыл о Фердинанде. Его внимание целиком сосредоточилось на Дэвиде.

– Что же ты нашел в своих странствиях? Кажется, ты сам обнаружил в лесу незнакомое существо – новое мясо…

При этих словах с его морды стекли длинные пряди слюны. Лесник положил руку на плечо Дэвида и прижал мальчика к себе. Другая его рука крепко сжимала топор.

– Это сын моего брата. Он гостит у меня.

Упав на четыре лапы, волк ощетинился и принюхался.

– Ты лжешь! – зарычал он. – У тебя нет брата, у тебя вообще нет семьи. Ты живешь здесь один и всегда жил. А с ним пришли новые запахи. Он… Другой.

– Он мой, и я его защитник, – настаивал Лесник.

– В лесу был огонь. Что-то странное там горело. Это появилось вместе с ним?

– Ничего об этом не знаю.

– Если не ты, может, мальчишка знает и объяснит, откуда взялось вот это…

Человек-волк кивнул одному из своих, и что-то темное мелькнуло в воздухе и упало рядом с Дэвидом. Это была обуглившаяся голова немецкого стрелка. Летный шлем вплавился в череп, и перед Дэвидом предстали зубы, застывшие в смертельной гримасе.

– В нем было мало съедобного, – сказал человек-волк. – Отдавал золой и кислятиной.

– Люди не едят людей, – с отвращением произнес Лесник. – Такими поступками вы выдаете свою истинную натуру.

Человек-волк пропустил это мимо ушей.

– Ты не сможешь уберечь мальчишку. Другие тоже о нем узнают. Отдай его нам, и мы защитим его всей стаей.

Но глаза человека-волка опровергали его слова, да и все в этой твари кричало о голоде и нужде. Под серой шкурой выпирали ребра, выступавшие из-под края белой рубахи, а конечности обтянула кожа. Остальные тоже явно недоедали. Они медленно приближались к Дэвиду и Леснику, не в силах сопротивляться голоду.

Вдруг справа мелькнуло расплывчатое пятно. Один из обыкновенных волков не смог устоять перед искушением и прыгнул. Лесник повернулся, взлетел топор, раздался короткий пронзительный визг, и почти обезглавленный волк рухнул на землю. Стая завыла, волки встревоженно заерзали и завертелись. Человек-волк уставился на поверженное животное, потом, ощетинившись и оскалившись, повернулся к Леснику. Дэвид подумал, что сейчас чудище непременно бросится на них, а следом и все остальные, чтобы растерзать их на месте. Однако та часть существа, в которой были проблески человеческого, переборола звериную половину, и человек-волк сдержал ярость. Он снова поднялся на задние лапы и покачал головой.

– Я велел им держаться на расстоянии, но они слишком изголодались. Появились новые враги и новые хищники, с которыми приходится бороться за пищу. Кроме того, этот не такой, как мы с тобой, Лесник. Мы не животные. А все прочие неспособны сдерживать порывы.

Лесник и Дэвид попятились к обещавшей спасение хижине.

– Не обманывай себя, тварь, – сказал Лесник. – Нет никаких «нас». У меня больше общего с листьями на деревьях и пылью на земле, чем с тобой и тебе подобными.

Несколько волков уже подползли и принялись пожирать павшего товарища, но среди них не было ни одного одетого. Последние жадно смотрели на труп, но, подобно своему вожаку, старались сохранять видимость самообладания. Впрочем, они держались из последних сил. Дэвид видел, как раздуваются их ноздри на запах крови, и не сомневался, что без Лесника люди-волки уже растерзали бы мертвого зверя на мелкие кусочки. Обыкновенные волки были каннибалами по натуре, однако те, что походили на людей, – куда страшнее.

Человек-волк обдумывал ответ Лесника. Спрятавшись за своего спутника, Дэвид вытащил из кармана ключ и готов был вставить его в замок.

– Если нас ничего не связывает, – задумчиво протянул человек-волк, – значит, моя совесть чиста. – Он взглянул на собравшуюся стаю и завыл. Затем рявкнул: – Время еды!

Дэвид сунул ключ в скважину и стал его поворачивать, в то время как человек-волк опустился на четыре лапы и напрягся, готовый к прыжку.

Вдруг с края леса донесся предостерегающий лай одного из волков. Зверь повернулся к пока невидимой угрозе, и это привлекло внимание всей стаи, так что сбитый с толку вожак потерял решающие секунды. Дэвид отважился взглянуть и увидел какое-то существо – оно ползло по стволу дерева, обвивая его, как змея. Волк, поскуливая, пятился от него. В этот момент с нижней ветки протянулся зеленый стебель плюща и захлестнул волчью шею. Туго затянув петлю, он вскинул волка высоко над землей, и тот, задыхаясь, тщетно сучил лапами.

Внезапно весь лес ожил смутными очертаниями извивающихся зеленых прядей, затягивающихся на лапах, мордах и шеях, выдергивающих в воздух волков и людей-волков, все туже и туже стягивающих их на земле, пока не прекращалось всякое сопротивление. Волки сопротивлялись, кусаясь и огрызаясь, но они были бессильны против такого врага. Те, кто еще мог, отступали. Дэвид чувствовал, как ключ поворачивается в замке, пока вожак стаи дергался взад и вперед, разрываясь между жаждой плоти и стремлением уцелеть. Стебли плюща двигались в его направлении, стелились по сырой земле огорода. Человеку-волку нужно было немедленно выбирать: бороться или бежать. Он в последний раз яростно рявкнул на Лесника и Дэвида, повернулся к ним хвостом и бросился на юг, а Лесник втолкнул Дэвида в хижину и крепко запер дверь, заглушив доносящийся от кромки леса предсмертный вой.

IX

О ликантропах и о том, как они появились на свет

Дэвид подошел к зарешеченному окну, когда по маленькой хижине распространилось теплое оранжевое зарево. Лесник убедился, что дверь надежно заперта, а волки убежали, и только потом сложил дрова в очаге и разжег огонь. Если его и встревожило то, что случилось у дома, он этого никак не показывал. Он был удивительно спокоен, и какая-то часть этого спокойствия передалась Дэвиду. А ведь должен был до смерти перепугаться. В конце концов, ему угрожали говорящие волки, он своими глазами видел нападение живого плюща, к его ногам упала обугленная и наполовину обглоданная острыми зубами голова немецкого летчика… А он был всего лишь озадачен и сгорал от любопытства.

У Дэвида покалывало в пальцах рук и ног. В комнате становилось теплее, и у него потекло из носа, так что он сбросил с себя куртку хозяина. Вытер нос рукавом халата – и тут слегка застыдился. Халат, и без того на вид довольно жалкий, оказался его единственной верхней одеждой, так что не стоило усугублять его плачевное состояние. Кроме халата, у него осталась одна тапка, разорванные и грязные пижамные штаны и пижамная рубаха, по сравнению со всем остальным почти как новенькая.

Помимо решетки окно защищали внутренние ставни с узкой горизонтальной щелью, позволявшей видеть, что происходит снаружи. Через эту щель Дэвид разглядел мертвых волков, утягиваемых в лес; за некоторыми оставались кровавые следы.

– Они становятся все наглей и коварней, поэтому готовы убивать, – сказал Лесник. Он тоже подошел к окну. – Год назад они не решились бы напасть на меня или того, кто находится под моей защитой, но теперь этих тварей больше, чем прежде, и число их растет с каждым днем. Вскоре им хватит сил, чтобы попытаться захватить королевство.

– На них напал плющ, – проговорил Дэвид. Он до сих пор не мог поверить в то, что увидел.

– Лес – по крайней мере, этот – может себя защитить, – ответил Лесник. – Эти твари неестественны, они угрожают порядку вещей. Лес не хочет иметь с ними ничего общего. Думаю, это связано с королем, с угасанием его власти. Этот мир разваливается и с каждым днем становится все непривычней. Ликантропы – самые ужасные из новых существ. В них смешались и борются за превосходство все самые мерзкие качества человека и животного.

– Ликантропы? – переспросил Дэвид. – Так вы называете этих странных волков?

– Они не волки, хотя волки рыщут вместе с ними. Но и не люди, хотя ходят на задних лапах, когда считают нужным, а их вожак обвешал себя драгоценностями и носит красивую одежду. Он называет себя Лероем, умен и честолюбив, хитер и жесток. Теперь он собирается воевать с королем. Я слышал рассказы путников, прошедших через эти леса. Они говорят о больших стаях волков, передвигающихся по стране. Белые волки с севера и черные волки с юга идут на зов своих серых братьев и их вожаков – оборотней.

И пока Дэвид сидел у огня, Лесник рассказал ему историю.

* * *

Первая история Лесника

На опушке леса жила одна девочка. Она была веселая и умная и всегда носила красную накидку, по которой ее можно было легко найти, если девочка вдруг заблудится, – ведь красная накидка выделяется на фоне кустов и деревьев. Шли годы, девочка взрослела и становилась все прекраснее. Многие мужчины хотели взять ее в жены, но она им отказывала. Никто не казался ей достаточно хорош, потому что она была умнее любого из них и не считала их ровней.

Ее бабушка жила в хижине на опушке леса, и девушка часто навещала ее с корзинкой хлеба и мяса. Пока бабушка спала, девочка в красном бродила по лесу, ела дикие ягоды и незнакомые лесные плоды. Однажды, когда она гуляла в темной роще, ей повстречался волк. Он остерегался ее и предпочел бы остаться незамеченным, но у девушки было острое зрение. Она увидела волка, посмотрела ему в глаза – и влюбилась в странного зверя. Пошла за ним и забралась в чащу, где прежде никогда не бывала. Волк пытался отделаться от нее, забираясь в самые непролазные места без единой тропинки, но девушка была слишком проворна и преследовала его милю за милей. Наконец волку это надоело. Он подошел к девушке, оскалился и угрожающе зарычал, но та не испугалась.

– Милый волк, – прошептала она, – тебе нечего меня бояться.

Затем протянула руку и положила ее на голову волка. Успокаивая его, она пропускала мех сквозь пальцы. И волк увидел, как прекрасны ее глаза (они казались еще прекраснее, потому что смотрели на него), как нежны ее руки (они казались еще нежней, потому что гладили его), какие мягкие и алые у нее губы (они казались еще мягче, потому что ласкали его). Девушка нагнулась и поцеловала волка. Затем сбросила свою красную накидку, отставила корзинку с цветами и возлегла со зверем. От их союза произошло существо, в котором было больше человеческого, чем волчьего. Это был первый из ликантропов, тот, кого зовут Лерой, а за ним появились и остальные. Были и другие женщины, соблазненные девушкой в красной накидке. Она бродила по лесным тропинкам, заманивая тех, кто попадался ей на пути, обещаниями спелых сочных ягод и родниковой воды, такой чистой, что от нее кожа снова выглядит молодой. Иногда приходила на окраину города или деревни и ждала там, пока мимо пройдет какая-нибудь девушка, чтобы увлечь ее в лес фальшивыми криками о помощи. Но некоторые уходили с ней по доброй воле, потому что есть женщины, мечтающие возлечь с волком.

Ни одну из них больше никто не видел, потому что однажды ликантропы набросились на тех, кто их породил, и сожрали всех при свете луны.

Вот так они появились в мире.

* * *

Когда рассказ был окончен, Лесник подошел к дубовому сундуку в углу около кровати, отыскал в нем рубаху, пришедшуюся Дэвиду впору, длинные штаны и пару ботинок, чуть-чуть великоватых, но грубые шерстяные носки сделали их вполне пригодными. Ботинки были кожаные и, судя по всему, ненадеванные великое множество лет. Дэвид удивился, откуда они взялись, ведь они явно принадлежали ребенку. Он спросил об этом Лесника, но тот отвернулся и принялся выкладывать на стол хлеб и сыр.

За едой Лесник подробно расспрашивал Дэвида о том, как мальчик попал в лес, и о мире, который он покинул. Здесь было о чем рассказать, но сведения о войне и летающих машинах интересовали Лесника гораздо меньше, чем история самого Дэвида, его семьи и его матери.

– Говоришь, что слышал ее голос? – произнес Лесник. – Но ведь она умерла, так как же это может быть?

– Не знаю, – ответил Дэвид. – Но это был ее голос. Я точно знаю.

Лесник как будто засомневался.

– Я давным-давно не видел в этом лесу женщин. Если она здесь, в этом мире, то попала сюда другим путем.

Лесник, в свою очередь, рассказал Дэвиду о мире, в котором тот оказался. Он говорил, что здесь есть король, но, состарившись и утомившись, он утратил контроль над королевством и живет затворником в своем замке на востоке. Лесник рассказал и о ликантропах, возжелавших править всеми остальными, как это делают люди, и о новых замках, появившихся в отдаленных местах королевства, – темных прибежищах тайного зла. А еще он рассказал про мошенника, не имеющего имени и не похожего ни на одно другое существо в государстве. Даже король боялся его.

– Это не Скрюченный Человек? – вдруг спросил Дэвид. – Не тот, кто ходит в кривой шляпе?

Лесник перестал жевать хлеб.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел его, – ответил Дэвид. – Он был в моей спальне.

– Это он, – кивнул Лесник. – Он ворует детей, и больше их никто никогда не видит.

Лесник говорил о Скрюченном Человеке с такой печалью и таким гневом, что Дэвид задумался: не ошибся ли Лерой, вожак ликантропов? Возможно, у Лесника когда-то была семья, но случилось что-то очень скверное, и он остался совсем один…

X

О мошенниках и мошенничестве

В ту ночь Дэвид спал на кровати Лесника. Она пахла сушеными ягодами и сосновыми шишками, а еще звериными шкурами и выделанной кожей. Сам Лесник дремал в кресле у очага, под рукой у него лежал топор, а на лице мерцали тени от затухающего огня.

Дэвид заснул далеко не сразу, хотя Лесник заверил его, что в хижине им ничто не грозит. Щели в окнах были закрыты, и даже трубу прикрывала металлическая плита с просверленными маленькими отверстиями, чтобы преградить обитателям леса все пути. Из леса не доносилось ни звука, однако это не была спокойная мирная тишина. Лесник рассказал Дэвиду, что ночью лес изменяется: призрачные твари, существа из земных глубин овладевают им, как только сгущается мгла, а большинство обычных ночных животных либо погибли, либо стали еще осторожней, чем прежде.

Мальчика обуревала целая гамма чувств. Дэвид чувствовал, конечно же, страх, а еще мучительное сожаление: почему же он оказался настолько глуп, что покинул свое безопасное жилище и сунулся в этот новый мир? Ему хотелось вернуться к привычной жизни, как бы ни была она трудна, но также хотелось еще немного посмотреть на эту страну. К тому же он пока не нашел объяснения маминому голосу. Может, так и происходит с мертвыми? Может, они попадают в эту страну по дороге в какое-то другое место? Или его мама попала в ловушку? Не произошла ли какая-то ошибка? Может, мама не должна была умереть и теперь старается задержаться здесь в надежде, что кто-нибудь найдет ее и отведет к тем, кого она любит? Нет, Дэвиду пока нельзя возвращаться. Дерево он пометил и сумеет отыскать дорогу домой, когда узнает правду о маме и о том, какую роль в ее судьбе играет этот мир.

Дэвид думал о том, обнаружил ли отец его отсутствие, и при этой мысли глаза мальчика увлажнились. Падение немецкого самолета должно было разбудить всю округу. Сад, наверное, уже окружен армией и силами противовоздушной обороны. Дэвида должны были сразу хватиться. В этот самый момент его повсюду ищут. Он почувствовал удовлетворение при мысли о том, что таким образом занял более важное место в жизни отца. Сейчас тот, наверное, беспокоится о нем посильнее, чем о работе, кодах и Розе с Джорджи.

А что, если они вовсе не переживают из-за его пропажи? Что, если им стало только легче? Отец и Роза заживут новой семьей, не беспокоясь об остатках старой, – разве только раз в год, в годовщину его исчезновения. Со временем и это поблекнет, и вспоминать о нем будут лишь мимоходом, примерно как о дядюшке Розы, Джонатане Талви, воскресшем лишь после расспросов самого Дэвида…

Мальчик постарался отогнать эти мысли и закрыл глаза. Когда он наконец уснул, ему приснились отец, Роза, его единокровный маленький брат и существа, вылезающие из глубин земли, чтобы подстеречь чужие страхи и воплотить их в реальность.

А в самых темных уголках его сновидений кривлялась тень, с ликованием подбрасывая в воздух свою скрюченную шляпу.

* * *

Дэвид проснулся, когда Лесник готовил завтрак. За маленьким столом у дальней стены они ели черствый белый хлеб и пили крепкий черный чай из грубо сделанных кружек. Снаружи едва рассвело. Дэвид решил, что сейчас самое раннее утро, еще не взошло солнце, но Лесник сказал, что по-настоящему солнца не видно уже давным-давно и света в этом мире больше нет. Дэвид задумался, не попал ли он каким-то образом далеко на север, где зимой ночь длится месяц за месяцем. Но ведь даже в Арктике долгие темные зимы сменяются непрерывным светом в летние дни. Нет, это не северные земли. Это что-то иное.

После еды Дэвид вымыл в лохани лицо и руки, а потом попытался почистить пальцем зубы. Закончив, он приступил к своим ритуалам прикосновений и подсчетов, и только когда в комнате воцарилась тишина, сообразил, что Лесник внимательно наблюдает за ним из своего кресла.

– Что ты делаешь? – спросил тот.

Впервые вопрос Лесника привел Дэвида в замешательство, так что мальчик замялся, стараясь придумать благовидное оправдание своим действиям. В конце концов он решился сказать правду.

– Это правила. Такие у меня ритуалы. Я начал придерживаться их, чтобы оградить маму от зла. Думал, что они помогут.

– Ну и как?

Дэвид покачал головой.

– Видимо, нет. А может, и помогли, но недостаточно. Наверное, вы считаете их странными… Думаете, что я и сам странный, потому что все это делаю…

Он боялся взглянуть на Лесника, страшась того, что прочитает в глазах этого человека. Потупив взор, мальчик разглядывал свое искаженное отражение в лохани.

Лесник прервал молчание.

– У нас у всех свои ритуалы, – мягко заговорил он. – Но у них должны быть цель и результат, который можно увидеть и утешиться, иначе они совершенно бесполезны. Без результата ритуалы подобны бесконечному хождению зверя в клетке. Даже если сами они не являются признаком безумия, то, несомненно, ведут к нему.

Лесник встал и взял в руки топор.

– Посмотри, – сказал он, указывая пальцем на лезвие. – Каждое утро я убеждаюсь, что мой топор начищен и заточен. Я осматриваю дом, проверяя, по-прежнему ли надежны двери и окна. Я ухаживаю за своей землей, поливаю ее и пропалываю. Я хожу по лесу и расчищаю тропы. Я стараюсь вылечить поврежденные деревья. Это и есть мои ритуалы, и мне нравится выполнять их.

Он осторожно положил руку на плечо мальчика, и Дэвид увидел в его лице понимание.

– Правила и ритуалы – дело хорошее, но они должны приносить удовлетворение. Можешь ли ты честно сказать, что получаешь его от прикосновений и подсчетов?

Дэвид покачал головой.

– Нет, но мне страшно, когда я от них отступаю. Я боюсь того, что может произойти.

– Тогда найди такие ритуалы, чтобы они тебя не тревожили. Ты говорил, что у тебя родился брат. Почему бы не уделять ему внимание каждое утро? Заботься об отце и о мачехе. Ухаживай за цветами в саду или в горшках на подоконнике. Ищи тех, кто слабее тебя, и старайся им помочь. Пусть это будут твои ритуалы, правила, определяющие твою жизнь.

Дэвид кивал, но при этом отворачивал лицо, чтобы скрыть свои чувства. Наверное, Лесник прав, но он не смог бы заставить себя делать все это для Джорджи и Розы. Можно найти какие-то другие обязанности, попроще, однако оберегать захватчиков, вторгшихся в его жизнь, было выше сил мальчика.

Лесник взял старую одежду Дэвида – рваный халат, испачканную пижаму, единственную грязную тапку – и сложил в мешок из грубой ткани. Закинув мешок за плечо, отпер дверь.

– Куда мы идем? – спросил Дэвид.

– Мы собираемся вернуть тебя в твою страну, – ответил Лесник.

– Но дыра в дереве исчезла.

– Значит, попробуем сделать так, чтобы она снова появилась.

– Но ведь я не нашел маму.

Лесник печально посмотрел на него:

– Твоя мать умерла. Ты сам мне сказал.

– Но я слышал ее! Я слышал мамин голос.

– Возможно. Или это было что-то похожее, – сказал Лесник. – Не буду утверждать, что мне известны все тайны этой страны, но я точно знаю, что это опасное место, и с каждым днем становится все опаснее. Ты должен вернуться. Ликантроп Лерой был прав в одном: я не смогу тебя защитить. Я и себя-то с трудом защищаю. А теперь пойдем. Это лучшее время, потому что ночные звери уже крепко спят, а самые опасные из дневных еще не проснулись.

Дэвид понял, что выбора у него нет, вышел из хижины вслед за Лесником и направился в лес. Лесник то и дело останавливался и прислушивался, жестом призывая Дэвида не шуметь.

Они шли уже около часа, когда Дэвид наконец спросил:

– Где же ликантропы и волки?

Пока он не видел никого, кроме насекомых и птиц.

– Боюсь, недалеко, – отозвался Лесник. – Они рыщут в поисках пищи в тех частях леса, где для них меньше всего опасности, но со временем опять попытаются похитить тебя. Поэтому ты должен уйти отсюда раньше, чем они вернутся.

Дэвид содрогнулся при мысли о Лерое и его волках, бросающихся на него, об их когтях и клыках, рвущих его на части. Он начал понимать, какую цену можно заплатить в этом месте за поиски мамы, да и решение вернуться домой было уже принято за него. По крайней мере, сейчас. Он всегда сможет прийти сюда снова, если захочет. Ведь углубленный сад никуда не делся, если только упавший немецкий самолет не разрушил его.

Они вышли на поляну, где росли громадные деревья, через одно из которых Дэвид попал в мир Лесника. На этой поляне Лесник застыл как вкопанный, так что Дэвид чуть в него не врезался. Он осторожно выглянул из-за его спины, чтобы выяснить причину внезапной остановки.

– О нет, – всхлипнул Дэвид.

Каждое дерево, насколько хватало глаз, было помечено бечевкой, и каждая бечевка, судя по запаху, была обмазана тем самым вонючим веществом, которое Лесник использовал, чтобы ее не перегрызли животные. Теперь невозможно было сказать, какое дерево скрывало проход из мира Дэвида в этот. Он походил немного, пытаясь отыскать скрытое дупло, но все деревья были одинаковыми, кора везде гладкая. Казалось, все углубления и наросты, отличавшие одно дерево от другого, были заполнены или срезаны, а узенькая тропинка, что вилась через лес, начисто исчезла, так что у Лесника не осталось никаких ориентиров. Даже обломки немецкого бомбардировщика куда-то запропастились, и глубокая борозда от него исчезла. Потребовались бы сотни часов и много-много рук, чтобы устроить такое, подумал Дэвид. Как же можно справиться с этим за одну ночь, да еще так, что не осталось ни следа?

– Кто мог это сделать? – спросил он.

– Мошенник, – ответил Лесник. – Скрюченный Человек в скрюченной шляпе.

– Но зачем? – удивился Дэвид. – Почему он просто не убрал веревку? Разве этого не хватило бы?

Прежде чем ответить, Лесник на минуту задумался.

– Да, но это бы его так не позабавило. Вышла бы не такая хорошая история.

– История? – переспросил Дэвид. – Что за история?

– Ты – часть истории, – сказал Лесник. – Ему нравится творить истории. Он любит собирать и рассказывать сказки. Это будет очень хорошая история.

– Но как же я попаду домой? – воскликнул Дэвид. Лишь только путь в его мир исчез, ему очень захотелось там оказаться, хотя он отчаянно желал остаться здесь и искать маму, когда Лесник пытался вернуть его туда против воли. Все это было очень странно.

– Он не хочет, чтобы ты вернулся домой, – произнес Лесник.

– Я ничего ему не сделал, – сказал Дэвид. – Зачем он старается удержать меня здесь? Почему поступает так подло?

– Я не знаю. – Лесник покачал головой.

– А кто знает? – спросил Дэвид.

Он почти кричал от отчаяния. Ему хотелось, чтобы здесь появился кто-нибудь, кто знает побольше Лесника. Тот был хорош рубить головы волкам и давать непрошеные советы, но, похоже, в делах королевства он не слишком разбирался.

– Король, – наконец подал голос Лесник. – Король может знать.

– Но ведь ты говорил мне, что он больше не правит королевством и его давным-давно никто не видел.

– Это не значит, что он ничего не знает о том, что происходит, – сказал Лесник. – Говорят, у короля есть книга. «Книга потерянных вещей». Это самое ценное, чем он владеет. Он прячет ее в тронном зале дворца, и никому, кроме него, не дозволено смотреть на нее. Говорят, король черпает в ней свою мудрость и обращается к ней в минуты сомнений и тревог. Возможно, на ее страницах найдется и ответ на вопрос, как отправить тебя домой.

Дэвид внимательно следил за выражением лица Лесника, пытаясь прочитать его мысли. Непонятно почему, у него возникла уверенность, что Лесник не говорит всей правды о короле. Но прежде чем он снова начал задавать вопросы, Лесник закинул мешок со старой одеждой Дэвида в гущу кустов и зашагал туда, откуда они пришли.

– Надо еще кое-что сделать, прежде чем продолжить наше путешествие, – сообщил он. – Путь предстоит неблизкий.

Бросив последний тоскующий взгляд на лес одинаковых деревьев, Дэвид повернулся и направился к хижине вслед за Лесником.

Когда они ушли и воцарилась тишина, из-под стелющихся корней огромного старого дерева выбралось существо. Спина его была согнута, пальцы растопырены, а на голове сидела кривая шляпа. Существо быстро пробралось сквозь подлесок к зарослям кустов, усеянных вздувшимися, сладкими от мороза ягодами, но предпочло плодам грубый и грязный мешок, застрявший в листве. Пошарило в мешке, вытащило пижамную куртку Дэвида, прижало ее к лицу и принюхалось.

– Парень пропал, – прошептало существо. – Пропадет и младенец.

С этими словами оно схватило мешок, и чернота леса поглотила его.

XI

О детях, заблудившихся в лесу, и о том, что с ними случилось

Дэвид и Лесник без происшествий добрались до хижины. Там они сложили провизию в два кожаных мешка и наполнили две оловянные фляги водой из протекавшего за домом ручья. Дэвид увидел, как Лесник встал на колени у кромки воды и принялся исследовать какие-то следы на влажной земле, но ничего о них не сказал. Мальчик взглянул на них мимоходом и подумал, что они похожи на следы большой собаки или волка. В следах собралось немного воды, и Дэвид понял, что они появились недавно.

Лесник вооружился топором, луком с колчаном стрел и длинным ножом. Кроме того, он достал из сундука короткий меч. Чуть помедлил, чтобы сдуть пыль с клинка, и протянул его Дэвиду вместе с кожаным ремнем. Дэвид прежде никогда не держал в руках настоящий меч, и его умение владеть холодным оружием ограничивалось играми в пиратов с деревянными палками. Но с мечом на боку он почувствовал себя сильнее и гораздо храбрее.

Лесник запер хижину, затем прижал к двери ладонь и склонил голову, словно в молитве. Он выглядел очень печальным, и Дэвиду показалось, что Лесник сомневается, увидит ли он когда-нибудь свой дом. После чего они направились в лес, на северо-восток. Они шли ровным шагом, и их путь озаряло слабое сияние, заменявшее здесь дневной свет. Через несколько часов Дэвид устал. Лесник дал ему отдохнуть, но совсем недолго.

– До темноты мы должны выйти из леса, – сказал он. Дэвиду не нужно было спрашивать почему. Он и сам боялся услышать, как тишину леса разрывает вой волков и ликантропов.

По дороге Дэвид успевал глядеть по сторонам. Он не узнавал ни одного из увиденных деревьев, хотя некоторые казались ему знакомыми. У дерева, похожего на старый дуб, из-под вечнозеленых листьев свисали сосновые шишки. Другое размерами и формой походило на большую елку, только с серебристой листвой, усеянную гроздьями красных ягод. Время от времени Дэвид замечал цветы с детскими лицами. Они таращили любопытные глазки, хотя при появлении Лесника и мальчика предусмотрительно прикрывались листьями и дрожали мелкой дрожью в ожидании, когда минует угроза.

– Как называются эти цветы? – спросил Дэвид.

– У них нет названия, – ответил Лесник. – Иногда дети сбиваются с тропы и теряются в лесу, так что больше их никто не видит. Они умирают от когтей диких зверей или от злобы жестоких людей, а их кровь впитывается в землю. Потом вырастает вот такой цветок, часто вдали от того места, где испустил дух ребенок. Они собираются вместе, в точности как испуганные дети. Мне кажется, так лес хранит память о них. Лес чувствует утрату ребенка. Дэвид уже понял, что Лесник не заговаривает первым, так что ему оставалось задавать вопросы, и Лесник отвечал на них со всей возможной обстоятельностью. Он пытался дать Дэвиду представления о географии этой страны: замок короля лежит далеко на востоке, и земли в той стороне пустынны, лишь редкие поселения нарушают безлюдный пейзаж. Глубокое ущелье отделяет чащу Лесника от территорий на востоке, и путникам нужно преодолеть здешний лес, чтобы продолжить путешествие в замок короля. На юге находится огромное черное море, но немногие отваживались добраться дотуда. Там царят водные твари, морские драконы, огромные волны и вечные шторма. На севере и на западе высятся горные цепи, но они непроходимы, потому что почти целый год с их вершин не сходит снег.

По дороге Лесник рассказал Дэвиду еще кое-что о ликантропах.

– В былые времена, прежде чем появились ликантропы, волки были вполне предсказуемыми существами, – объяснял он. – У каждой стаи, редко превышавшей пятнадцать – двадцать особей, была своя территория, где они жили, охотились и размножались. Затем появились ликантропы, и все изменилось. Стаи начали расти, их отношения усложнились, одни территории увеличивались за счет других, подняла голову жестокость. Раньше умирала примерно половина волчат. Им нужно больше корма, чем их родителям, и, если еды не хватало, они голодали. Иногда их убивали собственные родители, но лишь в тех случаях, когда замечали признаки болезни или безумия. В целом волки были хорошими родителями, они делили добычу с молодняком, оберегали его, дарили зверенышам любовь и внимание. Но ликантропы принесли с собой новое отношение к молодняку: они кормят только сильнейших, не больше двух-трех в помете, а иногда обходятся и без этого. Слабых пожирают. Стая остается сильной, но природа ее меняется. Каждый за себя, и между ними нет никакой привязанности. Только власть ликантропов удерживает их под контролем. Мне кажется, без ликантропов они снова стали бы прежними.

Лесник рассказал Дэвиду, как отличить самцов от самок. У самок более узкие морды и лоб. Шеи и плечи у них тоньше, лапы короче, хотя в молодости они проворнее ровесников-самцов, а потому становятся лучшими охотниками и более опасными врагами. В нормальной волчьей стае самки часто бывали вожаками, но и тут ликантропы посягнули на естественный порядок вещей. Среди них были и самки, но важные решения принимали Лерой и его помощники. Возможно, здесь их слабое место, предположил Лесник. Их самонадеянность заставляет отказаться от тысячелетнего женского инстинкта. Теперь ими движет только жажда власти.

– Волки никогда не бросают возможную добычу, разве только если они совсем истощены, – продолжал Лесник. – Они могут бежать и десять, и пятнадцать миль со скоростью куда большей, чем у человека, а потом еще без отдыха пять миль идти рысью. Ликантропы помедленнее их, потому что предпочитают передвигаться на задних лапах, но нам с ними все равно не сравниться. Остается надеяться, что мы найдем лошадей, когда доберемся до нашей сегодняшней цели. Есть там один барышник, а на коня у меня денег хватит.

Здесь не было никаких троп, и оставалось полагаться на чутье и знания Лесника. Чем дальше они отходили от дома, тем чаще он останавливался, изучая заросли мха и следы, оставленные ветром на деревьях. За все время пути им встретилось лишь одно жилище, да и оно лежало в развалинах. Дэвиду оно показалось скорее растаявшим, чем обветшавшим. Каменная труба возвышалась среди руин, почерневшая, но целая. Дэвид заметил расплавленные капли, остывшие и затвердевшие на стенах, искривленные проемы на месте окон. Они прошли близко, у самых развалин, и тогда стало ясно, что в стены вделаны глыбы какого-то светло-коричневого вещества. Дэвид потер рукой дверную коробку, потом отколупнул кусочек ногтем. Он узнал и это вещество, и его легкий запах.

– Это шоколад! – воскликнул мальчик. – И пряник.

Он отломил кусок побольше и уже поднес ко рту, но Лесник выбил лакомство у него из рук.

– Нет, – сказал он. – Может, на вид оно красиво и пахнет приятно, но в нем скрывается яд.

И он рассказал Дэвиду еще одну историю.

* * *

Вторая история Лесника

Давным-давно жили-были дети, мальчик и девочка. Их отец умер, и мать снова вышла замуж, но отчим оказался человеком недобрым. Он ненавидел детей и с трудом выносил их присутствие в доме. Они стали особенно противны ему, когда выдался неурожай и наступил голод: ведь дети ели то, что он мог бы оставить себе. Отчим попрекал их жалкими кусками, которыми вынужден был делиться, и, когда сам оголодал, стал намекать жене, что неплохо бы съесть детей и таким образом спастись от смерти, а в лучшие времена она всегда сможет родить новых. Жена была в ужасе, узнав о том, на что способен ее новый муж, стоит ей отвернуться. Но она понимала, что не сможет прокормить детей сама, поэтому отвела их в дремучий лес и бросила там на произвол судьбы.

Дети были страшно напуганы и в первую ночь заснули в слезах, но со временем освоились в лесу. Девочка была разумнее и сильнее брата. Именно она научилась устраивать ловушки на маленьких зверьков и птиц, а также похищать яйца из гнезд. Мальчишка предпочитал бродить по лесу или дремать целыми днями в ожидании, когда сестра раздобудет какой-нибудь снеди для них обоих. Он потерял свою маму и хотел вернуться к ней. Несколько дней он плакал с утра до вечера. Ему хотелось, чтобы все стало как прежде, и он не делал ни малейшего усилия, чтобы приспособиться к новому.

Как-то раз он не отозвался на зов сестры. Та отправилась искать брата, оставляя за спиной дорожку из сорванных цветов, чтобы найти обратный путь к их маленькому запасу продовольствия. Наконец она дошла до полянки, где стояла престранная избушка. Стены ее были шоколадные и пряничные, крыша покрыта пластинами ирисок, а стекла в окнах отлиты из прозрачных леденцов. В стены были вделаны миндальные орехи, сливочные помадки и цукаты. Все здесь говорило о сладости и потворстве своим желаниям. Когда девочка увидела брата, он выковыривал из стен орехи, и рот его почернел от шоколада.

– Не бойся, этот дом ничей, – сказал брат. – Попробуй. Очень вкусно.

Он протянул ей кусок шоколада, но она отказалась. Брат щурился от удовольствия, настолько он был очарован чудесным вкусом этой избушки. Сестра попыталась открыть дверь, но дверь оказалась заперта. Она заглянула в окно, но ничего не увидела, потому что занавески были задернуты. Сестра не хотела угощаться, что-то в этой избушке тревожило ее, но аромат шоколада был слишком манящим, так что она все-таки не удержалась и откусила кусочек. Он оказался еще вкуснее, чем она ожидала, и все ее нутро потребовало еще. Поэтому сестра присоединилась к брату, и они вместе ели и ели, пока не объелись так, что погрузились в глубокий сон.

Потом они проснулись и обнаружили, что лежат вовсе не в траве под деревьями. Они были в доме, запертые в клетке, подвешенной к потолку. Какая-то женщина подбрасывала поленья в печь. Женщина была старая, от нее мерзко пахло. На полу у ног женщины лежали груды костей: останки других детей, ставших ее жертвами.

– Свежее мясо! – бормотала она себе под нос. – Свежее мясо для бабусиной печки!

Маленький мальчик заплакал, но сестра успокоила его. Старуха подошла к детям и принялась разглядывать их сквозь прутья клетки. На лице ее топорщились черные бородавки, а зубы были стертые и покосившиеся, как старые надгробья.

– Ну, кто из вас будет первым? – спросила она.

Мальчик прятал лицо, словно надеялся укрыться от старухи. Но его сестра оказалась храбрее.

– Берите меня, – сказала она. – Я потолще брата, так что жаркое получится вкуснее. А пока будете есть меня, откормите и его, чтобы потом было больше мяса.

Старуха так и закудахтала от радости.

– Умная девчонка! – воскликнула она. – Хотя и не настолько умная, чтобы улизнуть с бабусиной тарелки.

Она открыла клетку, схватила сестру за шиворот и вытащила. Затем снова заперла клетку и потащила девочку к печке. Печь еще не совсем нагрелась, но была уже на подходе.

– Я ни за что туда не помещусь, – сказала девочка. – Она слишком мала.

– Чепуха, – проворчала старуха. – Я и побольше тебя туда засовывала, и все прекрасно выпекались.

Девочка с сомнением посмотрела на печку.

– Но у меня длинные руки и ноги, а на них еще жир… Нет, мне никак не поместиться в этой печке. И даже если вы меня туда пропихнете, то обратно ни за что не вытащите.

Старуха схватила девочку за плечи и встряхнула.

– Я в тебе ошиблась, – сказала она. – Ты упрямая и глупая девчонка. Смотри, я покажу тебе, какая это большая печь.

И сунула в устье голову и плечи.

– Видишь? – спросила она, и ее голос глухо отразился от стенок печки. – Здесь даже для меня места хватает, так что уж говорить о маленькой сопливой девчонке!

Но пока старуха вертела задом, чтобы вылезти, маленькая девочка подскочила к ней, втолкнула ее в печь что было силы и захлопнула дверцу. Старуха принялась биться о дверцу, пыталась открыть ее, но девочка оказалась проворней. Она закрыла задвижку (ведь сама старуха не хотела, чтобы ребенок вырвался, только-только начав поджариваться) и заточила старуху внутри. Затем подбросила в огонь побольше дровишек, и старуха стала медленно поджариваться, визжа, воя и грозя девочке самыми страшными муками. Печка раскалилась, и на теле старухи начал плавиться жир, распространяя такой смрад, что девочке стало дурно. Старуха билась, даже когда ее кожа отделилась от мяса, а мясо от костей, пока не умерла. Тогда маленькая девочка вытащила из огня головешки и разбросала горящие поленья вокруг избушки. Затем взяла брата за руку и повела его прочь, оставив за спиной домик, расплавившийся так, что от него осталась только труба. Больше они туда никогда не возвращались.

Прошли месяцы, и девочке жилось в лесу все лучше и лучше. Она построила шалаш, со временем превратившийся в маленькую хижину. Она научилась добывать пропитание и с каждым днем все реже вспоминала о прежней жизни. Но ее брат так же тосковал и мечтал вернуться к маме. Спустя один год и один день он ушел от сестры и вернулся в свой старый дом, но к тому времени его мать с отчимом куда-то запропастились, и никто не смог сказать, где они. Тогда мальчик вернулся в лес, но не к сестре – он был обижен на нее, потому что завидовал. Среди кустов, густо усеянных сочными ягодами, он нашел хорошо утоптанную тропинку, не заросшую и без корней под ногами, и пошел по ней, угощаясь ягодами и не замечая, что за его спиной тропинка исчезает.

Через некоторое время он вышел на поляну, где стоял хорошенький маленький домик с увитыми плющом стенами, цветами у двери и струйкой дыма, тянущейся из трубы. Мальчик почувствовал запах пекущегося хлеба, а на подоконнике увидел остывающий пирог. В дверях появилась женщина, живая и веселая, какой когда-то была его мама. Она помахала ему, подзывая к себе, и он подошел.

– Проходи, проходи, – говорила женщина. – Ты выглядишь усталым, а ягод недостаточно, чтобы насытить растущего мальчика. В очаге у меня готовится еда, да и мягкая перина найдется. Оставайся здесь, сколько пожелаешь, ведь у меня нет детей, а я давно хотела завести сыночка.

Мальчик выбросил ягоды, и тропа за ним исчезла навсегда. Вслед за женщиной он прошел в дом, где над огнем кипел огромный котел, а на чурбане для разделки мяса лежал в ожидании острый нож.

Больше этого мальчика никто не видел.

XII

О мостах, загадках и множестве неприятных особенностей троллей

Когда Лесник закончил свою историю, уже смеркалось. Он поднял глаза к небу, словно надеялся задержать наступление темноты, и вдруг застыл на месте. Дэвид проследил за его взглядом. Прямо у них над головами, на уровне верхушек деревьев, он увидел кружащий черный силуэт, и до него донеслось отдаленное карканье.

– Проклятье, – прошипел Лесник.

– Что это? – спросил Дэвид.

– Ворон.

Лесник достал из-за спины лук и вставил стрелу. Потом встал на одно колено, прицелился и пустил стрелу. Выстрел был точным. Ворон резко дернулся, когда стрела пронзила его, и упал на землю недалеко от того места, где стоял Дэвид. Птица была мертва, острие стрелы окрасилось кровью.

– Мерзкая птица, – сказал Лесник, подняв труп, чтобы вытащить стрелу.

– Зачем вы убили ее? – спросил Дэвид.

– Ворон и волк охотятся вместе. Этот вел на нас стаю. В награду они позволили бы ему выклевать наши глаза. – Лесник оглянулся в ту сторону, откуда они пришли. – Теперь им придется полагаться лишь на собственный нюх, но они приближаются, это точно. Нам следует поторопиться.

Они продолжили путь, двигаясь быстрым шагом, как будто сами были уставшими волками, завершающими охоту. Наконец достигли края леса и вышли на высокое плато. Перед ними лежала огромная расщелина, в сотни футов глубиной и шириной в четверть мили. Внизу петляла река, тонкая, как серебряная нить, и Дэвид услышал птичьи крики, эхом отражающиеся от стен каньона. Он осторожно заглянул за край расщелины в надежде разглядеть источник шума и заметил существо, многократно превосходящее размерами любую виденную им птицу. Существо скользило на поднимавшихся воздушных потоках. У него были голые, почти человеческие ноги, только с необычно удлиненными пальцами, загнутыми, как птичьи когти. Существо широко распростерло руки, на которых натянулись огромные складки кожи, служившие ему крыльями. На ветру развевались длинные белые волосы, и Дэвид услышал, как эта тварь затянула песню. У нее был очень высокий и очень красивый голос, а слова доносились вполне отчетливо:

Что упало, то умрет:

Есть чем поживиться.

Там, где выводок живет,

Не летают птицы.

Песню подхватили другие голоса, и Дэвид различил множество существ, парящих в каньоне. Ближайшее к нему сделало в воздухе петлю, одновременно грациозную и угрожающую, и перед Дэвидом мелькнуло обнаженное тело. Он отвернулся, пристыженный и смущенный.

Существо имело женские очертания: старая, с чешуей вместо кожи, но все же женщина. Он решился взглянуть еще разок и увидел, что тварь, опускавшаяся теперь сужающимися кругами, вдруг сложила крылья и, придав себе обтекаемую форму, камнем бросилась вниз. Выпустила когти и понеслась прямо на стену каньона. Когда она ударилась о камень, Дэвид увидел, как что-то бьется в ее когтях: это было маленькое коричневое млекопитающее, чуть больше белки. Оторванное от скалы, оно сучило лапами в воздухе. Хищница сменила направление и с победным воплем устремилась к находящемуся прямо под Дэвидом уступу, чтобы сожрать свою жертву. Ее соперницы, привлеченные криками, подлетели в надежде стащить добычу, но тварь угрожающе забила крыльями, и они отступили. Пока она парила в воздухе, Дэвиду удалось разглядеть ее лицо: оно походило на женское, но было более длинное и узкое, с безгубым ртом, не скрывавшим острых зубов. Эти зубы впились в добычу, отрывая большие куски окровавленного меха.

– Выводок, – сказал подошедший Лесник. – Гарпии. Еще одно новое зло, отравляющее эту часть королевства.

– Гарпии, – повторил Дэвид.

– Ты видел прежде таких существ? – спросил Лесник.

– Нет. По-настоящему не видел.

«Но я читал о них. Видел их в книге греческих мифов. Почему-то я думал, что они из другой истории, а они здесь…»

Дэвиду стало нехорошо. Он отпрянул от края каньона, такого глубокого, что у него закружилась голова.

– Как же мы попадем на ту сторону? – спросил он.

– В полумиле вниз по реке есть мост, – ответил Лесник. – Мы доберемся туда до темноты.

Он повел Дэвида вдоль каньона, держась поближе к кромке леса, чтобы не поскользнуться и не свалиться в эту ужасную бездну, где их поджидал выводок. Мальчик слышал биение крыльев, и перед ним не раз мелькали эти твари, на мгновение взлетавшие над краем каньона и бросавшие на путников злобные взгляды.

– Не бойся, – сказал Лесник. – Они трусливые. Если ты упадешь, они подхватят тебя и разорвут на части, отнимая друг у друга добычу, но никогда не осмелятся напасть, пока ты стоишь на земле.

Дэвид кивнул, однако уверенней себя не почувствовал. Похоже, в этой стране голод неизбежно побеждает трусость, а гарпии из выводка, такие же тощие и чахлые, как волки, выглядели очень голодными.

* * *

Под непрерывное хлопанье крыльев они прошли еще немного и увидели два моста через ущелье. Мосты были одинаковые – канатные, с основой из неровных деревянных балок – и, на взгляд Дэвида, ненадежные. Лесник уставился на них в замешательстве.

– Два моста, – сказал он. – В этом месте всегда был только один.

– Что ж, теперь их два, – констатировал Дэвид.

Он не видел ничего страшного в том, что у них появился выбор между двумя переправами. Наверное, здесь было оживленное движение. В конце концов, другого способа перебраться через ущелье не представлялось, разве что научиться летать и рискнуть потягаться с гарпиями.

Он услышал поблизости жужжание мух и вслед за Лесником вышел на маленькую лужайку, с которой было не видно ущелье. Там стояли развалины хижины и нескольких конюшен, но место явно было заброшено. Перед одной из конюшен лежал почти полностью объеденный скелет лошади. Дэвид смотрел, как Лесник заглядывает в конюшни, а потом в распахнутую дверь хижины. Понурив голову, он вернулся к Дэвиду и сказал:

– Барышник пропал. Похоже, он бежал с уцелевшими лошадьми.

– Волки? – спросил Дэвид.

– Нет, что-то другое.

Они вернулись к ущелью. Одна из гарпий, быстро перебирая крыльями, чтобы оставаться на месте, внимательно наблюдала за ними. Она задержалась на одно лишнее мгновение, и ее тело вдруг резко дернулось, когда грудь пронзило зазубренное серебряное острие гарпуна, от древка которого вниз, к стене каньона, тянулась веревка. Гарпия вцепилась в гарпун, словно надеялась вырвать его и улететь, но вскоре ее крылья обвисли, и она, переворачиваясь в воздухе, полетела вниз, насколько хватило длины веревки, а потом резко остановилась, раскачиваясь и с глухим звуком ударяясь о скалу. Дэвид и Лесник с края ущелья наблюдали, как кто-то тянет мертвую гарпию к углублению в стене. Зазубрины на острие не давали трупу соскользнуть. Наконец тело достигло входа в пещеру, и его втащили туда.

– Брр, – только и произнес Дэвид.

– Тролли, – сказал Лесник. – Теперь понятно, откуда взялся второй мост.

Он подошел к двойному сооружению. Между мостами лежала каменная плита с тщательно, хоть и грубо вырезанными словами:

Кто-то лжет на самом деле,

Чья-то правда – это ложь.

На одном мосту умрешь,

По другому цел пройдешь.

Как задать один вопрос,

Чтобы выбрать нужный мост?

– Это загадка, – понял Дэвид.

– Но что все это значит? – спросил Лесник.

Вскоре ответ стал очевидным. Дэвид никогда не видел троллей, хотя очень любил сказки про них. Он вспомнил, что эти мрачные создания живут под мостами и испытывают путников, поедая тех, кто не пройдет испытания. Однако тролли, с горящими факелами перелезавшие через край каньона, оказались не совсем такими, как он ожидал. Они были ниже Лесника, но очень широкие, с кожей грубой и складчатой, как у слонов. Вдоль хребтов у них шли костяные пластины, как у динозавров, а лицами они очень напоминали обезьян – очень уродливых, с изъязвленными физиономиями, но все же обезьян. Каждый тролль, мерзко ухмыляясь, занял позицию перед одним из мостов. Их маленькие красные глазки зловеще мерцали в свете факелов.

– Два моста и два пути, – сказал Дэвид.

Он начал размышлять вслух, но тут же спохватился и замолчал, чтобы два тролля не услышали его мысли, прежде чем он придет к какому-нибудь выводу. У троллей и так преимущество, он не хотел давать им еще больше. Загадка недвусмысленно указывала, что один мост ненадежен и приведет к гибели в когтях гарпий или самих троллей, а если обе компании окажутся недостаточно расторопны, то смерть наступит после долгого падения. Вообще-то оба моста были на вид довольно ветхими, но Дэвид все же предположил, что у загадки есть разгадка. Иначе какой в ней смысл?

Кто-то лжет на самом деле, чья-то правда – это ложь… Дэвид понял, о чем тут речь. Он встречал такое прежде – наверное, в какой-нибудь истории… О, точно! Один вечно лжет, а другой всегда говорит правду. Значит, если спросить у тролля, по какому мосту идти, он – или она, так как Дэвид не знал, какого пола тролли – совсем необязательно скажет правду. И все же решение есть, только Дэвид не мог его вспомнить. Как же надо спросить?.. Уже совсем стемнело, и со стороны леса донесся оглушительный вой. Волки приближались.

– Мы должны перейти на ту сторону, – сказал Лесник. – Волки идут по следу.

– Мы не можем идти, пока не выберем мост, – объяснил Дэвид. – Иначе эти тролли не позволят нам пройти. А если мы ошибемся и выберем неправильный мост…

– …то о волках можно не беспокоиться, – закончил фразу Лесник.

– Решение есть, – сказал Дэвид. – Я точно знаю. Мне просто нужно вспомнить, как это делается.

Они услышали топот и треск веток. Волки были совсем близко.

– Один вопрос, – бормотал Дэвид.

Правой рукой Лесник поднял топор, а левой вытащил нож и повернулся к ряду деревьев, готовый сразиться с любым, кто появится из леса.

– Готово! – воскликнул Дэвид. – Кажется, – тихо добавил он.

Затем приблизился к троллю, стоявшему слева. Тот был чуть выше второго, и пахло от него чуть лучше – вернее, чуть менее противно. Дэвид глубоко вздохнул и задал вопрос:

– Если я попрошу другого тролля показать правильный мост, какой он выберет?

Последовало молчание. Тролль так насупился, что на его лице препротивно засочились язвы. Дэвид не знал, давно ли построен второй мост и сколько путников прошли этим путем, но у него появилось ощущение, что такого вопроса троллю еще никто не задавал. Наконец тот оставил попытки понять логику Дэвида и указал на левый мост.

– Нам нужен тот, что справа, – сказал Дэвид Леснику.

– Откуда ты знаешь?

– Если тролль, которого я спросил, лжец, то второй всегда говорит правду. Правдивый показал бы на правильный мост, а лжец – наоборот, так что если правдивый укажет на правый мост, то лжец соврет, сказав, что нужный мост слева. Но если тролль, к которому я обратился, говорил правду, то второй – лжец и покажет на неправильный мост. В любом случае ложный мост – тот, что слева.

Несмотря на приближающихся волков, озадаченных троллей и вопли гарпий, Дэвид не смог удержаться от довольной ухмылки. Он вспомнил загадку и ее решение. Все было именно так, как говорил Лесник: кто-то пытается выдумать историю, и Дэвид стал частью ее, но эта история сама творит другие истории. Дэвид читал и о троллях, и о гарпиях, а еще множество старых сказок, где действовали лесники. В них были и говорящие животные – волки, например.

– Пойдем, – сказал Леснику Дэвид.

Он подошел к правому мосту, и стоявший перед ним тролль сделал шаг в сторону, пропуская мальчика. Дэвид поставил ногу на первую из дощечек и крепко ухватился за канаты. Теперь, когда жизнь зависела от его выбора, он уже не был уверен в себе, а от вида гарпий, парящих прямо под ногами, тревога усиливалась. Однако он выбрал путь, и обратной дороги не было. Вцепившись в канат и стараясь не смотреть вниз, Дэвид сделал второй шаг, затем еще один. Он прошел уже немало, когда сообразил, что Лесник не идет следом. Мальчик остановился и посмотрел назад.

Лес ожил глазами волков. Дэвид видел их мерцание в свете факела. Волки выходили из тени и медленно приближались к Леснику. Впереди шли обычные звери, а ликантропы держались сзади, ожидая, пока их меньшие братья и сестры одолеют вооруженного человека. Тролли смылись, явно сообразив, что нет смысла обсуждать загадки с дикими зверями.

– Нет! – воскликнул Дэвид. – Хватит! Идите сюда.

Но Лесник не шевельнулся.

– Иди, и побыстрей! – закричал он в ответ. – Я задержу их, сколько смогу. Когда окажешься на той стороне, перережь канат. Ты слышишь меня? Перережь канат!

Дэвид замотал головой.

– Нет! – повторил он и заплакал. – Вы должны идти со мной. Вы нужны мне!

И тут, почти одновременно, волки ринулись вперед.

Взлетел топор и сверкнул кинжал Лесника.

– Беги! – крикнул он.

Дэвид увидел, как забила фонтаном кровь первого убитого волка. Лязгая зубами и норовя укусить, звери окружили Лесника, а иные пытались обойти его и пуститься в погоню за мальчиком. Бросив последний взгляд через плечо, Дэвид побежал. Он почти достиг середины моста, ужасно раскачивавшегося при каждом движении. Дробь его шагов эхом отдавалась в ущелье. Вскоре она смешалась с топотом лап. Дэвид бросил взгляд налево и увидел, что трое преследователей бегут по другому мосту в надежде перерезать ему путь на той стороне, потому что они не смогли обойти Лесника, охранявшего первый мост. Волки быстро продвигались вперед. Последним бежал ликантроп, облаченный в лохмотья, когда-то бывшие белым платьем. В ушах у него болтались золотые сережки. Из пасти сочилась слюна, и он на бегу слизывал ее.

– Беги-беги, да что толку! – крикнул ликантроп почти девичьим голосом и лязгнул зубами. – Будешь таким же вкусным на той стороне.

От канатов у Дэвида болели руки, от качки кружилась голова. Волки уже почти поравнялись с ним. Ему ни за что не успеть на ту сторону раньше их.

Но тут несколько балок фальшивого моста обрушились, и первый в цепочке волков провалился в пропасть. Дэвид услышал свист гарпуна, вонзившегося в живот волка, и тролли тут же утащили жертву к стене каньона.

Следующий волк остановился так внезапно, что самка ликантропа чуть не врезалась в него на полном ходу. Там, куда провалился их собрат, зияла огромная дыра шириной в шесть-семь футов. Сквозь брешь полетели новые гарпуны, ибо тролли не желали ждать, когда провалится следующая жертва. Волки, ступившие на ложный мост, были обречены. Еще один зазубренный наконечник попал в цель, и второго волка, корчившегося в предсмертных муках, выдернули между канатов. Теперь на мосту осталась только самка ликантропа. Она напряглась и перепрыгнула образовавшуюся в мосту брешь, благополучно приземлившись на другой стороне. Восстановив равновесие, встала на задние лапы и, недосягаемая для оружия троллей, торжествующе завыла как раз в тот момент, когда на нее опустилась тень.

Это была самая большая гарпия из тех, которых видел Дэвид, выше, сильнее и старше остальных. Она ударила самку ликантропа с такой силой, что та повалилась на ограждающие канаты, и только жесткая хватка когтей гарпии, глубоко вонзившихся в плоть жертвы, не позволила ей рухнуть навстречу смерти. Самка ликантропа молотила лапами и хватала зубами воздух, пытаясь укусить гарпию, но все напрасно. Дэвид в ужасе наблюдал, как к первой гарпии присоединилась вторая и вонзила когти в шею ликантропа. Две чудовищные женщины, часто махая крыльями, тянули добычу в противоположные стороны и в конце концов разорвали ее пополам.

Лесник все еще пытался задержать стаю, но это была битва, заранее обреченная на провал. Дэвид смотрел, как он снова и снова резал и рубил движущуюся стену меха и клыков, пока не упал и на него не набросились волки.

– Нет! – закричал Дэвид.

Он захлебывался от ярости и отчаяния, но все же заставил себя продолжить бег, когда увидел двух ликантропов, перепрыгнувших через тело Лесника, чтобы вывести на мост пару волков. Он слышал, как их лапы стучат по деревянным балкам, а мост закачался под тяжестью их тел. Дэвид добежал до противоположной стороны ущелья, вытащил свой меч и повернулся к наступающим животным. Они преодолели больше половины пути и стремительно приближались. Четыре опорных каната моста были привязаны к двум толстым столбам, углубленным в камень. Дэвид взмахнул мечом и ударил по первому канату, разрубив его примерно наполовину. Он ударил снова, и канат отлетел, так что мост внезапно завалился вправо и два волка рухнули в каньон. Дэвид услышал восторженные крики гарпий. Их крылья захлопали еще громче.

Однако на мосту оставались два ликантропа, и они ухитрились зацепиться передними лапами за оставшийся канат. Встав на задние конечности и держась слева за веревки, твари продолжили свой путь к Дэвиду. Он обрушил меч на второй канат и услышал испуганный лай ликантропов. Мост затрясся, нити расходились под клинком. Мальчик положил острие меча на канат, взглянул на ликантропов, а потом поднял руки и ударил изо всех сил. Канат распался, больше ликантропам не за что было держаться; остались лишь деревянные балки у них под ногами. С оглушительным визгом они полетели в бездну.

Дэвид уставился на противоположную сторону каньона. Лесник исчез. Осталась только кровавая полоса на земле, там, где волки волокли его в лес. На плато стоял вожак, щеголь Лерой в своих красных штанах и белой рубахе. Он с откровенной ненавистью смотрел на Дэвида. Потом поднял голову и завыл по погибшим членам стаи, но не ушел. Нет, он продолжал наблюдать за Дэвидом, пока мальчик не отошел от моста и не скрылся за небольшим холмом, тихо оплакивая Лесника, спасшего ему жизнь.

XIII

О гномах и их подчас вспыльчивом нраве

Дэвид шел по белой дороге, мощенной гравием и камнями. Дорога извивалась, обходя встречавшиеся на пути препятствия: то скалу, то небольшой ручей. По обеим ее сторонам тянулись канавы, дальше виднелись заросшие травой и сорняками луга, а за ними начинался лес. Деревья здесь были меньше и росли реже, чем в лесу, откуда недавно вышел Дэвид, так что за ними он мог разглядеть очертания невысоких скалистых холмов. Он вдруг почувствовал, что очень устал. Теперь, когда погоня прекратилась, силы оставили его. Ему ужасно хотелось спать, но он боялся уснуть в чистом поле, да еще так близко от ущелья. Нужно отыскать какое-то укрытие. Волки не простят ему того, что случилось у мостов. Они найдут другой способ перебраться на эту сторону и опять пустятся по его следу. Дэвид инстинктивно поднял глаза к небу, но не увидел ни птиц, летящих за ним, ни вероломных воронов, готовых в любой момент выдать его преследователям.

Чтобы набраться сил, он съел небольшой хлебец и напился воды. На минуту почувствовал себя гораздо лучше, но при виде мешка и тщательно уложенной еды снова вспомнил Лесника. Глаза его наполнились слезами, однако Дэвид не позволил себе разреветься. Встал, перекинул свой узелок через плечо… и чуть не споткнулся о гнома, только что вскарабкавшегося на дорогу из придорожной канавы.

– Смотри, куда идешь, – сказал гном.

Ростом он был около трех футов, одет в синюю рубаху, черные штаны и черные башмаки до колен. На голове его красовалась высокая синяя шляпа, увенчанная маленьким колокольчиком, не издававшим ни звука. Руки и лицо были в грязи, а на плече он нес кирку. Еще у него были красный нос и короткая белая борода. В бороде, похоже, застряли остатки еды.

– Извините, виноват, – сказал Дэвид.

– Да уж, конечно.

– Я вас не заметил.

– О, и что же это значит? – воскликнул гном, угрожающе взмахнув киркой. – Ты презираешь тех, кто не похож на тебя? Ты хочешь сказать, что я маленький?

– Ну, вы, конечно, маленький, – признал Дэвид. – Но в этом нет ничего дурного, – поспешно добавил он. – По сравнению с некоторыми людьми я тоже маленький.

Однако гном его уже не слушал, а вместо этого принялся кричать, обращаясь к шеренге приземистых фигур, направлявшихся к дороге:

– Эй, товарищи! Тут один тип говорит, что я маленький.

– Вот наглость! – донесся голос.

– Придержи его до нашего прихода, товарищ, – сказал другой, но тут же, похоже, передумал. – Подожди, а он очень большой?

Гном осмотрел Дэвида.

– Не слишком, – решил он. – Гном с половиной. Самое большее, гном и две трети.

– Ладно, сейчас мы его поприветствуем, – последовал ответ.

И тут Дэвида со всех сторон окружили низенькие унылые человечки, бормотавшие о «правах» и «свободах», о том, что хватит с них «такого рода вещей». Все они были грязные и все носили шляпы со сломанными колокольчиками. Один из них лягнул Дэвида по голени.

– Ой! – вскрикнул Дэвид. – Как больно…

– Теперь ты понял, каково нам чувствовать… э-э… наши чувства, – сказал первый гном.

Маленькая грязная рука потянула узелок Дэвида. Другая пыталась украсть его меч. Третья, кажется, пихала его просто шутки ради.

– Хватит! – закричал Дэвид. – Перестаньте!

Схватив свой мешок, он принялся им размахивать и не слишком огорчился, когда задел пару гномов. Те свалились в канаву и некоторое время там перекатывались.

– Зачем ты так поступил? – возмущенно поинтересовался первый гном.

– Вы лягнули меня.

– Вовсе нет.

– Очень даже. И кто-то пытался стащить мой мешок.

– Нет.

– Да это просто смешно! – возмутился Дэвид. – Все так и было, и вы сами это знаете.

Гном опустил голову и принялся лениво пинать землю, поднимая облачка белой пыли.

– Ой, ну ладно, – наконец признал он. – Может, так и было… Прошу прощения.

– Всё в порядке, – сказал Дэвид.

Он наклонился, чтобы помочь гномам вытащить из канавы собратьев. Никто особо не пострадал. Инцидент был исчерпан, и гномы казались вполне довольными неожиданной стычкой.

– Напоминание о Великой Борьбе, вот что это было, – заявил один. – Верно, товарищи?

– Совершенно верно, товарищ, – отозвался другой. – Рабочие всегда должны давать отпор угнетателям.

– Гм, да я ведь вас не угнетал, – возразил Дэвид.

– Но мог, если б захотел, – сказал первый гном и добавил, жалобно посмотрев на Дэвида: – Верно?

Дэвид мог бы заметить, что было бы лучше, если б кое-кто перестал угнетать его самого.

– Ну, раз вы так считаете, – ответил он, просто чтобы порадовать гнома.

– Ура! – завопил гном. – Мы отразили угрозу угнетения. Рабочих не удастся заковать в кандалы!

– Ура! – в унисон закричали остальные гномы. – Нам нечего терять, кроме своих цепей!

– Но у вас нет никаких цепей, – сказал Дэвид.

– Это метафорические цепи, – объяснил первый гном и важно кивнул, будто высказал нечто очень основательное.

– П-понятно, – кивнул Дэвид.

Он не совсем понимал, что это за метафорические цепи. На самом деле он вообще плохо понимал, о чем говорят гномы. Однако было в этих семерых что-то такое… правильное.

– У вас есть имена? – спросил Дэвид.

– Имена? – переспросил первый гном. – Имена?! Конечно, у нас есть имена. Я, – он кашлянул со значением, – товарищ Собрат Номер Один. А это товарищи Собратья Номер Два, Три, Четыре, Пять, Шесть и Восемь.

– А что случилось с Седьмым? – поинтересовался Дэвид.

Воцарилось напряженное молчание.

– Мы не разговариваем о бывшем товарище Собрате Номер Семь, – наконец сообщил товарищ Собрат Номер Один. – Он официально вычеркнут из партийных списков.

– Он стал работать на свою мамочку, – услужливо объяснил товарищ Собрат Номер Три.

– Капиталист! – выпалил Собрат Номер Один.

– Пекарь, – поправил его Собрат Номер Три. Он встал на цыпочки и прошептал Дэвиду: – Нам теперь нельзя с ним разговаривать. И есть булочки его мамы, даже вчерашние, которые она продает за полцены.

– Я все слышал, – сказал Собрат Номер Один. – Мы можем печь свои собственные булочки, – раздраженно добавил он. – Не нуждаемся в булочках классового врага.

– Нет, мы не можем, – возразил Собрат Номер Три. – Наши всегда черствые, и она недовольна.

И тут же относительно хорошее настроение гномов испортилось. Они похватали свои инструменты и собрались уходить.

– Встретились, поговорили, – сказал Собрат Номер Один. – Приятно было познакомиться, товарищ… Э-э, ты ведь товарищ?

– Думаю, да, – согласился Дэвид. Он не был уверен, но вовсе не хотел новой стычки с гномами. – Мне можно есть булочки, раз я товарищ?

– Если их не испек бывший товарищ Собрат Номер Семь…

– Или его мамочка, – презрительно усмехнулся Собрат Номер Три.

– …ты можешь есть все, что пожелаешь, – предупреждающе погрозив пальцем Собрату Номер Три, закончил Собрат Номер Один.

Гномы перебрались через канаву на другой стороне дороги и по едва заметной тропинке зашагали к лесу.

– Простите, – окликнул их Дэвид. – А нельзя ли мне остаться у вас на ночь? Я потерялся и очень устал.

Товарищ Собрат Номер Один задумался.

– Ей это не понравится, – сказал Собрат Номер Четыре.

– Но в то же время, – заметил Собрат Номер Два, – она всегда жалуется, что ей не с кем поговорить. Может, увидев новое лицо, она придет в хорошее расположение духа…

– Хорошее расположение духа, – мечтательно повторил Собрат Номер Один, как будто ощутил изумительный аромат мороженого, которого давным-давно не пробовал. – Хорошо, товарищ, – обратился он к Дэвиду. – Пойдем с нами. Посмотрим, какой ты есть.

Дэвид так обрадовался, что вприпрыжку побежал за гномами.

* * *

Пока они шли, Дэвид узнал о гномах чуть больше. Правда, ему казалось, что он сумеет узнать о них гораздо больше, но мальчик плохо понимал, о чем они ему говорили. Он выслушал много какой-то чепухи о «собственности „рабочих“ на средства производства» и «принципах Второго Конгресса Третьего Комитета», но никак не Третьего Конгресса Второго Комитета, который, похоже, закончился дракой из-за того, кому мыть чашки.

У Дэвида были соображения насчет того, кем может оказаться эта «она», но из вежливости он решил уточнить. На всякий случай.

– С вами живет какая-то дама? – спросил он Собрата Номер Один.

И болтовня, которой были увлечены гномы, тут же прекратилась.

– Да, к сожалению, – сказал Собрат Номер Один.

– Со всеми семерыми? – продолжил Дэвид.

Он сам не знал почему, но было что-то странное в том, что женщина живет с семью маленькими человечками.

– Отдельные кровати, – сказал гном. – Никакого озорства.

– Да нет же! – воскликнул Дэвид. Он попытался представить себе, о каком таком озорстве упомянул гном, но решил, что лучше вовсе об этом не думать. – Э-э… ее имя случайно не Белоснежка?

Товарищ Собрат Номер Один остановился как вкопанный, так что за ним образовалась небольшая свалка.

– Она ведь не твоя подружка? – подозрительно осведомился он.

– О нет, вовсе нет, – заверил его Дэвид. – Я никогда не встречал эту даму. Я слышал о ней, вот и всё.

– А-а, – протянул удовлетворенный ответом гном и снова зашагал по тропинке. – Все о ней слышали. «О-о-о, Белоснежка, она живет с гномами и ест их поедом и дома, и не дома. Они даже прикончить ее толком не могут…» Да уж, о Белоснежке все знают.

– Э-э… прикончить? – переспросил Дэвид.

– Отравленным яблоком, – объяснил гном. – Не слишком хорошо сработало. Мы не рассчитали дозу.

– Я думал, ее отравила злая мачеха, – удивился Дэвид.

– Ты не читал документы, – сказал гном. – Оказалось, что у злой мачехи есть алиби.

– Нужно было сначала проверить, – вступил в разговор Собрат Номер Пять. – Кажется, как раз в это время она травила кого-то еще. Невероятное совпадение. Просто не повезло.

Теперь настала очередь Дэвида застыть в замешательстве.

– Так вы хотите сказать, что это вы пытались отравить Белоснежку?

– Мы просто хотели, чтобы она какое-то время поспала, – сказал Собрат Номер Два.

– Какое-то очень долгое время, – уточнил Номер Три.

– Но зачем? – спросил Дэвид.

– Скоро сам увидишь, – сказал Собрат Номер Один. – Как бы то ни было, мы скормили ей яблоко: ням-ням, баюшки-баю, ах-ах, «мы ее теряем, но жизнь продолжается»… Мы положили ее в гроб, окружили цветами и маленькими рыдающими крольчатами – ну, сам знаешь, все эти штучки, – как вдруг появился этот долбаный принц и поцеловал ее. У нас тут и принца-то никакого поблизости не было. Он возник черт знает откуда на своем чертовом белом коне. А потом слез и набросился на Белоснежку, как гончая на кроличью нору. Не знаю, о чем он там думал, когда решил мимоходом поцеловать странную, вроде как мертвую женщину…

– Извращенец, – фыркнул Собрат Номер Три. – Таким место в дурдоме.

– Короче, притащился он на своем белом коне, как большой надушенный чехол на чайнике, и влез в чужие дела. Дальше, как тебе известно, она проснулась, причем – о-о-о-о! – в ужасном настроении. Принц получил изрядную выволочку, и это после того, как она врезала ему за «непозволительные вольности». Пять минут он ее послушал – и, вместо того чтобы жениться, снова влез на своего коня и скрылся в лучах заходящего солнца. Больше его здесь не видели. В яблочных штучках мы обвинили местную злую мачеху, но в итоге получили урок: если уж ты собираешься ложно обвинить кого-то в дурном деле, убедись, что выбрал подходящего человека. В общем, был суд, мы получили условные приговоры за подстрекательство при отсутствии доказательств, а еще нас предупредили, что если когда-либо что-нибудь случится с Белоснежкой – хоть она ноготь сломает, – то нам крышка.

Чтобы Дэвид понял, о какой крышке идет речь, товарищ Собрат Номер Один изобразил затягивающуюся на его шее петлю.

– Ой, – сказал Дэвид. – Но это совсем не та сказка, какую я слышал.

– Сказка! – Гном фыркнул. – Кому-нибудь другому будешь рассказывать, как «стали они жить-поживать да добра наживать». Похоже, что у нас много «добра»? Нет у нас никакого «добра». Живем-поживаем да зла наживаем.

– Надо было оставить ее медведям, – хмуро произнес Собрат Номер Пять. – Уж они-то умеют организовать хорошее убийство.

– Златовласка, – одобрительно кивнул Собрат Номер Один. – Это классика, настоящая классика.

– О, она была отвратительна, – сказал Собрат Номер Пять. – Право, их не в чем упрекнуть.

– Подождите, – возмутился Дэвид. – Златовласка убежала из медвежьего дома и больше туда не возвращалась.

И замолчал. Гномы уставились на него, будто он был слегка не в себе.

– Э-э, разве нет? – добавил Дэвид.

– Ей пришлась по вкусу их каша, – сказал Собрат Номер Один, слегка постукивая себя по носу, как будто открывал Дэвиду большой секрет. – И ей все время было мало. В конце концов медведям это надоело, ну вот и всё. «Она убежала в лес и больше никогда не возвращалась к медведям». Правдоподобная история!

– Вы хотите сказать… Они убили ее? – спросил Дэвид.

– Они съели ее, – ответил Собрат Номер Один. – С кашей. Вот что в этих краях означает «убежала и больше никогда не возвращалась». Это означает «съели».

– Гм, а как насчет «и жили они долго и счастливо»? – несколько неуверенно спросил Дэвид. – Что это означает?

– Съели быстро, – сказал Собрат Номер Один.

И с этими словами они подошли к домику гномов.

XIV

О Белоснежке, действительно очень противной

– Вы опоздали!

Барабанные перепонки Дэвида зазвенели, как колокола, когда товарищ Собрат Номер Один открыл парадную дверь и очень нервно закричал:

– Э-ге-гей, мы дома!

Таким ласковым голосом отец Дэвида говорил с мамой, когда поздно возвращался из паба и знал, что ему грозят неприятности.

– Не грузите меня энтими вашими «мы дома», – последовал ответ. – Где вы шлялись? Я подыхаю от голода! Брюхо – как пустой бочонок.

Дэвид никогда не слышал подобного голоса. Это был женский голос, глубокий и высокий одновременно, как те гигантские впадины, что будто бы есть на дне океана, только не столь влажный.

– О-о-о-о-о-о, слышу, как там урчит, – продолжал голос. – Эй вы, ну-ка слушать!

Из-за двери высунулась большая белая рука, схватила Собрата Номер Один за шиворот, оторвала его от земли и рывком утащила внутрь.

– О да, – через пару секунд произнес Собрат Номер Один. Голос его звучал слегка приглушенно. – Я слышу.

Прежде чем переступить порог, Дэвид пропустил в дом всех остальных гномов. Они входили, словно узники, которым только что объявили, что у палача появилось немного свободного времени и он отрубит еще несколько голов, прежде чем отправится домой пить чай. Дэвид обернулся и окинул долгим взглядом темный лес, размышляя, а не остаться ли ему на улице.

– Закройте дверь! – послышался голос. – Я замерзла. Зуб на зуб не попадает.

Дэвид понял, что выбора у него нет, вошел в дом и плотно закрыл за собой дверь.

Он никогда еще не видел такой громадной и тучной дамы. Лицо ее покрывал густой слой белил. Черные волосы были собраны сзади и украшены пестрым бантом, губы накрашены лиловой помадой. На ней было розовое платье, в котором мог разместиться небольшой цирк-шапито. К складкам этого платья дама прижимала Собрата Номер Один, дабы ему слышнее были странные звуки, исходящие из огромного живота. Маленькие ножки гнома едва-едва касались земли. Платье дамы было украшено таким количеством ленточек, пуговиц и бантов, что Дэвид изумился: как она запоминает, какие из них нужно расстегивать и развязывать, а какие служат просто для красоты. На ноги она напялила шелковые туфельки на три размера меньше, чем следовало, а кольца на ее пальцах почти терялись в складках кожи.

– Ну и кто это к нам пожаловал? – сказала она.

– Это, ну, гость, – промямлил Собрат Номер Один.

– Гость? – переспросила дама, отбросив Собрата Номер Один, как надоевшую игрушку. – Так чо вы раньше про гостя не сказали? – Она пригладила волосы и улыбнулась, обнажив испачканные помадой зубы. – Я бы, энто, принарядилась… Я бы, энто, подготовилась…

Дэвид услышал, как Собрат Номер Три шепчет что-то Собрату Номер Восемь. Он с трудом разобрал слова «что-то» и «улучшение». К несчастью, этот шепот оказался для дамы слишком громким, и Собрат Номер Три немедленно получил подзатыльник.

– Поосторожней! – прикрикнула она. – Наглый паршивец…

Затем протянула Дэвиду огромную бледную руку и чуть присела в реверансе.

– Белоснежка, – сказала она. – Очень приятно познакомиться.

Дэвид пожал руку, с тревогой наблюдая, как его пальцы тонут в студенистой ладони Белоснежки.

– Меня зовут Дэвид, – представился он.

– Красивое имя, – сказала Белоснежка. Она хихикнула и кокетливо склонила подбородок к груди. – Ты принц?

– Нет, – вздохнул Дэвид. – Извините.

Белоснежка выглядела разочарованной. Она отпустила руку Дэвида и хотела поиграть одним из своих колец, но оно сидело так плотно, что даже не сдвинулось.

– Но хотя бы пэр?

– Нет.

– Сын пэра с огромным наследством, которое ты получишь, когда стукнет восемнадцать?

Дэвид сделал вид, что задумался над вопросом.

– Э-э… снова нет.

– Хорошо, так кто ты тогда? Тока не говори, што ты один из их ску-у-у-ш-ш-ных дружков и пришел сюда болтать о рабочих и угнетениях. Я их предупреждала: больше никаких разговоров о революциях, пока чаю мне не дадут.

– Но нас угнетают, – возразил Собрат Номер Один.

– А чего ж вас не угнетать! – воскликнула Белоснежка. – В вас росту всего три фута. А теперь идите и налейте мне чаю, пока я добрая. И снимите башмаки. Загадите тут весь мой чистенький пол… Вы тока вчера его намыли.

Гномы сняли башмаки, оставили у двери свои инструменты и выстроились в очередь к маленькому умывальнику, после чего принялись готовить ужин. Пока в камине жарились два кролика, они нарезали хлеб и нарубили овощи. Дэвид судорожно сглотнул.

– Кажись, ты тоже не прочь пожрать, – обратилась к нему Белоснежка.

– Я довольно голоден, – признал Дэвид.

– Ладно, они поделятся с тобой своим кроликом. Тока чур моего не трогать.

Белоснежка шмякнулась в большое кресло, стоявшее у камина, надула щеки и шумно вздохнула.

– У-у, все здесь ненавижу, – сказала она. – Такая ску-у-ука…

– Почему бы вам просто не уйти отсюда? – спросил Дэвид.

– Уйти? – переспросила Белоснежка. – А куды это мне уходить?

– У вас нет своего дома?

– Папаша с мачехой прогнали меня. Грят, у них без меня тесно. Да они, один хрен, такие ску-у-у-ш-ш-ные… я уж лучше здесь буду скучать, чем с ними.

– О, – только и сказал Дэвид.

Он спрашивал себя, не заговорить ли о суде и попытке гномов отравить Белоснежку. Было бы интересно, но он не знал, вежливо ли спрашивать об этом. Да и не хотелось создавать гномам дополнительные неприятности, им и так хватает.

В конце концов решение за него приняла Белоснежка. Подавшись вперед, она на редкость противным голосом зашептала:

– А потом, они обо мне заботятся. Судья им велел, они ж меня отравить хотели.

Дэвид сомневался, смог ли бы он жить с тем, кто однажды пытался его отравить, но решил, что Белоснежка не боится второй попытки. Если гномы снова попробуют ее отравить, их казнят. Хотя достаточно было глянуть на физиономию Собрата Номер Один, как становилось ясно, что смерть не так уж страшна по сравнению с жизнью рядом с такой особой.

– Но разве вы не хотите встретить прекрасного принца? – спросил он.

– Я встретила прекрасного прынца, – мечтательно глядя в окно, сказала Белоснежка. – Он разбудил меня поцелуем, а потом ускакал. Сказал, вернется, как тока убьет какого-нибудь дракона.

– Лучше б здесь остался и позаботился о нашем драконе, – пробурчал Собрат Номер Три.

Белоснежка швырнула в него полено.

– Вишь, чего мне приходится выносить, – сказала она Дэвиду. – Весь день сижу одна-одинешенька, пока они работают в руднике, а как вернутся домой, должна выслушивать их жалобы… Я даже не знаю, какого хрена они там копают. Хоть раз бы чего-нить нашли!

Дэвид заметил, что гномы переглянулись. Ему даже показалось, что Собрат Номер Три издал короткий смешок, за что получил пинок и совет заткнуться от Собрата Номер Четыре.

– Короче, я собираюсь оставаться с энтими типами, покуда не вернется мой прынц, – сказала Белоснежка. – Или пока не явится другой прынц и не женится на мне. Не знаю, чо раньше будет, то или это.

Она откусила заусенец на мизинце, пожевала его и выплюнула в огонь. Затем произнесла, заканчивая тему:

– Ну? Где! Мой! Чай!

Задребезжали тарелки, чашки, горшки и кастрюли. С потолка полетела пыль. Дэвид увидел мышиное семейство, спешно покинувшее свою норку и через щель в стене в страхе убегающее из этого дома.

– Я всегда чуток ору, когда жрать хочется, – сказала Белоснежка. – Да уж. Эй вы, ну-ка дали мне вон того кролика…

* * *

Они ели в тишине, если не считать чавканья, хлюпанья, рыгания и пыхтения, доносящихся с той стороны стола, где сидела Белоснежка. Вот уж кто ел так ел. Ободрав до костей своего кролика, она принялась бесцеремонно таскать мясо с тарелки Собрата Номер Шесть. Она умяла целый каравай хлеба и полголовы ужасно вонючего сыра. Кружку за кружкой она поглощала эль, который гномы варили в сарае, а завершила трапезу двумя огромными ломтями кекса с изюмом, испеченного Собратом Номер Один, хотя и выругалась, косточкой от изюма расколов себе зуб.

– Я же говорил, что он суховат, – прошептал Собрат Номер Два Собрату Номер Один.

Тот только нахмурился.

Когда не осталось никакой еды, Белоснежка с трудом встала из-за стола и, пошатываясь, направилась к своему креслу, где тут же заснула. Дэвид помог гномам убрать и вымыть посуду, а затем сел с ними в углу, где все семеро закурили трубки. Табак вонял так, будто кто-то жег старые сырые носки. Собрат Номер Один предложил свою трубочку Дэвиду, но тот очень вежливо отклонил предложение.

– Что вы добываете в руднике? – спросил он.

Несколько гномов закашлялись, и Дэвид заметил, что все они прячут глаза. Но Собрат Номер Один, похоже, собрался ответить.

– Уголь… Ну… Что-то вроде.

– Как это?

– Ну, почти что уголь. Это такая штука, типа, в некотором смысле, вроде как уголь.

– Углистая такая, – услужливо подсказал Собрат Номер Три.

Дэвид задумался.

– Э-э, вы имеете в виду алмазы?

И тут же к нему устремились семь маленьких пальцев. Собрат Номер Один прижал ладошку ко рту Дэвида и сказал:

– Не произноси здесь этого слова. Никогда.

Дэвид кивнул. Как только гномы убедились, что тот понял серьезность положения, они отступили.

– Так вы не рассказывали Белоснежке об… э-э… этом углистом веществе? – спросил Дэвид.

– Нет, – ответил Собрат Номер Один. – Никогда. Мы просто не говорим на эту тему.

– Вы ей не доверяете?

– А ты бы доверял? – спросил Собрат Номер Три. – Прошлой зимой, когда с едой было плохо, Собрат Номер Четыре проснулся и обнаружил, что она грызет его ногу.

Собрат Номер Четыре торжественно кивнул, подтверждая, что все сказанное – чистая правда.

– До сих пор следы остались, – сообщил он.

– Если она разузнает о руднике, то взыщет с нас за каждый камешек, – продолжил Собрат Номер Три. – И тогда мы будем еще угнетеннее, чем теперь. И еще беднее.

Дэвид оглядел хижину. Действительно, небогато. В доме были две комнаты: та, где они сейчас сидели, и спальня, которую Белоснежка забрала себе. Все гномы спали на кровати в углу, около камина – трое на одном конце и четверо на другом.

– Не будь ее рядом, мы смогли бы тут немного подремонтировать, – сказал Собрат Номер Один. – Но если станем тратить деньги на ремонт, это вызовет ее подозрения, так что пусть остается как есть. Мы даже вторую кровать купить не можем.

– Но разве люди, живущие по соседству, не знают о руднике? Неужели никто не подозревает?

– О, мы всегда говорим, что от нашей работы в руднике нет никакого толку, – сказал гном. – Мол, хватает только на то, чтобы ноги не протянуть. Разрабатывать рудник – это тяжелый труд, и никому неохота корячиться, если знаешь, что там особо не разбогатеешь. Пока мы живем затаившись и не сорим деньгами, не покупаем модную одежду или золотые цепи…

– Или кровати, – вставил Собрат Номер Восемь.

– …или кровати, – согласился Собрат Номер Один, – все будет в прядке. Правда, никто из нас не молодеет. Было бы неплохо слегка расслабиться, побаловать себя чем-нибудь…

Гномы посмотрели на храпящую в кресле Белоснежку и все как один вздохнули.

– Если честно, мы надеемся кого-нибудь подкупить, чтобы нас от нее избавили, – наконец признался Собрат Номер Один.

– То есть вы хотите заплатить кому-нибудь, чтобы он женился на ней? – уточнил Дэвид.

– Конечно, он должен быть поистине отчаянным малым, но ведь мы в долгу не останемся, – сказал Собрат Номер Один. – Я не уверен, что во всей стране найдется столько алмазов, чтобы ради них кто-нибудь согласился жить с Белоснежкой, но мы бы дали достаточно для облегчения этой ноши. Ему хватило бы на лучшие затычки для ушей и самую большую кровать.

Некоторые из гномов начали клевать носами. Собрат Номер Один взял длинную палку и робко подошел к Белоснежке.

– Она не любит, когда ее будят, – объяснил он Дэвиду. – Мы решили, что так будет лучше для всех.

Он ткнул палкой Белоснежку. Безрезультатно.

– Думаю, надо посильней, – посоветовал Дэвид.

На этот раз гном постарался, и его уловка сработала. Белоснежка ухватилась за палку и рванула на себя, отчего Собрат Номер Один чуть не угодил прямо в камин, однако вовремя сообразил отпустить свой конец палки и приземлился в ящик с углем.

– Упс, – сказала Белоснежка. – Неудобно.

Затем вытерла слюну на губах, встала и побрела в спальню.

– Утром бекон, – пробормотала она. – Четыре яйца. И сосиску. Нет, восемь сосисок.

С этими словами Белоснежка захлопнула за собой дверь, рухнула в постель и захрапела.

* * *

Дэвид пристроился в кресле у огня. Дом наполнился храпом Белоснежки и гномов, сложной композицией фырчанья, свиста и кашля. Дэвид думал о Леснике и кровавом следе, ведущем в лес. Он вспомнил Лероя и зловещий взгляд ликантропа. Дэвид понимал, что не может задержаться у гномов больше чем на одну ночь. Он должен идти дальше. Он должен дойти до короля.

Дэвид выбрался из кресла и подошел к окну. Снаружи сгустилась такая тьма, что мальчик не видел ничего, кроме непроницаемой черноты. Он прислушался, но услышал лишь уханье совы. Дэвид не забыл, что привело его сюда, но мамин голос не доносился до него с тех самых пор, как он попал в этот мир. А без ее голоса он не сможет найти ее.

– Мама, – прошептал он. – Если ты здесь, мне нужна твоя помощь. Я не смогу найти тебя, если ты меня не направишь.

Однако ответа не последовало.

Дэвид вернулся в кресло и закрыл глаза. Когда он заснул, ему приснились дом и его спальня, отец и новая семья. Но в доме они были не одни. Во сне Скрюченный Человек крался по коридору, потом входил в комнату Джорджи и долго стоял там, глядя на ребенка, прежде чем уйти и вернуться в свой собственный мир.

XV

О девочке-олене

Белоснежка все еще храпела в своей постели, когда на следующее утро Дэвид и гномы покинули домик. Чем дальше они уходили, тем заметнее воспаряли духом маленькие человечки. Они дошли вместе до белой дороги, где остановились в неловкости, не зная, как распрощаться.

– Мы, конечно, не можем тебе рассказать, где находится рудник, – сказал Собрат Номер Один.

– Конечно, – кивнул Дэвид. – Я понимаю.

– Потому что это вроде как тайна.

– Да, разумеется.

– Не хотим, чтобы каждый встречный совал туда нос.

– Очень благоразумно.

Собрат Номер Один задумчиво потеребил ухо.

– Это за тем большим холмом справа, – быстро проговорил он. – Там есть тропинка, ведущая прямо на вершину. Ее почти не видно, так что придется поискать. Она отмечена вырезанным на дереве глазом. По крайней мере, мы думаем, что он вырезан. С деревьями ничего нельзя сказать наверняка… Ну, это так, на случай если тебе понадобится маленькая компания. – Лицо Собрата Номер Один просветлело. – Ха! «Маленькая компания». Понял, что я сказал? Маленькая компания – в смысле друзья. И мы, гномы, маленькая компания. Понял?

Дэвид понял и послушно засмеялся.

– Теперь запомни, – продолжил Собрат Номер Один. – Если ты случайно встретишь принца, или молодого пэра, или вообще кого угодно, доведенного до отчаяния настолько, что он готов жениться на крупной женщине за деньги, ты пошлешь его к нам. Убеди его ждать нас на этой дороге, пока мы не появимся. Мы не хотим, чтобы он один зашел в дом и… ну, ты понимаешь…

– …испугался, – завершил за него фразу Дэвид.

– Вот именно. Ладно, удачи тебе и держись этой дороги. Через пару дней пути будет деревня, и там тебе обязательно кто-нибудь поможет. Только никуда не сворачивай, что бы ты ни увидел. В этих лесах полно отвратительных тварей, и у них есть немало способов завлекать народ в свои когти. Так что думай, куда идешь.

И Дэвид остался без этой маленькой компании, потому что гномы скрылись в лесу. Он слышал, как они затянули песню, которую придумал Собрат Номер Один, пока они маршировали на работу. Мелодия была самая незамысловатая, к тому же Собрат Номер Один столкнулся с определенными трудностями в поисках подходящих рифм для выражений «коллективизация труда» и «угнетение псами капитализма». Но Дэвид все равно загрустил, когда мелодия растаяла вдали и он оказался один на пустой дороге.

Гномы ему понравились. Он не всегда понимал, о чем они говорят, но для одержимых мыслями об убийстве и классово угнетенных личностей гномы были очень занятны. Когда они ушли, Дэвид почувствовал себя совсем одиноким.

Дорога, по которой он шагал, была явно главная, но Дэвид не видел никаких путников, кроме него самого. То и дело он обнаруживал следы тех, кто следовал этим путем, – остатки давным-давно погасшего костра, кожаный ремень, обгрызенный с одного конца голодным зверем, – поэтому он надеялся, что обязательно встретит какое-нибудь человеческое существо. Постоянный сумеречный свет, меняющийся только рано утром и поздно вечером, истощал его силы и подавлял дух, а еще он заметил, что никак не может сосредоточиться. Временами мальчик словно засыпал на ходу, и ему снились сны: мимолетные видения, в которых над ним стоял и разговаривал доктор Моберли, и промежутки темноты, когда ему казалось, что он слышит голос отца. Потом он вдруг просыпался, сбившись с мощенной камнем дороги и спотыкаясь в траве.

Дэвид вдруг осознал, что очень проголодался. Утром он поел с гномами, но теперь в животе урчало и сосало под ложечкой. В мешке оставалась еда, а гномы еще добавили к его запасам немного сухофруктов, но Дэвид понятия не имел, долгим ли будет его путешествие до королевского замка. На этот вопрос даже гномы не смогли дать ему ответ. Король, насколько понял Дэвид, был не слишком-то озабочен управлением королевством. Собрат Номер Один сказал, что однажды к ним пришел некий человек, заверявший, будто он королевский сборщик налогов, но после часа в компании Белоснежки сбежал, забыв свою шляпу, и больше не возвращался. Единственное, что мог утверждать Собрат Номер Один относительно короля, – это то, что он существует (вероятно) и живет в замке; замок же находится где-то в конце этой дороги, хотя Собрат Номер Один никогда его не видел. Вот так Дэвид и шел, с блуждающим сознанием и животом, сведенным от голода, а перед ним белела дорога. Когда мальчик в очередной раз чуть не свалился в канаву, он вдруг увидел на поляне у кромки леса усеянное яблоками дерево. Яблоки были зеленые, по виду почти спелые, и у Дэвида потекли слюнки. Он вспомнил наказ гномов: ни в коем случае не покидать дорогу и не соблазняться дарами леса. Но что плохого случится, если он сорвет несколько яблок? Ведь от дерева он будет видеть дорогу и с помощью упавшей ветки сумеет сбить достаточно плодов, чтобы продержаться день, а то и больше… Дэвид остановился и прислушался, но ничего подозрительного не услышал.

Он сошел с дороги. Земля была мягкой и противно чавкала под ногами. Подойдя ближе к дереву, Дэвид увидел, что на концах веток плоды меньше и не такие спелые, как висевшие выше и ближе к стволу, где каждое яблоко было размером с кулак. Чтобы их достать, нужно было залезть на дерево, а уж в этом деле Дэвид не знал себе равных. Он взобрался на яблоню за пару минут, так что вскоре оседлал сук и грыз яблоко, показавшееся ему необычайно сладким. Не одна неделя прошла с тех пор, как он в последний раз ел яблоко: тогда местный фермер незаметно сунул Розе парочку «для мальцов». Те яблоки были маленькие и кислые, а эти просто изумительные. Дэвид набил рот, и по его подбородку стекал сок. Съев первое яблоко, он выбросил огрызок и сорвал следующее. Это мальчик жевал уже медленнее, вспомнив мамино предупреждение о том, что не надо есть слишком много яблок. От них может заболеть живот, говорила она. Дэвид считал, что чем ни набьешь живот под завязку, все равно почувствуешь себя плохо, но он не знал, относится ли это к ситуации, когда ты почти весь день ничего не ел. В одном он был уверен: яблоки очень вкусные, и живот пока принимал их с благодарностью.

Дэвид уже расправился с половиной второго яблока, когда услышал какой-то шум, доносившийся из леса. Слева что-то стремительно приближалось. Он заметил движение в кустах и промелькнувшую в них рыжевато-коричневую шкуру какого-то зверя. Похоже, это был олень, хотя Дэвид не увидел головы. Зверь явно бежал от какой-то опасности. Дэвид сразу подумал о волках. Он прижался к стволу дерева, надеясь остаться незамеченным, но все равно опасался, что волки учуют его запах, если они, конечно, не увлекутся погоней за новой жертвой. Чуть погодя олень вырвался из зарослей на поляну, под дерево, на котором сидел Дэвид. Застыл на секунду, словно выбирал направление, и Дэвид впервые увидел его голову. При виде ее он не смог сдержать изумленного возгласа, потому что голова была не оленья, а маленькой белокурой девочки с темно-зелеными глазами. Там, где заканчивалась человеческая шея и начиналось тело животного, Дэвид разглядел красный рубец, разделяющий две сущности девочки-оленя. Она настороженно подняла глаза и, встретившись взглядом с Дэвидом, взмолилась:

– Помоги мне! Пожалуйста…

Шум погони нарастал. На поляну выскочил конь с всадником, натянувшим лук и готовым выпустить стрелу. Девочка-олень тоже их разглядела и прыгнула, ища спасения под покровом леса. Она была еще в воздухе, когда стрела вонзилась ей в шею. Выстрел отбросил ее вправо, и она затрепетала на земле. Рот девочки-оленя судорожно открывался и закрывался в попытке произнести последние слова. Ее задние копыта бились в грязи, тело содрогнулось в последний раз, и она застыла.

Всадник на громадном черном коне рысью проскакал по поляне. Лицо его скрывал капюшон, а вся одежда была цвета осеннего леса – зеленая с желтым. В левой руке он держал короткий лук, через плечо был перекинут колчан со стрелами. Он спешился, вытащил из притороченных к седлу ножен длинный меч и подойдя к лежащему на земле телу, поднял клинок и ударил пару раз по шее девочки-оленя. После первого удара Дэвид отвернулся, зажав рот рукой и крепко зажмурившись. Когда он решился вновь открыть глаза, охотник держал за волосы отсеченную от туши оленя голову девочки. Кровь из шеи капала на траву. Он привязал голову за волосы к передней луке седла и закинул тушу оленя на спину коня, перед тем как снова вскочить в седло. Уже поднял левую ногу, как вдруг застыл, разглядывая землю. Дэвид проследил за его взглядом – и рядом с конским копытом увидел огрызок яблока. Охотник, не спуская глаз с огрызка, опустил ногу, молниеносным движением выхватил из колчана стрелу и натянул тетиву. Наконечник стрелы, поднимаясь вдоль ствола яблони, остановился, нацелившись прямо на Дэвида.

– Слезай, – приказал охотник слегка приглушенным из-за закрывающего рот шарфа голосом. – Слезай, или я сниму тебя стрелой.

У мальчика не было выбора. Он был готов разреветься. Изо всех сил пытался сдержать слезы, но в воздухе витал запах крови девочки-оленя. Оставалось надеяться, что охотник уже получил трофей и пощадит его.

Дэвид спустился на землю. Он хотел побежать и попытать счастья в лесу, но тут же отказался от этой мысли: охотник, способный на полном скаку убить мчащегося оленя, не промахнется по бегущему мальчишке. Оставалась лишь надежда на сострадание охотника, но, стоя рядом с фигурой в капюшоне и глядя в незрячие глаза девочки-оленя, Дэвид усомнился, можно ли надеяться на сострадание того, кто способен на такие деяния.

– Ложись, – сказал охотник. – На живот.

– Пожалуйста, не убивайте меня, – взмолился Дэвид.

– Ложись!

Дэвид встал на колени, потом заставил себя лечь. Охотник завернул ему за спину руки и грубой веревкой стянул запястья. Потом забрал его меч. Связав ноги мальчика у лодыжек, поднял его и закинул на круп коня, прямо поверх туши оленя, так что левый бок Дэвида больно прижался к седлу. Но он не думал о боли, даже когда они поскакали и лука седла, как лезвие кинжала, стала ритмично впиваться ему между ребер. Нет, Дэвид мог думать только о голове девочки-оленя, потому что на скаку ее лицо терлось о его лицо, ее теплая кровь размазывалась по его щеке, и он видел свое отражение в темных зеленых зеркалах ее глаз.

XVI

О трех хирургах

Дэвиду показалось, что они скакали около часа, если не больше. Охотник не вымолвил ни слова. От тряски у Дэвида кружилась голова и болело сердце. В ноздри бил запах крови девочки-оленя, и чем дальше, тем холоднее становилось прикосновение ее кожи.

Наконец они подъехали к стоявшему посреди леса длинному каменному дому. Дом был простой, ничем не украшенный, с узкими окнами и высокой крышей. Всадник въехал в примыкавшую к дому большую конюшню. Там были и другие животные. Стоящая в стойле олениха жевала солому и разглядывала пришедших. Куры жили в загоне за проволочной оградой, кролики – в клетках. Рядом лиса терзала прутья своей тюрьмы; ее внимание разрывалось между охотником и вкусной, но недоступной добычей в соседних клетях.

Охотник спешился и отвязал голову девочки-оленя. Другой рукой он поднял Дэвида, перекинул через плечо и понес в дом. Когда охотник поднял щеколду, голова девочки-оленя глухо стукнулась о дверь. Они вошли, и охотник швырнул Дэвида на каменный пол. Мальчик упал на спину и остался лежать, ошеломленный и напуганный. Один за другим зажигались светильники, а он разглядывал логово охотника.

Каменные стены были увешаны головами на деревянных щитах. Здесь было множество звериных голов – олени, волки, даже ликантроп очень гордого вида, занимавший центральное место на одной из стен, – но были и человеческие. Несколько голов принадлежали взрослым молодым людям, три – глубоким старикам, но больше всего было детских: головы мальчиков и девочек со стеклянными глазами, сверкавшими в свете ламп. В одном конце комнаты располагался очаг, а рядом с ним лежал узкий соломенный тюфяк. Дэвид повернул голову и увидел вяленое мясо, подвешенное на крюках в другом конце комнаты. Нельзя было сказать, человеческое оно или нет.

Но основное место в комнате занимали два огромных дубовых стола, таких больших, что их могли собрать только в самом доме, деталь за деталью. Они были заляпаны кровью, и Дэвид со своего места разглядел на них кандалы, цепи и кожаные путы. Рядом со столами размещалась подставка с ножами и хирургическими инструментами, явно очень старыми, но заточенными и чистыми. Над столом висел целый набор изысканно оправленных металлических и стеклянных трубок – половина тонкие, как иглы, остальные толщиной с руку Дэвида. На полках стояли бутылки разнообразных форм и размеров, с прозрачной жидкостью внутри или с внутренностями людей и животных. Одна бутыль почти доверху была наполнена глазными яблоками. Дэвиду они показались живыми – даже вырванные, как будто не потеряли способности видеть. В другой бутыли лежала женская рука с золотым кольцом на безымянном пальце; с ногтей постепенно отслаивался красный лак. В третьей находилась половина мозга; его внутреннее устройство было выставлено напоказ и утыкано разноцветными булавками.

Было кое-что и похуже, ох, гораздо хуже…

Дэвид услышал приближающиеся шаги. Над ним возвышался охотник, снявший шарф и откинувший капюшон, так что теперь можно было увидеть лицо. Неулыбчивое лицо женщины, румяное и без всякой косметики, с тонким поджатым ртом. Черные с сединой, словно барсучий мех, волосы были собраны на макушке в пучок. Пока Дэвид рассматривал ее, женщина распустила узел, и волосы тяжелой лавиной упали на плечи и спину. Она встала на колени, правой рукой ухватила Дэвида за подбородок и принялась туда-сюда поворачивать его голову, словно оценивала. Осмотрев голову, проверила шею и ощупала мускулы на руках и ногах.

– Годится, – сказала она скорее себе, чем Дэвиду, и оставила его лежать на полу, а сама занялась головой девочки-оленя.

Больше охотница не сказала ни слова, пока не закончила работу, занявшую много часов. Она подняла Дэвида, усадила его в низкое кресло и продемонстрировала плоды своего труда.

Голова девочки-оленя была приделана к дощечке из темного дерева. Волосы ее были вымыты, рассыпаны по панели и приклеены к ней прозрачным клеем. Удаленные глаза заменили овалы из зеленого с черным стекла. Кожа для сохранности была покрыта чем-то вроде воска, а голова издавала глухой звук, когда охотница постукивала по ней костяшками пальцев.

– Просто прелесть, тебе не кажется? – сказала она.

Дэвид покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Когда-то у этой девочки было имя. У нее были отец, мать, возможно, братья и сестры. Она играла, любила и была любимой. Она могла вырасти и дать жизнь собственным детям. Теперь ничему этому не бывать.

– Ты не согласен? – спросила охотница. – Может быть, тебе ее жаль? Но сам посуди: пройдут годы, она состарится и подурнеет. Ее будут использовать мужчины. Из нее будут вылезать дети. У нее сгниют и выпадут зубы, постареет и покроется морщинами кожа, истончатся и поседеют волосы. Теперь же она навсегда останется ребенком и вечно будет прекрасной.

Охотница потянулась к Дэвиду, потрепала его по щеке и в первый раз улыбнулась:

– А вскоре и ты будешь таким же, как она.

Дэвид резко крутанул головой.

– Кто вы? – спросил он. – Зачем вы это делаете?

– Я охотник, – просто ответила женщина. – Охотник должен охотиться.

– Но это же маленькая девочка! – воскликнул Дэвид. – Девочка с телом животного, но все-таки девочка. Я слышал, как она говорила. Она боялась. А вы убили ее.

Охотница поглаживала волосы девочки-оленя.

– Да, – спокойно произнесла она. – Она протянула дольше, чем я ожидала. Она оказалась хитрее, чем я думала. Возможно, ей больше подошло бы тело лисицы, но что уж теперь говорить…

– Так это вы сделали ее такой? – изумился Дэвид. Он был очень напуган, но отвращение пересилило страх.

Охотницу удивило негодование в его голосе, и она почувствовала необходимость как-то оправдать свои действия.

– Охотник всегда ищет новую добычу, – сказала она. – Мне надоело охотиться за зверьем, а люди – слишком легкая добыча. У них острый ум, но слабое тело. И тогда я подумала, как здорово было бы совместить тело животного с интеллектом человека. Какое испытание моего мастерства! Но это очень трудно – создать подобный гибрид: и человек, и животное умрут раньше, чем я смогу их соединить. Я не могла задержать кровотечение настолько, чтобы успеть завершить слияние. Их мозги умирали, их сердца останавливались, и весь мой каторжный труд шел насмарку. Но однажды мне посчастливилось. По лесу проезжали три хирурга; я случайно натолкнулась на них, взяла в плен и привела сюда. Они рассказали мне о созданном ими бальзаме, который способен присоединить отрезанную руку к запястью или ногу к туловищу. Я заставила их показать, на что они способны. Отрезала у одного руку, а остальные приделали ее на место, как и обещали. Другого я разрубила пополам, и его приятели снова сделали его целым. В конце концов я отрезала третьему голову, и они опять прикрепили ее к шее. В общем, они стали первыми из моих новых трофеев, – она указала на три головы пожилых мужчин, висящие на стене, – как только поделились секретом своего бальзама. С тех пор все мои жертвы разные, потому что каждый ребенок добавляет что-то животному, с которым я его соединяю.

– Но почему дети? – спросил Дэвид.

– Потому что взрослые впадают в отчаяние, а дети – нет, – объяснила она. – Дети приспосабливаются к новым телам и новым жизням, ведь какой ребенок не мечтает стать зверем? И, по правде говоря, я предпочитаю охотиться на детей. С ними и охота интереснее, и на стене они смотрятся красивей.

Охотница отступила на шаг и принялась внимательно разглядывать Дэвида, как будто лишь теперь сообразила, о чем он спрашивает.

– Как тебя зовут, и откуда ты пришел? – спросила она. – Ты не отсюда. Ты и пахнешь не так, и говоришь по-другому.

– Меня зовут Дэвид. Я из другого места.

– Что за место?

– Англия.

– Ан-глия, – повторила охотница. – А как ты сюда попал?

– Есть проход между вашей землей и моей. Я проник сюда, но не могу вернуться домой.

– Какая жалость, – протянула охотница. – И много детей в Англии?

Дэвид не ответил. Охотница схватила его за щеки, впившись ногтями в кожу.

– Отвечай!

– Да, – невольно проговорил он.

Охотница отпустила его.

– Возможно, тебе придется показать мне этот путь. Здесь почти не осталось детей. Они больше не шастают поблизости, как прежде. Эта, – она махнула рукой в сторону головы девочки-оленя, – была последней, я ее берегла. Впрочем, появился ты. Итак… Или я использую тебя, как ее, или ты проводишь меня в Англию.

Охотница отступила от него и задумалась.

– Я терпелива, – произнесла она наконец. – Я знаю эту землю и уже переживала такие перемены. Дети вернутся. Скоро настанет зима, и у меня достаточно запасов, чтобы пережить ее. До первого снега ты будешь моей последней охотой. Я сделаю из тебя лиса, потому что ты, похоже, еще смышленей моего маленького олененка. Кто знает, вдруг ты убежишь от меня и заживешь своей жизнью в каком-нибудь укромном уголке леса… Хотя никому это пока не удавалось. Но всегда есть надежда, мой маленький Дэвид. Надежда умирает последней. А теперь спать, ибо завтра мы начинаем.

С этими словами она взяла тряпку, вытерла лицо Дэвида и нежно поцеловала мальчика в губы. Потом положила его на большой стол, приковала цепями на случай, если ночью он попробует убежать, и погасила все светильники. При свете очага разделась, улеглась на свой тюфяк и тут же уснула.

Дэвид не спал. Он думал о своем положении. Вспоминал свои сказки, а еще историю о пряничной избушке, которую ему рассказал Лесник. У каждой сказки было чему поучиться.

И постепенно у него созрел план.

XVII

О кентаврах и тщеславии охотницы

Рано утром охотница проснулась и оделась. Она поджарила мясо и съела его, запивая чаем из трав и специй, а потом подняла Дэвида. После ночи на жестком столе у него ломило спину, руки и ноги болели от цепей, да и поспать удалось всего ничего, зато теперь он чувствовал, что не все потеряно. До сих пор мальчик большей частью зависел от доброй воли окружающих – Лесника, гномов. Теперь он был сам по себе, и только от него зависело, выживет он или нет.

Охотница дала ему чаю, затем попыталась накормить мясом, но он плотно стиснул зубы. Мясо сильно пахло дичью.

– Это оленина, – сказала охотница. – Ты должен поесть. Силы тебе понадобятся.

Однако Дэвид не разжимал зубов. Он думал о девочке-олене и ощущал прикосновение ее кожи. Кто знает, что за ребенок был частью животного? Возможно, это плоть девочки-оленя и охотница раскромсала обезглавленное тело, чтобы позавтракать свежим мясом… Дэвид не мог это есть.

Охотница оставила свои попытки и дала ему хлеба. Она даже освободила Дэвиду одну руку – так, чтобы пленник смог поесть самостоятельно. Пока он ел, она принесла из конюшни клетку с лисом и поставила ее на стол рядом с Дэвидом. Лис смотрел на мальчика, как будто сознавал, что скоро произойдет. Пока они разглядывали друг друга, охотница принялась собирать все необходимое. Это были лезвия и пилы, бинты и тампоны, длинные иглы и мотки черных ниток, трубки и склянки, а также сосуд с вязкой прозрачной жидкостью. К нескольким трубкам она присоединила кузнечные мехи – «на всякий случай, чтобы сдержать кровотечение» – и подогнала кожаные ремешки под маленькие лапы лиса.

– Ну и что ты думаешь о своем новом теле? – поинтересовалась охотница, закончив приготовления. – Это прекрасный лис, молодой и проворный.

Лис, скаля острые белые зубы, пытался перекусить прутья клетки.

– Что вы сделаете с моим телом и его головой? – спросил Дэвид.

– Я высушу твое мясо и добавлю к моим запасам на зиму. Я выяснила, что можно успешно присоединить голову ребенка к туше животного, но не наоборот. Мозги животного не в состоянии приспособиться к новому телу. Они не могут правильно двигаться, так что охотиться за ними неинтересно. Вначале я выпускала их забавы ради, но больше не трачу на это время. Однако кое-кто из уцелевших еще бродит по лесу. Мерзкие существа. Иногда они встречаются на моем пути, и я убиваю их из жалости.

– Я думал о том, что вы сказали вчера вечером, – осторожно начал Дэвид. – О том, что все дети мечтают побыть животными.

– А разве не так? – спросила охотница.

– Мне кажется, так, – согласился Дэвид. – Я всегда хотел стать конем.

Похоже, это заинтересовало охотницу.

– Почему конем?

– Когда я был маленьким, то читал истории о существе под названием кентавр. Это наполовину конь, наполовину человек. От шеи и выше у кентавра голова и туловище мужчины, и он мог держать в руках лук. Кентавр был силен и прекрасен, и он был превосходный охотник, потому что совмещал силу и скорость коня с мастерством и хитростью человека. Вчера вы были проворны на своем скакуне, но все же вы с ним не одно целое. Разве ваш конь не спотыкается иногда, не скачет куда-то против вашей воли? Мой отец в юности занимался верховой ездой, и он рассказывал мне, что лошади сбрасывают даже лучших всадников. Будь я кентавром, я совместил бы в себе все лучшее от коня и человека, так что на охоте никто не смог бы от меня убежать.

Охотница перевела взгляд с лиса на Дэвида и обратно. Потом повернулась и направилась к письменному столу. Там она отыскала клочок бумаги и гусиное перо и принялась рисовать. С того места, где сидел Дэвид, он разглядел схемы, фигуры и силуэты лошадей и животных, нарисованные с мастерством настоящего художника. Он не мешал охотнице, просто терпеливо наблюдал, а когда взглянул на лиса, обнаружил, что тот тоже наблюдает. Так они и смотрели, объединенные ожиданием, пока охотница не закончила работу.

Она встала, вернулась к большим операционным столам и, не говоря ни слова, вновь привязала свободную руку Дэвида. На минуту он пришел в замешательство. Возможно, его план не удался и охотница собирается прямо сейчас отрубить ему голову и пересадить ее на тело дикого зверя. Обезглавит она его одним взмахом топора или будет неспешно пилить хрящи и кости? Усыпит ли каким-то снадобьем, так что он закроет глаза одним существом, а проснется совершенно другим, или ей свойственно наслаждаться страданиями своих жертв? Дэвид был готов разрыдаться, но сдержал слезы. Подавил страх, сохранил спокойствие, и его стойкость была вознаграждена.

Надежно привязав его, охотница надела плащ с капюшоном и вышла из дома. Через несколько минут Дэвид услышал удаляющееся цоканье лошадиных копыт. Охотница ускакала в лес, оставив Дэвида наедине с лисом: две скотины, которым вскоре предназначено слиться воедино.

* * *

Дэвид задремал и проснулся, когда женщина уже вернулась. На этот раз копыта цокали совсем близко. Дверь дома открылась, и на пороге появилась охотница, ведущая коня под уздцы. Сначала конь не желал входить внутрь, но она тихо поговорила с ним, и в конце концов он последовал за хозяйкой. Дэвид увидел, как конь поводит носом, принюхиваясь к здешним запахам, и в глазах животного ему померещился ужас. Охотница привязала коня к кольцу в стене и подошла к Дэвиду.

– Я хочу заключить с тобой сделку, – сказала она. – Я подумала об этом существе, о кентавре. Ты прав, такой зверь будет идеальным охотником. Я хочу стать им. Если ты мне поможешь, даю слово, что отпущу тебя.

– Откуда мне знать, что ты не убьешь меня, как только станешь кентавром? – спросил Дэвид.

– Я сломаю лук со стрелами и нарисую карту, которая выведет тебя на дорогу. Даже если я захочу тебя преследовать, с чем я буду охотиться без лука? Со временем я изготовлю себе другой, но ты будешь уже далеко, а если когда-нибудь снова попадешь в мой лес, я пропущу тебя в благодарность за то, что ты для меня сделал. – Охотница склонилась к Дэвиду и зашептала ему на ухо: – Но если ты не согласишься мне помочь, то соединишься с лисом и, клянусь, не переживешь этот день. Я буду гоняться за тобой по лесам, пока ты не задохнешься от изнеможения, а когда не сможешь больше бежать, я заживо сниму с тебя кожу и буду носить ее в холодные зимние дни. Ты можешь жить или умереть. Выбор за тобой.

– Я хочу жить, – сказал Дэвид.

– Значит, мы договорились.

С этими словами охотница бросила лук и стрелы в огонь и нарисовала Дэвиду подробную карту леса, которую он тут же осмотрительно спрятал за пазуху. Затем она объяснила, что он должен делать. Принесла из конюшни пару огромных клинков, тяжелых и острых, как гильотины, и укрепила их над столом с помощью системы веревок и блоков. Один из клинков охотница приладила так, чтобы он, падая, разрубил ее тело пополам, а потом показала Дэвиду, как тут же приложить бальзам, чтобы она не истекла кровью, прежде чем ее торс будет приделан к лошадиному корпусу. Она снова и снова повторяла с ним необходимые процедуры, пока мальчик не выучил все назубок. Затем охотница разделась догола, обеими руками ухватила тяжелый клинок и двумя ударами отрубила голову коню. Хлынула кровь, но Дэвид с охотницей быстро залили бальзамом обнажившуюся красную плоть. Под действием снадобья рана зашипела и задымила. Сразу же прекратилось кровотечение из вен и артерий.

На полу громоздилась конская туша с еще бьющимся сердцем, а рядом лежала голова; глаза вращались в орбитах, язык вывалился наружу.

– Мы не можем ждать ни минуты, – сказала охотница. – Быстрей, быстрей!

Она легла на стол, под клинок. Дэвид старался не смотреть на ее наготу и сосредоточился на приготовлениях к тому, чему его научила охотница. Когда он проверял веревки, та схватила его за плечо. В правой руке женщина сжимала острый нож.

– Если попытаешься сбежать или обманешь меня, этот кинжал вонзится в тебя, прежде чем успеешь сделать хоть шаг. Ты понял?

Дэвид кивнул. Его лодыжка была привязана к ножке стола. Убежать не удастся, даже если он захочет рискнуть. Охотница отпустила его. Рядом с ней стоял один из стеклянных кувшинов с чудесным бальзамом. Дэвид должен был вылить снадобье на ее отсеченное тело и стащить его на пол. Там ему нужно было помочь ей подползти к коню. Как только две раны соприкоснутся, он должен будет снова полить их бальзамом, отчего охотница и конь сольются воедино, превратившись в новое существо.

– Теперь давай и не мешкай.

Дэвид подался назад. Веревка, удерживающая гильотину, была туго натянута. Во избежание какой-нибудь случайности он должен был просто разрубить ее лезвием меча, после чего клинок упадет на охотницу и разделит ее на две части.

– Готовы? – спросил Дэвид.

Он положил лезвие на веревку. Охотница заскрежетала зубами.

– Да. Давай же! Давай!

Дэвид поднял меч и со всей силы обрушил его на веревку. Веревка лопнула, и клинок упал, разрубив охотницу пополам. Та завизжала от боли, корчась на столе обеими своими половинами, истекающими кровью.

– Бальзам! – кричала она. – Живей!

Но Дэвид вместо этого снова поднял клинок и отрубил охотнице правую руку. Рука, по-прежнему сжимавшая нож, упала на пол. Напоследок, третьим ударом, Дэвид перерубил веревку, привязывавшую его к столу. Затем перепрыгнул через корпус лошади и под крики ярости и боли, изрыгаемые охотницей, кинулся к двери. Дверь была заперта, но ключ торчал из замочной скважины. Дэвид попытался его повернуть, однако у него не получилось.

Визг охотницы стал еще пронзительней. Вдруг запахло паленым. Дэвид обернулся и увидел, что огромная рана на верхней части ее тела дымится и пузырится от заживляющего бальзама. Правое предплечье тоже было залито бальзамом. Охотница лила его на пол, стараясь попасть на запястье отрубленной кисти и заживить рану. Используя обрубок и левую руку, сбросила себя со стола.

– Вернись! – шипела она. – Мы не закончили. Я съем тебя живьем.

Охотница коснулась обрубка правой руки и залила соединение бальзамом. Обе части тут же соединились, и она, подняв ко рту правую руку, зажала нож в зубах и принялась подтаскивать себя все ближе и ближе к Дэвиду. Ее рука коснулась края его штанины, когда ключ повернулся в замке и дверь отворилась. Дэвид вырвал ногу, выбежал на улицу и застыл как вкопанный.

Он был не один.

На лужайке перед домом собрались существа с телами детей и головами зверей. Здесь были головы лис и оленей, кроликов и горностаев. Головы маленьких животных выглядели несуразно на более широких человеческих плечах, а шеи детей сузились под действием бальзама. Все эти существа двигались очень неуклюже, будто были не в состоянии управлять собственными конечностями. Они шаркали и шатались, а их лица выражали страдание и растерянность. Они медленно приближались к дому, когда охотница перетащила себя через порог и вывалилась на траву. Нож выпал у нее изо рта, и она сжала его в кулаке.

– Что вы здесь делаете, мерзкие твари? Убирайтесь отсюда. Прочь!

Но существа никак на это не отреагировали. Они ковыляли вперед, устремив взгляды на охотницу. Та испуганно подняла глаза на Дэвида.

– Затащи меня в дом, – сказала она. – Быстрей, пока они до меня не добрались. Я прощу тебе все, что ты натворил. Ты волен идти, куда пожелаешь. Только не оставляй меня с… ними.

Дэвид, покачав головой, он отошел от нее, когда существо с телом мальчика и головой белки дернуло носом в его сторону.

– Не бросай меня! – рыдала охотница.

Ее уже обступили почти со всех сторон, и она беспомощно махала ножом, а круг созданных ею тварей замыкался.

– Помоги мне! – кричала она Дэвиду. – Пожалуйста, помоги мне…

И тут животные набросились на нее, терзая и кусая, вгрызаясь в плоть и разрывая ее на части.

Отвернувшись от ужасного зрелища, Дэвид со всех ног кинулся в лес.

XVIII

О Роланде

Много часов Дэвид пробирался через лес, сверяясь с картой охотницы. Но тропинки, обозначенные на ней, либо исчезли, либо вовсе не существовали. Груды камней, на протяжении многих поколений служившие примитивными дорожными указателями, заросли высокой травой, затянулись мхом или были разрушены пробегавшими животными и недобрыми странниками, так что Дэвиду приходилось снова и снова возвращаться назад или продираться сквозь заросли с помощью меча, чтобы отыскать обозначенные на карте метки. То и дело он задумывался, не обманула ли его охотница, начертив неверную карту, чтобы он блуждал по лесу и стал легкой добычей для нее, когда она превратится в кентавра.

А потом перед его глазами вдруг мелькнула за деревьями тонкая белая линия, и вскоре он уже стоял на краю леса и смотрел на дорогу. Дэвид понятия не имел, где он находится. Может быть, это место встречи с гномами, или он очутился дальше к востоку, но это его не беспокоило. Дэвид радовался, что наконец вышел из леса на дорогу, ведущую к замку короля.

Он шел, пока не начал угасать и без того тусклый свет этого мира. Отсутствие настоящего дневного света совершенно сбивало с толку. Сумрак увеличивал тоску, и так-то неизбежную в положении Дэвида. Он сел на камень, съел краюху черствого хлеба с горстью сушеных фруктов, которые дали ему гномы, и запил водой из ручья, бежавшего вдоль дороги.

Мальчик гадал, что делают сейчас отец и Роза. Наверное, они очень о нем беспокоятся, но он не представлял себе, что они увидели в углубленном саду, если от этого сада вообще что-то осталось. Дэвид вспоминал горящий бомбардировщик, озаривший ночное небо, и жуткий нарастающий рев моторов. Упавший самолет должен был уничтожить сад целиком и поджечь окружающие деревья, а его обломки и кирпичи от ограды, наверное, разлетелись по всей лужайке. Возможно, пролом в стене, через который убежал Дэвид, разрушился, и пути из его мира в этот больше не существует. Если так, отец не сможет узнать, был ли Дэвид в саду во время падения самолета и что с ним случилось, если он был там. Мальчик представил себе мужчин и женщин, изучающих место крушения и отыскивающих тела среди обломков в страхе, что одно тело окажется меньше других…

Уже не в первый раз Дэвид усомнился, правильно ли поступает, удаляясь от прохода между мирами. Если отец или кто-то еще обнаружит проход и отправится на поиски Дэвида, попадет ли он в то же самое место? Лесник не сомневался, что нужно идти к королю, но Лесника больше нет. Он самого себя не смог уберечь от этого леса, и Дэвида защитить тоже не смог. Мальчик остался в одиночестве.

Дэвид посмотрел на дорогу. Обратного пути нет. Волки, наверное, всё еще выслеживают его, и даже если ему удастся найти дорогу к ущелью, там придется искать какой-нибудь мост. Не остается ничего другого, кроме как идти дальше и уповать на то, что король ему поможет. Если отец отправился сюда на поиски… что ж, надо надеяться, что он выживет. На случай если отец или кто-то еще пойдет этой дорогой, Дэвид подобрал у ручья плоский булыжник и острым камнем выцарапал на нем свое имя и стрелку, указывающую направление, в котором он шел. Ниже написал: «Повидать короля». На обочине дороги Дэвид соорудил маленькую пирамидку из камней, такую же, как те, что обозначали тропы в лесу, и сверху положил свое послание. Это все, что он мог сделать.

Складывая в мешок остатки еды, мальчик увидел приближающегося всадника на белой лошади. Дэвид хотел спрятаться, но сообразил, что раз он увидел всадника, то и всадник, скорее всего, увидел его. Фигура приближалась. Дэвид разглядел серебряную кирасу, украшенную двойными символами солнца, и серебряный шлем. С одной стороны седла покачивался меч, с другой – лук и колчан со стрелами: похоже, излюбленное оружие в этом мире. Еще на седле висел щит, тоже с эмблемой из двух солнц. Поравнявшись с Дэвидом, всадник осадил лошадь и опустил взгляд на мальчика. Он напомнил Дэвиду Лесника – что-то общее было в их лицах. Подобно Леснику, всадник казался одновременно серьезным и добрым.

– И куда же вы, молодой человек, направляетесь? – спросил он Дэвида.

– Я иду повидаться с королем, – ответил Дэвид.

– С королем? – Похоже, на всадника это не произвело особого впечатления. – Зачем кому-то понадобился король?

– Мне нужно попасть домой. Мне говорили, будто у короля есть книга, а в ней, возможно, описан способ, как попасть туда, откуда я родом.

– А откуда ты родом?

– Из Англии.

– Вряд ли я слышал такое название, – сказал всадник. – Могу лишь предположить, что это очень далеко. Впрочем, отсюда всё далеко, – добавил он, поразмыслив. Повернулся в седле, озираясь по сторонам. Осмотрел деревья, холмы за ними, дорогу впереди и сзади. – Не самое подходящее место для гуляющего в одиночестве мальчика.

– Два дня назад я перешел через ущелье, – объяснил Дэвид. – Там были волки, а человек, который мне помог, Лесник, он…

Дэвид запнулся. Он не хотел вслух говорить о том, что случилось с Лесником. Перед глазами снова встал его друг, сбитый с ног напирающей волчьей стаей, и кровавый след, ведущий в лес.

– Ты перешел через ущелье? – переспросил всадник. – Скажи, а не ты ли перерезал веревки?

Дэвид пытался понять выражение лица всадника. Ему очень не хотелось попасть в очередную беду, а ведь он, должно быть, нанес немалый вред, разрушив тот мост. Однако врать Дэвид не хотел, и что-то подсказывало ему, что всадник поймает его на лжи.

– Я, – признался он. – За мной бежали волки. У меня не было выбора.

– Больше всего расстроились тролли, – улыбнулся всадник. – Теперь им придется восстанавливать мост, если они хотят продолжить свои игры, и гарпии будут нападать на них при каждом удобном случае.

Дэвид пожал плечами. Он не сочувствовал троллям. Не слишком порядочно с их стороны заставлять странников рисковать жизнью, разгадывая глупые загадки. Он надеялся, что гарпии сожрут нескольких троллей на ужин, хотя не мог себе представить, что тролли съедобны.

– Я еду с севера, так что твои проделки моим планам не помешали, – сказал всадник. – Но молодой человек, умудрившийся разозлить троллей, убежать от гарпий и от волков, может мне пригодиться. Давай договоримся: я доставлю тебя к королю, если ты согласишься некоторое время меня сопровождать. Я должен закончить одно дело, и мне нужен оруженосец, чтобы помогал в дороге. От тебя потребуется несколько дней службы, а взамен я гарантирую тебе безопасную дорогу к королевскому замку.

Выбор у Дэвида был невелик. Вряд ли волки простят ему погибших на мосту. Скорее всего, стая уже отыскала другой способ пересечь каньон, а то и напала на его след. На мосту ему повезло, второй раз все может кончиться не так благополучно. Путешествуя в одиночку, он постоянно находится во власти тех, кто, подобно охотнице, желает причинить ему вред.

– Тогда я пойду с вами, – решил Дэвид. – Спасибо.

– Хорошо, – кивнул всадник. – Меня зовут Роланд.

– А я Дэвид. Вы рыцарь?

– Нет, я всего-навсего солдат.

Наклонившись, Роланд протянул Дэвиду руку. Когда Дэвид пожал ее, всадник тут же оторвал его от земли и усадил на спину лошади.

– Ты выглядишь усталым, – сказал он, – и я могу позволить себе немного поступиться своим достоинством и разделить с тобой моего коня.

Затем ударил каблуками по бокам лошади, и они рысью пустились по дороге.

Дэвид никогда не ездил верхом. Он обнаружил, что не так-то легко приспособиться к ходу лошади, и постоянно подпрыгивал, пребольно ударяясь о седло. И только когда Сцилла – именно так звали лошадь – перешла на галоп, Дэвид начал получать удовольствие от езды. Он словно парил над дорогой, а копыта Сциллы, несмотря на дополнительную ношу, стремительно неслись по дороге. Впервые Дэвида отпустил страх перед волками.

* * *

Через некоторое время Дэвид заметил изменения в окружающем пейзаже. Трава была обожжена, земля перепахана и разворочена, словно после страшных взрывов. Деревья были срублены, стволы их заострены и вкопаны в землю, как будто для обороны от какого-то неведомого врага. На земле валялись части доспехов, разбитые щиты и сломанные мечи. Казалось, перед ними расстилается поле великой брани, но Дэвид не увидел ни одного павшего, хотя земля пропиталась кровью, да и грязь в рытвинах, покрывавших все поле, была скорее красной, чем землисто-коричневой.

А в центре всего этого находилось нечто совершенно неподобающее, нечто настолько чуждое, что Сцилла застыла на месте и принялась беспокойно бить копытом. Даже Роланд уставился на диковину с явным испугом. И только Дэвид знал, что это такое.

Это был танк «Марк V», реликт Первой мировой войны. Слева из башни торчало небольшое 57-миллиметровое орудие, но никаких опознавательных знаков не было. Танк выглядел таким чистым, таким новеньким, словно только что выкатился из заводских ворот.

– Что это? – спросил Роланд. – Ты не знаешь?

– Это танк, – ответил Дэвид.

Он тут же сообразил, что едва ли его ответ что-то объяснил Роланду, поэтому добавил:

– Это машина, вроде большой… э-э… крытой колесницы, в которой едут люди. А это, – показал он на пятидесятисемимиллиметровку, – орудие, такая пушка.

Дэвид вскарабкался на танк, используя заклепки в качестве упоров для рук и ног. Люк был открыт. Внутри он рассмотрел систему тормозов и передач у сиденья водителя и механизмы мощного двигателя Рикардо, но людей не нашел. Создавалось впечатление, что танк совершенно новый. Дэвид огляделся с высоты танка и не увидел на слякотном поле никаких следов гусениц. Словно «Марк V» возник здесь ниоткуда.

Слезая с танка, мальчик прыжком преодолел последнюю пару футов и угодил в лужу. Брызги грязи и крови полетели ему на брюки, вновь напомнив, что он и Роланд стоят на месте, где было ранено, а может быть, и убито множество людей.

– Что здесь произошло? – спросил он Роланда.

Всадник поерзал в седле, все еще встревоженно глядя на танк.

– Я не знаю, – ответил он. – Судя по всему, какое-то сражение, причем совсем недавно. Я чую запах крови, но где же тела павших? А если их похоронили, где могилы?

За их спинами послышался голос:

– Не там ищете, путники. На поле тел нет. Они… где-то еще.

Роланд, выхватывая меч, развернул Сциллу и помог Дэвиду взобраться на лошадь. Усевшись позади всадника, Дэвид тоже вытащил из ножен свой маленький меч. У обочины возвышались руины старой каменной стены – все, что осталось от какой-то давным-давно разрушенной постройки. На камнях сидел старик. Он был совершенно лыс, и толстые синие вены тянулись по его голому черепу, как реки на карте некой бесплодной холодной местности. Глаза, испещренные лопнувшими кровеносными сосудами, казались слишком большими для глазных впадин, так что под ними складками свисала кожа. У него был длинный нос и бледные обветренные губы. Одет он был в старую коричневую хламиду, доходившую до лодыжек и похожую на монашескую рясу. Картину довершали босые ноги с желтыми ногтями.

– Кто здесь сражался? – спросил Роланд.

– Я не спрашивал их имен, – отозвался старик. – Они пришли, и они погибли.

– С какой целью? У них должна была быть какая-то причина для вражды.

– Конечно. Я не сомневаюсь, что они верили в свою правоту. Она, к несчастью, нет.

Дэвида тошнило от смрада, повисшего над полем брани, и это усиливало его ощущение, что старик не заслуживает доверия. То, как он говорил о «ней», все это устроившей, и как улыбался, ясно показало Дэвиду, насколько страшен был конец павших воинов.

– А кто эта «она»? – спросил Роланд.

– Это Бестия, существо, живущее под руинами башни, в самой чаще леса. Она долго спала, но однажды проснулась. – Старик махнул рукой в сторону деревьев у себя за спиной. – То были солдаты короля. Они пытались восстановить контроль над гибнущим королевством и заплатили за это высокую цену.

Дэвид откашлялся и спросил:

– Откуда здесь танк? Он не из этого мира.

Старик ухмыльнулся, обнажив лиловые десны с редкими гнилыми зубами.

– Наверное, попал сюда тем же путем, что и ты, мальчик, – ответил он. – Ты тоже нездешний.

Роланд пустил Сциллу в сторону леса, стараясь не приближаться к старику. Сцилла была храброй лошадью и, секунду поколебавшись, послушалась хозяина.

Запах гниения и крови усиливался. Они подъехали к зарослям переломанных чахлых деревьев, и Дэвид сообразил, что источник зловония именно там. Роланд велел Дэвиду спешиться, а потом объяснил, что ему следует прикрывать спину, прижимаясь к дереву, и не сводить глаз со старика, все так же сидевшего на руинах стены и через плечо наблюдавшего за ними.

Дэвид понял, что Роланд хочет уберечь его от ужасного зрелища, но услышал треск сломанных веток и не смог противиться желанию посмотреть, как солдат продирается сквозь заросли. Перед ним мелькнули свисающие с деревьев трупы, останки, обглоданные до окровавленных костей. Он отвернулся…

…и обнаружил, что смотрит прямо в глаза старика. Дэвид понятия не имел, каким образом тот сумел настолько быстро и бесшумно переместиться со своего насеста.

Но сейчас он был совсем рядом, так что Дэвид ощущал его дыхание. От старика несло кислыми ягодами. Дэвид еще крепче сжал рукоятку меча, но старик и глазом не моргнул.

– Ты проделал долгий путь от дома, парень, – сказал старик.

Он поднял правую руку и коснулся выбившейся пряди на голове у Дэвида. Мальчик яростно тряхнул головой и оттолкнул старика. Но каким бы хлипким ни выглядел старик, он оказался куда сильнее Дэвида.

– Ты все еще слышишь зов своей матери? – спросил он, приложив ладонь к уху, словно пытался расслышать далекие звуки. Затем пропел высоким голосом: – Дэ-вид… О Дэ-вид!

– Прекратите! – воскликнул Дэвид. – Или вы немедленно прекратите…

– …или что ты сделаешь? – поинтересовался старик. – Маленький мальчик, далеко-далеко от дома, оплакивает свою мертвую мать… На что ты способен?

– Я вас ударю! – крикнул Дэвид. – Вот на что.

Старик плюнул на землю. Там, куда попал его плевок, пожухла трава. Слюна увеличилась в объеме, образовав пенящуюся лужу. И в этой луже Дэвид увидел отца, Розу и маленького Джорджи. Все они смеялись, даже Джорджи, которого отец подбрасывал высоко в воздух, точно так же, как когда-то Дэвида.

– Они, знаешь ли, по тебе не скучают, – сказал старик. – Они нисколечко по тебе не соскучились. Они рады, что ты пропал. Из-за тебя отец чувствовал себя виноватым, потому что ты напоминал ему о твоей матери, а теперь у него новая семья, и когда тебя нет поблизости, он не должен беспокоиться из-за тебя и твоих переживаний. Он уже забыл о тебе, точно так же, как забыл о твоей матери.

Изображение в луже изменилось, и Дэвид увидел спальню, которую отец делил с Розой. Роза и отец стояли у кровати, осыпая друг друга поцелуями. Затем, как он успел заметить, они вместе легли на кровать. Дэвид отвернулся. Лицо его пылало, в груди поднималась неукротимая ярость. Он не желал верить этому, однако свидетельство было прямо перед ним, в луже дымящейся слюны, извергнутой изо рта отвратительного старикашки.

– Видишь, – сказал старик. – Теперь тебе незачем возвращаться.

Он рассмеялся, и Дэвид ударил его мечом. Он даже не понял, как это случилось. Он был взбешен и раздосадован. Никогда прежде его так не предавали. Сейчас будто кто-то другой овладел его телом, лишив собственной воли. Его рука поднялась сама по себе и ударила старика, разрезав коричневую хламиду и начертав на коже красную линию.

Старик, отступив, приложил пальцы к ране на груди, и они тоже окрасились алым. У него стало меняться лицо. Оно растянулось, приняв форму полумесяца, подбородок изогнулся вверх так резко, что почти уткнулся в переносицу крючковатого носа. На черепе выросли косматые клочья черных волос. Он сбросил хламиду, и Дэвид увидел зеленый с золотом костюм, подпоясанный золоченым кушаком, и золотой кинжал, извивающийся, словно змея. В том месте, куда угодил мечом Дэвид, в роскошной ткани зияла прореха. Затем в руке старика возник плоский черный диск. Старик махнул им в воздухе, и диск стал кривой шляпой, которую он нахлобучил на голову.

– Это вы, – сказал Дэвид. – Вы были в моей комнате.

Скрюченный Человек зашипел на Дэвида, и кинжал извивался у него на поясе, как будто и вправду был змеей. Ярость и боль искажали его лицо.

– Я бродил в твоих снах, – сказал он. – Я знаю все твои мысли, все твои чувства, все твои страхи. Я знаю, насколько ты мерзкий, завистливый, злобный ребенок. И, несмотря на все это, все-таки намеревался тебе помочь. Я собирался помочь тебе отыскать твою мать, а ты меня ударил… О-о-о, ты отвратительный мальчишка. Я могу сделать так, что ты очень пожалеешь об этом. Ты пожалеешь, что родился на свет, но…

Неожиданно тон его изменился. Он заговорил спокойно и рассудительно, отчего Дэвиду стало еще страшнее.

– Ничего этого я делать не буду, потому что ты все еще нуждаешься во мне. Я могу привести тебя к той, кого ты ищешь, и могу доставить вас обоих домой. Я единственный, кто на это способен. А взамен попрошу одну маленькую вещь, такую маленькую, что ты даже не заметишь ее отсутствия…

Но прежде чем он успел договорить, ему помешали шаги возвращавшегося Роланда. Скрюченный Человек ткнул пальцем в лицо Дэвида.

– Мы еще поговорим, и тогда ты, возможно, будешь более благодарным.

Он завертелся на месте, и вертелся так быстро и так энергично, что прорыл дыру в земле и скрылся из виду, бросив коричневую хламиду. Его плевок впитался в землю, и вместе с ним исчезли образы из мира Дэвида.

Мальчик почувствовал рядом присутствие Роланда, и они оба уставились в темную дыру, оставленную Скрюченным Человеком.

– Кто или что это было? – спросил Роланд.

– Он прикинулся стариком, – сказал Дэвид. – Сказал, что может помочь мне вернуться домой, а кроме него, никто этого сделать не сможет. Я думаю, это о нем говорил Лесник. Он называл его мошенником.

Роланд заметил кровь, стекавшую с клинка Дэвида.

– Ты ударил его мечом?

– Я разозлился, – сказал Дэвид. – Это случилось раньше, чем я успел взять себя в руки.

Роланд забрал у Дэвида меч, сорвал с куста большой лист и вытер лезвие.

– Тебе следует научиться сдерживать свои порывы. Меч рвется в бой. Он жаждет крови. Его для этого выковали, и у него нет иного предназначения в мире. Если ты им не овладеешь, он овладеет тобой. – Вернул меч Дэвиду. – Когда в следующий раз увидишь этого человека, не бей, а убей его. Что бы он ни говорил, не жди от него ничего хорошего.

Вместе они направились туда, где лениво щипала траву Сцилла.

– Что вы там увидели? – спросил Дэвид.

– Полагаю, примерно то же, что и ты, – ответил Роланд. Он покачал головой, досадуя, что Дэвид пренебрег его наставлениями. – Кто-то убил этих людей, содрал с них кожу и развесил останки на деревьях. Лес полон трупов, насколько хватает глаз. Земля все еще влажная от крови, но, прежде чем погибнуть, они ранили эту Бестию, или кто там еще мог быть. На земле осталось какое-то мерзкое вещество, черное и вонючее, оно же буквально расплавило наконечники некоторых копий и мечей. Если ее можно ранить, значит, можно и убить, но для этого недостаточно солдата и мальчика. Это нас не касается. Мы скачем дальше.

– Но… – начал Дэвид.

Вообще-то он не знал, что сказать. Все было не так, как в сказках. Там солдаты и рыцари побеждали драконов и чудовищ. Они не боялись и не убегали, почуяв угрозу.

Роланд уже оседлал Сциллу и протягивал руку Дэвиду.

– Если у тебя есть что сказать, говори.

Дэвид пытался найти нужные слова. Он не хотел обидеть Роланда.

– Все эти люди мертвы, а тот, кто их убил, жив, пусть даже и ранен, – произнес он. – Он снова будет убивать. Погибнет еще больше людей.

– Пожалуй, – согласился Роланд.

– Разве ничего нельзя сделать?

– Что ты предлагаешь: охотиться за ним с нашими полутора мечами? Этот мир полон угроз и опасностей, Дэвид. Мы встречаем с открытым забралом тех, кто нам предназначен. Когда приходит время, надо делать выбор и действовать во имя великого блага, даже рискуя собой, но без нужды мы не отдаем свои жизни. У каждого из нас только одна жизнь, чтобы прожить или отдать ее. Разве в том состоит слава, чтобы потерять ее в безнадежной ситуации?.. Нам пора. Сумерки сгущаются. Нужно еще отыскать место для ночлега.

Дэвид мгновение поколебался, а потом протянул руку Роланду, подсадившему его на круп лошади. Он думал о здешних мертвецах и гадал, что же это за существо, если оно способно сотворить такое. Танк по-прежнему возвышался над полем брани, заблудившийся и чужой. Он нашел дорогу из своего мира в этот, но без экипажа и явно неспособный сдвинуться с места.

Когда все осталось позади, Дэвид вспомнил видения в луже слюны Скрюченного Человека и его слова: «Они нисколечко по тебе не скучают. Они рады, что ты пропал». Это ведь неправда? Но Дэвид видел, как отец обожает Джорджи, как он смотрит на Розу, как держит ее за руку во время прогулки, и еще он догадывался, чем они занимаются, закрывая каждую ночь дверь в спальню. Что, если он отыщет способ вернуться домой, а они не захотят принять его? Что, если без него им действительно лучше?

Но Скрюченный Человек говорил, что все можно исправить, что он сумеет вернуть Дэвиду маму и доставить их обоих домой в обмен на одно маленькое одолжение. И пока Роланд пришпоривал лошадь, Дэвид гадал, что это может быть за одолжение.

* * *

Тем временем далеко на западе, так далеко, что отсюда не увидеть и не услышать, к небу вознесся торжествующий вой множества глоток.

Волки отыскали другую переправу через ущелье.

XIX

О сказке Роланда и шпионящем волке

Роланд был вынужден остановиться на ночь, хотя сам стремился продолжить поиски и очень беспокоился из-за волков, преследующих Дэвида. Но и Сцилла устала, и мальчик был так изнурен, что с трудом держался за пояс всадника. В конце концов они подъехали к развалинам какого-то здания, похожего на церковь, и Роланд согласился несколько часов отдохнуть. Было холодно; он не позволил разжечь костер, но отдал Дэвиду свое одеяло и предложил глотнуть из серебряной фляжки. Ее содержимое сначала обожгло Дэвиду горло, а после по всему телу разлились тепло и вялость. Он лег и уставился в небо. Над ним возвышался шпиль церкви, пустые окна которой напоминали глазницы мертвецов.

– Новая религия, – пренебрежительно сообщил Роланд. – Король пытался ввести ее, пока у него были желание и сила, чтобы навязать свою волю. Теперь, когда он не выходит из своего дворца, церкви опустели.

– А во что верите вы? – спросил Дэвид.

– Я верю в тех, кого люблю и кому доверяю. Все остальное – глупости. Этот бог так же пуст, как его церковь. Его последователи все свои удачи приписывают ему, но когда он пренебрегает их мольбами или позволяет им страдать, они говорят, что он за пределом их понимания, и подчиняются его воле. Что же это за бог?

Роланд говорил с таким гневом и горечью, что Дэвид подумал: не был ли он приверженцем «новой религии», разочаровавшимся в ней, когда с ним что-то случилось? Дэвид сам испытывал нечто подобное, когда сидел в церкви после маминой смерти и слушал, как священник толкует о Боге и о том, как сильно Он любит людей. Ему было сложно отождествить церковного Бога с тем, кто оставил умирать маму медленной и мучительной смертью.

– А кого ты любишь? – спросил он Роланда. Но тот сделал вид, что не слышит.

– Расскажи мне о своем доме, – попросил он. – Поговорим о твоем народе. Поговорим о чем угодно, только не о фальшивых богах.

И тогда Дэвид рассказал Роланду о своих маме и папе, о саде, о Джонатане Талви и его старых книгах, о том, как он услышал мамин голос и последовал за ним в эту незнакомую страну, и, наконец, о Розе и появлении Джорджи. Он не мог скрыть обиды на Розу и ее младенца. От этого ему стало стыдно, и он почувствовал себя совсем ребенком, чего очень не хотел.

– Все это действительно тяжело, – сказал Роланд. – Ты многого лишился, но, возможно, и получил немало.

Больше он ничего не сказал, опасаясь, что мальчик может принять его слова за нравоучения. Вместо этого откинулся назад, опершись на седло Сциллы, и рассказал Дэвиду сказку.

* * *

Первая сказка Роланда

Жил-был однажды старый король, который обещал женить своего единственного сына на принцессе из далекой страны. Он попрощался с сыном и вручил ему золотой кубок, испокон веков принадлежавший их семье. Этот кубок, сказал он сыну, будет частью приданого и символом неразрывной связи между семьями. Слуге было приказано сопровождать принца и исполнять все его прихоти, и они вдвоем отправились в страну, где жила принцесса.

Они странствовали много дней, и вот однажды слуга, который завидовал принцу, дождался, когда его хозяин заснет, украл кубок, а сам облачился в лучшие одежды хозяина. Когда принц проснулся, слуга, обещая убить и его, и всех, кто был ему дорог, заставил того поклясться, что он никому не расскажет о происшедшем, и велел на будущее во всем ему прислуживать. Так принц стал слугой, и вскоре они прибыли в замок принцессы.

Фальшивого принца встретили со всеми возможными почестями, настоящего же сделали свинопасом, потому что фальшивый принц сказал принцессе, что тот оказался нерадивым и непокорным слугой и доверять ему невозможно. Так что отец принцессы отправил настоящего принца пасти свиней, и тот спал в грязи на соломе, в то время как самозванец ел самые изысканные блюда и почивал на перине из пуха.

Но король, который был мудрым стариком, услышал, как хорошо отзываются люди о свинопасе, как благородны его манеры и как он добр к животным, вверенным ему в попечение, и к прочим слугам. В один прекрасный день король пошел к свинопасу и велел ему рассказать что-нибудь о себе. Однако истинный принц, связанный клятвой, ответил королю, что не может выполнить его волю. Король разгневался, ибо не привык к неповиновению. Тут истинный принц упал на колени и сказал:

– Я связан смертной клятвой и не могу раскрыть правду о себе ни одному человеку. Умоляю простить меня за такую непочтительность к вашему величеству, но если человек не держит слово, чем он отличается от животного?

Король задумался, а потом ответил истинному принцу:

– Мне кажется, что твоя тайна мучает тебя. Возможно, тебе станет легче, если ты выговоришь ее вслух. Почему бы тебе не доверить ее холодному очагу в каморке для слуг, чтобы облегчить свое бремя?

Истинный принц сделал, как предложил король, но тот спрятался во тьме за очагом и услышал рассказ принца. В тот же вечер он устроил большой пир – ведь уже на следующий день принцесса должна была обвенчаться с самозванцем – и пригласил настоящего принца в маскарадной маске сесть по одну сторону своего трона, по другую же сторону усадил фальшивого принца. И сказал он фальшивому принцу:

– Я хочу испытать твою мудрость, если ты не против.

Фальшивый принц охотно согласился, и король рассказал ему сказку о самозванце, который выдал себя за другого человека и присвоил все чужие богатства и привилегии. Но фальшивый принц был столь самонадеян и уверен в своей неуязвимости, что не узнал себя в герое этой сказки.

– Как бы ты поступил с таким человеком? – спросил король.

– Я бы раздел его догола и засунул в короб с гвоздями, – ответил фальшивый принц. – Затем бы привязал короб к четверке лошадей и волочил его по улицам до самой смерти обманщика.

– Так тому и быть, – сказал король, – ибо это твое преступление.

Вот так настоящий принц вернул свое положение и женился на принцессе, и жили они долго и счастливо. Фальшивого принца же разодрало в коробе на куски, и никто его не оплакивал, и никто после смерти обманщика даже имени его не припомнил.

* * *

Закончив рассказ, Роланд взглянул на Дэвида.

– Что ты думаешь о моей сказке? – спросил он.

Дэвид нахмурил брови.

– Кажется, я уже читал похожую сказку. Только моя история была о принцессе, а не о принце. Но кончилась точно так же.

– А тебе понравился финал?

– Я читал, когда был маленький. Мне казалось, что фальшивый принц получил по заслугам. Мне нравилось, что злодеев наказывают смертью.

– А теперь?

– Это кажется слишком жестоким.

– Но он, будь это в его власти, поступил бы точно так же.

– Наверное, но от этого наказание не становится справедливым.

– Значит, ты проявил бы милосердие?

– Будь я истинным принцем, наверное, да.

– А ты простил бы его?

Над этим вопросом Дэвид задумался.

– Нет, он поступил дурно и заслужил наказание. Я заставил бы его пасти свиней и жить так, как пришлось жить настоящему принцу, а если он кому-то навредит впредь, то продлить наказание.

Роланд одобрительно кивнул.

– Это справедливое и милосердное наказание. А теперь – спать. Нам на пятки наступают волки, так что хорошо бы тебе отдохнуть, пока есть возможность.

Дэвид так и поступил. Положив голову на свой мешок, он закрыл глаза и тут же крепко уснул.

Мальчик спал без сновидений и проснулся всего раз перед тем, как ложный рассвет обозначил приближение дня. Дэвид открыл глаза, и ему показалось, что Роланд тихо с кем-то разговаривает. Взглянув на солдата, он увидел, что тот смотрит на маленький серебряный медальон. Внутри медальона был портрет мужчины, моложе Роланда и очень красивого. Именно к этому изображению был обращен шепот Роланда, и хотя Дэвид не мог расслышать всего сказанного, слово «любовь» явно прозвучало не один раз.

Смутившись, он с головой завернулся в одеяло и опять погрузился в сон.

Когда Дэвид снова проснулся, Роланд был уже на ногах. Мальчик разделил с солдатом остатки провизии, как бы мало ее ни оставалось. Он умылся в ручье и начал было считать, исполняя один из своих обрядов, но, вспомнив совет Лесника, заставил себя остановиться и вместо этого почистил и наточил о камень свой меч. Убедился, что ремень все так же крепок и петля, удерживающая ножны, не ослабела, а потом попросил Роланда научить его седлать Сциллу и подтягивать узду и поводья.

Дэвиду хотелось расспросить солдата о портрете в медальоне, но он побоялся, что Роланд подумает, будто ночью он шпионил за ним. Тогда мальчик задал другой вопрос, волновавший его с тех пор, как они впервые встретились. Ответ на него мог раскрыть и тайну человека в медальоне.

– Роланд, – спросил Дэвид, когда солдат положил седло на спину Сциллы, – какую цель ты поставил перед собой?

Роланд затянул ремни под брюхом лошади.

– У меня был друг, – сказал он, не глядя на Дэвида. – Его звали Рафаэль. Он хотел проявить себя перед теми, кто сомневался в его храбрости и дурно отзывался о нем за его спиной. Он услышал историю о женщине, чарами колдуньи погруженную в сон в набитых сокровищами покоях, и поклялся освободить ее от заклятия. Мой друг отправился на поиски, но так никогда и не вернулся. Для меня он был больше чем брат. Я поклялся выяснить, что с ним произошло, и отмстить за смерть друга, если такова была его судьба. Говорят, замок, в котором лежит та женщина, перемещается вместе с фазами луны. И сейчас он не более чем в двух днях пути отсюда. Как только мы попадем туда и выясним истину, я доставлю тебя к королю.

Дэвид вскарабкался на спину Сциллы, и Роланд повел лошадь под уздцы в сторону дороги, проверяя, нет ли на ней скрытых ям, чтобы не повредить копыта животного. Дэвид приспосабливался к лошади и ритму ее движений, хотя у него до сих пор все болело от долгой вчерашней скачки. Он вцепился в луку седла, и с первым тусклым утренним светом солдат и мальчик покинули разрушенную церковь.

Но они не остались незамеченными. Из зарослей ежевики за ними наблюдала пара черных глаз. Волчья шкура казалась совсем темной, а лицо – скорее человеческим, чем звериным. Это был плод союза между ликантропом и самкой волка, однако внешностью и инстинктами зверь больше походил на мать. А еще он был самым крупным и свирепым из своего племени, своего рода мутантом величиной с пони и с челюстями, способными охватить грудную клетку человека. Зверь был разведчиком, которого стая послала искать следы мальчика. Он учуял на дороге запах Дэвида, ведущий в маленький домик, скрывшийся в чаще леса. Там мутант чуть не встретил свой конец, потому что гномы устроили вокруг своего дома множество ловушек – глубокие ямы с острыми кольями на дне, замаскированные сучьями, дерном и травой. Лишь волчьи рефлексы спасли его от смертельного падения в первую из ям, дальше он стал более осторожен. Волк учуял запах мальчика, смешанный с запахом гномов, и проследил его обратно до дороги. Затем он потерял след, пока не достиг ручейка, где почувствовал запах лошади. Зверь решил, что мальчик теперь передвигается верхом и, возможно, не один. Он пометил мочой это место, как метил каждый шаг своей охоты, чтобы стае было проще взять след.

Разведчик знал то, чего не могли знать Роланд и Дэвид: стая остановилась вскоре после того, как преодолела ущелье, ибо прибывали всё новые волки, чтобы присоединиться к ней на марше к замку короля. Лерой доверил разведчику поиски мальчика. Если получится, он доставит Дэвида в стаю, где сам Лерой разберется с мальчишкой. А если не выйдет, убьет на месте и вернется с головой паренька в качестве доказательства, что дело сделано. Разведчик решил, что головы будет достаточно. Остальное он съест; ведь сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз лакомился свежей человечиной…

У поля битвы волк снова учуял следы мальчика, а с ними еще какой-то смрад, обжигавший чувствительный волчий нос и заставивший слезиться глаза. Голодный разведчик высосал мозг из костей одного из солдат, и теперь брюхо его наполнилось впервые за много месяцев. С новыми силами он последовал на конский запах и подошел к развалинам церкви в тот самый момент, когда всадник с мальчиком их покидали.

Благодаря очень крупным задним лапам разведчик мог прыгать далеко и высоко. Он не раз выбивал всадников из седла на землю и разрывал им горло своими длинными острыми зубами. Захватить мальчишку будет просто. Если разведчик правильно рассчитает прыжок, он раздерет его в клочья, прежде чем всадник сообразит, что произошло. Затем волк пустится наутек, и если всадник решит его преследовать, что ж, разведчик приведет недоумка прямо в зубы выжидающей стаи.

Всадник вел лошадь медленным шагом, осторожно пробираясь сквозь низкие кусты и густые заросли вереска. Волк следовал за ним по пятам, выжидая удобный случай. Всадник приближался к упавшему дереву, и волк решил, что лошадь задержится перед ним, чтобы выбрать лучший способ преодолеть препятствие. Как только лошадь остановится, волк схватит мальчишку. Зверь бесшумно приближался, обогнав лошадь, чтобы успеть выбрать лучшее место для удара. Он подобрался к дереву, в кустах справа от себя обнаружил валун, как будто специально здесь поставленный, и влез на него. Волк исходил слюной, уже ощущая во рту сладкую кровь мальчишки. Лошадь приближалась, и разведчик напрягся, изготовясь к прыжку.

Вдруг из-за спины волка донесся легчайший звук: еле слышное звяканье металла о камень. Волк повел мордой в направлении угрозы, но недостаточно быстро. Перед ним сверкнуло лезвие, и в его горле разверзлась пылающая бездна, столь глубокая, что он не смог даже вскрикнуть от удивления или боли. Волк захлебывался в собственной крови, лапы отказывались его слушаться, в глазах застыл предсмертный ужас, и он рухнул с валуна. Затем глаза его потухли, тело забилось в судорогах и наконец замерло в неподвижности.

Во тьме волчьих зрачков отражалось лицо Скрюченного Человека. Взмахнув кинжалом, он отрубил нос разведчика и положил его в кожаный мешок, висящий на поясе. Еще один трофей в его коллекцию. Кроме того, изуродованная морда волка заставит Лероя и его свору остановиться, когда они обнаружат останки собрата. В стае поймут, с кем имеют дело, о да, ибо никто другой не увечит своих жертв подобным образом. Мальчишка его, и только его. Никакой волк не попробует его косточки.

Итак, Скрюченный Человек наблюдал, как мимо него едут Дэвид и Роланд. Сцилла, как и рассчитывал разведчик, на мгновение задержалась перед упавшим деревом, затем перескочила его одним прыжком и понесла всадника с мальчиком прямо на дорогу. Скрюченный Человек сошел в заросли вереска и терновника и был таков.

XX

О деревне и второй сказке Роланда

Этим утром Дэвид и Роланд не встретили на дороге ни души. Дэвид не переставал удивляться тому, как мало на ней было прохожих. Ведь дорога содержалась в полном порядке, и казалось, что здесь должно быть оживленное движение.

– Почему тут такое затишье? – спросил он. – Почему нет людей?

– Мужчины и женщины страшатся пускаться в путь, потому что мир становится все более чужим, – ответил Роланд. – Ты же видел вчера, что произошло с теми людьми, а еще я рассказывал тебе о спящей женщине и колдунье, сковавшей ее чарами. В этих краях всегда было опасно, и жизнь никогда не бывала легкой, но теперь появились новые опасности, и никто не может сказать, откуда они идут. Даже король не уверен, где правда, а где ложь. Говорят, его время подходит к концу.

Правой рукой Роланд показал на северо-восток:

– За теми холмами есть поселок, где мы заночуем последнюю ночь перед тем, как доберемся до замка. Возможно, тамошние жители что-нибудь знают о женщине и участи, постигшей моего товарища.

Через час они натолкнулись на выходящих из леса людей. Мужчины несли на палках тушки кроликов и полевок. Они были вооружены заостренными жердями и короткими грубыми мечами. Увидев лошадь и всадников, мужчины настороженно подняли свое оружие.

– Кто вы? – крикнул один. – Ни шагу вперед, пока не назоветесь!

Роланд сдержал лошадь, не дожидаясь, когда они приблизятся на длину заостренных жердей.

– Я Роланд. Это мой оруженосец Дэвид. Мы направляемся в деревню в надежде отдохнуть и разжиться провизией.

Окликнувший их мужчина опустил меч.

– Отдых вы найдете, – сказал он, – а вот с провизией плохо. – Он поднял одну из палок с тушкой животного. – На полях и в лесах почти пусто. Это все, что нам удалось добыть за два дня охоты, да еще мы потеряли одного из наших.

– Как вы его потеряли? – спросил Роланд.

– Он шел последним. Мы услышали крик, но, когда вернулись, его нигде не было.

– И вы не нашли никаких следов?

– Ни единого. Там, где он стоял, земля была взрыта, словно кто-то прорвался снизу, но на поверхности остались только кровь и какое-то мерзкое вещество, не принадлежащее ни одному из известных нам животных. Он не первый, кто принял такую смерть; мы и других теряли, хотя и прежде не видели виновника. Теперь рискуем выходить только вместе и всегда остаемся наготове, не то скоро нас перебьют прямо в наших собственных постелях.

Роланд оглянулся на дорогу, в ту сторону, откуда они приехали.

– Мы видели останки солдат примерно в половине дня езды отсюда. Королевских солдат, судя по знакам отличия. В столкновении с Бестией удача отвернулась от них, а они были хорошо обучены и вооружены до зубов. Если у вас нет высоких и мощных укреплений, вам лучше оставить свои дома, пока угроза не пройдет стороной.

Мужчина покачал головой:

– У нас фермы, скот… Мы живем там, где жили наши отцы и деды. И не покинем то, что нам так трудно досталось.

Роланд больше ничего не сказал, но Дэвиду показалось, будто он услышал его мысли: «Тогда вы умрете».

* * *

Дэвид и Роланд ехали рядом с охотниками, беседуя с ними и угощая остатками спиртного из фляги Роланда. За такое доброе отношение охотники рассказали им о переменах, произошедших в стране, о появившихся в лесах и полях новых существах, враждебных и голодных. Еще они рассказали о волках, в последнее время набравшихся наглости. В лесу охотники заманили одного в ловушку и убили: это оказался ликантроп, пробравшийся сюда издалека. У него были белоснежный мех и штаны из тюленьей кожи. Перед смертью он сказал, что прибыл с дальнего севера, а за ним придут другие и отомстят за его гибель. Все было так, как говорил Дэвиду Лесник: волки хотят захватить королевство и собирают для этого армию.

За поворотом дороги перед ними предстал поселок. Он был окружен лугами, на которых паслись коровы и овцы. Вокруг самого поселения возвышался тын из заостренных бревен, за которыми виднелись помосты, позволявшие жителям наблюдать за всем, что приближалось к деревне. От домов поднимались тонкие струйки дыма, а над стеной был виден шпиль еще одной церкви. Роланд при виде ее не расцвел от счастья.

– Похоже, они здесь до сих пор исповедуют новую религию, – прошептал он Дэвиду. – Во имя всеобщего спокойствия я не стану досаждать им своими воззрениями.

Когда они подъехали поближе, из-за стены донесся крик, и перед ними распахнулись ворота. Навстречу высыпали женщины и дети, приветствующие своих мужей, сыновей и отцов. Все они с удивлением уставились на Роланда и Дэвида, но прежде чем кто-либо успел задать законный вопрос, одна из женщин разразилась рыданиями, не увидев среди охотников того, кого искала. Совсем молодая и очень хорошенькая, она, всхлипывая, снова и снова повторяла имя: «Итан! Итан!»

К Дэвиду и Роланду подошел вожак охотников, которого звали Флетчер. От него не отходила жена, счастливая от того, что муж вернулся целым и невредимым.

– Итан – это тот, кого мы потеряли по дороге, – сказал он. – Они должны были пожениться. А теперь нет даже могилы, чтобы она могла его оплакивать…

Другие женщины столпились вокруг плачущей, стараясь ее утешить. Они отвели ее в один из домиков, и за ними закрылась дверь.

– Пойдемте, – сказал Флетчер. – За моим домом есть конюшня. Если хотите, можете переночевать там, а вечером поужинаем. В конце концов, моя семья не голодает, вам же еще ехать и ехать.

Роланд и Дэвид поблагодарили его и по узким улочкам направились к выкрашенному в белый цвет деревянному домику. Флетчер провел их в конюшню и показал, где взять воды, свежей соломы и немного залежавшегося овса для Сциллы. Роланд расседлал Сциллу и убедился, что она устроена со всеми удобствами, а потом они с Дэвидом вымылись в лохани. Их вещи пропахли потом и грязью, и если у Роланда имелась запасная одежда, то Дэвиду переодеться было не во что. Услышав это, жена Флетчера принесла мальчику кое-что из старых вещей их сына, которому уже исполнилось семнадцать, и у него самого были жена и сын. Почувствовав себя так хорошо, как давно не бывало, Дэвид вместе с Роландом прошел в дом Флетчера, где вся семья ждала их за столом. Сын Флетчера был очень похож на отца: такие же длинные рыжие волосы, хотя борода не так густа и не тронута сединой. Жена его была маленькой и смуглой. Она мало говорила, сосредоточив все внимание на малыше, сидящем у нее на руках. У Флетчера было еще двое детей, девочки. Они выглядели немного младше Дэвида, бросали на него смущенные взгляды и тихонько хихикали.

Как только Роланд и Дэвид сели за стол, Флетчер закрыл глаза, преклонил голову и вознес благодарение за пищу (Дэвид заметил, что Роланд при этом не стал закрывать глаза и молиться), после чего пригласил всех к трапезе.

Разговор переходил от деревенских дел к последней охоте и пропаже Итана – и наконец коснулся Роланда с Дэвидом и цели их путешествия.

– Вы не первые, кто проезжает по дороге в Терновую крепость, – сказал Флетчер, когда Роланд рассказал о своих поисках.

– Почему вы ее так называете? – спросил Роланд.

– Потому что она именно такая: целиком окружена зарослями плюща и терновника. Приближаясь к ее стенам, рискуешь потерять много крови. Одной кирасы будет мало, чтобы пробиться сквозь колючки.

– Так вы ее видели?

– Около полумесяца назад по деревне пробежала тень. Когда мы посмотрели в небо, то увидели крепость, беззвучно летящую по воздуху. Некоторые из наших проследили за ней и увидели, где она приземлилась, но подойти ближе мы не решились. Иные вещи лучше обходить стороной.

– Вы сказали, что кто-то уже искал ее, – напомнил Роланд. – Что с ними случилось?

– Они не вернулись, – ответил Флетчер.

Роланд достал из-за пазухи медальон, открыл его и показал Флетчеру портрет молодого человека:

– Не было ли его среди тех, кто не вернулся?

Флетчер внимательно рассмотрел изображение.

– Да, я вспоминаю его, – сказал он. – Он напоил здесь коня и сам выпил эля в трактире. Уехал до сумерек, и больше мы его не видели.

Роланд закрыл медальон и спрятал на груди. До конца ужина он не сказал больше ни слова.

Когда убрали со стола, Флетчер пригласил Роланда выкурить по трубочке у камина.

– Расскажи нам сказку, отец, – попросила одна из девчушек, заняв место у ног своего родителя.

– Да-да, пожалуйста, – оживилась вторая.

– Я больше не знаю сказок. – Флетчер покачал головой. – Вы все уже слышали. Но возможно, наш гость что-нибудь расскажет…

Он вопросительно взглянул на Роланда. Девочки тоже повернули головы к чужаку. Тот ненадолго задумался, а потом отложил трубку и стал рассказывать.

* * *

Вторая сказка Роланда

Жил-был однажды рыцарь по имени Александр. Он был именно таким, каким надлежит быть рыцарю. Храбрый и сильный, преданный и благоразумный, он, однако, был еще слишком молод и страстно желал доказать свою отвагу, совершив подвиг. В его стране давным-давно царил мир, так что у Александра было не слишком много возможностей прославиться на поле битвы. А потому в один прекрасный день он объявил своему владыке и повелителю, что хочет отправиться в незнакомые земли, дабы испытать себя и выяснить, действительно ли он достоин встать бок о бок с самыми славными из знакомых рыцарей. Его повелитель понимал, что Александр не успокоится, пока не получит разрешения, поэтому благословил его. Рыцарь вооружился, оседлал коня и отправился в путь, не взяв с собой даже оруженосца.

Шли годы, и на долю Александра выпали приключения, о которых он мечтал. Он встретил армию рыцарей, направлявшуюся в далекое восточное королевство, в поход против великого колдуна по имени Абухнасор, способного взглядом обращать людей в пыль, так что их останки прахом разлетались над полями его побед. Говорили, что колдуна нельзя сразить человеческим оружием и что все, кто пытался убить его, умерли сами. И все же рыцари верили, что найдется способ покончить с тиранией и получить великую награду, которую обещал истинный король той земли, скрывавшийся от колдуна.

Колдун со своим воинством злобных бесов встретил рыцарей на открытой равнине перед замком, и началась жестокая и кровавая схватка. В то время как его товарищи гибли от клыков и когтей демонов или обращались в пепел под взглядом колдуна, Александр пробивался сквозь вражеские ряды, закрываясь щитом и не глядя в сторону колдуна, пока наконец не подошел так близко, чтобы колдун мог его слышать. Рыцарь окликнул Абухнасора по имени, а когда колдун обратил к нему взор, быстро повернул щит внутренней поверхностью в сторону врага. Александр не спал всю прошлую ночь, полируя свой щит, так что теперь тот ярко сверкал под горячим полуденным солнцем. Абухнасор посмотрел на щит, увидел свое собственное отражение – и в то же мгновение обратился в пепел. Бесследно исчезла и вся его бесовская армия, и больше в этом королевстве не появлялась.

Король был верен своему слову и осыпал Александра золотом и драгоценными камнями, а еще предложил ему руку своей дочери, так что Александр стал бы наследником престола, согласись он на это. Но рыцарь отклонил все дары и попросил лишь послать весть о великом подвиге его повелителю. Король пообещал исполнить просьбу, и Александр покинул освобожденное королевство и продолжил странствия. В западных землях он убил самого старого и страшного дракона и смастерил плащ из его кожи. В этом плаще рыцарь спасался от жара в преисподней, куда отправился вызволять похищенного демоном сына Красной Королевы. О каждом совершенном им подвиге посылалась весть его повелителю, так что слава Александра росла и росла.

Прошло десять лет, и Александр устал странствовать. Его мучило множество ран, полученных в боях, и он чувствовал, что теперь ничто не угрожает его славе величайшего из рыцарей. Он решил вернуться в свою страну и пустился в долгую дорогу к дому. Но на темной дороге на него напала банда разбойников, и Александр, измотанный бесчисленными битвами, едва смог отогнать их. Злодеи ужасно изранили его. Он остался на коне, однако был совсем слаб и едва держался в седле. На холме, возвышавшемся перед ним, он заметил замок, доскакал до его ворот и воззвал о помощи, ибо в обычаях тех мест было помогать в нужде странникам, а тем более рыцарям, которых никогда не отпускали, не предложив им все, чем сами были богаты.

Но никто ему не ответил, хотя в верхних этажах замка горел свет. Александр снова позвал хозяев, и на этот раз послышался женский голос:

– Я не могу тебе помочь. Тебе надо покинуть это место и искать помощи где-то еще.

– Я ранен, – сказал Александр. – Боюсь, я умру, если никто не перевяжет мне раны.

Но женщина была непреклонна:

– Уезжай. Я не могу помочь тебе. В паре миль отсюда есть деревня, там позаботятся о твоих ранах.

Александру ничего другого не оставалось, как повернуть коня от ворот замка и направиться по дороге в деревню. Но тут силы оставили его. Он свалился с коня на холодную твердую землю, и мир вокруг него погрузился во мрак.

Очнулся он на чистых простынях большой кровати. Комната, где он лежал, была богато обставлена, но вся покрыта пылью и затянута паутиной, как будто ею давным-давно никто не пользовался. Александр поднялся и обнаружил, что раны его промыты и перевязаны. Нигде не было видно ни оружия его, ни доспехов. У кровати стояли еда и кувшин с вином. Он поел и утолил жажду, а потом надел висевший на вбитом в стену крюке халат. Рыцарь был все еще очень слаб и с трудом передвигался, но смерть ему больше не грозила. Он попытался выйти из комнаты, однако дверь была заперта. И тут он снова услышал женский голос:

– Я сделала для тебя больше, чем собиралась, но не позволю тебе бродить по моему дому. Много лет никто не переступал его порога. Это мои владения. Как только ты наберешься сил, я открою дверь, и ты должен будешь уйти и никогда больше не возвращаться.

– Кто ты? – спросил Александр.

– Я госпожа, – ответила она. – У меня нет другого имени.

– Где ты? – спросил Александр, ибо ее голос доносился словно откуда-то из-за стен.

– Я здесь, – сказала она.

В это мгновение зеркало на стене справа от Александра замерцало, обретая прозрачность, и сквозь стекло он увидел женский силуэт. Одетая во все черное, женщина сидела на огромном троне в пустой комнате. Лицо ее скрывала вуаль, а руки были затянуты в бархатные перчатки.

– Могу я увидеть лицо моей спасительницы? – попросил Александр.

– Я этого не желаю, – ответила госпожа.

Александр поклонился, принимая ее волю.

– Где твои слуги? – спросил он. – Было бы хорошо, если б они присмотрели за моим конем.

– У меня нет слуг, – сказала госпожа. – Я сама позаботилась о твоем коне. С ним всё в порядке.

У Александра было столько вопросов, что он не знал, с какого начать. Открыл было рот, но госпожа взмахом руки остановила его.

– Теперь я покину тебя, – сказала она. – Спи, ибо я желаю, чтобы ты как можно скорее поправился и покинул это место.

Зеркало замерцало, и образ госпожи сменился отражением Александра. Ему пришлось вернуться в постель. Проснувшись на следующее утро, он обнаружил рядом с кроватью свежий хлеб и кувшин теплого молока. Он не слышал, чтобы ночью кто-то входил. Александр выпил молока и, жуя хлеб, подошел к зеркалу. Там было только его отражение, но он не сомневался, что госпожа за стеклом и наблюдает за ним.

Александр, подобно многим благороднейшим рыцарям, был не только воином. Он одинаково хорошо играл на лютне и на лире, сочинял стихи и даже немного рисовал. Он любил книги, ибо в книгах заключались познания всех тех, кто жил до него. Вот почему, когда вечером за стеклом появилась госпожа, он попросил у нее что-нибудь из этих предметов, чтобы скрасить время своего выздоровления. На следующее утро взору его предстала стопка старых книг, слегка запыленная лютня, а также холст, краски и несколько кисточек. Александр поиграл на лютне и принялся листать книги. Здесь были самые разнообразные сочинения: исторические и философские, астрономические и нравоучительные, поэтические и религиозные. Он читал день за днем, а госпожа стала чаще появляться за стеклом, задавая ему вопросы об этих книгах. Александр понял, что она много раз читала все эти тома и прекрасно знает их содержание. Он удивился, ибо в его стране женщины не имели доступа к подобным книгам, однако был благодарен ей за эти беседы. Как-то госпожа попросила его поиграть для нее на лютне, и когда он исполнил просьбу, ему показалось, что музыка доставила ей удовольствие.

Вот так шли дни, складываясь в недели. Госпожа все чаще появлялась за стеклом, беседовала с Александром об искусствах и книгах, слушала его игру на лютне и расспрашивала о том, что он рисует, так как Александр отказывался показать ей свою картину, пока она не закончена, и добился обещания не смотреть на полотно, когда он спит. И хотя раны Александра почти зажили, госпожа, казалось, больше не желала его отъезда, да и сам Александр не хотел уезжать, потому что он влюбился в эту непонятную, закрытую вуалью женщину за стеклом. Он рассказывал ей о битвах, в которых сражался, и о славе, которую снискал своими подвигами. Ему хотелось, чтобы она узнала, что он благородный рыцарь, достойный благородной дамы.

Два месяца спустя госпожа пришла к Александру и села на свое обычное место.

– Чем ты опечален? – спросила она, ибо он явно был подавлен.

– Я не могу завершить картину, – ответил рыцарь.

– Почему? У тебя кончились кисти и краски? Чего еще тебе не хватает?

Александр повернул стоящий у стены холст, чтобы госпожа смогла увидеть изображенное на нем. Это был ее портрет, но без лица, так как Александр еще не видел его.

– Прости меня, – сказал он. – Я полюбил тебя. За те месяцы, что мы провели вместе, я так много о тебе узнал… Я никогда не встречал женщины, подобной тебе, и боюсь, уже не встречу, если уеду отсюда. Могу я надеяться, что ты разделишь мои чувства?

Госпожа опустила голову. Казалось, она хочет ему ответить, но тут зеркало замерцало, и она скрылась из виду. Шли дни, а госпожа не появлялась. Александр гадал, каким словом или поступком он обидел ее. Каждую ночь он беспробудно спал, и каждое утро появлялась еда, но рыцарь не мог застать приносящую ее госпожу.

Пять дней спустя он услышал, как в замке повернулся ключ, и в комнату вошла госпожа. Ее по-прежнему укрывала вуаль, и она все так же была во всем черном, но Александр почувствовал в ней какие-то перемены.

– Я обдумала твои слова, – сказала она. – Я тоже испытываю к тебе симпатию. Но скажи мне, и скажи искренне: любишь ли ты меня? Будешь ли всегда любить меня, что бы ни случилось?

В глубине сердца Александра жила юношеская горячность, и он ответил, почти не задумываясь:

– Да, я буду любить тебя вечно.

Тогда госпожа подняла вуаль, и перед Александром впервые предстало ее лицо. Наполовину это было лицо женщины, наполовину звериная морда – дикое порождение лесов, подобное пантере или тигрице. Александр хотел что-то сказать, но был настолько потрясен увиденным, что не смог вымолвить ни слова.

– Такой меня сделала мачеха, – сказала госпожа. – Я была прекрасна, а она завидовала моей красоте и потому прокляла меня, придав моему лицу черты животного. Она сказала, что теперь никто меня не полюбит. Я поверила ей и скрывала свой позор от посторонних глаз, пока не явился ты.

И госпожа с распростертыми объятиями устремилась к Александру. В ее глазах, преисполненных надежды и любви, оставалась лишь слабая тень страха, оттого что она впервые открылась ему, как никогда не открывалась ни единому человеческому существу. Сердце ее было обнажено, словно рассеченное острым клинком.

Но Александр не шагнул ей навстречу. Он отпрянул, и в этот миг участь его была решена.

– Бесчестный негодяй! – вскричала госпожа. – Непостоянная тварь! Ты говорил, что любишь меня, но ты любишь только себя!

Она подняла голову и оскалила острые зубы. Кончики пальцев ее перчаток порвались и наружу выступили длинные когти. Она зашипела на рыцаря, а потом прыгнула, кусая, царапая, терзая его когтями. Его кровь пенилась у нее на губах и обжигала шкуру.

Она разорвала рыцаря на части в опочивальне и рыдала, пожирая его.

* * *

Две маленькие девочки были совершенно потрясены, когда Роланд закончил свою историю. Он встал, поблагодарил Флетчера и его семью за ужин, а потом сделал знак Дэвиду, что пора удалиться. У дверей Флетчер положил руку на плечо Роланда.

– Одно слово, если вы позволите, – сказал он. – Старейшины обеспокоены. Они считают, что Бестия положила глаз на деревню, ведь она явно где-то неподалеку.

– У вас есть оружие? – спросил Роланд.

– Есть, но лишь то, что вы видели. Мы – крестьяне и охотники, а не солдаты.

– Возможно, это к лучшему. Солдаты против нее не сдюжили. Может, вам повезет больше.

Флетчер посмотрел на него, не постигая, говорит ли Роланд серьезно или насмехается. Даже Дэвид засомневался.

– Вы надо мной издеваетесь? – спросил Флетчер.

– Разве что чуть-чуть. – Роланд похлопал его по плечу. – Солдаты отнеслись к Бестии как к любому другому своему противнику. Им пришлось сражаться на незнакомой территории против неизвестного врага. Судя по тому, что мы увидели, у них было время занять оборону, но удержать позиции не хватило сил. Пришлось отступить в лес, где все они сложили головы. Кем бы ни было это существо, оно большое и грузное, ведь я сам видел поваленные им кусты и деревья. Сомневаюсь, что такая туша может быстро передвигаться, но она сильна и способна выдержать удары мечей и копий. В чистом поле солдаты не могли с ней справиться. Однако вы в другом положении. Это ваша земля, и вы ее знаете. Представьте себе, что волк или лиса угрожают вашему скоту. Вы должны заманить хищника к ловушке и убить его.

– Вы говорите о приманке? Например, о корове?

Роланд кивнул.

– Это может сработать. Чудищу нравится вкус мяса, а между местом его последней трапезы и деревней поживиться нечем. Можно вам всем собраться здесь в надежде, что стены выдержат его напор, или попытаться его уничтожить, однако вы должны быть готовы к тому, что придется пожертвовать не только домашней скотиной.

– Что вы имеете в виду? – спросил Флетчер. Он выглядел напуганным.

Роланд плеснул на палец воды из фляги и, встав на колени, начертил на каменном полу круг, но не замкнул его, оставив маленький просвет.

– Это ваша деревня, – сказал он. – Ваши стены построены для отражения нападений извне. – Нарисовал расходящиеся от круга стрелки. – Но что будет, если вы заманите врага внутрь, а потом закроете за ним ворота? – Роланд замкнул окружность и теперь нарисовал стрелы, направленные внутрь. – Тогда ваши стены превратятся в ловушку.

Флетчер разглядывал исчезающий на камне рисунок.

– А что мы будем делать, загнав Бестию внутрь? – спросил он.

– Вы подожжете деревню вместе со всем ее содержимым, – ответил Роланд. – И сожжете Бестию заживо.

* * *

Этой ночью, пока Роланд с Дэвидом спали, разыгралась сильная метель, и деревню с окрестностями занесло снегом. Весь следующий день валил такой густой снег, что ничего не было видно на расстоянии в несколько футов. Роланд решил остаться в деревне, пока не распогодится, но ни у него, ни у Дэвида не осталось провизии, а крестьянам самим едва хватало еды. Тогда Роланд попросил встречи со старейшинами и отправился с ними в церковь, где жители деревни собирались для обсуждения насущных вопросов. Он предложил им помощь в убийстве Бестии в обмен на кров для него и Дэвида. Дэвид ждал в задней части церкви, пока Роланд объяснял старейшинам свой план, а они приводили аргументы за и против. Некоторые крестьяне отказывались приносить в жертву свои дома, и Дэвид не мог их осуждать. Они хотели переждать приход Бестии в деревне, надеясь, что стены и укрепления спасут их.

– А если стены рухнут под натиском Бестии? – вопрошал Роланд. – Что тогда? Когда станет ясно, что укрепления не выдержат, вам останется только умереть.

В конце концов был достигнут компромисс. Как только небо прояснится, женщины, дети и старики укроются в пещерах на близлежащих холмах. С собой они заберут все ценное, включая даже мебель, оставят только голые стены. Бочки со смолой и маслом составят в хижинах ближе к центру деревни. Если Бестия нападет, обороняющиеся постараются отогнать или убить ее. А если она все же прорвется, они отступят, заманивая ее в ловушку. Подожгут фитили, и Бестия окажется в огненной стихии. Но это лишь в крайнем случае. Крестьяне проголосовали, и все согласились, что лучше плана не придумаешь.

Роланд выскочил из церкви как ошпаренный. Дэвиду пришлось бежать, чтобы догнать его.

– Почему вы так сердитесь? – спросил Дэвид. – Они ведь согласились почти со всем, что вы предложили.

– «Почти» недостаточно, – сказал Роланд. – Мы даже не представляем, с кем имеем дело. Знаем лишь одно: обученные солдаты, вооруженные закаленной сталью, не смогли убить это существо. На что же надеяться простым мужикам? Послушай они меня, мы могли бы победить Бестию без потерь. Теперь же люди погибнут за палки и солому, за лачуги, которые можно отстроить за пару недель.

– Но это их деревня, – возразил Дэвид. – И это их выбор.

Роланд замедлил шаг, потом остановился. Волосы его побелели от снега, и он казался старше, чем на самом деле.

– Да, – кивнул солдат, – это их деревня. Но наши судьбы отныне связаны, и в благодарность за все мы можем погибнуть вместе с ними.

Падал снег, в хижинах горели очаги, и ветер уносил запах дыма в самые темные дебри леса.

Бестия в своем логове принюхалась и двинулась на запах.

XXI

О явлении Бестии

И этот день, и весь следующий в деревне готовились к эвакуации. Женщины, дети и старики собрали все, что были способны унести. В дело пошли каждая повозка и каждая лошадь, кроме Сциллы, которую Роланд не пожелал отпускать от себя. Он объезжал стены изнутри и снаружи в поисках уязвимых мест. Увиденное его не обрадовало. Все еще падал снег, отчего немели пальцы и мерзли ноги. Укреплять оборону было нелегко, и крестьяне ворчали, спрашивая друг друга, действительно ли необходимы эти приготовления и не лучше ли смыться вместе с женщинами и детьми. Даже Роланд терял самообладание.

– Нам надо собрать все дрова и лучину, – говорил он Флетчеру.

Они понятия не имели, откуда последует нападение, так что Роланд снова и снова объяснял защитникам их действия и показывал пути отхода на случай, если Бестия проломит стену и ворвется в деревню. Он не хотел, чтобы крестьяне в панике бросились куда глаза глядят, когда вломится эта тварь – в чем он не сомневался, – или растерялись, но очень сомневался, что они проявят решимость и мужество в битве с Бестией.

– Они не трусы, – сказал Роланд Дэвиду, пока они отдыхали у огня и пили еще теплое парное молоко.

Вокруг них мужчины точили мечи и пики или с помощью волов и лошадей подтаскивали стволы деревьев, чтобы укрепить стены изнутри. Разговоры почти прекратились, так как день клонился к вечеру и приближалась ночь. Все были напряжены и напуганы.

– Любой из этих мужчин положит жизнь за свою жену и детей, – продолжал Роланд. – Лицом к лицу с бандитами, волками или дикими тварями они смело встретят угрозу и падут в бою или выживут, как получится. Но сейчас все по-другому: они не знают и не понимают, с кем им предстоит встретиться, а кроме того, они не обучены и недостаточно опытны, чтобы сражаться совместно. Они хоть и будут держаться вместе, но каждый будет один на один с этим чудовищем. Они объединятся, только когда кто-то дрогнет и побежит, а остальные кинутся за ним.

– Вы не особенно верите в людей, – заметил Дэвид.

– Я ни во что особенно не верю, – ответил Роланд. – Даже в себя самого.

Он допил молоко, вымыл кружку в бадье с водой и сказал:

– А теперь пойдем. Пора затачивать дубье и вострить тупые мечи.

Рыцарь одарил Дэвида легкомысленной улыбкой. Тот не стал улыбаться в ответ.

Было решено, что они расположат основную часть своей ничтожной армии у ворот, в надежде что именно туда устремится Бестия. Если она сокрушит укрепления, ее можно будет увлечь прямо в центр деревни, и там ловушка захлопнется. У них есть один-единственный шанс заманить и уничтожить врага.

Когда последний отблеск бледной луны исчез с небосвода, деревню бесшумно покинула цепочка людей и животных в сопровождении нескольких взрослых мужчин, желавших убедиться, что их семьи благополучно укрылись в пещерах. Когда они вернулись, их разместили на стенах, где они по очереди следили за возможной угрозой.

Всего их было около сорока человек, да еще Дэвид. Роланд спросил Дэвида, не хочет ли тот переждать в пещерах вместе с остальными, но мальчик, несмотря на страх, сказал, что останется в деревне. Он сам не знал почему. Возможно, потому что чувствовал себя в безопасности рядом с Роландом – только ему он здесь доверял, – но немалую роль играло и любопытство. Дэвиду хотелось посмотреть на Бестию, кем бы она ни была. Роланд, похоже, понимал это. Когда крестьяне спрашивали, почему он позволил Дэвиду остаться, Роланд отвечал, что оруженосец столь же важен для него, как меч или конь. От таких его слов Дэвид вспыхнул от гордости.

Они привязали на площади у ворот старую корову как приманку для Бестии, но ничего не случилось ни в первую ночь караула, ни во вторую. Уставшие люди принялись ворчать пуще прежнего. Снег все падал и падал, мороз крепчал и крепчал. Из-за метели дозорные на стенах едва различали лес за полями. Некоторые начали открыто выражать недовольство:

– Все это зря.

– Эта тварь замерзла не меньше нашего. Она не полезет сюда в такую погоду.

– Возможно, никакой Бестии вовсе не существует. Что, если на Итана напал волк или медведь? Мы знаем о ней только со слов этого бродяги, утверждающего, будто он видел мертвых солдат.

– Кузнец прав. Вдруг это обычное надувательство?

Флетчер пытался их образумить.

– А к чему такой обман? – спрашивал он. – Он один, если не считать мальчишку. Он не может убить нас, пока мы спим, или украсть что-то ценное. Если он затеял это ради пропитания, ему тут особо не разжиться. Не теряйте веры, друзья, будьте терпеливы и бдительны.

Ропот поутих, но люди слишком мерзли и были подавлены, тем более без жен и детей.

Дэвид все время проводил с Роландом, спал рядом с ним в редкие минуты отдыха и обходил укрепления, когда наступало время нести вахту. Теперь, после того как стену укрепили, насколько было возможно, Роланд разговорами и шутками ободрял защитников деревни, будил тех, кто клевал носом, и подбадривал павших духом. Он понимал, что сейчас им тяжелее всего, ибо нет ничего томительней ожидания. Наблюдая за тем, как он обходит посты и руководит обороной деревни, Дэвид усомнился, не лукавит ли Роланд, утверждая, что он всего лишь простой солдат. Роланд выглядел скорее командиром, хотя и странствовал в одиночестве.

Во вторую ночь они сидели на сваленных в кучу у большого костра плащах. Роланд уговаривал Дэвида поспать в одной из ближайших хижин, но никто из защитников не спешил уходить, а Дэвиду не хотелось выглядеть слабее других, получив такое предложение, пусть даже его отказ означал сон на морозной улице. Пламя костра озаряло лицо солдата, отбрасывая резкие тени, подчеркивая его скулы и углубляя глазные впадины.

– Как вы думаете, что случилось с Рафаэлем? – спросил его Дэвид.

Роланд не ответил. Он лишь покачал головой.

Мальчик понимал, что, наверное, стоит помолчать, но молчать ему не хотелось. Его мучили вопросы и сомнения, и он каким-то образом чувствовал, что Роланд их разделяет. Вовсе не случай свел их вместе. В этом месте не было случайных событий. Во всем прослеживался некий замысел, за всем ощущалась какая-то схема, хотя Дэвид пока замечал лишь слабые намеки на это.

– Вы думаете, он умер? – тихо произнес он.

– Да, – ответил Роланд. – Я чувствую это сердцем.

– И вы хотите выяснить, что с ним случилось.

– Не успокоюсь, пока не узнаю.

– Но вы тоже можете погибнуть, раз следуете его путем, конец которого может оказаться таким же. Неужели вы не боитесь смерти?

Роланд взял палку и разворошил костер. В ночной воздух поднялись тысячи искр. Они быстро гасли, словно насекомые, на лету пожираемые языками пламени.

– Я боюсь боли, сопровождающей смерть, – сказал он. – Я был ранен, и один раз так тяжело, что даже не чаял выжить. Я не забыл этих мук и не хочу испытать их снова. Но еще страшнее смерть тех, кто рядом. Я не хотел их терять и тревожился о них, пока они были живы. Иногда я думаю, это страх потерять их не позволял мне почувствовать счастье от того, что они живы и со мной. Так было всегда, даже с Рафаэлем. Хотя он был кровью в моих жилах, потом на моем лбу… Без него меня стало меньше.

Дэвид смотрел на пламя. Слова Роланда задели его за живое. То же самое он чувствовал по отношению к маме. Он так долго испытывал ужас при мысли о ее уходе, что никогда по-настоящему не наслаждался временем, которое они проводили вместе перед ее кончиной.

– А ты? – спросил Роланд. – Ты ведь еще мальчик, да еще нездешний. Ты не боишься?

– Боюсь, – сказал Дэвид. – Но я слышал мамин голос. Она где-то здесь. Я должен ее отыскать. Я должен вернуть ее.

– Дэвид, твоя мама умерла, – мягко возразил Роланд. – Ты сам мне говорил.

– Тогда как она может быть здесь? Почему я так ясно слышал ее голос?

Но Роланд не отвечал, и Дэвид чувствовал все большее разочарование.

– Что это за страна? – требовал он ответа. – У нее нет имени. Даже ты не можешь мне сказать, как она называется. У нее есть король, но с тем же успехом его могло и не быть. Тут есть вещи, которые явно не принадлежат этому миру: танк, немецкий самолет, попавший сюда следом за мной, гарпии… Все это неправильно. Это просто…

Голос его сорвался. Слова рождались в голове, подобно темной туче, набухающей в безоблачном летнем небе; они наполнялись жаром, яростью и замешательством. У него вдруг возник вопрос, и он чуть ли не удивился, услышав собственный голос, задающий его:

– Роланд, вы умерли? Мы умерли?

Роланд взглянул на него сквозь языки пламени:

– Я не знаю. Мне кажется, я жив, так же как и ты. Я ощущаю тепло и холод, голод и жажду, желания и сожаление. Сознаю тяжесть меча в руке, а на коже остаются следы от доспехов, когда я снимаю их на ночь. Я чувствую вкус хлеба и мяса. После дня, проведенного в седле, я улавливаю на себе запах Сциллы. Если б я умер, то утратил бы все эти ощущения.

– Наверное, так, – кивнул Дэвид.

Он понятия не имел, что чувствуют мертвые, переходя из одного мира в другой. Откуда ему знать? Он знал только, что мамина кожа была холодной, но сам по-прежнему ощущал тепло своего тела. Так же как и Роланд, он не утратил ни обоняния, ни осязания, ни ощущения вкуса. Он испытывал боль и душевные волнения. Он чувствовал жар от костра и не сомневался, что если сунет туда руку, то обожжется.

И все же этот мир оставался странной мешаниной неизвестного и знакомого, словно Дэвид каким-то образом изменил его природу, занес в него некие стороны собственной жизни.

– Вам когда-нибудь снилась эта страна? – спросил он Роланда. – Может быть, вам снился я или кто-то еще из здешних?

– Когда мы встретились на дороге, я увидел тебя впервые в жизни, – сказал Роланд. – И хотя я знал, что здесь есть деревня, я никогда не видел ее, потому что прежде никогда не ездил этой дорогой. Дэвид, эта земля так же реальна, как ты сам. Не думай, что это сон, плод твоего воображения. Я видел страх в твоих глазах, когда ты говорил о волчьей стае и ее вожаках, и не сомневаюсь, что они сожрут тебя, если найдут. Я чуял запах разложения от тех мертвецов на поле битвы. Вскоре мы встретим то, что их уничтожило, и можем погибнуть в этой схватке. Все это реально. Ты испытал здесь боль. Если ты можешь испытывать боль, значит, можешь и умереть. Тебя могут убить, и тогда твой собственный мир будет навсегда для тебя потерян. Не забывай об этом. Если забудешь, ты пропал.

«Возможно, – думал Дэвид. – Возможно».

* * *

Глубокой ночью, уже третьей по счету, с одного из постов у ворот донесся крик.

– Ко мне, ко мне! – кричал парень, которому поручили следить за главной дорогой к поселку. – Я что-то слышал и заметил какое-то движение. Я уверен, там кто-то есть.

Спящие проснулись и подбежали к нему. Те, кто находился далеко от ворот, тоже готовы были броситься на крик, но Роланд велел им оставаться на местах. Сам он подбежал к воротам и по лестнице стал взбираться на помост, где стоял наблюдатель. Там его уже ждали несколько крестьян, а другие собрались внизу и смотрели сквозь смотровые щели, прорубленные в бревнах на высоте глаз. Их факелы трещали и шипели от падающего на них и мгновенно тающего снега.

– Я ничего не вижу, – сказал кузнец поднявшему тревогу пареньку. – Ты зря нас разбудил.

Они услышали, как беспокойно замычала корова. Она проснулась и пыталась освободиться от пут, удерживавших ее у столба.

– Подождите, – сказал Роланд.

Он взял одну стрелу из связки, лежавшей у стены. Наконечник каждой из стрел был обмотан тряпкой, пропитанной маслом. Роланд поднес стрелу к факелу, и тряпка вспыхнула. Тщательно прицелившись, он выстрелил туда, где часовой со стены заметил движение. Четверо или пятеро крестьян сделали то же самое, и стрелы пронзили ночь, как падающие звезды.

В первое мгновение ничего не было видно, кроме снега и темных деревьев. Затем что-то шевельнулось, и они увидели огромное желтое тело, вылезающее из-под земли, собираясь в складки, подобно гигантскому червю; каждая складка была усеяна толстыми черными волосами, а каждый волос оканчивался острым, как бритва, шипом. Одна из стрел угодила прямо в это существо, и запах горящей плоти был столь отвратителен, что все зажали рты и носы, только бы не чувствовать вони. Из раны полилась черная жижа, шипящая от жара горящей стрелы. Дэвид заметил в шкуре существа древки сломанных стрел и копий, оставшиеся, видимо, после схватки с воинами. Невозможно было сказать, какой длины эта тварь, но она возвышалась уже футов на десять. Все смотрели, как извивается Бестия, высвобождаясь из земли, а затем показалась ее ужасная морда. На ней были бугры больших и маленьких черных глаз, как у паука, а под ними – похожий на присоску рот с рядами острых зубов. Между глазами и ртом отверстия, подобные ноздрям, трепетали, учуяв запах людей в деревне и крови, струящейся в их венах. По обеим сторонам рта у чудовища росли лапы, каждая с тремя кривыми когтями, чтобы запихивать в пасть очередную жертву. Похоже, эта пасть не способна была издавать какие-либо звуки, но до защитников деревни донеслось влажное чмоканье, когда существо поползло по земле, вздымаясь, словно гигантская уродливая гусеница, тянущаяся к вкусному листочку. Тело его сочилось прозрачной липкой слизью. Голова уже возвышалась над землей футов на двадцать, и показалась нижняя часть тела с двумя рядами черных лап, усеянных шипами.

– Она выше стены! – воскликнул Флетчер. – Ей не надо пробиваться, она просто перелезет!

Роланд не ответил. Он приказал всем зажигать стрелы и метить в голову Бестии. На чудовище обрушился огненный дождь. Некоторые пролетели мимо, другие отскочили от толстых колючих волос. Но многие все же попали в цель. Дэвид увидел, что одна из стрел поразила тут же лопнувший глаз чудовища. Запах паленой плоти стал еще нестерпимей. Бестия затрясла головой от боли, а затем двинулась к стене. Теперь защитники ясно видели, как велика эта тварь: тридцать футов в длину от пасти до кончика хвоста. Она приближалась куда проворней, чем мог предположить Роланд, и лишь толстый слой снега не позволял ей двигаться еще быстрей. Вскоре она обрушится на них.

– Стреляйте, пока можете, и отступайте, когда приманите ее под самые стены! – крикнул Роланд. Он схватил Дэвида за плечо: – Пойдем со мной. Мне нужна твоя помощь.

Но Дэвид не мог шевельнуться. Не в состоянии отвести взгляд, он как завороженный уставился в глаза Бестии. Все было так, словно воплотились самые страшные из его ночных кошмаров, и нечто, живущее в самых темных закоулках его воображения, обрело форму.

– Дэвид! – крикнул Роланд. Он потряс мальчика за плечо, и чары рассеялись. – Идем же. У нас мало времени. Они спустились с помоста и направились к воротам.

Две створки из толстых брусьев были заперты изнутри половиной ствола, который поднимался, если сильно надавить на один из его концов. Подбежав к стволу, Роланд и Дэвид изо всех сил на него навалились.

– Что вы делаете?! – закричал кузнец. – Так мы все погибнем!

Почти в тот же миг над кузнецом показалась огромная голова Бестии. Выбросив когтистую лапу, тварь схватила его, подняла высоко в воздух и швырнула в жадную пасть. Дэвид отвел глаза, не в силах смотреть на смерть кузнеца. Защитники орудовали теперь копьями и мечами, рубя и пронзая чудовище. Флетчер, самый большой и сильный из крестьян, поднял меч и попытался одним ударом отрубить Бестии лапу, но та была толстой и твердой, как ствол небольшого дерева, и меч лишь порезал кожу. И все же боль отвлекла гадину, позволив крестьянам начать отступление от стен, в то время как Роланд с Дэвидом справились наконец с засовом.

Бестия попыталась перелезть через стену, но Роланд велел оборонявшимся втыкать в нее через щели в стене палки с крючьями на концах. Крючья вонзались в плоть, вынуждая Бестию извиваться и корчиться и замедляя ее движение, но она продолжала наступать даже ценой серьезных увечий. И тут Роланд распахнул ворота и, выскочив за стену, натянул тетиву и выстрелил в голову Бестии.

– Эй! – крикнул он. – Сюда! Ну, давай!

Он замахал руками, а потом снова выстрелил. Бестия отпрянула от стены и плюхнулась на землю; снег почернел от липкой слизи, сочившейся из ее ран. Она повернулась к Роланду и полезла в ворота, пытаясь лапами ухватить убегающего солдата; голова ее тянулась вперед, челюсти лязгали у самых его пяток. За воротами она помедлила, выбирая между убегающими по извилистым улочкам людьми. Роланд замахал мечом и факелом.

– Здесь! – кричал он. – Я здесь!

Затем выпустил еще одну стрелу, едва не попав Бестии в пасть, но она вдруг потеряла к нему всякий интерес.

Опустив голову, тварь раздувала ноздри, принюхиваясь и отыскивая Дэвида, притаившегося за кузницей. И когда она нашла его, Дэвид увидел свое лицо, отразившееся в ее бездонных глазах. Бестия разинула пасть, сочащуюся слюной и кровью, и устремилась к мальчику, снеся лапой крышу кузницы. Дэвид откинулся на спину, едва избежав смертельной хватки. Как сквозь туман, он услышал голос Роланда:

– Беги, Дэвид! Ты должен приманить ее к нам!

Дэвид вскочил на ноги и во всю прыть рванул по узким улочкам. За его спиной Бестия крушила стены и крыши хижин; голова ее тянулась к бегущей впереди маленькой фигурке, когти сгребали воздух. Один раз Дэвид споткнулся и, уворачиваясь от Бестии, почувствовал, как рвется под ее когтями рубаха. До центральной площади было уже рукой подать. Там, перед церковью, простиралось свободное пространство, где в лучшие времена устраивали рынок. Защитники деревни изрыли ее канавами, по которым собирались пустить масло, чтобы окружить чудовище. Дэвид промчался через площадь к дверям церкви, а прямо за ним неслась Бестия. В дверях уже стоял Роланд, подгонявший мальчика.

Вдруг Бестия остановилась. Дэвид повернулся и уставился на нее. Крестьяне, скрывшиеся в окружавших площадь домах, готовы были пустить масло в канавы, но и они забыли обо всем и смотрели на Бестию. А она содрогнулась и затряслась. Невероятно широко разинув пасть, тварь билась в конвульсиях, словно от мучительной боли. Внезапно она рухнула на землю, и у нее начало раздуваться брюхо. Дэвид заметил там движение. Нечто билось у нее внутри, словно стремилось выбраться наружу. Скрюченный Человек говорил, что Бестия – самка…

– Она рожает! – крикнул Дэвид. – Вы должны убить ее прямо сейчас!

Слишком поздно. Брюхо Бестии лопнуло с оглушительным треском, и оттуда посыпалось ее потомство – уменьшенные, размером с Дэвида, копии ее самой, с мутными невидящими глазами, но лязгающими и жадными до еды челюстями. Некоторые прогрызали путь к освобождению, пожирая плоть умирающей матери.

– Лейте масло! – закричал Роланд. – Лейте скорей, поджигайте запалы и бегите!

Детеныши расползались по площади, движимые могучим инстинктом охотиться и убивать. Роланд втащил Дэвида в церковь и запер дверь. Снаружи на нее обрушились удары, и дверь ходуном заходила в раме.

Роланд взял Дэвида за руку и повел к колокольне. По каменным ступеням они поднялись на самый верх, на площадку, где висели колокола. Площадь отсюда была видна как на ладони.

Бестия по-прежнему лежала на боку, но уже не шевелилась. Если она еще не сдохла, то была к этому близка. Детеныши продолжали пожирать ее, вгрызаясь в глаза и пережевывая внутренности. Другие извивались на площади или искали пищу в близлежащих хижинах. Масло текло по канавам, но молодняк не обращал на это никакого внимания. Дэвид увидел, как бегут к воротам уцелевшие защитники деревни.

– Огонь! Огонь! – закричал он. – Они не зажгли масло!

Роланд вытащил из колчана пропитанную маслом стрелу.

– Значит, мы сделаем это за них, – сказал он.

Он поджег факелом наконечник стрелы и натянул тетиву. Стрела вылетела из лука и устремилась к одной из канав. Масло полыхнуло, и огонь побежал по площади, мгновенно заполнив все канавы. Чудовища вспыхнули и зашипели в предсмертных корчах. Роланд взял вторую стрелу и выстрелил в окно хижины, но ничего не произошло. Дэвид уже видел, как некоторые из детенышей пытаются выбраться с охваченной пламенем площади. Нельзя позволить им вернуться в лес.

Роланд натянул тетиву и выпустил последнюю стрелу. На этот раз раздался оглушительный взрыв, и у хижины снесло крышу. В небо взмыл огненный столб, потом одна за другой загрохотали воспламеняющиеся бочки, которые Роланд расставил в хижинах, и над площадью пролился смертоносный огненный дождь. Только Роланд и Дэвид на вершине колокольни убереглись от всепожирающего пламени. Их окутали едкий дым и смрад горящих чудовищ. Ночное безмолвие нарушали лишь затихающее потрескивание огня да шипение тающего снега.

XXII

О скрюченном человеке и посеянных сомнениях

На следующее утро Дэвид и Роланд покинули деревню. Уже рассвело, и хотя все вокруг было занесено снегом, между лесистыми холмами можно было различить дорогу. Старики, женщины и дети вернулись из укрытий в пещерах. Дэвид слышал, как они рыдают у тлеющих развалин своих жилищ и оплакивают павших, ибо три человека погибли в сражении с Бестией. Другие собрались на площади и запрягли всех лошадей и быков, чтобы вывезти из деревни обугленные останки Бестии и ее смердящего потомства.

Роланд не стал спрашивать у Дэвида, почему Бестия бросилась именно за ним, но, пока они собирались в дорогу, мальчик ловил на себе задумчивые взгляды солдата. Флетчер тоже видел то, что случилось у ворот, и тоже, как догадывался Дэвид, недоумевал. Мальчик не был уверен, что сможет ответить на этот вопрос, если ему его зададут. Как объяснить это чувство – будто Бестия ему знакома и в каких-то закоулках его воображения чудище обнаружило отголосок самого себя? Но больше всего его пугало ощущение, что он несет некую часть ответственности за появление на свет Бестии. Значит, смерть солдат и крестьян тоже лежит на его совести…

Оседлав Сциллу, Роланд и Дэвид наскребли немного еды, запаслись свежей водой и направились через деревню к воротам. Немногие из крестьян подошли пожелать им доброго пути. Большинство либо отворачивались от покидающих деревню странников, либо злобно глядели им вслед из развалин своих домов. Похоже, их отъезд огорчил одного лишь Флетчера.

– Прошу прощения за поведение остальных, – сказал он. – Им следовало проявить больше благодарности за то, что вы сделали.

– Они винят нас в том, что случилось с деревней, – ответил Роланд. – За что же им благодарить тех, кто лишил их крыши над головой?

Флетчер выглядел смущенным.

– Кое-кто болтает, будто Бестия явилась за вами, а потому вас с самого начала не надо было пускать в деревню. – Он мельком взглянул на Дэвида, так, чтобы не встречаться с ним глазами. – Некоторые говорят о мальчике, о том, как Бестия бросилась за ним. Они считают, что он проклят и нам нужно побыстрее избавиться от него.

– Они злятся на вас за то, что вы привели нас сюда? – спросил Дэвид, и Флетчера, похоже, смутила тревога мальчика.

– Если и так, все скоро забудется. Мы уже собираемся послать людей рубить деревья. Мы восстановим наши дома. С южной и западной стороны ветер пощадил большинство построек, и живущие там потеснятся, пока все мы не отстроимся. Со временем они поймут, что если б не вы, от деревни могло вовсе ничего не остаться и куда больше народа погибло бы в пасти Бестии или ее потомства.

Флетчер протянул Роланду мешок с провизией.

– Я не могу это взять, – сказал Роланд. – Вам самим не хватает.

– Теперь, когда Бестия мертва, звери вернутся в лес и мы снова будем возвращаться с добычей.

Роланд поблагодарил его и уже собрался направить Сциллу на восток.

– Ты храбрый парень, – обратился Флетчер к Дэвиду. – Желаю тебе большего, чем я могу дать, но это все, что мне удалось найти.

В руке он держал какой-то черный крюк. Протянул его Дэвиду. Крюк оказался тяжелым и костяным на ощупь.

– Это коготь Бестии, – сказал Флетчер. – Если кто-то усомнится в твоей отваге или ты почувствуешь, как мужество покидает тебя, возьми его и вспомни, что совершил.

Дэвид поблагодарил его и положил коготь в мешок. Роланд пришпорил Сциллу, и развалины деревни остались у них за спиной.

* * *

Они молча скакали по сумеречному миру, еще более призрачному из-за падающего снега. Все вокруг как будто озарилось голубым сиянием, от чего этот край стал казаться и более светлым, и более чужим. Было очень холодно, и дыхание путников тяжелыми клубами повисало в воздухе. Дэвид ощущал замерзшие волоски у себя в носу и пар, оседающий кристалликами льда на ресницах. Роланд ехал медленно, стараясь уберечь Сциллу от занесенных сугробами ухабов и рытвин.

– Роланд, – наконец сказал Дэвид. – Я вот о чем все время думаю. Вы говорили, что были простым солдатом, но мне кажется, что это не так.

– Почему ты так считаешь? – спросил Роланд.

– Я видел, как вы отдавали приказы крестьянам и как они подчинялись, даже те, которым не нравились ни вы, ни ваши приказы. Я разглядывал ваш меч и ваши доспехи. Сначала я думал, что украшения на них бронзовые или раскрашенные, но пригляделся и понял, что это золото. Символы солнца на вашей кирасе и щите золотые. Ножны и рукоятка меча тоже украшены золотом. Как же это может быть, если вы простой солдат?

Роланд помолчал, а потом заговорил:

– Когда-то я был больше чем солдат. Мой отец владел большим имением, а я был его старшим сыном и наследником. Но он не одобрял моего образа жизни. Мы поспорили, и в приступе ярости отец изгнал меня из своих земель. Вскоре после нашей стычки я отправился на поиски Рафаэля.

Дэвид хотел продолжить расспросы, но почувствовал, что узы, связывающие Роланда и Рафаэля, очень личные и не подлежат обсуждению. Было бы грубо и невежливо добиваться от него большего.

– Теперь твоя очередь, – сказал Роланд. – Расскажи мне побольше о себе и твоем доме.

И Дэвид рассказал. Он попытался объяснить Роланду кое-что из чудес своего мира. Рассказал о самолетах и радио, о кинотеатрах и автомобилях. Дэвид говорил о войне, о покорении народов и бомбардировке городов. Если Роланду что-то и показалось невероятным, он не выразил этого вслух. Он слушал так, как взрослые внимают детским фантазиям, поражаясь богатству воображения ребенка, но не слишком-то доверяя ему. Куда больше его заинтересовало то, что Лесник рассказывал Дэвиду о короле и о книге его секретов.

– Я тоже слышал, что король прочитал уйму книг и знает кучу историй, – сказал Роланд. – Королевство распадается на части, а он предпочитает говорить в основном о сказках. Возможно, Лесник правильно сделал, направив тебя к нему.

– Если король слаб, как вы говорите, что же будет с королевством, когда он умрет? – спросил Дэвид. – Есть у него сын или дочь, чтобы унаследовать власть?

– Детей у короля нет, – ответил Роланд. – Он правит давным-давно, сколько я себя помню, но никогда не был женат.

– А до него? – Дэвида всегда интересовали короли и королевы, королевства и рыцари. – Его отец тоже был королем?

Роланд задумался.

– Кажется, до него правила королева. Она была очень-очень старая. Однажды она объявила, что вскоре явится юноша, которого никто никогда прежде не видел, и он будет править королевством. Так и случилось, если верить старикам. Через несколько дней после прибытия юноша стал королем, а королева легла спать и больше уже не проснулась. Старики говорят, будто она чуть ли не радовалась смерти.

Они подъехали к замерзшему ручью и решили немного отдохнуть. Роланд рукоятью меча разбил лед, чтобы Сцилла могла напиться. Пока рыцарь ел, Дэвид бродил по берегу. Сам он не был голоден. Жена Флетчера дала ему на завтрак большущую краюху домашнего хлеба с вареньем, и Дэвид наелся до отвала. Он сел на валун и стал копать яму в снегу, чтобы добраться до камешков и побросать их на лед. Снег был глубоким, и рука у него зарылась по локоть. Он нащупал несколько камешков… Вдруг рядом с ним из снега выскочила рука и ухватила его повыше локтя. Рука была белой и тонкой, с длинными обкусанными ногтями. Она с нечеловеческой силой потащила Дэвида в снег. Он хотел позвать на помощь, но тут показалась вторая рука и зажала ему рот. Его тащило глубоко в сугроб, макушку засыпало снегом, так что он уже не видел над собой деревьев и неба. Руки вцепились в него мертвой хваткой. Дэвид уперся спиной в твердую землю и стал задыхаться, а потом земля тоже обрушилась, и он оказался в каменистой земляной норе. Руки отпустили его, и темноту прорезал свет. Его лица касались свисающие корни деревьев, и Дэвид увидел перед собой три тоннеля, входы в которые сходились в одном месте. В углу желтели кости; плоть, когда-то их покрывавшая, давным-давно сгнила или была съедена. Повсюду во влажной холодной земле копошились, дрались и умирали черви, жуки, пауки и прочая мелкая живность.

А еще здесь был Скрюченный Человек. Он сидел в углу на корточках; в его бледной руке, утащившей Дэвида, качалась лампа, другая сжимала огромного черного жука. Дэвид увидел, как Скрюченный Человек сунул барахтающегося жука в рот и откусил половину. Он пережевывал жука, не сводя глаз с Дэвида. Нижняя половина насекомого еще немного подергалась и замерла. Скрюченный Человек предложил ее Дэвиду. Мальчик разглядел внутренности жука. Они были белыми. Его затошнило.

– На помощь! – закричал он. – Роланд, пожалуйста, помогите мне!

Но ответа не последовало. От его крика сверху посыпалась земля. Она попала ему на голову и забила рот. Дэвид выплюнул землю и собрался крикнуть снова.

– О, я бы не стал этого делать, – сказал Скрюченный Человек. Он поковырялся в зубах и извлек длинную черную жучью лапу. – Земля здесь неустойчива, а под тяжестью всего этого снега… Н-да, и думать не хочется, что может случиться, если она обрушится тебе на макушку. Ты умрешь, полагаю, и не самой приятной смертью.

Дэвид закрыл рот. Ему не хотелось оказаться погребенным заживо вместе с насекомыми, червяками и Скрюченным Человеком.

Тот тем временем возился с жуком, отделяя спинку, чтобы во всей красе представить Дэвиду внутренности.

– Уверен, что не хочешь? – спросил он. – Они просто великолепны: хрустящие снаружи, нежные внутри… Впрочем, иногда мне не хочется хрустеть. Хочется просто мягонького.

Он поднес насекомое ко рту, высосал мякоть, а панцирь швырнул в угол.

– Я думал, мы просто побеседуем с тобой, не опасаясь, что нам помешает твой… хм… дружок. Вряд ли ты до конца понимаешь, в какую переделку попал. Ты, похоже, все еще надеешься помочь себе, привязавшись к первому попавшемуся незнакомцу, но, видишь ли, ты ошибаешься. Я – единственная причина, по которой ты до сих пор жив; я, а не какой-нибудь безграмотный Лесник или обесчещенный рыцарь.

Дэвид не мог спокойно слушать, как оскорбляют людей, помогавших ему.

– Лесник не был безграмотным, – воскликнул он. – А Роланд просто поссорился с отцом. Он ни перед кем себя не опозорил.

Скрюченный Человек мерзко ухмыльнулся:

– Это он тебе так сказал? Ну-ну… Ты видел портрет, который он носит в медальоне? Рафаэль – разве не так зовут того, кого он ищет? Очень милое имя для молодого человека. Они, видишь ли, были очень близки. О-о-о, очень близки…

Дэвид не совсем понимал, что имеет в виду Скрюченный Человек, но в том, как он говорил, мальчик почувствовал непристойность и грязь.

– Возможно, ему хочется, чтобы ты стал его новым дружком, – продолжал Скрюченный Человек. – Представь себе, ночами, пока ты спишь, он смотрит на тебя. Он думает, что ты прекрасен. Он хочет стать близким тебе, и даже больше чем близким…

– Не говорите о нем так, – вспыхнул Дэвид. – Как вы смеете!

Скрюченный Человек выпрыгнул, как жаба, из угла и приземлился прямо перед Дэвидом. Костлявой рукой он пребольно ухватил мальчика за подбородок, ногти впились в кожу.

– Не учи меня, что мне делать, младенец, – прошипел он. – Хочешь, оторву тебе голову и украшу свой обеденный стол? Я могу просверлить дырку в твоем черепе и вставить туда свечку, а то, что внутри, съем. Впрочем, вряд ли там найдется, чем поживиться… Ты ведь не очень смышленый паренек. Ты явился в неведомый мир, погнавшись за голосом той, которая, как тебе известно, умерла. Ты не можешь отыскать обратную дорогу и оскорбляешь единственного, кто может помочь тебе вернуться, то есть меня. Ты очень грубый, неблагодарный и невоспитанный мальчишка.

Скрученный Человек щелкнул пальцами, и в руке у него появилась длинная острая игла с вдетой в нее грубой черной ниткой, похожей на узловатую лапку мертвого жука.

– Почему бы тебе не поработать над своими манерами, пока ты не вынудил меня зашить тебе рот? – Он отпустил подбородок Дэвида, нежно погладил его по щеке и вкрадчиво прошептал: – Позволь представить тебе доказательство моих добрых намерений.

Скрюченный Человек вытащил из поясной кожаной сумки нос, отрезанный у волка-разведчика, и помахал им перед лицом Дэвида.

– Он преследовал тебя и нашел, когда вы появились у церкви в лесу. Он бы тебя убил, если б я не вмешался. Где прошел один, пройдут и другие. Они напали на твой след, и их число растет. Все больше и больше волков преображаются, и теперь их не остановить. Наступает их время. Даже король это понимает, и у него нет сил, чтобы встать у них на пути. Тебе лучше вернуться в свой мир, прежде чем они снова тебя отыщут, и я могу тебе в этом помочь. Расскажи мне то, что я хочу знать, и уже вечером ты будешь спокойно нежиться в своей постельке. Все у тебя дома будет хорошо, все твои проблемы благополучно разрешатся. Твой отец будет любить тебя, и только тебя. Это я тебе обещаю, если ответишь всего на один вопрос.

Дэвид не хотел торговаться со Скрюченным Человеком. Ему нельзя было доверять, и мальчик не сомневался, что он очень многое скрывает. Лучше не иметь с ним дела, иначе дороже выйдет. Но, с другой стороны, Дэвид понимал, что многое из сказанного Скрюченным Человеком – правда: волки на подходе, и они не остановятся, пока не отыщут Дэвида. Роланд не сможет убить их всех. А еще Бестия: какой бы жуткой ни была эта тварь, она лишь один из ужасов, таящихся в этом краю. Будут и другие, возможно, похуже ликантропов и Бестии. Где бы ни была сейчас мама Дэвида, в этом мире или в другом, он вряд ли до нее доберется. Он не сумел ее отыскать. Глупо было даже мечтать об этом, но ему так хотелось, чтобы все оказалось правдой… Он хотел, чтобы мама снова была живой. Ему ее не хватало. Иногда он забывал о ней, а потом вспоминал снова, и боль потери становилась еще сильнее. И все-таки корень его одиночества закопан не здесь. Пора возвращаться домой.

Поэтому Дэвид спросил:

– Что вы хотите узнать?

Скрюченный Человек склонился к нему и зашептал:

– Я хочу, чтобы ты сказал мне имя ребенка, живущего в твоем доме. Я хочу, чтобы ты назвал по имени твоего единокровного брата.

На минуту страх отпустил Дэвида.

– Но зачем? – удивился он.

Он не понимал. Если Скрюченный Человек был тем, кого он видел в своей спальне, значит, у него была возможность побывать и в других комнатах. Дэвид вспомнил, как он проснулся дома с неприятным ощущением, будто кто-то прикоснулся к его лицу, пока он спал. Иногда в спальне Джорджи витал необычный запах (по меньшей мере непохожий на тот, который обычно исходит от Джорджи). Могло ли это быть признаком присутствия Скрюченного Человека? Возможно ли, чтобы тот во время своих вторжений в их дом не слышал имя Джорджи, и почему ему вообще так важно узнать его имя?

– Я просто хочу услышать его от тебя, – сказал Скрюченный Человек. – Это такая мелочь, такое крошечное, малюсенькое одолжение… Скажи мне, и все кончится.

Дэвид нервно сглотнул. Ему ужасно хотелось домой. И всего-то, что нужно сделать, – это назвать имя Джорджи. Какой от этого может быть вред? Он открыл рот…

Но тут прозвучало имя, и не Джорджи, а его собственное:

– Дэвид! Где ты?

Это был Роланд. Дэвид услышал, как сверху роют землю. Скрюченный Человек негодующе зашипел:

– Быстро! Имя! Скажи мне имя!

На голову Дэвиду посыпалась земля, по лицу пробежал паук.

– Говори! – взвизгнул Скрюченный Человек.

И тут грунтовый потолок над Дэвидом обвалился, ослепляя и погребая его. Прежде чем все пропало из виду, он успел заметить, как Скрюченный Человек метнулся к одному из тоннелей, чтобы избежать обвала. Земля забила Дэвиду рот и нос. Он пытался вздохнуть, но она застряла в горле. Он утопал в земле. И он почувствовал, как сильные руки схватили его за плечи и вытянули из земли навстречу свежему, бодрящему воздуху. В глазах у него прояснилось, но он по-прежнему задыхался, давясь землей и жуками. Роланд хлопал его по спине, чтобы выколотить из горла землю и насекомых. Дэвид закашлялся, отхаркивая землю, кровь, желчь и мелких ползучих тварей, а когда дыхание восстановилось, лег на снег. Слезы замерзали у него на щеках, зуб не попадал на зуб.

Роланд опустился перед ним на колени:

– Дэвид. Скажи мне. Скажи, что случилось.

«Скажи мне… Скажи мне…»

Роланд коснулся лица мальчика, и тот почувствовал омерзение. Солдат заметил его реакцию, тут же отдернул руку и отодвинулся.

– Я хочу домой, – всхлипнул Дэвид. – Вот и всё. Я просто хочу домой.

И, свернувшись клубком на снегу, он плакал, пока не кончились слезы.

XXIII

О походе волков

Дэвид забрался на спину Сциллы. Роланд не стал садиться в седло, а вел коня под уздцы. Между ним и Дэвидом возникло невысказанное напряжение, и хотя мальчик видел и понимал обиду Роланда, он не мог придумать, как восстановить мир. Скрюченный Человек намекал на какие-то отношения между Роландом и пропавшим Рафаэлем. Возможно, так оно и было, но Дэвид едва ли верил в то, что подобные чувства Роланд испытывает и к самому Дэвиду. В глубине души он не сомневался, что это ложь; Роланд не сделал ему ничего, кроме добра, и если был в его поступках какой-то скрытый мотив, он давно проявился бы. Дэвид сожалел, что так невежливо отпрянул от заботливого прикосновения Роланда, но признаться в этом означало допустить, что слова Скрюченного Человека хоть на мгновение достигли своей цели. Дэвиду понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя. Когда он говорил, у него болело горло и на зубах скрипела земля, хотя он промыл рот ледяной водой из ручья. Они проехали уже немало, когда мальчик смог наконец рассказать Роланду о том, что произошло под землей.

– И это все, чего он хотел от тебя? – спросил Роланд, когда Дэвид почти слово в слово повторил разговор со Скрюченным Человеком. – Он хотел, чтобы ты назвал ему имя твоего единокровного брата?

Дэвид кивнул.

– Он сказал, если я его назову, то смогу вернуться домой.

– Ты веришь ему?

Дэвид задумался.

– Да, – ответил он. – Думаю, он может показать мне дорогу, если захочет.

– Тогда ты должен решить, что собираешься делать. Помни только, что за все приходится платить. Жители деревни усвоили это, разбирая остатки своих домов. У всего на свете есть цена, и неплохо бы выяснить ее, прежде чем приходить к соглашению. Твой друг Лесник назвал этого парня мошенником, и, если это так, нельзя доверять ни единому его слову. Будь осторожен, заключая с ним сделку. Внимательно прислушивайся к его словам, ибо он говорит меньше, чем думает, и скрывает больше, чем показывает.

Роланд говорил, не оглядываясь на Дэвида, и это были последние слова, которыми они обменялись на протяжении многих миль. Остановившись на ночь, сели друг против друга у разведенного Роландом маленького костра и молча поели. Роланд расседлал Сциллу и положил седло у дерева, подальше от того места, где расстелил одеяло Дэвида.

– Отдыхай спокойно, – сказал он. – Я не устал и покараулю, пока ты спишь.

Дэвид поблагодарил его. Он лег и закрыл глаза, но сон не шел. Мальчик думал о волках и ликантропах, об отце, Розе и Джорджи, о своей умершей матери и о предложении Скрюченного Человека. Он хотел убраться отсюда. Если для этого требуется всего лишь назвать имя Джорджи, то, возможно, не стоит скрывать его от Скрюченного Человека. Но тот не вернется, пока Роланд караулит, и Дэвид почувствовал, как в нем закипает злоба на рыцаря. Роланд его использует: за обещание защитить его и проводить в замок короля приходится платить слишком высокую цену. Дэвид вынужден тащиться на поиски какого-то незнакомого человека, к которому только Роланд питает нежные чувства, причем противоестественные, если верить Скрюченному Человеку. Там, откуда прибыл Дэвид, таких мужчин, как Роланд, называют особыми словами. И мало отыщется слов хуже этих. Дэвида всегда учили держаться подальше от таких типов, а теперь, в этой чужой стране, он водит дружбу с одним из них… Ладно, скоро их дорожки разойдутся. Роланд считает, что они уже завтра доберутся до крепости, где узнают правду о судьбе Рафаэля. А потом Роланд проводит Дэвида к королю, и на этом их соглашению придет конец.

* * *

Пока Дэвид спал, а Роланд предавался размышлениям, человек по имени Флетчер стоял на коленях у ограды своей деревни. В руке у него был лук, рядом полный колчан стрел. Тут же притаились остальные охотники, и лица их были освещены факелами в точности как тогда, когда они готовились встретить Бестию. Они вглядывались в темнеющий лес, ибо даже во мгле было ясно, что лес больше не пуст и не безмолвен. Под деревьями мелькали тени, тысячи и тысячи теней. Они шныряли на четырех лапах, серые, белые и черные, но среди них попадались и такие, что расхаживали на своих двоих и одеты были как люди, только со звериными мордами. Флетчер поежился. Выходит, это и есть армия волков, о которой он слышал. Флетчер никогда прежде не видел такой массы животных, движущихся как единое целое, даже когда на излете лета смотрел в небо на перелетных птиц. Правда, эти были больше чем животными. Они двигались целеустремленно, и их цель выходила за рамки обычной жажды охоты или размножения. Возглавляющие их ликантропы, вобравшие в себя все худшее от волков и от людей, поддерживали дисциплину и разрабатывали план кампании. Королевские войска недостаточно сильны, чтобы противостоять им на поле битвы.

Один из ликантропов отделился от стаи и, стоя на кромке леса, разглядывал людей, укрывшихся за оградой своей деревушки. Он был одет лучше других, и даже издали Флетчер видел, что у этого существа более человеческие черты, чем у его собратьев, хотя и невозможно было по ошибке принять его за человека.

Лерой. Волк, который станет королем.

Во время долгого ожидания Бестии Роланд поделился с Флетчером всем, что знал о волках и ликантропах, и рассказал о том, как Дэвид ускользнул от них. И хотя Флетчер не желал мальчику и солдату ничего, кроме здоровья и счастья, он был очень рад, что они покинули деревню.

Лерой знает, думал Флетчер. Он знает, что они были здесь, и если б подозревал, что они по-прежнему с нами, то напал бы на деревню всей мощью своей армии.

Флетчер встал во весь рост и устремил взгляд туда, где стоял Лерой.

– Что ты делаешь? – прошептал кто-то из притаившихся рядом.

– Я не буду пресмыкаться перед животным, – ответил Флетчер. – Не доставлю твари такого удовольствия.

Лерой кивнул, как будто понял его жест, а затем медленно провел по горлу когтистым пальцем. Он вернется, как только разделается с королем, и тогда посмотрим, какие на самом деле храбрецы Флетчер и прочие здешние жители. Затем Лерой пошел к стае, оставив людей беспомощно наблюдать, как огромная армия волков пересекает лес на пути к порабощению королевства.

XXIV

О Терновой крепости

Проснувшись на следующее утро, Дэвид не увидел Роланда. Костер погас, и Сцилла больше не стояла у дерева, к которому ее привязали накануне. Дэвид встал и нашел место, где конские следы скрывались в лесу. Сначала он почувствовал беспокойство, потом нечто вроде облегчения, затем злость от того, что Роланд бросил его, не попрощавшись, – и, наконец, первый приступ страха. Перспектива столкнуться в одиночку со Скрюченным Человеком казалась уже не столь привлекательной. Еще менее радовала возможность скорой встречи с волками. Дэвид отпил из фляги. Руки его дрожали, вода пролилась на рубашку. Он стал ее вытирать, и треснувший ноготь застрял в грубой материи. Мальчик вытянул застрявшую в зазубрине нитку, а когда попробовал освободить ноготь, трещина увеличилась, и он вскрикнул от боли. В ярости швырнул флягу в ближайшее дерево, а потом тяжело опустился на землю и уткнул голову в ладони.

– И что все это значит? – послышался голос Роланда.

Дэвид поднял глаза. Солдат верхом на Сцилле, остановившейся на краю леса, с любопытством разглядывал его.

– Я думал, вы меня бросили, – сказал Дэвид.

– Почему же ты так подумал?

Мальчик пожал плечами. Ему стало стыдно за свое раздражение и за недоверие к товарищу. Он попытался скрыть свои чувства, перейдя в наступление:

– Я проснулся, а вас нет. Что я должен был подумать?

– Что я поехал разведать дорогу. Я оставил тебя ненадолго и считал, что ты в безопасности. Здесь, под тонким слоем земли, – скала, так что наш друг не смог бы использовать против тебя свои тоннели, да и я все время находился в пределах слышимости. У тебя нет причин во мне сомневаться.

Роланд спешился и, ведя за собой Сциллу, подошел к тому месту, где сидел Дэвид.

– Что-то изменилось между нами с тех пор, как этот мерзкий коротышка затащил тебя под землю, – сказал он. – Кажется, я догадываюсь, что он мог сказать тебе про меня… Мои чувства к Рафаэлю принадлежат мне, и только мне. Я любил его, и больше никому ничего знать не следует. Остальное никого не касается. Что касается тебя, то ты мой друг. Ты храбр, и ты сильнее, чем выглядишь и чем полагаешь сам. Тебя заманили в незнакомую страну, ты оказался в компании чужака – и все же бросил вызов волкам, троллям, чудовищу, разбившему вооруженный отряд, и нечистым обещаниям того, кого называешь Скрюченным Человеком. И за все это время я ни разу не видел, чтобы ты пришел в отчаяние. Когда я согласился проводить тебя к королю, то думал, что ты станешь мне обузой, но ты, напротив, показал себя достойным уважения и доверия. Надеюсь, что и я заслужил твое уважение и доверие, ибо без этого мы оба пропадем. Итак, ты идешь со мной? Мы почти у цели.

Он протянул Дэвиду руку. Тот в ответ протянул свою, и Роланд поднял его на ноги.

– Простите меня, – сказал Дэвид.

– Тебе не за что извиняться, – ответил рыцарь. – Но собирайся, ибо конец близок.

* * *

Они проскакали совсем немного, но за это время в воздухе произошли изменения. Волосы у Дэвида встали дыбом. Дотрагиваясь до них, он чувствовал, что они наэлектризованы. Ветер приносил с запада странный запах, сухой и затхлый, словно из склепа. Поднявшись по склону холма, они остановились и посмотрели вниз.

Перед ними темным пятном на снегу предстал призрак крепости. Дэвид подумал скорее о призраке, нежели о самой крепости, потому что было в ней нечто странное. Можно было различить и центральную башню, и стены, и служебные постройки, но все они расплывались, словно акварель на мокрой бумаге. Крепость стояла посреди леса, но все деревья вокруг нее были повалены, будто каким-то мощным взрывом. Тут и там Дэвид замечал в бойницах металлический блеск. Над крепостью парили птицы, а сухой запах усилился.

– Стервятники, – показал Роланд. – Они питаются падалью.

Дэвид понял, о чем он подумал: Рафаэль пришел туда и не вернулся.

– Наверное, тебе лучше остаться здесь, – сказал Роланд. – Так будет безопасней.

Дэвид огляделся по сторонам. Деревья отличались от тех, какие он видел прежде. Они были искривленные и очень старые, с нездоровой корой и множеством дупел. Словно старики и старухи, застывшие в предсмертных муках. Дэвиду не хотелось оставаться среди них одному.

– Безопасней? – усомнился он. – За мной гонятся волки, и кто знает, что еще водится в этих лесах… Если вы оставите меня здесь, я все равно пешком пойду за вами. А там я могу пригодиться. Я не подвел вас в деревне, когда за мной гналась Бестия, не подведу и теперь, – решительно проговорил он.

Роланд спорить не стал. Они вместе двинулись к крепости. Проезжая через лес, услышали шепчущие голоса. Звуки словно доносились из сердцевины деревьев, выходили из отверстий в стволах, но голоса ли это самих деревьев или каких-то невидимых существ, в них обитающих, сказать было невозможно. Дважды Дэвиду почудилось движение в дуплах, а один раз он поймал взгляд, уставившийся на него из глубины отверстия в дереве, но когда он сказал об этом Роланду, солдат ответил:

– Не бойся. Кто бы это ни был, они не имеют отношения к крепости. Они нас не касаются, если только сами к нам не полезут.

Тем не менее он медленно вытащил меч и, повесив его на боку Сциллы, не отнимал руки от эфеса. Лес был таким густым, что крепость скрылась из виду, а потом поразила Дэвида, когда они выбрались к поваленным деревьям. Сила взрыва – или что там произошло – вырвала деревья из земли, так что над глубокими ямами топорщились обнаженные корни. В эпицентре стояла крепость, и теперь Дэвид понял, почему издалека она выглядела расплывчатой. Вся она была покрыта коричневыми ползучими стеблями, обвивавшими центральную башню, стены и бойницы, а из этих стеблей вылезали темные шипы, иные не меньше фута длиной и толще запястья Дэвида. Можно было бы попытаться влезть на стену по стеблям, если б при малейшем неловком движении рука, нога, а то и голова либо сердце не подвергались риску быть пронзенными острыми шипами.

Они пустились вскачь вокруг крепости, пока не достигли ворот. Ворота были открыты, но и здесь ползучие стебли оплели вход непреодолимым барьером. Через просветы в колючих зарослях виднелись внутренний двор и закрытая дверь в основании центральной башни. На земле у двери лежал полный набор рыцарских лат, но шлема рядом не было видно.

– Роланд! – воскликнул Дэвид. – Тот рыцарь…

Но Роланд смотрел не на ворота и не на рыцаря. Подняв голову, он разглядывал бойницы. Дэвид проследил за его взглядом и понял, что сверкало на стенах. На самые верхние шипы были насажены человеческие головы. На одних остались изысканно украшенные шлемы, но забрала были подняты или вовсе сорваны, так что можно было увидеть мертвые лица; другие были без шлемов. От большинства остались только голые черепа, однако у трех или четырех черты лица еще различались; плоть на этих лицах истаяла, и лишь тонкая пергаментная серая кожа обтягивала кости. Роланд по очереди исследовал каждую голову, пока не осмотрел всех насаженных на шипы мертвецов. Закончив, он, кажется, испытал облегчение.

– Рафаэля нет среди тех, кого можно опознать, – сказал он. – Я не вижу ни его лица, ни его шлема.

Он спешился, подошел к воротам, обнажил меч и отрезал один из шипов. Тот упал на землю, но на его месте тут же вырос другой, длиннее и толще прежнего. Он вырос так быстро, что чуть не пронзил грудь Роланда, однако тот в последний момент сумел увернуться. Попробовал проложить дорогу, разрубая стебли, но меч оставлял на них лишь едва заметные следы, зараставшие на глазах.

Роланд отступил и вложил меч в ножны.

– Должен быть какой-то способ проникнуть туда, – сказал он. – Как ухитрился тот рыцарь попасть внутрь, прежде чем погибнуть? Мы подождем. Подождем и понаблюдаем. Возможно, со временем крепость приоткроет нам свои тайны.

Они развели небольшой костер и молча сидели, не сводя глаз с Терновой крепости.

* * *

Наступила ночь – вернее, сильнее сгустился дневной сумрак, что отличало ночь от дня в этом странном мире. Дэвид посмотрел на небо и увидел слабое лунное сияние. Шепоты, доносившиеся до них из леса, пока они обходили замок, с появлением луны внезапно смолкли. Стервятники улетели. Дэвид и Роланд остались одни. В самом верхнем окне башни виднелся слабый свет, который вдруг заслонила показавшаяся в проеме фигура. Она задержалась, будто бы глядя вниз, на мужчину и мальчика, затем скрылась.

– Я видел, – сказал Роланд, прежде чем Дэвид успел открыть рот.

– Похоже на женщину, – отозвался мальчик.

Он подумал, что это колдунья, стерегущая в башне спящую красавицу. Лунный свет озарил шлемы висящих на стене мертвецов, напомнив об опасности, которая грозила им с Роландом. Все эти люди, несомненно, были вооружены, приближаясь к крепости, и тем не менее все они мертвы. Рыцарь, чье тело лежало за воротами, был огромным, по меньшей мере на фут выше Роланда и почти так же широк в плечах. Кто бы ни охранял башню, он силен, ловок и очень-очень жесток.

Через некоторое время они увидели, как преграждавшие ворота стебли и шипы пришли в движение. Они медленно распутывались, создавая проход, через который мог пройти человек. Этот проход был похож на раскрытую пасть, ощеренную готовыми сомкнуться длинными шипами.

– Это ловушка, – сказал Дэвид. – Я уверен.

Роланд встал.

– Какой у меня выбор? – спросил он. – Я должен выяснить, что случилось с Рафаэлем. Я проделал этот путь не для того, чтобы сидеть на земле и глазеть на стены и шипы.

Он надел щит на левую руку. Роланд не казался испуганным. Наоборот, он показался Дэвиду счастливым, как никогда раньше. Невзирая на трудности и страдания, он добрался сюда из своей страны, чтобы узнать причину исчезновения друга. Что бы ни происходило в стенах крепости, погибнет Роланд или останется жив, он узнает правду о том, чем закончились странствия Рафаэля.

– Останься здесь и поддерживай огонь, – сказал рыцарь. – Если я не вернусь до рассвета, бери Сциллу и скачи отсюда во весь опор. Сцилла теперь и твоя лошадь. По-моему, она любит тебя не меньше, чем меня. Держись дороги, и она в конце концов приведет тебя к замку короля. – Он улыбнулся Дэвиду. – Для меня было честью странствовать вместе с тобой. Возможно, мы больше не увидимся, но я надеюсь, что ты доберешься до дому и отыщешь ответы на свои вопросы.

Они пожали друг другу руки. Дэвид не пролил ни слезинки. Он хотел быть таким же мужественным, каким ему казался сейчас Роланд. Лишь позже он усомнился, было ли это истинным мужеством. Мальчик понимал, что Роланд поверил в смерть Рафаэля и хочет отомстить его убийцам. Но пока Роланд готовился войти в ворота ожидавшей его крепости, Дэвид почувствовал, что какая-то часть Роланда отказывается жить без Рафаэля. Смерть для него предпочтительнее жизни в одиночестве.

Дэвид проводил Роланда до крепостной стены. Когда они приблизились к воротам, солдат с опаской поднял глаза на шипы, будто боялся, что они сомкнутся, как только он окажется рядом. Но шипы не шевельнулись, и Роланд спокойно прошел через ворота. Он подошел к доспехам рыцаря и распахнул дверь башни. Потом обернулся, поднял меч в прощальном приветствии и шагнул в тень. Стебли на воротах закрутились спиралями, и шипы вытянулись, восстанавливая непроходимый барьер, а затем вновь все стихло.

* * *

Скрюченный Человек наблюдал за происходящим с самой верхней ветки самого высокого дерева в лесу. Его совершенно не беспокоили те, кто жил в стволе дерева, потому что они боялись Скрюченного Человека больше любого другого существа в этой стране. Обитатель крепости был древним и безжалостным, но Скрюченный Человек – еще старше и безжалостнее. Он смотрел на мальчишку, сидевшего у огня. Расседланная Сцилла стояла рядом. Смелую и умную лошадь было не так-то легко испугать и заставить бросить своего хозяина.

Скрюченного Человека подмывало подойти и снова спросить у Дэвида имя младенца, но он придумал кое-что получше. Ночь в одиночестве на краю леса, лицом к лицу с Терновой крепостью и головами мертвых рыцарей утром сделает мальчика более склонным к общению.

Скрюченный Человек знал, что рыцарь Роланд никогда не выйдет из крепости живым. Дэвид снова остался в этом мире один.

* * *

Время для Дэвида тянулось медленно. Он подбрасывал в огонь сучья и ждал возвращения Роланда. Иногда чувствовал, как Сцилла осторожно поводит шеей, напоминая ему о своей близости. Он был рад присутствию лошади. Ее сила и преданность подбадривали Дэвида.

Но постепенно его одолела усталость, и разум сыграл с ним злую шутку. На секунду-другую мальчик забылся, и ему тут же приснился сон. Перед ним возник его дом, вновь разыгрались происшествия последних дней: перекрывая друг друга, истории с волками, гномами, выводком Бестии – все стали частью одной сказки. Он услышал мамин голос, зовущий его, как она звала в последние дни перед смертью, когда боль становилась невыносимой. Затем ее лицо сменилось лицом Розы, точно так же как место Дэвида в сердце отца занял Джорджи.

Но так ли это? Дэвид вдруг сообразил, что упустил Джорджи, и это чувство настолько поразило его, что он почти проснулся. Вспомнил, как улыбался ему младенец, сжимая его палец в пухлом кулачке… Правда, Джорджи был шумным и приставучим, порой от него не очень-то хорошо пахло, но все младенцы такие. Это вовсе не вина Джорджи.

Затем образ брата потускнел, и Дэвид увидел Роланда с мечом в руке, продвигающегося по длинному темному коридору. Роланд находился в башне, но сама башня была неким призраком и скрывала в себе великое множество комнат и коридоров, где неосторожного пришельца на каждом шагу подстерегают ловушки. Роланд вошел в большой круглый зал, и в своем сне Дэвид увидел его вытаращенные от изумления глаза и стены, сочащиеся красным. И вдруг кто-то из тени позвал Дэвида по имени… Мальчик сразу проснулся. Он по-прежнему сидел у костра, но огонь почти погас. Роланд не вернулся. Дэвид встал и направился к воротам. Сцилла робко заржала ему вслед, но не двинулась с места. Дэвид постоял перед воротами, затем осторожно тронул пальцем один из шипов. И тут же отпрянули стебли, отступили шипы, и в зарослях открылся проход. Дэвид обернулся на Сциллу и тлеющие угли. «Нужно уходить прямо сейчас, – подумал он. – Нужно уходить, не дожидаясь рассвета. Сцилла отвезет меня к королю, а он скажет, что делать».

И все же мальчик медлил у ворот. Роланд ясно объяснил, что делать, если он не вернется, но Дэвид не хотел оставлять товарища. И пока он стоял, глядя на шипы и не зная, что предпринять, до него донесся шепот:

– Дэвид, приди ко мне… Пожалуйста, приди ко мне…

Это был голос матери.

– Это и есть то место, куда меня принесли, – продолжал он. – Когда болезнь завладела мной, я уснула и перешла из нашего мира в этот. Теперь она стережет меня. Я не могу проснуться, не могу убежать. Помоги мне, Дэвид. Если ты любишь меня, пожалуйста, помоги мне…

– Мама, – сказал Дэвид. – Мне страшно.

– Ты столько прошел, ты был так отважен… В своих снах я наблюдала за тобой. Я горжусь тобой, Дэвид. Еще несколько шагов. Еще капля отваги – вот и все, чего я прошу.

Дэвид сунул руку в мешок, достал коготь Бестии и, сунув его в карман, подумал о словах Флетчера. Однажды он уже был храбрым, и ради мамы сможет еще раз.

Скрюченный Человек, все так же наблюдавший с дерева, сообразил, что происходит, и зашевелился. Он спрыгнул со своего насеста, стремительно поскакал с ветки на ветку и приземлился, как кот, но опоздал. Дэвид вошел в крепость, и терновый барьер сомкнулся за ним.

Скрюченный Человек завыл от ярости, однако Дэвид уже не слышал его.

XXV

О колдунье и о том, что стало с Рафаэлем и Роландом

Двор крепости был вымощен белым и черным булыжником, заляпанным пометом стервятников, весь день паривших над крепостью. К бойницам вели резные лестницы; рядом стояли козлы с оружием, но копья, мечи и щиты покрылись ржавчиной и пришли в негодность. Некоторые из них были украшены фантастическими узорами, вычурными спиралями и замысловатым плетением из золота и бронзы, повторяющимися на рукоятях мечей и щитах. Дэвид никак не мог совместить красоту этих искусно сработанных вещей и зловещее место, где все они находились. Это наводило на мысль, что крепость не всегда была такой. Она захвачена неким злобным существом, кукушкой, превратившей ее в усаженное шипами, оплетенное терниями гнездо, а исконные обитатели погибли или покинули крепость.

Теперь, оказавшись внутри, Дэвид разглядел признаки распада: пробоины, особенно там, где стены и двор подверглись артиллерийскому обстрелу. Было ясно, что крепость очень старая, хотя поваленные деревья вокруг подтверждали то, о чем слышал Роланд, а Флетчер утверждал, будто видел все своими глазами, каким бы невероятным это ни казалось. Крепость двигалась по воздуху, перемещаясь с места на место в соответствии с фазами луны.

Под стенами были конюшни, но пустые, без сена и здоровых животных запахов, которые долго сохраняются в таких местах. Там остались лишь кости лошадей, обреченных на голодную смерть после гибели хозяев, и веяло смрадом, напоминавшим об их медленном разложении. Напротив конюшен, по обе стороны центральной башни, находились постройки, видимо, некогда служившие казармой и кухней. Дэвид осторожно заглянул в окна каждого строения, но не нашел никаких признаков жизни. Ничего, кроме пустых коек в казарме и холодных пустых печей в кухне. На столах стояли тарелки и кружки, но еда давно сгнила, как, возможно, и те, кто когда-то вкушал ее.

Дэвид подошел к двери в башню. У его ног лежало тело рыцаря, огромный кулак все еще сжимал меч. Меч не покрылся ржавчиной, и доспехи по-прежнему блестели. К тому же наплечник рыцаря был украшен веточкой каких-то белых цветов, не совсем увядших, и Дэвид предположил, что труп лежит здесь совсем недолго. Ни на шее, ни на земле вокруг не было крови. Дэвид мало что знал об отрубании человеческих голов, но ему казалось, что хоть какая-то кровь должна быть обязательно. Он гадал, что это за рыцарь, есть ли у него на кирасе эмблема или девиз, как у Роланда, чтобы можно было узнать, кто он такой. Огромное тело лежало грудью вниз, и Дэвид усомнился, что у него хватит сил его перевернуть. Но все же он решил, что надо узнать имя мертвого рыцаря на случай, если удастся отыскать способ сообщить кому-нибудь о том, что с ним произошло.

Дэвид встал на колени и глубоко вздохнул, готовясь сдвинуть тело, а затем изо всех сил налег на доспехи. К его удивлению, останки рыцаря довольно легко перевернулись. Доспехи, конечно, были тяжелыми, но не такими, как могли быть с человеческим телом внутри. Перевернув их, Дэвид увидел на кирасе изображение орла, в когтях у которого извивалась змея. Дэвид постучал по доспеху костяшками пальцев. Звук был такой, словно он стучал по мусорному ведру. Похоже, латы были пустыми.

Но нет, это была не просто оболочка. Переворачивая доспех, Дэвид и услышал, и почувствовал внутри какое-то движение, а когда заглянул в отверстие наверху, где когда-то была голова, то увидел там кожу и кости. В том месте, где была отрублена голова, верхушка спинного хребта была белой, но и тут не оказалось крови. Останки рыцаря внутри доспеха почему-то превратились в пыль, истлев так быстро, что не успел завянуть цветок, который погибший носил, возможно, на счастье.

Дэвид хотел убежать из крепости, но понял, что шипы вряд ли расступятся перед ним. Сюда можно войти, но выйти отсюда нельзя… И, несмотря на все сомнения, он все-таки снова слышал зовущий мамин голос. Если она и правда здесь, он не может бросить ее.

Дэвид перешагнул через павшего рыцаря и вошел в башню. Наверх вела каменная винтовая лестница. Он тщательно прислушивался, но сверху не доносилось ни звука. Дэвид хотел позвать маму или Роланда, но боялся, что о его приближении узнают обитатели башни. Впрочем, они наверняка и без того знают, что он в крепости, и сами открыли перед ним проход сквозь терновник. И все же разумнее было не шуметь, так что Дэвид промолчал. Он вспомнил силуэт, мелькнувший в горящем окне, а еще сказку о колдунье, зачаровавшей женщину на вечный сон в сокровищнице, пока ее не разбудит поцелуй. Могла ли эта женщина быть его мамой? Ответ ждал его наверху.

Он вытащил меч и начал подниматься по лестнице. Через каждые десять ступеней здесь были маленькие узкие окна, через них в башню просачивалось немного света, позволявшего Дэвиду разглядеть, куда он идет. Он насчитал дюжину таких окошек, прежде чем ступил на каменный пол на вершине башни. Перед ним тянулся коридор, по обе стороны которого зияли открытые дверные проемы. Снаружи башня казалась не шире двадцати или тридцати футов, однако коридор был таким длинным, что конец его терялся во тьме. Освещенный горящими на стенах факелами, в длину он был не меньше нескольких сотен футов, хотя каким-то образом помещался в башне.

Дэвид медленно пошел по коридору, заглядывая по дороге в каждую комнату. Некоторые были богато обставленными спальнями с громадными кроватями и бархатными портьерами. В других стояли диваны и кресла. В одной не было ничего, кроме рояля. Стены следующей украшали сотни вариантов картины: два мальчика, совершенно одинаковых близнеца, на фоне картины – точной копии той, на которой изображены близнецы; получалось, что они смотрят на бесконечное повторение самих себя.

Потом ему встретилась просторная столовая с огромным дубовым столом и сотней стульев вокруг него. В столовой ярко горели свечи, освещая грандиозное пиршество: жареные индюшки, гуси и утки, в центре стола – огромный поросенок с яблоком во рту. Рядом стояли блюда с рыбой и холодным мясом, большие горшки с овощами, исходящими паром… Все это так восхитительно пахло, что Дэвид не смог противиться позывам урчащего желудка, и его буквально втянуло в комнату. Кто-то уже начал разделывать одну из индюшек, потому что у нее была оторвана лапа, а из грудки вырезаны куски белого мяса; нежные и свежие, они лежали на китайской тарелке. Дэвид взял один из самых больших кусков и уже открыл рот, чтобы впиться в него зубами, когда увидел ползущее по столу насекомое. Это был большой красный муравей, прокладывавший себе дорогу к кусочку кожи, отвалившемуся от индюшки. Он сомкнул челюсти на хрустящем коричневом кусочке и уже собирался утащить его, как вдруг у него подкосились лапки, будто ноша оказалась куда тяжелее, чем он ожидал. Муравей выронил груз, еще немного покачался, а потом и вовсе застыл. Дэвид пошевелил его пальцем, но насекомое не отреагировало. Муравей умер.

Дэвид бросил на стол свой кусок индейки и торопливо вытер пальцы. Приглядевшись, он заметил, что весь стол усеян мертвыми насекомыми. Отравленные каким-то ядом, содержащимся в пище, трупики мух, жучков и муравьев испещряли стол и тарелки. Дэвид выскочил из помещения и вернулся в коридор. У него начисто пропал аппетит.

Но как ни была отвратительна столовая, следующая комната, в которую он заглянул, оказалась еще ужасней. Это была его спальня в доме Розы, воспроизведенная с точностью вплоть до книг на полках, хотя здесь было поопрятнее, чем в той комнате, которую оставил Дэвид. Кровать была убрана, но подушки и простыни чуть пожелтели и покрылись тонким слоем пыли. Пыль лежала и на полках, а когда Дэвид вошел в комнату, на полу остались следы. Он увидел окно, выходящее в сад. Оно было открыто, и Дэвид услышал смех и пение, доносящиеся снаружи. Он подошел к окну и выглянул на улицу. В саду три человека водили хоровод: отец Дэвида, Роза и мальчик, которого Дэвид не узнал, но сразу понял, что это Джорджи. Тот остался таким же пухленьким, хотя и подрос: ему, наверное, уже исполнилось четыре или пять. Он широко улыбался танцующим с ним родителям – отец держал его за правую руку, а Роза за левую. На голубом небе без единого облачка сияло солнце.

– Джорджи-пончик, Джорджи-мячик, от него девчонки плачут, – пели ему отец и Роза.

И Джорджи радостно смеялся, и пчелы жужжали, и пели птицы.

– Они забыли тебя, – послышался голос мамы Дэвида. – Когда-то это была твоя комната, но теперь никто сюда не заходит. Отец бывал здесь сначала, но потом смирился с твоей смертью и нашел утешение и радость в другом ребенке и новой жене. Она снова беременна, хотя пока этого не знает. У Джорджи появится сестра, а у твоего отца будет двое детей и не останется места для воспоминаний о тебе.

Казалось, голос звучит отовсюду и ниоткуда: изнутри самого Дэвида и из коридора, от пола у него под ногами и с потолка над головой, от камней в стенах и от книг на полках. На мгновение Дэвид даже увидел маму, отразившуюся в оконном стекле: бледный образ стоял у него за спиной и заглядывал ему через плечо. Когда он обернулся, там никого не было, но отражение в стекле осталось.

– Так быть не должно, – продолжал мамин голос. Губы отражения в стекле шевелились, но как будто произносили другие слова, и движения губ не соответствовали тому, что слышал Дэвид. – Побудь еще совсем недолго храбрым и сильным. Найди меня, и мы снова заживем прежней жизнью. Роза и Джорджи сгинут, а мы с тобой займем их место.

Теперь голоса, доносящиеся из сада, изменились. Они больше не пели и не смеялись. Когда Дэвид выглянул в окно, он увидел, что отец косит лужайку, а мама подрезает секатором розовый куст, тщательно обезглавливая каждую ветку и бросая розы в стоящую у ее ног корзинку. А между ними сидит на скамейке и читает книгу сам Дэвид.

– Ты видишь? Ты видишь, как все может обернуться? А теперь иди ко мне, мы слишком долго были в разлуке… Пришло время снова соединиться. Но будь осторожен: она наблюдает и ждет. Когда увидишь меня, не смотри налево или направо, не своди глаз с моего лица, и все будет хорошо.

Отражение в стекле исчезло, и из сада внизу пропали те, кто там был. Задул холодный ветер, поднимая в комнате клубы пыли, и все заполнилось туманом. Дэвид закашлялся, у него заслезились глаза. Пятясь, он покинул комнату, согнулся в коридоре и принялся откашливаться и отплевываться.

Он услышал, как дверь рядом хлопнула и изнутри щелкнул замок. Резко повернулся – и тут со стуком закрылась и заперлась вторая дверь, затем третья. Все двери комнат, которые он прошел, накрепко закрывались. Дошло до его спальни, а потом начали закрываться двери впереди. Только факелы на стенах освещали ему дорогу, но вдруг и они, начиная с ближайших к лестнице, стали гаснуть. Теперь за ним была тьма, и она стремительно наступала. Вскоре весь коридор погрузится во мрак.

Дэвид побежал в отчаянной попытке обогнать наползавшую темноту, в ушах у него звенело от стука хлопающих дверей. Он несся изо всех сил, топая по каменному полу, но огни гасли быстрее. Мальчик видел, как потухли факелы прямо за ним, затем рядом с ним и наконец те, что были впереди. Он не останавливался, надеясь, что каким-то образом сможет нагнать свет и не останется один во мраке. Но потухли последние факелы, и тьма стала кромешной.

– Нет! – крикнул Дэвид. – Мама! Роланд! Я ничего не вижу. Помогите!

Никто не отозвался. Дэвид застыл, не понимая, что делать. Он не знал, что ждет его впереди, однако знал, что позади лестница. Если он повернет назад, то, продвигаясь по стенке, сможет добраться до нее, но при этом бросит маму и Роланда, если сам жив останется. Продолжив путь, он вслепую заковыляет к неизвестности и станет легкой жертвой для той, о ком говорил мамин голос. Для колдуньи, которая заградила это место плющом и терновником, которая превращает людей в прах, облаченный в доспехи, или вывешивает их головы на зубчатых стенах.

А потом Дэвид увидел вдали слабый огонек – то был будто светлячок, трепещущий во мраке, – и мамин голос сказал:

– Не бойся, Дэвид. Ты почти дошел. Не сдавайся.

Он так и поступил, и огонек горел все ярче, пока не превратился в подвешенную к потолку лампу. Под ней постепенно проступили контуры арки. Дэвид подходил все ближе и ближе, пока не остановился у входа в большой зал с купольным потолком, поддерживаемым четырьмя огромными каменными колоннами. Стены и колонны заросли вьющимися стеблями, куда более толстыми, чем те, что охраняли стены и ворота крепости, а шипы были такими острыми и длинными, что некоторые казались больше Дэвида. Между каждой парой колонн на витиеватых железных кронштейнах висели бронзовые фонари, освещавшие сундуки с монетами и драгоценностями, кубки и картины в позолоченных рамах, мечи и щиты, сверкавшие золотом и драгоценными камнями. Невообразимые сокровища, но Дэвид едва взглянул на них. Его внимание сосредоточилось на возвышавшемся посреди зала каменном алтаре. На нем недвижно, как мертвая, лежала женщина. Она была облачена в красное бархатное платье, руки сложены на груди. Приглядевшись, Дэвид заметил, что у нее вздымается и опускается грудь. Значит, это и есть спящая дама, жертва заклятия колдуньи…

Дэвид вошел в зал, и мерцающий свет фонарей выхватил высоко на ощеренной шипами стене справа от него что-то яркое и сияющее. Он повернулся, и от увиденного у него так сильно свело живот, что он согнулся от боли. Тело Роланда, пронзенное огромным шипом, висело в десяти футах над полом. Острие проткнуло грудь и кирасу, расколов двойное солнце на ней. На доспехах остались следы крови, но немного. Лицо Роланда было изможденным и серым, щеки ввалились, под кожей выделялись кости черепа. Рядом с телом Роланда висело другое, тоже в доспехах с двумя солнцами: Рафаэль. Роланд наконец узнал правду об исчезновении своей второй половинки. Но они были здесь не одни. Зал под куполом усеяли людские останки, словно паутина с высохшими мухами. Некоторые попали сюда давным-давно, потому что их доспехи съела бурая ржавчина, а от голов остались одни черепа.

Гнев Дэвида победил страх, ярость заставила забыть о бегстве. В это мгновение он стал не мальчиком, а мужчиной и повзрослел всерьез. Он направился к спящей женщине медленными кругами, так чтобы никакая скрытая опасность не застала его врасплох. Дэвид помнил мамино предупреждение – не смотреть направо и налево, однако при виде пришпиленного к стене Роланда в нем взыграла жажда сразиться с колдуньей и убить ее за то, что она сделала с его другом.

– Выходи! – закричал он. – Покажись!

Но ничто не шелохнулось в зале, никто не ответил на его вызов. Он услышал лишь одно слово, наполовину реальное, наполовину воображаемое: «Дэвид», произнесенное маминым голосом.

– Мама, – сказал в ответ Дэвид. – Я здесь.

Он уже дошел до каменного алтаря. К спящей женщине вели пять ступеней. Дэвид медленно поднимался, по-прежнему не забывая о невидимой угрозе, об убийце Роланда, и Рафаэля, и всех этих людей, висящих на стенах. Наконец он поднялся к алтарю и заглянул в лицо спящей женщины. Это была его мать. Кожа ее была совсем белой, а щеки чуть розоватые, губы полные и влажные. Ее рыжие волосы сверкали на камне, как пламя.

– Поцелуй меня, – услышал Дэвид, хотя ее губы не шевелились. – Поцелуй, и мы снова будем вместе.

Дэвид положил меч на алтарь и наклонился, чтобы поцеловать маму в щеку. Его губы коснулись ее кожи. Мама была очень холодной, даже холоднее, чем когда лежала в открытом гробу, такая холодная, что прикосновение к ней вызвало боль. У Дэвида окоченели губы и онемел язык, изо рта вылетали кристаллики льда, блестевшие в неподвижном воздухе, как крошечные алмазы. Когда он поднял голову, то вновь услышал собственное имя, но на этот раз его произнес мужской, а не женский голос:

– Дэвид!

Он стал озираться, пытаясь обнаружить источник звука, и заметил движение на стене. Это был Роланд. Солдат с трудом махнул рукой, а потом сжал шип, торчавший из его груди, словно таким образом мог собрать остатки сил и сказать то, что должен. Голова Роланда дернулась, и невероятным последним усилием он заставил себя говорить.

– Дэвид, – прошептал он. – Берегись!

Затем поднял правую руку и, прежде чем снова уронить ее, простер указательный палец в сторону фигуры на алтаре. Тут жизнь окончательно оставила его, и тело провисло на шипе.

Дэвид опустил взгляд на спящую женщину, и она открыла глаза. Это не были глаза мамы. У мамы глаза были карие, любящие и добрые. Эти были черными, лишенными всяких оттенков, словно угли на снегу. Лицо спящей женщины тоже изменилось. Она больше не походила на маму Дэвида, но он все же узнал ее. Это была Роза, возлюбленная отца. Волосы у нее из рыжих превратились в черные, и они струились, как расплавленная ночь. Губы приоткрылись, и Дэвид увидел, что зубы у нее очень белые и острые, а клыки длиннее остальных. Он отступил на шаг, чуть не свалившись с возвышения, когда женщина вдруг села на каменном ложе. Она потянулась, как кошка, изгибая спину и напрягая мышцы рук. С ее плеч упала шаль, обнажив алебастровую шею и часть груди. На груди женщины Дэвид увидел капельки крови, словно рубиновое ожерелье. Женщина повернулась на камне и свесила с алтаря босые ступни. Бездонные черные глаза не отрывались от Дэвида, бледный язык метался по кончикам зубов.

– Благодарю тебя, – сказала она. Голос у нее был низкий и нежный, но слова вылетали с шипением, словно змея обрела дар речи. – Какой крас-с-сивый мальчик… Какой с-с-смелый мальчик…

Дэвид отступал, но с каждым его шагом женщина делала шаг к нему, так что расстояние между ними не менялось.

– Разве я не прекрас-с-сна? – спросила она. – Разве я недостаточно хорош-ш-ша для тебя? Давай, поцелуй меня с-с-снова…

Она была Розой, но не-Розой. Она была ночью, не обещавшей рассвета, тьмой без надежды на свет. Дэвид потянулся за мечом, но тут же сообразил, что оставил его на алтаре. Чтобы добраться до меча, надо как-то проскользнуть мимо женщины, а он чувствовал, что, если попытается это сделать, она просто убьет его. Женщина оглянулась на меч, будто прочитала его мысли.

– Тебе он не понадобится, – сказала она. – Никогда еще с-с-столь юное с-с-создание не добиралос-сь так далеко. С-с-столь юное и с-с-столь прекрас-с-сное…

Женщина дотронулась до своих губ тонким пальцем с кроваво-красным ногтем.

– С-с-сюда, – шептала она. – Поцелуй меня с-с-сюда.

Дэвид видел в ее темных глазах свое отражение, погружался в их бездну и понимал: если он послушается, участь его будет решена. Повернулся на каблуках, перепрыгнул оставшиеся ступеньки и неуклюже приземлился, подвернув правую лодыжку. Было ужасно больно, но Дэвид преодолел боль. Прямо перед ним на полу лежал меч одного из мертвых рыцарей. Только бы до него добраться…

Что-то скользнуло над его головой, подол платья задел его волосы… Женщина была уже перед ним. Ступни ее не касались земли. Она висела в воздухе, красная и черная, кровь и ночь. Она больше не улыбалась. Губы ее приоткрылись, обнажив клыки, а рот вдруг стал больше, чем прежде, и в нем сверкнули ряды острых зубов, как у акулы. Женщина простерла к Дэвиду руки.

– Дай мне мой поцелуй, – сказала она, ногтями впившись в плечи Дэвида и устремившись к его губам.

Дэвид потянулся к карману куртки. Его правая рука рассекла воздух, и коготь Бестии прочертил на лице женщины рваную красную полосу. Но из зияющей раны не хлынула кровь, ибо в ее жилах не было крови. Она пронзительно взвизгнула и прижала к ране ладонь. Дэвид ударил еще раз, хлестнув слева направо и сразу ослепив ее. Женщина вцепилась в него ногтями, схватила за руку, выбила коготь Бестии. Дэвид вырвался и побежал к дверям зала, не думая ни о чем, кроме того, чтобы вернуться в непроглядный мрак коридора и отыскать дорогу к лестнице. Но вьющиеся стебли поползли, преграждая ему дорогу, и замуровали его в комнате с не-Розой.

Она все еще висела в воздухе, теперь с распростертыми руками и изуродованным лицом. Дэвид отбежал от дверей и снова попытался подобрать лежащий на полу меч. Незрячие глаза женщины следовали за ним.

– Я чую тебя, – сказала она. – И ты заплатишь за то, что сделал со мной.

И, лязгая зубами и хватая пальцами воздух, устремилась к Дэвиду. Тот метнулся вправо, затем влево в надежде обмануть ее и дотянуться до меча, но женщина была слишком умна и всякий раз преграждала ему путь. Она сновала перед ним так быстро, что казалась мелькающим в воздухе расплывчатым пятном, наступающим и теснящим его к шипам. Наконец очутилась в нескольких футах от Дэвида. Он ощутил резкую боль в шее и спине. Дэвид стоял, прижатый к шипам, длинным и острым, как копья. Отступать было некуда. Женщина хватала рукой воздух в дюйме от его лица.

– Теперь ты мой, – шипела она. – Я буду любить тебя, а ты ответишь на мою любовь и умрешь.

Она вытянулась и так широко разинула рот, что ее лицо разделилось чуть ли не на две половины. Ряды зубов были готовы впиться в горло Дэвида. Женщина рванулась вперед, и в самый последний миг Дэвид нырнул к полу. Платье накрыло его лицо, и то, что случилось дальше, он не видел, а слышал. Раздался звук, словно проткнули гнилое яблоко, потом нога пнула его по голове, и все затихло. Дэвид выкатился из-под красного бархата. Шипы пронзили женщину в сердце и в бок. Ее правая рука тоже была нанизана на шип, но левая осталась свободной и трепетала, в то время как остальное тело застыло. Дэвид посмотрел ей в лицо. Она больше не была похожа на Розу. Волосы ее поседели, кожа увяла и сморщилась. От ран исходил сырой, затхлый запах. Нижняя челюсть отвисла и упала на дряблую грудь. Когда колдунья учуяла Дэвида, у нее задрожали ноздри, и она попыталась заговорить. Сначала голос был так слаб, что он ничего не расслышал. Он наклонился ближе, все еще с опаской, хотя знал, что она умирает. Дэвида обдало гнилым дыханием, но на этот раз он разобрал ее слова.

– Спасибо, – прошептала она, и ее тело провисло на шипах и рассыпалось в прах.

Как только она исчезла, вьющиеся стебли начали вянуть и отмирать, а останки мертвых рыцарей – с грохотом падать на пол. Дэвид подбежал туда, где лежал Роланд. Его тело было почти обескровлено. Дэвиду хотелось оплакать его, но слез не было. Тогда он подтащил останки Роланда к каменному ложу и не без усилий водрузил туда. То же самое он сделал с Рафаэлем, поместив его бок о бок с Роландом. На грудь каждому он положил меч и соединил руки на рукоятях, точно так, как у мертвых рыцарей в книжках. Свой меч Дэвид забрал и вложил в ножны, а потом снял с кронштейна один из фонарей, чтобы освещать себе дорогу к лестнице. Вместо длинного коридора с множеством комнат он увидел пыльные камни и осыпающиеся стены. А выйдя из башни, убедился, что снаружи все стебли и шипы тоже завяли и осыпались, осталась лишь старая полуразрушенная крепость. За воротами, у погасшего костра, его ждала Сцилла. При виде мальчика она радостно заржала. Дэвид положил руку ей на лоб и зашептал в ухо о том, что произошло с ее любимым хозяином. Потом взобрался в седло и направил лошадь в сторону леса и дороги на восток.

Когда они ехали через лес, вокруг стояла тишина, потому что обитатели деревьев испугались, заслышав приближение Дэвида. Даже Скрюченный Человек, вернувшийся на свой насест на верхушке дерева, теперь по-новому смотрел на мальчика и прикидывал, как использовать к своей выгоде последние события.

XXVI

О двух убийствах и двух королях

Дэвид и Сцилла двигались по дороге на восток. Он смотрел вперед, но мало что замечал. Сцилла опустила голову ниже, чем прежде, словно на свой кроткий и величавый лад оплакивала гибель хозяина. Снег искрился в вечных сумерках, сосульки на деревьях и кустах казались замерзшими слезами.

Роланд умер. Как и мама Дэвида. Он был глуп, вообразив, что она жива. Пока лошадь брела по холодному темному миру, Дэвид впервые сказал самому себе, что никогда и не сомневался в маминой смерти. Он лишь хотел верить в то, что иное возможно. Это как ритуалы, которые он соблюдал во время ее болезни, надеясь, что они могут сохранить ей жизнь. Несбыточные надежды, мечты без всяких оснований, иллюзорные, как голос, заманивший его в это место. Дэвид был не в силах изменить тот мир, который покинул, а здешний мир дразнил его возможностью иного исхода, но в итоге нанес ему поражение. Пора возвращаться домой. Если король не сумеет ему помочь, придется заключить сделку со Скрюченным Человеком. Все, что от него требуется, – это вслух произнести имя Джорджи.

Но разве не говорил ему Скрюченный Человек, что потерянное можно вернуть?.. Нет, это ложь. Мама умерла, и мир, частью которого она была, канул без возврата. Даже если Дэвид вернется назад, мама останется лишь в воспоминаниях. Теперь его дом там, где живут Роза и Джорджи, и с этим нужно смириться, ради них и ради себя самого. Но если Скрюченный Человек не может сдержать это обещание, что же с другими его посулами? Все, как предупреждал Роланд: «Он говорит меньше, чем думает, и скрывает больше, чем показывает…»

Любые сделки со Скрюченным Человеком чреваты ловушками и опасностями. Дэвиду оставалось надеяться на то, что король сможет и захочет ему помочь, позволив избежать дальнейших дел с мошенником. Но все, что мальчик до сих пор слышал о короле, наполняло его сомнениями. Роланд явно был о нем невысокого мнения, и даже Лесник признавал, что власть короля над королевством не сравнить с прежней. Теперь ему угрожает Лерой со своей волчьей армией, и король может не выдержать испытания на прочность. Тогда у него силой отнимут королевство, а сам он умрет в пасти Лероя. С таким бременем на плечах найдется ли у него время для мальчика, потерявшегося в его мире?

И что там еще за книга – «Книга потерянных вещей»? Что на ее страницах может помочь Дэвиду вернуться домой: карта, где обозначено еще одно полое дерево, или заклинание, способное перенести его обратно? Но если книга волшебная, почему король не использует ее, чтобы защитить свое королевство? Дэвид надеялся, что король не похож на Волшебника страны Оз, который творил чудеса с помощью дыма, зеркал и добрых намерений, но не обладал реальным могуществом, чтобы вернуть домой тех, кто оказался в его стране.

Дэвид так погрузился в размышления и настолько привык к пустой дороге, что не замечал ничего вокруг. Тем временем рядом возникли двое: оба в лохмотьях, до глаз замотанные шарфами. Один держал в руке короткий меч, другой натянул лук, готовый выстрелить. Они выскочили из подлеска, отбросив белые шкуры, под которыми прятались, и с оружием наперевес предстали перед Дэвидом.

– Стой! – крикнул человек с мечом, и Дэвид сдержал Сциллу всего в нескольких футах от них.

Тот, что с луком, покосился на свою стрелу, потом ослабил тетиву и опустил лук.

– Эй, да это просто мальчишка, – сказал он.

Голос у него был грубый и угрожающий. Он сдвинул прикрывавший лицо шарф, так что стал виден рот, обезображенный пересекавшим губы глубоким шрамом. Его спутник откинул капюшон. У него был отсечен нос, на месте которого торчал неровный, покрытый рубцами хрящ с двумя отверстиями посередине.

– Мальчишка или не мальчишка, но лошадь отличная, – сказал второй. – У него нет права на такое животное. Наверное, сам украл, так что не будет греха освободить его от того, что ему не принадлежит.

Он потянулся к поводьям Сциллы, но Дэвид осадил лошадь.

– Я ее не украл, – тихо сказал он.

– Что? – Разбойник вытаращился на него. – Что ты сказал, малец? Не хами, или не успеешь даже проклясть тот день, когда встретил нас.

Он угрожающе замахал мечом. На лезвии примитивного, грубо сработанного оружия Дэвид заметил следы точильного камня. Сцилла заржала и отступила еще на несколько шагов.

– Я сказал, что не украл ее, – повторил Дэвид, – и она никуда с вами не пойдет. А теперь проваливайте.

– Эй ты, маленький…

Головорез с мечом снова попытался ухватить Сциллу за уздцы, но на этот раз Дэвид поднял ее на дыбы, а потом лошадь и всадник рванули вперед. Одно из копыт заехало разбойнику в лоб, послышался глухой треск, и головорез замертво рухнул на землю. Его приятель был настолько ошеломлен, что отреагировал недостаточно быстро. Разбойник еще поднимал свой лук, а Дэвид, выхватив меч, уже гнал Сциллу по дороге. По пути он замахнулся на лучника и самым кончиком меча попал ему в шею, прорвав тряпье и проникнув в глотку. Разбойник зашатался и выронил лук. Он прижал ладонь к шее и попытался что-то сказать, но из горла вырывалось только влажное бульканье. Кровь брызнула сквозь пальцы и окропила снег. Вся его одежда спереди окрасилась красным, когда он рухнул на колени рядом со своим мертвым приятелем, а затем, вместе с затухающим сердцем, ослаб и кровавый поток.

Дэвид повернул Сциллу к умирающему.

– Я вас предупреждал! – крикнул он.

И зарыдал. Он плакал по Роланду, по матери и отцу, даже по Джорджи и Розе – по всему, что он утратил, по всему, что мог назвать словами или только почувствовать.

– Я просил вас оставить нас в покое, но вы не послушались… Теперь смотрите, что из этого вышло. Вы идиоты. Глупые, глупые люди!

Лучник открывал и закрывал рот, его губы складывали слова, не издавая ни звука. Он не отрывал глаз от мальчика. Дэвид видел, как его зрачки сузились, как будто лучник уже не вполне понимал, что он произносит и что вообще происходит. Затем его глаза широко раскрылись и застыли, когда смерть объяснила ему все.

* * *

Дэвид слез со Сциллы и осмотрел ее ноги – он хотел убедиться, что она не поранилась во время схватки. Похоже, лошадь была цела и невредима. Меч Дэвида окрасился кровью. Он подумал, что надо вытереть его о лохмотья одного из мертвецов, но ему не хотелось касаться трупов. Не хотелось и вытирать меч собственной одеждой, ведь тогда на ней останется кровь. Он развязал мешок, отыскал кусок старого муслина, в который Флетчер завернул сыр, и очистил им меч. Потом бросил окровавленную тряпку на снег и спихнул трупы в придорожную канаву. Он слишком устал, чтобы спрятать их получше. В животе у него заурчало. Он почувствовал горечь во рту и покрылся потом. Еле передвигая ноги, отошел от трупов, зашел за камень, и его вырвало. Его рвало и рвало, пока желудок полностью не опустошился.

Он убил двух человек. Он не хотел этого, но теперь они мертвы, мертвы из-за него. Убийство ликантропов, волков в каньоне и даже то, что он сделал с охотницей в ее хижине и с колдуньей в башне, не так потрясли Дэвида. Да, он уже был причиной чьей-то смерти, но сейчас по крайней мере одного из этих людей он убил собственноручно, пронзив его плоть острием меча. Другого прикончило копыто Сциллы, и Дэвид был в седле, когда это случилось, ведь это он поднял лошадь на дыбы и погнал вперед. Он даже не думал о том, что творит, все вышло совершенно естественно – и такая способность ко злу угнетала его больше всего остального.

Дэвид вытер рот снегом, потом оседлал Сциллу и погнал ее вперед, оставив за спиной свои деяния, но не память о них. Повалил снег, и крупные хлопья опускались ему на одежду, на голову и спину Сциллы. Ветра не было. Снег падал прямо и медленно, ложился новым слоем на сугробы и заснеженные дороги, деревья, кусты и тела, живые и мертвые, словно накрывал их саваном. Трупы грабителей вскоре оделись в белое, и так бы им оставаться неоплаканными и ненайденными до самой весны, если б влажный нос не учуял запах и зверь не выкопал останки. Волк негромко завыл, и лес ожил налетевшей стаей, рвущей плоть и грызущей кости; слабые дрались за объедки, пока сильные и быстрые набивали брюхо. Хотя теперь их стало слишком много, чтобы насытиться столь скудной пищей. Стая разрослась и насчитывала уже много тысяч голов. Там были белые волки с дальнего севера, которые настолько сливались с зимним пейзажем, что их выдавали лишь черные глаза и красные пасти; черные волки с востока, про которых говорили, что их звериное обличье скрывает души ведьм и демонов; серые волки из западных лесов, крупнее и медлительнее прочих, которые держались особняком и не доверяли остальным; и наконец, ликантропы, одетые, как люди, голодные, как волки и жаждущие власти, как короли. Они отделились от основной стаи и наблюдали от кромки леса, как их примитивные собратья дерутся за кишки мертвых разбойников. С дороги к ним приблизилась волчица. В пасти она несла окровавленный лоскут муслина. От вкуса крови ее рот наполнился слюной, ей было трудно не сжевать тряпку и не проглотить ее по дороге. Волчица бросила лоскут к ногам вождя и покорно отступила. Лерой поднес тряпку к носу и обнюхал ее. Дух крови мертвеца был сильным и резким, но ликантроп все же различил запах мальчишки.

Последний раз Лерой почуял мальчика в крепостном дворе, куда его привели разведчики. Они отказались подниматься в башню, напуганные тамошними запахами, но Лерой поднялся, скорей ради бравады, без особой надежды обнаружить что-то наверху. Расколдованная башня стала просто пустой оболочкой посреди крепости. От ее прежнего облика остался только каменный зал на самом верху, заполненный мертвецами и засыпанный пылью, в которую превратились останки нечеловеческого существа. В центре зала возвышался каменный алтарь, на нем лежали тела Роланда и Рафаэля. Лерой узнал запах Роланда и понял, что защитник мальчишки погиб. Было искушение растерзать двух мертвых рыцарей и осквернить место их упокоения, но Лерой помнил, что так поступают животные, а он больше не животное. Он не тронул тела и, хотя никогда не признался бы в этом своим подручным, с большим облегчением покинул зал и башню. Там было что-то непостижимое, и это его тревожило. Теперь он стоял с окровавленной тряпкой в когтях и чувствовал своего рода восхищение мальчишкой, за которым охотился. «Как быстро ты растешь, – думал Лерой. – Совсем недавно ты был перепуганным ребенком, а теперь побеждаешь там, где терпят поражение вооруженные рыцари. Ты отнимаешь людские жизни и вытираешь лезвие, готовя его для новых убийств. Мне почти жаль, что тебе придется умереть».

Лерой с каждым днем все больше становился человеком и все меньше оставался волком – во всяком случае, так он сам себе говорил. Его тело по-прежнему покрывала жесткая шерсть, уши торчали, как у волка, зубы были остры, но вытянутая морда изменилась, кости лица переформировались, в нем стало больше человеческого и меньше волчьего. Он редко вставал на четыре конечности, разве что когда возникала необходимость быстро бежать или им вдруг овладевало желание исследовать какой-нибудь запах. Наличие столь многочисленного войска давало ему преимущество: конский запах очень силен, куда сильнее запаха мальчика или мужчины. Из-за недавних снегопадов след часто терялся, однако при таком количестве разведчиков его быстро находили снова. Волки проследили путь мальчика до самой деревни, и Лерой уже собирался напасть на нее всей мощью стаи, но тут разведчики напали на след коня и человека, направляющихся на восток, и стало понятно, что в деревне их больше нет. Некоторые из ликантропов все же советовали напасть на деревню, поскольку стая проголодалась. Лерой понимал, что это будет напрасной тратой драгоценного времени. Кроме того, волчий аппетит был ему на руку – свирепость голодных утроится, когда придет время штурмовать замок короля. Он вспомнил человека, стоявшего за деревенскими укреплениями и бросавшего вызов армии волков. Лерой восхищался его отвагой. Он восхищался многими сторонами человеческой натуры, оттого ему и нравились изменения, происходившие с ним. Однако ничто не помешало бы ему вернуться в деревню и примерно наказать человека, решившегося бросить вызов.

Стая отстала, когда мальчик и мужчина свернули с дороги. Лерой думал, что они продолжают двигаться прямо к замку короля, и полдня было потеряно, прежде чем он понял свою ошибку. Только по счастливой случайности волки пропустили Дэвида, когда тот покидал Терновую крепость: они опасались леса с прячущимися в деревьях существами и, направляясь к крепости, обходили самые глухие дебри. Как только Лерой убедился, что внутри не осталось ни одной живой души, он послал в лес по следу Дэвида дюжину разведчиков, а остальная стая устремилась на восток к королевскому замку по более длинному, но менее опасному пути. Потом к ней присоединились трое оставшихся в живых разведчиков. Семерых убили существа, скрывавшиеся в деревьях. Еще двух – и это очень заинтересовало Лероя – нашли с перерезанным горлом и отрубленными носами.

– Это Скрюченный защищает мальчишку, – услышав новости, прорычал самый доверенный помощник Лероя. Он тоже становился все более похожим на человека, хотя превращение шло медленнее и не так очевидно.

– Он думает, что отыскал нового короля, – отозвался Лерой. – Но мы тут для того, чтобы положить конец власти человечьих властителей. Мальчишка никогда не займет трон.

Он пролаял приказ, и ликантропы принялись собирать стаю, рыча и кусая тех, кто был недостаточно быстр. Близилось их время. До замка оставался день пути. Как только они до него доберутся, мяса хватит на всех, и начнется кровавое владычество нового короля Лероя.

Лерой мог превратиться в нечто большее, чем животное, хоть и меньшее, чем человек, но в глубине души он всегда оставался волком.

XXVII

О замке и приветствии короля

День прошел, скудный, ленивый, чуть ли не с благодарностью уступивший место ночи. Дэвид приуныл; после долгих часов, проведенных в седле, у него болели ноги и спина. Правда, он ухитрился приспособить для себя шпоры, а глядя на Роланда, научился правильно держать поводья, так что теперь сидел в седле свободнее, хотя лошадь была слишком велика для него. Снег шел все тише, а потом и вовсе прекратился. Земля красовалась в тишине и белизне, зная, что снег сделал ее еще более прекрасной, чем прежде.

Они подъехали к повороту. Горизонт перед ними сиял мягким желтым светом, и Дэвид понял, что королевский замок совсем близко. Он ощутил внезапный всплеск энергии и погнал Сциллу, хотя оба они выбились из сил и проголодались. Сцилла перешла на рысь, словно уже чуяла ароматное сено, свежую воду и теплое стойло, но Дэвид сдержал ее и внимательно прислушался. Он ощутил что-то похожее на шум ветра, хотя ночь была тихой. Сцилла, видимо, тоже это почувствовала. Она негромко заржала и забила копытами. Дэвид похлопал ее по боку, стараясь успокоить, хотя сам был напряжен.

– Тихо, Сцилла, – шептал он.

Звук повторился, на этот раз отчетливей. Дэвид узнал волчий вой. Непонятно, с какого расстояния он доносился, потому что снег заглушал все звуки, но раз его можно было слышать, то волки, по мнению Дэвида, подошли слишком близко. Справа от себя он заметил движение в лесу и вытащил меч, представляя себе белые зубы, розовый язык и лязгающие челюсти. Но из леса вышел Скрюченный Человек. В руке он держал тонкий кривой нож. Дэвид выставил меч навстречу приближающейся фигуре, нацелив острие в горло.

– Опусти меч, – сказал Скрюченный Человек. – Тебе нечего меня бояться.

Но Дэвид твердо держал клинок. Он порадовался, что рука у него не дрогнула. Скрюченный Человек не удивился.

– Что ж, очень хорошо, – сказал он. – Как тебе угодно. Волки приближаются. Не знаю, долго ли мне удастся их удерживать, но достаточно долго, чтобы ты успел добраться до замка. Держись дороги и не соблазняйся кратчайшими путями.

Вой нарастал, приближаясь.

– Почему вы мне помогаете? – спросил Дэвид.

– Я все время тебе помогал, – ответил Скрюченный Человек. – Но ты был слишком упрям, чтобы понять это. Я следовал твоим путем и спасал твою жизнь, чтобы ты смог добраться до замка. А теперь отправляйся к королю. Он ждет тебя. Ну, давай же!

И с этими словами Скрюченный Человек отскочил от Дэвида и побежал по кромке леса, размахивая ножом, со свистом разрубавшим воздух, словно невидимых волков. Дэвид смотрел на Скрюченного Человека, пока тот не скрылся из виду, а потом, не имея иного выхода, послушался совета и погнал Сциллу вперед, к свету.

Скрюченный Человек наблюдал за ним из дупла в основании старого дуба. Все оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал, но вскоре мальчишка попадет куда нужно, и Скрюченный Человек еще на шаг приблизится к своей цели.

– Джорджи-пончик, Джорджи-мячик, – пропел он и облизнул губы. – Джорджи-пончик.

Скрюченный Человек хихикнул и закрыл рот рукой, сдерживая смех. Он был здесь не один. До него доносилось порывистое дыхание, и в темноте можно было разглядеть пар от этого дыхания. Наполовину зарывшись в снег, Скрюченный Человек сжался в комок, из которого торчало лезвие.

И когда волк-разведчик проходил мимо, он распорол его от горла до хвоста, и на морозном ночном воздухе от внутренностей повалил пар.

* * *

Дорога петляла, сужаясь по мере того, как Дэвид приближался к цели. По обе стороны от него выросли отвесные скалы, образовавшие каньон, по которому эхом разносился стук копыт Сциллы, потому что здесь, на земле, укрытой стенами, снега было гораздо меньше. Наконец Дэвид выехал из каньона, и перед ним открылась долина с бежавшей по ней рекой. Где-то в миле от него на берегу стоял огромный замок с высокими толстыми стенами и множеством башен. В окнах горел свет, а за бойницами на стенах пылали факелы. Дэвид разглядел караульных солдат. Пока он смотрел, решетка на воротах поднялась и появилась дюжина всадников. Они пересекли подъемный мост и резво поскакали в его сторону. Все еще полный страха перед волками, Дэвид поскакал им навстречу. Всадники увидели его, пришпорили коней и, подъехав ближе, окружили мальчика. Несколько всадников развернули лошадей к каньону и с пиками наперевес следили, не появится ли оттуда какая-нибудь угроза.

– Мы ждали тебя, – объявил старший из всадников. Его лицо избороздили шрамы, оставшиеся от былых сражений. Из-под шлема выбивались каштановые с проседью волосы, а под темным плащом сверкала серебряная кираса с бронзовыми заклепками. – Мы проводим тебя в королевские покои. Вперед!

Дэвид поскакал с ними, со всех сторон окруженный вооруженными всадниками. Он чувствовал себя и защищенным, и захваченным в плен. Без помех они доскакали до подъемного моста, въехали в замок, и за ними тут же опустилась решетка. Подошедшие слуги помогли Дэвиду спешиться. Они укутали его в мягкую мантию, подбитую черным мехом, и подали чашу с горячим сладким питьем, чтобы мальчик согрелся. Один из них взял под уздцы Сциллу. Дэвид хотел остановить его, но тут вмешался командир всадников:

– Они хорошо позаботятся о твоей лошади и поставят ее в конюшню неподалеку от твоей спальни. Я Дункан, капитан королевской стражи. Не бойся. С нами ты в полной безопасности, как почетный гость короля.

Он предложил Дэвиду следовать за ним. Они покинули внешний двор и направились в глубь замка. Народу здесь было больше, чем Дэвид увидел за все свое путешествие, и каждый с любопытством его разглядывал. Служанки замирали и перешептывались, прикрыв рты руками. Старики слегка кланялись, когда он проходил мимо, а малыши смотрели на него с благоговейным страхом.

– Они много слышали о тебе, – сказал Дункан.

– Откуда?

Но Дункан только и сказал, что у короля свои источники информации.

Они шли по каменным коридорам мимо потрескивающих факелов и роскошно убранных палат. Слуг сменили придворные – серьезные люди с золотыми цепями на шеях и бумагами в руках. Они взирали на Дэвида, и на их лицах отражались самые разные чувства: радость, тревога, подозрение и даже страх. Наконец Дункан и Дэвид подошли к огромным двойным дверям, украшенным резными драконами и голубями. По обе стороны дверей стояли стражники с пиками. Когда Дэвид и Дункан приблизились, солдаты распахнули перед ними двери, открыв большой зал с рядами мраморных колонн, устланный великолепными коврами. На стенах висели гобелены, отчего в помещении становилось теплее. На них были вышиты сражения и свадьбы, похороны и коронации. В зале толпилось еще больше придворных и солдат, выстроившихся в два ряда. Дэвид и Дункан прошли к подножию трона, к которому вели три каменные ступени. На троне сидел старый-престарый человек. Корона с красными драгоценными камнями казалась слишком тяжелой для старика, и там, где металл касался лба, кожа покраснела и стерлась. Глаза у него были полуприкрыты, дыхание совсем неглубокое.

Дункан встал на одно колено и склонил голову. Потом дернул Дэвида за ногу, намекая, чтобы тот сделал то же самое. Мальчик, разумеется, прежде никогда не стоял перед королем и не знал, как себя вести, а потому последовал примеру Дункана, только таращился из-под челки на старика.

– Ваше величество, – сказал Дункан. – Он здесь.

Король встрепенулся и чуть пошире открыл глаза.

– Подойди ближе, – сказал он Дэвиду.

Тот не был уверен, надо ли ему встать или лучше передвинуться, оставаясь на одном колене. Ему не хотелось кого-нибудь обидеть или навлечь на себя неприятности.

– Ты можешь встать, – произнес король. – Подойди, дай мне посмотреть на тебя.

Дэвид встал и приблизился к возвышению. Король поманил его морщинистым пальцем, и мальчик, поднявшись по ступеням, оказался лицом к лицу со стариком. С немалым усилием король наклонился вперед и схватил Дэвида за плечо, навалившись на него всем торсом. Он почти ничего не весил и напомнил Дэвиду высохшие оболочки рыцарей в Терновой крепости.

– Ты прибыл издалека, – сказал король. – Немногие смогли бы совершить то, что удалось тебе.

Дэвид не знал, что ответить. «Спасибо» не слишком подходило, да и не видел он причин особо гордиться собой. И Роланд, и Лесник погибли, а трупы двух воров лежат где-то на дороге под снегом. Он гадал, знает ли о них король. Казалось, старец знает очень много, особенно для короля, якобы утратившего контроль над королевством.

В конце концов Дэвид решился.

– Я очень счастлив быть здесь, ваше величество, – сказал он и представил себе, какое впечатление произвела бы подобная дипломатия на призрак Роланда.

Король улыбнулся и кивнул так, словно и быть не могло, чтобы кто-то оказался несчастлив в его обществе.

– Ваше величество, – продолжил Дэвид, – мне сказали, что вы можете помочь мне вернуться домой. Мне сказали, что у вас есть книга, в которой…

Король поднял морщинистую руку, испещренную лиловыми венами и коричневыми точками.

– Всему свое время, – сказал он. – Всему свое время. А сейчас ты должен поесть и как следует отдохнуть. Мы поговорим утром. Дункан покажет тебе твои покои. Они отсюда недалеко.

На этом закончилась первая аудиенция Дэвида у короля. Пятясь, он сошел с возвышения, опасаясь, что если повернется спиной, это могут расценить как невежливость. Дункан одобрительно кивнул, потом встал и поклонился его величеству. Он подвел Дэвида к маленькой двери справа от трона. Оттуда лестница поднималась на галерею, и Дэвида препроводили в одну из выходящих в нее комнат. Комната была огромная: гигантская кровать с одной стороны, стол и шесть стульев посередине, камин с другой стороны. Три маленьких окна смотрели на реку и на дорогу к замку. На кровати лежала одежда, а на столе мальчика ждала еда: горячая курица, картошка, три вида овощей и свежие фрукты на десерт. Еще там были кувшин с водой и, судя по запаху, горячее вино в каменном кубке. Рядом с очагом стояла большая лохань, а под ней жаровня с горящими углями, чтобы нагревать воду.

– Ешь все, что пожелаешь, а потом ложись спать, – сказал Дункан. – Утром я зайду за тобой. Если тебе что-то понадобится, позвони в колокольчик у кровати. Дверь останется не заперта, но прошу тебя, из комнаты не выходи. Не зная замка, ты можешь заблудиться, а нам бы этого не хотелось.

Дункан поклонился и вышел. Дэвид снял башмаки. Он съел почти всю курицу и большую часть фруктов, попробовал горячее вино, но оно ему не понравилось. В маленьком чулане рядом с кроватью мальчик обнаружил деревянную скамью с вырезанным в ней круглым отверстием, служившую уборной. Запах здесь был ужасный, несмотря на развешанные по стенам букеты цветов и связки трав. Дэвид, задержав дыхание, как можно быстрей сделал свои дела, выскочил из чулана, плотно закрыл дверь и только тогда глубоко вздохнул. Снял всю одежду и вымылся в лохани, потом надел жесткую хлопчатобумажную ночную рубашку. Прежде чем забраться в постель, он подошел к двери и тихонько приоткрыл ее. Тронный зал внизу опустел, короля тоже не было. Правда, по галерее ходил часовой, повернувшийся в этот миг спиной к Дэвиду. На противоположной стороне тот заметил еще одного. Толстые стены не пропускали ни звука, так что казалось, что в замке были только он и стражники. Дэвид закрыл дверь и, совершенно вымотанный, рухнул в постель. Через мгновение он заснул.

* * *

Внезапно проснувшись, Дэвид не сразу понял, где находится. Он решил, что вернулся в свою собственную постель, и огляделся в поисках книг и игр, но не нашел их. Тогда он сразу все вспомнил. Сел в постели и увидел, что, пока спал, в камин подбросили дров и убрали остатки ужина. Были убраны даже лохань и жаровня, и все так, чтобы не разбудить его.

Дэвид понятия не имел, рано сейчас или поздно, но предположил, что на дворе глубокая ночь. Возникло ощущение, будто весь замок спит. Дэвид выглянул в окно и посмотрел на бледную луну в окружении клочковатых облаков. Что-то разбудило его. Ему снился дом, и во сне он услышал голоса, не имеющие отношения к дому. Попытался отделить их от сновидения – так, бывало, звонок будильника во сне превращался в звонок телефона, когда он спал очень крепко. Сидя на мягкой постели в окружении подушек, Дэвид ясно различил приглушенное бормотание двух мужчин и расслышал собственное имя. Он откинул покрывала и подкрался к двери. Попытался подслушать, приникнув ухом к замочной скважине, но не смог разобрать, о чем говорят приглушенные голоса. Тогда Дэвид со всей осторожностью приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Караульные, охранявшие вечером галерею, исчезли. Голоса доносились снизу, из тронного зала. Стараясь держаться в тени, он притаился за большой серебряной вазой с папоротником и, посмотрев вниз, увидел двух человек. Там был король, но он не сидел на троне, а пристроился на каменных ступенях, облаченный в пурпурный халат поверх белой с золотом ночной рубашки. У него была совершенно лысая, испещренная коричневыми крапинками макушка. Пряди седых волос свободно падали ему на уши и воротник халата. В огромном нетопленом зале король дрожал от холода.

На королевском троне, скрестив ноги и растопырив пальцы, восседал Скрюченный Человек. Похоже, он был недоволен словами короля, потому что презрительно сплюнул на пол. Дэвид услышал, как плевок зашипел, коснувшись каменных плит.

– В этом деле спешить нельзя, – сказал Скрюченный Человек. – Еще несколько часов тебя не убьют.

– Похоже, меня ничто не может убить, – ответил король. – Ты обещал с этим покончить. Мне нужны сон и покой. Я хочу лежать в склепе и превращаться в прах. Ты обещал, что я наконец-то смогу умереть.

– Он думает, что ему поможет книга, – сказал Скрюченный Человек. – Как только он поймет, что никакой ценности эта книга не представляет, он прислушается к голосу рассудка, и мы оба получим то, чего хотим.

Король сменил позу, и Дэвид увидел у него на коленях книгу. Она была в переплете из коричневой кожи, очень старая и ветхая на вид. Король любовно поглаживал пальцами переплет, а лицо его искажало страдание.

– Эта книга представляет ценность для меня, – сказал он.

– Можешь забрать ее с собой в могилу, потому что больше она никому не нужна, – усмехнулся Скрюченный Человек. – А пока оставь ее там, где она будет дразнить мальчишку.

Король с трудом поднялся на ноги и заковылял вниз по ступеням. Он подошел к небольшой нише в стене и осторожно положил книгу на вышитую золотом подушку. Прежде Дэвид не видел книгу, потому что во время их встречи с королем нишу скрывала портьера.

– Не беспокойтесь, ваше величество, – саркастически произнес Скрюченный Человек. – Наша сделка почти завершена.

Король нахмурился.

– Это не сделка, – возразил он. – Во всяком случае, не для меня и не для того, кого ты выбрал гарантом.

Скрюченный Человек спрыгнул с трона и приземлился в считаных дюймах от короля. Но старик не дрогнул и не отпрянул в сторону.

– Ты заключил именно ту сделку, какую хотел заключить, – прошипел Скрюченный Человек. – Ты получил от меня то, чего хотел, и знал, чего я ожидаю в ответ.

– Я был ребенком, – сказал король. – Я был разгневан. Я не понимал, какое зло совершаю.

– И думаешь, это тебя извиняет? Ты все видел только в черном или белом цвете, хорошее либо плохое. Это было для тебя и радостью, и болью. Теперь ты все видишь в оттенках серого. Даже собственное королевство тебе безразлично, потому что ты не желаешь решать, что правильно, а что нет, или хотя бы признавать разницу между верным и неверным. Ты знал, на что согласился в тот день, когда мы заключили сделку. Раскаяние затуманило твою память, и теперь ты хочешь обвинить меня в твоих собственных слабостях. Следи за языком, старик, не то мне придется напомнить тебе о том, что я все еще имею над тобой власть.

– Что еще ты мне можешь сделать? – спросил король. – Осталась только смерть, а в ней ты мне отказываешь.

Скрюченный Человек так близко наклонился к королю, что их носы соприкоснулись.

– Запомни хорошенько: есть легкие смерти, а есть тяжелые. Я могу сделать твой уход мирным, как послеобеденный сон, – или настолько болезненным и долгим, насколько позволят твое иссохшее тело и хрупкие кости. Не забывай об этом.

Скрюченный Человек повернулся и направился к стене за троном. Чуть дрогнул в свете факела гобелен, изображающий охоту на единорога, и король остался в тронном зале один. Старик проковылял к нише, раскрыл книгу, некоторое время смотрел в нее, потом закрыл и скрылся в проходе под галереей. Теперь Дэвид был в полном одиночестве. Он подождал, не вернутся ли стражники, но они не возвращались. Минут через пять, поскольку ничто не нарушило тишину, Дэвид спустился в тронный зал и бесшумно прокрался по каменным плитам туда, где лежала книга.

Это была та самая книга, о которой говорили Лесник и Роланд. «Книга потерянных вещей». Скрюченный Человек заявил, что она не представляет собой никакой ценности, но король явно ценил ее выше собственной короны. Возможно, Скрюченный Человек ошибся, думал Дэвид. Может быть, он просто не понял того, что вмещают эти страницы.

Дэвид протянул руку и открыл книгу.

XXVIII

О «книге потерянных вещей»

Первая страница была украшена карандашным рисунком большого дома. Здесь были и деревья, и сад, и высокие окна, на небе сияло улыбающееся солнце, а у дверей дома держались за руки состоящие из палочек и кружочков мужчина, женщина и маленький мальчик. Дэвид открыл другую страницу и обнаружил корешок билета на спектакль в лондонском театре. Под ним детской рукой было написано «Мой первый спектакль!». На соседней странице он увидел почтовую карточку с причалом на берегу моря. Это была очень старая открытка, скорее коричнево-белая, чем черно-белая. Дэвид перевернул еще несколько страниц и нашел там засушенные цветы, пучок собачей шерсти («Лаки, отличный пес»), фотографии, рисунки, клочок женского платья, сломанную цепочку, выкрашенную под золото, но с проступающей металлической основой. Была здесь и страница из другой книги с картинкой, на которой рыцарь убивал дракона, и стихотворение о кошке и мышке, написанное рукой мальчика. Стихотворение показалось Дэвиду не слишком хорошим, но оно хотя бы было в рифму.

Дэвид ничего не понимал. Все эти предметы принадлежали его миру, а не этому. Это были сувениры из жизни, не такой уж далекой от его собственной. Он стал читать дальше и дошел до дневниковых записей. Сначала они были совсем короткими и описывали занятия в школе, поездки на море, необыкновенно большого и мохнатого паука, соткавшего паутину в саду. Постепенно тон записей менялся, заметки становились длиннее и подробнее, но при этом злее и ожесточеннее. В семью пришла маленькая девочка, и мальчик испытывал ярость из-за внимания, оказываемого ей. Здесь сквозили сожаление и ностальгия по времени, когда были только «я, мама и папа». Дэвид ощущал духовное родство с этим мальчиком, но одновременно и неприязнь к нему. Он так злился на девочку и на родителей за то, что они привели ее в его мир, что эта злоба обернулась чистейшей ненавистью.

«Я бы сделал все, лишь бы от нее избавиться, – гласила одна из записей. – Я бы отдал все мои игрушки, все книжки. Я бы отказался от всех сбережений. Я бы всю жизнь каждый день подметал пол. Я бы душу продал, лишь бы только она ИСЧЕЗЛА!!!»

Последняя запись оказалась самой короткой. В ней было всего несколько слов: «Я решился. Я сделаю это». На последней странице была наклеена фотография семьи: четверо стоят у вазы с цветами в фотоателье. Здесь был отец с лысой головой и симпатичная мать в белом платье с кружевами. У ее ног сидел мальчик в матроске, так злобно глядящий в камеру, будто фотограф только что сказал ему что-то непристойное. Рядом с ним Дэвид смог разобрать лишь подол платья и пару маленьких черных туфелек, а все остальное изображение девочки было соскоблено.

Дэвид открыл самую первую страницу книги. Там было написано:

Джонатан Талви. Его книга.

Дэвид с шумом захлопнул книгу и отскочил от нее. Джонатан Талви, двоюродный дедушка Розы. Он пропал вместе с приемной сестрой, и больше их никогда не видели. Это книга Джонатана, след его жизни. Дэвид вспомнил старого короля и то, как любовно он касался этой книги.

«Эта книга представляет ценность для меня». Джонатан стал королем. Он заключил сделку со Скрюченным Человеком, а взамен стал правителем страны. Возможно, он попал сюда через тот же проход, что и Дэвид. Но что это за соглашение, и что случилось с маленькой девочкой? Какую бы сделку он ни заключил со Скрюченным Человеком, она дорого ему обошлась. Старый король, умоляющий позволить ему умереть, был тому живым доказательством.

Сверху донесся шум. Дэвид прижался к стене в тот самый момент, когда в галерее появился стражник, вновь занявший свой пост над опустевшим тронным залом. У Дэвида не было никакой возможности вернуться в спальню незамеченным. Он огляделся, пытаясь сообразить, как ему выбраться отсюда. Можно было смыться через проход, в котором скрылся король, но там ему почти наверняка грозит встреча со стражниками. Еще был гобелен на стене за троном. Ведь Скрюченный Человек ушел именно этим путем, и вряд ли встретишь охрану там, где ходит Скрюченный Человек. Кроме того, Дэвида разбирало любопытство. Впервые он почувствовал, что знает больше, чем предполагал Скрюченный Человек или король. Самое время воспользоваться этим знанием.

Стараясь не шуметь, он подкрался к гобелену и приподнял его. За гобеленом скрывалась дверца. Дэвид повернул ручку и бесшумно открыл створку. За дверью тянулся коридор с низким потолком, освещенный горевшими в каменных нишах свечами. Когда мальчик ступил в проход, голова его почти касалась потолка. Он закрыл за собой дверь и пошел по коридору, ведущему вниз и вниз, в холод и темноту подвалов замка. Он прошел заброшенные темницы, где до сих пор валялись кости, и зал, набитый орудиями пыток: здесь были дыбы, чтобы растягивать узников, пока они не изойдут криком; тиски, чтобы ломать им кости; пики, копья и ножи, чтобы терзать их плоть. В дальнем углу стояла «железная дева», похожая на саркофаги с мумиями, как в музеях, но с гвоздями, вбитыми в крышку остриями внутрь – так, чтобы человек внутри умирал долгой и мучительной смертью. При виде всего этого Дэвида затошнило, и он постарался как можно скорей миновать эту комнату.

Наконец он вышел в огромный зал, где возвышались песочные часы. Каждая стеклянная колба была высотой с дом, но в верхней почти не осталось песка. Дерево и стекло этих часов выглядели очень старыми. Время, отпущенное кому-то или чему-то, почти истекло.

Рядом с залом песочных часов обнаружилась маленькая комната. Там стояла скромная кровать с испачканным матрасом и старым серым одеялом. Напротив кровати на стене была развешана целая коллекция холодного оружия: кинжалы, мечи и ножи – от больших до самых миниатюрных. На другой стене висела полка, уставленная склянками всевозможных форм и размеров. Одна из них слегка светилась.

Дэвид сморщил нос, ощутив неприятный запах. Он обернулся в поисках источника вони и чуть не ударился головой о связку волчьих носов, подвешенную на веревке к потолку. Всего их было двадцать или тридцать, и некоторые еще блестели от крови.

– Кто ты? – послышался голос.

У Дэвида чуть сердце не остановилось. Он поискал, откуда звучит этот голос, но никого не увидел.

– Он знает, что ты здесь? – раздался новый вопрос. Голос был девичий.

– Я не вижу тебя, – сказал Дэвид.

– Зато я тебя вижу.

– Где ты?

– Я здесь, на полке.

Дэвид сообразил, что голос доносится от полки со склянками. Там, в зеленой банке, стоящей на самом краю, он увидел крошечную девочку. У нее были длинные белокурые волосы и голубые глаза. Она сияла бледным светом, облаченная в простую ночную рубашку с дыркой у левой груди. Вокруг дыры расплылось большое пятно цвета шоколада.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала маленькая девочка. – Если он найдет тебя, то причинит тебе зло, как навредил мне.

– Что он тебе сделал? – спросил Дэвид.

Но маленькая девочка только покачала головой и крепко сжала губы, словно старалась не заплакать.

– Как тебя зовут? – Дэвид решил сменить тему разговора.

– Меня зовут Анна, – ответила маленькая девочка.

«Анна».

– А я Дэвид. Как вытащить тебя оттуда?

– Никак, – сказала девочка. – Потому что я мертвая.

Дэвид склонился поближе к банке. Он видел, как маленькие руки девочки упираются в стекло, но не оставляют на нем отпечатков. У нее были белое лицо, фиолетовые губы и темные круги вокруг глаз. Теперь он хорошо разглядел дыру в ее ночной рубашке и подумал, что пятна вокруг нее вполне могут оказаться засохшей кровью.

– Давно ты здесь? – спросил он.

– Я потеряла счет годам, – ответила она. – Я была совсем маленькой, когда попала сюда. Тут был еще один маленький мальчик. Иногда он мне снится. Он был такой же, как я сейчас, но очень слабый. Когда меня принесли в эту комнату, он постепенно угас, и я больше никогда его не видела. Я тоже росла слабой. Мне страшно. Я боюсь, что со мной будет то же, что с ним. Я исчезну, и никто никогда не узнает, что со мной стало.

Она заплакала, но без слез, потому что мертвые не могут лить слезы или истекать кровью. Дэвид приложил к банке мизинец, туда, где изнутри к ней прижималась рука девочки, так что их разделяло только стекло.

– Кто-нибудь еще знает, что ты здесь? – спросил Дэвид.

Она кивнула.

– Иногда сюда приходит мой брат, но он теперь очень старый. Ну, я называю его братом, хотя на самом деле он им никогда не был. Я просто хотела, чтобы он им стал. Он говорит, что очень сожалеет обо всем. Я ему верю. Я думаю, он действительно сожалеет.

Внезапно все для Дэвида обрело жуткий смысл.

– Джонатан привел тебя сюда и отдал Скрюченному Человеку, – сказал он. – Вот какую он заключил сделку. – И, тяжело опустившись на холодную, неудобную кровать, тихо продолжил, говоря скорее сам с собой, чем с девочкой в склянке: – Он ревновал к тебе, и Скрюченный Человек предложил ему способ избавиться от тебя. Джонатан стал королем, а той старой королеве, его предшественнице, дозволили умереть. Возможно, за много лет до этого она сама заключила такую же сделку со Скрюченным Человеком, а тот мальчик в склянке был ее братом, или родственником, или просто маленьким соседским мальчиком, который так ей докучал, что она мечтала от него избавиться…

«А Скрюченный Человек услышал ее мечты, потому что именно там он и бродит. Он обитает в царстве воображения, в мире, где рождаются истории. Истории всегда ищут способ быть рассказанными, ожить в книгах и в чтении. Так они переходят из своего мира в наш. Но вместе с ними приходил Скрюченный Человек, рыщущий между мирами, своим и нашим. Он выискивает возможности творить собственные истории и охотится за ревнивыми, разозленными и заносчивыми детьми, лелеющими скверные мечты. Он делает их королями и королевами, облачает их властью, хотя реальная власть всегда остается в его руках. А взамен они выдают ему объекты своей ревности, и он утаскивает их в свое логово…»

Дэвид встал и снова обратился к девочке в склянке:

– Я понимаю, как это тяжело для тебя, но ты должна рассказать мне, что произошло, когда ты сюда попала. Это очень важно. Пожалуйста, постарайся.

Анна сморщилась и замотала головой.

– Нет, – прошептала она. – Это больно. Я не хочу вспоминать.

– Ты должна, – настаивал Дэвид, и в его голосе появилась новая сила. Он звучал глубже, как будто принадлежал мужчине, которым мальчик когда-нибудь станет. – Чтобы это не повторилось, ты должна рассказать мне, что он сделал.

Анна, вся дрожа, качала головой. Она плотно сжала губы и стиснула кулаки, так что казалось, ее косточки вот-вот прорвут кожу. Потом она издала стон, полный скорби, гнева и сохранившейся в памяти боли, – и полились слова.

– Мы проникли сюда через сад, – начала девочка. – Джонатан всегда на меня злился. Он дразнил меня, если вообще со мной заговаривал. Щипал меня и дергал за волосы. Он уводил меня в лес, оставлял там одну – и возвращался, только когда я начинала плакать и меня могли услышать его родители. Джонатан грозил мне, что если я им расскажу, он отдаст меня бродяге. Он говорил, что они все равно мне не поверят, потому что он их настоящий ребенок, а я нет. Я всего лишь маленькая девочка, которую терпят из жалости, и, если я исчезну, никто долго не будет плакать. Но иногда он мог быть таким милым и добрым, как будто забывал, что должен меня ненавидеть, и сквозь грубую оболочку пробивался истинный Джонатан. Наверное, я пошла с ним той ночью в сад, потому что днем он был ласков. Он покупал мне конфеты на свои карманные деньги и поделился яблочным пудингом, когда я уронила свой на пол. Ночью он разбудил меня и сказал, что хочет мне кое-что показать, что-то особенное и тайное. Все остальные спали, и мы, держась за руки, прокрались в сад. Он показал мне проход. Я испугалась. Я не хотела туда лезть. Но Джонатан сказал, что я увижу незнакомую страну, сказочную страну. Он полез первым, а я следом. Там была только темнота и пауки. Потом я увидела деревья и цветы и почувствовала запах яблочного цвета и сосен. Джонатан стоял на лужайке, кружился на месте, смеялся и звал меня к себе. И я пошла к нему.

На минуту она погрузилась в молчание. Дэвид ждал продолжения рассказа.

– Там нас ждал мужчина – Скрюченный Человек. Он сидел на камне, смотрел на меня и облизывался, потом обратился к Джонатану: «Назови мне ее имя». «Ее зовут Анна», – сказал Джонатан. «Анна, – повторил Скрюченный Человек, будто пробуя мое имя на вкус. – Добро пожаловать, Анна». А потом он спрыгнул с камня, обхватил меня обеими руками и начал кружить, точно как Джонатан. Только двигался он с такой силой, что прорыл яму в земле и утащил меня туда, сквозь корни и грунт, пробираясь среди червяков и жуков, в тоннели, что тянутся под этим миром. Он тащил меня милю за милей, а я плакала и плакала, пока наконец мы не попали сюда. А потом…

Она замолчала.

– А потом? – напомнил Дэвид.

– Он съел мое сердце, – прошептала Анна.

Дэвид почувствовал, как кровь отлила от его лица. Ему стало так плохо, что он боялся лишиться чувств.

– Он разодрал меня ногтями, засунул внутрь руку, вытащил сердце и съел его у меня на глазах, – сказала она. – Мне было больно, очень больно. Мне было так больно, что я покинула собственное тело, лишь бы избавиться от страданий. Я видела себя умирающей на полу, я вознеслась над собой, и там были огни и голоса. Потом вокруг меня сомкнулось стекло, и я оказалась замурована в этой склянке. Меня поставили на полку, и с тех пор я всегда здесь. Когда в следующий раз я увидела Джонатана, у него на голове была корона, он называл себя королем, но не казался счастливым. Он выглядел испуганным и несчастным – и всегда оставался таким. Что до меня, то я никогда не сплю, потому что никогда не устаю. Я никогда не ем, потому что никогда не бываю голодна. Я никогда не пью, потому что никогда не испытываю жажды. Я просто стою здесь, не зная, сколько дней или лет прошло, и только когда приходит Джонатан, я вижу на его лице разрушительное действие времени. Он тоже стареет. Он болен. По мере того как я увядаю, он становится слабее. Я слышу, как он разговаривает во сне. Теперь он ищет другого, того, кто займет место Джонатана. И того, кто займет мое место.

Дэвид снова вспомнил песочные часы в соседней комнате. В верхней колбе почти не осталось песка. Не отсчитывают ли они дни, часы и минуты жизни Скрюченного Человека? Если позволить ему заполучить другого ребенка, не перевернутся ли часы, чтобы снова начать долгий отсчет его жизни? Сколько раз они переворачивались? На полке множество склянок, и большинство их покрыты густым слоем пыли. Не томилась ли в каждой душа пропавшего ребенка?

Это и есть сделка: называя ему имя ребенка, ты обрекаешь себя. Ты становишься властителем без власти и не можешь забыть, как предал того, кто был младше и слабее тебя – брата, сестру, друга. Того, кого должен был защищать, кто доверил тебе защищать себя, кто уважал тебя и сам стоял бы за тебя горой, когда детство пройдет и наступит зрелость. Как только ты заключил сделку, обратной дороги нет. Кто сможет вернуться к прежней жизни, зная, какую ужасную вещь совершил?

– Ты пойдешь со мной, – сказал Дэвид. – Я ни на минуту не оставлю тебя здесь одну.

Он взял склянку. Она была заткнута пробкой, но Дэвид не смог ее вытащить, как ни старался. Лицо его побагровело от напряжения, но все было тщетно. Мальчик осмотрелся по сторонам и обнаружил в углу старый мешок.

– Я положу тебя сюда, – сказал он, – на случай, если кто-то нас увидит.

– Хорошо, – ответила Анна. – Я не боюсь.

Дэвид осторожно поместил склянку в мешок и перекинул его через плечо. Когда он уже собирался уходить, что-то в углу комнаты привлекло его внимание. Там лежали его пижама, халат и одна тапка – одежда, забракованная Лесником, когда они собирались в дорогу к королю. Теперь казалось, что все это было очень давно, но вещи были приметами жизни, которую Дэвид оставлял позади. Ему не понравилась мысль о том, что они будут валяться в логове Скрюченного Человека. Он подобрал вещи, подошел к двери и внимательно прислушался. Ни звука. Дэвид сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и пустился бежать.

XXIX

О тайном королевстве скрюченного человека и о сокровищах, которые он там хранил

Логово Скрюченного Человека было гораздо больше и много глубже той его части, что видел Дэвид. Оно тянулось под замком далеко-далеко, и были там залы с вещами куда более жуткими, чем коллекция орудий пыток или заключенный в сосуд дух мертвой девочки. Это была сердцевина мира Скрюченного Человека, место, где все рождалось и все умирало. Он возник там, когда появились первые люди. В некотором смысле они даровали ему жизнь и цель, а взамен он научил их рассказывать истории, потому что Скрюченный Человек знал все сказки на свете. У него была даже история о нем самом, хотя он изменил в ней ключевые моменты, прежде чем позволил ее рассказывать. В той истории предлагалось угадать имя Скрюченного Человека, но это была его маленькая шутка. На самом деле у него не было имени. Люди могли называть его как пожелают, но он был настолько древним существом, что эти имена ничего для него не значили: Мошенник, Плут, Скрюченный Человек, Румпельштильцхен…

И к чему опять это имя? Не важно, не важно… Только имена детей имели для него значение, ибо сказка о Скрюченном Человеке, которую он дал миру, не лгала: имена обладали силой, если правильно ими пользоваться, а уж этим искусством Скрюченный Человек овладел в совершенстве. Один огромный зал в его логове был посвящен всему, что он знал. Этот зал был целиком заполнен маленькими черепами, и на каждом было нанесено имя пропавшего ребенка, ибо Скрюченный Человек заключил множество сделок в обмен на детские жизни. Он помнил все лица и голоса, он вызывал их в памяти, стоя среди останков, и зал наполнялся тенями, хором пропавших мальчиков и девочек, оплакивающих своих мам и пап. Сонм преданных и забытых.

Скрюченный Человек обладал сокровищем из сокровищ, реликтами историй рассказанных и тех, что еще будут рассказаны. В длинном склепе он хранил массу футляров из толстого стекла, и в каждом футляре, заполненном желтоватой жидкостью, чтобы не испортилось, плавало тело. Ну, посмотри же сюда. Разгляди вот этот футляр поближе, чтобы стекло затуманилось от твоего дыхания, и перед тобой предстанут молочно-белые глаза лежащего внутри тучного плешивого мужчины. Кажется, что он дышит, хотя он давным-давно не способен на это. Видишь, как полопалась и обгорела его кожа? Видишь, как опухли и раздулись его рот и горло, брюхо и легкие? Хочешь знать его историю? Это одна из любимых сказок Скрюченного Человека. Это мерзкая сказка, очень мерзкая сказка…

Толстяка, видишь ли, звали Маний, и он был очень жадным. У него было столько земли, что если бы птица взлетела с одного края его владений и летела весь день и всю ночь, она не смогла бы долететь до противоположного края. Он обременил тяжелыми податями тех, кто работал на его полях, и тех, кто жил в его деревнях. Нельзя было ступить на его землю, не заплатив за это. Маний сказочно разбогател, но ему все было мало, и он постоянно искал возможности приумножить свое богатство. Если б он мог обложить данью пчелу, собирающую пыльцу с цветка, или дерево, пустившее корни в его земле, то обязательно это сделал бы.

Однажды, прогуливаясь в самом большом из своих фруктовых садов, Маний увидел, как вздыбилась земля и наружу вылез Скрюченный Человек, который занимался расширением подземных тоннелей. Маний окликнул его, так как заметил на перепачканной одежде Скрюченного Человека золотые пуговицы и украшения, а на подвешенном к поясу кинжале – рубины и бриллианты.

– Это моя земля, – заявил Маний. – Все, что на ней, и все, что под ней, принадлежит мне. Ты должен заплатить за право прохода под моей землей.

Скрюченный Человек задумчиво потер подбородок.

– Это кажется вполне справедливым, – ответил он. – Я заплачу разумную цену.

Маний ухмыльнулся и сказал:

– Я распорядился приготовить для меня вечером роскошный ужин. Прежде чем я приступлю к трапезе, мы взвесим все яства, стоящие на столе, а после ужина взвесим все, что осталось. Сколько я съем, столько золота ты мне заплатишь.

– Полное брюхо золота, – сказал Скрюченный Человек. – Договорились. Я приду к тебе вечером, и все, что ты сможешь съесть, получишь золотом.

Они ударили по рукам и расстались. Вечером Скрюченный Человек сидел и смотрел, как Маний ест. Он сожрал двух индюшек и целый окорок, миску за миской поглощал картофель и овощи, полные супницы супа, огромные блюда фруктов и сладостей, запивая все это лучшими винами. Перед началом трапезы Скрюченный Человек тщательно все взвесил, а когда ужин закончился, взвесил жалкие остатки. Разница составила много-много фунтов. Золота хватило бы, чтобы купить сотню полей.

Маний рыгал. Он очень устал, так устал, что с трудом держал глаза открытыми.

– Ну, где же мое золото? – спросил он, но тут Скрюченный Человек померк, комната закружилась, и Маний уснул, прежде чем услышал ответ.

Проснувшись, он обнаружил себя в темнице, прикованным к стулу. Рот его удерживался открытым металлическими тисками, а над головой был подвешен кипящий котелок.

Рядом с ним появился Скрюченный Человек.

– Я человек слова, – сказал он. – Извольте получить полное брюхо золота.

Котелок наклонился, расплавленное золото полилось Манию в рот и хлынуло в горло, сжигая плоть и опаляя кости. Боль была невообразимой, но он умер не сразу, потому что у Скрюченного Человека были способы придержать смерть и продлить мучения. Скрюченный Человек наливал немного золота, давал ему остыть, потом наливал еще немного и так продолжал, пока не наполнил Мания настолько, что золото пузырилось у него за зубами. К тому времени Маний, конечно же, умер, ведь даже Скрюченный Человек не мог бесконечно поддерживать его жизнь. В итоге он занял свое место в зале со стеклянными футлярами. Скрюченный Человек иногда заходил его проведать и хохотал, вспоминая одну из своих самых блестящих каверз.

В логове Скрюченного Человека было множество подобных историй. Тысяча комнат, и в каждой по тысяче историй. В одном зале разместилась коллекция пауков, очень старых, очень мудрых и очень-очень больших, каждый в ширину больше четырех футов и с такими ядовитыми клыками, что одна капля яда, попавшая в колодец, могла убить целую деревню. Скрюченный Человек часто использовал их для охоты на тех, кто забредал в его тоннели. Обнаружив нарушителей владений, пауки укутывали их в шелк, утаскивали в свой затянутый паутиной зал и там медленно убивали, высасывая из них по капле.

В одной из гардеробных лицом к стене сидела женщина и бесконечно расчесывала свои длинные седые волосы. Иногда Скрюченный Человек заходил туда с теми, кто вызывал его раздражение, и когда женщина поворачивалась, они видели в ее глазах свое отражение, потому что глаза были из зеркального стекла. В этих зеркалах людям представал момент их смерти, и с тех пор они точно знали, когда и как придет их конец. Ты можешь подумать, что это не такое уж страшное знание, и будешь не прав. Нам не предназначено знать время или природу нашей смерти (ибо все мы втайне надеемся, что будем жить вечно). Люди, наделенные этим знанием, не могут ни спать, ни есть, ни наслаждаться жизнью, настолько их мучает то, что они увидели. Они словно заживо умирают, лишенные радости. Им не остается ничего, кроме страха и уныния, и когда наконец приходит смерть, они почти испытывают к ней благодарность.

В опочивальне находились обнаженная женщина и обнаженный мужчина. Скрюченный Человек приводил к ним детей (не тех особенных детей, дававших ему жизнь, а других: похищенных из деревень, сбившихся с дороги, заблудившихся в лесу), и мужчина с женщиной нашептывали им в полумраке своей спальни такие вещи, о которых детям знать не следует, дурные сказки о том, что делают взрослые под покровом ночи, пока спят их сыновья и дочери. Дети от этого мертвели внутри. Принужденные повзрослеть прежде времени, они утрачивали невинность, и их разум разрушался под грузом губительных мыслей. Вырастая, многие становились порочными мужчинами и женщинами, и разложение приумножалось. В одной маленькой светлой комнатке стояло лишь зеркало, простое и без всяких украшений. Скрюченный Человек похищал людей из супружеских постелей, пока их вторые половины спали, сажал пленников перед зеркалом, и оно открывало все грязные тайны их мужей или жен – все грехи, ими совершенные, и все грехи, которые они могли совершить, все измены, лежавшие на их совести, и все измены, на которые они способны. Затем пленники возвращались домой, а когда просыпались, не помнили ни комнаты, ни зеркала, ни самого похищения. В памяти оставалось лишь знание о том, что те, кого они любили и не сомневались в ответной любви, на самом деле совсем другие, в результате чего жизни рушились под грузом подозрений и боязни предательства.

Был еще зал, целиком заполненный водоемами. Каждый водоем показывал какую-то часть королевства, так что любая малость, случившаяся за пределами замка, становилась известна Скрюченному Человеку. Нырнув в водоем, тот мог материализоваться в отражавшемся там месте. Воздух начинал дрожать и мерцать, вдруг появлялась рука, затем нога, а под конец лицо и сгорбленная спина Скрюченного Человека, мгновенно переместившегося из своего подземелья в комнату или поле, находившиеся за сотни миль от замка. У Скрюченного Человека была любимая пытка: он хватал мужчину или женщину, предпочтительно обладавших большими семьями, и подвешивал на цепях в комнате с водоемами. Затем на глазах похищенного он выслеживал и умерщвлял, одного за другим, всех членов семьи. А после каждого убийства возвращался в зал и слушал мольбы пленника – но ни крики, ни плач, ни взывания к милосердию не помогали. Он не щадил ни единой жизни. Когда все были мертвы, он заточал этих мужчин или женщин в самые глубокие и мрачные темницы и оставлял их там сходить с ума от горя и одиночества.

Мелкие несчастья, большие несчастья – все становилось маслом на хлеб Скрюченного Человека. Благодаря своей сети тоннелей и залу с водоемами он знал об этом мире больше любого, и это знание давало ему силу, необходимую, чтобы тайно править королевством. Он вечно рыскал в тенях другого мира, нашего мира, делал королей и королев из мальчиков и девочек. Он привязывал их к себе, убивая их души и заставляя предавать детей, которых они должны были защищать. Если кто-то пытался восстать против него, Скрюченный Человек обещал ему свободу вместе с ребенком, принесенным в жертву в результате сделки. Он говорил, что может вернуть к жизни хрупкие фигурки в склянках (чаще всего дети, подобно Джонатану Талви, очень быстро осознавали, какую ошибку совершили, заключив сделку со Скрюченным Человеком).

Но кое-что выходило из-под его контроля. Попадая в эту страну, посторонние изменяли ее. Они приносили с собой свои страхи, свои сны и кошмары, а здешняя земля делала их явью. Именно так появились на свет ликантропы. Они были наихудшими из страхов Джонатана: с раннего детства он ненавидел сказки про волков и оборотней. Когда Скрюченный Человек перенес его в королевство, эти страхи последовали за ним, и волки начали изменяться. Они одни не боялись Скрюченного Человека, словно в них обрела форму скрытая ненависть к нему, и число их росло. Теперь они стали величайшей угрозой для королевства, хотя и ее Скрюченный Человек надеялся использовать в свою пользу.

Мальчик по имени Дэвид отличался от всех тех, кого соблазнил Скрюченный Человек. Он помог уничтожить Бестию и женщину, обитавшую в Терновой крепости. Дэвид этого не сознавал, но они были в некотором смысле его страхами, именно он наделил их таким обличьем. Скрюченного Человека удивило, как мальчишка расправился с ними. Горе и гнев позволили ему совершить то, чего не смогли бы добиться люди постарше. Парень был силен, достаточно силен, чтобы преодолеть собственные страхи. А еще он начал справляться с ненавистью и ревностью. Такой мальчишка, если держать его под контролем, может стать великим королем.

Но время Скрюченного Человека стремительно таяло. Ему необходимо было высосать жизнь очередного ребенка. Если он съест сердце Джорджи, срок жизни младенца перейдет к Скрюченному Человеку. Если Джорджи отпущено прожить сто лет, Скрюченный Человек обеспечит себе это время, пока душа Джорджи будет заключена в одной из склянок. Нужно только, чтобы Дэвид, потворствуя своей ненависти, вслух произнес имя ребенка, тем самым погубив и себя, и его.

В часах Скрюченного Человека песка осталось меньше чем на день жизни. Было просто необходимо, чтобы Дэвид до полуночи предал своего единокровного брата. Сейчас, сидя в своем зале водоемов, Скрюченный Человек наблюдал за силуэтами, возникавшими на холмах вокруг замка, и впервые за многие десятилетия испытывал настоящий страх.

Он внес последние штрихи в свой последний, отчаянный план. Ибо волки собирались, и скоро они лавиной обрушатся на замок.

* * *

Пока Скрюченный Человек томился, глядя на приближавшуюся армию, Дэвид вместе с сосудом, куда была заключена Анна, сквозь лабиринт тоннелей пробирался в тронный зал. Когда они подошли к двери, скрытой гобеленом, Дэвид услышал крики, топот, звон оружия и доспехов. Он гадал, не его ли исчезновение явилось причиной этой суматохи, и стал придумывать, как получше объяснить свое отсутствие. Выглянув из-за гобелена, мальчик увидел стоящего неподалеку Дункана. Тот посылал одних стражников на стены, а другим приказывал проверить, надежно ли укреплены входы в замок. Дождавшись, когда капитан повернулся спиной, Дэвид выскользнул в зал и что было сил помчался к лестнице, ведущей на галерею. Если кто его и заметил, то не обратил никакого внимания, и мальчик понял, что не в нем причина всех этих волнений. Добравшись до спальни, он закрыл дверь и вытащил из мешка склянку с духом Анны. За то недолгое время, пока Дэвид поднимался из логова Скрюченного Человека в замок, исходящий от девочки свет померк, а сама она стала еще бледнее и опустилась на дно банки.

– Что-то не так? – спросил Дэвид.

Анна подняла правую руку, и Дэвид увидел, что ее ладонь почти прозрачна.

– Я совсем ослабла, – сказала Анна. – И я меняюсь. Мне кажется, я тускнею.

Дэвид не знал, что сказать, чтобы ее утешить. Он стал искать, куда спрятать Анну, и в конце концов выбрал темный угол огромного гардероба, населенный лишь высохшими насекомыми, застрявшими в древней паутине. Он уже хотел поставить туда сосуд, но Анна закричала:

– Нет! Пожалуйста, не туда. Я столько лет сидела одна в темноте и вряд ли надолго задержусь в этом мире. Поставь меня на подоконник, чтобы я могла увидеть деревья и людей. Я не буду шуметь, и никому не придет в голову искать меня там.

Тогда Дэвид открыл окно и увидел снаружи кованый железный балкон. Местами он заржавел и дребезжал, стоило до него дотронуться, но для склянки казался вполне надежной опорой. Дэвид осторожно поставил ее в угол балкона, и Анна подалась вперед и прижалась к стеклу. В первый раз с момента их встречи она улыбнулась.

– О, как это прекрасно… Посмотри на эту реку, на деревья, на всех этих людей! Я так тебе благодарна, Дэвид… Здесь все, что я хотела увидеть.

Но Дэвид слышал не ее, а вой, долетавший с холмов. Он видел черных, белых и серых зверей, тысячами бегущих по склонам. Волки были дисциплинированны и целеустремленны, почти как настоящая армия, готовая к битве. На самом высоком холме над замком мальчик заметил одетые фигуры на задних лапах. Множество волков шныряли с сообщениями между ликантропами и зверями на передней линии атаки.

– Что происходит? – спросила Анна.

– Волки подошли, – объяснил Дэвид. – Они хотят убить короля и захватить королевство.

– Убить Джонатана? – переспросила Анна с таким ужасом в голосе, что Дэвид позабыл про волков и вновь обратил свое внимание на маленькую угасающую фигурку девочки.

– Почему ты так о нем беспокоишься после всего, что он тебе сделал? – удивился Дэвид. – Он предал тебя, позволил Скрюченному Человеку жить за твой счет, а потом бросил тебя чахнуть в темнице. Как можно испытывать к нему что-то, кроме ненависти?

Анна покачала головой, на минуту показавшись гораздо старше, чем прежде. На вид она была девочкой, но прожила куда дольше, во мраке своего заточения обрела мудрость, научилась терпеть и прощать.

– Он мой брат, – сказала она. – Я люблю его, что бы он мне ни сделал. Он был юным, рассерженным и глупым, когда заключил свою сделку, и, если б мог повернуть время вспять, никогда бы не повторил своей ошибки. Я не хочу, чтобы ему причинили вред. А что будет с людьми, если волки победят и станут править королевством? Они растерзают все живое в этих стенах, уничтожат даже то немногое, что было здесь хорошо…

Слушая ее, Дэвид снова изумлялся: как мог Джонатан предать эту девочку? Должно быть, он был так озлоблен и раздражен, что злость и досада ослепили его.

Дэвид наблюдал за волками, собравшимися с единственной целью: захватить замок и убить короля со всеми его подданными. Но перед волчьей армией были крепкие толстые стены и прочно запертые ворота. Стражники стояли у всех зловонных дыр, откуда текли отходы из замка, на каждой крыше и у каждого окна. Числом волки многократно превосходили защитников, но они были снаружи, и Дэвид не понимал, каким образом эти твари могут проникнуть внутрь. Пока сохраняется нынешнее положение, волки могут выть, сколько им заблагорассудится, а ликантропы – отсылать и получать сколько угодно сообщений. Все это ничего не изменит. Замок ведь неприступен.

XXX

Об измене скрюченного человека

Глубоко под землей Скрюченный Человек наблюдал, как одна за другой перетекают песчинки из верхней половины часов в нижнюю, укорачивая его жизнь. Он становился все слабее. Его тело распадалось. Шатались зубы во рту, на губах сочились язвы. Из-под кривых ногтей капала кровь, глаза пожелтели и слезились. Кожа высохла и покрылась струпьями; он чесал ее, оставляя глубокие борозды, обнажавшие мышцы и сухожилия. У него болели суставы, целыми прядями выпадали волосы. Он умирал, но не терял головы. В его долгой и страшной жизни бывали времена, когда смерть подступала еще ближе, когда казалось, что он выбрал не того ребенка, что предательство не состоится и новая марионетка не сядет на трон. Но он всегда находил способ развратить жертву. Или, как он предпочитал думать, жертва всегда сама развращала себя.

Скрюченный Человек не сомневался, что зло заложено в людях изначально и вопрос только в том, чтобы раскрыть его сущность в ребенке. В Дэвиде не меньше ярости и обиды, чем в любом из тех, с кем Скрюченный Человек имел дело до него, однако пока он не поддавался на уговоры. Настало время для последней ставки. При всем упорстве и храбрости мальчишка все же остается мальчишкой. Он далеко от дома, разлучен с отцом и привычным укладом жизни. В глубине души он напуган и одинок. Если Скрюченный Человек сделает этот страх невыносимым, Дэвид назовет имя младенца, и Скрюченный Человек будет жить дальше, а там можно начать поиски замены. Страх – самый верный способ. Скрюченный Человек усвоил, что перед лицом смерти большинство людей готовы на все, лишь бы остаться в живых. Они готовы рыдать, умолять, убивать и предавать, только бы сохранить свою шкуру. Если он заставит Дэвида трястись за свою жизнь, мальчишка выложит перед Скрюченным Человеком то, что от него требуется.

И это странное сгорбленное существо, старое, как сама людская память, покинуло свое логово зеркальных водоемов и песочных часов, пауков и наполненных смертью глаз. Скрюченный Человек скрылся в огромном лабиринте тоннелей, простиравшемся под его королевством, как пчелиные соты. Он прошел под строениями замка и под его стенами.

Услышав над собой волчий вой, Скрюченный Человек понял, что достиг своей цели.

* * *

Анна так ослабела, что Дэвиду не хотелось оставлять ее. Он боялся, что она может исчезнуть совсем, когда он вернется. А Анна, столько лет просидевшая во мраке и одиночестве, радовалась его обществу. Она рассказывала ему о долгих десятилетиях, проведенных со Скрюченным Человеком, об отвратительных вещах, которые он творил, ужасных наказаниях и пытках, которым подвергал тех, кто вставал у него на пути. Дэвид рассказал ей о своей покойной матери, о доме, где он жил теперь вместе с Розой и Джорджи. О том самом доме, где после смерти родителей совсем недолго жила Анна. Ему показалось, что исходящее от маленькой девочки сияние стало ярче при упоминании ее бывшего дома. Она принялась расспрашивать Дэвида о доме, о соседней деревне и переменах, произошедших со времени ее исчезновения. Он рассказал ей о войне и огромной армии, что марширует по Европе, круша все на своем пути.

– Выходит, ты ушел от одной войны, только чтобы попасть в самую гущу другой, – сказала Анна.

Дэвид окинул взглядом колонны волков, целеустремленно продвигавшихся по холмам и заполнивших собою долину. Казалось, с каждой минутой число их возрастало; шеренги черных и серых окружали замок. Как и Флетчера, Дэвида больше всего тревожили порядок и дисциплина, царившие в их рядах. Правда, он сомневался в прочности такого порядка: без ликантропов волчьи стаи рассеются, передерутся и возвратятся на свои исконные территории, это они, ликантропы, извратили природу волков под стать своей извращенной природе. Они считают себя более совершенными, чем их братья и сестры, передвигающиеся на четырех лапах, хотя на самом деле они много хуже. Перестав быть волками, они не стали людьми. Дэвид гадал, что же творится у них в мозгах, если две чуждые друг другу природы постоянно борются за верховенство. Глаза Лероя горели безумием, в этом Дэвид не сомневался.

– Джонатан не уступит, – сказала Анна. – Они не проникнут в замок. Им остается только разбежаться, но они не делают этого. Чего они ждут?

– Удобного случая, – ответил Дэвид. – Возможно, у Лероя и его ликантропов есть план, а может быть, они просто надеются, что король совершит ошибку. Во всяком случае, сейчас они отступить не могут. Им больше никогда не собрать такую армию, так что нельзя позволить им сохранить единство, если они потерпят поражение.

Дверь в спальню Дэвида отворилась, и вошел Дункан, командир стражников. Дэвид тут же закрыл окно, чтобы капитан не увидел на балконе Анну.

– Король желает тебя видеть, – сказал Дункан.

Дэвид кивнул. В стенах замка он был в безопасности, в окружении вооруженных людей, но все же первым делом снял со столбика кровати перевязь с мечом и препоясался. Это уже вошло в привычку, и без меча на боку Дэвид не чувствовал себя полностью одетым. Тем более после вылазки в логово Скрюченного Человека. Там, в камерах пыток и боли, он осознал, как уязвим без оружия. Кроме того, Дэвид понимал, что Скрюченный Человек обязательно заметит исчезновение Анны и тут же кинется ее искать. Он быстро сообразит, что здесь не обошлось без Дэвида, а мальчику совсем не хотелось повстречаться с разъяренным Скрюченным Человеком без меча под рукой.

Капитан против меча не возражал. Наоборот, он предложил Дэвиду забрать с собой все вещи.

– В эту комнату ты больше не вернешься, – сказал он. Все, что Дэвид мог сделать, – это не смотреть на окно, за которым была спрятана Анна.

– Почему? – спросил он.

– Это тебе объяснит король, – ответил Дункан. – Мы уже приходили, но тебя не было в комнате.

– Мне захотелось погулять, – сказал Дэвид.

– Тебе было велено оставаться здесь.

– Я услышал волков и решил выяснить, что происходит. Но там все мечутся как угорелые, так что я предпочел вернуться сюда.

– Ты можешь их не бояться, – заверил капитан. – Еще никто не преодолел этих стен, и не звериной стае совершить то, что не по плечу даже армии. А теперь пойдем. Король ждет.

Дэвид собрал свой мешок, сложив туда и одежду, найденную в комнате Скрюченного Человека, бросил последний взгляд на окно и направился вслед за капитаном в тронный зал. Ему показалось, что за стеклом он различил слабое сияние, исходящее от Анны.

* * *

В лесу, за рядами волков, взметнулся в воздух фонтан снега, а за ним – комья земли и травы. Из образовавшейся норы выбрался Скрюченный Человек. Дело было опасным, так что он держал наготове один из своих кривых клинков. Бесполезно пытаться заключить сделку с волками. Их главари, ликантропы, знали о могуществе Скрюченного Человека и так же мало доверяли ему, как он им. Кроме того, он погубил слишком много волков, чтобы они могли просто простить его или хотя бы позволить оправдаться, прежде чем убить, если кто-нибудь из стаи его поймает.

Он бесшумно крался, пока не увидел перед собой несколько фигур, облаченных в армейскую форму, снятую с убитых солдат. Некоторые курили трубки. Они сгрудились над картой замка, нарисованной на снегу, и пытались разработать план штурма. К стенам замка уже послали разведчиков с целью отыскать любой разлом или трещину, любую неохраняемую дыру или калитку. Серых волков использовали в качестве приманки, и они умирали, как только оказывались в пределах досягаемости стрел королевских солдат. Заметить белых волков было труднее, и, хотя некоторые из них тоже погибли, многим удалось подойти к замку достаточно близко, чтобы провести тщательный осмотр укреплений в поисках уязвимых мест. Вернувшись, уцелевшие волки сообщили, что замок действительно неприступен.

Скрюченный Человек подкрался настолько близко, что слышал голоса ликантропов и ощущал зловоние, исходящее от их шкур. «Глупые, тщеславные твари, – думал он. – Вы можете наряжаться, как люди, перенимать их обычаи и манеры, но все равно будете вонять, как скоты, и навсегда останетесь животными, корчащими из себя то, чем не являетесь». Скрюченный Человек ненавидел их и ненавидел Джонатана, породившего их силой своего воображения, создавшего свой вариант сказки о маленькой девочке в красной шапочке. Он с тревогой наблюдал, как постепенно изменялись волки: в их вое и рыке иногда проскальзывало нечто, похожее на слова, они то и дело отрывали от земли передние лапы и пытались ходить как люди. Сначала это забавляло его, но потом у них стали меняться морды, а их ум, и без того живой и сметливый, стал еще острее. Скрюченный Человек заставил Джонатана отдать приказ об отстреле выродков, но король начал действовать слишком поздно. Первый отряд солдат, посланный уничтожать волков, сам был разбит в пух и прах, а крестьяне были слишком напуганы новой угрозой; они лишь надстраивали стены вокруг своих деревень и запирали на ночь двери и окна. И вот к чему это привело: армия волков, ведомая полулюдьми-полуживотными, полна решимости завладеть королевством…

– Пора, – прошептал сам себе Скрюченный Человек. – Если тебе нужен король, возьми его. Я с ним покончу.

Скрюченный Человек отступал, обходя командиров, пока не увидел стоящую в дозоре волчицу. Он пошел с подветренной стороны и стал приближаться навстречу слетавшим с земли легким хлопьям снега. И подкрался почти вплотную, когда волчица заметила его присутствие, но судьба ее уже была решена.

Скрюченный Человек прыгнул, поднял клинок. Нож обрушился на волчицу, рассек мех и глубоко вошел в плоть, а длинные пальцы Скрюченного Человека накрепко сомкнулись вокруг ее морды, чтобы она не могла издать ни звука.

Конечно, Скрюченный Человек мог бы прикончить самку и добавить ее нос к своей коллекции, но он не стал ее убивать. Нож вошел достаточно глубоко, чтобы она рухнула на землю и снег вокруг тут же окрасился кровью. Он ослабил хватку, и волчица завизжала, предупреждая стаю. Скрюченный Человек понимал, что это опаснейшая часть плана, даже опаснее, чем само нападение на огромную волчицу. Он хотел, чтобы его увидели, но не смогли поймать.

Вдруг на бровке холма появилась четверка крупных серых волков и тут же завыла, предупреждая остальных. За ними возник один из презренных ликантропов, напяливший на себя самые пышные форменные тряпки, какие только сумел отыскать: ярко-красную куртку с золотыми галунами и пуговицами и белые штаны, частично испачканные кровью прежнего владельца. На черном кожаном поясе болталась длинная сабля. Ликантроп выхватил ее, увидев умирающую волчицу и того, кто причинил ей страдания.

Это был Лерой, зверь, возомнивший себя королем, самый ненавистный и страшный среди ликантропов. Скрюченный Человек помедлил, искушаемый близостью злейшего врага. Очень старый, истощенный угасанием Анны и медленным истечением песчинок жизни, он все же оставался быстрым и сильным, и не сомневался, что сможет прикончить четырех серых, так что для защиты у Лероя будет только сабля. Если Скрюченный Человек убьет его, волки рассеются, ибо Лерой сплотил армию исключительно силой своей воли. Прочие ликантропы не так развиты, с ними без труда справятся войска нового короля.

Новый король! Напоминание о том, зачем он здесь, привело Скрюченного Человека в чувство, как раз когда за Лероем появились другие волки и ликантропы, а дозор белых начал подкрадываться с юга. Все на мгновение замерли, пока волки разглядывали своего самого лютого врага, застывшего над умирающей волчицей. Затем Скрюченный Человек с торжествующим воплем взмахнул окровавленным клинком и побежал. Ломая ветки, волки тотчас бросились за ним; глаза их горели возбуждением погони. Один из белых волков, плотнее и проворнее остальных, отделился от стаи и бросился наперерез беглецу. Скрюченный Человек бежал вниз по склону, так что волк оказался десятью футами выше, когда согнул задние лапы и взлетел в воздух с оскаленными клыками, готовый впиться в горло жертвы. Но Скрюченный Человек был слишком хитер, и, как только зверь прыгнул, он аккуратно развернулся, воздел над головой клинок и распорол волку брюхо. Мертвое животное упало к его ногам, и Скрюченный Человек помчался дальше. Тридцать футов, двадцать, десять. Он видел перед собой вход в тоннель, отмеченный землей и грязным снегом. И был уже почти у цели, когда слева от себя заметил красную вспышку и услышал свист рассекающего воздух лезвия. Он вовремя успел поднять клинок и отразить удар сабли Лероя, но ликантроп оказался сильнее, чем выглядел, и Скрюченный Человек отступил, едва удержавшись на ногах. Упади он на землю, конец не заставил бы себя ждать, потому что Лерой уже готовился нанести смертельный удар. Меч рассек одежду, чуть не задев руку, однако Скрюченный Человек сделал вид, будто смертельно ранен. Он выронил клинок и попятился, шатаясь и прижимая левую руку к воображаемой ране на правом плече. Окружившие его волки наблюдали за схваткой и выли, поддерживая Лероя и призывая его закончить дело. Лерой поднял голову, рыкнул, и все волки притихли.

– Ты совершил роковую ошибку, – сказал он. – Тебе следовало оставаться за крепостными стенами. Мы их разрушим, дай только время, но ты бы прожил немного дольше, если б остался внутри.

Скрюченный Человек рассмеялся Лерою в лицо, почти ставшее человеческим, если не считать буйной растительности и чуть заметного вытянутого рыла.

– Нет, если кто и ошибся, так это ты, – ответил он. – Посмотри на себя. Ты не человек и не зверь, а жалкая тварь, ничтожнее тех и других. Ты ненавидишь себя и хочешь стать тем, кем никогда не станешь. Можешь менять свой облик, можешь носить лучшие одежды, снятые с трупов жертв, но в душе навсегда останешься волком. И как ты думаешь, что будет, когда полностью завершится твое внешнее превращение, когда ты перестанешь отличаться от тех, на кого прежде охотился? Когда ты станешь неотличим от человека, стая откажется признавать в тебе своего. То, чего ты желаешь больше всего на свете, обрекает тебя на смерть. Они разорвут тебя в клочья, как ты делал это с другими людьми. А пока, полукровка… Прощай!

С этими словами он вперед ногами нырнул в тоннель и был таков. Лерою понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что произошло. Он разинул рот, чтобы завыть от ярости, но сумел издать лишь нечто вроде удушливого кашля. Все вышло по словам Скрюченного Человека: превращение почти завершилось, и волчий голос сменился человеческим. Чтобы скрыть свое изумление от невозможности завыть, Лерой махнул двум разведчикам, приказывая им лезть в тоннель. Они осторожно обнюхали вскопанную землю, затем один сунул голову внутрь и тут же ее выдернул, опасаясь, что внизу поджидает Скрюченный Человек. Ничего не произошло, и разведчик попробовал снова, на этот раз задержавшись подольше. Он обнюхал воздух в тоннеле. Запах Скрюченного Человека ощущался, но становился все слабее. Он убегал от них.

Лерой опустился на одно колено и осмотрел отверстие, потом взглянул на холмы, за которыми стоял замок. Ликантроп просчитывал варианты. Сколько бы он ни бахвалился, надежды на то, что они найдут способ проникнуть за стены замка, таяли на глазах. Если они в ближайшее время не пойдут на штурм, волчья армия совсем оголодает и начнутся волнения. Соперничающие стаи накинутся друг на друга. Они передерутся и примутся пожирать слабых. В ярости они восстанут против Лероя и его ликантропов. Нет, он должен сделать ход, и сделать быстро. Если сумеет захватить замок, армия будет пожирать защитников, пока ликантропы приступят к устройству нового порядка. Возможно, Скрюченный Человек переоценил свои возможности, пойдя на неоправданный риск в надежде убить нескольких волков или даже самого Лероя. Так или иначе, Лерой получил шанс, на который уже не рассчитывал. Тоннель был узкий, разом в нем помещался только один ликантроп или волк. Но достаточно проникнуть в замок небольшому отряду, добраться до ворот и открыть их изнутри. Тогда защитники замка долго не продержатся.

Лерой повернулся к одному из своих приспешников.

– Пошли лучников, чтобы отвлекли солдат на стенах, – приказал он. – Выдвигайте основные силы и пришлите мне лучших серых. Штурм начинается!

XXXI

О сражении и судьбе тех, кто собирался стать королем

Король, опустив голову на грудь, грузно восседал на троне. Казалось, он спит, но, подойдя ближе, Дэвид увидел, что старик безучастно уставился в пол. На коленях у него лежала «Книга потерянных вещей», рука покоилась на переплете. Его окружали четыре стражника, по одному на каждом углу подножия трона; еще несколько стояли у дверей и на галерее. Когда капитан подвел Дэвида к трону, король поднял голову, и при виде его лица у мальчика засосало под ложечкой. То было лицо человека, которому сообщили, что единственный его шанс избежать встречи с палачом – это убедить кого-то занять твое место, и Дэвид, судя по всему, представлялся королю самой подходящей кандидатурой. Капитан остановился у подножия трона, поклонился и ушел. Король приказал стражникам отойти, чтобы они не могли услышать того, что будет сказано, затем постарался придать себе приветливый вид. Но его выдавали глаза: полные отчаяния, неприязни и коварства.

– Я надеялся поговорить с тобой при более благоприятных обстоятельствах, – начал он. – Мы окружены, но повода для беспокойства нет. Они всего лишь животные, и до нас им далеко. – Он поманил Дэвида пальцем. – Подойди поближе, мальчик.

Дэвид поднялся по ступеням, ведущим к трону. Теперь его лицо было на одном уровне с лицом короля. Тот провел пальцами по ручкам трона, затем принялся разглядывать восхитительные украшения, слегка поглаживая то ли рубин, то ли изумруд.

– Прекрасный трон, не правда ли? – спросил он Дэвида.

– Очень красивый, – согласился Дэвид.

Король бросил на него внимательный взгляд, словно сомневался, не насмехается ли над ним мальчишка. Лицо у Дэвида оставалось совершенно бесстрастным, и король решил принять ответ за чистую монету.

– С древнейших времен короли и королевы восседали на этом престоле и правили отсюда страной. Знаешь, что их всех объединяло? Я тебе скажу: все они родом из твоего, а не из этого мира. Твоего и моего. Когда один правитель умирает, другой переходит границу между мирами и занимает трон. Такой здесь порядок вещей, и быть избранным – великая честь. Сейчас эта честь предоставлена тебе.

Дэвид ничего не ответил, и король продолжил:

– Я осведомлен, что ты встречался со Скрюченным Человеком. Тебя не должна смущать его внешность. У него добрые намерения, хотя есть манера… хм… подтасовывать истину. Он следовал за тобой по пятам с тех пор, как ты прибыл сюда. Ты не раз оказывался на краю смерти и спасался лишь благодаря его вмешательству. Я знаю, сначала он предлагал вернуть тебя домой, но это была ложь. Это не в его власти, пока ты не заявишь права на трон. Однако как только ты займешь свое законное место, то сможешь приказывать ему все, что пожелаешь. Если же ты откажешься от трона, он убьет тебя и поищет другого. Так здесь было всегда. Ты должен принять его предложение. Если тебе не понравится или ты поймешь, что не способен управлять государством, сможешь приказать Скрюченному Человеку вернуть тебя домой, и сделка будет расторгнута. В конце концов, ты будешь королем, а он – твоим подданным. Он просит одного: чтобы вслед за тобой сюда прибыл твой брат, иначе тебе будет одиноко править этим миром. Со временем он сможет пригласить сюда и твоего отца. Представь себе, как будет гордиться отец, когда увидит своего первенца на престоле, когда он узнает, что ты правишь огромной страной! Ну, что скажешь?

Когда король закончил говорить, жалость, которую вначале испытывал к нему Дэвид, полностью исчезла. Слова короля были сплошной ложью. Он не догадывался, что Дэвид видел «Книгу потерянных вещей», что он пробрался в логово Скрюченного Человека и встретил там Анну. Дэвид знал о сердцах, пожираемых во мраке, о душах детей, запертых в склянках, дабы поддерживать жизнь Скрюченного Человека. Король, раздавленный своей виной и скорбью, хотел освободиться от обязательств перед Скрюченным Человеком и мог наговорить что угодно, лишь бы Дэвид занял его место.

– Это у вас «Книга потерянных вещей»? – спросил он. – Говорят, в ней собраны все знания и даже волшебство… Это правда?

У короля сверкнули глаза.

– Правда, чистая правда. Я отдам ее тебе, как только отрекусь от престола и передам тебе корону. Это будет мой подарок на коронацию. С этой книгой ты сможешь приказывать Скрюченному Человеку все, что пожелаешь, и ему придется повиноваться. Как только ты станешь королем, мне она больше не понадобится.

На мгновение показалось, будто король сожалеет о сказанном. Его пальцы снова пробежали по ветхой обложке книги, приглаживая вылезшие нити и теребя отклеившийся корешок. Казалось, она была для него живой, словно из его тела тоже вынули сердце и обратили в книгу.

– А что будет с вами, когда я стану королем? – спросил Дэвид.

Король отвел глаза, прежде чем ответить:

– О, я уеду отсюда, отыщу какое-нибудь тихое местечко и буду наслаждаться уединением. Может, даже вернусь в наш мир, чтобы увидеть, как там все изменилось… – Но его слова прозвучали неискренне, а голос прерывался под тяжестью вины и лжи.

– Я знаю, кто вы, – тихо сказал Дэвид.

Король подался вперед:

– Что ты сказал?

– Я знаю, кто вы, – повторил Дэвид. – Вы Джонатан Талви. Вашу приемную сестру зовут Анна. Когда она пришла в ваш дом, вы стали ее ревновать, и чем дальше, тем больше. Тогда появился Скрюченный Человек и показал вам, какой может стать жизнь без нее, и вы предали Анну. Вы обманом заманили ее в углубленный сад, а потом сюда. Скрюченный Человек убил ее и съел ее сердце, а душу засунул в стеклянный сосуд. В книге, что лежит у вас на коленях, нет никакого волшебства, там только ваши секреты. Вы унылый злой старик и можете оставить себе свой трон и свое королевство. Мне они не нужны. Мне ничего этого не нужно.

Из тени выступила фигура.

– Тогда ты умрешь, – произнес Скрюченный Человек.

Он казался гораздо старше, чем в прошлый раз. На нем лопалась кожа. Лицо и руки покрывали раны и нарывы. Он вонял гнилым мясом.

– Ты не терял времени даром, как я погляжу, – сказал Скрюченный Человек. – Сунул свой нос в дела, которые тебя не касаются… Ты взял кое-что, принадлежащее мне. Где она?

– Она тебе не принадлежит, – отозвался Дэвид. – Она никому не принадлежит.

Он вытащил меч. Клинок слегка трясся, потому что дрожала его рука, но не слишком. Скрюченный Человек только рассмеялся.

– Не важно. Она уже никуда не годится. Поберегись, как бы то же самое не сказали о тебе… Смерть идет за тобой, и меч тут не поможет. Думаешь, ты храбрый? Посмотрим, что останется от этой храбрости, когда ты ощутишь на лице горячее волчье дыхание. Когда поймешь, что клыки вот-вот вопьются в горло. Ведь ты заплачешь, зарыдаешь и будешь звать меня, и я, возможно, откликнусь. Возможно… Назови мне имя своего брата, и я оберегу тебя от любых страданий. Обещаю не причинить тебе никакого вреда. Стране нужен король. Если ты согласишься занять трон, я оставлю твоего брата в живых, когда принесу сюда. Вы будете жить здесь вместе, и ты станешь править честно и справедливо. Все так и будет. Даю тебе слово. Только назови мне его имя.

Стражники обнажили оружие и не спускали глаз с Дэвида, готовые броситься на него, если он попробует причинить вред королю. Но король поднял руку – мол, всё в порядке, – и они чуть расслабились, ожидая, что произойдет дальше.

– Если ты не назовешь мне его имя, я вернусь в твой мир и убью младенца прямо в колыбели, – продолжил Скрюченный Человек. – Даже если это окажется последним делом в моей жизни, я залью его кровью простыни и подушки. Твой выбор прост: либо вы правите вместе, либо каждый умирает в одиночку. Других вариантов нет.

Дэвид покачал головой:

– Нет. Я не позволю тебе сделать это.

– Не позволишь? Не позволишь?

Скрюченный Человек весь скривился, с трудом выдавливая из себя слова. Его губы потрескались и едва сочились кровью – едва, ибо крови в нем осталось немного.

– Послушай меня, – говорил он. – Дай мне рассказать тебе правду о том мире, куда ты так отчаянно хочешь вернуться. Это юдоль страданий, мучений и горя. Когда ты покинул его, города разрушили. Женщин и детей разнесло в клочья или спалило заживо бомбами, сброшенными с самолетов, управляемых людьми, у которых тоже есть жены и дети. Людей вытаскивали из жилищ и расстреливали на улице. Твой мир расползается по швам, и самое забавное, что до войны было немногим лучше. Война просто дала людям предлог еще больше потакать скрытым желаниям и убивать безнаказанно. Войны были прежде, будут и после этой, а между ними люди все равно будут враждовать, обижать и увечить друг друга, потому что так они поступают всегда. И даже если ты, мальчуган, избежишь пекла войны и насильственной смерти, что еще предложит тебе жизнь? Ты уже видел, на что она способна. Она забрала у тебя мать – высосала из нее красоту и здоровье, а потом отбросила, как высохшую апельсиновую корку. Она и других у тебя заберет, запомни, это я тебе говорю. Те, кто тебе небезразличен – любимые, дети, – останутся на обочине, и всей твоей любви не хватит, чтобы их сохранить. Тебя подведет здоровье. Ты станешь старым и слабым. У тебя высохнут руки и ноги, ослабнет зрение, сморщится и увянет кожа. Ты будешь мучиться внутренними болями, и ни один врач не сможет их облегчить. Болезни отыщут в тебе теплое, влажное место и начнут там размножаться, распространяться на весь организм, гноить его клетка за клеткой, пока ты не станешь молить докторов о смерти, об избавлении от страданий, но они не послушают тебя. Ты будешь влачить жалкое существование, и некому будет взять тебя за руку или обтереть твое чело, когда явится Смерть и поманит тебя во мрак. Жизнь, которую ты оставил, – это вовсе не жизнь. А здесь ты станешь королем, и я сделаю так, что ты будешь стариться с достоинством и без страданий. Когда придет время умереть, я осторожно погружу тебя в сон, и ты проснешься в раю, который сам себе выберешь, ведь каждый мечтает о собственных небесах. Взамен я прошу лишь назвать имя ребенка из твоего дома, чтобы у тебя здесь был товарищ. Назови его! Назови имя, пока не поздно.

Пока он говорил, шпалера позади короля заколыхалась и сдвинулась, из-за нее появилась серая тень и бросилась на грудь ближайшего стражника. Волк мотнул головой, и из распоротого горла стражника хлынула кровь. Победный вой продолжал звучать, даже когда стрела, выпущенная с галереи, пронзила волчье сердце. Из проема хлынули волки. Их было так много, что древняя шпалера сорвалась со стены и, подняв облако пыли, рухнула на пол. Серые, самые преданные и свирепые из солдат Лероя, наводнили тронный зал. Затрубил рог, и из каждой двери высыпали стражники. Началась ожесточенная битва. Стражники рубили и кололи волков, пытаясь сдержать их поток, а волки рычали и лязгали зубами, выискивая любую возможность убить кого-нибудь из людей. Они впивались в руки и ноги, терзали животы и перекусывали горла. Вскоре весь пол был залит кровью, между каменными плитами струились алые ручьи. Стражники встали полукругом у входа в подземелье, но превосходящие силы волков теснили их назад.

Скрюченный Человек показал на месиво бьющихся людей и животных.

– Видишь! – крикнул он Дэвиду. – Твой меч тебя не спасет. Только я могу это сделать. Назови мне его имя, и я вмиг унесу тебя отсюда. Говори, и спасешься!

Теперь к серым волкам присоединились черные и белые. Волчьи стаи начали пробиваться сквозь ряды стражников, хлынули в залы и коридоры, убивая каждого, кто вставал у них на пути. Король спрыгнул с трона и в ужасе уставился на стену стражников, теснимую к нему стаей. Капитан стражников встал по правую руку от короля.

– Пойдем, ваше величество, – сказал он. – Мы должны увести вас в безопасное место.

Но король оттолкнул его и направил гневный взор в сторону Скрюченного Человека.

– Ты предал нас. Ты предал нас всех.

Скрюченный Человек будто и не заметил короля. Все его внимание было обращено к Дэвиду.

– Имя, – повторял он. – Назови мне его имя!

За его спиной волки сломали людской заслон. Теперь среди них были и те, кто ходил на задних конечностях и носил солдатскую униформу. Ликантропы рубили стражников саблями, прокладывая себе путь к выходу из тронного зала. Двое немедленно скрылись в коридорах, за ними следовали шесть волков. Они устремились к воротам замка.

Затем появился Лерой. Он оглядел кипящую перед ним бойню, увидел трон – свой трон – и издал свой последний триумфальный вой. Король содрогнулся, его глаза встретились с глазами Лероя, и ликантроп двинулся к трону, чтобы прикончить соперника. Капитан стражников по-прежнему пытался защитить короля. Он отбился мечом от двух серых, но было ясно, что капитан держится из последних сил.

– Идем, ваше величество! – кричал он. – Немедленно!

Но слова застряли в горле, когда его грудь пронзила стрела, выпущенная одним из ликантропов. Капитан рухнул на пол, и на него накинулись волки. Король выхватил из-под мантии изысканно украшенный золотой кинжал и направился к Скрюченному Человеку.

– Мерзкая тварь! – кричал он. – После всего, что я сделал, после всего, что ты заставил меня сделать, ты предал меня…

– Я тебя не заставлял, Джонатан, – отозвался Скрюченный Человек. – Ты сделал это, потому что сам захотел. Никто не может заставить творить зло. Зло было в тебе, и ты ему потворствовал. Люди всегда будут потворствовать злу.

Он набросился на короля со своим клинком. Старик пошатнулся и едва не упал. Скрюченный Человек молнией подскочил к Дэвиду, но мальчик отступил в сторону и ударил его мечом. На груди Скрюченного Человека открылась рана, зловонная, но не кровоточащая.

– Ты хочешь умереть?! – закричал Скрюченный Человек. – Назови мне его имя – и останешься жить!

Забыв о ране, он наступал на Дэвида. Дэвид попытался ударить его еще раз, но Скрюченный Человек отклонил удар и сделал ответный выпад, схватив Дэвида за плечо, так что ногти глубоко вошли в кожу. Мальчику показалось, что его отравили. Боль проникла в руку, потекла по венам, замораживая кровь, дошла до кисти, и меч выпал из онемевших пальцев. Дэвид прислонился к стене, окруженный сражающимися людьми и рычащими волками. Из-за плеча Скрюченного Человека он видел Лероя, наступавшего на короля. Тот попытался ударить ликантропа кинжалом, но Лерой отбил удар, и кинжал отлетел в сторону.

– Имя! – орал Скрюченный Человек. – Имя, или я оставлю тебя на растерзание волкам!

Лерой поднял короля за подбородок, словно куклу. Помедлив, посмотрел на Дэвида.

– Ты следующий, – прорычал он и широко разинул рот, показав острые белые зубы. Затем впился королю в горло, раскачивая его из стороны в сторону.

Скрюченный Человек выпучил глаза, в ужасе глядя на то, как жизнь оставляет короля. Большой лоскут кожи отделился от лица мошенника, словно старые обои, обнажив серую разлагающуюся плоть.

– Нет! – взвизгнул он и схватил Дэвида за горло. – Имя! Ты должен назвать мне имя, или нам обоим конец.

Дэвид ужасно испугался, осознав, что он на волосок от смерти.

– Его зовут… – начал он.

– Ну! – кричал Скрюченный Человек. – Ну!

Король испустил последний хриплый вздох. Лерой отбросил агонизирующее тело и, вытирая окровавленный рот, ринулся к Дэвиду.

– Его зовут…

– Говори! – завизжал Скрюченный Человек.

– Его зовут «брат», – сказал Дэвид.

В отчаянии Скрюченный Человек скрючился еще больше.

– Нет, – простонал он. – Нет…

Глубоко в недрах замка из верхней колбы часов вытекли последние песчинки, а гораздо выше, на балконе, дух девочки на мгновение ярко вспыхнул, а потом окончательно угас. Будь кто-нибудь рядом, он услышал бы тихий вздох, преисполненный радости и покоя, ибо муки ее закончились.

– Нет! – выл Скрюченный Человек.

У него трескалась кожа, и наружу вырывались вонючие испарения. Все кончено, все… После бесконечного времени, сверх всякой меры, после всех нерассказанных историй, его жизнь подошла к концу. И настолько велика была его ярость, что он вонзил ногти в собственный скальп и принялся терзать его, раздирая кожу и плоть. На лбу у него показался глубокий порез, который он тут же растянул до переносицы, а потом разорвал себе рот. Теперь в каждой его руке было по половинке черепа, глаза бешено вращались, а он все раздирал себя. Гигантская рана протянулась до горла, через грудь и живот, пока не достигла паха, после чего его тело распалось на две половины. Из этих половин Скрюченного Человека посыпались самые мерзкие беспозвоночные, какие только существуют на свете: жуки и клопы, пауки и многоножки, мокрицы и бледные белые черви поползли по полу, извиваясь и корчась, пока не застыли, когда в часах упала последняя песчинка и Скрюченный Человек умер.

Лерой глядел на это, ухмыляясь. Дэвид уже собирался закрыть глаза, готовясь к смерти, как вдруг Лерой содрогнулся. Когда он открыл рот, будто собирался заговорить, у него выпала челюсть и осталась лежать на камне у ног. Кожа ликантропа расслоилась и посыпалась хлопьями, как старая штукатурка. Он попробовал сдвинуться с места, но ноги больше не держали его. Они подломились в коленях, и он ничком рухнул на пол. Лицо и руки пошли трещинами. Он начал скрести плиты пола, но пальцы раскололись, словно стеклянные. Только глаза остались прежними, наполнившись болью и замешательством.

Дэвид смотрел на умирающего Лероя. Он один понял, что происходит.

– Ты был ночным кошмаром короля, а не моим, – сказал он. – Убив его, ты убил себя.

Лерой непонимающе заморгал, а потом застыл. Без чужого страха, способного его оживить, он стал просто изуродованным изваянием зверя. По всему его телу побежали мелкие трещинки, он распался на миллион частей и пропал навсегда.

По всему тронному залу распадались в пыль ликантропы, и оставшиеся без вожаков волки начали отступать в тоннель. Все прибывавшие стражники подняли щиты, образовав стальную стену, ощеренную остриями пик. Они не обращали внимания на Дэвида. Тот подобрал меч и побежал по коридорам замка мимо перепуганных слуг и сбитых с толку придворных, пока не оказался на открытом воздухе. Взобрался на самую высокую стенную башню и оглядел окрестности замка. В армии волков царил хаос. Союзники набросились друг на друга, дрались, кусались, быстрые опрокидывали медлительных в непреодолимом желании убежать отсюда и поскорее вернуться на свои исконные территории. Огромное воинство неслось к холмам, а от ликантропов остались лишь горстки пыли. Покружившись в воздухе, они разлетались на все четыре стороны.

Чья-то рука легла на плечо Дэвида. Обернувшись, он увидел знакомое лицо. Это был Лесник, весь перемазанный волчьей кровью. Она стекала с его топора, собираясь на полу в темную лужу.

Дэвид потерял дар речи. Он просто выронил меч и крепко обнял своего друга. Лесник ласково гладил мальчика по голове.

– Я думал, ты умер, – вздохнул Дэвид. – Я видел, как тебя утащили волки.

– Ни одному волку не отнять у меня жизнь, – ответил Лесник. – Я сумел пробиться к хижине барышника. Оказавшись там, забаррикадировал дверь и потерял сознание, потому что был изранен. Много дней прошло, прежде чем я смог пуститься по твоему следу, и только теперь пробился сквозь орды волков. А сейчас мы должны как можно скорее покинуть это место. Долго оно не выстоит.

Дэвид почувствовал, что зубчатая стена качается у него под ногами. В ней образовалась брешь. Все постройки замка тоже поползли широкими трещинами, на булыжную мостовую посыпались кирпичи. Лабиринт тоннелей под замком обрушился. Мир королей и скрюченных людей разваливался на части.

Лесник повел Дэвида во двор, где ждала лошадь. Он предложил мальчику оседлать ее, но Дэвид побежал в конюшню за Сциллой. При виде его лошадь, напуганная шумом битвы и волчьим воем, с облегчением заржала. Дэвид похлопал ее по лбу и зашептал что-то, успокаивая, а потом оседлал и вслед за Лесником поскакал из замка. Конные стражники уже кинулись вслед за убегающими волками, отгоняя их все дальше и дальше от поля брани. Через главные ворота тянулся непрерывный людской поток: слуги и придворные, нагруженные провизией и всем ценным, что могли унести, покидали замок, разваливающийся у них на глазах. Дэвид с Лесником направили лошадей в сторону от всеобщей суматохи и, лишь отъехав на безопасное расстояние от волков и людей, остановились на бровке возвышавшегося над замком холма. Оттуда они смотрели на разрушающийся замок, пока на его месте не осталась гигантская яма, над которой клубилось плотное облако пыли.

Они повернули коней и скакали много дней, пока не достигли того самого леса, где оказался Дэвид, когда впервые попал в этот мир. Теперь лишь одно дерево было помечено бечевкой, ибо со смертью Скрюченного Человека исчезло и его колдовство.

Лесник и Дэвид спешились перед огромным деревом.

– Пора, – сказал Лесник. – Ты должен вернуться домой.

XXXII

О Розе

Дэвид стоял посреди леса, глядя на бечевку и вновь открывшееся дупло. На одном из ближайших стволов остались свежие следы когтей какого-то животного, и кровавая живица капала из раны, пачкая снег под деревом. Легкий ветерок шевелил ветки его соседей, и они гладили крону пострадавшего, утешая его и обозначая свое присутствие. Облака постепенно расходились, и в просветы лились солнечные лучи. Мир менялся, преображенный смертью Скрюченного Человека.

– Теперь, когда настало время уходить, я не уверен, что хочу этого, – сказал Дэвид. – Чувствую, здесь будет на что посмотреть. Не хочу, чтобы все вернулось к тому, как было прежде.

– Есть люди, которые ждут тебя на той стороне, – проговорил Лесник. – Ты должен к ним вернуться. Они любят тебя, без тебя их жизнь обеднеет. У тебя есть отец, брат и женщина, которая станет тебе матерью, если ты ей позволишь. Ты должен вернуться, иначе твое отсутствие отравит их жизнь. В каком-то смысле ты уже принял решение. Ты отказался от сделки со Скрюченным Человеком. Ты предпочел свой собственный мир.

Дэвид кивнул. Он понимал, что Лесник прав.

– Возникнут вопросы, если ты вернешься таким, как есть, – сказал Лесник. – Ты должен оставить здесь всю эту одежду и меч. В твоем мире он тебе не понадобится.

Дэвид вытащил из седельной сумки пакет с изорванной пижамой и халатом, зашел за куст и переоделся. Старая одежда была будто бы не с его плеча. Он так изменился, что эти вещи казались чужими, словно их носил кто-то другой, смутно знакомый, но маленький и глупый. Они принадлежали ребенку, а он больше не был ребенком.

– Пожалуйста, ответь мне на один вопрос, – попросил Дэвид.

– Все, что пожелаешь, – сказал Лесник.

– Когда я попал сюда, ты дал мне мальчишескую одежду. У тебя когда-нибудь были дети?

Лесник улыбнулся:

– Все они были моими детьми. Каждый потерянный и каждый найденный, каждый живший и каждый умерший. Все, все они были моими.

– Ты знал, что король ненастоящий, когда мы отправились к нему? – спросил Дэвид.

Этот вопрос мучил его с той самой минуты, когда он вновь увидел Лесника. Мальчик не мог поверить, что этот человек бестрепетно повел его навстречу опасности.

– А что бы ты сделал, расскажи я тебе все, что знаю или подозреваю насчет короля и этого мошенника? Ты пришел сюда, снедаемый горем и гневом. Ты бы поддался на уговоры Скрюченного Человека, и все было бы потеряно. Я надеялся сам проводить тебя к королю и по пути предупреждать об опасностях, но не получилось. Зато тебе помогали другие, но лишь твои собственные сила и храбрость в конце концов привели тебя к пониманию своего места в этом мире. Ты был ребенком, когда я впервые встретил тебя, а теперь ты почти мужчина.

Он протянул мальчику руку. Дэвид пожал ее и крепко обнял Лесника. Тот обнял его в ответ, и так они стояли под лучами солнца.

Потом Дэвид подошел к Сцилле и поцеловал ее в лоб.

– Я буду по тебе скучать, – прошептал он.

Лошадь тихонько заржала и ткнулась носом в шею мальчика.

Дэвид подошел к старому дереву и оглянулся на Лесника.

– Смогу я когда-нибудь вернуться сюда? – спросил он, и в ответ Лесник сказал нечто очень странное:

– Большинство людей в конце концов возвращаются сюда.

Он поднял на прощание руку, и Дэвид, глубоко вздохнув, шагнул в ствол дерева.

Сначала были только запахи мускуса, земли и гнилой листвы. Он дотронулся до внутренней стороны дерева и ощутил под пальцами шероховатость его коры. Ствол был огромным, но мальчик сделал лишь пару шагов и стукнулся о деревянную поверхность. У него все еще болело плечо, там, где его пронзил ногтями Скрюченный Человек. Дэвида охватила паника. Выхода отсюда не было, но Лесник не мог обмануть его. Нет, это, должно быть, какая-то ошибка… Он решил вернуться, но посмотрел назад и увидел, что вход исчез. Ствол окружал его со всех сторон, он был замурован в дереве. Дэвид принялся звать на помощь и бить по дереву кулаками, но его крики отдавались эхом и отскакивали ему в лицо. Даже затихнув, они насмехались над ним.

И вдруг появился свет. Дерево по-прежнему было замкнуто со всех сторон, а свет шел откуда-то сверху. Дэвид поднял голову и увидел что-то сверкающее, как звезда. Оно росло у него на глазах, спускаясь все ниже и ниже. А может, это он рос, восходя к свету, ведь все его чувства перепутались и пришли в смятение… Мальчик услышал незнакомые звуки – стук металла о металл, скрип колес – и ощутил совсем рядом с собой резкий химический запах. Он видел свет, бугорки и трещины древесного ствола, но постепенно осознавал, что глаза его закрыты. Если это так, что он увидит, открыв глаза?

И Дэвид открыл глаза.

Он лежал на металлической кровати в незнакомой комнате. Два больших окна выходили на широкую лужайку, где одни дети гуляли с нянечками, а других катали в креслах одетые в белое санитары. Рядом с его кроватью стояли цветы. В правое предплечье была воткнута игла, соединенная трубочкой с бутылкой на стальной стойке. Голове было как-то тесно. Дэвид поднял руку и вместо волос нащупал бинты. Он медленно повернулся влево. От этого движения заболела шея и в голове неприятно застучало. Рядом с ним на стуле спала Роза. Ее одежда помялась, волосы были немытые и сальные. На коленях у нее лежала книга, заложенная красной лентой.

Дэвид попробовал заговорить, но в горле так пересохло, что он не смог вымолвить ни звука. Повторил попытку и издал какой-то лошадиный хрип. Роза медленно открыла глаза и посмотрела на него с изумлением.

– Дэвид? – сказала она.

Он никак не мог заговорить. Роза налила из графина воды в стакан, поднесла к губам мальчика и поддержала ему голову, чтобы он смог попить. Дэвид увидел, что она плачет. Несколько слезинок капнуло на его лицо, когда она убирала стакан, и Дэвид ощутил их вкус.

– Ах, Дэвид, – прошептала Роза. – Мы так беспокоились… – И нежно погладила его по щеке.

Она все еще плакала, но было видно, что, несмотря на слезы, женщина счастлива.

– Роза, – сказал Дэвид.

Она наклонилась к нему.

– Да, Дэвид, что ты хочешь сказать?

Мальчик взял ее за руку.

– Прости меня, – попросил он. И провалился в глубокий сон.

XXXIII

Обо всем утраченном и обретенном

В последующие дни отец часто рассказывал о том, как близок был Дэвид к тому, чтобы навсегда их покинуть. Как они не могли найти его после крушения, как уверились в том, что он заживо сгорел в обломках рухнувшего самолета, как отчаялись, не обнаружив ни единого следа. Как искали его по всему дому, в саду, в лесах и полях вместе с друзьями, полицейскими и даже незнакомыми людьми, неравнодушными к чужой боли. Как они искали в его комнате хоть какой-то намек на то, куда он подевался, и как наконец обнаружили полость за стеной углубленного сада. Там и лежал в земле Дэвид, который каким-то образом пролез туда через брешь в каменной кладке и оказался замурован после обвала.

Врачи говорили, что с ним случился очередной припадок, возможно, вследствие травмы из-за крушения, и он впал в кому. Дэвид погрузился в глубокий сон на много дней, пока не очнулся и не произнес имя Розы. И хотя все обстоятельства его исчезновения объяснить было невозможно – прежде всего, что он делал в саду и откуда у него на теле некоторые из шрамов, – родные просто радовались его возвращению. Он так и не услышал ни единого упрека. Лишь много позже, когда опасность миновала и мальчик снова вернулся домой, Роза и отец, оставшись ночью вдвоем в своей спальне, завели разговор о том, как сильно этот случай изменил Дэвида. Он стал спокойнее и внимательнее к окружающим, смягчился по отношению к Розе, начал проявлять сочувствие к ее непростым попыткам найти свое место в жизни Дэвида и его отца. Теперь он был более чутким к внезапному шуму и потенциальным опасностям и заботился о тех, кто слабее его, особенно о Джорджи, своем единокровном брате.

Шли годы, Дэвид рос, превращаясь из мальчика в мужчину и слишком быстро, и слишком медленно: слишком медленно для себя и слишком быстро для отца и Розы. Джорджи тоже рос, и они с Дэвидом стали близки, как родные братья, даже когда их отец и Роза пошли каждый своим путем, как иногда поступают взрослые. Они разошлись полюбовно, и ни один из них не связал себя новым браком. Дэвид поступил в университет, а его отец купил домик на берегу ручья, где мог удить рыбу после выхода на пенсию. Роза и Джорджи жили в старом большом доме, и Дэвид навещал их так часто, как получалось, один или вместе с отцом. Если позволяло время, он заходил в свою старую спальню и прислушивался к шепоту книг, но они хранили молчание. В хорошую погоду Дэвид спускался к руинам углубленного сада, кое-как отремонтированного после крушения самолета, и все же совсем не такого, как прежде. Молча смотрел на трещины в стенах, но никогда не пытался снова попасть туда. И никто не пытался.

Но со временем Дэвид обнаружил, что в одном Скрюченный Человек не солгал: в жизни Дэвида было столько же печалей, сколько радостей, столько же страданий и сожалений, сколько побед и удовлетворения. В тридцать два года Дэвид потерял отца – его сердце остановилось, когда он с удочкой в руках сидел на берегу ручья, на солнце, так что через несколько часов после смерти его кожа была еще теплой. Таким его и обнаружил случайный прохожий. Джорджи пришел на похороны в военной форме, потому что на востоке началась новая война и он стремился выполнить свой долг. Джорджи отправился в далекую страну и погиб там вместе с другими юношами, чьи мечты о почестях и славе закончились на грязном поле брани. Его останки привезли домой и похоронили на деревенском кладбище, а сверху поставили маленький каменный крест с датами жизни и смерти и надписью: «Любимому сыну и брату».

Дэвид взял в жены женщину с темными волосами и зелеными глазами. Звали ее Элисон. Они вместе продумали, какой будет их семья, и для Элисон настало время дать жизнь ребенку. Дэвид очень беспокоился о них обоих, ибо из головы у него не выходили слова Скрюченного Человека: «Все, кто тебе дорог – любимые, дети, – останутся на обочине, и твоей любви не хватит, чтобы их сохранить».

Роды были тяжелыми. Сын, которого они решили назвать Джорджи, в честь дяди, оказался слишком слаб, чтобы выжить, а Элисон, давая ему жизнь, лишилась своей собственной. Так что пророчество Скрюченного Человека сбылось. Дэвид больше не женился, и детей у него не было. Он стал писателем и написал книгу. Назвал ее «Книгой потерянных вещей», и это та самая книга, которую вы держите в руках. Когда дети спрашивали, правду ли он написал, Дэвид отвечал им: да, правду, насколько что-то вообще может быть правдой в этом мире. Ибо все описано так, как он запомнил.

И все эти дети в определенном смысле становились его детьми.

Когда Роза состарилась и ослабела, Дэвид стал ухаживать за ней. Она умерла, оставив свой дом Дэвиду. Он мог бы продать его – ведь к тому времени дом стоил целую кучу денег, – но не стал. Он поселился в нем и на первом этаже устроил себе маленький кабинет. Дэвид много лет благополучно жил в этом доме и всегда отворял звонящим в дверь детям – иногда они приходили с родителями, иногда одни, – ведь дом был очень известным, и многие мальчики и девочки хотели его увидеть. Самых хороших он водил в сад, хотя все трещины в кладке давно были заделаны, потому что Дэвид не хотел, чтобы дети заползали туда, рискуя попасть в беду. Он рассказывал им об историях и книгах, объяснял, что истории хотят быть рассказанными, а книги – прочитанными, что в книгах содержатся все необходимые сведения о жизни, о стране, про которую он написал, обо всех землях и государствах, которые они могут себе вообразить. Одни дети понимали это, другие – нет.

Со временем Дэвид и сам стал болезненным и слабым. Он больше не мог писать, потому что память и зрение подводили его, не мог даже ходить слишком далеко, чтобы встречаться с детьми, как делал когда-то. (Об этом Скрюченный Человек тоже поведал ему, и все было именно так, словно Дэвид заглянул в зеркальные глаза женщины из подземелья.) Доктора ничего не могли поделать и только слегка облегчали ему боль. Дэвид нанял сиделку, чтобы она за ним ухаживала, его навещали друзья. Когда конец приблизился, он попросил, чтобы ему приготовили постель в большой библиотеке наверху, и каждую ночь спал, окруженный книгами, которые любил в детстве и во взрослой жизни. Еще он тихо попросил садовника выполнить одно задание, но никому об этом не рассказывать, и садовник все сделал, потому что очень любил старика.

В самые темные ночные часы Дэвид лежал без сна и прислушивался. Книги снова начали шептать, но теперь он не испытывал страха. Они говорили тихо, обращая к нему слова утешения и поддержки. Иногда они рассказывали его любимые истории, но теперь среди этих историй была и его собственная.

Однажды ночью, когда дыхание его стало совсем слабым, а свет в глазах начал меркнуть, Дэвид встал с кровати и медленно побрел к двери, остановившись по дороге, чтобы взять книгу. Это был старый альбом в кожаном переплете, где хранились фотографии и письма, открытки и безделушки, стихи и рисунки, пряди волос и пара обручальных колец – всевозможные реликвии долгой жизни, на этот раз его собственной. Шепот книг звучал все громче, голоса фолиантов слились в громкий восторженный хор, ибо одна история подходила к концу и вот-вот настанет время родиться новой. Старик, проследовав мимо, погладил на прощание корешки, а потом вышел из библиотеки и из дома, чтобы в последний раз пройти по влажной летней траве к углубленному саду. В одном из углов сада садовник проделал брешь, достаточную, чтобы туда пролез взрослый человек. Дэвид встал на четвереньки и, превозмогая боль, пополз в образовавшуюся пещеру, пока не оказался в полости за кирпичной кладкой. Там он сел и стал ждать. Сперва ничего не происходило, и он боролся со сном, но через какое-то время забрезжил свет, и в лицо ему подул прохладный ветерок. Он вдыхал аромат древесной коры, свежей травы и распустившихся цветов. Перед ним раскрылось дупло, он сделал шаг и оказался в чаще леса. Здесь все и навсегда изменилось. Не было порождений ночных кошмаров, животных, ставших подобиями людей и поджидавших неосторожного путника. Не было ни страха, ни бесконечных сумерек. Исчезли даже цветы с детскими лицами, ибо кровь детей больше не проливалась в укромных местах, а их души упокоились. Лучи заходящего солнца расцветили небо алым, багровым и оранжевым, явив великолепную картину мирного завершения летнего дня. Перед Дэвидом стоял человек. В одной руке у него был топор, в другой гирлянда из цветов, собранных в лесу и скрепленных длинными травяными стеблями.

– Я вернулся, – сказал Дэвид, и Лесник улыбнулся.

– Большинство людей в конце концов возвращаются, – отозвался он.

Дэвид поразился тому, как Лесник похож на его отца.

Прежде он этого не замечал.

А еще Дэвид увидел свое отражение в глазах Лесника, и это был не старик, а молодой человек. Ведь в глазах отца ты всегда остаешься ребенком, сколько бы тебе ни было лет и сколько бы времени вы ни находились в разлуке.

Дэвид шел за Лесником лесными тропинками, через поляны и ручейки, пока они не подошли к хижине, из трубы которой лениво поднимался дымок. На лугу перед домом мирно пощипывала траву лошадь. Она подняла голову, увидела Дэвида, радостно заржала и, потряхивая гривой, пустилась рысью через луг приветствовать его. Дэвид подошел к изгороди и прижал свою голову к голове Сциллы. Сцилла закрыла глаза, когда он поцеловал ее в лоб. Потом он направился к дому, и она пошла следом за ним, то и дело осторожно касаясь его плеча, как будто напоминала о своем присутствии.

Дверь отворилась, и из хижины вышла женщина. У нее были темные волосы и зеленые глаза. В руках она держала новорожденного младенца, цеплявшегося за ее блузку, ибо в этом месте целая жизнь всего лишь мгновение и каждый мечтает о своих небесах.

И теперь, когда все утраченное было обретено заново, Дэвид закрыл в темноте глаза.

Послесловие автора[6]

Допустимо ли признаться, что я боялся возвращаться к «Книге потерянных вещей» спустя столько времени? Ладно, не важно – так оно и есть. Я не заглядывал на эти страницы с тех самых пор, как роман был опубликован, и мне очень не хотелось делать это сейчас, спустя десять лет после его первого выхода в свет. Не потому, что я стыжусь его – вообще-то как раз наоборот: я подозреваю, что это, наверное, лучшее из всего, что я написал, а возможно, при всех его недостатках, и лучшее из того, что когда-либо напишу, – а только лишь по той причине, что боялся ощутить желание переделать его, еще хоть как-то подправить.

Писателям следует строго запретить возвращаться к своим более ранним книгам. Время идет, и писатели меняются. Они надеются, что с годами лишь совершенствуются в своем ремесле, но это вполне может и не соответствовать истине. Наверное, профессиональные литераторы просто пытаются убедить себя в этом, потому что это воодушевляет и обнадеживает, а правде о том, что они могли уже исписаться, слишком уж трудно посмотреть в глаза. Поэтому меня тревожило то, что я открою эту книгу десять лет спустя и увижу лишь болтающиеся растрепанные нитки, которые мне захочется повыдергивать. А стоит за это взяться, недолго распустить и весь гобелен целиком.

Вообще-то даже сочинять это послесловие мне сейчас сложно. Я уже мало что помню о написании «Книги потерянных вещей» и о том, как она появилась на свет. Все было так, как будто я писал ее в каком-то сне, и поэтому процесс создания этого романа остается наистраннейшим в моей писательской жизни. Все, чем я располагал, написав первую строчку – «Жил-был – ведь именно так положено начинать любую историю – один мальчик, который потерял свою маму», – были лишь смутные представления о прочитанных некогда мифах и народных сказках, горе и утрате, а также о природе книг и историй и их влияния на тех, кто их читает (и наоборот, поскольку книги не являются чем-то неизменным и незыблемым, – воспринимая прочитанное сквозь призму своего собственного жизненного опыта, мы невольно подгоняем тот или иной сюжет к своим собственным представлениям об окружающем нас мире).

Могу лишь заключить, что произошедшее дальше было очень похоже на то, что случилось с Дэвидом в книге: я открыл некую дверь, и в образовавшуюся щель хлынули всевозможные странности. Кое-что из этого пришло из моего собственного детства, из моих воспоминаний о бренности человеческого существования и тяжелой утрате, но большая часть – из какого-то куда более древнего, более глубокого места, из некоего атавистического уголка человеческой памяти, в котором до поры до времени и таилось множество сказок, упомянутых в книге. Мы несем в себе эти истории и существ, которые их населяют, передавая их из поколения в поколение. Мы можем давать им разные названия и имена в соответствии с той или иной культурой или временным промежутком, но природа их остается прежней, и если им представится такая возможность, они обязательно воспользуются ею, чтоб напомнить о себе.

Например, я никогда не замышлял включать в роман слегка измененные версии таких старых историй, как сказка о Красной Шапочке, рассказанная Лесником Дэвиду, или вариант «Красавицы и чудовища», который появляется под конец книги. Я мог просто писать, и кто-то из персонажей вдруг начинал пересказывать сюжет, который представлялся мне одновременно знакомым и незнакомым, и порой я до самого конца не знал, куда же тот заведет. Это было странное чувство и не совсем уютное. Так что, наверное, теперь вы понимаете, почему я испытывал такую неохоту возвращаться к «Книге потерянных вещей». Никто не способен воссоздать такие моменты, и существует опасность навредить тому, что уже имеется, пытаясь это сделать. Вот почему я так и не написал продолжение этой книги – потому что это был бы совсем другой опыт[7]. Я даже не уверен, что смог бы, даже если б захотел.

Когда дело дошло до подготовки этого десятого юбилейного издания «Книги потерянных вещей», все участники процесса были согласны в двух моментах. Первый состоял в том, что в него обязательно должны войти гравюры на дереве, созданные художницей Энн Андерсон для очень ограниченного издания романа, выпущенного в свет «Эдель Торр» в 2007 году. «Эдель Торр» – издательская компания, основанная Дэвидом Торрансом и Клаудией Эдельманн из книжного магазина «Без алиби» в Белфасте, и эти два замечательных человека были одними из первых ярых сторонников «Книги потерянных вещей». Именно они и обратились к Энн Андерсон с просьбой создать визуальную составляющую для сопровождения текста, и, к счастью, оказалось, что она полностью разделяет их любовь к этой истории. Было выпущено всего 125 экземпляров ограниченного тиража, и мне всегда было обидно, что еще больше читателей не смогли увидеть прекрасную работу Энн. Данная версия «Книги потерянных вещей» исправляет подобную ситуацию.

Второй момент, по которому мы пришли к единому мнению, заключался в том, что обложка должна остаться прежней. Старая пословица советует не судить о книге по ее обложке, но это верно едва ли не для всех вещей, кроме книг. Как читателей, нас частенько тянет взять книгу с полки именно потому, что наше внимание привлекла обложка. Я подозреваю, что волшебная иллюстрация Роба Райана на обложке «Книги потерянных вещей», кропотливо вырезанная из бумаги, и была главной причиной, по которой многие читатели изначально взялись за роман. Она оказалась просто идеальным дополнением к его сюжету, и я по-прежнему в долгу перед Робом за то, что он поставил свой гений и воображение на службу моему скромному творению.

«Книга потерянных вещей» нашла своих читателей, как говорится, из уст в уста – благодаря любви и энтузиазму читателей, книготорговцев и библиотекарей. Это книга о любви к книгам, и мне нравится думать, что те, кто любит книги, увидели на ее страницах отражение самих себя. Глубокая привязанность, которую выразили к ней читатели, и добросердечность их комментариев касательно нее остаются самыми счастливыми впечатлениями в моей писательской жизни.

Однако в каком-то смысле это уже и не совсем мой роман. Наверное, он перестал быть только моим, как только читатели начали его читать. Если это так, то это верно и для всех произведений художественной литературы. Намерения автора в значительной степени сходят на нет, как только книга попадает в руки к читателю, поскольку читатель сделает из нее то, что захочет. В этом-то и прелесть любого романа: как я уже упоминал, он не является чем-то неизменным и незыблемым, а всегда обретает характер своего читателя. Это настолько же зеркало, насколько и стекло.

Поэтому я ступал словно по тонкому льду, снова заглянув в эту книгу. Перечитывая текст, все-таки кое-что заменил – но только лишь потому, что какой-нибудь повтор цеплял глаз или же я замечал небольшую ошибку, которую лучше было исправить, чем оставить как есть. Хотя на самом-то деле взялся я за это с намерением изменить всего лишь одно конкретное слово, и это мое намерение имело прямое отношение к сути того, что я пытался сказать в этих строках об отношениях между книгами и их читателями, да и к сути самой «Книги потерянных вещей».

Несколько лет назад мне довелось выступить с речью в одном книжном магазине в Мичигане. Магазин организовал групповое чтение «Книги потерянных вещей», и было условлено, что я должен неформально пообщаться с собравшимися там читателями перед тем, как подписать экземпляры всем желающим. Одна молодая женщина, которая приехала на эту встречу со своим отцом, рассказала мне о том, как много значила для нее эта книга, особенно в подростковом возрасте, когда она пыталась примириться со своей сексуальной ориентацией. Она имела в виду, в частности, Роланда и предмет его поисков – молодого человека по имени Рафаэль: Роланд в глубине души знает, что того уже нет в живых, а когда убеждается в этом, хочет навеки остаться с ним. В романе нет никаких явных указаний на характер их отношений. Как и многое другое в книге, это остается за читателем или читательницей, которые могут сами выбрать свою собственную интерпретацию.

То, что сказала эта молодая женщина, оказалось очень интересно. У нее была проблема лишь с одним словом в книге. В решающий момент Рафаэль именуется «другом» Роланда. По словам молодой женщины, это было неподходящее определение – недостаточное, чтобы выразить ту любовь, которую они испытывали друг к другу. Это было не то слово.

И она была права. В своем желании предоставить читателю свободу интерпретации и внести двусмысленность, которая, по моему мнению, была необходима для того, чтобы роман сработал, я случайно выбрал слово, не имеющее веса. Эта женщина сказала мне, что правильным определением было бы «вторая половинка». В свою защиту могу сказать, что при описании отношений Роланда с Рафаэлем на нечто подобное не раз более чем прозрачно намекалось, но в решающий момент я споткнулся. Я согласился с ней: «вторая половинка» – куда более подходящее определение, и сейчас это «вторая половинка». В конце концов, книга обретает жизнь в результате совместных усилий писателя и читателя. Если она не заключена в единую форму для одного, то почему должна быть для другого?

Несколько лет назад, только еще начиная свой путь романиста, я написал рецензию на одну книгу для газеты. Это была рецензия, о написании которой я впоследствии пожалел, – довольно развязная и недобрая. Тот факт, что написанное попало в печать, вызвал у меня только стыд. И в конце концов я уже больше не мог уживаться с этим своим чувством вины и написал автору, о котором идет речь – и с которым поддерживал связь на протяжении многих лет, причем о той рецензии даже и речи не заходило, – чтобы во всем признаться и извиниться за статью. И получил в ответ крайне любезную и великодушную записку, в которой мне отпускались все грехи и отмечалось, что книга, о которой идет речь, – отнюдь не из тех, с которыми ее автор хотел бы быть похороненным. Мне тогда подумалось, что это прекрасный способ выразить отношение писателя к своей работе, и поэтому прибегну к нему здесь. «Книга потерянных вещей» – это книга, с которой мне не было бы стыдно быть похороненным – хотя, честно говоря, думаю, что предпочел бы, чтобы меня похоронили с книгой, которую я не писал и даже не читал.

Желательно длинной.

Это просто на всякий случай.

Джон Коннолли

Дублин, июнь 2016 года

Две сказки, действие которых происходит во вселенной «Книги потерянных вещей»

Примечание автора

Первая из этих сказок (мой вариант «Золушки») была написана в благодарность Грэму Гласмену, сыну моего американского редактора. Грэм один из первых прочел эту книгу и написал мне о ней, так что, придав немного легкомыслия старой истории, я выразил ему свою признательность. «Крысиный король» же, в свою очередь, – куда более мрачное произведение, написанное специально для этого издания.

Золушка

(вариант)

Жила-была в стародавние времена одна прекрасная девушка, которую звали Золушка. Жила она со своим отцом, поскольку мать ее давно умерла, так что старик души в ней не чаял и вконец разбаловал. Никто не осмеливался сказать Золушке, что она вовсе не самая замечательная, самая совершенная, самая милая девушка, нога которой когда-либо ступала по земле, и поэтому Золушка твердо уверилась, что так оно и есть. Хотя была она, дабы особо не заостряться на этой теме, довольно противной особой.

А потом вышло так, что отец ее встретил женщину, на которой женился, а у этой женщины уже были две свои дочери, и все они стали жить с Золушкой и ее отцом в их большом доме на холме над городом. Так вот: обе дочери были далеко не столь же красивыми и столь же безупречными, как Золушка. Честно говоря, обе были совершеннейшие простушки, а у одной из них один глаз располагался чуть выше другого, отчего казалось, будто она стоит на небольшом уклоне. Другая сестра была малость полновата и себе на беду больно уж любила хлеб с вареньем, хотя душа у нее была такая же добрая, как и у ее сестры.

Золушка просто-таки терпеть не могла их обеих. Она завидовала тому, что они отнимали время у ее отца – время, не так давно посвященное исключительно ей, и ей очень не нравилось, что приходится делить его привязанность с кем-то еще, хотя любви у него хватало на всех. Золушка сразу же сочла своих сводных сестер дурнушками – на том основании, что если они даже и не совсем уж уродины, то, по крайней мере, уродливей нее, а все в этом мире относительно. Золушка без устали поносила двух этих жалких девиц, которые не были ни замечательными, ни совершенными, ни милыми и никогда такими не станут, или принижать перед отцом свою злую мачеху – которая ни в коей мере не была злой, а просто считала Золушку избалованным капризным ребенком и относилась к ней соответственно, когда та плохо себя вела.

Прошел целый год, в течение которого Золушка вообще не работала по дому, а только целыми днями потчевала подробностями того, насколько тяжко ей живется, всех, кто был готов слушать, – и в их числе были пекарь, сапожник и портной, которые трудились в том же здании, что и ее отец, и которые только и ждали, когда же кто-нибудь сочинит про них детскую считалку (пусть даже крыльцо в их доме было не златое, а царей с королевичами между ними и не было).

В конце концов терпение у ее домочадцев лопнуло, и они поставили вопрос ребром, хотя и представили Золушке некоторый выбор. Хотя вообще-то выбирать там было особо не из чего. Все работу по дому, от которой она отлынивала, оценили как минимум в неделю уборки, готовки и наведения порядка, и сказали ей, что если каждый день в течение полугода она будет делать чуть больше, чем с нее причитается, – или же полностью возьмет на себя все домашние обязанности ровно на неделю, – то ее долг перед семьей будет закрыт. Тут еще надо сказать, что вдобавок ей пришлось бы пропустить и бал у принца в наказание за свою лень и вредность – факт, побудивший Золушку затопать ногами, разрыдаться и вообще повести себя как самая настоящая матерая скандалистка.

В итоге она решила разделаться с этой своей задолженностью всего за одну неделю, поскольку была из тех девушек, которым ненавистна мысль о том, что придется каждый день приносить какую-то пользу в течение достаточно долгого времени. Хотя на самом-то деле она вообще почти ничего не делала, а просто сидела на кухне, стеная о том, насколько жестоко ее ужасная родня с ней обращается. По прошествии шести дней, в течение которых ее семья изо всех сил старалась не обращать на нее внимания, лишь наблюдая за тем, как копятся пыль и грязь, и питаясь пирогами, купленными у пекаря, случайно пролетавшая мимо фея-крестная услышала стенания Золушки и возникла перед ней на кухне.

– Что печалит тебя, дитя мое? – спросила фея.

– Моя матушка умерла, а мой отец снова женился, – всхлипывая, ответила Золушка, – и вот теперь его новая семья вынуждает меня проводить свои дни в одиночестве на этой кухне!

Что было чистейшей правдой с одной стороны, но полной неправдой с другой.

– Какой кошмар! – возмутилась старушка-фея, которая была хоть и добрая душа, но отнюдь не семи пядей во лбу.

– Но что еще хуже, – продолжала Золушка, – так это что сегодня вечером в замке у принца будет бал и мне не позволят туда пойти! Мои сводные сестры завидуют мне. Они боятся, что принц увидит меня, влюбится и наконец освободит меня от их тирании!

Тут даже добрая фея подумала, что Золушка малость перегнула палку. Да, Золушка была вполне себе симпатичной, но, как известно, у принцев очень высокие стандарты касательно таких вещей, и никакой девушке не стоит проникаться уверенностью, что она так вот запросто завоюет сердце принца. Тем не менее добрая фея все-таки оказала Золушке некоторый кредит доверия – на том основании, что та была несколько травмирована сложившимися обстоятельствами.

– Ты пойдешь на этот бал, Золушка, – пообещала добрая фея.

– Но как? – вопросила та. – Мне совсем нечего надеть, кроме вот этого изодранного платья!

Платье на ней и вправду было изрядно поношенным, но только потому, что она выбрала в своем гардеробе самое старое и ветхое платье, чтобы носить его на кухне, пусть даже и не собиралась там трудиться. Так что фея-крестная, взмахнув волшебной палочкой, подарила Золушке красивое платье и быстренько превратила пару испуганных мышей в лошадей, а тыкву – в карету, которая отчетливо пахла тыквой – что, впрочем, неудивительно – и оказалась довольно ядовитого оранжевого оттенка. А вдобавок наколдовала ей пару хрустальных туфелек. Обувка вышла не особо удобная, но Золушка благоразумно предпочла умолчать этот факт, поскольку не хотела, чтобы добрая фея подумала, будто она не заслуживает ее милостей. Не стала канючить и по поводу обязательного часа возвращения домой, обусловленного феей-крестной, поскольку знала, что хорошим девушкам нечего делать на улице после полуночи, и хотела, чтобы о ней тоже думали как о хорошей девушке, пусть даже к таковым и не относилась.

На балу Золушка танцевала до упаду и в конце концов привлекла внимание прекрасного принца. Он весь вечер вальсировал только с ней, даже не глядя на остальных. Принц по уши влюбился в загадочную молодую женщину, но прежде чем успел спросить ее имя, как часы начали бить полночь, и она убежала, оставив после себя лишь хрустальную туфельку с жутким острым каблуком, который пару раз пребольно прищемил принцу пальцы на ногах, когда тот танцевал с неизвестной красавицей.

На следующий день приступили к поискам. Принц и его люди ходили от деревни к деревне, от дома к дому, предлагая примерить туфельку каждой молодой женщине, которая только попадалась им на глаза, но ни одной та не пришлась впору. Через три дня они явились домой к Золушке и отыскали ее в погребе, где она по обыкновению почти ничего не делала. Принц надел туфельку ей на ногу, и туфелька идеально подошла по размеру. Последовали грандиозные торжества, и даже сводные сестры присоединились к ним, поскольку были рады поскорей отделаться от Золушки.

Принц и Золушка поженились и зажили счастливо и беспечно.

Хотя нет, все вышло по-другому. Жили они счастливо и беспечно всего около недели, пока принц не выяснил, что Золушка – неряха и стерва, после чего отправился к дому ее отца, волоча за собой эту неприятную ему молодую особу. Постучал во входную дверь, и отец Золушки приоткрыл ее. Увидев принца и свою дочь, он сразу понял, чем дело пахнет. У него промелькнула мысль снова закрыть дверь и носа из-за нее не высовывать, пока они не уйдут, хотя он и подозревал, что принц прикажет кому-нибудь выломать дверь, а эта дверь ему нравилась в первозданном виде. И все же сделал удивленное лицо – хотя бы для проформы, пусть даже на самом деле это его ничуть не удивило.

– В общем… – только и сказал принц.

Только теперь он понял, что ситуация несколько неловкая. Одно дело вернуть кривой горшок или тележку с погнутым колесом, а совсем другое – пытаться сдать обратно реальную личность, особенно ту, с которой ты недавно сочетался узами брака. Тем не менее принц проявил стойкость, поскольку был принцем, а также потому, что больно уж хотел поскорей сделать Золушке ручкой.

– Боюсь, что эта меня не устраивает, – объявил он. – Она сварливая, ленивая, и от нее пахнет тыквой. Я вот думаю, нельзя ли обменять ее на какую-нибудь другую?

Короче говоря, принц развелся с Золушкой и женился на той ее сводной сестре, один глаз у которой был малость выше другого, и после этого они и вправду зажили счастливо и беспечно, хотя у принца порой и болела голова от попыток заглянуть в оба глаза своей супруги одновременно.

Что же касается Золушки, то на деньги своего отца она открыла обувную лавку, специализирующуюся на хрустальных туфельках.

Лавка быстро прогорела.

Крысиный король

В некие стародавние времена, так давно, что даже и не знаю, что тут лишь плод моего воображения, а что было на самом деле – но таково уж проклятье тех, кто обитает во тьме, – на наш город обрушилось страшное бедствие.

Все начиналось постепенно, потому что там, где есть люди, всегда будут и крысы. Как следствие, люди не сразу заметили увеличение крысиного поголовья или что твари эти отличаются необычайной свирепостью. Столкнувшись с собаками, крысы чаще нападали на них, чем спасались бегством, и, хотя неизбежно бывали побеждены, успевали нанести своим мучителям жуткие увечья, прежде чем отступить. А у кошек и вовсе не было никаких шансов противостоять им, и со временем стало обычным делом находить на улице какого-нибудь бывалого крысолова разорванным на куски, с выгрызенными из морды глазами и оскаленными в последних муках зубами.

И это только при столкновении с двумя крысами или даже с одной. По мере того как стая прибавляла в численности и свирепости, собаки сами начали бояться их, и вскоре охотники превратились в дичь. Казалось, будто крысами движет какая-то неведомая сила, что действия их направляет некий скрытый разум, и разум этот наконец проявил себя.

Это был единственный гигантский грызун размером с руку крупного мужчины – и это не считая хвоста, который и сам по себе напоминал толстую серую змею, – с острым осколком кости на голове, похожим на корону. Крысиный Король выбрал в качестве своего тронного зала старое зернохранилище в центре города и окружил себя таким несметным числом своих собратьев, что даже приблизиться к его логову значило подвергнуться риску увечья или даже смерти. Кто-то предложил устроить там пожар, чтобы испепелить крыс и их короля вместе со зданием, но к несчастьям города добавилась и погода – если только крысы не подчинили себе еще и стихию. Стоило только разжечь огонь, как сразу же поднимался ветер, так что запалить зернохранилище означало бы риск предать пламени весь город.

Так что крыс становилось все больше, и Крысиный Король надзирал за ними.

На третьей неделе этого бедствия новорожденный сын Бургомистра, едва месяца от роду, был найден в своей колыбели с наполовину объеденным личиком, глаза на котором отсутствовали. Дабы довершить весь этот ужас, крысы засунули ребенку в рот одного из своих: дохлого крысенка, розового и безволосого, который торчал из него, словно второй язык. Это помогло им приглушить крики ребенка.

И пока жена Бургомистра заливалась слезами, а ее муж – довольно никчемный, но добросердечный человек – недоумевал, как же это его жизнь и город до такого докатились, главы городских ремесленных гильдий решили собраться в ратуше, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Бургомистр молча сидел во главе стола, охваченный горем. С улиц внизу доносились звуки суеты и крики, когда мужчины и женщины выгоняли крыс из своих дверей, силясь проткнуть их вилами, забить до смерти дубинками или зарубить топорами – но без особого толку, поскольку казалось, что на месте каждой уничтоженной крысы сразу же возникает еще две.

– Что же нам делать? – спросил Аптекарь. – Я приготовил все известные мне яды, а крысы пожирают их без всякого вреда для себя!

– Что же нам делать? – спросил Оружейник. – Я вооружил каждого мужчину, женщину и ребенка в городе и напомнил им, чтобы они убивали каждую крысу, которую только смогут поймать, но эти твари все равно появляются и по-прежнему размножаются!

– Что же нам делать? – спросили Кожевенник и Ножовщик, Лудильщик и Плотник, Шорник и Солевар, и каждый поведал о том, какие действия предпринял со своей стороны и насколько те оказались бесплодны.

В конце концов решено было отправить посланников к Королю – в надежде, что великие умы, собравшиеся при его дворе, сумеют отыскать какое-то решение, хотя всем уже было ясно, что всему населению города придется покинуть его задолго до того, как из дворца прибудет какая-то помощь, – либо же расстаться с жизнью, подобно сыну Бургомистра, поскольку крысы все больше наглели, набрасываясь даже на случайных прохожих. За прошедшие с тех пор дни погибли еще два городских жителя, и теперь мало кто осмеливался ходить по улицам в одиночку или без оружия, а тем более ночью.

И как раз в тот момент, когда члены гильдии уже собирались подняться со своих мест, послышался стук в дверь. Когда ее открыли, они увидели перед собой весьма необычную фигуру: мужчину очень высокого и худощавого, одетого в плащ из лоскутков всех известных глазу расцветок, но сшитый так искусно, что невозможно было сказать, где заканчивается один кусок ткани и начинается другой – так незаметно переходили они друг в друга. Он был по-своему красив, но это была худая, изможденная красота человека, угасающего от голода. С шеи у него свисала на шнурке резная дудочка.

Вид у него был настолько странным, что даже Бургомистр очнулся от своих горестных дум.

– Кто вы такой будете? – спросил он.

Незнакомец заговорил, и речь его прозвучала так мелодично, что казалось, будто он скорее пропел, чем произнес ответ, – но только в такт музыке, которую мог слышать только он один.

– Я менестрель, в некотором роде, – ответствовал незнакомец. – Мне дано очаровывать созданий, обитающих в воздухе, на земле и в морях, хотя сильней всего мой дар воздействует на тех существ, кои наиболее прокляты – змей и пауков, жаб и тритонов, летучих мышей, комаров, и…

– А как насчет крыс? – поинтересовался Аптекарь.

Незнакомец на миг задумался над этим вопросом, как будто ему еще ни разу не приходило в голову опутать своими чарами крысу.

– Ну почему же, конечно, – ответил он наконец. – На крыс тоже.

– И как вы прозываетесь? – спросил Бургомистр.

– По прозванию я Пестрый Дудочник, – ответил незнакомец, и в этот момент пальцы его пробежали по тонкой резной дудочке, висящей у него на шее – хоть и ни разу не коснулись ее. Оружейнику показалось, будто она чем-то напомнила ему какое-то оружие, однако он и не взялся бы сказать почему.

– Значит, вы утверждаете, что можете избавить наш город от этих крыс? – спросил Бургомистр.

– Я этого не утверждаю. Я обещаю это.

– И их короля тоже?

– Если у них и есть король, то я сделаю его своим подданным.

– И сколько вы запросите с нас за свои услуги?

– Даже не знаю… – нерешительно ответил Пестрый Дудочник. – Вряд ли мне стоит это говорить.

– Просите что угодно! – воскликнул Бургомистр, который в тот момент думал только о своем мертвом младенце и дохлом крысенке, застрявшем у того во рту. – Просите что только душа пожелает!

– Тысячу золотых марок? – с некоторым сомнением предположил Дудочник.

– Тысячу? – переспросил Бургомистр. – Да чтобы избавиться от этой напасти, мы готовы уплатить вам десять тысяч! Пятьдесят тысяч!

– Спокойно, – прошептал ему Лавочник, известный своей бережливостью.

Дудочник опустил голову, пряча лицо от их пристальных взглядов.

– Я так много не запрошу, – произнес он. – Если вы, добрые господа, не против, я напишу свою цену на листе пергамента и запечатаю его воском. В том случае, если у меня ничего не выйдет – что, надо признать, крайне маловероятно, но надо быть готовым ко всему, – я выплачу вам тысячу золотых марок из своего собственного кармана, дабы искупить свою неудачу. Но если у меня все получится, вы должны пообещать, что обязательно уплатите запрошенную мною цену.

И надо же: все эти главы купеческих и торговых гильдий, которые всегда гордились своей проницательностью, эти мудрые старейшины, лучшие из лучших и умнейшие из умнейших на многие мили вокруг, почуяв выгодную сделку, которая, в чем они были совершенно уверены, ничем не грозила их кошелькам, сразу же согласились на условия Дудочника без всякого дальнейшего обсуждения.

Когда тот вышел на улицу, Бургомистр и главы гильдий гурьбой высыпали за ним по пятам. «Уж не из слоновой ли кости сделана эта дудочка? – все гадал про себя Оружейник. – На вид так она явно костяная». Дудочник приостановился, уже почти поднеся к губам свой инструмент, и опять заговорил:

– Должен кое о чем вас предупредить. Заклятие, наложенное моими нотами, крайне эфемерно и может быть легко разрушено. Я знаю, что вы рассержены и боитесь этих существ, но вам не следует мешать им или пытаться ранить хоть бы одно из них, когда я выманю их на улицы. Если вы так поступите, чары развеются и больше не подействуют.

Так что глашатаи объявили по всему городу, что крысам нельзя причинять никакого вреда. Собак и кошек попрятали в безопасные места, а мужчины, женщины и дети собрались возле ратуши, чтобы Дудочник мог беспрепятственно творить свою магию, не опасаясь чьих-то необдуманных поступков.

Глаза его – сине-зеленые, словно камни из океанских глубин, – блеснули странным холодным светом, когда он поднес дудочку к губам и трижды пронзительно дунул в нее. Должен признать, что звучание ее было довольно приятным для слуха, и я почувствовал, как мои ноги двинулись в ответ на льющуюся из нее мелодию, словно готовые пуститься в пляс. Но смутно слышались в ней и какие-то режущие слух нотки – будто нож елозил по точильному камню или мясницкая пила вгрызалась в хрящ.

Все горожане молчали, пока не затихла последняя нота. Как только это произошло, ее сменил глухой ропот, а также топоток и шуршание, словно сразу целое множество маленьких ног пришли в движение. Земля задрожала у нас под ногами. С крыш домов посыпались пыль и солома. И из каждой открытой двери и окна, из каждой щели в стене или дыры в земле полезли крысы: большие и маленькие, худые и жирные, коричневые и черные, серые и рыжеватые. Они образовали целый поток из меха и плоти, который потек по улицам, и во главе его двигался сам Крысиный Король со своим обломком кости на голове. К этому времени Дудочник уже заиграл в полную силу – мотив одновременно и новый, и смутно знакомый, словно какой-то материнский напев, запомнившийся с младенчества, – и, приплясывая на ходу в такт музыке, направился к городским воротам. Крысы следовали за ним по пятам. А когда добрались до реки, то нырнули в ее глубины и все до одной утонули, не считая Крысиного Короля, который доплыл до дальнего берега и пробирался сквозь заросли камыша и осоки, пока не оказался на суше. На миг эта жуткая тварь оглянулась на город, словно желая запечатлеть его в своей памяти, а затем двинулась дальше. Когда она наконец скрылась из виду, мелодия Дудочника оборвалась.

Торжествующе зазвонили городские колокола. Бургомистр распорядился сровнять крысиные гнезда с землей и засыпать каждую подозрительную дыру, которая только попадется на глаза, чтобы подобная напасть больше никогда не грозила населению города. Но тут Дудочник поднял руку.

– Прежде чем вы продолжите, – сказал он, – давайте все-таки уладим вопрос с моим вознаграждением.

Бургомистр, который был честным человеком, извлек из складок своей куртки пергамент, развернул его и уставился на слова, написанные Дудочником. Глаза у него широко раскрылись, челюсть отвисла. Он едва не лишился дара речи, но все-таки каким-то образом нашел нужные слова.

– Это совершенно исключено, – выдавил Бургомистр. – Не можете же вы всерьез ожидать, что мы выплатим вам такую цену!

– Вы согласились, так что должны заплатить.

– Но мы думали, что вам нужно только золото!

– Я никогда не утверждал, что желаю золота. Это было ваше собственное предположение.

Теперь и все остальные столпились вокруг Бургомистра, чтобы прочесть написанное, а те, кто сам не был грамотным, просили более образованных прочесть им его, и вскоре уже весь город знал о требовании Дудочника. Десять детей: пять мальчиков и пять девочек. Такова была его цена.

– Но почему? – вопросил Оружейник. – Зачем вам дети?

– Может, у меня нет своих собственных, и я хочу обучить их своей магии, – ответил Дудочник. – Будет обидно, если мое искусство умрет вместе со мной. В любом случае это не ваше дело, зачем они мне могут понадобиться. Вы согласились – и поэтому должны заплатить.

Бургомистр выступил вперед.

– Мы никогда не согласимся на такую цену, – объявил он. – И, потребовав такое, вы показали себя еще большим чудовищем, чем те твари, трупы которых сейчас загрязняют нашу реку. Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову!

– Нет, – сказал Дудочник, – никуда я не уйду, пока вы не заплатите, как мы договорились.

– Тогда мы заставим вас уйти!

Из-за спины Бургомистра выступили вооруженные люди во главе с Оружейником, да и многие горожане похватали все оружие, какое только подвернулось под руку, – палки, вилы и кухонные ножи. При виде стены разъяренных людей, ощетинившейся клинками и пиками, Дудочник был вынужден отступить и вскоре оказался за городскими стенами, у реки, забитой тушками утонувших крыс. Ворота захлопнулись у него перед носом, и из-за них донесся голос Бургомистра, который предупредил Дудочника, что если он не уберется до наступления ночи, то ему не жить.

И впрямь: когда на город опустилась ночь, Дудочника нигде уже не было видно.

* * *

А теперь признаюсь: сам я не был свидетелем ничего из того, что вам описал. О, я был там, не сомневайтесь в этом! Крысы ползали по моим босым ногам, когда я спал в своей постели, а одна даже имела наглость укусить меня за большой палец. Я собственными ушами слышал мелодию Дудочника, от которой мне захотелось пуститься в пляс. Но я слеп, и слеп с самого рождения: о внешности Дудочника и необычайной расцветке его плаща, о желтоватом оттенке его дудочки и свете мертвой звезды, вспыхнувшем в его глазах перед тем, как он набросил свои чары, я знаю только с чужих слов.

До появления в наших краях Дудочника я всегда проклинал свою слепоту. Но теперь знаю, что лишь моя слепота и спасла меня, когда он вдруг вернулся.

Произошло это глубокой ночью. Я проснулся от звуков его дудочки, как и все остальные дети в городе. По правде говоря, выводила она сразу две мелодии, каждая из которых была контрапунктом другой, причем его колдовской инструмент играл обе одновременно, так что одна вынудила взрослых погрузиться в глубокий сон без сновидений, в то время как другая разбудила детей, выманив их из постелей. При звуках этого второго мотива в голове у меня возникли видения какой-то светлой и радостной страны, где бегут прозрачные ручьи и растут фруктовые деревья, медоносные пчелы лишены своих жал, а лошади рождаются с крыльями, как у орла. И хотя я никогда раньше не видел ни одного из этих чудес, все они открылись мне, когда я поднялся с постели и мои ноги задвигались в такт мотиву Дудочника, а некий невидимый дух у меня в комнате прошептал мне, что в царстве Дудочника никто не слеп и не глух, что каждый ребенок там видит и слышит, и все там только и делают, что поют и танцуют.

Но одних только чарующих звуков дудочки оказалось недостаточно, чтобы разлучить детей с их семьями, ибо любовь ребенка к своим родителям гораздо сильней любых волшебных чар, и поэтому, проснувшись, все мальчики и девочки увидели перед собой призрачное мерцание, переливающееся всеми мыслимыми красками и оттенками, словно радуга в человеческом обличье, – как будто Дудочник отправил некое воплощение себя в каждый из городских домов. Именно это в конечном счете подняло их с постелей и провело по улицам к городским стенам, где самые сильные из них, поднатужившись, открыли ворота, чтобы все остальные могли двинуться вслед за Дудочником. И так они и сделали, приплясывая под его дудочку, пока призраки Дудочника резвились вокруг них, а вскоре в склоне горы над городом широко раскрылся чудесный портал, и все дети скрылись в нем, и больше их никогда не видели.

Я знаю это, поскольку Якоб, сын мельника, такой же глухой с рождения, как я слепой, держал меня за руку, когда мы стояли у ворот, и рассказывал мне своим искаженным голосом глухого о том, чему был свидетелем. Он не дал моим приплясывающим ногам последовать по стопам других, а я спас его зрение от колдовских видений, и поэтому мы остались единственными, кто мог рассказать о том, что произошло, когда портал наконец закрылся за Дудочником, а звуки его музыки резко оборвались.

Гору тщательно обыскали, каждый ее фут и дюйм. Шахтеры изрыли ее чуть ли не целиком, но безрезультатно. Король отправил свое войско прочесать все прилегающие земли, а Бургомистр и главы гильдий разослали весть во все стороны света, что обещают Дудочнику все доходы городской казны в течение всех последующих поколений, только если он вернет их детей. Но ответа так и не последовало, и Дудочника больше никогда не замечали в наших краях. Со временем люди воздвигли у подножия горы памятник всем пропавшим в ней детям и выбили на нем имя каждого украденного ребенка, всего числом сто тридцать – целого поколения, похищенного всего за одну ночь.

Но я выжил, и Якоб, сын мельника, тоже выжил, и мы оба женились, хотя так и не обзавелись собственными детьми. Мы вовсе не собирались умирать бездетными, и редко говорили об этом, но, думаю, оба понимали, что наши тела каким-то образом сами приняли это решение за нас. Где-то в самой глубине души у нас таилось знание того, что мы ухитрились расстроить планы Дудочника, а тот очень не любит, когда расстраивают его планы. Если б Господь одарил нас детьми, то когда-нибудь ночью, пока мы спали бы глубоким сном без сновидений, Дудочник мог прийти опять, чтобы заставить наших детей плясать под его дудку.

Якоб умер много лет назад. Он дожил до преклонного возраста, но это не утешает меня, и я, зажившийся на этом свете, каждый день скучаю по нему. Не важно: я уже слышу, как сквозь горлышко песочных часов проскальзывают последние песчинки, и скоро мы воссоединимся с ним. Я прожил дольше кого-либо в наших краях. Мне сто тридцать восемь лет.

Я слишком уж стар.

Хотя, наверное, во мне поддерживают жизнь не без причины, поскольку эта история еще не совсем закончена. Несколько дней назад в мою дверь постучал человек из одного заморского королевства. Между нашими двумя королями долгое время тлела какая-то старая вражда, но потом старые короли умерли, а новые сплотились против какого-то другого врага, и между нашими странами возобновились торговля, а простые люди стали вновь общаться друг с другом. Этот человек, купец, переплыл Пустынное море, чтобы разыскать меня, посидеть у моего очага и рассказать мне одну историю.

Несколько месяцев назад этот купец проезжал через горы над отдаленной деревней на северной окраине своей страны и мельком приметил там странную фигуру: какое-то изможденного вида существо, похожее на горгулью, закутанное в разноцветный плащ и сидящее на камне.

Руки этого существа трудились над обломком кости, вырезая в нем отверстия и превращая его в музыкальный инструмент – дудочку. Кость была маленькой, но узнаваемо человеческой, и купец подумал, что она могла быть из руки ребенка. Пока он едва ли не завороженно наблюдал, фигура все резала и ковыряла, подтачивала и продувала, пока наконец не поднесла дудочку к губам и не испробовала ее. Послышалась лишь хриплая неблагозвучная нота, и создатель инструмента с недовольным видом вернулся к своей работе.

Фигура эта была сгорбленной, сказал мне купец, с искривленными конечностями и носом птицы-падальщика – просто-таки какой-то скрюченный человек.

Нет, тот самый Скрюченный Человек…

На камне рядом с ним сидела столбиком огромная крыса с шипастым обломком кости на голове, который носила, как корону. Трудясь, Скрюченный Человек разговаривал с этой крысой.

– Новая дудочка, – произнес он, – для нового города.

Крыса облизала лапы в предвкушении того, что ее ждало, и в этот момент Скрюченный Человек еще раз испробовал дудочку, звучание которой на сей раз его больше устроило. Он поднялся на ноги и достал из кармана стеклянную бутыль. За стеклом что-то двигалось, и даже издали купец сумел разглядеть, что это крошечная светящаяся фигурка маленького мальчика, и он понял, что это дух ребенка – его душа, запертая в прозрачной бутыли. Спереди на рубашке мальчика, прямо над сердцем, виднелось красное пятно, как будто этот орган вырвали у него из груди, убив его и оставив лишь его бесплотный дух.

Скрюченный Человек откупорил бутыль, и купец услышал, как мальчик завопил от ужаса, но этот звук быстро затих, когда Скрюченный Человек поднес горлышко к губам и высосал дух ребенка без остатка.

Он мгновенно преобразился. Стал выше ростом. Спина у него выпрямилась, а руки и ноги изменили свои пропорции, чтобы соответствовать фигуре. Нос укоротился, а злобный огонек в глазах потускнел, хотя и не погас полностью.

Торговец увидел достаточно, но с ужасами на тот день было для него еще не покончено. Он услышал и почувствовал сотрясение земли у себя под ногами. В скале открылся портал, и из него высыпала целая армия крыс, которая выжидающе собралась вокруг Скрюченного Человека и Крысиного Короля на камне.

При виде их торговец развернулся, чтобы броситься бежать, но потерял равновесие и скатился вниз по склону горы, сильно поранившись. Он пролежал без чувств и день, и ночь, а когда пришел в себя, то обнаружил, что одна нога у него сломана. Купец полз еще один день, волоча за собой раненую конечность, и боль была так сильна, что он опять потерял сознание и вполне мог умереть, если б на него случайно не наткнулись всадники из соседней деревни. Они искали пропавших из нее детей.

На сей раз Дудочник управился со своим делом всего за пару дней, а не недель.

* * *

Мне было восемь лет, когда Дудочник впервые объявился в нашем городе. И вот теперь, сто тридцать лет спустя, он вновь выбрался из своего логова. Сто тридцать лет, сто тридцать детей – это не может быть совпадением. Он питался детьми, и вот теперь его запасы иссякли.

Хотя я не верю, что он мог просто украсть их. Обязательно была какая-то сделка – сколь бы злокозненной и односторонне выгодной она ни была, – которую сначала заключили, а затем расторгли. Как только с этим было покончено, Дудочник мог забрать всех детей, каких только хотел, и питаться их душами, оставив Крысиному Королю обгладывать их кости, а затем плодить новых своих подданных, которые погрузятся в спячку до тех пор, пока от них не потребуется поразить какой-нибудь другой город.

Купец ушел. Он разнесет эту весть по всему миру, как я уже и сам пытался своими скромными усилиями. Он будет скитаться из города в город, из страны в страну и предупреждать всех остерегаться Крысиного Короля – хоть эта крыса и не настоящий король. Не каждый правитель носит корону, и реальная власть зачастую таится за троном.

Опасайтесь Дудочника, скажет он им. Прислушайтесь, не слышно ли его дудочки.

Поскольку не исключено, что он уже близко.

Читайте дальше, чтобы узнать, какими глазами видит эту книгу ее автор Джон Коннолли.

– Это ужасный вопрос, но откуда вообще возник замысел «Книги потерянных вещей»?

– Тогда, пожалуй, мой ответ тоже может показаться ужасным, потому что я не знаю. Я попытался анализировать некоторые элементы, которые легли в основу этого произведения, но вообще-то они не особо объясняют, как оно появилось на свет. Я хотел написать о детстве и горе, об этом трудном переходе от детства к взрослой жизни, но, полагаю, уже знал, что в конечном итоге большую часть книги буду копаться в своем собственном детстве, которое было окрашено книгами и историями. Сейчас подумать, так я очень глубоко погрузился в свое прошлое и в свои собственные страхи – как ребенка, так и взрослого. Я сам удивлен тем, что получилось в итоге, и не могу отделаться от ощущения, что книга просто придала зримую форму значительной части того материала, что засел у меня в подсознании. Я просто надеюсь, что другие увидят в ней отголоски самих себя. Думаю, что так и будет. В конце концов, я знаю, что те зародившиеся в какие-то незапамятные времена истории, которые легли в основу книги, сохранились в памяти человечества не просто так, и если они оказали такое воздействие на меня, то окажут такое же воздействие и на других.

– Вы совершенно ясно дали понять, что не считаете эту книгу детской, и все же это книга, которая вполне могла бы понравиться многим детям. Не могли бы вы немного подробней остановиться на этом?

– Я думаю, что это книга о детстве – или, более конкретно, о том периоде или моменте, когда ребенок начинает очень хорошо сознавать реальность мира, в котором он живет: приходить к пониманию того, что мир этот труден, что он ничем не обязан душам, которые его населяют, что он, скорее всего, будет в какой-то мере полон боли и потерь, и что в конечном итоге люди бессильны перед лицом неукротимо надвигающейся смерти. В этот момент что-то теряется. Не хочу называть это невинностью, поскольку что-то не припомню, чтобы я вообще был хоть когда-то невинен, даже в детстве. Дети всегда подспудно сознают собственную уязвимость, сколь бы глубоко это чувство ни пряталось, и я думаю, что именно на это и опираются все великие народные сказки. Тем не менее такие истории также и весьма позитивны, поскольку их главный посыл заключается в том, что подобные трудности могут и должны быть преодолены в рамках перехода от детства к взрослой жизни.

Так что вы правы: ребенок постарше вполне мог бы прочесть эту книгу (и кое-кто уже прочел, и она им понравилась), но я думаю, что ребенок прочтет ее иначе, чем взрослый, и таков был мой опыт восприятия этой книги до сих пор. Взрослые гораздо лучше осведомлены в теме потери, затронутой в ней, и я думаю, что ее заключительная глава найдет отклик скорее у взрослых, чем у детей. Вообще-то меня немало подивили толкования концовки, предложенные отдельными читателями. Некоторые моменты в ней намеренно двусмысленны, так что это не оказалось совсем уж полной неожиданностью, но, пожалуй, больше всего меня порадовало то, что взрослые применили к книге свой собственный жизненный опыт, и это повлияло на то, как они ее читают и понимают.

– Насколько автобиографична эта книга?

– Скажем так: я никогда не пытался полностью укрыться от жизненных реалий в мире, созданном мной самим, но все-таки использовал книги и как средство бегства от действительности, а также, со временем, для того, чтобы лучше понять окружающий меня мир, что делаю и до сих пор. В характере Дэвида есть черты, которыми он очень напоминает меня самого в детстве: это любовь к книгам, естественно, но также и некоторые его страхи по поводу его родителей и того факта, что они смертны, – которые, думаю, свойственны очень многим детям. Описание встречи Дэвида с психиатром в значительной степени сделано по памяти. Мои родители отвели меня к психиатру, когда мне было лет двенадцать или тринадцать, и это был не самый приятный опыт для всех, кто был в это вовлечен. Я отчетливо помню его раздражение, когда я кропотливо рисовал картинки, которые психиатр просил меня нарисовать. В конце концов он пришел к выводу, что я просто паникер, что не особо-то пошло всем на пользу. Это было немного похоже на поход к врачу, в конце которого тебе объявляют, что дела твои плохи. Хотя вряд ли я оказался бы на приеме у психиатра, если б меня что-то не тревожило.

Обсессивно-компульсивное расстройство Дэвида – это как раз то, чем я и сам некоторое время страдал, хотя и не в такой тяжелой степени. Думаю, это было результатом моих страхов за безопасность близких мне людей и желания ощутить, что я могу осуществлять хоть какой-то контроль над миром, в котором они обитали. Оно прошло через несколько лет, когда я немного повзрослел, но я все-таки думаю, что на каком-то уровне это не было такой уж неестественной реакцией на мир взрослых.

– В книге чувствуется особое увлечение автора сказками и народными преданиями. Чем это вызвано?

– Наверное, тем, что они настолько близки самой природе человеческой. Меня всегда интересовало то, что братья Гримм написали во введении к одному из своих сборников. Там говорится, что каждое общество и каждая эпоха создавали свои собственные версии одних и тех же сказок. По-моему, я увидел некоторое сходство между народными сказками и элементами мистической прозы, вот почему они нашли свое отражение и в моих ранних книгах. В «Книге потерянных вещей» они становятся строительным материалом для создания мира, в котором Дэвид укрывается после смерти своей матери. Это одни из самых первых историй, рассказанных человеком, основа более поздних сказок, и поэтому он возвращается к ним и на протяжении всей книги извлекает уроки из их вариаций, которые сам слагает в своем воображении.

– Полагаю, что многие могут счесть «Книгу потерянных вещей» полным уходом от того жанра, в котором вы наиболее известны, – криминальных и мистических романов. Вы с этим согласны?

– Не совсем. Я думаю, что этот роман просто находит новый подход к некоторым темам, которые всегда меня интересовали, особенно преодоления горя и потерь, и восхищенного изумления тем, как дети содержат в себе семена взрослых, которыми они станут, и теме того, как детская травма может повлиять на того взрослого, которым ребенок станет в своей дальнейшей жизни. Это ясно уже из посвящения, которым я предварил книгу: «Ведь в каждом взрослом живет ребенок, а каждый ребенок – будущий взрослый».

Интерес к народным сказкам, который присутствовал в предыдущих книгах, здесь просто проявился в полную силу. В романе «Все мертвые обретут покой» использовались образы похищения детей и злой ведьмы – в связи с фигурирующей в нем убийцей, Аделейд Модин, и большая часть «Темной лощины» тоже основана на клише и обычаях сказок: темный лес, пропавший ребенок, неведомое чудище в этом лесу… Точно так же как и некоторые рассказы из сборника «Ноктюрн» вполне могли бы найти себе пристанище в «Книге потерянных вещей», особенно «Ольховый король» или «Новая дочь».

Да и структурно роман тоже перекликается с элементами предыдущих книг. Я с самого начала использовал сказки, рассказанные внутри сказок, – для развития действия или же для того, чтобы познакомить читателя с прошлым персонажей. В «Книге потерянных вещей» сказки выполняют более тонкую функцию. Хотя вроде бы рассказывают их Дэвиду, на самом-то деле именно Дэвид выбирает их и рассказывает самому себе, инстинктивно распознавая в них подсказки касательно преодоления эмоциональных трудностей, с которыми столкнулся.

– Это книга, которая изначально поощряет чтение как средство взаимодействия с реалиями нашего существования…

– Дэвид создает мир из книг и историй, которые он сам прочел. Посредством этих историй он находит способ облечь свои страхи и своих демонов в какую-то осязаемую форму и таким образом получает возможность справляться с ними.

Я думаю, что сам акт чтения наделяет читателя чувствительностью к внешнему миру, которой иногда может не хватать людям, не имеющим привычки к чтению. Понимаю, это может показаться противоречием: в конце концов, чтение – это настолько интимный акт, что, по-видимому, скорее представляет собой попытку отстраниться от повседневной жизни. Но чтение, а особенно художественной литературы, побуждает нас посмотреть на мир по-новому и более критическим взором. Я всегда верил, что художественная литература действует как призма, улавливающая реальность нашего существования и разбивающая ее на составные части, позволяя нам увидеть их в совершенно ином свете. Она помогает нам проникнуть в сознание других людей, что уже предвестник эмпатии, а эмпатия, на мой взгляд, – это один из главных признаков порядочного человека.

– Можете ли вы представить себя возвращающимся в мир этой книги?

– Даже не знаю… С одной стороны, в этих историях еще так много всего, что можно открыть для себя, и я затронул лишь совсем малую часть этого, но, наверное, есть и другие способы изучить их и прийти к их пониманию. В «Книге потерянных вещей» присутствует своего рода завершенность. Все начинается так, как и должно начинаться, и заканчивается именно так, как и должно закончиться, – по крайней мере, для меня. Я думаю, что эти старые истории всегда будут влиять на меня, но пока что «Книга потерянных вещей» вполне может оставаться самостоятельным произведением. Я написал лучшую книгу, которую только мог написать, будучи тем человеком и писателем, которым себя считаю. И вполне могу ужиться с тем, что я здесь уже натворил.

О сказках, Темных башнях и прочих подобных вещах

Кое-какие заметки о «Книге потерянных вещей»

Румпельштильцхен

В той истории предлагалось угадать имя Скрюченного Человека, но это была его маленькая шутка. На самом деле у него не было имени. Люди могли называть его как пожелают, но он был настолько древним существом, что эти имена ничего для него не значили: Мошенник, Плут, Скрюченный Человек, Румпельштильцхен…

И к чему опять это имя? Не важно, не важно…

Из «Книги потерянных вещей», глава XXIX

Про Румпельштильцхена

Самая важная фигура в «Книге потерянных вещей», не считая самого Дэвида, – это Скрюченный Человек. В романе он частично обязан своей родословной Румпельштильцхену – карлику, который превращает солому в золото для дочери бедного мельника, но взамен требует ее первенца, и только угадав его имя, она может расстроить его планы. Однако в книге «Скрюченный Человек» также упоминается и как «плут», и это определение тоже несет в себе определенный мифологический багаж.

Плуты – это нарушители всех правил и спокойствия, такие как скандинавский бог Локи (который обманом заставил слепого Хёда убить своего брата-близнеца Бальдра веточкой омелы), лис Ренар во французских народных сказках или ворон и койот в историях коренных американцев[8]. Это нарушение правил обычно принимает форму кражи или, как следует из данного определения, плутовства.

Плут, он же прохиндей или пройдоха, – важный архетип, озорное, иногда зловредное существо, которое преодолевает трудности мира, прибегая к обману. Но, несмотря на весь причиняемый им ущерб, он побуждает тех, кто сталкивается с ним, противостоять своим собственным недостаткам и недостаткам общества, в котором они существуют. Другими словами, даже разрушая что-то, такой персонаж приводит к созданию других, лучших структур на их месте. В некотором смысле он символизирует собой ту часть человеческой психики, которая не ограничена условностями, ту творческую способность, которая позволяет нам противостоять нашим проблемам и преодолевать их.

Плут – это также и оборотень, вроде «Тысячеликого героя» Джозефа Кэмпбелла[9]. Это совершенно непотопляемая фигура, которая рождается и возрождается заново и таким образом символизирует мифологию сотворения мира, имеющую самое тесное отношение к христианству и возможности вечной жизни. Этот персонаж неотъемлем от символов часов и времени (песочных часов в случае с «Книгой потерянных вещей»), а зачастую выступает и в роли рассказчика, что в «Книге потерянных вещей» придает ему большую часть его силы.

Источники

Хотя самой известной версией «Румпельштильцхена» остается версия братьев Гримм, впервые опубликованная ими в 1812 году, существуют также английские, итальянские и шведские вариации, и у этого персонажа много имен, в том числе Тителитури, Панциманци, Вуппити Стури и Пурцинигеле. Прядение было частью предбрачных испытаний в некоторых сельских общинах, и братья Гримм изменили некоторые моменты исходного материала, чтобы основная нить этого сюжета приобрела более знакомый людям оттенок, если вы простите мой ужасный каламбур. В некоторых устных версиях сказки проблема девушки не в том, что она не способна выполнить свое обещание прясть золото из соломы, а в том, что она умеет прясть только золото. При определенном подходе (разве что исключив желание Румпельштильцхена заполучить ребенка девушки) можно увидеть в карлике довольно доброжелательную фигуру, и некоторые версии сказки позволяют ему в конце ускользнуть целым и невредимым.

Сказка «Румпельштильцхен» также немного проблематична и в том смысле, что в ней достаточно много обмана и жадности, даже со стороны персонажей, к которым мы вроде как должны испытывать определенную привязанность. В конце концов, ведь именно бедный мельник с самого начала втянул свою дочь во все эти неприятности, солгав королю, а сам король оказался достаточно жаден, чтобы заставить свою будущую жену работать со все большим количеством соломы. На самом-то деле вполне можно утверждать, что единственный в этой истории, кто на каком-то уровне не виновен в обмане, – это сам Румпельштильцхен, который всегда откровенен в своих требованиях и даже испытывает к девушке достаточную жалость, чтобы в конце предложить ей игру в угадайку, хотя у него нет никаких иных обязательств, кроме как соблюдать условия первоначального соглашения.

В «Книге потерянных вещей» Скрюченный Человек является куда более злобной версией этого персонажа, пусть даже и обладает многими чертами, узнаваемыми из мифов о подобных плутах. Тем не менее даже при всей своей злокозненности именно он в конечном итоге и заставляет Дэвида признать свою ответственность по отношению к младенцу Джорджи, вторгшемуся в его жизнь.

Вариации этой сказки можно найти в «Поцелуе ведьмы» Эммы Донохью (вставная новелла «Повесть о старой деве»), в антологии «Разочарования» (в поэтическом переложении Уильяма Хэтуэя[10]) и сборнике «Превращения» Энн Секстон[11].

Живая вода

Этот новый мир был слишком тягостным, чтобы с ним совладать. Дэвид старался изо всех сил. Он придерживался своих ритуалов. Он продолжал считать. Он соблюдал все правила, но мошенничала жизнь. Этот мир был совсем не таким, как мир на книжных страницах. В том мире добро вознаграждалось, а зло наказывалось. Если ты не сходил с тропы и не забредал в чащу, ничего с тобой не случалось. Если кто-то заболевал, как старый король в одной сказке, то его сыновья отправлялись блуждать по свету в поисках живой воды, и хотя бы один из них оказывался достаточно храбрым и достаточно честным, чтобы жизнь короля была спасена. Дэвид был храбрым. Мама была еще храбрее. Но в конечном счете храбрости оказалось недостаточно. Этот мир за нее не вознаграждал. Чем больше Дэвид думал об этом, тем меньше ему хотелось оставаться частью такого мира.

Из «Книги потерянных вещей», глава II

Про сказку о живой воде

Легко понять, почему эта история так сильно повлияла на Дэвида, хотя в «Книге потерянных вещей» о ней упоминается лишь вскользь. Потеря родителя – это самый большой страх любого ребенка. В случае Дэвида этот страх становится реальностью, когда умирает его мать, и он осознает несоответствие между прочитанной им сказкой и непреложностью того, что всякий человек смертен. Тем не менее эта сказка упоминается в книге еще и в связи с тем, что ответил король своим сыновьям, умоляющим позволить им отправиться на поиски живой воды: «Я уж лучше умру». Его ответ признает естественный порядок вещей – то, что старые в конце концов должны уйти, а молодые жить дальше. Большая часть бед, последовавших за этим, была вызвана узурпацией этого естественного порядка.

И наконец, в ней есть тема братской заносчивости и предательства. Дэвид в романе временами виновен в первом – в основном из-за его неспособности смириться с вторжением Розы и его единокровного брата Джорджи в его семейную жизнь. А это, в свою очередь, повышает вероятность вероломства с его стороны, которое Скрюченный Человек распознаёт и использует против Дэвида на протяжении всей «Книги потерянных вещей».

Красная Шапочка

На опушке леса жила одна девочка. Она была веселая и умная, и всегда носила красную накидку, по которой ее можно было легко найти, если девочка вдруг заблудится, – ведь красная накидка выделяется на фоне кустов и деревьев…

Из «Книги потерянных вещей», глава IX

О Красной Шапочке

Лесник рассказывает Дэвиду эту историю, чтобы объяснить происхождение ликантропов. Слово это происходит от греческих корней «ликос» (λύκος) – волк, и «антропос» (ἄνθρωπος) – человек, а во французских сказках, где такие существа встречаются чаще всего, они именуются словом loup-garou, образованным примерно по такому же принципу и обозначающим волка-оборотня, так что история Лесника объединяет одну сказку и одну легенду. Значительное присутствие ликантропов в «Книге потерянных вещей» отчасти объясняется страхом Джонатана Талви перед волками, который передается Дэвиду, но также и тем, что из всех диких животных, которые могли бы бродить по лесам в его воображении, волки наверняка самые страшные и, похоже, особенно хорошо чуют человеческий страх. Угроза, которую они собой представляют, ассоциируется с вероятностью быть сожранным, быть проглоченным кем-то другим. Мы склонны идеализировать других животных, в частности медведей (ошибка, на которую блестяще указывается в недавнем документальном фильме Вернера Херцога «Человек-гризли»[12]), но волки, как правило, воспринимаются совсем по-другому. Они охотятся стаей. Они разумны. Они воспринимаются как потенциально опасные. То, что именно миф об таком оборотне, человеке, побежденном внутренним волком, настолько живуч – в отличие, скажем, от историй о человеке, способном обернуться медведем или кабаном, которые по-своему даже более опасны для людей, – многое говорит не только о нашем отношении к этим животным, но и потенциале зверя внутри у каждого из нас. И в Лерое[13], короле ликантропов, получеловеке-полуживотном, Большой Злой Волк, который умеет разговаривать и строить коварные планы, обретает новую форму и цель.

Сексуальный подтекст этой истории, в разной степени исследованный разными интерпретаторами сказки, совершенно отчетливо прослеживается и в «Книге потерянных вещей». Фигура Красной Шапочки фактически выступает здесь в роли сексуального агрессора, соблазняющего волка, который всеми силами стремится избежать контакта с ней. Как и везде в книге, это можно рассматривать как отражение зарождающегося сексуального самосознания Дэвида, а также его понимания сексуальной природы отношений между его отцом и Розой. Он слышит, как Роза смеется «низким, гортанным смехом» в качестве прелюдии к сексу в начале книги, а позже Скрюченный Человек использует картины, изображающие обоих вместе, пытаясь разжечь гнев Дэвида.

Источники

Сказки и мифы о пожирании имеют древнюю историю. Мифическая фигура Кроноса проглатывает своих детей – только для того, чтобы они чудесным образом вернулись из его чрева вместе с камнем, проглоченным вместо одного из них. Латинская история XI века, «Fecunda ratis», рассказывает о маленькой девочке в красной шапочке, найденной в стае волков. Первая литературная адаптация этой сказки была сделана Шарлем Перро еще в 1697 году. Сейчас она, как правило, не особо-то популярна, поскольку заканчивается тем, что волк пожирает Красную Шапочку – и, в отличие от более знакомых версий, благополучно ее переваривает. Братья Гримм внесли и другие изменения в исходный материал, поскольку в более ранних версиях Красная Шапочка изображалась как умная молодая женщина, которая использует свой интеллект, чтобы перехитрить волка, – даже раздевается догола в одной из них, чтобы отвлечь его, а затем выходит из дома якобы справить нужду, прежде чем поспешно сбежать. Братья сделали эту историю гораздо более поучительной, посвятив ее маленькой девочке, которая, несмотря на строгие запреты, сбивается с пути, отвлекаясь на цветы и бабочек и тем самым давая волку достаточно времени, чтобы предпринять против нее и ее бабушки злонамеренные действия. Вполне вероятно, они также убрали из повествования и значительную долю очевидного эротизма, пусть даже не требуется особо богатого воображения, чтобы вернуть его обратно. К слову сказать, в архиве проекта «Красная Шапочка» (media.usm.edu/english/fairytales/lrrh/lrrhhome.htm) на веб-сайте Университета Южного Миссисипи содержится шестнадцать версий этой сказки, а также ряд изображений, которые дают возможность изучить и другие подходы к этой истории.

Бруно Беттельгейм в своей книге «О пользе волшебства. Смысл и значение волшебных сказок» довольно пренебрежительно относится к версии Перро, утверждая, что в своем желании преподать моральный урок тот превращает волка из хищного зверя не более чем в метафору, обросшую шерстью. Никто не предостерегает Красную Шапочку Перро не отклоняться с пути, и мораль в его версии лучше всего сформулировать примерно так: «Будь осторожна, когда заговариваешь с незнакомыми мужчинами». И вообще-то на случай, если для кого-то эта мораль недостаточно ясна, Перро приводит в конце сказки небольшое стихотворение, просто чтобы до читателя окончательно дошло:

Детишкам маленьким не без причин

(А уж особенно девицам,

красавицам и баловницам),

В пути встречая всяческих мужчин,

Нельзя речей коварных слушать,

Иначе волк их может скушать.

Сказал я: волк! Волков не счесть,

Но между ними есть иные

Плуты, настолько продувные,

Что, сладко источая лесть,

Девичью охраняют честь,

Сопутствуют до дома их прогулкам,

Проводят их бай-бай по темным закоулкам…

Но волк, увы, чем кажется скромней,

Тем он всегда лукавей и страшней![14]

Так что имейте в виду. Хотя и в сказке братьев Гримм есть подобное предупреждение, но оно скорее подразумевается, чем высказывается в лоб, и проявляется только в том наставлении, которое мать дает своей дочери. Основываясь на сексуальной интерпретации, породившей так много версий этой сказки, как старых, так и современных, можно сказать, что реальная опасность, грозящая Красной Шапочке, заключается в ее сексуальности, следствием которой становится ее двойственная реакция на заигрывания волка. (Братья Гримм выпустили в свет и вторую версию сказки, которая содержит дополнение к изначальному сюжету, в котором Красная Шапочка тоже встречает волка по пути к дому своей бабушки, но на сей раз бежит прямо к старушке, где они вместе дают отпор его притязаниям, а в конце концов и вовсе топят в корыте с водой, дабы остудить его пыл.)

Одна из самых заметных современных адаптаций этой сказки содержится в замечательном сборнике рассказов Анджелы Картер под названием «Кровавая комната» – которая, в свою очередь, вдохновила Нила Джордана на фильм «В компании волков». Еще одной необычной киноверсией этой истории является лента 1996 года «Автострада» с Риз Уизерспун в роли беглянки в красной куртке, которой угрожает серийный убийца.

Гензель и Гретель

Давным-давно жили-были дети, мальчик и девочка…

Из «Книги потерянных вещей», глава XI

О Гензеле и Гретель

Это всегда была одна из моих любимых сказок, поэтому вполне естественно, что она нашла свое место в «Книге потерянных вещей». Но, как и каждая из подобных историй, будь то рассказанная Лесником или Роландом или же прямо или косвенно упомянутая в тексте, она была выбрана потому, что имеет особое отношение к Дэвиду и его обстоятельствам.

В данном случае очевидным ориентиром является неприкаянность, а более конкретно, страх ребенка быть брошенным своими родителями. Я до сих пор отчетливо помню, как еще маленьким ребенком однажды возвращался домой из школы – мне было не больше семи, и это отражает перемены, произошедшие в наше время, когда лишь немногие родители решатся позволить своему семилетнему сыну двадцать минут идти пешком до школы в одиночку, – и в итоге обнаружил, что мой собственный дом куда-то девался. Проще говоря, дома, который я покинул в то утро, не оказалось на месте. Вышло так (и простите меня, если я представлюсь вам необычайно глупым ребенком), что мои родители решили выкрасить дом снаружи, так что дверь, фронтоны и водосточные желоба были уже не того цвета, к которому я привык. Кроме того, маляры сняли металлическую табличку с номером дома, чтобы не испачкать ее краской. Я всегда узнавал свой дом прежде всего по цвету: это был красный дом на улице, где все дома были построены по одному и тому же проекту и различались лишь своей окраской. Красный дом исчез, и на его месте появился другой. В течение нескольких минут я был в шоке, и только появление моей ближайшей соседки, миссис Карран, наконец убедило меня, что каким бы покинутым я себя в тот момент ни чувствовал, я все-таки не останусь один-одинешенек на всем белом свете. Она и объяснила мне, что произошло, но я до сих пор совершенно отчетливо помню тот день и ощущение, что один из моих худших страхов, пусть и ненадолго, но сбылся.

Так что тема заброшенности здесь одна из ключевых. В «Книге потерянных вещей» Дэвида в некотором смысле уже бросил один из его родителей – мать умерла, и он боится, что его отвергают отец и новая подруга отца в пользу их маленького ребенка. (В какой-то степени это нашло свое отражение в изменении родительских ролей в версии этой сказки, созданной самим Дэвидом: именно фигура отца предает детей, а не мать.) Но есть в ней и еще одно послание для него – касательно важности собственной независимости и осознания того, что в какой-то момент детям придется самим прокладывать свой путь в окружающем их мире, причем не важно, навязана ли им эта независимость тяжелой утратой или постепенно обретается по мере взросления ребенка. Вот принципиальный момент, в котором изложение этой сказки в «Книге потерянных вещей» отклоняется от оригинального сюжета. В традиционном изложении Гензель и Гретель добиваются успеха, объединяя свои усилия и сильные стороны. Они одолевают ведьму и таким образом остаются в живых. Но в «Книге потерянных вещей» Гензель слабей и пугливей Гретель. И хотя она понимает необходимость самодостаточности, если они хотят выжить, то ее брату это не под силу. Гретель вырастает и добивается того, в достижимости чего сомневается большинство маленьких детей: существования, независимого от своих родителей, возможности достойно встретить и преодолеть трудности, которые подсовывает им мир взрослых. Гензель же, напротив, так и не взрослеет. Вместо этого – даже после того как с ведьмой (альтернативная фигура матери) уже покончено – продолжает искать ей замену и таким образом обрекает себя на гибель.

Источники

«Гензель и Гретель» – немецкая народная сказка, но у нее есть аналоги в других культурах, поскольку она является частью той традиции сказок, которую лучше обобщающе назвать «Дети и людоед» – это когда дети оказываются в логове людоеда и меняют с ним правила игры, зачастую благополучно сбегая от него с золотом или сокровищами. Впервые она была опубликована братьями Гримм в 1812 году, а услышана от их соседки Дортхен Вильд, которая позже стала женой Вильгельма Гримма. Братья последовательно пересматривали многие истории в своих сборниках, и между их первоначальной версией этой сказки и окончательным вариантом, появившимся в 1857 году, прошло почти полвека. За это время детям успели дать имена, их мать стала мачехой, и были названы причины, по которым их бросили на произвол судьбы.

Наверное, братьям особенно нравилась эта история, поскольку она перекликалась с реалиями их собственной жизни: отсутствующим, давно умершим отцом (заброшенность), их привязанностью к матери и их собственной близостью как братьев. В конце концов это одна из немногих сказок, в которой речь идет о любви между братьями и сестрами, а не о соперничестве между ними (например, как в «Золушке»). Сюжет ее также имеет определенную подоплеку в реалиях того времени: в Германии XIX века царил голод, в городах было немало брошенных детей, а женская смертность, особенно во время или после родов, означала, что мачехи были вездесущи. Точно так же как и угроза, исходящая от лесов, была более чем реальной, и у ребенка, заблудившегося в них, было мало шансов остаться в живых.

Вариации на тему этой сказки пера современных писателей можно найти в сборниках рассказов «Напевы и распевы» Роберта Кувера («Пряничный домик»); «Счастлив оказаться здесь» Гаррисона Кейллора («Моя бабушка, я сам»); «Поцелуй ведьмы» Эммы Донохью («Сказка о хижине») и сборнике стихов «Превращения» Энн Секстон издания 1971 года («Гензель и Гретель»).

Три козленка

Дэвид никогда не видел троллей, хотя очень любил сказки про них. Он вспомнил, что эти мрачные создания живут под мостами и испытывают путников, поедая тех, кто не пройдет испытания. Но тролли, с горящими факелами перелезавшие через край каньона, оказались не совсем такими, как он ожидал. Они были ниже Лесника, но очень широкие, с кожей грубой и складчатой, как у слонов. Вдоль хребтов у них шли костяные пластины, как у динозавров, а лицами они очень напоминали обезьян – очень уродливых, с изъязвленными физиономиями, но все же обезьян. Каждый тролль, мерзко ухмыляясь, занял позицию перед одним из мостов. Их маленькие красные глазки зловеще мерцали в свете факелов.

Из «Книги потерянных вещей», глава XII

О троллях и трех козлятах

История про трех козлят (известная еще как сказка про трех козлов Граф) – вероятно, одна из первых услышанных мною в детстве. Ее привлекательность для детей очевидна: она структурно проста, довольно репетативна и легко запоминается. Однако сюжет ее запомнился мне как несколько зловещий, поскольку козлята вроде как уж больно легко сдают друг друга (каждый из них по очереди уверяет притаившегося под мостом тролля, что сам-то он хилый и маленький, а вот позади идет кое-кто пожирнее), и мне оставалось лишь принять на веру, что они были в курсе, что последний козленок достаточно силен, чтобы управиться с троллем. Не сказал бы, что она особо многому учит детей, не считая того факта, что стоит закорешиться с кем-то, кто поздоровей тебя и кто в случае чего разберется с потенциальными задирами, и что вполне нормально предавать своих друзей, если совсем уж припрет. Одна моя хорошая знакомая была очень огорчена подобной интерпретацией, поскольку ее мама всегда говорила ей, что мораль этой сказки заключается в том, что сильный должен защищать слабого. Хотя если б это было так, то самый крупный козел наверняка пошел бы через мост первым. Вдобавок эта сказка также наводит на мысли о некоторой необоснованности веры в способность троллей понять концепцию отсроченного удовлетворения. (Существует также вероятность того, что козлята намеренно ищут неприятностей, зная, что самый большой из них может сокрушить любого тролля, который только попадется им на пути, так что тем самым несколько напоминают чуть более волосатую версию Чарльза Бронсона в «Жажде смерти»[15], который косит грабителей в Нью-Йорке носком, набитым стопками монет.)

Тем не менее мне всегда нравился образ тролля под мостом и угроза быть съеденным, которую он олицетворяет. «Книга потерянных вещей» использует условности моста, преодоления трудностей (в данном случае загадки) и троллей вполне традиционным способом. Достоинство же оригинальной сказки – в ее простоте: угроза и препятствия преодолеваются в ней за счет того, что герои превосходят противника смекалкой.

Белоснежка и семь гномов

– А-а, – протянул удовлетворенный ответом гном и снова зашагал по тропинке. – Все о ней слышали. «О-о-о, Белоснежка, она живет с гномами и ест их поедом и дома, и не дома. Они даже прикончить ее толком не могут…» Да уж, о Белоснежке все знают.

– Э-э, прикончить? – переспросил Дэвид.

– Отравленным яблоком, – объяснил гном. – Не слишком хорошо сработало. Мы не рассчитали дозу.

Из «Книги потерянных вещей», глава XIII

Про сказку «Белоснежка и семь гномов»

Встреча Дэвида с гномами остается самой светлой сценой в книге, и это намеренно, хотя умолчание наиболее темных аспектов этой истории уже само по себе поднимает вопросы о глубочайших страхах Дэвида. Ведь, в конце концов, это сказка, в которой злая ревнивая мачеха замышляет убить и съесть ребенка, и поэтому вроде приходилось ожидать, что воображение Дэвида придаст ей еще более мрачный оборот. И все же для большинства читавших эту книгу в детстве, или же особенно для тех, кто помнит диснеевский мультфильм, пожалуй, прежде всего гномы являются самой запоминающейся линией сюжета. Конечно, ведьма/мачеха – довольно устрашающий персонаж, и многие из нас могут без запинки произнести ее заклинание перед собственным зеркалом, но в гномах есть утешение и обещание помощи и защиты, сколь бы ограниченными ни были их возможности. При написании этой книги мне оставалось лишь гадать, не предпочтет ли Дэвид полностью отложить в сторону проблему мачехи и вместо этого сосредоточиться исключительно на гномах.

Их личности, однако, слегка изменились из-за их близости к книге об истории коммунизма на книжной полке Дэвида, которую он пытался понять, но так и не сумел, сдавшись уже через пару страниц. Одна из тем «Книги потерянных вещей» – это то, как рассказы и книги подпитывают друг друга: во многом так же, как на меня, как на писателя, повлияли книги, которые я прочел. В этом смысле это не только повествование, построенное на книгах, которые подвернулись под руку Дэвиду, но и основанное на книгах и историях, повлиявших на меня самого.

Источники

Это, вероятно, одна из наиболее широко распространенных сказок, версии которой существуют в Азии, Африке, Скандинавии, Южной Америке и Европе, что приводит к незначительным изменениям деталей сюжета. У братьев Гримм, к примеру, злая мачеха советуется с зеркалом, а в других культурах общается с солнцем, луной и даже со всеведущей форелью. И точно так же гномы в некоторых версиях заменены разбойниками, медведями, обезьянами, старухами и братьями, что позволяет нам рассматривать мюзикл «Семь невест для семерых братьев»[16] как вариацию на тему этой сказки, где Белоснежка – это первая из невест, за которой следует череда других. В то время как в самых известных версиях сказки ответственность за покушения на убийство Белоснежки несет мачеха, в других она поручает это дело продажному лекарю или подсылает вместо себя нищего, а орудиями убийства становятся отравленный виноград, вино, письма, цветы, дротики, туфельки и даже мыло.

Совершенно очевидно, что в какой-то степени «Белоснежка» – это история о конфликте матери и дочери, и интересно, что во многих ее версиях именно родная мать Белоснежки завидует ее красоте. Справедливости ради стоит сказать, что братья Гримм довольно трепетно относились к теме материнства – почти наверняка по причине своего собственного воспитания – и регулярно заменяли упомянутую в том или ином оригинале мать на мачеху при первой же возможности, и если «Белоснежка» и вправду одна из самых известных сказок, то правда и то, что это еще и одна из тех, что на протяжении многих лет чаще всего подвергались цензуре, начиная с каннибальских наклонностей матери/мачехи (Дисней довольствуется приказом просто вырвать у Белоснежки сердце, братья Гримм – добыть легкие и печень или то же сердце в некоторых альтернативных переводах, тогда как испанцы повышают градус требованием принести бутылку ее крови, заткнутую большим пальцем ноги) и заканчивая финальной кончиной злой королевы, варьирующейся от чуть ли не случайного падения в пропасть в диснеевском мультике до более традиционных раскаленных железных туфель, которые ее вынуждают надеть и плясать в них, пока не помрет.

Неудивительно, что Бруно Беттельгейм в своей книге «О пользе волшебства» отрывается на Белоснежке по полной. Особенно он суров к гномам, расценивая их присутствие как кастрацию оригинальной сказки и в конечном счете отвергая этих персонажей как «навеки застрявших на доэдиповом уровне», что, конечно, может быть и верно, но все-таки лишает всю историю львиной доли ее прелести. Тем не менее явная принадлежность природы конфликта в этой истории к эдипову комплексу – ревность матери к зарождающейся сексуальности своей дочери – предоставила другим авторам, от Энн Секстон и Роберта Кувера[17] до Танит Ли[18] и Дональда Бартельми[19], достаточно материала для более глубокого изучения мрачных подтекстов этой истории.

Здесь также явственно слышны отголоски и других сказок. Тема заброшенности в лесу, встречающаяся в «Гензель и Гретель», тоже здесь присутствует, хотя и по другим причинам, а в реакции гномов на присутствие Белоснежки можно услышать те же возгласы недовольства, что и в «Трех медведях» после вторжения Златовласки, – вот почему и эту сказку тоже упоминают гномы в «Книге потерянных вещей».

Златовласка

– Подождите, – возмутился Дэвид. – Златовласка убежала из медвежьего дома и больше туда не возвращалась.

И замолчал. Гномы уставились на него, будто он был слегка не в себе.

– Э-э, разве нет? – добавил Дэвид.

Из «Книги потерянных вещей», глава XIII

О Златовласке

На эту сказку ссылаются гномы в своем разговоре с Дэвидом, и ему становится совершенно ясно, что Златовласка плохо кончила, как и подобает начинающей взломщице и воровке, поскольку совершила ошибку, задремав в доме, полном медведей. И хоть это и не более чем мрачная шутка, это действительно указывает на наивность Дэвида на данном этапе истории. Медведи – милые, гномы не кровожадны, а Белоснежка хорошенькая и веселая. Скорей всего.

Источники

Эта история впервые появилась в печати в 1837 году в виде рассказа под названием «Три медведя», написанного поэтом Робертом Саути (1774–1843)[20] и включенного в его сборник «Доктор». Златовласки еще нет, вместо нее некая маленькая старушка. Более поздние версии заменили старуху девочкой по прозванию Сребровласка, а собственно Златовласка впервые появилась в сборнике «Старые детские истории и стишки» в 1904 году. Наверное, Саути основывал свой сюжет на более раннем источнике – может, даже и устном; но сейчас эта сказка настолько прочно укоренилась в народном воображении, что вклад Саути в ее создание в значительной степени забыт.

Три хирурга

– Но однажды мне посчастливилось. По лесу проезжали три хирурга, я случайно натолкнулась на них, взяла в плен и привела сюда. Они рассказали мне о созданном ими бальзаме, который способен присоединить отрезанную руку к запястью или ногу к туловищу. Я заставила их показать, на что они способны. Отрезала у одного руку, а остальные приделали ее на место, как и обещали. Другого я разрубила пополам, и его приятели снова сделали его целым. В конце концов я отрезала третьему голову, и они опять прикрепили ее к шее. В общем, они стали первыми из моих новых трофеев…

Из «Книги потерянных вещей», глава XVI

Сказка про трех хирургов

У меня на стене висит картина под названием «Кролик» художника по имени Дэвид Моррис (ее можно посмотреть по адресу www.pinterest.com/pin/1194861963388291981[21]). На ней изображены ребенок с головой кролика и кролик с головой ребенка, выглядывающие из-за пары деревьев. Наряду с регулярно встречающимися образами охотников и охоты в сказках братьев Гримм и сюжетом «Сказки о трех хирургах» она послужила мне источником вдохновения для создания одной из глав «Книги потерянных вещей», в котором Дэвид встречает охотницу. «Интересно, как же получилось, что у ребенка голова кролика, и наоборот?» – гадал я. А затем задумался о том, каким образом Дэвид мог бы перехитрить охотницу. Отчасти он извлекает уроки из истории о Гензеле и Гретель, рассказанной ему ранее Лесником, поскольку, как и Гретель, находит способ использовать свою кажущуюся безобидность, чтобы обмануть женщину, которая угрожает ему. Но Дэвид хитрей Гретель – он использует тщеславие охотницы и ее желание быть главной среди всех лесных хищников, рассказав ей о кентаврах.

Мне мало что удалось выяснить о происхождении этой сказки и, честно говоря, единственное, что мне в ней требовалось для «Книги потерянных вещей», так это бальзам, позволяющий прирастить на место оторванную голову или конечность. Тут явно есть что сказать о несколько завышенной самооценке представителей медицинской профессии и о той манере, с которой они рекламируют свои навыки – что, думаю, было особенно актуально для тех, у кого в начале XIX века имелись причины столь же сильно бояться врачей, как и нуждаться в них.

Тем не менее эта история также поднимает несколько интересных вопросов касательно того, что мы сейчас могли бы назвать «боди-хоррор»[22]. В конце концов, в основе этого жанра лежит идея быть захваченным кем-то другим, чем-то совершенно чуждым тебе, не укладывающимся в твои собственные рамки. Каждый из сказочных хирургов, решивших продемонстрировать свое искусство и действие чудодейственного бальзама, обнаруживает, что его личность и даже его сознание находятся под угрозой из-за добавления элементов таких вот чуждых им существ – из-за ошибки работницы в трактире, решившей прикрыть свою оплошность, одному достается рука вора, другому свиное сердце, третьему – кошачьи глаза. Таким образом, нетрудно увидеть влияние этой сказки, скажем, на «Франкенштейна» Мэри Шелли (особенно касательно использования частей тела, украденных у мертвого преступника на виселице) или найти ее отголоски в таких фильмах, как «Вторжение похитителей тел», «Руки Орлака» или «Муха» Дэвида Кроненберга[23].

Эти идеи находят свое отражение и на более поздних стадиях противостояния Дэвида с охотницей, когда она наконец сталкивается с изгоями, ставшими результатом ее экспериментов (и я уверен, что кое-что из моих собственных воспоминаний об «Острове доктора Моро» Герберта Уэллса тоже туда вкралось). Однако вопрос, который возникает при этой встрече, заключается скорее в том, какая же сторона этих несчастных созданий стала причиной того, что они так злобно ополчились на нее, – животная или же та их часть, которая все еще остается ребенком.

Об охотниках, охотницах и отцах

Во многих сказках появляется мужская фигура, которую можно рассматривать как бессознательное воплощение отца. Как правило, это охотник или какой-то другой лесной житель, и в «Книге потерянных вещей» Дэвид, попав в новый мир, первым делом встречает именно Лесника, в котором в конце романа узнает черты своего собственного отца. Однако Леснику, как это видит Дэвид, явно недостает знаний и желания делиться сведениями о некоторых сторонах своей жизни. А еще он оказывается неспособным защитить Дэвида от волков, и мальчику приходится полагаться на собственное мужество, хотя готовность Лесника пожертвовать собой ради него намекает на понимание, которого Дэвид достигнет в конце романа.

Роланд тоже представляет собой альтернативную фигуру отца, хотя его преданность своему «рыцарскому подвигу» и поискам отсутствующего Рафаэля делают его еще менее надежной личностью, чем Лесник. Флетчер, фактический предводитель жителей деревни, появляющийся позже в книге, представляет собой еще одну версию отцовской фигуры для Дэвида, хоть и склонен к чрезмерной осторожности и, как и его единомышленники, отказывается полностью согласиться с планом действий Роланда против Бестии. Король тоже ведет себя с Дэвидом по-отечески, хоть при этом и пытается обращаться к нему как к равному – или к тому, кто был бы ему ровней, если б принял его предложение занять трон.

Так что мы вновь и вновь сталкиваемся с мужскими персонажами, которые не могут быть теми защитниками, в которых нуждается Дэвид. Отчасти это происходит из-за недоверия, которое он испытывает к своему собственному отцу, и его чувства предательства из-за новых отношений своего родителя, явно окончательно оформившихся вскоре после смерти матери Дэвида. В связи с этим напрашивается вопрос: неужели у Дэвида так уж и нет никакой законной причины для недовольства? Как долго подобает оплакивать потерянную супругу? Быстрота, с которой отец Дэвида сближается с Розой, и ее присутствие в больнице, в которой умирает его мать, могут свидетельствовать о том, что семена этих отношений были посеяны тогда, когда мать была еще жива. Дэвид явно сознает это в какой-то степени, и неспособность его отца адекватно отреагировать на это говорит о слабости его характера. Но и в сказках мы вновь и вновь сталкиваемся со слабыми фигурами отцов: лживым мельником и жадным королем в «Румпельштильцхене»; дровосеком, который задумал бросить своих детей в лесу в «Гензеле и Гретель»; королем, который не в состоянии распознать угрозу, исходящую от его жены в отношении его дочери в «Белоснежке», и охотником, которому впоследствии не удается ни выполнить приказ королевы убить Белоснежку, ни защитить ее. Таким образом, отец Дэвида – лишь один в длинном ряду слабых людей.

И все же одним из самых страшных и бессердечных персонажей книги является охотница – женщина, которая, по сути, узурпирует роль, традиционно отводимую в сказках мужчинам. Она – это антизащитник, родитель-хищник, который вместо того, чтобы даже близко не подпускать диких зверей к ребенку, ловит этих зверей и использует их для того, чтобы подорвать его собственную идентичность, смешивая ее с идентичностью какой-нибудь лесной твари, чтобы выследить и убить получившийся гибрид. Охотница опять-таки символизирует и ту женскую угрозу, которая доминирует в жизни Дэвида в образе его собственной мачехи, – но она, пожалуй, еще хуже, поскольку если традиционная фигура отца не способна защитить своего ребенка, то кто же займет его место, как не существо, готовое использовать эту уязвимость до конца? Охотница здесь такая же детоубийца, как и тот человек, что обитал возле железнодорожных путей, – человек, ответственный за смерть юного Билли Голдинга.

И наконец, это поднимает один последний вопрос, поскольку есть двое детей, судьба которых в «Книге потерянных вещей» так должным образом и не раскрыта. Их тени преследуют Дэвида: в случае с духом Анны, с которым он встречается ближе к концу книги, – в буквальном смысле. Дэвид при помощи своего воображения создает одну из версий того, что могло с ними случиться, но если мы примем тот факт, что мир, в котором он оказался, целиком и полностью является плодом его воображения (а я ни в коем случае не утверждаю, что это единственное объяснение), тогда что же и в самом деле случилось с Джонатаном и Анной? В своих размышлениях об ужасной смерти Билли Голдинга Дэвид выдвигает пугающе вероятную версию, которая окрашивает каждое последующее событие в книге.

Гусятница

Закончив рассказ, Роланд взглянул на Дэвида.

– Что ты думаешь о моей сказке? – спросил он.

Дэвид нахмурил брови.

– Кажется, я уже читал похожую сказку. Только моя история была о принцессе, а не о принце. Но кончилась точно так же.

– А тебе понравился финал?

– Я читал, когда был маленький. Мне казалось, что фальшивый принц получил по заслугам. Мне нравилось, что злодеев наказывают смертью.

– А теперь?

– Это кажется слишком жестоким.

– Но он, будь это в его власти, поступил бы точно так же.

– Наверное, но от этого наказание не становится справедливым.

– Значит, ты бы проявил милосердие?

– Будь я истинным принцем, наверное, да.

– А ты простил бы его?

Над этим вопросом Дэвид задумался.

– Нет, он поступил дурно и заслужил наказание. Я бы заставил его пасти свиней и жить так, как пришлось жить настоящему принцу, а если он кому-то навредит впредь, то продлить наказание.

Роланд одобрительно кивнул.

– Это справедливое и милосердное наказание.

Из «Книги потерянных вещей», глава XIX

Про сказку «Гусятница»

Версия этой сказки, растиражированная братьями Гримм, представляет собой лишь одну из целого множества вариаций, обнаруженных в Европе и других местах. Некогда одна из самых известных их сказок, теперь она несколько утратила популярность – наверное, из-за своей простоты. Здесь нет ни гномов, ни людоедов, ни ведьм. Это история о предательстве и невозмутимости перед лицом страданий.

Традиционно главная ее фигура – которой, как явствует из названия, приходится пасти гусей, к чему ее принуждают обманом, – женского пола, но Роланд, рассказывая эту историю Дэвиду, меняет пол главного персонажа на мужской, чтобы сделать его более подходящим к ситуации своего слушателя. Примеры этого есть и в некоторых более ранних вариантах – например, в старинном английском сюжете «Розуол и Лилиан»[24].

Одна из интерпретаций этой сказки рассматривает ее как назидание родителям, неспособным подготовить ребенка к реалиям взрослой жизни. Всех земных благ, предоставленных старой королевой своей дочери, оказывается недостаточно, чтобы уберечь ее от всяческих бед. Многое из того, что с той случается, происходит из-за ее собственной беспечности и недостатка опыта, и история ясно показывает трудности и вызовы, с которыми может столкнуться ребенок на пути к взрослой жизни. Сказка также проясняет, насколько важно быть верным себе и какими опасностями грозит насильственное завладение чужим положением для достижения каких-то своих целей – хотя бы того же продвижения по службе.

Однако история, которую Роланд рассказывает Дэвиду, гораздо проще. С одной стороны, этот сюжет можно трактовать как сказку про кукушонка в чужом гнезде – историю насильственного захвата, о котором упоминалось выше. Наверняка именно таким вот подброшенным кукушонком, вытеснившим его из гнезда, Дэвид и видит своего сводного брата Джорджи, и Роланд распознает гнев мальчика на этого незваного гостя. Изменения, которые рыцарь вносит в свое повествование, становятся наиболее очевидными и существенными в конце сказки: там, где обе истории заканчиваются ужасным наказанием, Роланд предлагает Дэвиду найти альтернативу, спрашивая его, насколько справедливо возмездие, постигшее самозванца. (И все же стоит отметить, что в обеих версиях сказки злодей/злодейка сами выносят себе приговор, хотя и не ведая этого: указание на то, что намерения злого человека в конечном счете погубят его самого, а также что зло – это вопрос выбора.) То, что Дэвид предлагает более милосердную альтернативу, свидетельствует о том, что он уже в какой-то степени начинает смиряться с присутствием Джорджи и ощущать свой долг по отношению к существу, которое более уязвимо и гораздо слабей его самого.

Впрочем, в общем и целом на протяжении всей книги я не проявлял склонности каким-либо образом «охолощать» старые сказки, и они остаются «красными от зубов и когтей»[25]. Дети понимают природу наказания, и их успокаивает сознание того, что зло наказывается так, как и должно быть наказано. Равным образом убрать насилие и угрозы из старых историй – значит лишить их большей части их могущества, а также перечеркнуть содержащиеся в них послания, намекающие на порой тревожную и ужасающую природу мира, в котором детям приходится обитать.

Красавица и Чудовище

В это мгновение зеркало на стене справа от Александра замерцало, обретая прозрачность, и сквозь стекло он увидел женский силуэт. Одетая во все черное, женщина сидела на огромном троне в пустой комнате. Лицо ее скрывала вуаль, а руки были затянуты в бархатные перчатки.

– Могу я увидеть лицо моей спасительницы? – попросил Александр.

– Я этого не желаю, – ответила госпожа.

Из «Книги потерянных вещей», глава XX

О Красавице и Чудовище

Пересказ Роландом этой истории был сравнительно поздним дополнением к «Книге потерянных вещей», и она больше относится к его собственным поискам, чем к поискам Дэвида. В ней, я думаю, Роланд находит способ выразить словами тот страх, который он испытывает перед тем, что ждет его в Терновой крепости, но – и здесь следует помнить, что даже эта история является плодом воображения Дэвида и находится под влиянием его эмоций – угроза вновь исходит от женщины, хотя к этому моменту реакция Дэвида на свою ситуацию становится все более сложной. И хотя в этой сказке и присутствует зло, исходит оно не от женского персонажа. Ответственен за него персонаж мужского пола. Виновный в высокомерии и тщеславии, он наказан за свои грехи.

Источники

Сказка о Красавице и Чудовище уходит своими корнями в «Купидона и Психею» из «Золотого осла» Апулея[26] (II век н.э.). А известность эта история получила в XV веке, когда была напечатана на латыни и разошлась по всей Европе, а затем переведена на другие языки для исполнения перед публикой, причем каждая культура понемногу подпитывала эту сказку своими собственными отличительными чертами, так что на основе оригинального сюжета возникло целое семейство сказок[27]. Та версия, что считается канонической, была написана в 1757 году мадам Лепренс де Бомон для ее журнала Magasin des enfants’ (или «Журнала для юных мисс», как это название стали переводить в Англии), хотя есть и более ранние версии, написанные Базиле[28], Перро и Страпаролой[29]. В 1740 году мадам де Вильнёв[30] опубликовала роман «Les Contes marins, ou la jeune Américaine»[31], в котором содержалась версия «Красавицы и Чудовища», которую я и принял за основу.

Эта сказка, со ссылкой на ее истоки у Апулея, может быть воспринята как история об использовании женской сексуальности – или, может, мужской сексуальности, с учетом превращения чудовища в привлекательного мужчину, которое происходит в более моралистических версиях сказки, – хотя также может трактоваться и как признание реальности секса в любовных отношениях, буквально говоря, «зверя с двумя спинами», коим выражением принято эвфемистически обозначать интимный акт любви. Роберт Грейвс[32] рассматривал эту сказку как «философскую аллегорию продвижения рациональной души к интеллектуальной любви», в то время как в Средние века она наверняка находила близких по духу среди сказок о любви по расчету – в частности тех, которые пропагандировали терпимость женщины к уродливому мужчине, который мог ее содержать.

В связи с этой сказкой, как и со многими другими, упомянутыми в этом разделе, стоит обратить внимание на две замечательные работы Марины Уорнер[33]: «Страшилище не пройдет» (1998) и «От чудища до блондинки: сказки и их рассказчики» (1994).

Спящая красавица

– У меня был друг, – сказал [Роланд], не глядя на Дэвида. – Его звали Рафаэль. Он хотел проявить себя перед теми, кто сомневался в его храбрости и дурно отзывался о нем за его спиной. Он услышал историю о женщине, чарами колдуньи погруженную в сон в набитых сокровищами покоях, и поклялся освободить ее от заклятия.

Из «Книги потерянных вещей», глава XIX

Теперь Дэвид понял, почему издалека [крепость] выглядела расплывчатой. Вся она была покрыта коричневыми ползучими стеблями, обвивавшими центральную башню, стены и бойницы, а из этих стеблей вылезали темные шипы, иные не меньше фута длиной и толще запястья Дэвида…

Из «Книги потерянных вещей», глава XXIV

О Спящей Красавице

В «Книге потерянных вещей» Дэвид сводит воедино сказку о Спящей Красавице с другими источниками, в том числе с поэмой Браунинга «Чайльд Роланд к Темной башне пришел», которые приводят его к Терновой крепости и женщине, спящей внутри. Якобы это она является объектом поисков Роланда, хотя на самом деле Роланд ищет Рафаэля, свою вторую половинку. Именно Дэвид придает окончательную форму женщине в башне, которая одновременно и его собственная мать, и Роза – женщина, которая могла бы стать ему матерью, но также и воплощает в себе все страхи Дэвида: женская фигура, еще более угрожающая, чем Бестия, с которой ему уже довелось столкнуться ранее в книге.

Сексуальные элементы оригинального сюжета, несколько смягченные в более поздних пересказах, всплывают здесь вновь – как проявление зарождающейся сексуальности Дэвида и признание его двойственных чувств к Розе (а может, если согласиться с Бруно Беттельгеймом, интерпретирующим многие подобные истории с точки зрения эдипова комплекса, и к его собственной матери). Сюжет о спящей принцессе можно явно воспринимать как аллегорию перехода от девичества к женственности: уколотый палец и потекшая из него кровь, намекающая на первую менструацию; период дремотного покоя в ожидании первого пробуждения зова плоти; наступление этого пробуждения в форме сексуальных отношений, символизируемых в некоторых сказках поцелуем, а в других – актом гораздо более интимным.

Источники

Дикая Роза (здесь имеется в виду цветок шиповника), или Спящая Красавица, как ее чаще называют, появлялась во множестве различных обличий, пока это образ не был окончательно закреплен братьями Гримм. Если вкратце, то стоит упомянуть версии Перро и Базиле, а также появление этого персонажа в каталонской «Frayre de Joy e Sor de Placer» XIV века и французской «Perceforest» XVI века.

В ранних версиях этой истории спящую девушку насилует – овладевает ею помимо ее воли – нашедший ее мужчина (в сказке Базиле случайно наткнувшийся на нее король «срывает с нее плоды любви»), и она просыпается с рождением ребенка: пробуждение плоти в самом буквальном смысле. Более поздние рассказчики предпочли вернуть девушку к жизни не столь решительным способом – наиболее известным из них стал поцелуй в сказке, рассказанной братьями Гримм.

Более ранние версии также заметно расширяли сюжет, включая в себя подробности замужества принцессы, ее встречи со свекровью-людоедкой и окончательной гибели этой свекрови в чане со змеями. Однако на протяжении всего повествования Спящая Красавица остается одной из самых пассивных сказочных героинь, и едва ли удивительно, что эта сказка оказалась весьма заманчивой для тех, кто мог бы попытаться ее переосмыслить. Как и в случае с другими историями, включенными в «Книгу потерянных вещей», Эмма Донохью, Энн Секстон и Роберт Кувер переработали этот сюжет согласно своим собственным представлениям о заложенных в него посланиях.

Роберт Браунинг и «Чайльд Роланд к темной башне пришел»

Некоторые стихотворения оказались не так уж плохи. Одно было о каком-то человеке вроде рыцаря (правда, в стихотворении он назывался Чайльдом), о его поисках Темной башни и о том, какие тайны башня скрывает. Хотя Дэвиду показалось, что стихотворение неправильно кончается. Рыцарь добрался до башни – и это всё? Дэвиду хотелось узнать, что там, в той башне, и что будет с рыцарем, до нее добравшимся, но поэт явно не считал это важным. Тогда Дэвид задумался о людях, которые пишут стихи…

Из «Книги потерянных вещей», глава III

Дэвида тошнило от смрада, повисшего над полем брани, и это усиливало его ощущение, что старик не заслуживает доверия. То, как он говорил о «ней», все это устроившей, и как улыбался, ясно показало Дэвиду, насколько страшен был конец павших воинов.

– А кто эта «она»? – спросил Роланд.

– Это Бестия, существо, живущее под руинами башни, в самой чаще леса…

Из «Книги потерянных вещей», глава XVIII

В самом верхнем окне башни виднелся слабый свет, который вдруг заслонила показавшаяся в проеме фигура. Она задержалась, будто бы глядя вниз, на мужчину и мальчика, затем скрылась…

Из «Книги потерянных вещей», глава XXIV

О Чайльд Роланде

Роберт Браунинг (1812–1889) – один из моих любимых поэтов, хотя познакомился я с ним довольно поздно, когда получал степень по английскому языку в Тринити-колледже в Дублине. Его драматические стихотворные монологи, пожалуй, наиболее поразительны, и мне до сих пор трудно оценивать произведения Андреа дель Сарто и Фра Липпо Липпи[34], не сравнивая обоих художников с их изображениями в одноименных стихотворениях Браунинга, частично вдохновленных его исследованиями Вазари и его «Жизни художников»[35].

И все-таки именно поэма «Чайльд Роланд к Темной башне пришел» произвела на меня наиболее сильное впечатление – наверное, потому, что она настолько богата образами и использует структуру рыцарского квеста: структуру, на мой взгляд, наиболее привлекательную для читателей, причем в прямом смысле этого слова. (Эта поэма также явно послужила основой для серии из семи романов Стивена Кинга «Темная башня», главного героя которой, последнего представителя древнего ордена стрелков, тоже зовут Роланд.) Тем не менее, как и Дэвид, я помню, что был слегка разочарован концовкой этого произведения. И хотя понимал логику, стоящую за этим – или, по крайней мере, мог оправдать это своим пониманием того, что ужас, с которым придется столкнуться в башне, индивидуален для каждого из нас или же представляет собой нечто гораздо более глубокое, чем можно выразить доступными всем словами, – я был воспитан на историях, не оставляющих столько вопросов без ответа. Теперь-то я понимаю, что вряд ли имеет значение, что может находиться в башне. Важно то, что Роланд готов противостоять этому. Нам всем по-своему приходится сталкиваться с такими страхами. Наверное, под конец самым великим ужасом у подножия башни станет наша собственная бренность.

Эта поэма была впервые опубликована в сборнике «Мужчины и женщины» 1855 года, и, согласно примечанию самого Браунинга, заглавие ее, равно как и содержание, навеяны словами, которые произносит Эдгар в «Короле Лире» Шекспира, когда притворяется сумасшедшим:

Наехал на черную башню Роланд,

А великан как ахнет:

«Британской кровью пахнет!»[36]

Есть также очевидные отсылки и к более ранним фигурам, таким как герои шотландской баллады «Чайльд Роланд» и французской «Песни о Роланде» XII века. Использование Браунингом аллегории в его поэме также наводит на мысль о влиянии «Путешествия пилигрима» Баньяна[37], а образы готического ужаса перекликаются со стилем романтиков. Вполне вероятно, что Браунинг читал и великую среднеанглийскую поэму «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь». «Чайлд», кстати, – это аристократический титул, относящийся к молодому человеку, которого еще только предстоит посвятить в рыцари, что определенным образом перекликается с непростой ситуацией Дэвида: он совсем молодой человек, который еще не начал взрослеть. Между тем Роланд, покровитель Дэвида в «Книге потерянных вещей», тоже довольно неоднозначно относится к своему собственному статусу.

Но как насчет влияния этих стихотворных строк на воображение Дэвида и, в свою очередь, на ландшафт «Книги потерянных вещей»? Образы башен регулярно встречаются в романе: от разрушенной церкви в лесу до шпиля в центре укрепленной деревни и, наконец, до башни, возвышающейся над Терновой крепостью («Уродлива, как прыщ на грязном теле, крива, темна, и окна словно щели»[38], как описывает ее Браунинг). Это один из самых важных символов в книге, и его важность во многом проистекает из прочтения поэмы Дэвидом. И хотя этот образ пугает его, на каком-то подсознательном уровне он все же понимает его значение, пусть даже ранее в книге и пытается придать форму своему страху в виде Бестии. В этой башне Дэвид, как и Роланд, столкнется лицом к лицу со своим худшим страхом, апофеозом угрожающих женских фигур, которые вновь и вновь появляются в романе – точно так же, как и в старых сказках, столь любимых мальчиком.

Есть и другие образы из поэмы, которые возникают в «Книге потерянных вещей»: «уродец престарелый» становится стариком, который появляется перед Дэвидом и Роландом на поле битвы, и он тоже упоминается в поэме («Похоже, склон сей местом битвы был. Мне не узнать, что тут происходило, – земля о том следов не сохранила»). Рыцари, которые предшествовали Роланду и погибли, тоже обретают в книге более конкретную форму.

Однако в конечном счете неясно, следует ли воспринимать описания, встречающиеся в поэме, как нечто реальное или воображаемое. Если это лишь плод воображения, то рассказчик воплотил в жизнь пейзаж, опустошенный его собственными воспоминаниями, страхами и желаниями – во многом таким же образом, как Дэвид создает окружающую его обстановку в «Книге потерянных вещей», чтобы ужиться со своими собственными демонами.

Кентавры

– Я думал о том, что вы сказали вчера вечером, – осторожно начал Дэвид. – О том, что все дети мечтают побыть животными.

– А разве не так? – спросила охотница.

– Мне кажется, так, – согласился Дэвид. – Я всегда хотел стать конем.

Похоже, это заинтересовало охотницу.

– Почему конем?

– Когда я был маленьким, то читал истории о существе под названием кентавр. Это наполовину конь, наполовину человек. От шеи и выше у кентавра голова и туловище мужчины, и он мог держать в руках лук. Кентавр был силен и прекрасен, и он был превосходный охотник, потому что совмещал силу и скорость коня с мастерством и хитростью человека. Вчера вы были проворны на своем скакуне, но все же вы не одно целое с конем. Разве ваш конь не спотыкается иногда, не скачет куда-то против вашей воли? Мой отец в юности занимался верховой ездой, и он рассказывал мне, что лошади сбрасывают даже лучших всадников. Будь я кентавром, я совместил бы в себе все лучшее от коня и человека, так что на охоте никто не смог бы от меня убежать.

Из «Книги потерянных вещей», глава XVII

О кентаврах

Что интересно в мифе о кентавре, так это его полная неопределенность и расплывчатость, в чем легко убедиться, почитав хотя бы «Мифы Древней Греции» Грейвса[39]. Тем не менее я думаю, что Дэвид прав, находя что-то завораживающее в сочетании человека и зверя, воплощенного в кентавре, и, пожалуй, учитывая сексуальные подтексты, которые пронизывают этот раздел, привлекательность такого гибрида для охотницы обусловлена не одним только желанием охотиться более эффективно.

Источники

«Лошади считались священными животными, которым покровительствовала Луна, и танцы с лошадиными головами на палках, призванные вызвать дождь, по-видимому, и породили легенду о кентаврах – наполовину людях, наполовину конях. Самое раннее греческое изображение кентавров – двух мужчин, соединенных в поясе с лошадиными телами – найдено на микенской гемме из храма Геры в Аргосе: они стоят лицом друг к другу и танцуют. Похожая пара изображена на критском покрывале для кровати; однако, поскольку на Крите не существовало местного культа лошади, этот мотив, вероятно, был импортирован с материка. В архаичном искусстве сатиры тоже изображались в виде людей с лошадиными головами, хотя позже с козлиными. Наверняка кентавры имеют прямое отношение и к мифу о Борее, способном обернуться жеребцом и спариваться с кобылами».

Из «Мифов Древней Греции» Роберта Грейвса (объединенное издание «Пенгуин», 1992).

Гарпии

Книга греческих мифов, принадлежавшая Дэвиду, оказалась точно того же размера и цвета, что стоящие рядом сборники стихотворений, поэтому он то и дело вытягивал вместо мифов стихи.

Из «Книги потерянных вещей», глава III

[Дэвид] осторожно заглянул за край расщелины в надежде разглядеть источник шума и заметил существо, многократно превосходящее размерами любую виденную им птицу. Существо скользило на поднимавшихся воздушных потоках. У него были голые, почти человеческие ноги, только с необычно удлиненными пальцами, загнутыми, как птичьи когти. Существо широко распростерло руки, на которых натянулись огромные складки кожи, служившие ему крыльями. На ветру развевались длинные белые волосы […]

Существо имело женские очертания: старая, с чешуей вместо кожи, но все же женщина. Он решился взглянуть еще разок и увидел, что тварь, опускавшаяся теперь сужающимися кругами, вдруг сложила крылья и, придав себе обтекаемую форму, камнем бросилась вниз […]

– Гарпии, – повторил Дэвид…

Из «Книги потерянных вещей», глава XII

О гарпиях

Мое первое воспоминание о гарпиях связано с фильмом Рэя Харрихаузена «Ясон и аргонавты»[40], где мультипликационные ужасы в женском обличье терзали слепого Финеаса. В «Книге потерянных вещей» они являются одними из множества злых женских персонажей, что частично проистекает из собственной необоснованной ненависти Дэвида к его мачехе Розе, но они также вполне следуют и общей сказочной традиции, в которой зло зачастую предстает исключительно в женском обличье. Для таких критиков, как Бруно Беттельгейм, это частично основано на вызванных эдиповым комплексом конфликтах, лежащих, по его мнению, в основе таких сказок, но может быть и так, что для ребенка нет ничего страшнее, чем угрожающая фигура женщины или матери. В целом, думаю, справедливо будет сказать, что дети больше боятся своих отцов, чем матерей, поскольку отцы обычно обладают большим авторитетом и традиционно берут на себя ответственность за соблюдение дисциплины. Когда на ребенка ополчается женщина, это, пожалуй, гораздо сильней выбивает его из колеи, поскольку это настолько же неожиданно и неестественно, как слова леди Макбет в пьесе Шекспира, которая требует: «Пусть женщина умрет во мне!», чтобы стать убийственной стороной амбиций своего супруга.

Гарпии – это сравнительно простая версия того, что Дэвид воспринимает как женскую угрозу своему счастью. И хотя история Финея, пожалуй, является самым известным из греческих мифов, гарпии упоминаются в них не раз и не два.

Смерть Мания

Еще там были скучный учебник французской лексики и книга о Римской империи с очень интересными картинками – художник с явным удовольствием изображал, какие ужасы римляне творили с другими народами, а те отвечали им тем же.

Из «Книги потерянных вещей», глава III

Ну, посмотри же сюда. Разгляди вот этот футляр поближе, чтобы стекло затуманилось от твоего дыхания, и перед тобой предстанут молочно-белые глаза лежащего внутри тучного плешивого мужчины. Кажется, что он дышит, хотя он давным-давно не способен на это. Видишь, как полопалась и обгорела его кожа? Видишь, как опухли и раздулись его рот и горло, брюхо и легкие? Хочешь знать его историю? Это одна из любимых сказок Скрюченного Человека. Это мерзкая сказка, очень мерзкая сказка […]

Толстяка, видишь ли, звали Маний, и он был очень жадным…

Из «Книги потерянных вещей», глава XXIX

О Мании Аквилии

Я наткнулся на эту историю совсем недавно, читая превосходную книгу Тома Холланда[41] «Рубикон». В истории Мания есть тревожный, сказочный элемент – как в конце, который его ждал, так и в ранней жизни Митридата, его заклятого врага, – что, на мой взгляд, вполне укладывалось в канву «Книги потерянных вещей». Вот как описывает их последнюю встречу Аппиан Александрийский в своей «Истории Рима»: «Вскоре после этого он [царь Митридат VI, Евпатор Понтийский] захватил в плен Мания Аквилия – одного из послов и того, кого больше всех винил в этой войне. Митридат долго возил его привязанным к ослу, показывая местным жителям и заставляя того представляться публике „безумцем“. И наконец в Пергаме влил ему в глотку расплавленное золото, тем самым упрекнув римлян во взяточничестве».

Кроме того, казалось, что такая история особенно запомнилась бы такому мальчику, как Дэвид, – яркий пример того, как он выразился, «какие ужасы римляне творили с другими народами».

Сноски

1

Текст «Книги потерянных вещей», кроме авторского послесловия и приложения, переведен Е. Волковыским.

2

Сеть специальных бомбоубежищ, построенных в Англии перед Второй мировой войной по проекту британского государственного деятеля сэра Джона Андерсона, отвечавшего за оповещение населения об авианалетах.

3

Браунинг Р. Чайльд Роланд к Темной башне пришел.

4

«Магнет» и «Бойз оун пейпер» – английские иллюстрированные журналы для мальчиков.

5

Билли Бантер – персонаж детских комиксов Фрэнка Ричардса.

6

Отсюда и далее пер. Артёма Лисочкина.

7

Напомним, что это послесловие писалось к изданию 2016 г., и через двенадцать лет, в 2023 г., автор все-таки решился познакомить читателей с продолжением «Книги потерянных вещей» – романом «Страна потерянных вещей».

8

Напомним, что с некоторых пор так принято политкорректно именовать американских индейцев.

9

«Тысячеликий герой» – книга американского ученого Джозефа Кэмпбелла (1904–1987) по сравнительной мифологии, первое издание которой вышло в свет в 1949 г.

10

Уильям Хэтуэй (р. 1944) – современный американский поэт, некоторые произведения которого даже вошли в США в школьную программу.

11

Энн Секстон (1928–1974) – американская поэтесса и писательница, известная благодаря своей предельно откровенной и сокровенной лирике, лауреат Пулитцеровской премии 1967 г.

12

«Человек-гризли» – документальный фильм о натуралисте Тимоти Тредуэлле, который 13 лет провел в национальном парке Катмай на Аляске, общаясь с медведями гризли. За два года до создания фильма, в 2003 г., Тредуэлл и его подруга Эми Хугенард были убиты и частично съедены медведями.

13

Наверное, стоит напомнить, что имя Лерой (Leroi) – изначально французское (произносится Леруа) и переводится как «король».

14

К сожалению, автор этой версии перевода дополнения к сказке Перро неизвестен – равно как и другого варианта, встречающегося в разных изданиях.

15

«Жажда смерти» – американский фильм режиссера М. Уиннера, вышедший на экраны в 1974 г. Жена и дочь нью-йоркского архитектора Пола Керси, которого играет Чарльз Бронсон, становятся жертвами банды уличной шпаны. Не полагаясь на полицию, пылающий жаждой мести Керси выходит на улицы ночного Нью-Йорка и начинает охоту на хулиганов и грабителей. Слава о безжалостном «нью-йоркском мстителе» разносится по всей стране…

16

«Семь невест для семерых братьев» – музыкальный фильм, снятый в 1954 г., действие которого происходит на Диком Западе. Сценарий написан по мотивам рассказа Стивена Винсента Бене «Сабинянки», в основе которого лежит древнеримская легенда о похищении сабинянок.

17

Роберт Кувер (р. 1932) – американский писатель-новеллист, почетный профессор Литературного искусства Университета Брауна.

18

Танит Ли (1947–2015) – британская писательница в жанрах «научная фантастика», «хоррор», «фэнтези».

19

Дональд Бартельми (1931–1989) – американский писатель-постмодернист, известный своими короткими рассказами.

20

Роберт Саути – английский поэт-романтик, представитель «озерной школы». В наше время известен главным образом упомянутой здесь сказкой «Три медведя».

21

Предложенная автором ссылка, скорей всего, перекинет российского читателя на заглавную страницу ru.pinterest.com, так что посмотреть упомянутую картину лучше всего по адресу davidmorris-art.com/rabbit-painting/.

22

Боди-хоррор (англ. body horror, букв. «телесный ужас») – поджанр ужасов в кино и литературе, для которого характерно особое внимание к человеческому телу (или телу другого существа) и его трансформациям. Типичные мотивы боди-хоррора – половые извращения, нанесение увечий, разнообразные болезни, гниение, паразитизм, мутации и превращения, эксперименты с человеческим телом и создание монстров вроде чудовища Франкенштейна.

23

«Вторжение похитителей тел» – фильм Филипа Кауфмана, снятый в 1978 году, вторая экранизация романа Джека Финнея «Похитители тел»; «Руки Орлака» – фильм, снятый в 1924 г. по одноименному роману Мориса Ренара, в котором пианисту Орлаку, потерявшему руки во время железнодорожной катастрофы, пересаживают новые, которые когда-то принадлежали убийце. В СССР фильм шел с 1927 г. под названием «Пляска нервов»; в фильме «Муха» 1986 г. эксцентричный ученый, изучающий проблемы телепортации, начинает понемногу превращаться в насекомое.

24

«Розуол и Лилиан» – средневековый стихотворный роман о приключениях принца Розуола, изгнанного своим отцом, неаполитанским королем. Розуолу удается разоблачить присвоившего его имя и титул самозванца и получить руку принцессы Лилиан.

25

Выражение из книги «In Memoriam» классика английской поэзии Альфреда Теннисона (1809–1892), которым он метафорически описывает жестокость, царящую в дикой природе.

26

Апулей (р. 124/125 н.э.) – древнеримский писатель и поэт, философ-платоник, ритор, автор знаменитого романа «Метаморфозы» («Золотой осел»). Сохранившиеся труды Апулея написаны на латыни.

27

Нашему читателю этот сюжет наверняка больше всего известен благодаря сказке «Аленький цветочек» С.Т. Аксакова, написанной в 1858 г. «со слов ключницы Пелагеи», и замечательному мультфильму, вышедшему на экраны в 1952 г.

28

Джамбаттиста Базиле (1566–1632) – неаполитанский поэт и писатель-сказочник. Его написанная в стиле барокко «Сказка сказок» является первым в истории европейской литературы сборником сказочного фольклора. Позже некоторые из этих сказок в обработках Шарля Перро и братьев Гримм стали хрестоматийными.

29

Джованни Франческо Страпарола (ок. 1480 – ок. 1557) – итальянский поэт, писавший на бергамском диалекте. В свое время особой славы не снискал – в основном из-за нарочито «непричесанной» манеры стихосложения, хотя впоследствии его сюжетами воспользовались Ш. Перро и А.С. Пушкин.

30

Габриэль-Сюзанна Барбо де Вильнёв (1685–1755) – французская писательница и сказочница. Большинство ее произведений основательно забыты, но она по-прежнему считается первым автором популярной и всемирно известной сказки – «Красавица и Чудовище».

31

«Морские сказки, или молодая американка» (фр.).

32

Роберт Грейвс (1895–1985) – британский поэт, романист и литературный критик. В течение своей долгой жизни создал более 140 произведений, среди которых бестселлерами стали два – исторический роман «Я, Клавдий», экранизированный в 1976 г., и мифологический трактат «Белая богиня».

33

Марина Сара Уорнер (р. 1946) – британская писательница, историк и мифограф. Известна своими многочисленными научно-популярными книгами, посвященными феминизму и мифам.

34

Андреа дель Сарто (наст. имя Андреа д’Аньоло, 1489–1531) и Фра Филиппо Липпи (1406–1469), известный также как Липпо Липпи – итальянские живописцы и рисовальщики флорентийской школы периода Высокого Возрождения. Обоим посвящены драматические монологи Браунинга в его сборнике «Мужчины и женщины» (1855).

35

Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель, автор знаменитых «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», один из основоположников современного искусствоведения.

36

Акт III, сцена 4, пер. Б. Пастернака.

37

«Путешествие пилигрима в Небесную Страну» английского писателя и проповедника Джона Баньяна (1628–1688) – одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы.

38

Пер. А. Чикуриной.

39

Нашим читателям, интересующимся этой темой, можно порекомендовать книгу «Мифы и легенды Древней Греции» российского историка и писателя Н. Куна (1877–1940), не потерявшую свою популярность с момента своего первого выхода в свет в 1910 г.

40

«Ясон и аргонавты» – американский приключенческий фильм по мотивам одноименного древнегреческого мифа. В фильме были использованы самые передовые спецэффекты, имевшиеся на момент его создания (1963 г.), создателем которых выступил художник, дизайнер и мультипликатор Рэй Харрихаузен (1920–2013).

41

Томас Холланд (р. 1968) – английский писатель и историк. Написал восемь работ по античной, средневековой истории и истории ислама, а также является автором нескольких хоррор-романов. Полное название упомянутой книги – «Рубикон. Триумф и трагедия Римской республики».

Content

Джон Коннолли
Книга потерянных вещей. Книга 1

I Обо всем обретенном и утраченном

II О Розе, докторе Моберли и важности деталей

III О новом доме, новом ребенке и новом короле

IV О Джонатане талви, билли голдинге и людях, обитающих у железной дороги

V О незваных гостях и превращениях

VI О войне и пути между мирами

VII О леснике и его топорной работе

VIII О волках и о тех, кто хуже волков

IX О ликантропах и о том, как они появились на свет

X О мошенниках и мошенничестве

XI О детях, заблудившихся в лесу, и о том, что с ними случилось

XII О мостах, загадках и множестве неприятных особенностей троллей

XIII О гномах и их подчас вспыльчивом нраве

XIV О Белоснежке, действительно очень противной

XV О девочке-олене

XVI О трех хирургах

XVII О кентаврах и тщеславии охотницы

XVIII О Роланде

XIX О сказке Роланда и шпионящем волке

XX О деревне и второй сказке Роланда

XXI О явлении Бестии

XXII О скрюченном человеке и посеянных сомнениях

XXIII О походе волков

XXIV О Терновой крепости

XXV О колдунье и о том, что стало с Рафаэлем и Роландом

XXVI О двух убийствах и двух королях

XXVII О замке и приветствии короля

XXVIII О «книге потерянных вещей»

XXIX О тайном королевстве скрюченного человека и о сокровищах, которые он там хранил

XXX Об измене скрюченного человека

XXXI О сражении и судьбе тех, кто собирался стать королем

XXXII О Розе

XXXIII Обо всем утраченном и обретенном

Послесловие автора

Две сказки, действие которых происходит во вселенной «Книги потерянных вещей»

Золушка

Крысиный король

О сказках, Темных башнях и прочих подобных вещах

Румпельштильцхен

Живая вода

Красная Шапочка

Гензель и Гретель

Три козленка

Белоснежка и семь гномов

Златовласка

Три хирурга

Гусятница

Красавица и Чудовище

Спящая красавица

Роберт Браунинг и «Чайльд Роланд к темной башне пришел»

Кентавры

Гарпии

Смерть Мания

Сноски