Клэр Норт

Дом Одиссея

Original title:

House of Odysseus

by Claire North

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2023 by Claire North

First published in the United Kingdom in the English language in 2023 by Orbit, an imprint of Little, Brown Book Group.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Действующие лица

Семейство Одиссея

Пенелопа – жена Одиссея, царица Итаки

Одиссей – муж Пенелопы, царь Итаки

Телемах – сын Одиссея и Пенелопы

Лаэрт – отец Одиссея

Антиклея – мать Одиссея

Советники Одиссея

Медон – старый, лояльно настроенный советник

Эгиптий – старый, но не столь лояльный советник

Пейсенор – бывший воин Одиссея

Женихи Пенелопы и их родственники

Антиной – сын Эвпейта

Эвпейт – хозяин доков, отец Антиноя

Эвримах – сын Полибия

Полибий – хозяин житниц, отец Эвримаха

Амфином – греческий воин

Кенамон – египтянин

Служанки и простой народ

Эос – служанка Пенелопы, ответственная за расчесывание ее волос

Автоноя – служанка Пенелопы, ответственная за кухню

Меланта – служанка Пенелопы, ответственная за рубку дров

Мелитта – служанка Пенелопы, прачка

Феба – служанка Пенелопы, воплощение дружелюбия

Эвриклея – старая няня Одиссея

Отония – служанка Лаэрта

Женщины Итаки

Приена – воительница с Востока

Теодора – сирота c Итаки

Анаит – служительница Артемиды

Урания – глава шпионов Пенелопы

Микенцы

Электра – дочь Агамемнона и Клитемнестры

Орест – сын Агамемнона и Клитемнестры

Клитемнестра – жена Агамемнона, двоюродная сестра Пенелопы

Агамемнон – завоеватель Трои, убитый Клитемнестрой

Ифигения – дочь Агамемнона и Клитемнестры, принесенная в жертву богине Артемиде

Пилад – названый брат Ореста

Ясон – воин из Микен

Рена – служанка Электры

Клейтос – жрец Аполлона

Спартанцы

Менелай – царь Спарты, брат Агамемнона

Елена – царица Спарты, двоюродная сестра Пенелопы

Никострат – сын Менелая

Лефтерий – капитан стражи Менелая

Зосима – служанка Елены

Трифоса – служанка Елены

Икарий – отец Пенелопы

Поликаста – жена Икария, приемная мать Пенелопы

Другие смертные, как живые, так и усопшие

Парис – троянский царевич

Дейфоб – троянский царевич

Ксантиппа – служительница Афродиты

Боги и божества

Афродита – богиня любви и страсти

Гера – богиня матерей и жен

Афина – богиня мудрости и войны

Артемида – богиня охоты

Эрида – богиня раздора

Фурии – воплощенное мщение

Калипсо – нимфа

Фетида – нимфа, мать Ахиллеса

Глава 1

Они явились к моему храму на закате, с пылающими факелами в руках.

Огонь, принесенный ими, теряясь на фоне пламенеющего горизонта, лишь очерчивал золотом края их бронзовых шлемов. Припозднившиеся молящиеся разбежались, пока скрытые щитами воины взбирались по узкой тропке, вьющейся по склону холма, взрезая облако ароматов жасмина и роз дыханием, с шумом вырывающимся из их весьма недурно вылепленных грудин. Подобный гимн атлетичности – все эти умащенные маслом бицепсы и отлично прокачанные икры – привлекает внимание издалека, и потому моя жрица, прекрасная Ксантиппа, успела занять позицию на верхней из трех массивных ступеней, ведущих к портику с колоннами. Волосы ее были уложены высоко, а вырез туники опущен низко. Одна из молоденьких служительниц была послана за букетом желтых цветов, которые жрица могла бы баюкать в руках, словно мать – младенца, но, увы, девчонка оказалась копушей и не успела вовремя доставить необходимое для завершающего штриха, из-за чего ей пришлось притаиться за спиной сестер и судорожно сжимать злосчастные лепестки, словно среди них прятался скорпион.

– Добро пожаловать, славные странники, – провозгласила Ксантиппа, едва первые солдаты приближающейся колонны оказались там, куда долетал ее глубокий голос. Неприлично спрашивать у женщины о ее возрасте, но эта была настоящим олицетворением зрелой красоты, когда и веселые морщинки, и лукавый изгиб губ, и отточенный взмах благоухающей ручки как будто говорят: «Я, быть может, и не молода, но зато сколько всего интересного умею!» Однако мужчины не ответили любезностью на любезность; вместо этого они выстроились полукольцом в нескольких шагах от встречающей их женщины, окружив вход в храм, будто логово ядовитых гадов. Далеко на западе последние лучи закатного солнца раскрасили розовым и золотым узкую полоску затихшего моря. Над гнездовьем, выстроенным в тени моего алтаря, кружили чайки, а яркие флаги трепетали на ветру и рвались с веревки, натянутой между одной из колонн и сосной вблизи храма.

Затем, не произнеся ни слова, мужчины, облаченные в бронзу, в шлемах, украшающих головы, держа руки на мечах, двинулись на храмовниц. В это время я принимала ванну в своих роскошных покоях на Олимпе, расслабленно глядя, как нектар заполняет мой пупок, – но в тот же миг, когда тяжелые сандалии попрали священные половицы моего земного пристанища, я оторвалась от созерцания своего прекрасного тела, велела наядам прекратить пляски, что они сделали с величайшей неохотой, и обернула взгляд на землю. К чести моей главной жрицы, Ксантиппа, в тот же миг шагнув вперед, закрыла путь ближайшему воину и, хотя ее нос едва доставал до круглого выступа его нагрудника, улыбнулась с едва заметной тенью разочарования.

– Славные странники, – провозгласила она, – если вы пришли сюда вознести хвалу милостивой богине Афродите, добро пожаловать. Но мы не оскверняем ее святилища оружием и не приносим в ее честь никаких даров, кроме величайшего наслаждения, искреннего расположения и радости.

Воин, возглавляющий отряд, – обладатель скульптурного подбородка и впечатляющих бедер, что при других обстоятельствах меня бы весьма заинтересовало, – на мгновение задумался. Затем схватил мою жрицу за плечо и толкнул ее – на самом деле толкнул мою жрицу прямо под сводами моего святилища! – с такой силой, что она потеряла равновесие и покачнулась, тут же подхваченная одной из сестер, предотвратившей ее падение.

Золотой нектар выплеснулся за край ванны, блестящими лужицами собравшись на белом мраморном полу, когда я резко села, вскинув длинную, гладкую как шелк руку. Проклятие на этого вояку я наложила, едва замечая, что делаю: он полюбит, будет пылать от страсти и, когда отдаст чувствам всего себя, будет предан. А после этого пострадают и его гениталии. Никто, перешедший дорогу Афродите, не останется без весьма очевидных последствий.

Когда порог моего храма переступил следующий воин, а за ним – еще один, не потрудившись соблюсти положенные церемонии и ритуалы в мою честь, я велела земле дрогнуть под их ногами. И вот она содрогнулась, ведь, несмотря на то что в землетрясениях я не сильна, почва под ногами моих почитателей не станет сопротивляться воле даже самой мягкосердечной из богинь. Но эти глупцы все так же шли вперед, и, когда последний воин переступил порог и принялся разглядывать внутреннее святилище храма, будто овцу на рынке, я вскинула пальцы, все еще покрытые золотистой жидкостью, и приготовилась обречь их на невыразимые страдания и неизбывное горе, поразить их души и тела столь страшной карой, что даже Гера, питающая слабость к гротеску, отвернулась бы от них.

Но не успела моя кара обрушиться на них, превращая в проклятого каждого, кто осмелился своими заскорузлыми руками скинуть возложенные на алтарь цветы или сдернуть простыни с теплого ложа, на котором совершался священный обряд единения тел, как над петлями пыльных тропок и крышами покосившихся хижин, окружающих мой храм, раздался еще один голос.

– Мужи Спарты! – вещал он и звучал так чудесно и сильно, будто принадлежал капитану судна, находящегося в бушующем море, или воину на стенах павшей крепости. – Осквернители сего святого места, это нас вы ищете!

Мужчины внутри храма прекратили обыск и с мечами наизготовку снова вышли наружу, где кровавые лучи заката заполыхали на плюмажах их высоких шлемов. Я все равно наслала на них проклятие, болезнь, поражающую чресла, что будет развиваться, постепенно, но неотвратимо, до тех пор пока они не бросятся в ноги моим жрицам и не взмолятся о милосердии. Разобравшись с этим, я позволила себе полюбопытствовать, что за сцена разворачивается у входа в мой храм, что за ничтожная смертная зараза посмела помешать моим вечерним омовениям.

Там, где прежде стоял один отряд вооруженных мужчин, теперь было уже два. Первые, те самые проклятые мной мужланы в бронзовых панцирях, выстроились по-военному ровным строем и стояли спиной к заходящему солнцу с сурово сжатыми губами, в то время как остальные черты их лиц были наполовину скрыты шлемами, все так же красующимися на головах. На вторых были пропыленные плащи коричневого и зеленого цветов, и никаких шлемов. Они столпились небольшой кучкой у начала тропы, по которой пришли.

– Мужи Спарты, – повторил командир второго отряда, очаровашка, непоколебимый: именно это слово подходило ему лучше всего, так непоколебимо звучал его голос и хмурился лоб; мне иногда весьма по душе такой типаж, – почему вы явились сюда с оружием? Почему совершили святотатство в этом царстве покоя и умиротворения?

Один из вооруженных воинов – тех самых, кто вскоре обнаружит, что их мужское достоинство превратилось в бесформенный, воспаленный отросток под туникой, – вышел вперед.

– Ясон, не так ли? Ясон из Микен.

Ясон – очень красивое имя, решила я – положил руку на рукоять меча, не удостоив нечестивцев ни улыбки, ни вежливого поклона.

– Я повторю свой вопрос, а затем велю вам убираться. У Спарты нет здесь власти. Считайте удачей, что вы все еще дышите.

Руки сжались на рукоятях мечей. Замедлилось дыхание тех, кто умел сражаться, чаще задышали те, кто еще не сталкивался с жестокостью кровавой схватки. Ксантиппа, успевшая согнать сестер в храм, заперла тяжелые двери на засов, отгородившись от внешнего мира. Последний кусочек заходящего солнца на слишком уж долгое мгновение замер над горизонтом: любопытство, должно быть, ненадолго возобладало над священными обязанностями небесных возничих, – прежде чем погрузиться в западное море, оставив пылающее багрянцем небо, как эхо уходящего дня.

Рука Ясона сжала рукоять, и я откликнулась стуком его сердца: «Да, да, сделай это, да!» Он вздрогнул от моего божественного прикосновения, как обычно и бывает, когда Афродита снисходит к смертным, и в груди его вспыхнула нестерпимая жажда.

«Выхвати свой меч, – шепчу я ему, – порази этих осквернителей!» Его сердце стучит чаще; чувствует ли он мою хватку на своем запястье, ощущает ли возбуждение, которому не видит причин, но от которого быстрее бежит кровь и теснит в груди? Среди воинов немало тех, кто ощущал, как в какой-то точке страх, ярость, паника и похоть сливаются в одно; когда мною пренебрегают, я с готовностью встречаю их там.

Затем зазвучал еще один голос, нарушивший напряженное, угрожающее молчание тех, кто сжимал рукояти и сдерживал дыхание в ожидании битвы, – голос одновременно и новый, и знакомый. Я вздрогнула от удивления, услышав его, и ощутила, как такое же потрясенное узнавание стеснило грудь Ясона, стоило только словам произносящего их елеем разлиться в сумерках.

– Добрые друзья, – провозгласил он, – это место – обитель любви. И именно с любовью мы пришли сюда.

Тут говорящий вышел вперед. На нем не было брони, лишь плащ густого винного цвета, укрывавший его с тех пор, как он отплыл из Трои. Его чело венчала корона густых темных кудрей, чуть тронутых сединой, а мощная шея казалась настолько неохватной, что голова, горло и грудь выглядели единым целым, а не тремя разными частями тела. Ростом он не отличался от прочих, но вот ладони – какие ладони! Такие широкие и плотные, что они, казалось, легко раздавят череп взрослого мужчины. Руки, способные пробить врага копьем, зарубить мечом, вырвать сердце из тех, кто вряд ли когда-нибудь появится в Греции. Именно эти руки первым делом привлекали к себе внимание слушателей, но стоило мужчине снова заговорить, как все тут же обращали взор на его лицо, чтобы сразу отвести глаза, ведь лишь фуриям сродни стужа в его взгляде. Губы его растянулись в улыбке, ничуть не затронувшей глаз; впрочем, даже я – та, чья память подобна безграничному звездному небу, – не могла припомнить, чтобы эти глаза когда-либо улыбались, не считая пары раз в далеком младенчестве, задолго до воскрешения древних проклятий и начала новых войн.

Ясон не выпустил рукояти меча, но даже он, мой храбрый маленький воитель, ощутил, как слабеют ноги под взглядом этого человека, с раскинутыми руками пробирающегося через строй осквернителей. На мгновение даже я засомневалась, скрываются ли за его улыбкой искреннее поклонение или святотатственные намерения; собирается ли он вознести благовония и зерно на мой алтарь или отдаст приказ спалить мое святилище дотла. Я заглянула в его душу в поисках ответа и ничего не увидела. Я, рожденная из священной пены и южного ветра, я пыталась читать в его сердце и потерпела неудачу, ведь он и сам не знал ответа; но меня это лишь испугало.

Тут он снова обратил всю мощь своей улыбки на Ясона и на манер учителя, стремящегося подтолкнуть ученика к самостоятельным открытиям, произнес:

– Славный Ясон, слух о доблести твоей долетел и до нашей крошечной Спарты. Я и представить себе не мог, что наткнусь на тебя в месте, столь… неожиданном, как это, но, очевидно, тут возникло некоторое недопонимание. Когда заботишься о благополучии всего, что дорого: царства, самого сердца Греции, благословенной земли, вскормившей нас, – следует отринуть все ожидания – все привычные ожидания, если эта их привычность встает между тобой и твоим долгом, а иногда и честью. Полагаю, ты это понимаешь, не так ли?

Ясон не ответил. Ничего удивительного: немногие осмелились бы вставить хоть слово, когда говорит этот человек.

– Сказать по правде, мои люди устали. Вроде бы не должны были, но, хоть и стыдно, приходится это признать. Было время, когда мужчины, настоящие мужчины, могли обходиться без еды и питья пять дней, вступить в бой и выйти победителями, но, боюсь, те времена прошли, и следует смириться с тем, что нынешние воины куда слабее и глупее. Ведь нужно быть настоящими глупцами, чтобы заявиться сюда с такой безумной дерзостью. Я отдам тебе… жизни троих из них, если пожелаешь, в искупление. Выбирай которых.

Спартанцы если и были встревожены намерением своего вождя предать троих из них немедленной и бесчестной казни, но никак этого не показали. Возможно, их царь устраивал подобное не впервые – или они были слишком поглощены неприятными ощущениями (мое проклятие уже начало действовать), чтобы оценить всю опасность ситуации.

До Ясона не сразу дошла искренность этого предложения, но вот наконец он качнул головой. Однако такого ответа оказалось недостаточно. Его собеседник глядел на него, чуть склонив голову, будто спрашивал: «Сам не выберешь?» – и потому Ясон в итоге выпалил:

– Я… Нет. Твоего слова достаточно. Твоего слова… более чем достаточно.

– Моего слова? Моего слова. – Мужчина словно попробовал эту мысль на вкус, пропустил через сердце и разум, насладился ее ароматом и наконец выплюнул. – Славный Ясон, какое утешение для меня – знать, что в Микенах не перевелись еще такие люди, как ты. Люди, которые верят… словам. Твоя верность – истинное благо для моего племянника. Именно это ему сейчас и нужно. Сегодня ему необходима верность каждого из нас. Такие уж нынче времена.

Он снова замолк, словно давая возможность Ясону ответить, и Ясон опять не воспользовался ею. Мужчина вздохнул: подобный ход беседы его разочаровал, но не удивил. Он привык к тому, что его голос звучит в одиночестве, но даже не задумывался почему. Он шагнул ближе к Ясону, затем, когда тот не отшатнулся, подошел вплотную, положил руку на его плечо, улыбнулся, сжал. Двумя пальцами он легко мог расколоть грецкий орех, а однажды свернул человеку шею, едва приложив усилия. Но Ясон был храбр, он не дрогнул. Это понравилось мужчине. В последнее время его мало что радовало, если это не имело отношения к боли.

– Что ж, – вздохнул он наконец, – Ясон. Ясон из Микен. Мой добрый друг Ясон. Значит, так. Позволь-ка мне спросить тебя как любящему дядюшке, как верному слуге, как скромному подданному нашего царя царей Ореста Микенского, твоего благородного господина, моего драгоценного племянника. Позволь мне спросить тебя. Позволь спросить.

Менелай – царь Спарты, муж Елены, брат Агамемнона, тот, кто попирал ногами пепелище, оставшееся от Трои, и разбивал головы младенцам; тот, кто каждую ночь в самом потаенном уголке своей души клялся оставаться моим врагом навечно, как будто клятвы смертных хоть что-то значат для богов, – сейчас склонился к покрывшемуся холодным потом микенскому воину и выдохнул ему прямо в ухо тихим голосом, который когда-то велел миру разлететься в клочья:

– Где, псы вас раздери, Орест?

Глава 2

Неподалеку от западного побережья Греции есть остров, расплескавшийся по морю, как жалкие капли последствий неудовлетворительного свидания с торопливым любовником. Гера была бы шокирована моим выбором выражений для его описания, но если бы, отчитав меня за неподобающий язык, она кинула взгляд на этот плевок суши с вершины Олимпа, то вряд ли нашла бы что возразить.

Этот остров – Итака, обитель царей. Вокруг есть острова намного менее убогие и жалкие. Лишь тоненькая полоска воды отделяет его от прелестных холмов Кефалонии, где в изобилии произрастают оливы, а возлюбленные могут слиться в объятиях на песке западных пляжей, чистых, как и соленые волны, щекочущие их голые переплетенные ноги. Однако именно на Итаке, этом захолустном, мизерном клочке суши, семья Одиссея, хитрейшего из всех греков, решила воздвигнуть свой дворец – на этом унылом нагромождении черных скал, укромных бухточек и колючих зарослей, наводненных дурнопахнущими козами. Тут наверняка вмешалась бы Афина, принявшись разглагольствовать о его стратегической важности, олове и серебре, торговых путях и прочем, но рассказчик этой истории не Афина, так давайте же этому возрадуемся. Я сказитель более лиричный, сведущий в тонком искусстве трактовки человеческих страстей и желаний, и хотя прежде ни за что не показалась бы на Итаке ни в одном облике, смертном или божественном, поскольку она совершенно лишена лоска и роскоши, необходимых мне, однако теперь возник вопрос, ответ на который может сказаться даже на богах – и поиски этого ответа могут привести и такую утонченную особу, как я, на эти несчастные острова.

«Где Орест?»

Или, если точнее, «Где, псы вас раздери, Орест?», ведь Менелаю, царю Спарты, не чужда некоторая грубоватая прямолинейность в словах и поступках.

Вот уж действительно: где, псы вас раздери?

Где новоиспеченный царь Микен, сын Агамемнона, величайший правитель величайшего царства во всей Греции?

Обычно никакие вопросы не вызывают у меня интереса. Цари приходят, цари уходят, а любовь остается, поэтому с подобными проблемами власти и властителей стоит обращаться к Афине или даже к самому Зевсу, если тот возьмет на себя труд оторваться от чаши с вином, чтобы разобраться в них. И все же должна признать, что, когда подобный вопрос задает Менелай, муж моей драгоценной, прекрасной Елены, даже я поднимаю идеально вылепленную бровь, задумываясь над ответом.

Идемте же – возьмите меня за руку. Я не мстительная Гера и не сестрица Артемида; я не превращу вас в кабана лишь за прикосновение к моей коже. Мое божественное присутствие, конечно, ошеломляет, я правда понимаю – даже прислуживающих мне нимф и наяд частенько настолько захватывает мой аромат, что далеко не единожды я была вынуждена сама приготавливать себе теплое молоко перед сном, поскольку слуги в своей увлеченности оказывались совершенно бесполезны. Но постарайтесь удержать взгляд на какой-нибудь отдаленной точке – и вы сможете отправиться со мной в путешествие по событиям прошлого и настоящего; возможно, увидите даже те, что еще не произошли, и вернуться, сохранив тело и разум практически нетронутыми.

Есть на Итаке местечко, называемое Фенерой.

Даже по меркам Итаки, невероятно скромным, это крошечная убогая дыра. Когда-то здесь была бухта контрабандистов, скрытая за серыми скалами, у которых море бурлило, как брага в котле, с россыпью приземистых лачуг из грязи и навоза неподалеку от галечного берега. Затем пришли пираты, смертные, за чьим приходом стояли амбиции и мелкие интриги других смертных, и то немногое, что было в этой дыре, разграбили, разрушили и спалили дотла. В паре ветхих хижин, шатающихся на ветру, все еще ночуют люди: рыбачки и старухи с суровыми лицами, разделывающие мидий и прочих морских гадов. Но по большей части теперь это место служит напоминанием о том, что остается, когда землю не защищает царь: пыль, пепел и резкий соленый ветер с моря.

Обычно я никогда не обращаю внимания на подобные места дважды, нет, даже ради молитв юных влюбленных, когда-то торопливо тискавших друг друга на берегу. Обращенные ко мне молитвы должны доноситься со страстными вздохами, таиться в тихом шепоте или взлетать песней наслаждения в рассветных лучах, скользящих по спинам любовников, а не прятаться в бормотании вроде «Давай доставай уже свой прибор». И все же в эту ночь, когда половинка луны зависла над бухтой, даже я обратила свой божественный взор на землю, чтобы увидеть, как корабль, движимый усилиями гребцов и подталкиваемый плеском волн, направляет киль к побережью Фенеры.

Судно вызывает любопытство; это не посудина контрабандистов и не ладья иллирийских пиратов, пришедших грабить земли Итаки. Пусть парус у него простой, непримечательный, но киль украшен резной фигурой рычащего льва, а на первых сошедших на берег людях одежда из отлично выкрашенной шерсти, в руках – бронзовые лампы, излучающие тусклый свет.

Они радуются суше, ведь их ночи на море были полны беспокойных снов, от которых они просыпались в холодном поту, вспоминая всех ушедших, с привкусом крови на губах, хотя и не ели мяса; а дни проходили в упрямой борьбе с ярящимися волнами, неистово раскачивающими судно, что стремится вперед под тяжелым серым небом. Пресная вода отдавала солью, а соленая рыба, которой они питались, зачервивела; и пусть их смертные глаза не могут этого увидеть, но над судном, воронкой уходя в поднебесье, крутится черное облако, из которого доносится высокий, неслышимый человеческим ухом визг жаждущих крови летучих мышей.

Несколько минут эти самые люди, все еще пышущие жаром после радующих глаз упражнений с веслами, тратят на то, чтобы защитить свое судно от прилива и ветра, чего пираты не стали бы делать, в то время как все прочие, подняв факелы, отправляются исследовать ближайшие окрестности Фенеры. Испуганный кот взвизгивает и тут же с шипением убирается с их пути. Суетливые пичуги перекликаются друг с другом в сонных скалах, встревоженные неожиданным появлением двуногих с огнем, но даже они стихают, едва темная сущность, притаившаяся над палубой, дает о себе знать. На пляже выкапывают яму для костра, который разводят из дымящегося дерева, собранного на берегу. Над ней натягивают навес, ставят несколько кресел и коробок, тоже служащих сиденьями, в том числе и для сошедших с корабля вслед за мужчинами женщин, чьи глаза ввалились от бессонных ночей и тревог. Луна плывет к горизонту, звезды вращаются вокруг своей небесной оси, а на самом краю разграбленной Фенеры за прибывшими следят не только волчьи глаза.

Идемте – не стоит задерживаться надолго у этого корабля. Над ним кружат те, кого даже я, рожденная из пены, омывшей телеса самого Урана, а потому обладающая действительно выдающейся мощью, стараюсь избегать.

Двое мужчин с корабля пробираются по руинам селения: один – с факелом, второй – с копьем. Их отправили охранять подступы к лагерю, но им трудно представить, от кого они их охраняют, ведь Итака – это всего-то остров женщин и коз. Один останавливается, чтобы облегчиться, а второй вежливо отворачивается и в этот самый момент видит фигуру воина.

Фигура одета в кожу и увешана ножами. Причем ножи – самая заметная часть наряда, ведь один висит у нее на левом бедре, второй – за спиной, третий – на правом запястье, еще по одному – в каждом сапоге. Также у нее на правом бедре меч, а в руке – метательное копье. Если не обращать внимания на то издевательство над модой, коим является ее наряд, можно разглядеть короткие выгоревшие волосы, восхитительные ореховые глаза и, если удастся подобраться немного ближе, завораживающий узор шрамов: и ребристых, и гладких – на сильном, мускулистом теле.

– Э-э-э.. – заводит разговор тот из солдат, которого не тревожат нужды мочевого пузыря.

– Говорите, кто вы и откуда, – заявляет женщина так громко и резко, что увлеченный делом солдат подпрыгивает, обливаясь мочой, прежде чем торопливо спрятать обмякшее достоинство.

– Кто, во имя Зевса…

Женщина не шевелится и даже не моргает. Из тьмы за ее спиной прилетает стрела, которая, пройдя над ее плечом, впивается в полуразрушенную глинобитную стену на расстоянии ладони от головы ближайшего солдата.

– Кто вы и откуда? – повторяет женщина и, не получив ни от одного из мужчин немедленного ответа, добавляет, словно припомнив слова, которые ей велели заучить: – Итака находится под защитой Артемиды, божественной охотницы. Если вы – ее враги, оставшихся вам мгновений жизни не хватит даже на то, чтобы внушить другим трепет перед ее именем.

Мужчины переводят взгляды с женщины на стрелу, торчащую у их голов, а затем во тьму, из которой она прилетела. И тут, весьма своевременно, у того из них, кто только что общался с природой, вырывается:

– Она говорила, что вы появитесь.

– Кто говорил? Что говорил?

– Ты должна пройти с нами на корабль. – И мгновение спустя, когда пришло осознание, что, обращаясь к этой женщине, разумнее не использовать слово «должна»: – Там мы всё сможем объяснить.

– Нет. Это Итака. Вы идете ко мне.

Эти мужчины – не спартанцы Менелая. Они – микенцы, своими глазами видевшие, как царица Клитемнестра правила землями мужа. Они, что удивительно, привыкли слышать «нет» от женщины.

– Мы должны привести капитана.

Женщина резким кивком выражает согласие, и стражи бросаются прочь.

Возвращение не занимает у них много времени. Угроза, исходящая от неизвестной, возможно, божественной лучницы или лучниц, поджидающих в темноте, заставляет поторапливаться даже – а скорее всего, особенно – самых опытных ветеранов. К моменту их возвращения на окраину Фенеры, туда, где свет факелов теряется в темноте, освещая лишь начало узкой грязной тропки, женщина все еще там, стоит подобно статуе, облаченной в бронзу и шкуры животных. Она хотя бы моргала? Ну конечно, она моргала, ходила, разминалась, обменялась парой слов с одной из вымазанных грязью дозорных, прячущихся на краю деревни; а затем, услышав приближающихся солдат, снова заняла свою позицию, чтобы создать впечатление, будто ни громы с молниями, ни даже извержение вулкана не отвлекут ее от исполнения своего долга. Позвольте заверить, ведь я-то видела героев Трои вблизи, что иногда даже Парису приходилось отлучаться в кусты по-большому, а милашка Гектор с его носом-пуговкой храпел, как медведь, и пердел, как бык. Вот вам и величественность застывших в мраморе героев.

Первые солдаты привели с собой еще двух, и эти уже предусмотрительно пришли безоружными. Один из них – мужчина, одетый так же, как и те, кто его привел, с нагрудником и щитками, в подпорченном морской водой плаще, с просоленными растрепанными волосами, обрамляющими усталое лицо. Его зовут Пилад, и его любовь того трагического сорта, когда боишься ее выразить из страха, что, будучи отвергнут, лишишься последнего смысла в жизни. А вторая – женщина с внешностью ворона и душой, облаченной в черные перья, с длинными волосами, разметавшимися по плечам от морского ветра, с лицом, осунувшимся от голода, и руками, сжатыми в кулаки по бокам. Именно она подходит к вооруженной ножами женщине и без страха вытягивает вперед правую руку, разжимая пальцы, чтобы показать золотое кольцо.

– Я – Электра, – провозглашает она, – дочь Агамемнона. Это кольцо принадлежало моей матери, Клитемнестре. Отнеси его твоей царице.

Женщина с ножами подозрительно приглядывается к золотому украшению, словно то в любой момент может обернуться ядовитой змеей.

– Я – Приена и служу только Артемиде, – отвечает она и, возможно, собирается добавить что-то еще, но ее прерывает язвительный смешок Электры.

– Я – Электра, – повторяет она, – дочь Агамемнона. Мой брат – Орест, царь царей, величайший из греков, правитель Микен. На этом самом острове он убил нашу мать в отмщение за ее преступления, а твоя царица, Пенелопа, стояла рядом, предав собственную родную кровь. Ты можешь рассказать еще что-нибудь о богах и богинях, если есть желание, но только побыстрее, а когда закончишь, возьми его и отнеси как можно более скрытно и быстро Пенелопе.

Приена оценивающе смотрит и на кольцо, которое лично ей кажется убогой поделкой по сравнению с летящими конями, которых на ее родине могли создать даже из крохотного кусочка золота, и на женщину, держащую его. Она испытывает презрение к Электре и жгучее желание прикончить всех ее спутников, но, увы, увы, позади нее – женщины, за которых она чувствует ответственность и жизни которых по меньшей мере осложнятся, если по всей Итаке вспыхнет пламя карающей войны. В морях нынче полно озлобленных мужчин, ветеранов Трои, не получивших своей доли добычи, и их сыновей, до которых постепенно доходит, что им никогда не достичь славы их отцов.

Понимая это, она берет кольцо, прячет поближе к груди, смотрит прямо на Электру, чтобы заметить, вызовет ли этот интимный жест реакцию, позволяющую обнажить мечи и стрелы, затем, когда таковой не следует, отрывисто кивает.

– Не уходи с берега, – рычит она, – иначе умрешь.

– Никогда не боялась реки забвения в царстве Аида, – ответ Электры так же мягок, как горный поток, и Приена, видевшая достаточно смертей, чувствует его правдивость, но, имея достаточно мудрости, не гадает о причинах.

Она без тени страха поворачивается спиной к микенским солдатам и их царевне и исчезает во тьме, замершей в настороженном ожидании.

Глава 3

Во дворце Одиссея царица лежит, погруженная в сон.

Вот что, по мнению поэтов, должна она видеть во сне.

Своего мужа, таким, каким она видела его почти двадцать лет назад, разве что осененного лучами славы, отчего грудь становится шире, волосы отливают золотом, руки лучника взбухают мускулами, и лукавая улыбка изгибает губы. Когда он уплыл, они были еще молоды, причем она – моложе его, и ночами, прежде чем микенцы явились забрать Одиссея в Трою, она частенько видела, как он держит их новорожденного сына и изливает свои чаяния в бессмысленное личико пухлого младенца: «У-у-ути-пути, да, утю-тю, кто у нас маленький герой, да, ты – маленький герой, ути-пу-у-ути!»

А если она и не видит во сне Одиссея, хотя, безусловно, должна, тогда, наверное, ей снится Телемах, тот самый младенец, сейчас уже почти взрослый. Он уплыл на поиски отца или хотя бы тела отца – у обоих вариантов есть свои за и против. Он чуть выше, чем был его отец – должно быть, сказывается кровь деда-спартанца, – но и тоньше, выделяется бледностью зимнего моря. А это наверняка влияние его бабки, наяды, родившей Пенелопу и всучившей ее папаше с радостным криком: «Она – твоя, пока-а-а!»

Телемах не сказал Пенелопе, что покидает Итаку. И вряд ли поверил бы, что она пролила хоть слезинку, глядя ему вслед, а ведь она рыдала до покрасневших глаз и распухшего носа, вот так некрасиво, что понятно только матерям.

Именно эти два сновидения наиболее подходят царице. Есть, конечно, и третий сон, о котором самые скандальные поэты заговорят, если вдруг что-то пойдет абсолютно чудовищно неправильным путем. Поскольку в запутанных коридорах дворца, в маленьких комнатах, пристроенных на самом краю утеса, в лачугах, обставленных как жилища, достойные гостей, и во всех виллах, постоялых дворах и хижинах, разбросанных по городу внизу, в пьяном забытьи валяются женихи, юнцы, собравшиеся со всей Греции, чтобы завоевать руку – и корону – госпожи Итаки. Неужели она видит во сне этих напыщенных индюков? Благочестивый поэт воскликнет: «Нет, нет! Не жена Одиссея, только не она! Лишь целомудренные видения о том, как она промокает нахмуренный лоб уставшего мужа, и ничего более». Поэт же более дешевого сорта: «Вот он, склонится поближе и шепнет: “Так долго ложиться в пустую, холодную постель…”»

Пенелопа знает – да что там, даже снам Пенелопы понятно, – что если ей не удастся сохранить образ безукоризненного целомудрия, поэты наверняка прославят ее как гулящую девку.

Так что же ей снится на самом деле, этой уставшей женщине, в ее одинокой постели?

Я ныряю в путаницу ее мыслей, подхватываю кончик нити – и вот оно, расплывающееся сновидение: ей снится…

Стрижка овец.

Во сне овца сидит копытами вверх, гузном вниз, зажатая между коленей Пенелопы, а та состригает ее густую шерстяную шубу, открывая прячущееся под ней по-летнему тоненькое создание. Ее служанки собирают шерсть и пихают в корзины. И едва она закончит с первым животным, озадаченно глядящим на нее огромными желтыми глазами, как приходит очередь следующего, и еще одного, и еще, и…

Возможно, это своего рода метафора?

Вовсе нет. Как богиня страсти заверяю, что в мыслях ее нет никакой пикантности или скрытого подтекста, не мелькают любвеобильные пастухи и не заметно волнующего оттенка подавленной страсти. Пенелопе снятся овцы, потому что, как ни крути, ей придется править царством, и раз уж для нее закрыт традиционный путь грабежа, мародерства и воровства – самого достойного способа ведения дел, – она вынуждена опуститься до таких низменных занятий, как сельское хозяйство, ремесло и торговля. Поэтому на каждое мгновение, проведенное в тоскливом созерцании вод, отделивших ее от мужа и сына, приходятся двадцать других, посвященных проблемам со сточными водами, навозом и плодородностью земли, тридцать пять – вопросам разведения коз, сорок – олову и янтарю, проплывающим через ее порты, двадцать три – оливковым рощам, двадцать два – домашнему хозяйству, пять – пчелиным ульям, пятнадцать – всему, что связано с ткачеством, шитьем и плетением, которыми заняты женщины ее дома, двенадцать – поставкам древесины, и почти пятьдесят – рыболовству. Вонь от рыбы, висящая над островом, так сильна, что заглушает даже мой божественный аромат.

Увы, какой бы сон ни посетил Пенелопу этой ночью, он безжалостно и бесповоротно прерван появлением Приены, влезшей через окно спальни.

О сколько чудесных свиданий начиналось именно так! Успокойся, мое дорогое, трепещущее сердечко; но все же какое разочарование: Приена заявляет о своем присутствии, едва первые лучи рассвета касаются серых скал Итаки, самым обыденным:

– Эй! Просыпайся!

Пенелопа пробуждается, и хотя ее мысли все еще в водовороте из запаха шерсти и блеянья остриженных овец, но рука сразу же смыкается на рукояти ножа, который всегда прячется в складках шерстяных покрывал, и вытаскивает его из укрытия, чтобы нанести удар по тени женщины, так грубо вырвавшей ее из царства снов.

Приена разглядывает ее оружие без страха или удивления, находясь совершенно вне досягаемости ножа царицы, затем, дав Пенелопе мгновение, чтобы более-менее прийти в себя, выпаливает:

– В бухте контрабандистов у Фенеры спрятан микенский корабль. Двадцать девять вооруженных мужчин, десять женщин. Девчонка, заявившая, что она – Электра, дочь Агамемнона, дала мне это кольцо. Может, нам всех их убить?

Пенелопа сейчас в таком переломном возрасте, когда женщина либо достигает того состояния духа, что каждое существо заставляет сиять внутренней красотой, радуя сердце и взгляд; либо плачет и тоскует по своей юности, молодится, накладывая воск и свинец на лицо, втирая хну в волосы в надежде выиграть немного времени, чтобы научиться любить то меняющееся лицо, что смотрит на нее из зеркала.

Пенелопа не привыкла разглядывать свое лицо. Ведь она – родственница той самой Елены, достаточно дальняя, чтобы не обладать красотой этой царицы, но достаточно близкая, чтобы при их сравнении ее невзрачность удивляла. Будучи юной новобрачной, она убирала свои темные локоны со лба и тревожилась, что мужу не понравится отсутствие румянца на ее бледных щеках, а от солнца ее плечи могут приобрести непривлекательную красноту. Но двадцать лет погонь за скотом по обрывистым утесам ее крошечного царства, походов на верфи и латания парусов, двадцать лет среди соли и навоза избавили ее от влияния этой стороны натуры, причем полностью, так, что даже – а может быть, особенно – прибытие женихов не смогло ее воскресить. И вот, совершенно ошарашенная, Пенелопа сидит на кровати и машет ножом в пустоту; с гнездом на голове, с горящими глазами на сером от теней лице, чей голубоватый оттенок сейчас скрыт под плотным летним загаром, с ввалившимися, обветренными на морском бризе щеками, что она выдает за признаки женской печали, когда удосуживается вспомнить об этом.

Мгновение мозг пытается ухватить ускользающую реальность, а потом у нее вырывается:

– Приена?

Приена, командующая войском, которого не должно быть и в помине, стоит у окна, скрестив руки на груди. А ведь ей известно, где находится дверь и как пользоваться лестницей, – Пенелопа в этом уверена. И все же эта воительница с Востока с самого начала воспылала неприязнью к передвижению по тайным ходам дворца в сопровождении служанок Пенелопы, а потому предпочитает более прямые пути к своей порой работодательнице и вроде как царице.

– Кольцо, – провозглашает она, роняя толстый золотой обод в руку растерянной Пенелопе и полностью игнорируя лезвие, все еще неуверенно мелькающее неподалеку от лица.

Пенелопа моргает и медленно опускает нож, словно вовсе забыла о том, что держала его, смотрит на кольцо, подняв его повыше и щурясь в предрассветной мгле, и, не сумев ничего разглядеть, поднимается – ночная рубашка довольно интригующе сползает с ее покатых плеч, – подходит к окну, снова поднимает кольцо и, изучив его, резко, судорожно втягивает воздух.

Это самое сильное проявление чувств за довольно продолжительное время, отчего даже Приена вздрагивает, подвигаясь ближе.

– Ну? – спрашивает она. – Это война?

– Ты уверена, что это Электра? – уточняет в ответ Пенелопа. – Маленькая, злобная, считающая пепел модным аксессуаром?

– Ее солдаты – микенцы. – Приена убила достаточно микенцев; она знает, о чем говорит. – И я не вижу причин кому-то добровольно называться дочерью проклятого тирана.

– Пожалуйста, скажи мне сразу, если ты успела кого-то из них убить. – Вздох. – Будет крайне неловко, если об этом станет известно позже.

В голосе ее точно дозированная капля осуждения; она вовсе не собирается просить командующую своей островной армией не убивать вооруженных мужчин, тайком высаживающихся в потайных бухточках, но будет крайне разочарована, если это сделать без должной скрытности.

– Я сдержалась, – бурчит Приена. – Хотя, высаживаясь в бухте контрабандистов темной ночью, стоит быть готовым к возможным несчастным случаям. Ты узнаешь кольцо?

– Буди Эос и Автоною, – отвечает Пенелопа, сжимая кольцо, все еще хранящее тепло Приены, в кулаке. – Скажи им, чтобы готовили лошадей.

Глава 4

Был как-то свадебный пир.

Я испытываю смешанные чувства на свадьбах. С одной стороны, я рыдаю всю церемонию, и пусть мои слезы бриллиантами блестят в уголках прекрасных глаз, однако гостье неприлично отвлекать внимание от более важных переживаний жениха, невесты и, само собой, их новоявленных родительниц. Что я могу сказать? Я очень чувствительная натура.

Так вот, кто-то скажет, что свадьба – это торжество истинной любви, чистого стремления связать себя священными узами на века, но позвольте заверить, главное назначение такого рода пиров – в его непобедимой способности приводить к разрыву отношений в тех парах, которые до сего момента были уверены, что у них все получится. Конечно, здорово держаться за руки и целоваться украдкой, когда с моря дует полуночный бриз, но зрелище, которое представляет собой воплощение данных клятв в жизнь, в совокупности с обильным поглощением разнообразной пищи и крепчайшего вина часто становится для новорожденных чувств фатальным. Потому-то ни одна свадьба не обходится без рыданий какой-нибудь юной красотки в укромном уголке, под раскидистым плодоносным деревом, оплакивающей свои разбитые ветреным возлюбленным мечты. И все же, по-моему, лучше уж страдать, переживая скорый уход притворной страсти, чем медленно черстветь сердцем, так и не испытав в жизни искренней, чистой любви.

А еще на свадьбах зачастую сталкиваешься с двумя самыми ужасными и невыносимыми вещами: речами, которые толкают старые зануды, поглощенные самолюбованием, и выматывающей болтовней ни о чем с неизвестно чьими родственниками.

Так случилось, что на свадьбе Пелея и Фетиды я оказалась за одним столом с Герой и Афиной.

Гера – покровительница цариц и матерей. В последние месяцы ей пришлось столкнуться с обвинениями ее мужа Зевса в том, что она вмешивается в дела смертных: постоянно лезет, по его словам, всегда суется в дела мужчин! Хотя мужчины, по сути, вне ее власти. Она может возиться с женщинами, матерями и прочими низшими созданиями вроде них сколько ее душе угодно – никто и внимания не обратит. Только если речь о мужчинах, Зевс против. Женщины, вмешивающиеся в дела мужчин, всегда все портят, и Гера, будучи божественным олицетворением всех особей своего пола, должна всегда об этом помнить, нравится ей это или нет.

Ее красота потускнела, поблекла. Чтобы радовать взгляд мужа, ей приходится быть яркой, сияющей, олицетворяющей божественную красоту. Но стоит ей засиять ярче обычного, как Зевс принимается вопить, что она потаскуха, развратница, блудница – прямо как Афродита, точно. Он не знает наверняка, где проходит черта между красотой, радующей глаз, и той, что недопустимо славит хозяйку, но указывает на это различие, стоит ему заметить, поэтому сегодня у Геры волосы чересчур блестящие, а завтра – уже почти тусклые. Сегодня у нее слишком манящая улыбка, а назавтра она хмурится, как убогая старуха. Вчера ее грудь была излишне открыта, почти непристойна. А сегодня она унылая, высохшая особа, единственное возлюбленное дитя которой – мой дорогой Гефест, прозванный остальными уродливым глупцом.

Потому-то красота Геры и выцветает: ее рвут на куски злобные руки, режут частями раз за разом так, что остается лишь размалеванная статуя. В прежние времена все было совсем не так – когда она восстала против самого Зевса, – но он заковал ее в цепи, после того как Фетида, мать Ахиллеса, раскрыла ее планы. Приглашение Геры на свадьбу нимфы, предавшей ее, можно считать своего рода наказанием.

Утверждение, что наша застольная беседа с матерью – Герой, сидящей слева от меня, не лилась рекой, было равносильно предположению, что мужчина, слушающий лекцию об основах мумификации, сидя в ванне со льдом, не пылает необоримым жаром страсти. Конечно, деревья тонули в белой пене цветов, а упругая трава блестела благоухающей росой, и все остальное было столь же идеальным, каким и должно быть в саду Гесперид, но это нисколько не влияло на мрачное, грозовое настроение Геры.

А как насчет моей соседки по правую руку?

Увы, с этой стороны тоже не стоило ждать веселья, ведь там сидела Афина, богиня войны и мудрости. В честь свадьбы она оставила свой нагрудник и щит на Олимпе, но меч все же висел на спинке стула, там, где остальные женщины обычно вешают подходящую к наряду шаль. Придирчиво копаясь в поданных ей блюдах, она ела ровно столько, сколько нужно для соблюдения правил вежливости, и ни кусочка больше, поскольку тоже не питала излишне теплых чувств к Фетиде. При взгляде на нее незнакомцы, скорее всего, не замечают этого, ведь ей всегда так хорошо удается вежливое «пусть твои дети осенят тебя славой своих побед» и тому подобное, но, как только Зевс погрузился в самовосхваления под видом тоста, я взглянула в глаза сестрицы Афины и напоролась на блеск клинка над улыбкой акулы.

– Ну разве все это не прелестно? – решилась я, а затем, чтобы три сидящие за одним столом в угрюмом молчании женщины не портили настроение остальным, принялась болтать о том о сем, предположив, что, случись Гере или Афине пожелать закрыть мне рот или, напротив, поддержать беседу, они вполне способны приложить необходимые усилия в этом направлении. А еще я наслаждалась возможностью спокойно разговаривать – хотя, честно говоря, скорее говорить в присутствии – с женской частью моей семьи, зная, что мужчины не обращают на нас внимания, тогда как во время пиров на Олимпе я и слова не могла сказать без сальных смешков Зевса и убогих шуток Гермеса о гениталиях.

Но все же при всем моем оптимизме должна признать: и этот пир превращался в невыносимо скучное сборище к тому моменту, когда Эрида решила сыграть свою шутку. Кентавры все сильнее налегали на вино и приближались к той стадии опьянения, когда всем становится понятно, что невесту разумнее всего увести с пира, пока не начались все эти разговоры о «проверке» – или, того хуже, «доказательстве» – мужественности прямо в присутствии дам, и Арес призвал своего любимого быка и разглагольствовал о его взопревшем крупе и тому подобном. Я в самом деле не возражаю против капельки Ареса время от времени. Моего бедного дорогого муженька Гефеста так долго уверяли в том, что он неполноценен, бесполезен, жалок и годится только для насмешек, что теперь он сам так считает, и, хотя я пыталась помочь ему поверить в собственные романтические и чувственные навыки, стоит ему прийти ко мне, он закрывает мои глаза рукой, словно стыдится того, что я могу увидеть его во время акта, и кричит, что я отвратительна, едва я прикасаюсь к нему с нежностью, свойственной возлюбленным. Я понимаю, что это вовсе не я отвратительна. Это он сам вызывает у себя отвращение и считает отвратительным всякого, кто находит его красивым. Так все и идет.

С учетом обстоятельств четверть часа Ареса после обеда – это всего-навсего новый чувственный опыт, подстегивающий ощущения, пусть даже иногда весьма утомительно быть с мужчиной, на словах утверждающим, что ему нечего доказывать, но на деле постоянно что-то доказывающим самому себе, причем весьма поспешно и грубо. Боги, я как-то даже попыталась сказать, что это не гонка! Если он меня и услышал, то виду не подал.

Итак, вот как все складывалось, и, бессмертием клянусь, вокруг становилось шумновато. Афина, Гера и я двигались к золотым воротам, открывавшим путь в божественные сады Гесперид, с нескончаемыми «спасибо, чудесный праздник, до свидания» – со свадеб всегда выбираешься целую вечность, – когда Эрида, богиня раздора, кинула свое золотое яблоко в сад. Лично я считаю, что Эрида – настоящая находка для любой свадьбы, особенно когда начинаются танцы, но Фетида, самодовольная маленькая ханжа, отказалась приглашать ее. Что ж, честь ей и хвала, но прошу обратить все внимание на золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей» на блестящем боку, которое ударяется о сандалию Афины, и «чтоб тебя» отчетливо читается в глазах всех трех, когда мы переглядываемся, но не успевает ни одна из нас прошептать «лучше не ввязываться, дорогая», как Гермес, вечный мальчик на побегушках в этом собрании, подхватывает его и поднимает повыше, на всеобщее обозрение.

– О-го-го! – восклицает он, ну или что-то вроде того. – Прекраснейшей! Ну и кто же это?

Что ж, если на чистоту, конечно, прекраснейшая – это я. Но должна признать: в том, как Гера выпрямляет спину, чувствуется не только царское величие, но и отчаянная решимость той, которую побеждали снова и снова, раз за разом, но так и не смогли сломить. И Афина, богиня из бронзы и льда, подарившая оливковую ветвь своему народу и способная – единственная, кроме Зевса, – повелевать громом и молнией, излучает силу и величие, от которых дрогнули бы сами Титаны. А я? Даже Зевс боится меня, ведь моя сила превосходит их всех: сила разбивать и исцелять сердца, повелевать страстью, властвовать над любовью.

Нам всем следовало бы отказаться. Непринужденно, жизнерадостно, взявшись за руки, сказать «нет, это ты, милая сестрица – о нет, ты, дорогая сестра». Вышло бы очень уместно, особенно на свадьбе. Мы могли бы обставить все это остроумно, забавно, но все-таки приятно – этакий маленький секретик, недоступный мужчинам. Вместо этого мы застыли на мгновение дольше нужного, так что Зевс, ненадолго оторвавшись от очередной дрожащей нимфы, воскликнул:

– А правда кто? Давайте решать!

Само собой, все тут же принялись утверждать, что только Зевс может судить, ведь это он – царь всех богов, но он, сверкнув лукавым взглядом, отказался, заявив, что ему пришлось бы выбрать Геру как свою жену, а значит, проявить себя слишком пристрастным в данном вопросе, а ведь он славится своей справедливостью. Нет, нет, нет, им нужен независимый судья, тот, кто совершенно не связан ни небесными делами, ни узами божественного родства. Ты там – славный парень, хваливший Аресова быка, – выбирай ты!

Я ощутила, как рядом со мной застыла, подобно собственному копью, Афина. Услышала тихий вздох Геры; но умудренная годами богиня больше ничем себя не выдала, не качнулась, не дрогнула, когда этот смертный парнишка, почти ребенок, вышел вперед.

Он должен был кланяться. Должен был дрожать. Должен был каяться и сожалеть о том, что имел дерзость оглядеть богиню с головы до ног, не говоря уже о том, чтобы посмотреть ей в глаза. Он должен был целовать наши ноги. Вместо этого гадкий смертный прошелся от одной к другой, рассматривая нас, как призовых овец, и в это время даже кентавры прервали свои игрища, чтобы похлопать, а все остальные гости уже вовсю свистели, улюлюкали и выкрикивали собственные мнения и советы.

Нравился ли мне Парис в тот момент?

Не особо. Я встречала многих мужчин, что заявляли женщине «ты не в моем вкусе» лишь для того, чтобы сбить ее с толку и, сыграв на боязни быть отвергнутой, покорить и подчинить ее. В подобной грубости есть своя сила, влияние, цепляющее даже богов, – но лишь ненадолго, очень ненадолго.

И все же кое-что в Парисе подкупало, какой-то проблеск очарования, способный оправдать его в моих глазах, сохранить пусть неглубокий, но интерес. Ведь, устроив представление с рассматриванием нас трех, он отступил, поклонился, а затем с сияющим видом обернулся к толпе.

– Они все слишком прекрасны, слишком величественны, слишком похожи в своей божественной прелести. Я не могу выбрать лишь одну из столь совершенных созданий.

Я почувствовала, как чуть расслабилась стоящая рядом Гера, да и сама я готова была похлопать парня по плечу и поздравить с тем, что ему удалось не выставить себя полным дураком. Но Афина стояла все так же, застыв, почти заледенев, словно сжимая в руке невидимый меч, и тут мне следовало бы насторожиться.

– Не можешь выбрать, – задумался Зевс. – Так ты, верно, не все у них разглядел!

До мужчин быстрее, чем до нас, дошло, что имеется в виду, и они одобрительно заревели, засмеялись, захлопали и дружно заявили, что это отличная идея. Какая задумка, какое воистину блестящее предложение!

– Нет, я… – начала Гера, но ее слова утонули в реве голосов, и она отвернулась, подставив лицо ветру, чтобы никто не заметил отблеска слез в ее прекрасных горящих глазах. Дыхание Афины стало частым и неглубоким, но она ничего не сказала, не удостоила этих мужланов чести слышать ее голос, не уделила их варварским шуткам ни капли больше внимания, чем это было необходимо.

Затем Гермес подхватил Париса на спину и проводил нас к священному источнику, что бьет у подножия горы Ида, где, поблескивая крошечными поросячьими глазками на поросячьей же физиономии, предложил нам раздеться. Парис держался в отдалении, стараясь если не стать незаметным, то проявить хотя бы какое-то уважение, а Зевс стоял рядом, положив руку ему на плечо. В небе плыла полная луна, затмевая звезды своим сиянием; мерцающая в источнике вода манила желанной прохладой в этот теплый вечер, ведь каждый вечер дышит теплом, когда три богини купаются в тени горы.

Я призвала своих прекрасных служительниц, воплощения времен года и радости. Они тут же явились, расплели мои волосы, стянули тунику с плеч, сняли золотое ожерелье с шеи, разложили браслеты с запястий и лодыжек на подушках, вышитых шелком и серебром, и отступили, едва я шагнула в источник. Вода засеребрилась от моего прикосновения, словно отражая радость плоти. Я разглядывала изгиб ноги, разбивающей водную гладь, позволяя приятной дрожи, вызванной прохладой, проделать путь от лона вдоль позвоночника к затылку, а затем одним легким движением оттолкнулась от берега, погружаясь в обласканные самой ночью воды.

Позади я слышала дыхание Париса, ускорившееся незаметно для него самого и не ощутимое ни для чьего слуха, кроме божественного. И, более того, я чувствовала ток крови в его венах, жар его кожи, в чем он винил меня, считая, что именно моя магия, моя божественная сила вызвала все это в нем, а вовсе не его собственная, рвущаяся наружу человечность.

Итак, вода была прекрасной, как и я. Я немного понежилась, следя за тем, чтобы волосы окружали голову этаким золотым нимбом, а не липли отвратительнейшим образом ко лбу – это уместно, лишь когда выходишь из воды и тебя встречает тот, для кого убрать мокрые пряди с твоих прекрасных глаз – истинное наслаждение. Затем посмотрела на берег.

Гера с Афиной все еще стояли там, полностью одетые. Лицо Геры практически пылало, а рот чуть приоткрылся, словно она сама не знала, что готово вырваться наружу: вздох, слово, плач, крик. Афина, напротив, застыла, дрожа, будто стояла на ледяном ветру, щурясь навстречу буре. Я протянула к ним руки и улыбнулась.

«Придите, сестры, – прошелестел мой шепот, что дано услышать только женщинам. – Забудьте о глазеющих мужчинах. Вы вовсе не то, что, по-вашему, они увидят. Придите. Придите, мои блистательные госпожи, богини льда и пламени. Вы прекрасны. Я люблю вас обеих».

Они не шевельнулись. Я по сей день не знаю, слышали ли они меня вообще, настолько лишены были нежной чуткости.

Мне показалось, что Зевс подавил смешок, но в глазах его горела жажда. Но жаждал он не меня – его взгляд был отведен в сторону, ведь я была слишком красива, слишком могущественна даже для него. Его величие было ничтожно перед моим, пока луна ласкала мое тело, а воды источника Иды омывали сияющую кожу. Тело можно похитить, насильно обнажить, покорить жестокостью, но любовь даже ему отнять не под силу.

Не смотрел он и на жену, чья нагота была для него не более чем проявлением его власти, причем не самым значительным. У нее не осталось ничего, что он не подверг бы осмеянию, ни единой частички ее тела не обошел он своими насмешками, даже деля с ней супружеское ложе. Нет, он не отрывал взгляд от Афины, упиваясь моментом ее возмущения и замешательства.

Из всех созданий во всех мирах лишь над двоими не властна моя божественная сила: над Афиной и Артемидой, непорочными богинями, теми, кто скорее отдастся жажде убийства, чем жару страсти.

Но Зевс подобной категоричности не одобрял. К тому же Афина слишком часто осмеливалась бросать ему вызов, так что сейчас он позволил себе позлорадствовать над ее унижением.

Я снова потянулась к ним, опять простерла руки.

«Сестры, – звала я, – милые мои. Мои прекрасные госпожи. Они неспособны овладеть нами одним лишь взглядом. Ваша красота принадлежит вам, и только вам. Придите, мои милые, мои сестры, мои великолепные царицы. Вы прекрасны».

Наконец Гера двинулась, но не ко мне, а, резко развернувшись, пригвоздила Париса взглядом, исполненным мощи. Я чувствовала, как всколыхнулась ее сила; так часто скрываемая, подавляемая, теперь она сияла, отражая то, какой великой властительницей была она прежде, богиней земли и огня, стоящей над всеми прочими.

– Выбери меня, – прогремела она, – и я сделаю тебя царем над людьми!

В то же мгновение обернулась и Афина, поразив Париса схожим взглядом, в котором божественная благодать мешалась с обещанием смерти, и потребовала:

– Выбери меня – и ты станешь мудрейшим человеком на земле!

Пока Парис плавился под двумя божественными взорами, я немного поплавала туда-сюда, роняя брызги на грудь и провожая их взглядом, когда они скатывались обратно, сливаясь и разделяясь на моей коже. Мне потребовалось время, чтобы заметить, что юный троянец смотрит на меня с ожиданием. Вот тут-то я и поняла, что с ним будет куча проблем, но что тут скажешь? Казалось, все замерли в ожидании, скрестив взгляды на мне, причем не так, как это обычно бывает.

– Хорошо, – выдохнула я прямо в настороженные уши судьбы. – Выбери меня – и я подарю тебе самую красивую женщину из всех, что когда-либо жили на земле.

Вот. Теперь, все обдумав, я признаю, что в том порыве было много того, что принято называть ошибочным суждением. Того, о чем – прояви я должное внимание, заметила бы – нам всем придется пожалеть. Но что сказать? В тот момент от меня чего-то ждали, а я не люблю разочаровывать.

– Ее, – сказал Парис, указав своим смертным пальцем на мое божественно слепленное тело. – Я выбираю ее.

Вот так и был сделан первый шаг к войне, расколовшей мир.

Глава 5

Рассвет над Итакой.

Полагаю, это весьма приятное зрелище для тех, кому подобное по душе. Море настолько величественнее земли, что едва ли стоит упоминать о тенях, протянувшихся от потрепанных ветрами деревьев, или о тепле, исходящем от крутых острых скал. Давайте лучше поговорим о серебристой дымке и полоске золота на востоке, вспыхивающей там, где море сливается с небом, чья яркость заставляет прикрыть глаза даже богов. Стаи чаек, кружась, поднимаются ввысь, ночные цветы раскрывают плотно сжатые лепестки бутонов, и аромат рассвета разливается вокруг, как наслаждение по телу женщины.

Я лично предпочитаю рассвет над Коринфом, где первые лучи, пронзая легкий кисейный полог, золотыми мазками раскрашивают спины просыпающихся любовников; где тепло дня самым приятным образом смешивается с мягким бризом с внутреннего моря, отчего кожа, разогретая пылкой ночной игрой, покрывается мурашками удовольствия. На Итаке с этим сложнее, ведь все мужчины островов около двадцати лет назад уплыли в Трою, и ни один из них так и не вернулся. Жены ждали их, сколько могли, а дочери взрослели, затем и старели без любви; потом усталость стала привычкой, а выживание – обыденностью. И не для этих женщин прикосновение нежных мужских пальцев, гладящих по спине, пробуждая ото сна под пение птиц; их утро начинается с колки дров и вытягивания сетей, ловли крабов и рыхления скудной почвы. Из мужчин, которых будит рассвет, остались разве что несколько стариков, вроде Эгиптия и Медона, советников Одиссея, которым возраст – или удивительно ранний упадок сил – не позволил отплыть в Трою. Среди тех, кто помоложе, ни одного полностью вышедшего из юного возраста; и буйные женихи, храпящие в пьяном забытьи по углам дворца Пенелопы, могут похвастаться скорее россыпью прыщей, нежели настоящей бородой.

И все же справедливости ради нельзя утверждать, что западные острова напрочь лишены рассветной прелести. На Закинтосе аромат желтых цветов щекочет нос юноши, чье дыхание смешивается с дыханием подруги, не знавшей даже имени своего отца, когда они поднимаются вместе со своего соломенного ложа. А над богатым портом Хайри моряк с Крита нежно целует возлюбленную и шепчет: «Я вернусь» – и сам верит в это, бедный ягненочек, но буйство морей Посейдона и расстояние, что разделит их, диктуют другой финал их истории.

«Молитесь мне, – выдыхаю я на ухо дремлющему Антиною и ленивому Эвримаху, проплывая по дворцовым коридорам, заполненным валяющимися тут и там женихами, чьи губы все еще мокры от вина. – Молитесь мне, – шепчу храброму Амфиному и глуповатому Леодию, – ведь именно я отдала прекрасную Елену Парису; именно я, а вовсе не Зевс, положила конец эпохе героев. Аякс, Пентиселея, Патрокл, Ахиллес и Гектор – они умерли за меня, так что молитесь. Молитесь о любви».

Женихи лежат не шелохнувшись. Их сердца закрыты для божественного, даже если речь идет о такой мощной силе, как моя. Их отцы уплыли в Трою, поэтому они взращены матерями. Но вот вопрос: что за мужчины вырастут из тех, кого женщины учили держать меч?

Легким мановением руки я рассылаю розовые сны наслаждения тем, кто еще спит, чтобы, проснувшись, они ощутили, как сердце переполняет приятное томление, а душа пылает от неясной жажды.

И с тем отбываю, следуя за четырьмя лошадьми, что, выскользнув из дворца Одиссея с первыми лучами солнца, скачут на север, к пепелищу, оставшемуся от Фенеры, и незваному кораблю, ждущему у тех берегов.

Пенелопа скачет туда в сопровождении Приены и двух своих служанок, преданной Эос и смешливой Автонои, которой сейчас не до смеха, как, впрочем, и остальным. Ночь скрывала лучниц, прятавшихся в темноте вокруг Фенеры, но с приходом дня они вынуждены отступить; эти тайные стражи, воительницы Приены ночью, днем возвращаются к своим фермам и сетям, к тому, что считают домом и что готовы защищать. Их отступление столь же незаметно, как и их приход. Воины, охраняющие корабль микенцев, настороженно выпрямляются, подхватив копья, при приближении Пенелопы.

Она неторопливо спешивается, успевая оценить открывшийся вид, а затем, вежливо кивнув встречающим ее воинам, провозглашает:

– Я – Пенелопа, жена Одиссея, царица Итаки.

Этот последний титул обязательно должен идти после первого – ведь какие царицы в наши дни? Прекрасная Елена, за которую умирали последние герои Греции? Или кровожадная Клитемнестра, слишком увлекшаяся своей ролью царицы и забывшая о том, что она еще и женщина? Пенелопа извлекла урок из обеих историй: она – жена, возможно, вдова, которая в силу стечения определенных обстоятельств является еще и царицей.

– А вы, – добавляет она, – похоже, прибыли незваными, но с оружием на земли моего дорогого мужа.

Произнесенные другой женщиной, эти слова могли бы отражать опасливое беспокойство, ужасное предчувствие грядущих пугающих событий. Но в стене рядом с головами солдат все еще подрагивает стрела, поэтому те сразу же кидаются звать капитана из темных недр судна, – эту тьму даже я опасаюсь тревожить, – и оттуда появляются Пилад с весьма живописно растрепанными бризом длинными волосами и Электра, представляющая собой значительно менее живописную картину.

В последний раз на эти острова они прибыли в сопровождении целого флота, с фанфарами и помпой, а отбыли с телом Клитемнестры, триумфальной наградой их стараний, и вся Греция славила их деяния и имена. И что же мы видим теперь? Потрепанную ворону и ее просоленную насквозь свиту, прячущихся в бухте контрабандистов? Не нужно гадать на внутренностях тучного тельца, чтобы понять, что грядет беда.

– Сестра, – окликает Электра, прежде чем Пенелопе удается решить, как ко всему этому отнестись, – благодарю за то, что ты смогла прибыть так быстро и так… незаметно.

Электра переводит взгляд с Пенелопы на Эос и Автоною, чьи лица скрыты под привычными для дворцовых служанок накидками. Ни одна из них не одета достойно встречи с царицей, но, полагаю, быстрые сборы и поспешное отбытие добавляют всему капельку непринужденной естественности, этакого ощущения «забав в стогу», что весьма мило, если рассматривать в правильном свете. Электра не смотрит на Приену. Ее арсенал холодного оружия у любого отобьет охоту любопытствовать.

– Моя драгоценная сестра, – откликается Пенелопа, быстро минуя микенцев, как мухи от паука пятящихся с пути женщин, которые движутся к тени корабля, – я бы сказала: «Добро пожаловать на Итаку», – но такую знатную госпожу следует приветствовать со всевозможными почестями, речами и роскошными пиром. А потому приходится спросить: почему я встречаю тебя здесь, в этом обиталище ворон; и зачем было посылать мне это?

Она раскрывает кулак, а там кольцо, которое она сжимала так сильно, что на ладони остался след – бескровное клеймо там, где золото вминалось в плоть. Это кольцо Клитемнестры – само собой, Электра никогда не наденет его, ведь считает его проклятым, но вместе с тем знает, как ценны проклятые вещи.

Едва Пенелопа подходит к Электре, та поступает крайне неожиданно.

Она кидается к старшей родственнице и с внезапной силой, удивляющей даже Пенелопу, сжимает руки царицы Итаки в своих. Она держит их крепко, словно никогда прежде ее ледяная кожа не ощущала прикосновения человеческого тепла, и на мгновение кажется, что она вот-вот обнимет Пенелопу, обхватит обеими руками и прижмется крепко-накрепко, словно сиротка, вцепившаяся в давно потерянную мать. Такой поступок был бы необъяснимым, поразительным. В последний раз, когда Электра так крепко прижималась к какому-то живому существу, кроме своей лошади, ей было семь лет, и мать увозила ее сестру Ифигению к отцу на священный утес над морем, откуда вернулась только мать. С того самого дня она не знала радости семейных объятий, так что, затянись этот момент подольше и будь во мне больше материнских чувств, я бы легонько коснулась ее плеча и велела бы вцепиться в Пенелопу, чтобы порыдать у нее на плече, как любая потерянная душа.

Но она этого не делает, и момент упущен, а потому, резко выпустив руку родственницы, словно та обжигает, Электра отшатывается, выпрямляет спину и произносит:

– Тебе нужно это увидеть.

Внутри микенского корабля места очень мало. Все свободное пространство заставлено бочками с водой и соленой рыбой, древесиной для починки корабля, амфорами с вином, сундуками с одеждой и медью на продажу. Зыбкая, колышущаяся тьма здесь прорезана лишь тонкими лучами света, пробивающимися сквозь щели в палубе или попадающими в открытый люк. Внизу запрещено зажигать огни; здешние обитатели прячутся в тени, окруженные глухим рокотом волн и попискиванием крыс.

Но кое-что, намного-намного страшнее крыс, таится во тьме, ведь я замечаю трех женщин, которых смертным увидеть не дано, слышу, как шуршит кожа их крыльев, когда они шевелятся, чувствуя мое божественное присутствие, вижу, как горят их налитые кровью глаза в самой густой тьме самого темного угла трюма, в том пятне леденящего холода, куда ни один смертный не пойдет, сам не зная почему.

Я бы не приблизилась к этим трем затаившимся злыдням даже ради любви могучего Ареса, но Пенелопа идет за Электрой в самое сердце корабля, не замечая страшной опасности, таящейся внизу, а значит, и мне приходится пойти следом, изо всех сил стараясь не обращать внимания на смешки мерзких созданий, чье зловонное прикосновение разрушает изнутри даже новые доски этого корабля.

Еще одно создание затаилось там, внизу: мужчина, видимый смертным взглядом, пусть и с трудом, ведь он так сливается с засаленными лохмотьями и трюмными тенями, что Пенелопе требуется некоторое время, чтобы дать глазам привыкнуть к сумраку и различить в этом сумраке его. Кровь Клитемнестры, рожденной прямо от божественного прикосновения, всегда была сильнее проклятого наследия Агамемнона. Вот и в Оресте можно разглядеть темные волосы матери, едва тронутые рыжими отблесками – от отца; а еще полные губы матери, карие глаза, настолько темные, что походят на угли, по-женски изящные плечи; а от отца – всего-то прямая спина, нос с горбинкой и гордо задранный подбородок, которым тот, должно быть, и снес ворота Трои. Он довольно молод для того, чтобы торопиться с ухаживаниями за новой царицей для своего царства, но достаточно вырос, чтобы эти ухаживания были утонченными и изящными, основанными на осознании не только собственной значимости, но и важности той, на кого направлены.

Увы, Орест не ухаживал ни за одним созданием никакого рода вот уже много-много лет, и я очень сомневаюсь, что когда-нибудь возьмется за это снова.

Вместо этого он свернулся клубком, вцепившись в грязное, обмотанное вокруг него покрывало, бешено вращая глазами в темноте, с пеной у рта давясь криками и стонами, дрожа и сотрясаясь всем телом. Вот он скулит, как побитый щенок. Вот отворачивается от малейшего луча света и вертится, пытаясь биться головой о стену. Вот бормочет что-то, и слова вываливаются изо рта кашей, которую невозможно разобрать, – хотя Электра, возможно, слышит, как повторяется одно слово: «мама, мама, мама», – а вот уже сжимает зубы с такой силой, что я боюсь, как бы они не раскрошились прямо во рту, превратив десны в кровавую мешанину из плоти и костей.

Вот он.

Орест, сын Агамемнона, царь царей, могущественный повелитель Микен, племянник Менелая, убийца собственной матери.

Вот, псы вас раздери, где он: забился в какую-то щель на спрятанном корабле.

Электра стоит у подножия крутой, шаткой лесенки, ведущей в темноту, словно не смея ступить дальше, спиной к невидимым тварям, к которым, знают они об этом или нет, все смертные со временем повернутся спиной.

Пенелопа подходит ближе и, приоткрыв рот, разглядывает племянника, который, на мгновение кажется, узнает ее, на какой-то миг выглядит довольным встречей, но затем закрывает воспаленные глаза и снова вскрикивает: «Мама!» – а может, и не «мама», а «кара», или «мрак», или просто набор звуков, вырвавшихся из плотно сжатых губ. Его громкий вскрик заставляет Пенелопу остановиться, даже отшатнуться на пару шагов и потянуться рукой к борту трюма, чтобы найти поддержку в надежности корабельной обшивки.

– И как давно он такой? – вопрошает она наконец.

– Почти три луны, – отвечает Электра. – На него находит приступами, но с каждым разом становится все хуже.

Пенелопа медленно кивает. У нее много вопросов и не меньше неприятных выводов, к которым приведут ответы на них. Ничего хорошего. Прямо сейчас она не может разглядеть ни одного исхода, который сочла бы приемлемым. Вместо этого она обращается к практической стороне дела.

– Кто знает, что вы здесь?

– Только те, кто на корабле. Я никому не сказала, куда мы отплываем.

– А в Микенах? Там кто-нибудь знает, что твой брат… такой?

Электра не отвечает, что само по себе ответ. Пенелопа подавляет вздох. Утро слишком раннее для подобных дел.

– Менелай? – спрашивает она наконец, полуприкрыв глаза, словно пытаясь спрятаться от видений катастрофы, разворачивающихся перед ее мысленным взором. – Он знает?

– У моего дяди шпионы повсюду.

Тут наконец Пенелопа отрывается от разглядывания молодого мужчины, сотрясаемого дрожью, и обращает все внимание на Электру.

– Сестра, – укоряюще шепчет она, – что за новое несчастье, будь оно трижды проклято, ты навлекаешь на мой дом?

Электра научилась царственно-гневному взгляду у матери, считавшей себя величайшей женщиной на свете. Девочка ни за что не призналась бы даже себе, что получила это умение от той, к кому, она уверена, питает лишь ненависть, но сейчас, едва ли не в первый раз, взгляду не хватает твердости, и она опускает голову, чтобы затем поднять ее, но уже с по-детски испуганным выражением лица.

– Мой дядя не должен найти Ореста в таком состоянии. Он воспользуется этим, чтобы присвоить Микены. Он будет… Не думаю, что мне или тебе придется по душе его правление.

Если поэты взялись бы описывать этот момент – хотя они не возьмутся, – полагаю, они бы написали, как две женщины, рыдая, кинулись друг другу в объятия, объединенные горем и страхом за любимых мужчин. «О мой несчастный брат», – причитала бы Электра; «О дорогой мой родич», – вторила бы ей Пенелопа.

О чем поэты не упомянули бы, так это о моменте – мимолетном, но весьма значимом, – когда Пенелопа обдумывает варианты. На мгновение она мысленно переносится во дворец, где призывает Уранию, свою бывшую служанку, которая нынче занимается делами своей царицы в западных морях, а та отправляет весточку Менелаю с просьбой как можно скорее прибыть на острова. «О, прошу защиты, добрый друг моего мужа! – восклицает она, едва великий покоритель Трои ступает на ее берег. – Поскольку Орест безумен!»

Менелаю нравится, когда женщины плачут у его ног и молят о защите. Их слезы помогают заполнить кровоточащие трещины в его душе. Об этом Пенелопа не забудет, что бы ни ждало впереди.

Однако сейчас царица Итаки не станет останавливаться на одном варианте. Она коротко вздыхает, выпрямляется, едва не ударившись головой о корабельную обшивку, чуть склоняет голову и деловым, резким тоном начинает отдавать приказы.

– Сколько душ на корабле? Тридцать, сорок?

– Около сорока. Но из Микен мы отплывали почти с двумя сотнями.

– Где сейчас остальные?

– Они нашли убежище в храме Афродиты, в дне пути от Калхидона. Мы дали понять, что мой брат пустился в паломничество по храмам всех богов, чтобы испросить их благословения для своего правления.

– Хорошо. Если – точнее, когда – твоего брата обнаружат здесь, будем держаться этой истории. На Итаке нет храмов, заслуживающих его внимания, но он может посетить место гибели матери, чтобы вознести хвалу Афине. Всем нравится, когда хвалу Афине возносят на Итаке. Ты доверяешь капитану корабля?

– Я никому не доверяю. Но Пилад… близок моему брату.

– Отлично. Он возьмет корабль и со всей помпой, что вам удастся изобразить, приплывет в порт.

Электра открывает рот, собираясь возразить, но Пенелопа обрывает ее. Никто не обрывал Электру с тех пор, как не стало матери, и это вызывает смешанные чувства: унижения и странного успокоения.

– Мы не сможем спрятать корабль, набитый микенцами, в здешних водах. Их обнаружат. Так пусть это произойдет так, как удобно нам. Пилад… будет представителем, послом доброй воли, которого Орест отправил, чтобы продемонстрировать неизменную поддержку мне и моему сыну. Если нам повезет, эта маленькая ложь заставит женихов присмиреть хотя бы на пару дней – хоть что-то.

– А как же мой брат? – бормочет Электра и добавляет тише, с усталостью, которая мешает сорваться в слезы: – Как же я?

– Твой брат не может появиться в моем дворце в таком состоянии. Корабли постоянно отплывают из Итаки; слухи разлетятся мгновенно. Мы должны спрятать его.

– Где?

Пенелопа долгим взглядом окидывает корчащегося, стонущего царя, прежде чем, прикрыв глаза, озвучить неизбежный итог.

– У меня есть место. Сколько служанок и слуг тебе требуется?

– Нисколько.

Это удивляет даже Пенелопу.

– Мудро, хотя у меня не так много людей, которых я могла бы отдать тебе в помощь, не привлекая внимания женихов.

– Я прибыла сюда специально для того, чтобы оградить моего брата от тех, кто знает его.

Пенелопа в очень юном возрасте научилась не выказывать удивления достаточно заметно, а также не открывать рот слишком сильно, чтобы не показаться грубой. Приемная мать легонько касалась двумя пальцами ее подбородка, стоило тому пойти вниз, и поднимала его, приговаривая: «Царица показывает зубы, лишь улыбаясь или кусая, дитя мое». Поэтому она всего лишь отряхивает подол своего выцветшего платья, складывает руки на животе, поднимает голову вверх и чуть вбок, словно пытается прямо через палубу разглядеть небеса, и наконец объявляет:

– Что ж, сестра, полагаю, я должна поприветствовать тебя и твоего брата на Итаке.

В тенях трюма три мерзких создания смеются и хлопают когтистыми ладонями, и, похоже, Пенелопа чувствует, как скользит по спине ледяным сквозняком их злобное веселье, потому что, расцепив сложенные на животе ладони, покрепче обхватывает себя руками. Электра прикрывает глаза, ведь даже она, та, что училась игнорировать холод и смех врагов в пустых залах микенских дворцов, не может спокойно выносить издевательскую радость тех, кто таится во тьме за ее спиной. Я бы дотронулась до нее, утешила прикосновением золотистого света моей силы, но здесь он светит слишком тускло, и я отвожу взгляд от крылатых тварей, а моя божественная суть почти растворяется в мрачной темноте этого проклятого места.

Вот Орест – Орест видит. Слыша смех проклятых созданий, он поднимает голову, указывает рукой, тычет пальцем, словно Зевс – молнией, обвиняет своих обвинителей, а затем вглядывается и кричит, кричит, кричит, пока Электра не зовет Пилада, который помогает вытащить его, все еще повизгивающего от ужаса, на белый свет.

Три создания, фурии, с лавой вместо крови, с крыльями летучих мышей, с алыми глазами и когтистыми пальцами, кружатся вместе, радуясь своей затее, а затем поднимаются ввысь одним взмахом черных крыльев, прямо сквозь палубу корабля в раскинувшееся над головами небо, призывая вихри и мрачные облака на голову Ореста. Пробужденные пролитой кровью матери, поднятые из глубин земли безумием сына, быть может, фурии не спешат разорвать свою жертву. Они подождут, и посмотрят, и, воя от восторга, сыграют еще не одну жестокую шутку с безумным Орестом. Они заставят его медленно угасать в объятиях плачущей сестры, ходить под себя в величественных залах дворцов, пускать слюни на руках у Менелая и только потом, когда от царя Микен не останется ничего, кроме полного безумия и ошметков былой гордости, наконец пожрут его плоть.

Я смотрю на них, но не вмешиваюсь. Древние эринии были рождены землей задолго до того, как олимпийцы покорили небеса. Даже сам Зевс подумает дважды, прежде чем шепнуть их имя грому. Конечно, можно кое-что сделать – например, заключить договор, – но цена всегда высока, и хотя любопытство во мне вспыхнуло, момент неподходящий.

Пока нет.

Глава 6

Микенский корабль отплывает из тайной бухточки на Итаке, чтобы снова появиться со значительно большей пышностью в бухте города, приткнувшегося на берегу острова. Услышав об их планах, Пилад приходит в возмущение.

– Я должен быть рядом с Орестом! Он – мой брат!

Большое сердце Пилада так громко стучит в его груди, что иногда заглушает все остальное. Эос, пусть и невысокая, знает, как отвлечь внимание на себя, и сейчас, встав прямо перед кипящим микенцем, восклицает:

– Мы защитим твоего брата; мы знаем, как защитить царя.

– Защитить? Благословением Артемиды или вечными женскими молитвами? Я был с ним, когда он убил Эгисфа, я всегда был рядом с ним, с самого детства, еще с Афин. Я буду…

– Пилад! – Все решает голос Электры, именно ее приказу Пилад в итоге подчиняется. – Твоя верность бесспорна, но сейчас неуместна. Теперь я буду заботиться о своем брате.

На мгновение они сцепляются взглядами, воин и царевна, и Эос отходит назад, чтобы пламя, горящее в их глазах, не прожгло ей платье. Но все-таки Пилад, пусть и с поклоном, первым поворачивается спиной – какая грубость! – к сестре своего господина и уносится к килю корабля, к мужчинам, представляющим собой весьма приятное зрелище: со всеми этими икрами и бицепсами, напрягающимися, когда те толкают судно назад в мутные воды бухточки.

Электра отворачивается, и только Эос замечает, что ее трясет.

Рена, главная над служанками Электры, кладет руку на плечо госпожи. За подобное прикосновение любого другого ждало бы немедленное наказание. Но Рена росла вместе с Электрой и пусть была на пару лет старше, но все же подходила по возрасту, чтобы стать для нее кем-то вроде компаньонки. Конечно, ей никогда не стать подругой: рабыни не дружат с хозяевами, – но и сечь ее за малейшее проявление заботы тоже не станут.

– Позвольте мне пойти, – бормочет она. – Я… понимаю, что вы можете не захотеть пускать меня к своему брату, но вы… вам нужно…

Рена едва не произносит нечто непростительное. Она, возможно, готова предположить, что у Электры есть потребности, что она чувствует боль, нуждается в компании и может быть уязвима в глубине души. Если она скажет нечто подобное, Электра сломается, а это непростительно; и все же царевна горячо желает услышать, как кто-то произносит эти слова.

Рена запинается. Она чувствует все это, даже не пытаясь облечь в слова. Она смыкает губы и больше не произносит ни слова.

Электра сжимает ее руку и коротко кивает.

– Следи за Пиладом, – шепчет она на ухо служанке. – Следи за ним получше.

Рена отходит от госпожи, возвращаясь к кораблю и своим обязанностям, не оборачивается и не позволяет Пиладу заметить наблюдение.

Едва гордый корабль снова спускают на воду, одна из итакийских служанок скачет в храм Артемиды в священной роще, вдали от волнующегося царства Посейдона. Имя этой служанки – Автоноя. Будучи еще ребенком, она решила сбежать из дома, жаждая власти, свободы и поклонения мужчин. Позже она узнала, что единственная доступная незамужним женщинам островов свобода – это пойти под венец или хранить благочестивую целомудренность и стать своего рода отверженной, и потому решила остаться в услужении у Пенелопы, к своему восторгу обнаружив, что в пыльных коридорах дворца проходит немало путей к власти.

Поскольку она была юной девушкой, мужчины старались овладеть ею. Они видели ее красоту, блеск глаз и хотели присвоить все это. Ей говорили, что их внимание лестно; сообщали, как ей повезло, что она – столь желанный объект обладания. Но когда ей в действительности показали, что представляет собой подобное обладание, она едва не выколола глаза тому, кто решил сделать ее своей насильно, отчего ее сочли негодной и не подлежащей исправлению, «недоженщиной», сломанной, бесполезной вещью. Даже ее товарки среди служанок цокали языками и говорили, что ей не стоило драться, ведь, само собой, если Автоноя отказалась страдать в молчании, тогда чего стоили молчаливые страдания тех женщин, кто пострадал до нее?

Сейчас Автоноя очень мало интересуется мужчинами. Оглядываясь на прожитые годы, она почти уверена, что не особо интересовалась ими и раньше – просто этого все ожидали, этого, казалось, требует от нее весь мир. Ей не кажется отвратительной идея, что однажды появится тот, кто сможет растопить ее сердце, но до этого маловероятного события у нее множество способов обрести власть через удовольствие. И именно это, само собой, приносит удовольствие самой Автоное. Власть над тем, когда испытывать экстаз. Власть над выбором собственных наслаждений. Власть над тем, когда, как и с кем разделить эти наслаждения. Неважно, что еще судьба подарит или отберет у нее, это навсегда останется при ней. Она поклялась себе в этом.

И вот Автоноя скачет в храм Артемиды. Она сидит на лошади по-мужски, низко пригнувшись к холке, и наслаждается поведанными ей тайнами, ветром в волосах, доверием, которое она может как оправдать, так и предать. Ей хотелось бы, чтобы отец увидел ее сейчас такой: безнадзорной, со смехом говорящей «нет». По ее мнению, он был бы в ужасе, и эта мысль заставляет ее сиять всю дорогу до храма.

Святилище Артемиды расположено в сердце редких лесов Итаки. В последние годы здесь было проведено немало странных «священных пиров». Многие женщины привыкли сами колоть дрова, чистить колодцы, защищать овец от волков, свежевать медвежьи туши – именно их чаще всего можно встретить на крыльце храма божественной охотницы, с луками в руках, топорами за поясом и взглядами, впивающимися в лицо любого дрожащего незнакомца, осмелившегося вторгнуться в их круг. Мужчины, заплывающие в порты Итаки, обсуждают между собой этот странный остров вдов и невенчанных жен и дружно решают, что не стоит совать свой нос в их личные, негласные верования.

Жрицу храма зовут Анаит, и она излучает самую невероятную, притягательно-земную, живую сексуальность из всех вами когда-либо виденных. О небо, если и есть женщина, которую хочется ласкать прямо в ячменном поле, это она – но, увы, она в себе этого не ощущает, поэтому, стоит Автоное подойти к этой женщине с огненными волосами, стоящей на крыльце храма, Анаит, сложив руки на груди, недовольно вопрошает:

– Что опять случилось?

Вдали от храма, от Анаит, Автонои и обсуждаемых ими шепотом тайн четверо путешественников с двумя лошадьми в полном молчании плетутся на восток через весь остров. Электра взяла лошадь Пенелопы. Она не поинтересовалась, насколько это уместно, ведь она – дочь Агамемнона, и забирать чужих лошадей в ее семье в порядке вещей. Но она учится, да еще как учится, ведь не успела ее пятая точка опуститься в седло, как до нее дошло, что, вообще-то, она грубо нарушила правила поведения гостя, причем весьма уязвимого гостя. При следующем шаге на пути к исправлению она должна была бы рассыпаться в извинениях, молить о прощении за свой проступок, но пусть Электра и освоила науку понимать нужды других людей лучше, чем это принято в ее семье, но лично не достигла той стадии, когда можно просто взять и попросить прощения. Поэтому теперь она, маленькая и жалкая, едет, застыв от неловкости, в ужасе от собственного упрямства.

Ореста взвалили на спину скакуна Эос. Ему едва хватает сил самому держаться за луку седла, но Эос сразу пристроилась достаточно близко к нему, чтобы, начни он падать, успеть изобразить попытку помешать этому, но в то же время достаточно далеко, чтобы избежать столкновения и весьма вероятной травмы. Таким образом, она остается полностью верна себе и своим убеждениям, ведь на протяжении многих лет жадно впитывает все тонкости, используемые Пенелопой в правлении, и знает, как не представлять собой ничего определенного, излишне никому не угождая и чрезмерно никого не раздражая. Ее маленькая, крепко сбитая фигурка пышет силой от ежедневных хождений между оливковыми рощами и овечьими пастбищами; ее загрубевшие пальцы весьма проворны: Пенелопа чаще других просит ее заплести себе волосы, хоть Эос и не особо хороша в этом. Прочие служанки – особенно Эвриклея – не единожды предлагали научить Эос множеству способов быстро и красиво заплетать волосы, но та всегда вежливо отказывалась. Медленное расчесывание, тщательное, бережное перебирание волос, во время которого можно обсудить все секреты, – все это намного важнее и для служанки, и для госпожи, чем результат на голове Пенелопы. Личные тайны и тихие признания волнуют Эос сильнее, чем всякие там поглаживания по спине. Глупцы женихи считают, что она холодна, раз ее не трогают их ужимки. Если бы они только слышали, как сладко она стонет, когда ей на ухо шепчут строжайшие, темнейшие секреты.

И вот наши путешественники движутся по тонкой неровной тропке среди острых скал и колючих кустов, цепляющихся шипами за одежду, в сопровождении жирных и назойливых насекомых, лезущих в лицо и путающихся в волосах; уходят все дальше и выше от моря, к крохотной ферме вдали от всех храмов и святилищ. Редкая оливковая рощица виднеется на склоне позади фермы, а во дворе ворочаются несколько толстых свиней с розоватой, покрытой черными пятнами кожей и задорными хвостиками. Здесь заметны следы текущих восстановительных работ: от недавно выстроенной высокой стены, больше подходящей крепости, а не ферме, до новой глиняной черепицы на крыше и створок деревянных ворот, еще стоящих на земле в ожидании работниц, которые придут и повесят их на петли.

Сквозь проем будущей преграды для входящих видны двор и старуха, стоящая у колодца: с одним ведром, уже полным воды, у ног, и вторым, скрывшимся в черном проеме. Она оборачивается скорее с раздражением, чем с испугом, едва Электра въезжает во двор, и открывает рот, намереваясь выкрикнуть что-то грубое, совершенно неуважительное, но вместо этого, видя входящую следом Пенелопу, лишь закатывает глаза.

– Пенелопа здесь! – кричит она в сумрак дома и, выполнив эту обязанность, возвращается к трудам у колодца.

По губам Пенелопы скользит тонкая улыбка змеи, готовой к броску, но в глазах ни капли удивления подобному приветствию. В доме кто-то движется, распахивается новенькая дверь из отличного дерева с северных островов, и в тот же миг Пенелопа слегка выпрямляется, складывает руки, опускает подбородок и поднимает глаза, с почтением глядя на старика, вышедшего оттуда. Лаэрт, отец Одиссея, бывший царь Итаки, хоть и живет в доме, недавно отстроенном на пепелище прежнего из нового камня и черепицы, но не прилагает особых усилий, чтобы выглядеть соответственно своему обновленному жилищу. Старая, потрепанная тога с грязью на подоле и пятнами от еды и разных телесных жидкостей мешком висит на его тощей фигуре. Ногти у него черны, седые космы длинны, сам он сутул, словно клонится и клонится к земле, уже ждущей его. Бывший когда-то аргонавтом, он и во времена своего царствования не был особо озабочен вопросом внешнего вида, утверждая, что буре все равно, отполирован у тебя шлем или нет, и ни капли не беспокоился о собственном запахе. Он был по-своему прав, но его жена Антиклея установила определенные требования к внешнему виду и поведению, заявив, что царь может править справедливо и мудро, но справедливым и мудрым он останется значительно дольше, если будет следить за зубами и вежливо разговаривать с могущественными незнакомцами, доведись их встретить.

Антиклея в итоге умерла.

Умерла, горюя о сыне, пропавшем в далеких землях.

Материнская любовь в ведении Геры, но даже из моих прекрасных глаз катилась золотая слезинка при виде старой царицы, поднимающей кубок вина, сдобренного маковой выжимкой, в попытке утопить свою печаль. На похоронах Лаэрт не плакал, он рычал и язвил, заявив, что слезы – женский удел. Вместо этого он страдал от болей в ногах, распухших вдвое против обычного, от нарывов, покрывших всю его спину, и даже полгода спустя еле ковылял, продолжая, однако, утверждать, что горевать – глупо и недостойно героев. Видите ли, иногда мы, боги, ничуть не виноваты в том, что творят люди.

Один из них – этот старик, что выходит из дома навстречу невестке и ее гостям и голосом, неприятным, как холодный дождь, стекающий по грязной крыше, рявкает:

– Чего вам надо?

– Дорогой отец, – начинает Пенелопа, и лицо Лаэрта тут же кривится в кислой гримасе, ведь ничего приятного обычно не следует за словами «дорогой отец», – позволь представить тебе Электру, дочь Агамемнона, и Ореста, царя всей Греции.

А в вышине кружат, кружат, кружат фурии. Поутру обнаружат мертвых птиц, павших на землю ровным кругом, опоясывающим ферму Лаэрта, всех до одной с открытыми глазами, словно бы потрясенных падением. У фурий нет сил поражать тех, кто заботится об их жертве, но, видят боги, им это ничуть не мешает выражать свои чувства при помощи символов и знаков, обычно столь же незаметных, как нож у горла. Лаэрт смотрит на мечущегося, содрогающегося, трясущегося Ореста, затем на его застывшую со сжатыми губами сестру и выпаливает:

– Во имя всемогущего Зевса, что это вы, ребята, задумали?

Глава 7

Ореста укладывают в постель Отонии, служанки Лаэрта. Конечно, как царь царей он должен был бы занять постель Лаэрта, но, проклятье, Лаэрт ведь был аргонавтом. Золотое руно, ужасные заклинания, воины-скелеты – да еще и спина добавляет проблем с тех самых пор, как проклятые пираты пытались сжечь его дом дотла!

– Эта постель отлично подойдет, благодарю, – произносит Электра. – Я же лягу на полу, рядом с братом.

А вот куда податься Отонии, никого особо не интересует. Я мягко поглаживаю ее по спине, пока она стоит у двери. Она уже стара и оттого почти незаметна. Когда-то, в юности, она таяла в руках мужчины, чей голос, казалось, сливался с ее собственным в полной гармонии; их жизни сплетались в один сияющий счастьем праздник. Он погиб под Троей, и с тех пор она больше не любила, но память о нем по-прежнему живет в ее сердце, и поэтому она моя.

– Что с ним не так? – вопрошает Лаэрт, стоящий в дверях, пока Электра вытирает пот со лба брата. Ни одна из женщин не отвечает, поэтому он вскидывает руки и восклицает: – Отлично! Игнорируете мудрейшего из древних героев!

Затем разворачивается и уходит в свою комнату, пытаясь хлопнуть дверью с тем же драматизмом, которым славился его внук Телемах во время приступов обидчивости; но дверь новая, доски еще не приняли нужной формы, потому она закрывается медленно и тяжело скребет по полу, когда ее пытаются захлопнуть с размаха.

В тишине покинутой им комнаты Пенелопа поднимает взгляд на служанку Эос, которая бережно берет Отонию за руку и выводит оттуда.

Некоторое время лишь Электра с Пенелопой стоят, наблюдая за тем, как мечется Орест на своем узком ложе. Затем Электра выпрямляет спину – она постоянно выпрямляет спину – и говорит:

– Мы больше ничего не можем сделать для него сейчас. Он немного поспит, затем проснется в тревоге и снова уснет.

– Хорошо. Тогда поговорим?

Глава 8

Две женщины неспешно прогуливаются по краю фермы Лаэрта, пока ослепительное жаркое солнце встает над Итакой. Здесь выкопан ров, отделяющий стену от окрестных полей: старый царь Итаки настоял на этом.

– Нет смысла в стене, если нет рва, – заявлял он. – Никакого смысла!

– Но, досточтимый отец, – вздыхала его невестка, – какая польза от рва, если из защитников на стене будете только вы и Отония?

– Когда женишки все-таки взбунтуются и спалят этот твой громадный дворец до головешек, сама скажешь мне спасибо за все выкопанное!

В доводах старого царя, с неохотой приходилось признать Пенелопе, было рациональное зерно.

И вот теперь царица Итаки прогуливается вдоль этой свежевыкопанной ямы в компании Электры.

И ждет, пока Электра заговорит.

Пенелопа превосходно умеет ждать.

– Это началось несколько лун назад, – начинает Электра и замолкает, словно засомневавшись в собственной памяти. Затем, вспомнив, что уверенность у нее в крови, продолжает: – После того как мы покинули Итаку… после того как было покончено с проклятой царицей…

Она не произносит имени матери вслух, как не произносит его ни один человек при дворе. «Клитемнестра», – шепчу я ей на ухо и с удовольствием замечаю ее дрожь. Клитемнестра, та, что научила своего возлюбленного, Эгисфа, как приносить дары на алтарь ее кожи. Клитемнестра. Гера благоволила Клитемнестре намного больше, чем я, ведь главным наслаждением для этой женщины было царствовать. Меня же никогда особо не интересовала бессмысленная демонстрация власти – зато мне всегда нравились женщины, ценящие собственное удовольствие.

Высоко в небесах фурии свивают облака в вихрь, и те несутся с бешеной скоростью, пятная землю внизу серыми и черными тенями, когда в своем беге закрывают солнце. Смертные по всему острову вздрагивают и бормочут что-то о смене погоды, поднимая глаза к небу, но не видя. Только Орест видит и потому издает мучительный крик, чем тревожит мечущегося по дому Лаэрта, и тот рычит и брызжет слюной, слыша голос умершей жены, отчитывающей его за богохульство.

А по рыжеватой земле фермы ступают, опустив головы и понизив голоса, Пенелопа с Электрой.

– Мы вернулись в Микены, – говорит Электра. – Моего брата короновали и чествовали все греки. Он покарал убийцу Агамемнона, сотворил правосудие, доказал, что достоин. Я думала, ни один человек не посмеет бросить вызов столь смелому царю, который решился убить собственную… Затем пришли сны. Он просыпался в слезах, бежал в мою комнату, не ел, пока его не заставишь, становился все бледнее и тише. Однако с головой в меланхолию не погружался и на людях держал лицо. Но жрецы не знали покоя, заявляли, что были явлены знаки и видения. Животные умирали на улицах, их внутренности гнили и кишмя кишели червями, которые вываливались из протухшей плоти там, где те пали; ни капли дождя не досталось молодым посевам, а затем дождь полил стеной и лил целый месяц, заставляя людей прятаться по домам, обволакивая все липкой, тлетворной влажностью, от которой не было спасения. Летучие мыши роились над дворцом после заката, выпивали кровь у лошадей в конюшнях, но к утру пропадали из вида. Люди заговорили о фуриях, пошли грязные, злобные слухи о моем брате – он сносил все это. Он был потрясен и измотан, да, с этим я не спорю. Убит горем, пусть даже так. Но он не обезумел. Не обезумел.

В самые темные часы ночи, когда Электра спала, а Орест лежал без сна на отцовском ложе во дворце Микен, он, бывало, закрывал лицо руками и звал: «Мама, мама, мама!»

Отца своего он не звал ни разу. Оресту было всего пять, когда Агамемнон оставил его, чтобы вернуть жену брата домой из Трои. А по стенам дворца шастали фурии, радуясь такому веселью. Им не по вкусу ни банальное потрошение жертвы, ни примитивные наказания в духе лишенных воображения богов. Ничто не радует их так, как молящий о смерти безумец, к которому смерть не торопится.

– Несколько лун назад он начал меняться. Сначала я решила, что все дело в его меланхолии. Но что за меланхолия заставляет человека бормотать и плакать на разные голоса в присутствии собственных друзей? Что за меланхолия заставляет глаза вылезать из глазниц, сердце – выпрыгивать из груди, пот – течь ручьями по телу, конечности – сотрясаться в жутких конвульсиях и желчь – литься изо рта? Я поздно поняла, что это. Слишком поздно. Лишь когда обнаружила одну из своих служанок лежащей на полу в подобном состоянии. Тогда до меня дошло. Этот недуг не был божественной карой.

Ей требуется некоторое время, чтобы выговорить само слово, но то будто уже витает в воздухе, и ей проще решиться сейчас. Так что тихим голоском испуганного ребенка она шепчет:

– Яд.

Пенелопа кивает; все это кажется ей весьма логичным.

– Служанка выжила?

– Да. И я допросила ее. Потребовала вспомнить каждый ее шаг, заподозрила ее саму и отослала прочь от брата. Она призналась, что допила оставленное им вино, и умоляла меня о прощении, клялась, что готова принять любое наказание, – но к тому моменту, само собой, от того вина не осталось и следа. А затем слег и Пилад – на день, может, на два – с теми же признаками, хоть и не такими явными. Пилад… не безгрешен… он не… но я правда верю, что он предан моему брату. Затем прибыл гонец из Спарты с вестью, что мой дядя на пути к нам. Менелай прослышал о поразившей брата хвори и спешил на помощь.

– Как он заботлив.

– Он не мог увидеть Ореста в таком состоянии. Не мог. Он бы созвал всех царей Греции, предъявил права на трон Микен в память о брате, заговорил о битвах, славе, Трое и о том, что не может какой-то… безумный убийца собственной матери стоять над всеми царями Греции. Он созвал бы совет мужей, и кто там высказался бы за Ореста?

Никто, конечно. Может быть, Нестор и вставил бы доброе слово, чувствуя небольшую неловкость от того, как все это обставили, но Левкас всегда питал слабость к узурпаторам, а Диомед поддержал бы своего названого брата, несмотря на кровь, святотатство или другое. Электру оставили бы подглядывать под дверями, лишив права присутствия и голоса, пока ее брат нес бы бред безумца на виду у всех. Так пал бы род Агамемнона.

– Интересно, как Менелай умудрился узнать о недуге твоего брата, сидя у себя в Спарте? – задумчиво выдала Пенелопа, когда они развернулись, двинувшись назад к ферме.

– У него глаза повсюду. Он утверждает, что всегда будет верен сыну своего брата, но на деле за глаза зовет его «мальчишкой». Как будто «мальчишка» смог бы убить царицу-предательницу и ее любовника! Как будто «мальчишка» смог бы преследовать ее по морям, как будто «мальчишка» смог бы… – Она на мгновение содрогнулась, как утка, стряхивающая воду, сжав руки в кулаки и подняв глаза вверх. – Я поняла, что нам нужно уехать до того, как прибудет наш дядюшка. Само собой, мы не могли ускользнуть тайком: это выглядело бы так, что нам есть что скрывать. Я велела человеку по имени Ясон тайно и как можно быстрее собрать солдат, глашатаев и товары для торговли и жертвоприношений, а потом мы отбыли. Сначала – в Эгий, попутно принеся дары Афине и Артемиде, затем – морем в Халкиду с подношениями Зевсу.

– Кто знал, куда вы направляетесь?

– Никто.

– Ясон, Пилад?

– Нет. Я сказала им, что нужно приготовить для длительного путешествия, но никто не знал, куда именно. Хотя трудно скрыть поход отряда из трех сотен солдат, жрецов, слуг и служанок по стране.

– Полагаю, непросто. А что с Орестом? Он пришел в себя?

– На пару дней – да. Когда мы располагались на ночлег, я сама готовила ему еду, давала воду, предварительно пробуя ее, и какое-то время мне казалось, что это помогает. И это действительно помогало. Но стоило остановиться вблизи какого-нибудь города, как очередной мелкий царек настойчиво зазывал нас к себе, и мне приходилось объяснять, что мой брат в праведных молитвах затворился от мира, но сама для поддержания легенды присутствовала на пирах и произносила необходимые торжественные слова. Каждый раз, возвращаясь после этих дипломатических застолий к брату, я видела, что ему становится хуже. Мне не удавалось следить за ним каждое мгновение каждого дня; я боялась спать и с ужасом ждала прихода ночи.

Затем, через несколько дней после отбытия из Халкиды, я получила весточку: Менелай был в Эгии. Вначале он, как и обещал, прибыл в Микены, но, узнав, что мы уехали, тут же собрался следом за племянником, чтобы сопровождать нас, по его словам, в нашем благочестивом путешествии и оказывать нашим благим начинаниям всяческую поддержку, на какую только способен простой царь Спарты. Если бы он настиг нас, мне бы никогда не удалось излечить брата от хвори. Его бы выставили на обозрение перед всеми царями Греции; и он лишился бы своего трона. Нам пришлось бежать. Я велела отряду разделиться. Большую часть я послала в городок на холмах у моря, где расположен храм Афродиты, велев бить в барабаны и дуть в трубы, будто бы Орест там и все еще погружен в молитвы. А с теми, на кого могла положиться, с самыми доверенными слугами и служанками, я поплыла на Итаку.

Этим заявлением Электра, похоже, завершает свою историю, и некоторое время женщины в молчании продолжают месить жирную грязь под высокими стенами фермы Лаэрта. Я скольжу позади них, жадно ожидая продолжения беседы, но в то же время наслаждаясь тем, как в этих родственных душах вспыхивают и опадают, словно пламя страсти, несказанные слова. Наконец Пенелопа произносит:

– Что ж, сестра, хорошо. Ты уже здесь. Я надеялась, что в свой следующий приезд на эти острова – если бы он состоялся – ты прибудешь с богатыми дарами и грозными речами, в которых велишь женихам вести себя достойно, дабы не навлечь на их головы гнева Микен и прочего… Но, полагаю, это было немного наивно с моей стороны с учетом всех обстоятельств. Однако, пожалуйста, на будущее помни: мы здесь особо ценим слитки меди и бочки с солью. Но пока, принимая во внимание, что все это сейчас недоступно, что ты надеялась найти на Итаке?

– Ничего сверх того, что ты уже предоставила. Убежище, где мог бы скрыться мой брат.

– Как просто у тебя это звучит.

– А это не так? Итака прекрасно все прячет.

Пенелопа вздыхает, но не находит слов для возражений.

– Ты считаешь, те, кто травит его – если все дело в яде, а не в недуге, вызванном чувством вины…

– Нет никакой вины! – рявкает Электра слишком резким, почти визгливым голосом, и он, как кажется Пенелопе, весьма напоминает голос Клитемнестры. Возможно, Электра тоже слышит это, поскольку, отпрянув, повторяет уже тише: – Нет никакой вины.

– Ты считаешь, что те, кто травит его, приплыли сюда с вами? Что вам не удалось вырваться из их когтей?

– Именно. Я надеялась, покидая Микены… но этого оказалось недостаточно. Надеялась, распрощавшись с большей частью свиты… но и этого не хватило. С каждым шагом я вижу, что предательство, попрание моей веры все глубже.

На это Пенелопа не отвечает; то, о чем Электра говорит сейчас с таким гневом, в доме Одиссея, – обыденное ежевечернее развлечение. Но сообщает:

– Я послала за жрицей этого острова. Она разбирается в травах, и из тех женщин, что обращаются к ней за помощью, умирают весьма немногие, что определенно отличная рекомендация для лекаря.

– Жрица? Не жрец? Разве на Итаке нет служителей Аполлона?

– Есть один, но он постоянный гость на пирах хозяина доков, чей сын Антиной – один из женихов в моем дворце. Сомневаюсь, что тебе хотелось бы пустить слухи в эту толпу. Кроме того, он считает недостойным лечить женщин, а поскольку их на острове большинство, у него не так уж много пациентов для практики.

– Ты доверяешь этой жрице?

– Не меньше, чем прочим. Она – старшая в храме Артемиды.

Услышав это имя, Электра едва слышно выдыхает.

– Говорят, западные острова под защитой божественной охотницы. Какая-то история с иллирийцами – или аргивянами, – грабившими твои земли? Найденные корабли были сожжены, трупы утыканы стрелами – не иначе как вмешательство богов, да? Какая удача, что твое неоспоримое благочестие помогает получить столь необходимую благосклонность богини.

Неужели в голосе Электры слышится намек на яд? Когда ей было двенадцать, она пробралась в оружейную материнского дворца и украла меч, а позже была обнаружена на заднем дворе, где размахивала им из стороны в сторону, вцепившись обеими руками в рукоять, которая, словно рыба, так и норовила выскользнуть из ее хватки. Будь она рождена мужчиной, она сама убила бы Клитемнестру, не впутывая в это брата.

– У меня нет никаких догадок.

Ответ Пенелопы отрывист, резок и не предполагает возможности задавать еще какие-либо вопросы в этом направлении. Электра слышит это и тоже напрягается. Некоторое время эти две почти царицы словно гиппопотамы-тяжеловесы топают по грязи к дому Лаэрта, но все же именно Пенелопа смягчается первой, пусть и самую малость. Пенелопа никогда не хотела быть мужчиной. Ахиллесу удалось доказать свою значимость, лишь умерев с разбитым сердцем на каком-то залитом кровью поле. Геракл прикончил своих жену и детей. И даже те герои, которым удалось пройти все испытания в относительной сохранности, часто умирали в забвении, стоило их походам подойти к концу.

– Мы можем поговорить начистоту, сестрица Электра? Думаю, нам не помешало бы прояснить все между собой, обсудить с полным доверием и открытостью.

– Так не принято, сестрица. Но раз ты так желаешь и мы здесь одни…

Резкий кивок: именно этого она и желает. От новизны ощущений покалывает губы и жаркий румянец заливает кожу.

– Между нами есть определенные вопросы: те, что связаны с твоей матерью, и достигнутые по ним договоренности и взаимопонимание. Я, безусловно, постараюсь их соблюдать. Сделаю это ради общей крови, текущей в нас, ради твоего брата, который, если уж на то пошло, может стать не худшим царем, и ради достигнутого согласия. А еще ради тебя, сестра. Я сделаю это. Но если ты привела Менелая к моим берегам и мои люди в опасности или земли под угрозой, я не поступлюсь своим долгом. Я – царица, и ты в моих владениях. Что бы ни случилось, в любой момент помни об этом.

К ее удивлению – к моему удивлению – и, похоже, к собственному, Электра кивает. Неужели в ее глазах мелькнуло смирение? Мне это совершенно не нравится; возможно, со временем Электра все же станет робкой, послушной женой.

– Я понимаю, сестра, – отвечает она, и какое-то время они идут рядом в полном молчании.

Потом в проеме ворот, замыкающих стену, появляется Эос и машет им.

– Он проснулся, – говорит она.

Глава 9

Однажды Зевс провел меня, отправив в постель к смертному.

«Провел» – это его слово, само собой. Он ужасно гордился всей этой историей.

– Поглядите на эту блудницу, спит даже со смертными! – хихикал он.

Он это сделал, безусловно, с целью доказать, что имеет надо мной власть. Ему было очень важно показать это со всевозможной оглаской и злобностью, чтобы развеять гуляющие среди богов слухи, что он прячется от меня, опасаясь наказания, которое я могу обрушить на его душу; что даже отец богов бессилен перед властью любви и страсти. Как будто любовь и похоть – одно и то же, а страсть разжигается лишь покорением.

В общем, обманом меня убедили в том, что я возлежу с одним из богов, и какую горячую ночку мы провели вдвоем, я и Анхис! К тому времени, как дурман развеялся, я уже догадалась, что рядом со мной смертный, ведь он поклонялся моему телу, наслаждался моей красотой со смирением и благодарностью, которые превосходили все, что я когда-либо получала от своих небесных партнеров, так что это был весьма здоровый и приятный опыт. После ему пришлось, конечно, нелегко. Он заявил, что ни одна женщина никогда не удовлетворит его так, как это сделала я, – самодовольная чушь. И хотя я просила его не рассказывать о нашей ночи ни одному смертному, он не сдержался, и Зевс ослепил его ударом молнии за его грехи. Какая жалость.

Само собой, я всегда приглядывала за Анхисом, а особенно – за нашим прекрасным малышом Энеем, который, как я верила, должен был достичь величия. Боги смеялись надо мной, считали возмутительным и абсурдным то, что дерзкая богиня может испытывать хоть тень симпатии к смертному, надругавшемуся над ней; но Анхис был так же одурманен, как и я, а наше чудесное дитя не пятнали грехи нашего совокупления. Это тоже вызвало недоумение среди олимпийцев: ведь какое глупое божество позволит своему ребенку жить собственной жизнью, не навязывая наследия предков, но при этом продолжит его любить? «Абсурдно, – кричали они. – Нелепо! Вот вам и очередное доказательство, что у Афродиты в голове пусто».

Я никогда не любила Анхиса, однако довольно долго чувствовала симпатию и даже привязанность к нему. Я любила Энея, нашего мальчика, с яростью, которая привела даже меня, прекраснейшую из богинь, на поле боя. Боги утверждали, что я любила Париса, и, если им хочется в это верить, пусть верят; но, сказать по правде, лишь одну смертную я любила с той же силой, что и Энея, и она сейчас плыла прямо на Итаку.

Глава 10

Орест просыпается в доме Лаэрта.

Пенелопа с Электрой стоят рядом, сложив руки, словно плакальщицы, готовые к похоронам.

Он с трудом открывает глаза, поскольку они гноятся, и теперь веки словно запечатаны старым воском. Белки глаз налиты кровью, и Электра, судорожно вздохнув, тянется к глиняной миске у изголовья, чтобы намочить льняную тряпочку и смыть подсохший гной с его ресниц, вытереть следы высохшего пота со лба. У нее есть вырезанный из раковины гребень, которым она причесывает ему волосы; это действие, похоже, дарит тому передышку, приносит небольшое облегчение. Возможно, так же расчесывала ему волосы мать, когда он был ребенком, еще до того, как его детство утопили в крови.

– Брат мой, – шепчет она, и он, похоже, узнает ее, цепляется белой костистой рукой за ее тонкое запястье, пока она смачивает теплой жидкостью его горячие щеки и напряженное, покрасневшее горло. Она с улыбкой пожимает его руку. – Я здесь.

Он видит ее, пытается улыбнуться, обнажив пожелтевшие зубы. Зрачки у него темные и широкие, радужки глубокого серого цвета такие узкие, что кажется, будто в них вот-вот взорвется тьма, затопляя глаза. Его взгляд перемещается на Пенелопу, цепляется за нее.

– Мама? – спрашивает он.

Это, наверное, единственная, пусть и очень странная, догадка, которую он может высказать. Пенелопа неловко переминается на месте, но ближе не подходит.

– Нет, брат, – шепчет Электра, капая воду в его рот. – Это Пенелопа.

Мгновение замешательства: какую роль в его жизни играет Пенелопа? А, вот он вспоминает, но ответ ничуть не облегчает его страданий.

– Пенелопа, – повторяет он, пережевывая это имя, как голодающий – подгнивший фрукт. – Тогда… Итака?

– Да, брат. Мы на Итаке. Ты был болен. Помнишь?

Слабый кивок. Легкий поворот головы: ему достаточно воды, с него хватит промокания лба и расчесывания волос. Теперь ему хочется лишь смотреть в стену, во тьму, закрыть воспаленные глаза.

Пенелопа все-таки подвигается поближе, потеснив недовольную Электру с ее места рядом с ним.

– Светлейший царь, – начала она, а когда это не дало результата, позвала: – Родич, ты в доме Лаэрта, отца Одиссея.

Короткий кивок – а может, ей только почудилось: в сумраке трудно разглядеть.

– Электра считает, что кто-то пытается тебе навредить: отравить тебя. Ты знаешь, кто это может быть? Можешь предположить, каким образом?

Орест качает головой, подтягивая колени ближе к груди.

– Прости меня, – шепчет он и снова: – Прости меня.

А в вышине, облизывая черными языками алые губы, смеются фурии, но слышит их только Орест. Он зажимает уши руками, до слез зажмуривает глаза, хнычет: «Прости, прости, прости», – пока его плач не тонет в подступающей тьме.

Анаит, жрица Артемиды, распахивает ставни.

– Свет! Воздух!

Электра вздрагивает. Орест съеживается, наполовину погруженный в беспамятство.

Лаэрт стоит в дверях, скрестив руки на груди. Он не одобряет появления всех этих женщин, шныряющих по его владениям, – мало того, что его невестка притащила к нему в дом полубезумного царя, испортив вполне неплохое утро, так еще из-за пришедших следом служанки Эос, жрицы Анаит и мрачной сестры Ореста Электры в доме теперь настоящее столпотворение.

И вот еще! Теперь Анаит в своей стихии, отдает распоряжения и требует, чтобы несли чистую воду, свежий хлеб, размачивали его и кашицей кормили Ореста, как младенца. Определенно есть что-то потрясающее в женщине, которая знает, что делает, решает Лаэрт, но будь он проклят, если когда-нибудь произнесет это вслух.

– Он не должен есть, – рявкает жрица, – ничего тяжелого для желудка.

Она садится и нащупывает вену на шее Ореста, заглядывает ему в глаза, принюхивается к дыханию, тянет за волосы, которые, к ее легкому разочарованию, и не думают от этого выпадать.

– Что ты за лекарь такой? – требовательно спрашивает Электра, оскорбленная подобным неуважением.

– Я помогала ягнятам появиться на свет, когда мне было всего пять лет, – отбривает Анаит. – Люди не очень-то отличаются.

– Мой брат не собирается рожать.

Анаит меряет Электру раздраженным взглядом, в котором очень мало почтения к ее царскому статусу. Она лишь недавно освоила искусство выказывать уважение, когда к ней приезжает Пенелопа, но даже это требует определенных усилий. А эта микенская девчушка – совсем другое дело.

Пенелопа откашливается.

– Анаит, тебе известно, что за хворь поразила Ореста? Можешь ли сказать, что она – тут я просто рассуждаю – лечится вполне обычной и легкодоступной травкой, которая поднимет его на ноги в мгновение ока и он будет готов вернуться на трон Микен до того, как ситуация станет еще сложнее, к примеру?

Анаит переводит взгляд с Электры на царицу Итаки.

– Он похож на лошадь, объевшуюся некоей травы, растущей у ручья. И кое-что в его бреду…

– Он не бредит! – цедит Электра.

– Вообще-то бредит, чего это она утверждает, что нет?

– Семейные узы, – поясняет Пенелопа, спокойная, как водная гладь. – Пожалуйста, продолжай.

– Ладно. Его бред похож на тот, что бывает у жрецов, вдыхающих излишне много священного дыма, – они не выпадают полностью из окружающего мира, но и слова их не связаны с ним. Еще у кого-нибудь были подобные признаки?

Электра нервно вздрагивает, уставившись в никуда.

– В Микенах перед нашим отъездом. Как-то вечером, довольно рано, служанка допила его вино. К утру она металась в жару, задыхаясь и глядя широко распахнутыми глазами на что-то невидимое. И Пилад – тоже.

– Пилад?

– Капитан микенцев, который, я полагаю, прямо сейчас ведет корабль в порт нашего города, делая вид, что все в полном порядке и под абсолютным контролем, – объяснила Пенелопа Анаит, не проявившей особого интереса.

Они снова смотрят на царя, Анаит опять прижимает руку к его лбу, и ее скуластое выразительное лицо хмурится.

– Кто готовит еду и питье Оресту?

– Я.

– С самого начала? Воду берешь из колодца? Кашу мешаешь в котле?

– Я… нет. Но в Микенах, в тот момент, когда я заподозрила, что его травят, я велела, чтобы на кухнях готовили всем одно и то же, накрывали одинаково и ставили передо мной. Я выбирала по одному блюду со стола, остальные съедали наши гости, слуги и рабы. Я лично несла кубок Ореста и сама же проверяла, чтобы все во дворце пили те же вино и воду, что наливали ему. Не было ни единой возможности отравить моего брата, не рискуя отравить всех остальных.

Пенелопа пытается поднять одну бровь, но лицо недостаточно подвижно, поэтому приходится поднять обе.

– Это фантастически опасная затея; что, если бы отравителям было все равно, кого убивать?

Глаза Электры вспыхивают – о, прямо как у ее матери. Девчонка разозлилась бы, узнай об этом.

– И что? Если все должны умереть, чтобы мой брат жил, – разве не это следует сделать для своего царя?

Электра – еще и дочь Агамемнона, о чем мы всегда должны помнить. Отец убил ее сестру, чтобы отправиться на свою войну, и забыл об окровавленном теле Ифигении настолько же быстро, насколько привык к запаху погребальных костров под стенами Трои. Пенелопа видела множество будущих царей, когда еще малышкой жила при дворе Спарты. Захолустные западные острова стали в некотором роде спасением от необходимости выносить их общество.

– Полагаю, твоему брату лучше не стало?

– Сначала стало, а потом все вернулось. На него накатывало приступами. Ко времени отъезда я поняла, что моих действий недостаточно. Но что я могла сделать? Он царь. И должен был вести себя как царь: принимать просителей и устраивать суды. Его нельзя запереть в покоях: это было бы не лучше смерти, а может, и хуже.

– Если бы его хотели убить, он уже был бы мертв, – вставляет Анаит с привычным спокойствием того, кто знает свое дело и не видит в нем ничего такого.

Все взгляды обращаются к ней, и ей на мгновение кажется, что не все так же легко, как она, принимают сказанное. Она пожимает плечами: будучи юной жрицей, за этот жест она получала по ним шлепок, но теперь, когда она сама возглавляет храм, ее не беспокоит вся эта чепуха насчет приличий и достойного поведения – лишь искреннее поклонение Артемиде.

– Есть множество цветов, грибов и трав, которые, если подмешать их в еду, выдавить в питье или смешать с маслом, попадая на язык, убивают меньше чем за день. Если бы я хотела свести с ума этого человека, – кивок на Ореста, пока не особо интересующего Анаит с точки зрения его статуса царя царей, – то нашла бы три-четыре травки, растущие даже на этой ферме, которые приводят к гораздо лучшему результату, чем это невнятное бормотание.

– Безумный царь, – размышляет Пенелопа, – может быть не менее полезен, чем мертвый. – Пенелопа – эксперт в области неоднозначной царской власти; несравненный ввиду отсутствия царей. – Что могло бы случиться, если бы Орест умер?

– Совет царей. Собрались бы все старейшие правители земель, величайшие воины: Менелай, само собой, и любой, кто решил бы, что может претендовать на трон.

– И кому бы досталась корона?

Электра прикрывает глаза, качая головой. Невозможно даже подумать об этом, но она должна.

– Менелаю? – подсказывает Пенелопа мягко.

– Нет. Конечно, у него больше всех прав на трон. Он – брат Агамемнона. Но остальные ни за что этого не допустят. Они объединятся вокруг кого-то другого – достаточно слабого претендента, чтобы древние рода Микен смогли им управлять, но достаточно сильного, чтобы дать отпор Менелаю, если тот откажется признать результат. Один человек не может стать царем и в Микенах, и в Спарте, ведь тогда он способен будет подчинить все земли.

– Претендент достаточно слабый и сильный, а ты?

– Я? Мной скрепят этот договор. Я стану женой того, кого они выберут, чтобы не пустить Менелая на трон.

– Станешь?

Электра не знает. Ее долг понятен, а она верит, что долг превыше всего. Но она достаточно мудра, чтобы прислушиваться к своему сердцу, а потому опасается, что оно, как и сердце ее матери, и тетки Елены, может предать. Она боится того, что способна полюбить, и это самая большая опасность из всех, одна из причин, по которым она обратилась к Пенелопе. Царица Итаки, полагает она, отринула даже возможность любви во имя долга.

Такой должна стать и Электра – женщиной изо льда и камня. Я глажу ее по щеке и запечатлеваю нежный поцелуй на лбу. Электра всего раз видела любовь: когда ее мать полюбила Эгисфа, а тот – ее, – и это чувство ядом разъело ее сердце. Она не верит, что его удастся когда-либо исцелить. Еще одна из ее ошибок.

– Что, если Орест действительно сошел с ума? – спрашивает Пенелопа, и Электра тут же приходит в себя, вспыхнув от гнева, и поднимает тяжелый взгляд. Пенелопа встречает его без малейшего колебания. – Это весьма разумный с политической точки зрения вопрос, сестра, – продолжает она. – Действительно, если отравитель не убил твоего брата, тому были причины. Безумие… вызывает вопросы, не так ли?

– Если… если было бы решено, что мой брат ни в коей мере… не способен править, – гневно цедит Электра, едва проталкивая слова меж стиснутых зубов, – воцарился бы хаос. Кто-то попытался бы созвать совет старейшин, но те, кто поддерживал бы моего брата, не стали бы с этим мириться. Пилад поднял бы людей на защиту Ореста, как и Менелай, хотя цели у них при этом были бы совершенно различные. Как и с твоим мужем, проблема в следующем: что случится, если ты соберешь союзников, чтобы занять трон, а затем Орест – или Одиссей – внезапно вернется? Это… невероятно опасно.

– И, как с моим мужем, – рассуждает Пенелопа, – некоторое преимущество получит тот, за кого ты выйдешь замуж.

– Я не выйду за того, кто собирается захватить трон брата!

– Даже если твой брат безумен?

– Он не безумен!

Электра закусывает кулак. Она не делала этого с тех пор, как была ребенком. Кусает чуть ли не до крови, затем внезапно отдергивает руку, как будто кто-то мог не заметить этого движения. Пенелопа садится, переплетя пальцы на колене, и благородно делает вид, что так и есть. Анаит озадаченно моргает, затем переводит взгляд с одной на другую. «Неужели царские особы способны так себя вести? – гадает она. – Как обычные люди? Неудивительно, что ничего не делается как следует».

– Что ж, – вздыхает наконец Пенелопа и еще раз: – Что ж.

Она поднимается, шагает к двери, останавливается и оборачивается:

– Кто бы ни травил твоего брата и каким бы образом это ни происходило, его определенно не собираются убивать. А значит, у них есть хозяин, который многое получит, начнись смута. Очень мало людей процветают в хаосе, сестра. Но одному это удается лучше всех. Помни об этом, когда появится Менелай.

Электра молчит, отвернувшись к стене.

Глава 11

Есть дела, которыми может заниматься только царица.

Точнее, есть дела, которыми царица старается заниматься на виду у всех, чтобы никто и подумать не мог, что она не выполняет как следует своих царских обязанностей.

Вскоре после того как солнце целует небо в самую макушку, оставив Электру стеречь исстрадавшегося брата, Пенелопа возвращается в жалкий «город» на холмах, который жители Итаки именуют столицей. Его пересекает всего одна хорошая дорога, по которой процессии жрецов обычно тянутся с мучительной неторопливостью, чтобы успеть достаточно торжественно произнести все свои молитвы на таком коротком отрезке пути. От этой единственной дороги ответвляются тропинки и ступени, вьющиеся вокруг потрескавшихся зданий и крохотных хижин, словно кривые зубы вырастающих из земли и опирающихся друг на друга. Вокруг поселения нет защитных стен, но вот дворец Одиссея был обнесен ими еще при отце Лаэрта, по большей части чтобы впечатлить путешественников и насмешливых поэтов, которые, рассказывая об Итаке, утверждали, что все жители там воняют рыбой и говорят разве что о козах.

– Идите и поведайте всем, что хоть мы и впрямь ценим коз, как и мидию-другую к обеду, но это и придает нам бесстрашной удали и живости ума! – провозгласил отец Лаэрта, и вот поглядите, пришлось ли его потомкам платить свою цену за распространение этой идеи.

Фрески, украшающие дворец внутри – по крайней мере, в тех местах, куда могут сунуть нос любопытствующие, – когда-то изображали Лаэрта на «Арго», доблестного царя-воителя, отправившегося в путь с величайшими героями Греции. Но соленые ветра с моря разрушают даже самую лучшую роспись, поэтому Пенелопа воспользовалась услугами известных в узких кругах художников из умеренно цивилизованных уголков земли, чтобы освежить белые, красные и черные мазки штукатурки так, что теперь они изображают деяния ее мужа. Здесь Одиссей пронзает злобного дикого кабана, там Одиссей бьется под стенами Трои или сражается, защищая тело павшего Патрокла. В пиршественном зале, где собираются на свои пирушки женихи, в основном изображен деревянный конь, и Пенелопа велела дворцовым плотникам даже вырезать конские головы или обозначить линиями тела коней на любой декоративной поверхности, которую они найдут, одновременно и как дань уважения Посейдону (которому на это плевать), и как ненавязчивое напоминание всем гостям о хитрости ее отсутствующего мужа.

А где же сейчас сам Одиссей?

Вот же он, нежится в объятиях Калипсо на ее крохотном островке, окруженном бушующими морями; а она потрясающая любовница. Он, безусловно, распален доставляемым ей удовольствием, но он ненавидит ту власть, которую она имеет над ним. И в те моменты, когда Одиссей не с ней, он сидит на скале, обращенной (по его мнению) в сторону Итаки, и рыдает. Это что касается Одиссея. От меня ему светит разве что сочувственное похлопывание по плечу, в случае если я дам себе труд вспомнить о нем.

В покрытых фресками залах этого дворца вам не найти множества деталей, составляющих истинное царское убранство. Здесь нет золотых ванн, в которых завоеватели плещутся, ублажаемые своими наложницами; явно недостает легких, развевающихся занавесей, из-за которых в неурочный час раздается кокетливое хихиканье очаровательной служанки; ничтожно мало пуховых перин в укромных уголках, пахнущих жасмином и медом, – зато полно комнатушек с жесткими настилами, стоящими вплотную, чтобы разместить наибеднейших женихов и низших служанок. Благовония должны гореть в жаровнях каждое утро и каждую ночь, даря легкий цветочный аромат летом и богатый древесный – зимой, а тихий звук флейты, доносящийся из тенистого уголка где-то в обширных виноградниках, будет приятным дополнением в любое время года, но особенно долгими жаркими вечерами, когда ветерок с моря подхватывает отдельные ноты, или глубокой зимой, когда его северный собрат хлещет землю. Длинные коридоры с высокими колоннами, за которыми мелькает тень скрытного любовника, просто необходимы. Тяжелые двери, закрывающиеся с глухим стуком и позволяющие насладиться ночным уединением, тоже очень нужны порядочному дворцу. А вот стены не должны быть настолько толстыми, чтобы нельзя было услышать стон восторга из соседней комнаты, но достаточно толстыми, чтобы невозможно было догадаться, откуда этот стон раздался.

Однако здешний дворец очень похож на город: путаница странных тупиков и лестниц, ведущих в непонятные углы, комнаты, достроенные и поделенные, а потом снова достроенные, так что все сооружение, разместившееся на краю утеса, не растет, а скорее медленно, самоубийственно сползает вниз. По утрам здесь пахнет свиньями, копающимися на заднем дворе, днем – рыбой, которую потрошат на кухне. Ночью его наполняет рев пьяных мужчин, которые уже даже не притворяются женихами, а просто набивают животы мясом и хлебом, словно надеясь подчинить царицу Итаки, истощив ее запасы еды; а когда ветер дует с востока, запах навоза и компостных куч, вплывающий сквозь незакрытые окна, настолько силен, что, клянусь, может лишить пыла самого настойчивого любовника.

Короче, это помойка. Только возможное присутствие заморских гостей, которых привлекает бурная торговля, идущая через порты западных островов, может соблазнить меня хотя бы взглянуть в эту сторону: вдруг увижу огненноволосого варвара с севера, в мехах и с грудью колесом или прекрасного представителя южных земель с кожей цвета полуночи и глубоким, завораживающим голосом, торгующегося на десяти языках, а слова любви шепчущего на сотне.

«Придите ко мне, – шепчу я этим чужеземцам. – Бросьте свои торговые суда и возлягте со мной на постель из цветов. Земля здесь ровная и мягкая, а худшее время года нежнее, чем ваше палящее солнце или обжигающий мороз. Вы далеко от земель ваших богов; будет разумно оказать почет сильнейшим из здешних. Восславьте меня».

Иногда они прислушиваются, порой – нет, не видя из-за привычных им обрядов и молитв предложенного мной приятного способа вознести хвалу. Вот и один из них – смотрите, вот он. Этот мужчина приехал из далекого-далекого Египта ухаживать за царицей Итаки. По его словам, его послал сюда брат, торговые дела которого зависят от потока янтаря из северных портов, и эти дела безопаснее вести, заручившись поддержкой западных островов. Это ложь, но во всех остальных вопросах он удивительно честен. Его темные кудри вьются вокруг лица цвета заката, а наряд все больше напоминает одеяния греков, с которыми он проводит время, но на запястьях и предплечьях его золото как напоминание о состоятельности хозяина. Когда он во дворце, при нем нет оружия – в знак уважения к хозяйке. Но нынче днем он прогуливается, как прогуливался прежде не раз, вдоль остроконечного хребта Итаки, глядя на юг, чувствуя свистящий в ушах ветер, мысленно пребывая сразу в двух местах: на родине, так давно покинутой, и здесь – по причинам весьма для него неожиданным.

Его имя Кенамон. Когда-то он гулял по этим холмам с сыном царя и успел завоевать расположение Телемаха до того, как парень втайне уплыл на поиски отца. Теперь он гуляет в одиночестве, не считая тех редких и оттого еще более драгоценных моментов, когда натыкается на кое-кого посреди скудных пастбищ и кривых оливковых рощиц. Он и не думал, что его сердце когда-нибудь затрепещет от любви. Какими наивными бывают мужчины! О нем стоит как-нибудь поговорить подробнее.

Сейчас, однако, нам предстоит другое дело. Пенелопа возвращается во дворец, и Эос – вместе с ней: верная, как всегда, Эос. Если спросят, где она была все утро, у Пенелопы готов извечный благочестивый ответ: «Я бродила по утесам и плакала по моему пропавшему супругу». Или, возможно, если ее выведут из себя те, кто постоянно вынюхивает, куда она ходит на своей земле: «Меня так переполнила скорбь по пропавшему мужу и блуждающему на чужбине сыну, что я рухнула на землю, разорвала одежды, изодрала грудь в кровь. О горе, не говорите со мной, иначе снова начнется лихорадка!»

В первый раз озвучивая это объяснение, она немного ошиблась с тоном, и слушателям пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить сердитое нетерпение в ее голосе глубочайшими женскими страданиями. Теперь она выдает эти слова быстро, не прикладывая особых усилий, и люди с улыбкой кивают и говорят: о да, это наша Пенелопа, именно так. Хорошая порция воплей днем и дома, ближе к ужину.

Ее советники уже собрались к тому времени, как она миновала дворцовые ворота, сняла покрывало, убрала растрепанные морским ветром волосы с лица, съела горсточку сыра с чесноком, лежавшего тут же на тарелке. А может, стоило бы сказать, что собрались советники ее мужа, представители мужского пола, которых Одиссей счел возможным оставить дома, когда уплыл в Трою? Она посещает их собрания, но лишь смотрит, не вмешиваясь, чтобы, когда Одиссей вернется, отчитаться: «О да, твои доверенные люди встречались, беседовали, изрекали глубокие мысли», а затем снова замолчать. Сегодня, однако, пока мужчины обсуждают текущие дела: ссору в гавани из-за цен на олово; посольство с севера, прибывшее, чтобы выторговать свободный доступ к узким проливам, охраняемым Итакой; сообщения от земледельцев Гирии и спор двух старейшин Кефалонии из-за украденных коров, – она даже не пытается сделать вид, что слушает. Сидит, подперев ладонью подбородок, и ни на что не обращает внимания. Она ждет. Пенелопа всегда ждет.

Двое из ее советников – а их осталось всего трое с отбытием Телемаха, – похоже, ничего не замечают. Пейсенор и Эгиптий кичились бы тем, что они люди военные, если бы только побывали под Троей. Старый солдат Пейсенор, одна рука которого заканчивается культей, а подбородок покрыт вязью сглаженных шрамов и щетиной, был назначен Одиссеем следить за защитой этих земель в отсутствие царя. Недавнее открытие, что божественные стрелы Артемиды делают для защиты острова больше, нежели собранная им из сопливых мальчишек полиция, заметно пошатнуло самооценку бывшего вояки. Он не пытался узнать, как удалось без его участия победить пиратов у берегов Итаки, и никогда этого не сделает. Одиссей, при всей своей говорливости, был не из тех, кто поощряет вопросы.

Эгиптий, похожий на струну, которая, ущипни ее, зазвенит не в лад, пытался по возможности прояснить вопрос, как защищается Итака. Заключение, к которому он пришел, было весьма мудрым: знание ответа на этот вопрос могло бы подвергнуть его жизнь опасности, а потому не стоило слишком уж в него углубляться.

– …Доставка древесины снова задержалась, торговец из Патры стал ненадежным поставщиком.

Третий советник, верный Медон, который любил, и любил, и любил, пока смерть не забрала его жену, и по-прежнему любит ее призрак так, словно она еще жива и царит в его сердце, искоса поглядывает на Пенелопу и, в отличие от остальных присутствующих, видит ее. Не просто горюющую царицу, а саму Пенелопу, такую, какая она есть.

– …И сейчас, конечно, они требуют золота за янтарь – золота! Как будто рассчитывают, что на таких условиях можно будет заключить выгодную сделку…

Эти мужчины нужны. Важно показать всем, что они принимают решения, даже если это не так. Они – еще одно покрывало, за которым царица прячет свое лицо, еще одна стена, охраняющая ее кособокий дворец.

– Нынче утром прибыл микенец, юнец по имени Пилад.

Эту новость сообщает Эгиптий. Он лучится самодовольством, оттого что узнал ее первым: услышал от Эвпейта, отца Антиноя, чья семья владеет доками и ни чуточки не любит напоминать об этом всем и каждому. Эгиптий всегда старался поддерживать дружеские отношения с отцами женихов, утверждая, что именно ради Пенелопы он живота не жалеет, посещая их пиры и распивая с ними вино, а о своем будущем при этом почти и не думает.

– Микенец? – В голосе Пенелопы волнение радушной хозяйки, и ничего более. – Может быть, у него есть новости о моем сыне?

Эгиптий и Пейсенор обмениваются утомленными взглядами. Почти двадцать лет от Пенелопы слышали фразу «Может быть, у него есть новости о моем муже», которой она оправдывала беседы на грани приличия с каждым купцом, моряком или бродягой, которого судьба заносила в ее дом. За первые пятнадцать лет это оправдание поистрепалось, и вот вам – еще один пропавший родственник, и опять этот жалобный взгляд, который она робко поднимает на всякого гостя, который хоть что-то может знать о ее потерянной семье.

И только Медон, глядя на Пенелопу, произносящую эти слова, видит разницу. Она – жена, которая едва помнит мужа, но еще она – мать, которая всегда знала, что однажды сын покинет ее, но не ожидала, что он так жестоко скроется под покровом ночи, пустившись в полное опасностей плавание даже без благословения.

«Иногда даже Пенелопа показывает, что у нее есть собственные нужды», – заключает он.

– Пилад – приятель Ореста, так ведь? – ворчит Пейсенор, стараясь избежать даже духа сентиментальности в беседе. – Близкий к царю?

– С материка идут слухи. – Эгиптий любит слухи с материка. – Говорят, что Орест нездоров.

– В каком смысле нездоров? Болен?

– В том смысле, в каком можно этого ожидать от человека, убившего свою мать.

Зал погружается в напряженное молчание. Крайне неловко уже то, что Клитемнестра была убита на их острове; еще хуже, что ни один из присутствующих не знает, что сказать, чтобы все остальные с удовлетворением вспомнили о своей роли в этом событии. Эти мудрейшие мужи Итаки здесь не для того, чтобы разбираться в нюансах.

Наконец Эгиптий прочищает горло, собираясь продолжить.

– Ну и… к прочему… отличные новости от Полибия и Эвпейта, которые все-таки решили работать сообща и снарядить два хороших корабля с экипажем на защиту острова.

Пенелопа застывает, в то время как Пейсенор едва пополам не складывается от облегчения.

– Наконец-то! – вздыхает старый солдат.

– Что они решили? – вырывается у Медона.

Эгиптий переводит взгляд с одного на другого, не зная, кому отвечать. Ему на помощь приходит Пейсенор.

– Если два самых влиятельных отца двух самых влиятельных женихов на островах все-таки решили объединиться ради защиты земли, которой, по их расчетам, когда-то будут править их дети, – это, несомненно, отличная новость! Берут ответственность! Проявляют желание! Не говоря уже о помощи с пиратами в местных водах – сплошная польза!

– Те двое не выносят друг друга почти так же, как их сыновья, – возмущается Медон. – Только один из сыновей сможет стать царем…

– Если тело моего мужа найдут… – вставляет Пенелопа, больше по привычке, как натренированная певчая птица.

Медон продолжает без малейшей запинки: почти все уже привыкли пропускать подобное мимо ушей.

– И наверняка у Антиноя, сына Эвпейтова, и у Эвримаха, сына Полибиева, всего одна задача, а именно: перерезать всех других женихов. Вы, значит, утверждаете, что их отцы внезапно обнаружили, что снова хотят стать друзьями? Для… чего? Чтобы служить Итаке, как будто они не злостные соперники, каждый из которых готов скорее разорвать наши земли на куски, чем увидеть своего врага на троне? Я этому не верю.

– Веришь или нет, – возражает Эгиптий, распрямляя сутулую спину, чтобы возвышаться над старым толстячком, – но это происходит.

Рот Медона приоткрывается, как у выброшенной на берег рыбы, но из него не вылетает ни звука. А Пейсенор, который решает подвести итог обсуждению, распаляется настолько, что рычит:

– Вреда не будет, если в море прибавится кораблей, а на них – людей. Мы, мореходы, рождены для этого!

Это утверждение настолько банально, что сам Пейсенор, кажется, поражен вырвавшимися из него словами, но уже поздно. Старый солдат как-то решил, что влюбился в женщину, которая хотела слушать – на самом деле слушать – все, что он говорил. Но однажды она заговорила, высказав робко, как птичка, свой взгляд на какую-то великую и захватывающую историю, что он рассказывал, и он понял, что все-таки не любит ее. Пейсенор, как и многие воинствующие особи, никогда не осмеливался полюбить, чтобы не обзавестись тем, ради чего непреодолимо хочется жить, и именно поэтому недавно обнаружил, что боится смерти.

На этом советники расходятся, остаются лишь Пенелопа с Медоном. Это допустимо: он слишком стар и хорошо знаком с ней, чтобы считаться настоящим мужчиной, а потому может составить компанию этой женщине, которую знает с тех пор, когда она была еще девчонкой. Несомненно, скажут люди, он утешает царицу, снова оплакивающую тяжкую долю пропавшего мужа и отсутствующего сына. Тога Медона, должно быть, просолена насквозь женскими слезами.

Однако вместо этого, стоит двери закрыться, она выпаливает:

– У Полибия и Эвпейта теперь есть корабли?

– Я потрясен не меньше тебя.

– Мне нужно узнать об этом все и как можно быстрее. Как была достигнута договоренность? Какие у них намерения? Почему прочие женихи не взбунтовались против этого? Отчего мы не знали?

– Спроси это у своей Эос – она, похоже, знает о женихах больше, чем любой из моих соглядатаев, – огрызается Медон.

Пенелопе едва удается не хмуриться: царице не пристало выказывать недовольство, если только она не может устранить его причину немедленно как можно более демонстративным и предпочтительно жестоким образом.

– Я велю служанкам разузнать, но, если этот внезапный союз несет угрозу, с ним придется разобраться как можно скорее.

– Непохоже, чтобы тебя особо взволновало прибытие Пилада, – замечает Медон, сложив руки на круглом животе. – Я думал, ты кинешься в пиршественный зал встречать его приветственными речами и вином.

– Как видишь, меня отвлекли домашние дела.

– Если ты так говоришь.

Медон в этом не уверен. Он давно уже не понимает, что именно беспокоит его царицу. Он любит ее, конечно, – наверное, даже больше, чем ее собственный довольно равнодушный отец, – и его любовь, как ни странно, каждый день подтверждается осознанием, что ему не понять ее до конца, не добиться ее полного доверия. Но все же он готов отдать за нее жизнь, если это потребуется, хоть и надеется, что нет.

– Предполагаю, что у тебя найдется время оказать гостеприимство этому Пиладу. Если женихи что-то задумали, тебе не помешает поддержка Микен. Если, конечно, не пришло время… – Хмурый взгляд Пенелопы словно осадный таран. Он почтительно поднимает руки. – Я всего лишь предполагаю, что если и есть подходящее время выбрать жениха, то это сейчас, когда Антиной и Эвримах почти подружились, а новый царь Микен может поддержать твой выбор. – Она не отвечает, и страшная мысль мелькает в голове Медона. – Новый царь Микен ведь поддержит твой выбор, правда? Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Пенелопа вскакивает в вихре слегка выцветших юбок и, проходя мимо, с улыбкой целует старика в щеку.

– Много чего, мой дорогой советник. Но принесут ли тебе радость эти знания?

– Вероятно, нет, – отступает он, глядя, как она выскальзывает из зала.

Пилад ждет в комнате, прилегающей к пиршественному залу, где еженощно пируют женихи. Она выбрана одновременно и из соображений вежливости, и по причине практичности, ведь в самом зале сейчас спешно убирают засохшие остатки предыдущего пира, в камин закладывают новую порцию растопки, поднимают стулья и отскабливают столы, как будто с заходом солнца сотня пьяниц не явится сюда снова, требуя мяса! Свежего мяса, свежего мяса, да, и того, что в переносном смысле тоже «ням-ням».

Для ожидающего воина поставлен табурет, а освежающие напитки и лучшие фрукты, что есть на островах, поданы у окна с видом на море. Ветерок доносит запах соли и рыбы, и Пилад недовольно морщится, не понимая, что с другой стороны дворца на него обрушился бы непередаваемый аромат свиного дерьма и козьих шкур. Ему прислуживают девушки – он не потрудился даже узнать их имена, однако его вежливости хватает на то, чтобы поблагодарить за наполненный кубок. Но не столько из-за девичьего очарования, сколько из уважения к их госпоже, которая, подозревает он, весьма озабочена благополучием служащих ей женщин и которую он не решился бы оскорбить, даже не будь она посвящена в некоторые весьма важные тайны. Пилад считает себя хорошим человеком. Такое представление часто складывается ошибочно у мужчин его статуса.

Когда появляется Пенелопа, он уже уверен, что его вынудили ждать слишком долго. Она прячет лицо под покрывалом, как всегда, когда в комнате помимо нее находится мужчина, не являющийся ни ее мужем, ни одним из советников, и специально подобрала такой наряд, который, даже обвившись вокруг тела, когда она останавливается перед посетителем, остается абсолютно бесформенным и не позволяет предположить наличия под ним женственных изгибов, а скорее намекает, что прячет некие серьезные дефекты фигуры. Это не так. Пенелопа красива: ноги привыкли к долгой ходьбе по холмам, руки могут удержать горло овцы, когда его перерезает нож, спина никогда не сгибается, а женственные формы лишь меняются с возрастом, когда плоть сама по себе создает новые контуры, над которыми нимфы потешаются, не зная, каково это – жить в теле, служащем отражением твоей души.

Пилад не видит ничего из этого – лишь вдову под покрывалом, чья привлекательность тем сомнительнее, чем дальше она от детородного возраста. Именно поэтому он без особого почтения к царственному статусу пронзительно шепчет:

– Где Орест? – стоит только служанкам закрыть за царицей дверь.

Пенелопа пытается поднять бровь. Ее свекрови это удавалось мастерски, а вот ей – нет. Пилад не в том состоянии, чтобы оценить ее усилия, и потому продолжает:

– Я должен быть с ним! Должен быть рядом!

– Твой царь в безопасности, и с ним царевна.

– Где?

– Я не скажу тебе.

Пилад ощетинивается, на глазах взмокнув и покраснев, как закатное солнце.

– Он – мой названый брат, он под моей защитой, он…

– Отравлен, – тихо вставляет Пенелопа, и это слово бьет воина прямо под дых, чего давно уже с ним не случалось. – Твой царь отравлен.

– Как?

– Мы не знаем. Но если человека постоянно кусает змея, трудно ожидать, что он исцелится, когда та поблизости.

Пилад никогда не отличался особой вспыльчивостью, но последние дни выдались такими тяжелыми и…

– Ты не можешь предполагать, что я…

– Я ничего не предполагаю. Кроме того, что Ореста травили: сначала – в собственном дворце, а потом – и за его пределами. Его травили в походе, травили в море. Змея, судя по всему, никогда не отползала далеко.

Пилад садится, точнее он, похоже, просто не держится на ногах, но тут его поддерживает стул. Пенелопа мгновение смотрит на него, затем подплывает к окну, чтобы насладиться запахом моря и видом бескрайних вод у стен ее дворца. Но наконец произносит:

– Мне понадобятся все сведения о каждой живой душе, которая путешествовала с вами из Микен в Итаку. Мне нужно знать имена и особенности каждого мужчины и каждой женщины на корабле Ореста. А еще мне придется обыскать этот корабль.

– С какой целью?

– Чтобы проверить, не остался ли яд, которым травили Ореста, на борту.

– Если увидят, как итакийцы обыскивают микенский корабль…

– Мы проделаем все незаметно. У меня есть женщина, у которой несколько родственниц работают в доках. Они могут попасть на борт, чтобы, к примеру, помочь починить обшивку или просмолить швы. Утомительная работа и очень долгая. Ты можешь сделать так, чтобы им не помешали ее выполнять?

Он кивает, судя по всему, не найдя слов.

Она снова поворачивается к нему, похоже, удивленная молчанием, и добавляет:

– Электра сказала, что ты тоже был отравлен. В Микенах.

– Я… Я был болен.

– Так же, как и Орест?

– Это было… была ночь… Я был болен.

– Что ты делал этой ночью? Ты помнишь? Что ты трогал, что пил, что ел?

Он качает головой, и она укоряюще хмыкает.

– Речь о жизни твоего царя.

– Я… не припоминаю. Мы ели вместе, но с нами за столом было много людей. Я не трогал того, что трогал он, он пил из собственного кубка, мы ушли – он пошел в свои покои. Вот и все, что я знаю.

Пилад лжет.

Пенелопа тоже это подозревает. Но, не имея мудрости богов, не знает, как поймать его.

– У тебя есть предположение, как твой царь попадает под воздействие?

Он качает головой и внезапно кажется таким юным и измотанным. Ни он, ни Орест не должны были становиться мужчинами так скоро, толком не простившись с детством; у них просто не было времени повзрослеть.

– Что ж, – вздыхает Пенелопа, – мы приветствуем тебя как посла здесь, на Итаке. Если тебе что-нибудь понадобится, просто…

Он протягивает руку, хватая ее за запястье. Хватка слишком сильная – так держат служанку, а не царицу, – и он тут же ослабляет ее.

– Могу я увидеть его? Всего на мгновение? Могу я увидеть его?

Пенелопа качает головой и оставляет его стоять в серебристом свете бликующего моря.

Глава 12

Пир! Само собой, очередной пир.

Вот несколько имен тех, кто постоянно присутствует на пирах, что устраиваются в пиршественном зале Одиссеева дворца.

Антиной, сын Эвпейтов, чьи темные локоны уложены воском и маслом в нелепейшую прическу. Он слышал, что именно так юноши Афин и Спарты, Коринфа и Микен нынче носят волосы, но, поскольку в качестве эталона у него была лишь грубая картинка на глиняной дощечке, кончилось тем, что на его голове теперь смешение всевозможных стилей, которое не вызвало бы ничего, кроме смеха, во всех цивилизованных землях за пределами островов. К его счастью, Итака не особо цивилизованна, а потому Антиноя высмеивают разве что за его спиной.

Эвримах, сын Полибиев. Золотоволосый и светлокожий, он в последние месяцы пытался достигнуть физической формы настоящего воина, на что его определенно вдохновило зрелище исключительно мощных рук воителя Амфинома, сына царя, или мельком увиденные спина и грудь Кенамона, милого египтянина с глубоким, чарующим взглядом. Эвримах весьма неплохо справляется с укреплением рук при помощи метания диска, несмотря на неизбежную для этого вида спорта непропорциональность между левой и правой, но, увы, поистине мужественного подбородка с мягкой бородкой, которую так приятно поглаживать после любовных утех, ему никогда не видать.

Обычно Антиной и Эвримах друг у друга – как кость в горле, но не сегодня: между ними царит угрюмое согласие, что весьма странно.

Прислуживают на пиру дворцовые служанки: роскошная Автоноя с невеселым смехом, тихая Эос, избегающая встречаться взглядом с людьми, а встретившись, поражающая силой, светящейся в ясных серых глазах. И другие тоже: Меланта, широкоплечая, с пышными бедрами, которая носит мешки с зерном из амбара на кухню так, словно в них набиты облака; легконогая, задорная Феба, которая тайком поет по ночам мужские песни и давным-давно умеет находить наслаждение в собственной чувственности. Из всех них Феба – единственная, кто обращает свои молитвы ко мне, и, хотя я редко снисхожу до молитв служанок и тех, кто ниже их, сегодня мои алые губы запечатлевают поцелуй на ее чистом лбу, даря благословение. Я не прокляну ее навязанной любовью и не стану обещать выполнение какой-нибудь нелепой, несбыточной мечты. Такое добром не заканчивается, и мне лучше других богов известно, насколько осторожной нужно быть с моей силой. Но я могу осыпать ее теми дарами, за которые меня чаще всего высмеивают: удовольствием от похвалы людей в ее адрес, радостью при виде красоты собственного тела; восторгом, переходящим в теплое удовлетворение, когда ее тело прижимается к другому; уверенностью в поклоннике, которую сегодня, по крайней мере, никто не обманет.

«Молитесь мне, – шепчу я всем в зале. – Молитесь Афродите».

В ведущих из зала коридорах, стоит мужчинам разойтись, служанки подходят к женихам. В первые годы, когда те только прибыли, девушки держались отстраненно и сдержанно. Если бы одна из них поддалась и посмела шепнуть мужчине, что у нее тоже могут быть плотские желания, не говоря уже о таких нелепых понятиях, как понимание, дружба, любовь того, кто с радостью в сердце решит остаться с ней, – это подвергло бы опасности всех. Ведь пусть закон и гласил, что любой мужчина, посмевший тронуть служанку, понесет самое суровое наказание, но если бы пошли разговоры, что сама служанка сперва кричала «да, да, да!», – что ж, тогда это была бы совсем другая история. Поэтому служанки заковали себя в лед, подобно своей госпоже, и, как Афина, блюли целомудрие, служащее женщине единственной защитой.

И все же живое существо с горячей кровью не может жить в ледяном одиночестве вечно. И поскольку всё новые и новые женихи наводняли залы дворца, среди них стали появляться воистину аппетитные образчики; мужчины, ухаживающие за царицей Итаки ради ее владений, а не тела, оставались мужчинами, с их смертными потребностями. В итоге жених из ниоткуда – мужчина по имени Триаз – первым решил приударить за служанкой. Его послали на Итаку попытаться занять трон, но он таким желанием не горел и понимал, что короны ему не видать. Однако он не мог и уехать, признать, что он хуже, ниже, чем его товарищи, и потому был постоянно мрачен, пока его взгляд не упал на служанку по имени Ирис, а ее – на него, и на какое-то время – о недолгое время – их поглотила любовь. Они гуляли под луной, купались в море, втирали в кожу друг друга ароматное масло, наслаждаясь прикосновениями губ возлюбленного. Их юношеская влюбленность вскоре увяла, затоптанная словами «долг», «честь», «мужественность», «тревога», «секреты», «страх». Но этого хватило, чтобы открыть дверь, и с тех пор служанки и женихи делили наслаждение во всех видах: от радостей плоти до огня в сердцах, пылающих лишь друг для друга.

Конечно, ничего из этого не получалось. Если у служанки рос живот, ее отправляли в один из отдаленных домов Пенелопы на островах, чтобы она могла разродиться вдали от любопытных глаз и болтливых языков мужчин. Если мужчина пытался взять служанку силой, об этом тут же узнавала Пенелопа, и пусть она не могла наказать этого человека прилюдно – не тогда, когда весь остров знал, что служанки во дворце порочны в своих плотских желаниях, – но наказания он не избегал. Желудочные колики вызывала у него любая пища, вино в его кубке всегда горчило, его сон нарушали кусачие насекомые из несвежей соломы. И если наконец, доведенный до безумия, он сбегал из дворца, ища приюта в городе, на этом его мучения не кончались. Даже там странные, необъяснимые неприятности: сырое дерево, дымящее в очаге, испачканная одежда, жуткие слухи обо всем, связанном с его мужской силой, – преследовали его, пока он не отправлялся прочь, сопровождаемый смехом бывших товарищей за спиной и молчанием женщин, машущих ему вслед.

Приена, командующая тайной армией Пенелопы, считала такое наказание совершенно недостаточным. Она требовала смерти для каждого такого мерзавца, но и в гневе хозяйка не может убить даже самого гадкого гостя.

Эвриклея, старая нянька Одиссея, держалась другого мнения: «Если женщина обнажает кожу, улыбается, смеется, разговаривает дерзко, повышает голос, выделяется, чего она ждет? Мужчины есть мужчины, тут ничего не поделаешь, такова их природа. Если женщина попала в переделку – сама виновата!»

У Эвриклеи тоже когда-то были плотские желания, давным-давно. Единственное соитие привело к тому, что в тот момент царица Антиклея велела ее высечь и отправила на задворки дворца, где ее называли нечестивой, гулящей, самой презренной. Когда она родила, ребенка отослали прочь, а ей сказали, что он умер, – но молоко в ее грудях пригодилось царице, когда ее собственное пропало, а Одиссей был еще младенцем. С тех самых пор Эвриклея запретила себе даже думать о прикосновениях мужчин.

Нянька не выносит того, во что Пенелопа позволила превратиться своим служанкам, но ее ворчание ничуть не меняет дела. И не изменило бы, даже будь Эвриклея более убедительной, ведь если Пенелопа что и узнала, так то, что встреча-другая между служанкой и женихом может оказаться очень-очень полезной.

И потому:

– Как твои дела сегодня, Эвримах? – спрашивает яркоглазая Автоноя, подавая ему очередной кубок с вином.

– Антиной, ты уложил свои локоны специально для меня? – хихикает Феба, наклоняясь пониже, чтобы поставить перед ним новое блюдо.

– Амфином, могу я соблазнить тебя чем-нибудь еще? – интересуется Меланта, качнув пышным бедром.

Не так давно здесь была еще одна служанка, троянка по имени Леанира, тоже игравшая в эти игры, которые зашли слишком далеко, и теперь ее нет. Когда прошел слух о «свободе», Эос была потрясена.

– Леанира на свободе? – выдохнула она. – Как ей теперь выжить?

В минуты затишья Пенелопа задумывается над этим вопросом, и ей становится стыдно.

Обычно тихие вопросы служанок вызывают всплеск мужского энтузиазма, поскольку каждый жених уверен, что именно он – да, представьте, даже Эвримах – своей мужественностью завоевал обожание всех женщин дворца. А почему бы и нет? У него множество достоинств, к примеру… ну, вы знаете… вот тот трюк с фигой…

Сегодня, однако, женихи отстраненные, рассеянные. Они не реагируют на ласково пробегающие по спине пальчики, не поворачивают головы, когда их приглашают пофлиртовать в залитом лунным светом саду, не отрывают взгляда от своих кубков, когда тонкие ручки наполняют их. Это озадачивает Эос, почти оскорбляет Автоною и доставляет серьезное беспокойство царице Итаки.

Пилад сидит рядом с Пенелопой, на почетном месте, во главе стола; поют поэты, но в зале ни шороха. И почетный гость угрюмо ковыряется в еде, внося свою мрачную ноту в напряженную атмосферу зала. Позади них стоит кресло, которое занял бы Одиссей, будь он здесь. Пенелопа никогда не занимает место мужа – такое могла бы устроить Клитемнестра, чтобы люди смотрели на нее и думали: «Уж у нее-то спеси хватает, это точно». Вместо этого она всегда устраивается чуть ниже и в стороне от него, словно охраняя пустое кресло вместе со старым псом Одиссея, Аргосом.

Нынче вечером приглашенный поэт поет песни во славу Агамемнона. Всегда полезно спеть о том, что может порадовать гостя, но Пиладу, похоже, не до песен. Пенелопа пытается завязать вежливую беседу – в этом искусстве она не сильна, поскольку чаще полагается на желание других поговорить о себе, – но без особого успеха.

Женихи не смотрят на нее, и это непривычно, поэтому она, пользуясь случаем, разглядывает их, изучая каждого под прикрытием покрывала с прямотой, обычно непозволительной для скромной женщины. Сегодня они сгорбились, съежились за столами, словно стервятники, завернувшиеся в потрепанные крылья. Они что-то скрывают, она в этом уверена.

Все, кроме одного. Кенамон, египтянин, чужой как среди своего народа, так и в этом зале, поднимает глаза, едва ее взгляд останавливается на нем, и улыбается.

Его реакция возмутительна, неприемлема. Пенелопа резко отворачивается, но и этого внезапного движения недостаточно, чтобы отвлечь Пилада от страданий, а вот рука Эос взлетает к плечу госпожи в жесте недоумения и поддержки.

Мужчины не улыбаются Пенелопе.

Они самодовольно ухмыляются, похотливо щерятся, заискивающе растягивают губы. Они жалуются или торгуются.

Но никогда не улыбаются так, словно искренне рады ее видеть. Даже Одиссею, когда они впервые встретились много-много лет назад, пришлось учиться выказывать радость при встрече с женой. Она была спартанской царевной, матерью его ребенка, царицей Итаки, и все эти роли почти не оставляли ей времени ни на что другое, не говоря уже о том, чтобы побыть женщиной, истинной и свободной.

Кенамон улыбается, при этом кажется, будто улыбка адресована именно ей. Женщине, прячущейся под покрывалом. Пенелопе. Это удивляет и тревожит не меньше, чем холодность и молчаливость обычно громких женихов.

Я двигаюсь по залу, пробегаю пальцами по волосам Кенамона. От него пахнет солью и кедром, воспоминания о прежних романах и разбитых сердцах шлейфом тянутся за ним из его родных земель. Он выполнил свой долг, думается ему: по велению брата приплыл на Итаку ухаживать за царицей – и теперь может возвращаться домой с очередной неудачей. Так почему же не возвращается? Он не знает.

«Молись мне, – шепчу я ему на ухо. – Молись Афродите. Я научу тебя, как понять себя, полюбить себя, полюбить весь мир».

Он не слышит меня. Его молитвы обращены к соколу Гору, который отправился в дальние края, чтобы затем вернуться на родину и мечом добиться правосудия. Я встретила Гора как-то раз на острове, поглощенном морем, и пусть наличие клюва было непривычным опытом, однако в целом день вышел весьма плодотворным и приятным. Но при всех его достоинствах этот бог-защитник, без сомнений, не прислушивается к молитвам смертных, летящим из-за моря.

«Молись мне, – шепчу я. – Молись…»

И тут ощущаю еще одну силу.

Окутанная мягким серебристым свечением, она плывет по залу, одновременно видимая и не видимая для глаз смертных.

На ней наряд старого пастуха, и, если вдруг какой-то смертный поднимет глаза и заметит ее, перед ним предстанет сгорбленный, беззубый старик. Тут он отвернется и сразу же забудет все увиденное; вот таким образом, будучи одновременно здесь и не здесь, Афина, богиня войны и мудрости, появляется на пиру.

Я тут же выпрямляюсь, борясь с желанием одернуть тунику, убрать волосы с лица и расправить плечи, чтобы соответствовать ее божественному величию. Никому не затмить Афину на ее поприще, но я и не рвусь, наслаждаясь собственной силой и красотой, мое сияние сейчас скрыто от людских глаз, иначе этот пир превратился бы в весьма захватывающую, но совершенно беспорядочную оргию всего лишь от малой толики моего божественного аромата. Ее взгляд на мгновение задерживается на мне, и она тут же отворачивается, направляясь к камину, неподалеку от которого поют поэты, и по пути придав их мелодиям звучность, а словам – новый смысл. Та строчка, что должна была прославлять могущество Ареса, превращается в хвалу могучему копью Афины. Арес хоть и силен, но далеко не мудр. Он не тратит столько времени, сколько Афина, на копание в душах тех, кто песнями славит великих воителей.

Она устраивается на табурете у очага, и я с осторожным изяществом опускаю тело на сиденье перед ней, подавляя желание послать ей воздушный поцелуй через разделяющий нас проход. Подобный знак привязанности лишь разозлил бы ее. Это и ее трагедия, и моя.

– Афина, – щебечу я, придерживая волну великолепного аромата от моей взметнувшейся тоги, иначе баллада сидящих неподалеку мужчин приобретет откровенно непристойный характер, – как приятно тебя видеть.

– Сестра, – отвечает та, – не ожидала встретить тебя на Итаке. Скорее где-нибудь в храмах Коринфа или в очередной увитой цветами беседке.

– Неужели на западных островах совсем нет любви? – удивляюсь я. – Неужели здесь не встречается поистине пылкая страсть? Возьми, к примеру, Пенелопу. – Ее глаза вспыхивают, но она умело сдерживает гнев, силу, рев своего пламени – необычно для Афины. – Как увлекательно наблюдать за женщиной, которая, будучи еще новобрачной, получала столько удовольствия от изучения и исследования желаний своего тела, – я продолжаю, чуть склонив голову набок, изучать лицо сестрицы, – которая помнит, каково это – быть любимой и лелеемой, знает, что такое дыхание страсти, и все же запрещает себе все это. Когда-то она вспоминала эти чувства, но даже это уже в прошлом, запрещено, забыто, потому что здесь таятся опасность – огромная опасность в любви – и огромная сила! Думаю, ей это известно лучше, чем остальным ее сверстникам. Это очень увлекательно, не так ли? Когда она наконец-то даст себе волю, это будет великолепное зрелище, это будет гимн наслаждению, от которого вспыхнет даже Олимп, это будет…

– Довольно, сестра! – рявкает Афина, и вот оно опять, ее скрытое пламя, которому она не позволяет запылать. Я радушно улыбаюсь ей, подпирая рукой подбородок. Афина избегает моего взгляда.

– А как там Одиссей? – спрашиваю у нее. – Я видела, как ты наблюдала за Огигией пару ночей назад. Калипсо потрясающе гибкая… и изобретательная! Так освежает, не правда ли, – видеть, как мужчина дает себе волю, полностью доверяя свое тело женщине, покоряется, так сказать, мудрости той, чья чувственность столь отточенно восхитительна, что от этого выигрывают оба.

– Одиссей будет свободен. – Она едва не рычит, цедя слова сквозь сжатые зубы, но сомневаюсь, что сама это замечает. – Посейдон отправляется в южные моря – его не будет несколько лун. Я все устроила. Отец даст согласие. Гермес полетит к Калипсо, та поможет Одиссею построить плот…

– А что потом? Он вернется в этот прелестный маленький дворец и обнаружит здесь сотню мужчин, которых его возвращение вовсе не обрадует? Ты поэтому здесь, сестрица? Чтобы проверить, что ждет твоего волосатого красавца Одиссея? Ничего, кстати, не имею против волос, а какая у него грудь, какие ноги, и этот шрам! Я могла бы часами водить по нему пальцем…

– Зачем ты здесь, сестра?

Один вздох отделяет ее от грубости, ее, богиню мудрости, не нашедшую ответа, избегающую моего веселого взгляда. Я тихонько вздыхаю, все понимая, и склоняюсь ближе, чтобы взять ее за руку. Она вздрагивает, но руку не отнимает. Из всех богов лишь она и Артемида могут сопротивляться моей власти, даже если Афина сомневается, пряча сомнения в глубине своего сердца, о, как она сомневается, что это правда.

– О, дорогая моя, – вздыхаю я. – Ты боишься. – Она ощетинивается, готовая зарычать, вспыхнуть, но я прикладываю палец к своим губам. – Не меня. Не меня. Ни в коем случае не меня. Сколько Одиссей пробыл на Огигии? Шесть, семь лет? Герой, который не погиб, а потому должен страдать, страдать, пока боги не решат, что его история подошла к концу. Ты так сражалась за него. Я видела, как на Олимпе ты строила заговоры и козни, шепталась по углам, прямо как Пенелопа. А сейчас, когда ты так близка к тому, чтобы освободить своего героя, ты боишься. Чего? Что, если засияешь слишком ярко, если покажешь свою любовь к этому человеку – да, это любовь; любовь более сильная и страстная, чем когда-либо доведется испытать нашим братьям, – Зевс сделает его пленником навечно? Твое чувство делает тебя слабой, уязвимой. Ты показала, что можешь быть преданной, что испытываешь страсть. А значит, тебя можно ранить. И наши братья ранят тебя, если будут знать как. Они непременно это сделают. Потому-то ты и прячешь свой огонь. Ты боишься.

Афина выдергивает свою руку из моей, сжимая ее в кулак, словно та зудит, но не отшатывается и взглядом со мной не встречается.

– Гера приходила на Итаку, – шепчет она. – Она приходила потому, что здесь была Клитемнестра, ее достойная восхищения царица, последняя из великих цариц Греции. Клитемнестра… должна была умереть. Гера знала об этом. Но она оплакивала ее. И все боги видели Геру плачущей. И где она теперь? Заперта на Олимпе, день и ночь под присмотром прислужников Зевса. Он заявил: «Проклятье, она восхищается мертвой смертной дрянью больше, чем мной!» Он посмеялся над этим. Все смеялись над Герой, стояли и смеялись, потому что она показала свою слабость. Показала, что способна испытывать такие чувства. Но не к Зевсу. И за это он ее накажет. Уже наказывает. Он никогда не простит, что она осмелилась благоволить кому-то, кроме него.

Я снова тянусь к ее руке, но на этот раз она отнимает ее.

– Моя бедная совушка, – вздыхаю я. – Моя милая Афина. Из всех героев всей Греции могла ты выбирать любимца и выбрала самого мягкотелого. Не беспокойся: я никому не скажу. Никто бы мне не поверил, даже если бы сказала. Хочешь знать, зачем я на Итаке? Затем, что тот, кого я люблю очень сильно, направляется на этот остров.

Глаза Афины обращены к Пиладу, но взгляд ее стремится вдаль, туда, где Электра дремлет рядом со своим братом, а затем вверх, где фурии все еще кружат высоко над мечущимся в поту Орестом. Но нет, она мудра, поэтому смотрит дальше, еще дальше и тут наконец понимает.

– О, – срывается с ее губ, – так это она прибывает?

– Конечно, она, – шепчу я. – Он теперь никуда не отправляется без нее.

Она чуть выпрямляется, и момент, когда я видела перед собой женщину в серебристом сиянии позади, теперь передо мной: в напряженной позе сидит богиня-воительница.

– Здесь все намного сложнее, чем ты думаешь, – рявкает она. – Они…

– Ах, это, – перебиваю я ее изящным взмахом нежной руки. – Даже не стану загружать свой слабый умишко всеми этими… политическими бреднями: кто станет властителем Микен, царем царей – и прочей убийственно скучной ерундой. Не волнуйся, Афродита позволит разбираться с этими важными вопросами тем, кого они волнуют. К примеру, полагаю, они слегка волнуют тебя и тебе не особо понравится, если Менелай захватит трон Ореста, провозгласив себя царем царей. Думаю, совсем не весело будет увидеть, как человек, поклоняющийся лишь Аресу, чаше и копью, становится повелителем всех греков. Ведь человеку вроде Менелая, окажись в его руках достаточно власти, будет наплевать на Одиссея или того, кто станет царем западных островов, – он просто подгребет все под себя. Поглотит распоследний крохотный клочок земли и прирежет любого поэта, который посмеет прославлять чье-то имя, кроме его собственного. Это было бы ужасно, правда? Один человек, возвысившийся над всеми прочими, и лишь его имя сохранится в веках, лишь его история – не Одиссея. Не твоя. При одной мысли об этом начинает болеть моя хорошенькая головка. И, само собой, это я еще не спрашиваю, что ты, во имя неба и земли, собираешься делать с фуриями.

Афина чуть поджимает губы незаметно для всех, кроме самых божественно зорких глаз. Мне становится интересно, она так же холодна, как ее тон? Я настолько увлечена этими размышлениями, что почти пропускаю слова, которые из ее уст звучат как нечто совершенно очевидное:

– Клитемнестра не насылала фурий на сына.

– Я… Что?

– Клитемнестра. Несомненно, ее обвинят в том, что она призвала фурий отомстить за нее, но это не она наслала их на Ореста. Она пьет из реки забвения, воды которой смывают воспоминания о ее убитых детях, мертвом возлюбленном, – но вот имя Ореста остается. Она прижимает руку к нанесенной Орестом ране, та кровоточит, кровоточит непрестанно, но с ее губ срывается лишь: «Мой милый мальчик!» – и она бредет дальше по полям тумана. Как богиня мудрости заявляю: Клитемнестра не призывала фурий.

– Тогда кто? – спрашиваю и в ту же секунду понимаю, что ответ мне известен. – О небо. Ну и дела.

– Видишь теперь, что это дело не твоего ума.

– О да, дорогая сестрица, – весело щебечу я. – Гера застряла на Олимпе под надзором своего мужа. Ты прячешься как от смертных, так и от бессмертных, чтобы кто-нибудь случайно не проговорился Посейдону, что ты вот-вот освободишь Одиссея. Гермес, без сомнений, охотится на коров. Аполлон играет на лире. Артемида веселится в своих лесных чертогах. Что ж, похоже, из всех родственничков, способных помочь тебе помешать Менелаю сжечь эти острова дотла, тебе достался самый недалекий, легкомысленный и никчемный.

Непросто удивить богиню мудрости. И ее удивление выражается лишь крошечным вздохом, таким легким и незаметным, что он похож на попытку сдуть нахальную муху с кончика носа. Такой же вздох вырвался у нее, когда она случайно проткнула копьем сердце Паллады в поединке, после чего сказала: «Меня это многому научило». Паллада частенько мечтала, что когда-нибудь один из их дружеских поединков закончится в поле, где они рухнут на ложе из цветов и колосьев, прижав мечи к горлу друг друга. Эти мечты умерли вместе с Палладой, и теперь Афина лишь вздыхает тихо – о как тихо, – даже когда ее сердце разбивается.

Вот и сейчас она успокаивается.

Ведь Афина – воплощенное спокойствие.

И произносит, не глядя на меня – очень редко кто из родственников может посмотреть на меня прямо:

– Возможно, настанет время, когда я вынуждена буду обратиться к тебе.

Эти слова даются ей нелегко. Мне хочется сказать ей, что все будет в порядке, что я рядом, что я люблю ее. Но для нее немыслимо услышать подобное. Поэтому я просто киваю, не углубляясь, и она исчезает в одно мгновение в серебристой вспышке, в биении белых крыльев.

Ночью, после пира, Пенелопа подходит к окну в своей спальне, и ей кажется, будто кто-то поет.

Песня на чужом языке, который тем не менее ей уже знаком, пусть даже она не понимает слов.

Кенамон, египтянин. Он сидит в ее тайном саду – в саду, куда, вообще-то, не должна ступать нога мужчины, пусть даже и не в ее силах запретить им вход в этот укромный уголок. Она показала ему этот сад однажды, после отплытия Телемаха, и сказала, что он может приходить сюда в любое время в благодарность за ту помощь, которую он оказал ее сыну. Естественно, он не должен был находиться там в одно время с ней – это было бы слишком опасно, – но она надеялась, что сладкий запах цветов подарит ему небольшое утешение, ведь он так далеко от дома.

«Мой муж, как известно, тоже вдали от дома», – она чувствовала себя обязанной произнести эти слова, пробормотать, не разжимая губ и не встречаясь с ним взглядом.

«Конечно, – ответил египтянин. – Я уверен, что все его мысли только о возвращении домой».

И вот он сидит в ее саду и поет песни на своем языке, которого она не понимает.

Ему известно, что она все слышит, хотя, само собой, он никогда об этом не спрашивал.

Ей известно, что известно ему, хотя, само собой, она никогда этого не скажет. Мужчина поет для царицы Итаки? Это непозволительно. Но что, если чужестранец, незнакомый с правилами приличия, случайно запоет в цветущем саду под открытым окном?

Что ж.

Ох уж эти волнующие совпадения.

Они случаются.

И будут случаться.

Поэтому в темноту и только для нее летит песня Кенамона.

А двумя днями позже прибывают спартанцы.

Глава 13

На спартанских кораблях алые паруса, но, если вы все-таки не заметили, как они входят в бухту, об этом сообщат их барабаны.

Они отбивают ровный ритм, и каждый удар – это натянутые жилы, скрип зубов, взмах руки и согнутые спины гребцов, налегающих на весла. Бум-бум-бум-бум.

Они появляются с юга, с первыми лучами солнца направившись в гавань Итаки. Рыбацкие лодчонки разбегаются в стороны перед ними, а рыбачащие в них вдовы и девушки прячут лица за покрывалами, спешно направляясь к берегу с утренним уловом, бьющимся об израненные ракушками ноги.

Бум-бум-бум-бум.

На корме самого большого судна установлен навес, и его шелковые полотна трепещут на ветру. Они вышиты золотой нитью, а на некоторых до сих пор видны изображения коня, моря, павшего города, откуда они были украдены, сдернуты прямо с царского ложа, чтобы теперь украшать палубу корабля. Служанки с золотыми браслетами на руках и поблекшими белыми шрамами на спинах держат блюда с фигами и финиками, виноградом и соленой рыбой, угождая хозяевам, а барабанщик, одетый в совершенно очаровательную набедренную повязку, так мало оставляющую воображению, отбивает свой ритм. Немногие мужчины могут безнаказанно оголить ягодицы до такой степени прямо на работе, но у спартанцев всегда были довольно четкие представления о мужской красоте, и хотя в дальнейшем это может привести к токсичным последствиям для всего общества, прямо сейчас я двумя руками «за».

Бум-бум-бум-бум.

Воины, расхаживающие по палубе, тоже выбраны за свою красоту, хотя идеал, определяющий ее меру, весьма непрост. «Красота» ветерана Трои основана на шрамах; также должны присутствовать мрачный взгляд и рот, который нечасто искривляет улыбка. Высокие и широкие образчики ценятся выше своих более мелких, юрких соратников, которым, однако, удалось выжить в войне так же, как и их мощным собратьям, ведь при помощи острого меча и острого ума отрубить руку врага не сложнее, чем при помощи мощного удара и крепкой мускулатуры. Но поэты о войне говорят совсем не так: в их рассказах великаны и львы, грохот щитов и рев могучих воителей; а в Спарте, хоть они и делают вид, что им не до поэтов, тем не менее очень серьезно относятся к их словам. И вот это скопление отборной мужественности, этот парад мускулистой самцовости размещается на палубах шести кораблей с алыми парусами, приближающихся к Итаке под бой барабанов из воловьей кожи.

Бум-бум-бум-бум!

Пенелопу будит Автоноя, к тому времени успевшая поставить на ноги половину дворца. Эос уже спешит на ферму Лаэрта с предупреждением для скрывающихся там микенцев; Меланта расталкивает Пилада.

– Ты уверена, что это спартанцы? – уточняет Пенелопа, уже зная ответ.

– Если только мы не ждем в гости другого царя, который плавает под красными парусами и украшает корабли копьями, – отвечает Автоноя, помогая Пенелопе закрепить покрывало.

Даже несмотря на то что на веслах у спартанцев весьма мускулистые ребята, солнце успевает заметно подняться над горизонтом, перекрашивая серебро моря в золото, когда их корабли все-таки входят в порт. Вход в гавань не слишком широк, да и причалы не рассчитаны на такое количество больших судов. Прочие, меньшие, суда торговцев с севера и поставщиков янтаря и олова вынуждены отплыть, чтобы дать место царскому флоту. Обычно подобное сопровождается массой жалоб и горьких упреков, но не сегодня. Даже самые просоленные морские волки держат рот на замке, когда в порту появляются такие военные корабли.

Вся эта суета и неразбериха заметно портят торжественность момента. Завзятые циники могли бы предположить, что это в некотором роде радует итакийцев, стоящих у кромки воды.

– Незачем иметь большой корабль, если не умеешь им управлять, – бормочет Пейсенор, старый советник, которого выдернули из постели раньше, чем ему бы хотелось, причем подол лучшей его тоги оказался слегка грязноват.

– Я слышал, Менелай «приобрел» свой флот в Тиринфе, – задумчиво сообщает Медон под бой барабанов, звучащий, несмотря на уже совершенно неритмичные движения судов. – Объяснил тамошнему царю, что его городу будет лучше под любящей и заботливой рукой щедрой Спарты, а чтобы Спарта могла как следует позаботиться об упомянутом городе, нужно передать под ее контроль тиринфский флот, житницы и склады древесины. Совершенно по-дружески, так сказать, по-соседски.

– Тебя это удивляет? – цедит Эгиптий. – Еще до того как Агамемнон назначил себя царем всех греков, эти братцы проворачивали подобное. Их остановило лишь заключение союзов между более слабыми царями, а в наши дни союзы…

Он замолкает. На самом деле Эгиптий понятия не имеет, как обстоит дело с союзами в нынешней Греции, но он абсолютно уверен, что не так хорошо, как во времена его юности.

Пенелопа не говорит ничего. Когда разговаривают мужчины, для нее это обычное дело. Было время, когда ее сын Телемах стоял на пристани рядом с ней и сыпал вопросами: «Мамочка, а что это за огромный корабль?» или «Мамочка, а почему Агамемнон – царь царей? Он что, правда-правда такой мудрый и добрый или просто очень сильный?»

В таком случае Пенелопа могла ответить – не как царица, само собой, а как мать. Это было допустимо, и она никогда не говорила ничего провокационного, а потому в некотором роде одно присутствие ее сына давало ей возможность быть услышанной. Но Телемах исчез, и сейчас, когда солнце все выше поднимается над Итакой, от его отсутствия скручивает все ее нутро. Она знает, что должна бояться этих красных кораблей, дрожать при мысли о том, что последует, кого или что они привезут, и все же сейчас – да, сейчас – она тянется рукой к тому месту, где всегда стоял ее сын, которого теперь нет, и боль пронзает ее насквозь.

Пилад появляется, лишь когда самый большой и величественный корабль спартанцев наконец занимает свое место и на берег кидают канаты. На нем полная броня, его шлем отполирован, поножи сияют на солнце, меч бьется о бедро. Эгиптий смотрит на него как на ребенка с деревянным оружием. Пейсенор, похоже, немного завидует юноше, старательно выпячивая грудь и выпрямляя спину. Пенелопа кидает на него взгляд и тут же отворачивается, благодарная за то, что под покрывалом не видно ее закаченных глаз.

Позади него стоят женихи. Антиной и его отец; Эвримах со своим. Даже Кенамон пришел посмотреть, что за знамение несут эти алые паруса. До него доходило множество слухов об этом Менелае – многие люди, никогда не видевшие львов, сравнивали его с этим зверем, и Кенамону, который как раз-таки видел льва и знал, что в высокой траве таятся охотящиеся львицы, которых не видно, очень хочется узнать, что имели в виду поэты.

Барабаны замолкают.

Их стук за утро стал настолько привычным, что люди в городе почти не обращали на него внимания, и он служил фоном для людских голосов, скрипа снастей и криков чаек. Его исчезновение заставляет и их замолкнуть. С борта спускают трап, и отряд воинов в сияющей бронзовой броне и шлемах с красными плюмажами сбегает – действительно сбегает, и это выглядит так мужественно – на причал. Там они выстраиваются в две шеренги по обе стороны трапа, пятками нависая над водой в попытке оставить место хотя бы для узкого коридора. Выстроившись, они трижды вздымают копья к небу и кричат:

– Менелай! Менелай! Менелай!

Есть два пути, по которым может пройти такая встреча, как эта. Во многих городах почти всех земель за таким громким кличем последовали бы дикие, восторженные аплодисменты, радостные возгласы, топот ног и крики «Да здравствует Менелай, герой Трои!». Возможно, именно этого здесь хотели добиться. Но жители Итаки не очень сообразительны, и все собравшиеся здесь, кроме кучки встречающих женщин и одного микенца, искренне поражены этим кличем. Менелай? Царь Спарты, герой Трои? И как его могло занести сюда? Именно поэтому вместо приветственных криков и общей восторженной шумихи спускающегося с корабля Менелая встречает тревожное перешептывание, разбавляемое лишь хлопаньем простыней на ветру и шуршанием подолов слегка грязноватых тог.

Менелай.

Вот и он.

Я помню его еще юношей, когда они с Агамемноном отвоевывали свое царство, попутно прихватывая соседние, которые, похоже, никто не собирался защищать. В то время ни он, ни его брат не считались эталонами для росписи амфор, но лишь потому, что еще не достигли того могущества, которое позволяет влиять на моду. Лишь когда они перебили врагов, захватили троны и провозгласили себя царями над всеми прочими, идеал мужественности начал меняться с высокой худощавой фигуры с рельефной и в то же время мощной грудью на более приземленные, почти прямоугольные формы, коими отличались оба брата. Тогда-то я начала понимать, в чем их сила: они достигли такого величия, что даже каноны красоты изменились в угоду им.

Итак, вот он. Мужчина, когда-то считавшийся довольно некрасивым, но силой власти, духа и оружия ставший одним из самых привлекательных в мире. Под влиянием времени его живот обвис, но плечи, мощная шея, выступающий подбородок и нос с горбинкой все еще не поддаются его воздействию. Темные кудри с отливом того же кровавого оттенка, что и его стяг, седеют на висках, и он не особенно-то тщательно ухаживает за бородой. Истинным спартанцам, как известно, не приходится работать над своей внешностью. Они либо идеальны с рождения, либо нет – и это тоже один из созданных Менелаем мифов. На нем тога цвета вечернего неба. Это тога Приама, царя Трои, снятая с его трупа, до сих пор с оставшимися на подоле засохшими каплями крови. Менелай утверждает, что ее ни разу не стирали, даже не понимая, что говорит неправду, – на самом деле ее стирали одиннадцать раз со времени падения Трои: дважды – нечаянно и девять раз – намеренно, когда она начинала вонять, а он даже не заметил и не придал этому значения.

Он не носит брони.

Менелаю из Спарты не нужна броня. Он не надел ее, когда троянцы подожгли корабли греков, кинувшись в гущу сражения прямо с койки, в одной набедренной повязке и простыне, но не став от этого менее смертоносным. Разглядывая свой нагрудник по возвращении из Трои, он пришел к выводу, что из всех вмятин и зазубрин на нем ни одна не стала бы причиной смерти, а в чем тогда смысл? Но в путешествия нагрудник отправляется с ним и всегда висит над тем троном, на котором он устроится, чтобы дать возможность поделиться своими размышлениями с любым, кто решит спросить. И все непременно спрашивают.

Именно этот человек сходит с корабля на пристань Итаки, в полной тишине, если не считать шелеста легкого ветерка. Именно этот человек проходит по коридору, образованному его воинами, впитывая взглядом все: толпу, женихов, советников, царицу. Это он, тот, кто жег крепости, умерщвлял младенцев, стоял над телами павших царей, кто за волосы отволок свою неверную царицу назад в Спарту, это он, это он – Менелай, Менелай, Менелай!

Он подходит молча к Пенелопе.

Прочие представители знати и сановники, прибывая на Итаку, обычно идут сначала к ее советникам как к представителям отсутствующего царя. У Менелая нет времени на это старичье – его взгляд устремлен прямо на царицу, стоящую в окружении служанок в покрывалах. Его взгляд скользит к Пиладу – мгновение – и уходит в сторону. По мере приближения к дамам его улыбка расцветает. «Что предвещает блеск белоснежных зубов меж полных подвижных губ? – гадают они. – Сорвет ли он с них покрывала, расцелует ли их щеки, повалит ли наземь?» Чего мясник Трои не сможет сделать с женщиной, чей муж оставил ее давным-давно?

Пенелопа не видела Менелая больше двадцати лет, с того момента, как все царевны Спарты были выданы за разных царевичей и царей. Тогда единственными его словами, обращенными к ней, стали: «Так, значит, это ты вылупилась из утиного яйца вместо лебединого?» – и все засмеялись, решив, что это очень смешно. Пенелопа тоже улыбнулась, потупившись, а позже, будучи всего лишь маленькой девочкой, рыдала у себя в комнате.

И вот он приближается.

Замедляется.

И сияет при виде нее так, словно скрывающее ее покрывало, и расстояние в двадцать лет, и война, и море, и кровь, и предательство, и нарушение всех клятв – это ничто, ничто! Дела давно минувших дней, мелочь, не заслуживающая внимания.

И раскидывает руки.

– Пенелопа! – восклицает он.

И одним взмахом загрубевших от песка рук царь Спарты сжимает свою свояченицу в крепком, удушающем объятии.

Ткань тяжело хлопает на ветру. Волна плещется о причал. Чайка негодующе кричит в вышине. Я заставляю ее захлопнуть клюв, жестом приказываю убираться вместе с сородичами подальше, глушу резкие крики стаи гнездящихся на утесах птиц, которые с писком скачут по стенам из грубого камня. Оглядываюсь, не видит ли меня кто-то из богов, – на мгновение мне кажется, что копье Афины блеснуло в толпе, но она прячется, едва оказавшись обнаруженной.

Ни один мужчина не касался Пенелопы вот уже почти двадцать лет. Конечно, ее сын Телемах, когда был совсем мал, чтобы понимать, что такое быть мужчиной, брал ее за руку, прятался за ее юбками, бежал к ней за утешением. Но те дни прошли, пусть даже он остался ребенком, который пытается отрастить взрослую бороду.

К тому же ни один мужчина не обнимал Пенелопу, сколько она себя помнила. Одиссей был не из тех, кто славится страстью ко всевозможным объятиям. А Менелай – он обвивает ее руками, прижимается бородой к ее шее, а грудью – к ее груди без малейшего намека на пошлость, без единого следа желания или движения ниже пояса и просто крепко держит, словно этим пытается помочь ей нести весь тот груз, что лежит на ее плечах.

Это и длится целую вечность, и очень быстро заканчивается.

Менелай отступает, оставляя руки на плечах Пенелопы. Сияет, сжимая их, и на мгновение кажется таким довольным этой встречей, что может не сдержаться и снова наградить ее долгим, крепким объятием, выражая свой умилительно-простодушный восторг. Оглядывается и замечает старейшин острова, толпу женихов, служанок, Пилада. Теперь он позволяет взгляду на мгновение дольше задержаться на Пиладе и улыбается, снова улыбается и кивает, как знакомому, если не как другу.

– Пенелопа! – повторяет он, с легкостью командира посылая голос над молчащей толпой. – «Пенелопа, пресветлая царица» – мне следует сказать! О небо, такая грубость, такое легкомыслие, прости старого вояку. – Он наконец разжимает руки, исполняет небольшой поклон, но и он намного значительней, чем достававшиеся потрясенной царице с тех пор… о боги, с каких пор? («С тех самых, как очаровательный египтянин появился на твоих землях, – шепчу я. – Он поклонился тебе, не зная, как положено, и, клянусь, разве это было не прекрасно?») – Я становлюсь рассеянным, – продолжает Менелай таким тоном, каким мужчина может признаться, что не следит за тогой, прикрывающей чресла. – Постоянно твержу сыновьям, что мирное время сведет меня в могилу!

Он смеется. В толпе женихов тоже раздаются робкие смешки, и взгляд Менелая тут же пронзает дерзнувших, отчего те замолкают, уставившись в землю и переминаясь с ноги на ногу: здесь не на что смотреть. На этот раз, похоже, он собирался посмеяться в одиночестве, но непременно даст знать, когда придет время разделить с ним веселье.

– Мой господин, – начинает Пенелопа свою небольшую речь, на подготовку которой она потратила немало времени, получив скромный образец ораторского искусства, точный и тщательно продуманный, – добро пожаловать на Итаку, где…

Он обрывает ее. У Клитемнестры бы челюсть отвисла; она пришла бы в ярость, оттого что мужчина посмел прервать ее, простым движением руки отмахнувшись от ее слов. Пенелопа просто сжимает губы. Пенелопа не Клитемнестра.

– К чему все эти церемонии?! – заявляет Менелай, приобняв ее за плечи и отводя подальше от свиты, словно это для служанок или для собравшихся здесь итакийцев собралась она произносить совершенно ненужную речь, а вовсе не для него, старого доброго Менелая. – Могу я звать тебя сестрой? Понимаю, это дерзость, но твой муж был моим названым братом – великий человек, великий, – и я безутешен с тех самых пор, как он пропал. Мне ужасно жаль, что я оставил тебя здесь одну. Если бы только Одиссей видел меня сейчас, он пришел бы в ярость, оттого что я бросил его жену справляться с обрушившимися на нее невзгодами в одиночестве. Мне стыдно, чудовищно стыдно. Надеюсь, ты сможешь простить меня, сестра?

Его широко распахнутые круглые глаза отливают зеленью на лице, напоминающем высохший фрукт. Пенелопа, будучи девчонкой, училась не встречаться взглядом ни с одним мужчиной, а став царицей – иногда смотреть в лицо некоторым из них, но чаще поднимать глаза вверх и чуть влево, едва ощутив на себе любопытный взгляд, с видом «ах, видите, я размышляю над высокими материями, недоступными вашему пониманию», чтобы избежать противостояния при прямом зрительном контакте. С Менелаем это не сработает. Он как штурмовой таран; его плечо прижимается к ее, как осадная лестница – к стене.

– Тут нечего прощать… брат, – все-таки удается выдавить ей. – Наоборот, это я должна принести свои извинения. Итака и Спарта долгое время были ближайшими соратниками, но после исчезновения моего супруга я оказалась слишком слаба и глупа, чтобы чтить и поддерживать наши старинные связи, как, я уверена, ему бы хотелось. Могу лишь надеяться, что в этот счастливый час…

И тут Пенелопа замечает ее.

Вся остальная свита Менелая стоит на палубе корабля, ожидая своей очереди на высадку.

Некоторых она не узнает: воинов, одного из царевичей, жреца, знатных спартанцев из сопровождения царя.

Но кое-кого из них она знает очень хорошо.

Женщина стоит вверху трапа, ведущего на пристань, ее руки расслабленно опущены вдоль тела, пальцы вложены в ладони двух служанок, поддерживающих ее, словно даже легкое покачивание корабля в гавани грозит ей потерей равновесия, являясь настоящим испытанием для изящных конечностей. Ее золотые косы увиты серебром и жемчугом, лицо покрыто свинцовыми белилами, воском, смешанным с сажей, подчеркнуты и удлинены брови, и без того имеющие идеальную форму. Губы тронуты кармином, и им же нарумянены щеки, подбородок она держит высоко поднятым, чтобы все убедились, что, несмотря на прошедшие годы, на всех рожденных ею детей, ее шея все еще похожа на длинную белоснежную шею священного лебедя, породившего ее. От ее глаз разбегаются морщинки, на бедрах и в верхней части рук появляются складки, которые она пытается скрыть утягиванием, притираниями из масел и измельченных металлов, охряной росписью и тем, как отводит плечи назад, но они все равно никуда не исчезают, ведь смертность оставляет свой отпечаток даже на тех, чья жизнь стала бессмертным мифом. Если какой-нибудь безрассудный незнакомец решится подойти поближе и принюхаться, он узнает, что от ее волос пахнет майораном, а от рук – розами. Я выдыхаю немного своей божественности, усиливая сладкий аромат, идущий от нее, чтобы даже стоящим на пристани показалось, что они уловили легкие нотки жасмина в воздухе, заметили сияние совершенства в ее мимолетной улыбке. Шепчу ей на ухо: «Добро пожаловать, любовь моя. Добро пожаловать».

Взгляд Пенелопы, кажется, прочерчивает к ней прямую, как полет стрелы, линию, притягивая все остальные. По толпе пробегают еле слышный вздох, едва заметная рябь; мужчины и женщины одинаково недоумевают, разглядывая женщину на палубе и постепенно понимая. Но этого точно не может быть, думают они; подобное ведь совершенно невозможно! Не на Итаке, не на этих пропахших рыбой островах, где самым интересным событием за долгое время может стать поимка исключительно большого кальмара. Это же она? Правда она?

Первым, не выдержав, подает голос Пейсенор, полузадушенным шепотом повторяя этот вопрос на ухо стоящему рядом Эгиптию:

– Это же не?..

– Так и есть, – шепчет в ответ Эгиптий. – Всемогущий Зевс, сохрани нас.

И, словно дождавшись этой волны узнавания, как оратор ждет своего выхода, женщина начинает спускаться, по-прежнему поддерживаемая служанками, словно любой шаг может обратиться смертельным падением. Царевич, воины и жрец следуют позади, не прилагая ни малейшей попытки затмить величественное появление этой особы, этакие образчики воплощенной мужественности, с лязгом и скрипом идущие за ней по пятам.

Менелай стоит рядом с Пенелопой, уже скрестив руки на груди, и его кривая улыбка перебирается на одну сторону лица, словно подумывает вовсе с него сбежать. Они ждут, пока женщина подойдет, но та особо не торопится. Приходится подождать, пока она отвесит поклон царице Итаки, выпрямится, улыбнется, смущаясь, и благонравно опустит взгляд в землю.

– Пенелопа, – произносит Менелай. – Ты же помнишь мою жену Елену, не так ли?

Глава 14

Когда-то в Спарте жили три царевны.

Клитемнестра и Елена были дочерями Зевса, возжелавшего Леду, жену царя, и сошедшего к ней в облике лебедя. Нынче я вполне открыта практически всему в царстве взаимно добровольного изучения желаний плоти и понимаю, что двигало Зевсом, но даже так очень сомневаюсь, что воплощение этого акта в реальности было хоть вполовину столь же восхитительным, сколь представлялось в его чрезмерно активном воображении. Вернувшись на Олимп, он клялся, что все прошло просто фантастически и он определенно готов это повторить. Мнения Леды по этому вопросу не спросили.

Пенелопа была дочерью Икария, брата Тиндарея, жене которого довелось поучаствовать в таком своеобразном орнитологическом эксперименте. Икарий был женат на Поликасте, весьма-весьма достойной женщине, но это не помешало ему провести ночь акробатических упражнений и слегка влажных удовольствий с нимфой рек и морей, которой явно нечем было заняться тем вечером, да она и не придала этому особого значения. Когда девять месяцев спустя вышеназванная нимфа приплыла с младенцем и оставила его у дверей Икария, спартанский царевич разок взглянул на ребенка, кивнул с мужественным, решительным видом, дождался отплытия нимфы, подхватил дремлющую малышку и скинул ее с ближайшего утеса.

Тут бы и конец истории, но что сказать? Иногда морям и рекам кажется оскорбительным решение утопить их детище, а потому не успела малышка отправиться вниз навстречу печальной судьбе, как стая уток с яростным кряканьем и кучей перьев вокруг подняла ее прямо в руки к отцу.

Обычно в таких историях действует правило трех раз, и Икарий должен был попытаться прикончить дочь еще дважды. Однако когда твоего ребенка поднимает из пропасти стая разномастных крякв, ты принимаешь это как знак, имеющий совершенно четкое и ясное толкование, а потому, совершенно спокойный, Икарий снова кивнул, подхватил младенца, вернулся во дворец, положил сверток на колени жены и заявил:

– Чудесные новости, милая! Я нашел эту прелестную малышку-сироту и решил, что мы должны удочерить ее, разве это не замеча-а-ательно?

Как и в случае с Ледой, мнения Поликасты не спрашивали. И все же, в отличие от Леды, которая, родив яйца после явления к ней Зевса в обличье лебедя, не пылала материнской любовью, Поликаста не собиралась наказывать дитя за грехи отца. «Она будет любима», – заявила женщина, прижимая крошечную Пенелопу к груди, и, ко всеобщему удивлению, именно так и вышло.

Поэтому эти дети росли вместе: дочери бога и ребенок, спасенный стаей заботливых уток. Традиционно спартанских царей больше интересуют сыновья, а не дочери, но, после того как драгоценные близнецы Тиндарея, Кастор и Поллукс, похитили уже помолвленных дочерей его брата Афарея и увезли их, связанных и с кляпами, прочь, крича: «Мы же говорили тебе, что лучше выбрать в мужья нас!» – последовала безобразная свара, закончившаяся знатным кровопролитием и быстрым истреблением достойных мужей, на которых стоило возлагать надежды. А потому Тиндарей приложил невероятные усилия к тому, чтобы сватовство к женской части его потомства стало запоминающимся событием, во время которого все цари Греции приехали, чтобы соревноваться за честь получить их руку. Сначала Клитемнестру отдали замуж за Тантала, что сочли отличной партией, позволявшей сохранить давнего союзника Спарты на северной границе. Агамемнону, однако, тоже приглянулась Клитемнестра, о чем он и заявил, расправившись с ее мужем и новорожденным ребенком прямо у нее на глазах, прежде чем объявил ее своей женой, просто чтобы доказать силу своих чувств.

Однако главным призом была Елена, настолько прекрасная, что еще ребенком была похищена Тесеем и спрятана до тех пор, пока не достигла брачного возраста, а слава о ней очень быстро достигла таких размеров, что ее истинная внешность уже не имела особого значения. Значение имело лишь то, что кто-то другой хочет заполучить ее. Очередной герой. Очередной царь. И потому, чтобы доказать свою мужественность, чтобы показать, что первый знатнее второго, а третий могущественнее «вон того парня», чтобы пройти проверку на царское достоинство, теперь каждому необходимо было заполучить руку этой спартанской царевны. Это создало определенные сложности для Тиндарея, который надеялся как можно скорее выдать ее замуж за Менелая и тем самым гарантировать, что его первейший собутыльник получит трон Спарты после его смерти. Но внезапно все мужчины Греции притащились в Спарту, требуя еды и питья и весьма эмоционально доказывая, что «нет, серьезно, он был бы намного лучшим мужем».

Примерно в это время Одиссей, царевич с каких-то убогих, незначительных островов, предложил Тиндарею спасительный план: заставить всех женихов поклясться, что, кто бы ни стал мужем Елены, все остальные всячески поддержат и защитят его. Поскольку каждый из женихов свято верил в то, что именно он лучше всего подходит Елене, все они без сомнений дадут клятву, воображая, какую выгоду это им принесет. «Когда победить может только один, поразительно, сколько мужчин уверены в том, что станут победителями», – нашептывал Одиссей.

Это был отличный план, по мнению Тиндарея, и, когда Одиссей сказал, чего хочет в обмен на свою хитрость, пусть даже требование его было весьма дерзким и даже завышенным, царь был в таком отличном настроении, что не стал даже спорить.

– Что, Пенелопа? – удивился он. – Тебе нужна дочь моего брата?

– Именно, – подтвердил Одиссей. – Брак с такой знатной девицей, как она, станет великой честью для моего дома.

– Сначала Елену выдадим замуж, – уточнил Тиндарей, – а потом поговорим.

Я, конечно, посетила свадьбу Елены и Менелая, как и многие боги. Зевс как-то за ужином пригладил бороду и задумчиво произнес:

– Вижу, Елена собралась замуж за царевича Менелая. Отрадно видеть, что у молодежи все хорошо, – а затем скользнул лукавым взглядом по залу так, что присутствующие боги сразу поняли, какой именно реакции от них ждут.

Я, наверное, пошла бы в любом случае хотя бы потому, что, как известно, эта свадьба была одной из самых пышных, самых зрелищных, какие только могут устроить смертные, а на подобных мероприятиях всегда наступает момент, когда, стоит серебряному шару луны покинуть небеса, люди действительно позволяют себе расслабиться.

До свадьбы Елена видела Менелая всего раз. Все твердили ей, насколько силен, красив, храбр и вообще великолепен этот царевич и какая она счастливица. При первой встрече, еще до принесения клятв, она так нервничала, что едва на него взглянула, а он был так очевидно разочарован ее глупым хихиканьем и односложными ответами, что после отправился к одной из жриц моего храма, чтобы избавиться от тревог и провести совершенно потрясающую ночь с опытной женщиной, точно знающей, как вести себя с мужчиной. Менелай к тому времени уже был воином, сражавшимся на стороне своего брата. Его не интересовало покорение рыдающих девственниц, ведь можно было грабить города, убивать царей – побеждать в настоящих битвах.

В первую брачную ночь Елена лежала на постели из лепестков, получив от матери наставления, чего ожидать.

– Мужчина будет делать с тобой разные вещи, – объясняла тогда Леда, уставившись куда-то в пространство. – Как его жена ты должна позволить ему это.

В Елене уже начала пробуждаться женственность, и порой в животе что-то волнующе сжималось, а между ног становилось влажно. Клитемнестра тайком шепнула ей: «Вот так надо ласкать себя», и Елена была потрясена, напугана, заинтригована. Долгие месяцы она не решалась прислушаться к совету сестры, пока не дрогнула и не ощутила… то, чего, по ее убеждению, женщина ощущать не должна. Но все же она надеялась. Даже когда Менелай вошел в спальню и посмотрел на нее, лежащую на постели, с таким выражением, будто прикидывал высоту вражеской стены, она молилась. Молилась о радости, о наслаждении, о любви. И ее молитва была обращена ко мне.

Менелаю не потребовалось много времени, чтобы сделать свое дело. Он даже не поднял взгляда, чтобы проверить, означают ли ее тихие вскрики агонию или восторг. Ему это было ни к чему, ведь в браке обоим легче сделать вид, что – последнее. Когда он ушел, она заплакала, она думала о том, чем, несомненно, должен был стать этот опыт, – чистейшей, счастливейшей, чудеснейшей любовью. Я лежала рядом, гладя ее по голове и крепко обнимая.

«Моя хорошая, – шептала я, пока она успокаивала себя, пытаясь поверить, что ее жизнь еще будет полна радости и что она для мужа не просто красивая кукла, – я здесь. Ты не одна».

Елена забеременела с первого раза, и ее это радовало. Она клялась себе, что будет любить ребенка, но, когда родилась Гермиона, она взяла крошечный пищащий сверток на руки и… ничего не почувствовала. Кроме стыда, пожалуй. Стыда за то, что не любит малышку. За то, что провалилась и как жена, и как мать. Может быть, со следующим ребенком?.. Может, тогда она ощутит нечто большее. Менелай сказал, что после родов ему уже не так хорошо с ней в постели, и поэтому юная Елена день и ночь молилась в моем храме, умоляя меня сделать ее лучшей женой, лучшей любовницей, научить лучше доставлять удовольствие мужу.

«Любовь моя, – шептала я в ответ, – ты можешь быть лучшей женой на всем свете, но он все равно не станет почитать тебя».

Конечно, была еще эта история с яблоком, садами Гесперид и моим слегка необдуманным предложением Парису, троянскому царевичу. Мне до сих пор немного неловко, но что тут скажешь? В тот момент, с учетом всех обстоятельств, это не казалось такой уж плохой идеей.

Елена, достигшая двадцати двух лет, когда Парис прибыл в Спарту, все еще оставалась ребенком. И в этом было ее спасение, ведь вырасти она до женщины или матери, считала бы, что провалилась на обоих поприщах. Женщина должна удовлетворять мужчину. Мать должна любить своих детей. Но если ты все еще ребенок – что ж, тебя это не касается, ведь так?

Но вернемся к Парису – ах, Парис. Его растили пастухом, до того как признали царевичем, и потому в нем чувствовалось очарование лесов и полей, сырой шерсти и суровых ночей в холодных горах. Она никогда не встречала никого, подобного ему, и все же… и все же. Она помнила о долге. Помнила о правилах, управляющих ее жизнью.

«Но он такой красавчик, правда? – шептала я, когда она замечала, что он смотрит на нее поверх чаши с вином. – Когда он смотрит на тебя, кажется, будто он видит настоящую тебя внутри».

Я дала Парису слово, клятву, подтвержденную божественной силой, и должна была сдержать ее, несмотря ни на что. Даже у богов есть правила.

– Похоже, ты из тех женщин, – шептал Парис, – что прячут свои чувства глубоко внутри.

Эту фразу Парис частенько использовал в своих ухаживаниях. Все равно что сказать: «Вижу, ты иногда грустишь» или «Знаю, что, когда ты счастлива, ты смеешься». Вероятность того, что эти фразы не попадут в цель, практически равна нулю, но если ты – одинокая женщина, страдающая от острой нехватки общения, они наполняются глубочайшим значением и скрытым смыслом, а это довольно волнующе.

«Сделай это, – шептала я. – Сделай. Стань заметной. Стань женщиной. Стань свободной».

Парис, к его чести, оказался нежным любовником. Елена и понятия не имела, что такие бывают.

«Так вот каково это, – думала она, когда он смотрел ей в глаза и клялся всегда прислушиваться к ее словам, уважать ее желания, – наконец-то стать женщиной».

Глава 15

У Елены Троянской – точнее, у Елены Спартанской – две служанки, никогда не оставляющие ее одну. Их зовут Трифоса и Зосима. Они непохожи на прочих женщин во дворце Менелая. Его дворец полон плененных матерей, угнанных в рабство дочерей, избитых сестер, о которых он говорит: «Им ни к чему разговаривать, чтобы выполнять свою работу, так?» Если услышат, что рабыня говорит на языке Трои, ее ждет смерть; если услышат, что служанка слишком много болтает, ее ждут разные наказания, со временем становящиеся все суровее.

Трифоса и Зосима непохожи на этих женщин. На их спинах нет шрамов. Они надушены так же, как и их подопечная. Их туники мягкие и тонкие, они носят золото на запястьях и предплечьях. И когда Эос с Автоноей подходят представиться в качестве старших служанок Пенелопы, готовые услужить, готовые заверить, что высокая гостья будет обеспечена всем, что ей потребуется, Трифоса оглядывает Эос сверху донизу, цыкает и поворачивается к итакийской служанке спиной. На лице Эос вспыхивает возмущение, даже гнев. Но она тут же ругает себя за то, что позволила проявиться даже малейшему признаку раздражения, и лицо снова каменеет. Автоноя же просто улыбается уголком губ. Эти спартанские красавицы, выряженные в жемчуга и спесь, возможно, и считают, что стоят выше всех других служанок, даже в чужих домах, но Автоноя узнаёт раба, когда видит его, даже если официально о рабстве речи не идет. Она узнаёт в них женщин, ужасно гордящихся тем, насколько хорошо им удается выносить страдания, и с этим отворачивается, ведь Трифоса и Зосима больше не представляют для нее никакого интереса.

На людях Елена ослепительна, но скромна, она машет собравшимся, будто те здесь только ради нее, легко шевеля пальчиками, как если бы здоровалась с ребенком. Никто не машет в ответ. Наконец в момент просветления Медон толкает локтем одного из редких, крайне редких на Итаке мужчин, способных удержать щит и копье.

– Труби в рог и бей в барабан!

Рог звучит так, словно титан пускает ветры, но, во всяком случае, достаточно громко и торжественно, чтобы разрушить тишину, повисшую над замершей гаванью. Барабаны, старые и обвисшие, извлекаются только по большим праздникам, когда жрецы из храма Афины решают, что стоит поднять город пораньше и напомнить о том, какая именно богиня ему покровительствует.

Процессия направляется во дворец. У итакийцев явные сложности с порядком следования. Всем понятно, что Пенелопа, скорее всего, должна идти где-то в начале, но, увы, ей также надо быть где-то в конце, чтобы поддерживать вежливую беседу с Менелаем. К счастью, он берет это на себя.

– Фантастические у вас здесь места, – заявляет он, когда они проходят мимо рынка, воняющего рыбой, и вереницы покосившихся домишек, построенных один над другим, как в старом улье на кривом дереве. – Не поверишь, Одиссей, бывало, болтал о них без умолку. «О Итака, – говорил он, – чудесное место, сплошь море и небо». Особенно часто вспоминал небо, «золотое», твердил, «золотое»! А мы все – да-да, само собой, небо – это здорово, но что насчет ваших женщин, женщин; и знаешь что – у меня такое чувство, будто я с тобой знаком, отлично знаком, правда; боги, он так о тебе говорил, что казалось, будто ты с нами в тех дюнах.

Пенелопа осознаёт, что технически у Менелая были более долгие и, определенно, более насыщенные отношения с ее мужем, чем у нее самой. Она знала Одиссея всего несколько лет, прежде чем он уплыл на войну, причем большая часть этого времени уходила на знакомство с ее новыми обязанностями в качестве царицы: уход за оливковыми рощами, присмотр за овцами, основы выгодной торговли с поставщиками леса с севера – с редким романтическим ужином, вклинивающимся в ежедневные труды. В то время как Менелай просидел в дюнах бок о бок с Одиссеем больше десяти лет, поделенных на долгие периоды невыносимой скуки и ожидания хоть каких-нибудь событий и краткие вспышки жестоких, смертельно опасных боев. И то и другое помогает достичь крепких отношений, которых, если признаться себе честно, у Пенелопы с мужем не сложилось.

Это ощущение вызывает удивление, а точнее даже беспокойство.

– А твой дворец! Чудесно. Чудесно! Сразу видно мастерство, да? История! Прочие цари говорили: золото, мрамор, искусство – искусство! Но Одиссей утверждал, всегда утверждал, что дворец должен быть крепостью, производить правильное впечатление, сразу показывать, что у хозяина на первом месте, а это достойно восхищения, правда? Достойное восхищения упорство – вот то самое слово: упорство. Итакийцы чудовищно упорны!

За Менелаем следуют и другие помимо жены и ее служанок.

К примеру, его сын, возможно, царевич, но внести ясность в этот вопрос вряд ли удастся. Никострат следует за Еленой и ее служанками на вежливом отдалении, с копьем в одной руке и шлемом, прижатым другой. С первого взгляда трудно признать в нем сына Менелая: от матери-рабыни ему достались кожа цвета темного вина и густые широкие брови, которые, похоже, нависают все ниже, ниже и ниже. Но, узнав, что в нем есть кровь его отца, сразу начинаешь замечать родство: по изгибу носа, по маленьким ушам, по коротким, но мощным ногам. Отец испытывал к матери чувство, наиболее близкое к любви в понимании Менелая, наслаждаясь ее строптивостью, блеском глаз, остротой языка, пока однажды, сразу после того как они разделили ложе, она не заявила со смехом: «Не самая удачная попытка, да?» В ту же ночь ее обнаружили задушенной на ступеньках дворца.

Никострату было всего три, когда Елена сбежала в Трою, но даже в этом нежном возрасте он научился ненавидеть женщину, не являвшуюся его матерью. Ее побег лишь обеспечил ему формальный повод для ненависти. Любовь он считает чисто физическим явлением. Любовь – это секс. Секс – это сила. Сила покоряет слабых. Покорение – основа желания. Вот и все, что об этом известно Никострату.

Рядом с Менелаем – воин, глава его личной стражи. «Какая глупость, что мне нужна личная стража, – ворчит Менелай, – но спартанские старейшины настаивают, они, как старые клуши, трясутся надо мной, а потому вот – поздоровайся с Лефтерием. Поздоровайся с нашими дорогими итакийскими друзьями».

Лефтерий, ветеран Трои, воин, закаленный огнем и мечом, с длинными волосами, дикой гривой спускающимися по плечам, с содранными до мяса ногтями на сжимающей копье руке, говорит: «Здравствуйте, дорогие итакийские друзья». Ни один из дорогих итакийских друзей не находится с ответом.

Следующий – жрец. Его имя – Клейтос, и он совсем не спартанец. Все его тело состоит из углов, как если бы кто-то решил собрать человека из разномастных треугольников: колени и локти, ребра и ключицы, подбородок и даже заостренная седая бородка. К нему относятся с почтением, согласно его положению, но ему кажется, что с учетом всех обстоятельств этого почтения явно недостаточно. Он сопровождал Ореста в первые несколько недель, после того как царь покинул Микены, отправившись в свое неожиданное «паломничество». С самого начала пути он ворчал, недовольный, что им командовали там, а теперь так же недоволен, что им командуют здесь. Разве они не знают, кто он такой?

Конечно, он не высказывает ничего подобного Менелаю. Он зануда, а не самоубийца.

А рядом с ним наш старый знакомый, душка Ясон, с этим своим впечатляющим кадыком, который ходит вверх-вниз, могучими плечами и твердым подбородком. Последний раз мы встречались, дай-ка припомнить, в моем роскошном святилище под присмотром Ксантиппы, когда ты что-то так старательно скрывал, да? Дай поцелую тебя в щеку – пусть твое появление здесь, на Итаке, – это недобрый знак, но так приятно видеть старых друзей.

И это только некоторые из тех, кто направляется с пристани во дворец и о ком нам еще предстоит поговорить позже. Спартанцы изо всех сил пытаются устроить зрелище: идут в ногу, печатая шаг в едином ритме, – но изгибы и повороты узких, запутанных улочек отчасти портят драматический эффект, и к тому моменту, как последние воины отряда подходят к дворцовым воротам, они бросают бесплодные попытки и просто идут, как обычные люди в обычное место.

А сам дворец захлестнул водоворот приготовлений. Он и так едва не лопается от наплыва женихов, но сейчас – сейчас прибыл сам царь Спарты! Каждый угол нужно выдраить, каждую поверхность отскоблить, каждый закуток приспособить для размещения этих достойнейших гостей.

Менелай считает это лишним.

– Чепуха, чепуха! Ты и так уже столько вынесла – до меня доходят слухи, ты знаешь, женихи, женихи, какая неприкрытая наглость! Как будто тебе без них не о чем было переживать! Мы не будем в тягость, ни о чем не волнуйся, гляди, гляди!

Он щелкает пальцами и, не добившись немедленного эффекта, повторяет щелчок резко, нетерпеливо, готовый обрушиться на своих людей, когда два раба вбегают с сундуком и с глухим стуком ставят его на землю у ног Пенелопы. Менелай открывает его не торопясь, наслаждаясь тем, как тяжелая крышка откидывается на мощных петлях. У тех немногих зрителей, что видят его содержимое, вырывается вздох восхищения. Пенелопа рассматривает открывшиеся глазу богатства, но не прикасается к ним. Эти вещи не будят в ней суеверия: золотые блюда и серебряные кубки, клейменные убитыми мастерами Трои, ничем не отличаются от золота, украденного ее мужем у жителей Запада или награбленного ее свекром на Юге в давние времена. Но у нее как хозяйки есть определенные обязанности, а потому следует небольшая речь.

– Мой господин, мы не можем принять это, никак не можем, вы – наши гости, самые почетные, самые…

– Сестра, – рявкает он, перебивая ее резко, как будто полоснув лезвием, – ты примешь мой дар. – И тут же мысль, пусть запоздалая, но высказанная с широкой, довольной улыбкой и легким наклоном головы: – Пожалуйста. Это меньшее, чем мы можем отплатить за доставленные неудобства.

Само собой, Пенелопа с самого начала не собиралась отказываться. Ей нужно как-то содержать свое царство. Но ей также известно, что полная сокровищница может принести столько же проблем, сколько и их решений, и за сундуком, который уносят, внимательнее всего следят женихи.

Большая часть спартанцев встает лагерем на границе города или остается на кораблях. Нескольких, наиболее знатных, размещают в городе у семей, которые, даже приветствуя гостей, не смеют поднять на них глаза. Но, несмотря ни на что, к тому моменту, как послеполуденный бриз начинает дуть с юга, Пенелопа понимает, что вооруженных спартанцев в ее дворце больше, чем итакийцев. В итоге Эос озвучивает эти мысли, шепнув на ухо своей госпоже:

– Похоже, нас захватили.

Они наблюдают, как Елена устраивается в комнате Антиклеи, умершей матери Одиссея. Это действо требует невероятного количества усилий, ведь она прибыла с целой коллекцией всевозможных притираний и ароматов, собранных отовсюду, от верховий Нила до северных лесов варваров. В ее распоряжении зеркала из полированного серебра, сундуки с нарядами: для прогулок, для трапез, для отдыха и прослушивания приятной музыки – и масса приспособлений, никогда прежде Пенелопой не виденных, для создания сложнейших причесок.

– О, так вам это незнакомо? – спрашивает Елена у Пенелопы и ее служанок, которые с глупыми лицами стоят у дверей, ломая пальцы. – Что ж, полагаю, на Итаку новинки моды, как всегда, дойдут в последнюю очередь!

Она разражается смехом.

Этот смех – высокий, нервный щебет певчей птицы – настолько пронзителен, что заставляет присутствующих поморщиться. Он возникает и обрывается одинаково резко, как будто все веселье, захлестнувшее ее сердце, вдруг внезапно схлынуло.

– Я велю Зосиме научить некоторых твоих служаночек, если хочешь. О, Зосима! Зосима, где ты? О, вот ты где, боги, ты ведь не возражаешь? Я думаю, наши любезные хозяева будут просто счастливы узнать кое-что о волосах!

Действительно, возражает ли Зосима?

Она с неудовольствием поджимает губы, но не говорит ни да ни нет. Это, по мнению Пенелопы, невероятная грубость, но Елена ее, похоже, не замечает или не придает ей значения.

– Так, где же эта туника? О, потрясающе!

Пенелопе с трудом удается пробираться по собственному дворцу, не натыкаясь на очередную служанку, очередного гостя, очередного раба или воина. Она пытается попасть в свои покои, к кровати, изготовленной из оливы, но на каждом шагу ее останавливают, требуя внимания.

– Никострат недоволен своей комнатой, он утверждает, что должен быть рядом с Еленой, а Менелай говорит, что не может спать в бывших покоях Лаэрта, поскольку не хочет нанести урон чести старого царя, осмелившись…

– …Послали зарезать еще нескольких овец на пир, но они прибудут только завтра, потому что течения у Кефалонии сменились, и, даже если посыльный прибудет вовремя…

– …Наша последняя амфора масла, и я не знаю, что мы будем делать дальше!

– Спартанцы утверждают, что им нужно хранить броню и мечи в своих комнатах, но у нас нет комнат, где можно и уложить их спать, и разместить доспехи, если не считать нашей оружейной, но на мое предложение превратить оружейную в казарму они ответили, что внизу слишком темно и холодно, поэтому нам нужны пятнадцать масляных ламп, пять ящиков из порта и…

– Пенелопа! Ты не сказала мне, что Пилад здесь!

Менелай ловит ее, когда она пытается пересечь торжественный зал, где уже разожгли огонь для вечернего пира. Он нашел Пилада в толпе, дружески закинул на плечо микенца тяжелую руку и теперь ведет его к ней с таким видом, будто встретил давно потерянного брата.

– Пилад, когда мы с тобой виделись в последний раз? Ты такой преданный друг для моего племянника. Для меня очень много значит, что возле него есть люди, подобные тебе.

Клейтос, Ясон и еще два микенца в этом зале тихо стоят в сторонке, опустив головы, в окружении спартанцев. Само собой, спартанцы не стерегут их. Вовсе нет. Просто для Менелая очень-очень важно, чтобы обо всех их нуждах позаботились, а это значит, что они нуждаются в присмотре.

– Как Орест? – спрашивает Менелай, легонько сжимая плечи Пилада, словно собирается вытрясти какой-нибудь забавный секрет из его гневно раздувающихся ноздрей. – Я слышал, мой бедный племянник заболел, – ужасное дело! Он уже здоров, конечно?

– Когда я видел его в последний раз, царь был здоров, – отвечает Пилад.

Он бы встретился с Менелаем взглядом, если бы смог: немногим людям хватает на это смелости, но Пилад готов попробовать. Однако Менелай постоянно движется, движется без остановки, меряет шагами зал, словно что-то потерял и не может вспомнить что, таскает Пилада за собой, словно компаньона в этом эпичном домашнем походе. На то, чтобы сейчас остановиться, повернуться и встать лицом к лицу со спартанцем, требуется больше решительности и злости, чем Пилад даже со всей своей отчаянной храбростью может собрать.

– Хорошо, хорошо! Однако он не в Микенах? Я слышал, ни его, ни моей племянницы там нет вот уже несколько лун. Прости назойливого старика, но Орест мне так дорог, ведь он единственный сын моего брата, драгоценный, драгоценный мальчик. Брат всегда говорил мне, что, если с ним что-нибудь случится, я должен буду выполнить свой долг и проследить за тем, чтобы Орест был в безопасности. Семья – ты же знаешь, что такое семья.

Вот он снова, проблеск улыбки, похожий на вспыхнувшее масло. И пусть Пенелопа, заметив его, не вздрагивает, но руки на мгновение сжимаются в кулаки.

– Он посещает святилища богов, – удается произнести Пиладу, и каждое слово как камень для его онемевших губ, – чтобы получить светлейшее благословение своего правления.

– Отличный парень, отличный! Чудная идея. Мир и дружба – вот чего всегда хотел мой брат, о чем он мечтал. И наш парень действительно предан делу и правда собирается воплотить все это. А ты на Итаке потому, что?..

Пилад подыскивает слова, судорожно шаря вокруг взглядом, поэтому Пенелопа, неслышно вздохнув под затрепетавшим покрывалом, скользит вперед.

– Я, конечно, оставляю все дела чести и вопросы дипломатии советникам, избранным моим мужем, поскольку они намного мудрее и опытнее, но я была бы нерадивой хозяйкой, если бы не ценила торговлю серебром, янтарем и оловом, которую подданные моего мужа ведут с жителями Микен. И Спарты тоже, я полагаю? В подобном деле нет никакой стабильности: цена на эти товары то растет, то падает. И у меня сложилось впечатление, что Орест хочет убедиться, для всех ли сторон торг одинаково справедлив.

Менелай замер, прекратив мерить шагами зал, и впервые смотрит на нее: смотрит сквозь ее покрывало, прямо на нее, словно видит женщину, а не образ, нарисованный для него. На этот раз улыбка медленно расцветает на его лице, приподнимая уголки губ, и он отпускает Пилада, вместо этого направившись к царице Итаки. Протягивает руку. Она ее принимает. Теперь они движутся медленнее, словно он боится, что это хрупкое создание может подвернуть ногу.

– Сын моего брата – торговец, – размышляет он на ходу. – Когда я рос, мы просто брали все, что нам нужно, грабили, если приходилось, – но это в те времена. Троя – что ж, Троя собрала нас вместе. Союз царей. Принесенные клятвы. Пролитая кровь. И когда мы вернулись, я знаю, величайшим, самым заветным желанием моего брата стало то, чтобы грек снова не пошел на грека. Но эта «торговля» – даже вид делать не буду, что в моем солдатском уме найдется для этого место. Этим за меня занимаются другие: люди, которые лучше подходят для такой работы. Наверное, поэтому царь из меня ужасный.

– Ты – могущественный царь, – возражает она. – Герой.

– Я старею. – Вздох, почти жалоба. – Старик. Видишь этот живот? Слишком много мяса, старею, толстею. А когда подумаю о своем наследии, о том, что оставлю после себя… – Покачивание головой, очередной вздох. – Поэтому мне так важна семья. Моя дочь Гермиона – ты знаешь, что она была помолвлена с Орестом, еще когда они лежали в колыбели? Она должна была стать царицей Микен, но потом случилась вся эта история с сыном Ахиллеса, и все пошло наперекосяк. Мне ужасно стыдно за это, правда, но я знаю, что она всегда надеялась скрепить семейные узы на веки вечные, превратив Микены и Спарту в единое целое. Может быть, и Электра с моим Никостратом тоже… Конечно, это просто мечта старика, но… Что ж, со своими мечтами мы расстаемся в последнюю очередь, правда?

Лефтерий, капитан стражи Менелая, стоит в углу, ковыряется в зубах, расслабленно привалившись к стене с изображением Одиссея, таким образом заслоняя лицо итакийского царя, и усмехается при виде того, как работает его господин. Пенелопа – лед. Пенелопа – камень. В Спарте женщина, растившая ее как собственную дочь, брала ее за руку и шептала: «Никто, кроме тебя, не может тебе указать, что чувствовать».

На Итаке Антиклея, жена Лаэрта, мать Одиссея, в те дни, когда она еще не спилась до смерти, смотрела на свое отражение в воде и заявляла: «Никому нельзя позволять вкладывать слова в твои уста».

Антиклею обесчестили за день до того, как она стала женой Лаэрта, в отместку за грехи ее отца. На следующую ночь она сделала все, чтобы Лаэрт исполнил свой долг в супружеской постели, чтобы не возникло ни вопросов, ни проблем, ни необходимости кому-то что-то объяснять.

И вот ее невестка прогуливается рука об руку с Менелаем, царем Спарты, и, заставив себя отвернуться от усмешки Лефтерия, журчит:

– Ты прав, конечно. Конечно, ты прав. Я так старалась стать достойной своего мужа. Я не видела его почти двадцать лет, а теперь и сын мой отправился в море на поиски отца, и я… Я боюсь, что мучаю себя ложными надеждами, безрассудными мечтами. Даже когда я поверила, что свободна от них, они вернулись, чтобы мучить меня. Разве это не глупо?

Менелай нежно пожимает ее руку. Ни один мужчина не подходил к ней так близко вот уже очень-очень давно, но все в порядке. Менелай – муж Елены, царь, названый брат Одиссея. Обычные правила не распространяются на таких, как он.

– Я видел твоего сына, – говорит он, и Пенелопа едва не запинается о собственные ноги.

Он удерживает ее, даже глазом не моргнув, не сбившись с шага и не переводя дух: легкое дело, ожидаемое, предсказуемое дело.

– Юный Телемах – замечательный парень, он прибыл в Спарту в поисках новостей об отце. Ты неплохо его воспитала с учетом всех обстоятельств. Приятный сильный голос, хорошие манеры, крепкая и точная рука – по нему и не скажешь, что воспитывался женщинами! Конечно, мы не смогли ему помочь. Но просто, увидев мальчика, я расчувствовался чуть ли не до слез. Я правда скучаю по твоему мужу – мы все скучаем. Само собой, между нами были и разногласия, но, в конце концов, на Одиссея всегда можно было положиться. И мне очень жаль, что мы не смогли сообщить твоему сыну лучших новостей – никаких новостей, я имею в виду. Плохих – тоже. Просто никаких новостей о твоем муже.

Тело Пенелопы двигается, и она – в нем, на данный момент этого достаточно. Соломенная шея с трудом удерживает кивающую голову из свинца.

– Понимаю, – выдыхает она. – И это было… недавно?

– Не прошло и пяти лун.

– Пять лун. Да. Благодарю тебя. Я рада, что… Отрадно знать, что Телемах в порядке. Благодарю.

Он останавливается так внезапно, что Пенелопа едва не врезается в него, когда он поворачивается, чтобы взять обе ее руки в свои. Смотрит сквозь покрывало прямо в глаза, сжимает ее пальцы своими, кланяется.

– Я брат твоего мужа, – заявляет он. – И Итака всегда будет под моей защитой.

Затем целует ее пальцы.

Губы к коже.

Влажный след от его рта ощущается даже после его ухода. Это самое чувственное действие, совершенное мужчиной по отношению к ней за последние двадцать лет, и, наконец добравшись до своей комнаты, Пенелопа трижды моет руки и меняет платье.

Глава 16

Пир.

Менелай привез собственное вино.

Это возмутительно, настоящее оскорбление! Ни один хозяин и подумать не может о том, чтобы позволить гостю принести чашу с питьем или блюдо с едой к пиршественному столу. Это нарушение самых священных традиций их земли, просто невообразимо. Но Менелай – не обычный гость, а Пенелопа, что ж, она…

– Ты прошла через столько бед, через столько невзгод, сколько не должно встречаться на пути ни одной женщины, – увещевает Менелай, пока его слуги вносят амфоры с кораблей в зал. – Совсем одна, без мужа, без защиты мужчины, и я бросил тебя. Да, бросил – не спорь! Не желаю слышать ни слова, я бросил тебя, подвел Одиссея, подвел моего кровного брата, позволив его жене страдать на этой скале столько лет, а ведь ты еще и спартанская царевна. Даже все вино из виноградников Лаконии не позволит заслужить твое прощение, а потому, дорогая сестра, я должен загладить вину. Должен. Если ты откажешь мне в этом – значит, проклянешь. Я позабочусь о том, чтобы западными островами больше не пренебрегали. Позабочусь, чтобы ты была под надлежащим присмотром.

Вино очень крепкое, даже разбавленное водой, и за его сладостью прячется отчетливый терпкий привкус кислинки.

Эос шепчет на ухо Пенелопе, наполняя ее кубок:

– Спартанские солдаты расходятся по острову.

– Они причинили кому-нибудь вред?

– Нет пока.

– Отправь сообщение Приене. Скажи женщинам спрятать свои копья и луки.

Барды в зале тоже из спартанцев.

– Лучшие, лучшие во всей Греции! – объясняет Менелай в ответ на тихий вздох Пенелопы, скрывающий вспышку негодования, оттого что ее музыкантов заменили. – Я привез их из Афин, они играют такую музыку, самую прекрасную музыку, которую тебе доводилось слышать. Не хочу оскорбить ваших местных ребят, конечно, но ты должна это услышать – и если только тебе не понравится, я тут же велю их всех утопить, без возражений, клянусь!

Менелай поклялся. Очевидно, все так и будет. Они слушают, как поют барды из Афин, спасая свою жизнь, и Пенелопа понимает, что ее обыграли. Клитемнестра заявила бы, что музыка совершенно ужасна, лишь бы настоять на своем, и гордо стояла бы на причале, с которого мужчины с привязанными к ногам камнями отправились бы на дно морское. Но Клитемнестра мертва, убита за то, что так походила на мужчину, а Пенелопа не может избавиться от мысли, как неудобно будет после отбытия спартанцев вылавливать трупы бардов, чтобы те не отравили воду трупным ядом.

Песни, которые они поют, не славят Менелая. Его упоминают едва ли в одной строчке. Вместо этого они поют об Агамемноне, его великом брате, царе царей. Они поют о согласии, которое тот установил, о мире, завоеванном исключительно его силой, о героях, собравшихся под его знаменами, об общей цели народа, наконец-то объединившегося. Менелай подпевает особо удачным частям не в такт, слушая вполуха, ведь эту песню он слышал столько раз, что теперь едва обращает внимание.

Он сидит на самом почетном месте – рядом с пустым троном Одиссея. Кресло Пенелопы установлено чуть ниже, но он гаркает:

– Как я могу вести с тобой беседу, если ты где-то внизу? Давай присоединяйся, присоединяйся ко мне!

И поскольку для этого придется либо поставить кресло рядом с его, либо усесться к нему на колени, Автоноя и Эос тут же передвигают кресло госпожи поближе к царскому.

Елена находится ниже, в окружении своих служанок. Никострат – напротив, играет с едой. Пилад сидит среди женихов, воин Ясон и жрец Клейтос – рядом с ним, поскольку больше этих, в другой ситуации довольно почетных, гостей посадить некуда. Лефтерий с мечом на бедре бродит по краю зала. Он словно дружелюбный волк, щерящийся острой как нож ухмылкой. Никто не встречается с ним взглядом и не возражает, когда он берет еду с их тарелок – само собой, по-дружески. Делимся с братьями, делимся с друзьями – сплошное дружелюбие.

– А ты что за птица? – спрашивает он у египтянина.

– Я Кенамон, – отвечает Кенамон, и в голосе его непривычный холодок, неожиданная отстраненность, которой он никогда не проявлял в отношении самых больших своих соперников: женихов, сидящих в зале. Откуда это взялось? Ах да, просто встретились два воина, которым трудно представить, что это происходит в мирное время. Лефтерий смотрит на Кенамона, а Кенамон – на Лефтерия, и каждый в глазах другого видит человека, знающего, каково это – вытаскивать свой меч из еще бьющегося сердца, глядя, как стекает по бронзе кровь. Прочие люди могут разглагольствовать о рвущихся вперед колесницах и отчаянных атаках. Лефтерий с Кенамоном обмениваются ледяными улыбками людей, готовых скорее прирезать противника во сне, чем снова оказаться в кровавой бане сражения. Такие улыбки нечасто увидишь в этом зале, полном тщеславных хвастунов и самодовольных глупцов; на одно долгое мгновение они сцепляются взглядами, а затем Лефтерий продолжает свой поход по залу.

На каждом женихе сегодня лучшие одежды. Тоги с карминовым краем и золотые браслеты извлечены из тайников; волосы умащены маслом, их завитки живописно уложены, ногти на руках очищены, вымыта грязь между пальцами ног. Всего на одну ночь царский дворец Итаки, возможно, почти соответствует этому высокому званию.

Елена болтает. Это нескончаемый поток легкого шума, размеренного, как биение крыльев голубки, оживленного, как крики птиц, гнездящихся на утесах.

– О небо, здесь что, крабы? О, какая прелесть, я обычно не ем… но, уверена, это вкусно, да? У нас в Спарте никогда не подают крабов, знаете ли, а в Трое их подавали, только если отряду лазутчиков удавалось выйти из морских ворот и вернуться, не потеряв слишком много людей. Какая роскошь! Какая роскошь – хотя, думаю, для тебя, сестрица Пенелопа, это обычная еда. Как мило. Знаешь, иногда я тебе правда завидую: в этом маленьком дворце жизнь так проста, так незамысловата, наверное, это такое облегчение, когда нет нужды волноваться о множестве вещей. Нам в Спарте постоянно приходится развлекать всех этих сановников и царей – и невозможно даже запомнить, кто из них кто, правда?

Ее смех уже совсем не тот, что когда-то привлек внимание Париса. Тот смех был глубоким и богатым на оттенки, в нем слышались намек на пикантность и даже легкое фырканье. Тот смех был смехом той, которая решилась хоть ненадолго стать заметной, стать не просто жеманной девчонкой – женщиной, в чьей лилейной груди бьется горячее сердце. Тот смех вообще-то был соблазнительнее, чем совершенство ее плоти – то самое совершенство, которое, должна признаться, было достигнуто при помощи хорошей порции божественного сияния. Именно тот смех, в котором таилось обещание тайн, скрытых мест, куда никому, кроме него, не проникнуть, на самом деле привлек Париса Троянского.

Это не тот смех. Этот появился, когда она училась смеяться заново в своих покоях в Спарте, глядя на собственное расплывчатое отражение в мутном бронзовом зеркале. Ее голос летал вверх-вниз в поисках идеальной ноты, идеального тона, а затем она проверяла то, что получилось, на муже, когда тот говорит что-то, кажущееся другим забавным, исследуя, какой вариант заставляет его нахмуриться, какой – вздохнуть, а какой он просто пропускает мимо ушей. Этот смех – последний из трех, тот самый, который Менелай едва замечает, как будто часть его слуха, отвечающая за распознавание этого звука, отмерла, оглушенная десятилетиями грохота мечей по щитам, – несмотря на то что у других этот звук вызывает только раздражение и неловкость.

Лишь несколько женихов могут расслышать слова Елены, хоть и не без напряжения слуха. В этом Пенелопа им завидует.

– Видела твоего дорогого Телемаха. О, он такой славный мальчик, правда? Он путешествовал с одним из сыновей Нестора, потрясающим парнем, но ты же знаешь, каков Нестор – ну, вообще-то, все они слегка суховаты, да? Немного унылы, смею заметить; о, ужасно неприлично с моей стороны!

Она прижимает пальчики к губам, как озорная девчонка, сказавшая что-то неуместное. Затем улыбается и продолжает с того же места, поскольку ей это сходит с рук.

– На пиру все ужасно расчувствовались, само собой. Столько потерь среди лучших: Агамемнон, Ахиллес, Одиссей – и знаешь что, хоть он ел с открытым ртом, но и Гектор тоже был очень заботливым человеком, очень заботливым. Я рада, что Ахиллес не стал осквернять его тело, – знаешь ли, тут ведь дело не в отношении к своим врагам, а в том, кем ты считаешь себя, кем хочешь быть. Как бы то ни было, сестрица… – Елена тянется к Пенелопе, но расстояние между ними слишком велико, и ее рука остается висеть в воздухе. – Я знаю, ты всегда выберешь любовь.

У Пенелопы нет слов. Она потрясена. Она смотрит на Менелая, который если и слышал слова жены, то виду не подает. Она смотрит на Никострата, который так сильно откинулся на спинку стула, что чудом не заваливается назад, затылком о пол, седалищем вверх: вжу-у-ух! Она смотрит на женихов, которые как можно незаметнее наблюдают за царственными особами, а затем – снова на Елену, рука которой все еще висит в воздухе, а легкая улыбка словно говорит: «Сюда, моя дорогая, иди сюда».

Тогда она решает, что это может быть проверкой. Она отлично проходит проверки, потому что всегда знает, какого ответа от нее ждут. А потому, с улыбкой игнорируя и протянутую руку, и широко распахнутые блестящие глаза Елены с расширенными черными зрачками, произносит:

– Конечно, сестра. И есть ли любовь сильнее той, что жена питает к своему мужу?

Улыбка Елены не гаснет. Но она откидывается назад, медленно кладет руку на колено ладонью вверх, накрывает ее другой рукой, будто пряча пятно, и смотрит в никуда, не произнося больше ни слова, не прикасаясь к еде, лишь то и дело поднося к губам кубок с вином, которое Зосима подливает ей из особого золотого кувшина.

Музыканты играют, на стол выставляют еще мяса. Губы Елены алеют от вина, глаза смотрят на что-то, недоступное остальным. Пенелопа слегка наклоняется к Менелаю.

– Говорят, несколько твоих людей путешествует по Итаке, – шепчет она.

Он, не глядя на нее, подносит к губам кубок.

– В твоем бабьем царстве говорят?

Пенелопа улыбается. Улыбается потому, что у выражения «бабье царство» несколько значений, если речь идет о женщинах Итаки, и ей неизвестно, сколько из них знакомо Менелаю. Возможно, он понимает больше, чем говорит, и в таком случае все пропало: ее дом, ее царство, ее надежды, – но также возможно, что это просто оскорбительный выпад, легкое пренебрежение ко всему, что представляют собой она и все, кто ей служит. Пенелопа улыбалась бы в любом случае. Улыбка прячет страх, гнев, отвращение внутри. Царям не нужно улыбаться, но для цариц это одно из самых полезных орудий, имеющихся в распоряжении.

– Твоим людям что-то нужно? Мы чем-то не смогли их обеспечить?

– Думаю, на острове неплохая охота, – отвечает Менелай, все еще не поворачиваясь к ней, не удостаивая ее прямым взглядом. – Одиссей рассказывал, как еще юнцом охотился на кабана, и шрам нам всем показывал, отличный толстый шрам – он им так гордился, словно не был настоящим солдатом, сражающимся в великой войне. «Скоро обзаведешься целой кучей шрамов, не переживай», – говорил я ему, но нет, он все твердил про Итаку и этого проклятого кабана. В общем, раз уж у тебя на острове с мужчинами негусто, полагаю, здесь развелось много крупной дичи. Женщины, конечно, могут ловить кроликов, но хорошего кабана… с твоего позволения, конечно. Хотелось бы самому узнать, похожа ли эта история на остальные Одиссеевы сказки: много слов, мало клыков.

Эту улыбку Пенелопа выбирала с особым старанием: от нее возникали лукавые морщинки в уголках глаз и тому подобное. В ее распоряжении не было зеркал высокого качества, перед которыми тренировалась Елена, но зато была Урания, ведающая ее тайной службой, сидя перед которой она репетировала эту маску, пока не довела до идеала.

– Конечно, – лепечет она. – Не могу вообразить ничего лучше настоящей царской охоты на Итаке после всех этих лет. Но твоим людям нет нужды терпеть неудобства, оставаясь ночевать вдали от дворца. Остров мал, и у нас есть люди, которые покажут вам лучшие места для охоты.

– Не стоит, сестра. – Он легонько похлопывает ее по руке: разве не мило с ее стороны позаботиться о подобных вещах? – Мы не должны доставлять тебе больше неудобств, чем уже успели доставить. Даже не думай об этом.

И на этом, похоже, обсуждение окончено.

– Кстати, Приам, Приам! Я про то, что он все время рассказывал одни и те же три истории. Одну – про коня, вторую – про пророчество, а третьей была ужасная история о том, как он отправился в Колхиду…

Елена болтает.

Пенелопе непонятно, как один-единственный голос может стать таким неиссякаемым источником бессмысленного шума. А еще ей непонятно, как ее двоюродная сестра может так легко говорить о Трое, о событии, расколовшем мир надвое, и каким-то образом не сказать ничего серьезного. Как из множества слов, срывающихся с губ Елены, лишь малое количество имеет смысл.

– …Замечательно, что они делают со своими волосами. Так вот, когда девочка-южанка становится женщиной, она обривает голову и носит парик, но в других местах плетет косы, как символ связи между мужем и женой, и носит постоянно вот так. Пенелопа, ты смотришь? Постоянно, а еще у них есть особые краски чудовищного красновато-коричневого цвета, просто отвратительного, но они утверждают, что он означает верность и преданность тому…

Елена болтает, а во дворце не прекращается движение.

Оно совершенно безобидно и ничем не примечательно. Всего лишь служанки Пенелопы – Одиссея, точнее сказать – за работой. Большая часть занята внизу, на пиру, но еще несколько во главе с легконогой Автоноей обходят комнаты спартанских гостей, убеждаясь в том, что, отправившись в постель, те найдут тазы с прохладной водой у окна, что грубые шерстяные покрывала будут как следует разглажены, что ни мышиного помета, ни назойливых насекомых не будет замечено даже в самых малых комнатушках. Автоноя в сопровождении Фебы и Меланты идет из комнаты в комнату, с ведрами воды в руках, все с вежливыми улыбками и со скромно опущенными долу взглядами. Двери некоторых комнат охраняют спартанские солдаты, но они просто стоят и смотрят на женщин за работой. От них ведь никакого вреда, в конце концов. И что такого интересного для себя могут увидеть там рабыни?

В комнате Никострата, когда-то бывшей детской Телемаха, почти все пространство занято броней. Никострат родился слишком поздно, чтобы сражаться под стенами Трои. Он это понимает, а потому, едва отметив свой пятнадцатый день рождения, стал ввязываться в любую подвернувшуюся битву, будь то с пиратами или налетчиками. Это было непростой задачей, поскольку установленный Агамемноном мир все еще держался и считалось неприличным юным воинам грабить царей, соседствующих со Спартой. Вместо этого ему пришлось уплыть на юг, прямо до земель фараонов и бородатых хеттов, в поисках славы и золота. Спарта не нуждалась в золоте, зато Никострату необходима была слава, даже если добиться ее можно было, лишь убивая спасающихся бегством детей. Свою броню, по его заявлению, он снял с великого воина на колеснице, которого победил единолично возле города Ашдода. Ее отличительная черта – осадный щит, под которым легко может укрыться семья из трех человек, он ужасно большой и громоздкий. Никострат действительно убил какого-то человека возле этого города, но тот пытался сбежать, а броня была зарыта под домом вдовы. Он думает, что однажды может стать царем и если станет, то посвятит свою жизнь воителю Аресу и проследит за тем, чтобы женщины его дома знали свое место. Последнее постоянно звучит в беседах детей Менелая мужского пола.

Автоноя с остальными зажигают масляную лампу, стоящую у кровати, чтобы Никострату не пришлось возвращаться в свою комнату в темноте.

Покои Менелая по сравнению с комнатой его сына намного проще. Конечно, здесь стоят сундуки, полные золота и драгоценного оружия, предназначенного для вознаграждения тех, кто порадует могучего царя, а его кровать уже устлана ворованными шелками, подрубленными в троянском стиле. Но ему нет нужды выставлять свои доспехи или ставить у двери огромный щит. Не нужна вся эта ерунда, чтобы показать миру, кто он такой, а он – Менелай! Силы, скрытой в его взгляде, величественности его поступи вполне достаточно, чтобы донести это, благодарю покорно.

Спартанцы наблюдают, как Автоноя наполняет золотой умывальник у его кровати водой из колодца. Умывальник не с Итаки: не то чтобы Менелай отказался умываться из глиняного или оловянного таза, вовсе нет, он воин, знаете ли, в первую очередь воин! Просто кто-то из его прислуги решил, наверное, что ему пристало жить в окружении золота, – и вот, слуги есть слуги, иногда приходится и царю им подчиняться.

В покоях Елены сплошь зеркала: маленькое зеркальце для изучения лица; великолепное зеркало, в котором можно оценить весь свой образ; зеркало, которое держат, чтобы она могла увидеть свой затылок; бронзовое зеркало, которое слуга носит следом, на случай если надо будет взглянуть на себя по пути; самое большое и чистое из них – сплошь полированное серебро, и отражение в нем сияет, поражая, что на Фебу оказывает гипнотическое действие. Елена не взяла с собой ни единого зеркала, отправляясь в Трою. И только после смерти Париса, когда его братья принялись спорить о том, кому она принадлежит теперь, она все-таки позволила себе глубоко и надолго утонуть взглядом в зеркальной глади.

– Хорошие новости, – заявил Дейфоб, сын Приама, брат заколотого Гектора и отравленного Париса, стоящий в дверях спальни и торопливо расстегивающий портупею на бедрах. – Я победил.

– Здесь этот человек обесчестил меня, мой добрый муж, – объясняла Елена, сияющая, как жемчужина, Менелаю, который стоял в спальне Дейфоба, над дрожащим, израненным царевичем посреди пылающего города. – Он сделал это. Вот этот человек.

Менелай потратил свое драгоценное время, чтобы расправиться с Дейфобом, а Елена на это смотрела. Когда Дейфоб кричал, Менелай представлял, что пытает Париса. Что представляла себе Елена, когда троянский царевич умер, знаем лишь она и я.

С тех пор она не отходит от зеркала дольше чем на пару секунд, то поправляя локон, то убеждаясь, что нарисованная бровь не смазалась, то проверяя, как падает свет на крошечные морщинки на лбу и подбородке.

Весь стол здесь уставлен разными сосудами. Мази и притирания, настойки и пасты как с проверенными, так и с сомнительными составами. Автоноя никогда не видела сразу столько горшочков с кремами и флакончиков с духами и не чуяла сразу столько цветочных и пряных ароматов, исходящих из одного места. Она наклоняется рассмотреть один, бережно накрыв рукой принесенную лампу, но тут от двери доносится рык:

– Прочь! – спартанская служанка Трифоса врывается в комнату с пылающим яростью лицом. – Пошли прочь! – повторяет она, замахиваясь на Автоною и итакийских женщин. – Вас здесь не ждали!

Если бы любая другая рабыня посмела так разговаривать с ней в доме, где она – одна из самых доверенных и ценных для Пенелопы слуг, Автоноя швырнула бы ей в лицо горшок. Но сегодня она на задании, а потому кланяется, улыбается и пытается оправдаться:

– Прошу прощения, мы просто зажигали светильники и наливали воду нашим гостям…

– Мы позаботимся об этом! – скрежещет Трифоса, разворачиваясь так, чтобы выгнать итакиек из комнаты, как овец из загона. – Мы обо всем позаботимся!

И с тем Автоною выпроваживают из комнаты.

Тем временем в зале:

– Я не ем яиц, конечно, это плохо для кожи, да и, по-моему, от них пучит. А ты как думаешь, сестрица Пенелопа? Не считаешь, что яйца вызывают просто-таки ужасные ощущения? В последнее время мне приходится очень тщательно следить за тем, что я ем, желудок стал таким чувствительным…

Елена болтает без умолку, музыканты играют, женихи угрюмо сидят внизу.

По крайней мере, почти все женихи. Хотя один из них вот-вот совершит большую ошибку.

Антиной поднимается.

Это неожиданно, даже для богини с моим даром предчувствия. Этот жених, сын Эвпейта, выходит из-за стола, чувствуя вкус вина на языке, и направляется к царственному собранию во главе зала. Само собой, ему так велел отец, ведь сам он ни за что бы не осмелился. Два страха столкнулись в нем, из-за чего он откладывал это почти до конца пира: страх перед отцом боролся со страхом перед царем Спарты. Что примечательно, страх перед отцом пересилил смертельный ужас, вызываемый Менелаем, и поэтому Антиной отходит от своего места и приближается к царственному собранию.

Сначала его никто не замечает. Полагают, что он идет облегчиться или слишком пьян и скоро отправится в кровать. Предположение, что жених, пусть даже знатнейший из прочих, осмелится заговорить с завоевателем Трои, совершенно абсурдно. Но нет, он подходит, останавливается, кланяется и ждет, пока его заметят.

Пенелопа замечает раньше остальных и в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни чувствует укол страха за этого мальчишку, стоящего перед ними. Рядом с широко расставленными ногами Никострата, сына Менелая; перед мрачной стеной в лице Пилада и Ясона; у подножия кресла, на котором восседает сам Менелай, Антиной внезапно становится не мужчиной, претендующим на трон Итаки, а просто ребенком – ребенком, надевшим одежды отца, отправленным выполнять отцовский долг и повинующимся ввиду отсутствия собственного ума.

Взгляд Пенелопы привлекает и внимание Менелая. А это заставляет наконец замолчать Елену. Никострат садится чуть ровнее, с любопытством ожидая, что последует. Музыканты замолкают. Антиной прочищает горло.

– Могущественный Менелай, царь Спарты, – начинает он. Эту речь он тренировал перед отцом почти без перерывов, с тех пор как алые паруса были впервые замечены на горизонте. – Величайший из греков, царь царей…

– Кто это? – перебивает Менелай, адресуя свой вопрос Пенелопе. – Один из твоих женихов, не так ли?

– Это Антиной, сын Эвпейтов, – отвечает Пенелопа едва слышно. – Он определенно один из тех многих мужчин, что хотят защитить Итаку в час ее слабости.

Менелай фыркает.

– Ты имеешь в виду: усесться на пустой трон твоего мужа и наставить ему рога в его пустой постели!

Антиной уже потерял нить своих не особо длинных рассуждений, но пытается ее нащупать:

– Великий царь, величайший из всех греков…

Менелай резко тычет пальцем:

– Ты! Мальчишка! Сражался под Троей?

– Я… К несчастью, я был рожден слишком поздно…

– Хоть раз убивал человека?

Антиной не убивал, но вряд ли способен признаться в этом перед здешним собранием. Менелай слегка наклоняется вперед, подчеркивая каждое слово тычком пальца в направлении подрагивающего носа Антиноя:

– Ты встречался с Одиссеем?

– Я… не имел такой чести.

– Ты не имел такой чести. Конечно, ты не имел такой чести – тебе еще нянька нос вытирала, когда ваш царь, мой брат, уплыл в Трою. Ты понятия не имеешь, какого человека собрался свергать, ни малейшего понятия. Это было бы отвратительно, если б не было так смешно. А еще говорят, что вы целыми днями пируете за счет этой доброй женщины, – взмах в сторону Пенелопы, замершей рядом с ним, – пьете ее вино и допускаете вольности с ее служанками. Я многое слышу, очень многое, молва о ваших непотребствах идет до самой Спарты – и почему? Потому что вы считаете, что достаточно иметь ноги, чтобы пойти по стопам ее мужа. Боги – свидетели, если бы убивать трусливых зайцев не было противно львиной натуре, я бы разорвал вас всех и никто бы не возражал. Повезло вам, что я к старости размяк.

Антиной стоит разинув рот. Затем – редкое проявление мудрости – закрывает его. Какой удивительный поворот событий. Пенелопа с трудом удерживается от того, чтобы не наклониться поближе, наслаждаясь зрелищем. Антиной, сын Эвпейтов, коротко кланяется, отступает на шаг, на два, разворачивается и…

– Так что ты хотел сказать? – спрашивает Менелай.

Антиной замирает.

Вместе с ним замирает весь зал.

От самого дальнего и темного угла до ближайшей потупившейся служанки – все накрывает тишина. Ожидание.

Ухмылка Никострата растянулась до ушей. Лефтерий пытается сдержать смех. Менелаю нравится, что капитан его стражи, не скрывая, наслаждается болью других. Он ценит капельку честности в жизни.

Антиной поднимает взгляд на царя Спарты, но посмотреть ему в глаза не решается. Судорожно сглатывает. Пенелопа смотрит завороженно. В последний раз, когда он стоял так близко к ней, он называл ее блудницей, лгуньей, искусительницей. Он заявлял, что станок, на котором она ткала саван Лаэрта, ненастоящий, и обличал ее как распутницу, царицу теней и обмана.

А теперь дрожит от страха.

Она знает, что наслаждаться этим страхом недостойно, но он опьяняет. Это амброзия для ее исстрадавшегося сердца.

– Царь царей, – снова заводит он.

– Тебе что-то нужно? Нынешней молодежи все время что-то нужно, они совсем не ценят то, что имеют. Ну, парень, давай выкладывай!

Антиной вытягивает руку. А в ней – брошь. Она выполнена в форме сокола с кровавым рубином вместо глаза. Ее привезли с юга, с Нила и еще более далеких земель, где, как говорят, золото можно просто собирать с земли, потому что оно дождем падает с небес. Отец Антиноя выторговал ее почти за корабль олова и с тех пор не носил, приберегая для подходящего момента. И этот момент, по его мнению, настал сегодня. Но он ошибается.

– От имени жителей Итаки… как представитель славных мужей, собравшихся здесь… – это сильно урезанный вариант речи Антиноя, которая до этого самого момента была почти полностью посвящена его достоинствам как потенциального царя, – мы хотели бы вручить тебе этот скромный знак нашего уважения и…

Менелай дергает подбородком в сторону сына. Никострат поднимается со стула, выхватывает брошь у Антиноя, подносит ее к свету, скребет крепким ногтем и перебрасывает отцу. Менелай ловит ее одной рукой, тут же прижимая кулак к груди, чтобы верткая вещица не выпала, если трюк не удастся. Глядит на нее, поднимает повыше, затем кладет на колени, улыбается и пристально смотрит на Антиноя. Антиной опускает глаза, затем, когда разглядывание пола слишком уж затягивается, снова поднимает, обнаруживает, что Менелай все еще смотрит на него, и немедленно уводит взгляд вниз, ниже, еще ниже, туда, где земля, возможно, поглотит его.

Улыбка Менелая превращается в оскал.

– Приятно, – задумчиво выдает он, крутя золотого сокола между пальцами. – Приятно. Приятные люди. Одиссей всегда говорил об этом: на Итаке никто не скажет «спасибо» или «пожалуйста», никаких тебе показных манер, как в более цивилизованных местах, никакой помпы и всей этой шелухи. Просто щедрые, честные люди, делающие все, что могут. Верные, говорил он. Верные и, хотя с первого взгляда это незаметно, по натуре добрые. «Никаких показных манер, – переспрашивал я. – Тогда как насчет тебя?» Но Одиссей, что ж, он всегда выделялся, правда? Всегда был на голову выше всех, даже своего народа. Антиной, да? Спасибо тебе за твой продуманный, приятный подарок.

Антиной снова кланяется, не отрывая взгляда от пола, и начинает пятиться.

– Пенелопа, – голос Менелая, громкий, веселый, заставляет Антиноя остановиться; царь наклоняется, берет Пенелопу за руку, вкладывает в нее золотого сокола и подталкивает к ней, – хочу отдать это тебе.

Взгляд Антиноя взлетает от пола к царице Итаки. Ему никогда не составляло труда смотреть свысока на женщин. Брошь в ладони Пенелопы теплая, согретая в руках царя Спарты.

Менелай поднимается. Елена прикрывает рот, как если бы собиралась захихикать. Никострат снова откидывается на стуле, скрестив руки на груди. Лефтерий едва не фыркает.

– Вы, женихи!

Менелаю не нужно кричать, чтобы его услышал весь зал. Он командовал людьми в грохоте сражения, его голос был слышен в реве пожара, поглощающего город. Я бы даже смогла полюбить его когда-нибудь, если бы только он открыл сердце всему тому, что таит в себе любовь.

– Вы, женихи, – он чуть понижает голос, полностью уверенный, что смог привлечь их внимание, – так мило с вашей стороны было подарить мне золото. Так чутко. Теперь я понимаю, что имел в виду мой добрый друг Одиссей, говоря о хитрости своего народа, правда понимаю: вы, итакийцы, всегда знаете, чем удивить. Но, сдается мне, вы сидите на шее у этой доброй женщины, жены моего дорогого брата, едите с ее стола, пьете ее вино, уже сколько… два года? Три? Вы приходите в ее дворец, крутитесь у ее постели, высмеиваете ее добродетели, смешиваете с грязью ее мужа, которого она любит, которого я любил…

Слово «любовь» не звучало в этих залах уже очень-очень давно. Оно паутиной зависает в воздухе, пока ветер не уносит его прочь. Менелай уверен, что понимает его значение, когда произносит его. Но нет.

– …словно его наследие – дешевая безделушка, которую можно купить. Словно его царство – просто куча песка, в которой сопливые ребятишки ковыряются своими острыми палками. Взгляните на себя. Взгляните на себя, мальчишки, выращенные женщинами: дети торгашей, продажные шкуры. А это, – он указывает на брошь в руке Пенелопы, – это? Думаете, царство можно купить за… что? Скромные подарки? Одиссей проливал кровь за свой дом. Одиссей трудится в песках и скалах, под дождем и солнцем, под ледяным зимним ветром ради своего дома. И все это время эта добрая женщина, его возлюбленная царица, лучшая, самая верная и преданная жена во всей Греции, ждала его, молилась за него.

– Ты, – он указывает не на Антиноя, а на Эвримаха, одетого в лучший отцовский наряд, с ляпис-лазурью на шее и с ароматным маслом на волосах, – у тебя есть что-нибудь, достойное царя?

Эвримах встает. Его отец Полибий, в отличие от Эвпейта, не смог достаточно быстро оценить возможности и предпринять соответствующие шаги, чтобы ими воспользоваться. Результаты его бездействия двойственны. Эвримах переводит взгляд с Менелая на соседей по столу, его союзников, тех менее знатных женихов, которые понимают, что царями им не стать, но, возможно, надеются подняться вместе с Эвримахом, следом за ним пойти к почету. Щелчок пальцев Менелая возвращает его внимание к спартанскому царю. Медленно он расстегивает ожерелье из золота и драгоценных камней, снимая его с шеи, то самое, которое отец выторговал у купца, приплывшего из самых верховий Тигра за греческим маслом и серебром. Он приближается, протягивая украшение Менелаю, но тот снова щелкает пальцами, поворачивается и указывает на Пенелопу.

Эвримах делает шаг вперед и бережно кладет свое подношение в ее открытую ладонь.

Кланяется.

Отступает.

Менелай сияет.

– Так! – восклицает он, лениво складывая руки на выступающем животе. – Кто следующий?

Глава 17

– Что ж, – произносит Урания, едва Эос закрывает дверь в спальню Пенелопы за ее спиной, – все это слегка неожиданно.

Сундук, полный золота и серебра, украшений и драгоценных камней, стоит в изножье кровати Пенелопы. Сундук в зал притащила Эос, когда стало ясно, что Менелай не собирается останавливаться на достигнутом, пока каждый жених в зале не положит какую-нибудь ценность в руки царицы. Ухмылка царя Спарты стала еще шире при виде такого вместилища, и он единожды кивнул, когда служанки ставили его внизу, прежде чем продолжить трясти женихов. На некоторые из подношений сначала приходилось взглянуть Никострату, который затем одобрительно кивал или с неудовольствием хмурился. Два жениха молча рыдали, отдав кольца отцов – последнюю память об умерших родственниках, единственное, что у них было.

– Ты собираешься их вернуть? – спрашивает Урания, когда Эос рассказывает об этом. Старая Урания, чьи волосы белой метелью вьются над барханами лица, когда-то была служанкой в этом дворце, как сейчас Эос и Автоноя. Но Пенелопа со временем решила, что держать в союзниках женщину, имеющую право свободно путешествовать и говорить, что думает, намного полезнее, и потому Урания перестала быть служанкой, став намного более важной фигурой. Никто не делает ей замечаний, когда она приходит или уходит из дворца, кроме разве что Эвриклеи, которая вечно ворчит, что эта Урания слишком много воображает. Она всегда рядом, как пыль, и идет по жизни с простодушной улыбкой и лукавым блеском в глазах, что глупцы принимают за очаровательную наивность. Если не считать Пенелопы, больше всего Эос хочет походить на Уранию, хранительницу тайн, главу теней, прячущуюся за непроницаемой улыбкой.

– Ты не можешь их вернуть! – выпаливает Автоноя, на весу складывающая покрывало Пенелопы. – Здесь же целое состояние!

Постепенно весь дворец погружается в сон. Музыка стихла, женихи разошлись в тоске и печали, Менелай звучно храпит в старых покоях Лаэрта. И только женщины не спят, снуя по дворцу при свете масляных ламп. Женщины и некоторые спартанские солдаты. Менелай отправил их патрулировать стену: «Привычка старого вояки, окажи милость», – и Пенелопа понимает, что у нее нет причин возражать.

– Мы должны отметить, кому из женихов какие дары принадлежат, – подводит итог Пенелопа. – Особенно те, что, судя по всему, имеют заметную ценность. Возможно, вернув их, мы получим взамен нечто более ценное, чем золото.

Сколько женихов, гадает она, не вернутся во дворец завтра? Сколько рассыпятся в славословиях, станут ползать перед ней на коленях, чтобы она вернула их дары и, потрепав по голове, предложила покинуть Итаку на самом быстром корабле, что удастся найти, раз уж здесь теперь Менелай? Ей не терпится узнать.

Единственный дар она не выпускает из рук. Это браслет на плечо: змея, обвивающая собственный хвост. Он необычен на вид (ей кажется, в расплавленном металле есть капелька меди), но не лишен своеобразной красоты. Его снял с руки египтянин Кенамон.

– А этот хоть говорит на нашем языке? – спрашивает Менелай, когда очередь доходит до Кенамона.

– Я говорю на вашем языке, – отвечает тот, глядя спартанцу в глаза, – и для меня большая честь встретить такого великого воина, как ты.

Очень немногие женихи осмелились встретиться с Менелаем взглядом, за исключением Амфинома, сына воина. Царь хмыкнул.

– Берегись его, Пенелопа, – заявил он, когда Кенамон с поклоном преподнес свой дар. – От этих диковинных чужеземцев-соблазнителей всегда больше вреда, чем пользы.

Елену это рассмешило. Ее смех, звонкий, как весенняя трель крошечной птички, звучал слишком громко и долго, пока наконец она не заглушила его очередным глотком вина.

– Я поговорю с теми служанками, кто там был, – заверяет Эос. – Ничего не потеряется.

– Хорошо. Мы должны убедиться, что остальное будет надежно спрятано сегодня же.

Автоноя кидает жадный взгляд на сундук с сокровищами. Из всех женщин в доме Пенелопы только у Автонои есть хотя бы общее представление о таких понятиях, как благосостояние, независимость, свобода. Даже Эос, которая мечтает со временем занять место Урании во главе многочисленных родственниц неопределенного, но крайне полезного происхождения, не использует слово «свободная», размышляя о своем будущем. Для нее безопасность не в свободе – в положении. О каком лучшем положении может мечтать рабыня, кроме как стать рабыней, наделенной властью? А вот Автоноя понимает, что подобная мысль – самая крепкая цепь, последнее, что привязывает слугу к хозяину, и она когда-нибудь от нее избавится. Но не сейчас, не сейчас.

– Как прошел ваш осмотр комнат гостей? – спрашивает Пенелопа, когда сундук поспешно уносят. – Нашли что-нибудь интересное?

– Никострат путешествует с нелепыми доспехами и щитом в мой полный рост, – отвечает Автоноя, провожая глазами уплывающее золото. – А в комнате Елены оказалась эта спартанская служанка Трифоса, которая нас выставила. Но она двигается и говорит не как служанка, она…

Автоноя судорожно подыскивает слова, способные описать эту чужую, незнакомую силу. Пенелопа ждет, веря, что ее помощница расскажет все необходимое, самостоятельно определив, что именно необходимо.

– …она держит себя скорее как солдат, чем служанка. Мы зажгли лампы в покоях Менелая и в комнате Никострата, но не у Елены. Ее служанки вышвырнули нас раньше, чем удалось как следует оглядеться.

– Ты знаешь почему? – спрашивает Пенелопа.

– Может быть, муж слегка перегибает с охраной жены, после того как она разрушила мир, – бормочет Урания, но Автоноя качает головой.

– Не уверена, – сомневается она. – Там было множество сосудов с кремами и духами, большая часть которых мне незнакома.

– Интересно, – задумчиво выдает Урания, практически сняв слово с языка Пенелопы.

Эос улыбается, заметив это: она тоже хочет однажды первой произносить то, что намеревалась сказать царица. Автоноя просто наблюдает. Она хочет однажды произносить минимум слов, чтобы заставить людей бояться себя.

– Что нам известно о служанках Елены? – спрашивает Пенелопа.

Никто не отвечает. Никому ничего не известно. Их всех учили, что женщины их положения неважны, неинтересны, так же как и они сами.

– Возможно, нам следует разобраться с нашим незнанием.

Эос кивает, она проследит за этим. Служанки уходят. Однако Урания остается. Старая Урания была рядом с Пенелопой, когда царица рожала, держала ее за руку, когда будущая мать кричала, вытирала кровь и сжигала послед, когда все закончилось. Ни она, ни Пенелопа не считают себя подругами: ни у одной из них нет в жизни места таким странным существам, как друзья. Однако им частенько доводилось сидеть бок о бок у догорающего костра, смеяться и болтать, вздыхать над секретами, и взбираться на утес за мгновение до того, как рассветные лучи коснутся небосвода, и держать друг друга под руку, и улыбаться, заметив отблеск своего веселья в глазах напротив. Первым указом Пенелопы после смерти Антиклеи стало освобождение Урании из рабства. Как и Эос, ни одна из женщин особо не представляла себе, что это значит – быть «свободной».

– Итак, – наконец произносит Урания, – Менелай.

– Не обманывайся всем этим, – вздыхает Пенелопа, махнув вслед сундуку. – Он здесь из-за Ореста.

– Конечно, он здесь из-за Ореста. Этот микенец, приплывший с ним, Ясон и жрец Клейтос – он нашел их и остальную свиту Ореста, когда те прятались в храме Афродиты. У меня есть родственница, которая знает одну из жриц, так вот она рассказала, что он мучил Ясона три дня и три ночи самыми невообразимыми способами, чтобы тот рассказал, куда сбежал Орест. Конечно, по Ясону не скажешь, что его пытали, но, полагаю, такому, как Менелай, нет необходимости применять физическую силу.

Менелаю не пришлось пытать Ясона, чтобы узнать, куда отправился Орест. Вместо этого он поймал одного из людей Ясона на «воровстве», а когда несчастный солдат не признался, царь Спарты велел медленно и изощренно пытать его, пока Ясон не понял, что к чему. А потому пыток не было – только не со стороны Менелая, ни в коем случае. Просто правосудие, которое всегда торжествует.

– Он рассылает «охотничьи отряды». – Пенелопа падает на кровать, сделанную для нее Одиссеем, слишком уставшая, чтобы держать осанку и проявлять выдержку, достойную царицы. – Я не могу ему помешать.

– А Приена знает?

– Да. Она приказала женщинам спрятать луки.

– Хорошо. Если убить одного спартанца, придется перебить и всех остальных, но тогда Итаку сожгут дотла.

– Обнаружение Ореста – всего лишь вопрос времени.

Урания опускается на кровать рядом с Пенелопой, уставившейся на потолок, как в те времена, когда они были моложе и так же разглядывали облака, пытаясь в их вечно меняющейся форме увидеть какие-то предсказания.

– Если Менелай все равно найдет его, – задумчиво произносит она наконец, – почему бы просто не отдать ему Ореста сейчас? Если его неизбежно ждет успех, разве разумно противостоять ему? – Пенелопа не отвечает. – Ты находишь саму мысль о правлении Менелая отвратительной, – бурчит Урания в тишину. – Но посмотри на это с другой стороны: он весь вечер пытался доказать тебе, что он твой союзник. Ты уже знаешь, какова его щедрость. Хочешь увидеть и его гнев?

– Конечно, нет. Но, несмотря на все его разговоры, Менелай определенно уверен, что мой муж мертв. Если он станет царем не только в Спарте, но и в Микенах, никто не сможет остановить его, приди ему в голову мысль захватить западные острова. А самым простым и быстрым путем к этому станет моя свадьба с тем, кого выберет он. Можешь представить себе Никострата на троне Одиссея?

Лицо Урании недовольно кривится, прежде чем она успевает скрыть свои чувства, и Пенелопа видит это даже в тусклом свете ламп.

– Вполне, – бормочет старуха.

– А что потом? Пусть мы избежим войны: даже Антиной со своими приспешниками не осмелится бросить вызов совместным силам Спарты и Микен, если нам навяжут царя, – но острова станут просто колонией могущественного соседа. Наши товары, наше золото, наши люди – все пойдет на жертвенный алтарь Менелая, если мы лишимся независимости. Вряд ли ради такого исхода я трудилась все эти годы.

– А каковы альтернативы? – спрашивает Урания. – Ты оказываешь поддержку Оресту, Менелай объявляет тебя врагом своего народа – и что? Ты по-прежнему не сможешь помешать ему занять трон Микен, только теперь его вовсе не будет заботить твое удобство и благополучие. Ты выбираешь между двумя жестокими исходами, я знаю. Но, возможно, сейчас самое время выбрать наименее ужасный лично для тебя, если не для всех островов?

У Пенелопы нет ответа.

Раздается стук в дверь.

Урания поднимается с кровати и отступает в тень. Разгладив платье, Пенелопа отзывается:

– Войдите!

В дверь просовывается голова Автонои.

– Тебе нужно подойти, – говорит она.

Глава 18

Пилад.

У него отличный подбородок. Такой, за который хочется ухватить двумя пальцами, мужественный, но мягкий, и, о небо, как хороша его челюсть, когда он хмуро ее выпячивает. Если бы только его вкусы чуть больше совпадали с моими, я бы этим воспользовалась, о небо, да.

Микенец сидит в винном погребе дворца в компании Эос с одной стороны и маленькой Фебы – с другой. Он вооружен: с мечом на поясе и в броне, лишь наполовину скрытой плащом. Когда входят Автоноя, Урания и Пенелопа, он едва поднимает глаза; не оказывая вошедшим положенных почестей: ни царице, ни сопровождающим ее достойным дамам, – он мельком смотрит на них и тут же отворачивается, словно ему все наскучило.

Мое восхищение его челюстью ослабевает. Похоже, и его крепкими бедрами я увлеклась не настолько, как мне казалось.

– Мы застали его, когда он карабкался через стену, – заявляет Автоноя. – Там повсюду были спартанцы.

– Его заметили? – спрашивает Пенелопа резким, жестким тоном.

– Вряд ли. Я убедила его вернуться во дворец до того. – Пилад хмыкает, и Автоноя поясняет: – Я сообщила ему, что закричу так, что даже фурии проснутся, и что, если только он не вернется внутрь немедленно, скажу спартанцам, что слышала его предательские речи о Менелае.

– Воистину, вы – злобные, лживые создания, – бросает Пилад. – Больше нечего сказать о преданных женах Итаки.

Молчание опускается на комнату как могильная плита. Пять женщин с Итаки разглядывают микенца, упакованного в бронзу, и тот, все-таки осознав, что, похоже, недооценил эту компанию, закрывает рот.

– Пилад, – произносит наконец Пенелопа, – мой дворец оккупирован солдатами Менелая. Его люди рыщут по острову в поисках твоего царя. Царя, который, если Менелай найдет его, будет, несомненно, объявлен безумцем, неспособным даже править собственными землями, не говоря уже о том, чтобы главенствовать над множеством могучих правителей и поддерживать наш хрупкий мир. И я не могу не спросить: какая дурацкая идея заставила тебя решиться на столь безумную глупость, как попытка улизнуть под прикрытием темноты, когда спартанцы рыщут в ночи?

Пилад не отвечает.

Пенелопа вздыхает и подвигается ближе, сложив руки.

– Если ты собираешься искать своего названого брата, я пойму.

Пилад поднимает голову. В его глазах отчаяние, почти слезы. Это зрелище застает Пенелопу врасплох. Она не знает, в чем его причина, не может понять его сути, значения. Когда царица Итаки видит отчаяние, она полагает, что оно по природе схоже с ее собственным: ужас перед раскрытием очередного заговора, разрушением очередной схемы, перед весом ответственности, ломающим душу. При всем ее уме ей трудно представить, что душа Пилада в этом вопросе совершенно отличается от ее собственной.

– Он – мой царь, – произносит воин. – Мой царь.

– Но если ты приведешь Менелая прямиком к нему, он перестанет им быть. Ты понимаешь?

Пилад опускает голову. Он еще так юн. Слишком юн, чтобы считать себя величайшим неудачником в Греции и худшим предателем в мире, – и вот посмотрите. Я ерошу его волосы, ласково глажу по плечу.

– Отведите Пилада назад в его комнату, – распоряжается Пенелопа. – И поблагодарим богов за то, что никто не видел сегодняшних событий.

Пилада отводят в его комнату.

Он делит ее с Ясоном, земляком-микенцем. К утру возле нее появится спартанский страж – на случай, если им что-нибудь понадобится, как вы понимаете.

Оба мужчины не спят. И их дела нынешней ночью не прошли незамеченными.

Я лечу на ферму Лаэрта.

Прошло какое-то время с тех пор, как я заглядывала к Оресту и его сестре.

Фурии мелькают высоко над домом Лаэрта и, когда Орест засыпает, посылают ему кошмары, от которых прошибает холодный пот, хихикают над его недугом, облизывают губы тонкими черными языками при каждом его стоне отчаяния. Они играют со своей жертвой, наслаждаются ее страданиями, но постепенно я начинаю подозревать, что не они – причина его мучений, они – просто падальщики, слетевшиеся на труп. Тем не менее, приближаясь, я приглушаю свое божественное сияние, отвожу лицо от взгляда их алых глаз и поспешно миную крыльцо.

Афина сидит рядом с Орестом, пока Электра дремлет у его ног. Она не вытирает пот с его лба, как, бывало, проделывала с Одиссеем, когда думала, что никто из богов не видит. Она не отгоняет кошмары, мелькающие под закрытыми веками. Она слишком мудра, чтобы влезать в дела фурий, этих первородных повелительниц пылающей земли.

– Как он? – шепчу я, хотя она даже не шевелится при моем появлении.

– Жрица нашей сестры Артемиды отлично выполняет свою работу, – отвечает Афина. – Он защищен.

– А фурии?

– Орест защищен от смертных, – исправляется она. – По крайней мере, пока.

– Я бы даже в этом не была уверена, – бормочу я. – Менелай завтра поедет на охоту.

Услышав это, богиня мудрости отрывается от созерцания разбитого царевича и поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. Мало кто из родственников позволяет себе это – вероятно, опасаясь его магии, – но Афина приняла решение, а уж если она что-то решила, то вряд ли передумает.

– Ты когда-нибудь вообще любила Менелая? – спрашивает она с почти детским любопытством, которое следует удовлетворять. – Я знаю, что ты полюбила Елену задолго до того, как она стала твоей игрушкой.

– Я люблю всех, – отвечаю я. – Это мой дар.

– Но ты все же отдала его жену другому.

– Она готова была уйти. Я просто показала ей возможность выпустить свои желания.

– А Менелай?

Я вздохнула.

– Менелай и его брат… никогда не относились к моим последователям. Они желали, бесспорно. Они желали больше, чем большинство людей осмеливались мечтать: царств, богатства, власти, мести, славы. Все это мне совершенно ни к чему. Они не положат конец страданиям, не подарят человеку удовлетворение. Мысль о любви – той, от которой душа учится летать, находить наслаждение в полете другой души, – ни разу не приходила им в голову. Поэтому они никогда мне не принадлежали.

Афина согласно кивает, словно на этот вопрос она и так знала ответ и теперь радуется подтверждению, что он был правильный.

– Отец жалуется, что смертные винят нас во всех своих поступках. Постоянно ругается из-за их непоследовательности: люди, рожденные свободными, тем не менее неспособны принять ответственность за собственные поступки и за страдания, которые сами себе причиняют. В себе он этой непоследовательности не видит, хотя сам тоже не берет на себя ответственность. Как и никто из нас. Мы наслаждаемся своей силой, никогда не думая о последствиях. Может быть, мы и не подталкиваем смертных к выбору, который они делают, но, являясь примером для них, теми, кто стоит над ними, мы должны указывать путь и за это тоже отвечаем. Ты и я, сестра, – мы тоже в ответе, но постоянно заставляем расплачиваться других.

Я касаюсь пальцами ее прохладной ладони, и она не отдергивает ее.

Я обнимаю ее, прижимаю к себе, как делают сестры. И в эту ночь, когда фурии хохочут в вышине и море бушует у берегов Итаки, Афина не упрекает меня за это проявление чувств.

Глава 19

Менелай охотится.

Никострат в своей украденной броне, роскошной и отполированной до блеска, присоединяется к нему.

– Он что, так кроликов боится? – бормочет Эвриклея, старая нянька.

У нее свое мнение о том, как должны охотиться мужчины: в идеале – практически обнаженными, чтобы продемонстрировать свое бесстрашие и мужественность. Когда она рассказывает историю об Одиссее и кабане, с каждым пересказом одежды на нем становится все меньше и меньше, поэтому нынче он уже в одной набедренной повязке, голышом и с куском тетивы вместо оружия.

Пенелопа не удостаивает россказни Эвриклеи внимания. На протяжении долгих лет у нее не находилось лишнего времени для няньки, и бормотание старухи не меняет этой ситуации.

Менелай не надевает броню, но берет с собой старый меч, изрядно потрепанный временем, с выщербленным, сильно заточенным лезвием. Раб с охапкой дротиков и копий идет за ним, готовый подать оружие блуждающему царю. Отряд из пятнадцати спартанских воинов сопровождает его и его сына, и почти двадцать человек побегут впереди, чтобы разведать незнакомую местность и предупредить о появлении подходящего зверя.

Пенелопа говорит:

– Позволь послать с вами славного Пейсенора, человека, отлично знающего эти земли.

– Не стоит! – смеется Менелай. – Я прекрасно справлялся, охотясь ради пропитания армии под стенами Трои; уверен, что и на твоем прекрасном островке найдется добыча, достойная сегодняшнего пира!

– Быстрым кораблем на Кефалонию – вы можете попасть туда еще до того, как солнце окажется в зените, – где охота великолепная, намного лучше, чем на Итаке…

– Одиссей и его отец любили эту скалу, а я доверяю их суждениям! Не беспокойся об этом, сестра, мы не станем обузой!

На этом всадники Спарты пускают лошадей рысью, а пешие спартанцы бегут с ними бок о бок трусцой, в весьма впечатляющей и мужественной манере, которой придерживаются до тех пор, пока их видят из города, а затем сбавляют скорость до разумной, переходя на шаг.

– Отправь женщин проследить за ними издалека, – шепчет Пенелопа на ухо Эос, наблюдая, как процессия удаляется. – Сообщайте мне, куда они направятся.

Эос кивает и скользит прочь.

Елена стоит позади, в компании вездесущих служанок.

– Сестрица! А сестрица! – щебечет она, когда Пенелопа собирается возвращаться во дворец. – Присоединишься ко мне за бокальчиком?

Обычный день из жизни Пенелопы, если честно, чересчур уныл для меня. Возможно, он больше заинтересовал бы Геру и Афину, с учетом того, что по большей части состоит из подсчета поголовья козлов, споров из-за цен на масло, переговоров об оплате каменщикам и плотникам и тому подобного. Никаких утонченных наслаждений царственного досуга вроде прослушивания музыки или чтения любовной поэзии, создания прелестных нарядов или обсуждения с матронами брачных перспектив их вошедших в возраст дочерей.

Жизнь на Итаке, сказать по правде, – полная скука, отчего прибытие прекрасной Елены, знающей толк в радостях жизни, становится довольно тяжелым испытанием для хозяйки дворца. И вот они сидят под бело-голубым тентом, натянутым между веткой оливы и шпалерами вьющихся цветов со сладким ароматом, и Зосима с Трифосой подают вино Елене в золотом кубке, а Автоноя наливает самую малость Пенелопе в керамическую чашку.

И все же у Елены, бывшей царицей двух царств и когда-то признанной самой остроумной, самой тонко чувствующей из всех авторитетных в женских вопросах особ, вертится на языке что-то душащее ее. Ведь если за ужином она свободно болтала обо всем, неся легкомысленную чепуху, то сейчас слова выходят с трудом, словно на этот раз – представьте себе – разговор предстоит серьезный. Словно ей нужно обсудить с сестрой что-то по-настоящему значимое, но она не знает как.

В Трое Гекуба, жена царя Приама, как-то раз за столом перед всеми присутствующими сказала: «Ты прекрасна, дочь моя. Но не позволяй никому убедить себя в том, что ты мудра».

В Спарте еще до появления Париса сестра Елены Клитемнестра, тогда еще возлюбленная жена Агамемнона и царица Микен, когда слышала высказывания Елены, рыдала от смеха, восклицая: «Посмотрите на нее – да она настоящий философ!»

Женщина-жена, особенно красивая, не должна быть молчаливой. Елена это усвоила. Молчаливые женщины – угрюмые, злобные, коварные заговорщицы. Но также она не должна быть слишком говорливой. Болтливая женщина – брюзга, зануда, назойливая сплетница. Требуется найти идеальный баланс, при котором она будет создавать видимость участия в беседе, но без заминки покинет ее, если речь пойдет о важных вещах. Позже она обнаружила, что это требование было общим в Трое и Спарте, у Париса и Менелая.

А теперь она потягивает вино из сияющего кубка, наполняемого служанками, ее глаза широко распахнуты, а речь сбивчива, когда она произносит:

– Как… так вышло, что Телемах покинул Итаку?

От этого вопроса у Пенелопы перехватывает дыхание, словно от пощечины. Наверное, Елена замечает это, а может быть, и нет – ее взгляд уже устремлен куда-то в сторону, – но добавляет с тихим вздохом:

– Похоже, он замечательный юноша.

– Он отправился на поиски отца, – наконец отвечает Пенелопа, наблюдая за двумя спартанскими служанками, которые ни на кого не смотрят, замерев на своих постах у входа в этот крохотный садик. – Чтобы найти Одиссея, живого или мертвого. В любом случае – ответ.

– А если он мертв?

– Тогда Телемах вернется, чтобы потребовать принадлежащее ему по праву рождения.

– Царство, ты хочешь сказать? – хихикает Елена. Пенелопа с трудом удерживается от гримасы, услышав этот звук. – О боги, это будет нечто! Царь Телемах. Что ж, не сомневаюсь, что ему все удастся. Такой сильный юноша непременно найдет способ.

– Естественно, он ожидает, что достойные союзники его отца: Орест, Нестор, твой добрый муж Менелай – поддержат его требования.

– Само собой, конечно! У моего мужа к Одиссею действительно совершенно особое отношение. Он сделает все для его сына, вот увидишь. Увидишь.

Улыбка застывает на лице Пенелопы. Она подносит чашу к губам, но не отпивает ни глотка, забыв даже притвориться.

– А как насчет тебя? – спрашивает Елена, кладя руку на колено Пенелопы. Та вздрагивает, как от укуса осы, но Елена, похоже, этого не замечает. – Ты выйдешь замуж, когда Телемах вернется? Полагаю, что не сможешь, даже если твой муж мертв, – по крайней мере, без одобрения сына. Может быть, жизнь при храме? Говорят, отдавая себя службе в святом месте, находишь такое спокойствие и умиротворение, о котором нам, суетным созданиям, остается только мечтать. Смирение. Я часто задумываюсь, не отправиться ли мне в подобное место, но ты знаешь, как это бывает: мне приходится выполнять столько обязанностей, на мне такая ответственность. Работать, работать, работать, пока не упадешь, да?

Она со смехом отводит кубок в сторону.

Зосима наполняет его и сразу же отступает.

Пенелопа разглядывает свою двоюродную сестру, опустив голову и подняв глаза, изо всех сил стараясь не глазеть, но не в силах остановиться.

– Мои дети, конечно… да, для них это было тяжело, – вздыхает Елена. – Ведь и меня, и Менелая не было рядом так долго. У них было лучшее образование, самое прекрасное воспитание, какое только можно представить, но ты же знаешь, как это бывает. В наше время детей заставляют взрослеть так быстро, тебе не кажется?

Из детей Менелая выжили двое: Никострат и Мегапент. Оба родились у рабынь, и оба поклялись, что скинут мачеху в море, как только отца не станет.

Из детей Елены выжила лишь одна, прелестная Гермиона, которая была достаточно взрослой, чтобы помнить, как мать гладила ее по волосам до войны, а еще чтобы помнить, каково это – быть брошенной.

– Какой была Клитемнестра перед смертью?

Вопрос возникает ниоткуда. Он звучит так, словно Елена спрашивает о происхождении необычного цветка или интересуется, каким способом Пенелопа солит рыбу. На мгновение Пенелопе кажется, что она просто не расслышала, но, переводя взгляд с двоюродной сестры на ее служанок и назад, она видит лишь ожидание в глазах Елены. Зосиме и Трифосе следовало бы отвернуться, отойти подальше, услышав этот интимнейший из вопросов, дать царевнам Спарты возможность наедине поговорить о своей погибшей сестре. Но нет.

– Она была… готова, полагаю, насколько можно быть к этому готовой, – отвечает Пенелопа наконец. – И знала, что ей придется умереть, чтобы Орест смог стать царем. Мне кажется, она до последнего мгновения думала о сыне.

– Даже несмотря на то, что он убил ее?

– Да. Таково мое… несовершенное понимание всего этого.

Елена кивает и делает глоток, глядя в пространство.

– Он поэтому обезумел, как ты думаешь?

Пенелопа вцепляется в свою чашу, как воин – в щит под градом стрел.

– Обезумел? – бормочет она.

– Да, обезумел. Разве не об этом все говорят? Что он сбежал из Микен потому, что лишился рассудка, и что лишь его сестра Электра не дала ему показать свое безумие на людях? Так говорит мой муж, а у него повсюду люди.

– Орест выполнил свой долг и отомстил за смерть отца, – отвечает Пенелопа, и голос ее похож на хруст гальки под ногами. – С чего бы ему обезуметь?

Елена отметает ее слова одним взмахом тонкой, изящной руки.

– О боги, – хмыкает она, – да ведь он же убил собственную мать! Его отец убил его сестру, мать убивает отца, он убивает мать – я хочу сказать, вся семейка проклята, разве нет? – И снова этот визгливый смех. Пенелопе приходится сдерживаться, чтобы не заскрипеть зубами. – Сыны Атрея! Их прадед накормил богов плотью собственного сына, потом Атрей накормил брата плотью его детей – вся история этой семьи состоит сплошь из каннибализма, насилия и инцеста; неудивительно, что Орест лишился разума! Когда папочка сказал мне, что я стану женой Менелая, я обрадовалась, само собой, просто затрепетала от восторга, но все равно прекрасно помню, как повернулась к отцу и спросила: «Папа, ты уверен, что этот огромный воин просто не съест меня?»

И снова этот смех – только громче, выше, визгливее. У Пенелопы зубы раскрошатся, если так пойдет и дальше.

– Ты винишь в случившемся богов? – спрашивает она наконец с осторожностью, даже с опаской, надеясь, что вопрос не вызовет недоумения.

– Конечно, нет! – восклицает Елена. – Из гнилого семени – гнилая поросль! Жестокость порождает жестокость. Таков ход вещей. Разорвать этот порочный круг намного сложнее, чем идти по нему… бедняжки.

Пенелопа хмурится. Возможно, что в словах, слетающих с губ Елены, есть если не мудрость, то по меньшей мере своего рода правда. Весьма тревожащая мысль. Все эти годы Пенелопа и не подозревала, что в речах двоюродной сестры даже в малых дозах может присутствовать хоть первое, хоть второе.

Зосима снова наполняет кубок Елены. Автоноя даже не подходит к чаше своей госпожи.

Пенелопе хочется кое о чем спросить.

Об этом не прочь спросить, пожалуй, каждый смертный из ныне живущих.

К примеру, ну так, сестрица, дорогая, признавайся: Парис тебя похитил или ты сама с ним сбежала, если начистоту? О чем ты думала? Что происходило в твоей голове? В нем ли было все дело? А может, Менелай сделал или сказал что-то такое, после чего ты решила разрушить мир? Ты на самом деле решила? И что произошло, когда ты снова встретилась с мужем? Правда ли, что ты разорвала одежды на груди и зарыдала, умоляя о прощении? Правда ли, что он приказал своим солдатам забить тебя камнями до смерти, но, засмотревшись на твои колышущиеся груди, они не смогли этого сделать? Правда ли, что ты дала ему нож, который он воткнул в Дейфоба; что ты втайне сговорилась с Одиссеем, чтобы помочь грекам попасть в Трою; что ты…

Ты, ты, ты…

Пенелопе приходит в голову, что у нее есть прекрасная возможность задать эти вопросы сейчас, заглянуть в сердце и разум женщины, из-за которой был сожжен мир.

Но она молчит.

На языке у Елены скопилось слишком много ответов, которые не всякий сможет выслушать. Да, даже жена Одиссея, которая до сих пор ждет возвращения мужа домой. Ведь что сказать Пенелопе, если Елена ответит: а, да, конечно, Менелай, закончив убивать Дейфоба и вырезать младенцев Трои, выпустил свой гнев и на меня, прямо на палубе корабля, на глазах у всех своих людей, вот в таком он был настроении, но разве можно его за это винить? Знаешь, это моя вина. Это все – моя вина. Все это. Все, что люди сотворили со мной. Виновата лишь я.

Или что ответить, если Елена рассмеется и скажет: о боги, конечно, я сбежала с Парисом! Конечно, сбежала! Я была ребенком. Я была вечно хихикающей инфантильной девчонкой, в которой поддерживали инфантильность, внушив, что очаровательнее всего я в роли глупой девственницы, ломающейся, краснеющей и пищащей «о да, господин, как мило», склоняя набок хорошенькую головку; конечно, я сбежала с красавчиком, называвшим меня дамой! Конечно, я так решила. А ты бы так не сделала?

И что тогда ответила бы Пенелопа?

Принялась бы поносить царицу Спарты? Плюнула бы ей в лицо? Ударила бы по совершенной алебастровой щеке? Закричала бы: ах ты, гадина, разрушившая мой мир, мою жизнь? Ты забрала у меня мужа, это все ты, так и есть, ты во всем виновата!

Это было бы политически небезопасным шагом. А если и нет, Пенелопа понимает, что ей этого вовсе не хочется, и весьма озадачена таким заключением.

Поэтому она ничего не говорит и ни о чем не спрашивает. Именно так обстоят дела с Еленой. Так все и останется, пока моя милая леди, прекраснейшая из прекрасных, наконец не умрет в одиночестве на чужбине, где никто не будет знать ее имени.

И вот они сидят в тишине, две царицы, последние царицы этих земель, чьи истории воспоют поэты.

– Я слышала, – говорит Елена в никуда, ни к кому не обращаясь, разве что к небу, к неумолимой тишине, – что на Кефалонии есть храм Геры, матери всего сущего.

– Храмы Геры стоят по всем западным островам.

– Да, но не Геры как матери всего сущего. В этих храмах славят ее как жену, как покровительницу домашнего очага, но я слышала, что есть храм, где Геру чтут как создательницу, как повелительницу воздуха и огня, как великую мать, которой поклоняются на Востоке. В этот храм вхожи только женщины. Это правда?

– У некоторых… старомодные верования, – уклончиво замечает Пенелопа. – Многие женщины на островах славят Геру, Артемиду, Афину не так, как это принято на большой земле, а скорее как… богинь несколько более стихийного характера. Как созданий почти равных, а возможно, превосходящих мужчин. Мой муж говорил, что это глупые суеверия, и жрецы, конечно же, стараются положить этому конец.

– И жрицы? – уточняет Елена.

– Не подобает жене царя впутываться в религиозные распри, – отвечает Пенелопа.

Ее двоюродная сестра кивает:

– Конечно. Ты всегда была намного умнее меня.

Очередной глоток. Елена закидывает голову вверх, наполовину прикрыв глаза. Она любуется игрой света на своей коже, прохладными поцелуями ветерка. Ее шея длинна, выбившиеся пряди волос вьются вокруг лица. Пенелопа поглощена этим зрелищем. Она никогда прежде не видела, чтобы женщина вроде нее, царской крови и воспитания, так откровенно наслаждалась своими ощущениями. Все это, конечно, совершенно невинно: тепло и холод, игра света и тени на коже, – но все равно возмутительно, запретно, волнующе. Елена наслаждается ощущением власти над собственным телом. Она слушает море, и ее это успокаивает. Она вдыхает аромат крошечных цветочков, карабкающихся по стене за ее спиной, и радуется ему. И самое странное – осмеливается не скрывать этого. Пенелопа чувствует, как все сжимается внутри, и на мгновение ей кажется, что это зависть.

– Тебе так повезло, сестрица, – бормочет наконец Елена, – что у тебя есть такое место, как Итака.

– Я-то думала, нас считают диким захолустьем, – отвечает Пенелопа. – «Отсталые» – думаю, будет самым мягким определением.

Елена открывает глаза и поворачивается к Пенелопе с откровенным удивлением на лице:

– Вовсе нет! Ну, то есть да, конечно, вы и правда здесь слегка на отшибе, и, откровенно говоря, иногда устаешь от рыбы, но не позволяй поэтам и сплетникам давить на тебя, не позволяй! Здесь потрясающая свежесть. Волшебная тишина и умиротворение. Я знаю, что эта земля сурова, а море может быть жестоким – о милая, таким жестоким, бедняжка моя, – но представляю себе, как мирно сидеть под защитой стен твоего прелестного садика. Так мирно вдали от всего.

Пенелопа оглядывает этот маленький клочок земли, крошечный огороженный садик в самом сердце дворца и, кажется, видит его в первый раз. Конечно, она и прежде не раз проводила здесь время, отдыхая, расслабляясь после долгого дня, но это удавалось редко и с каждым годом все реже. Ведь множество других мест требовало ее внимания: огород, фруктовые и оливковые рощи, пахотные поля, сокровищница – и та, о которой известно ее советникам-мужчинам, и другая, которую она скрывает чуть получше. А еще тайные комнаты Урании, где они плетут заговоры, чтобы удержать власть, кожевенная мастерская и рыбацкая пристань. Она и забыла, когда смотрела на все это, на царство, считающееся ее владениями, не как на работу, а как на нечто другое. Даже море превратилось из серебристого покрывала в живую угрозу, несущую опасность к ее берегам.

Как странно, думает она, смотреть сейчас и вспоминать, что эта земля – даже Итака – прекрасна. В последние месяцы, правда, она изредка вспоминала об этом, когда египтянин Кенамон, пойманный в момент тихого одиночества, подставлял руки под прохладные капли дождя и шептал: «Пусть небеса хранят тебя, моя госпожа».

В такие моменты Пенелопа никогда не останавливалась, чтобы спросить Кенамона, что он видит. Недопустимо царице и жениху обменяться больше чем парой слов, тем более наедине, поэтому, приняв деловой вид, она проносилась мимо, притворяясь, что ее ничуть не взволновал его шепот.

Теперь я целую ее пальцы, сажусь между Пенелопой и Еленой, беру их руки в свои, словно невидимый мостик между двумя молчащими женщинами.

«Созерцайте, – шепчу я, скользнув губами по щеке Пенелопы. – Созерцайте красоту».

Море тихо шумит за стенами, защищающими их от ледяных порывов переменчивого ветра. Облака бегут в вышине, пухлые и мягкие, еще не разбитые падением на твердую землю внизу. Пчелы жужжат, собирая последний летний нектар. Ящерица, сливающаяся по цвету с камнями, на которых греется, скользит прочь от шевельнувшей ногой Зосимы, а Елена Спартанская, Елена Троянская поднимает лицо к солнцу, впитывая все великолепие этого утра.

Затем у входа появляется Эос, положив конец этому моменту.

– Моя царица, – провозглашает она, эти слова слетают с ее губ, лишь когда рядом чужие, которые ожидают их, – вам сообщение от вашего прославленного отца.

Пенелопа скачет верхом в сопровождении Автонои.

Она ездит не так, как полагается добродетельной женщине: скромно, неспешно, на спокойной кобыле. Вместо этого она подтыкает подол между бедер, приникает к лошадиной шее и несется галопом по запутанным тропинкам, известным лишь пастушкам и их сторожевым псам. Я оглядываюсь в поисках моей дорогой сестрицы Артемиды – это ее тайные тропы, и хлещущие на них ветви и жалящие шипы собирают кровавую дань в ее честь, в честь священной хозяйки дремучих зарослей. До меня доходил слух, что не так давно ее видели охотящейся на этом острове, но мало кто из нашей родни обращает внимание на своенравную богиню, за исключением, пожалуй, Аполлона, но и тот подглядывает из зависти.

Ни следа ее присутствия – по крайней мере, заметного мне, что в отношении этой охотницы совсем не одно и то же.

Эос отправилась вперед – предупредить Анаит. Меланту послали в город – сообщить Урании. И теперь Пенелопа сама скачет на ферму Лаэрта. Солнце палит даже сквозь сломанные ветви и пеструю листву. Волосы выбиваются из кос, так торопится она к старому царю.

А фурии, конечно, ждут, завивая водоворот несчастий вокруг фермы Лаэрта, отчего еда горчит, зерно гниет, а на виноградную лозу обрушивается тля. И все же, несмотря на их вой, визги и хохот, кроме этих мелких напастей, этих пакостей Лаэрту, приютившему их жертву, они не делают больше ничего, и мне опять кажется, что Афина была права. Быть может, вовсе не Клитемнестра, плывущая в серых полях посмертия, призвала эти создания. Быть может, цель им обозначил кто-то иной.

Приена ждет у ворот фермы Лаэрта, полностью вооруженная, гордая, как орел. Рядом с ней верная помощница Теодора с колчаном стрел за спиной и луком на плече, готовая стрелять. Скрытые дикие тропки и тайные пути острова приводят Пенелопу из тенистой рощицы прямо к ждущей ее воительнице, и, пока она спешивается, Приена отрывисто докладывает новости:

– Спартанцы приближаются по морской дороге, будут здесь с минуты на минуту.

– Сколько?

– Все.

Автоноя ведет лошадь Пенелопы внутрь, а сама царица решительно шагает к двери фермы. В этот момент выходит старик в грязной тунике, вздернутой до колен, со спутанными волосами. На самом деле Лаэрт подумывал о том, чтобы привести себя в порядок ради гостей, раз уж он, как и они, монаршая особа. Но это желание продержалось всего вечер, после чего он понял, что Электра с Орестом слишком заняты собственными делами, чтобы замечать даже его присутствие, не говоря уже о том, чтобы осознать его царский статус.

– Кто это? – рявкает он, видя Приену с Теодорой за спиной Пенелопы.

– Охотницы с острова, – коротко отвечает невестка, едва замедлив шаг. – Менелай на подходе. Я отправила этих женщин следить за его передвижениями, и они докладывают, что он направляется прямо сюда.

– Полагаю, не затем, чтобы отдать дань уважения, – хмурится Лаэрт, когда Пенелопа влетает в дом.

– Без сомнений, он скажет, что именно за этим, но с ним вооруженный отряд, который обыщет эту ферму. Здесь есть где спрятать Ореста?

– Здесь есть где спрятать Ореста, – передразнивает старый царь с кислой гримасой. – Боги, дай-ка подумать: конечно, нет! У меня когда-то было такое место, но, о нет, подожди-ка, его сожгли дотла пираты, напавшие около года назад, и с тех пор мне так и не удалось его отстроить, а если бы и удалось, я – царь, а не контрабандист или охотница.

Последнее его слово адресовано Приене, которая все еще держит руку на рукоятке совсем даже не охотничьего клинка.

Пенелопа качает головой и, добравшись наконец до комнаты Ореста, стучит в дверь:

– Электра! Менелай идет!

Дверь слегка приоткрывается, и показывается лицо Электры, цветом схожее с паутиной над ним.

– Менелай направляется сюда, – рявкает Пенелопа. – Твой брат может ходить?

– Я не знаю, – отвечает девушка. – Разве ты не можешь его остановить? Это же дом отца Одиссея.

– Мой дворец битком набит спартанскими солдатами, мои погреба – спартанским вином, моих служанок заменили, моих музыкантов выгнали из моего собственного зала, по моему острову под видом охоты шныряют люди Менелая, а сам он, не размениваясь на кабанов, направляется прямо сюда – нет, конечно, я не могу его остановить! – Пенелопа не привыкла повышать голос, это недостойно царицы, но сейчас ее более чем слегка задели. – Все, что можно сделать для того, чтобы твой брат выглядел как можно… достойнее, делай прямо сейчас!

Тень движения за их спинами – прибыла Эос, запыхавшаяся и красная от жары, в компании Анаит.

– Анаит, отлично. Менелай идет, и нам нужно самое меньшее – привести Ореста в чувство, а в идеале – сделать так, чтобы он разговаривал в спокойной и царственной манере. Ты можешь ему чем-нибудь помочь?

– Он пошел на поправку, но все еще слаб, яд…

– Если можешь что-то сделать, – Пенелопа едва ли не запихивает Анаит в сумрак комнаты Ореста, – делай скорее.

Электра закрывает за жрицей дверь, а Пенелопа поворачивается ко всем собравшимся.

– Приена, Теодора, вам нужно спрятаться.

– Если Менелай причинит вред любому в этом доме, я располосую его, клянусь тебе.

Это заявление Приены, произнесенное спокойным, уверенным тоном, словно она рассуждает о движении небесных светил, заставляет Пенелопу замереть на месте. Вероятно, это самая страстная, трогательная и полная преданности фраза из всех, когда-либо сказанных этой воительницей с Востока. При других обстоятельствах у Пенелопы она могла бы вызвать слезы благодарности и смиренное принятие клятвы достойной девы. Даже Лаэрту, притаившемуся в углу, хватает приличия лишь удивленно поднять брови. Однако сейчас нет времени, а потому царица лишь коротко кивает, надеясь, что этого достаточно, чтобы передать ее чувства по этому поводу. По крайней мере, Приене, похоже, все понятно, поскольку воительница и ее помощница разворачиваются и, выбежав за ворота фермы, прячутся в тени деревьев, растущих вокруг, пока Лаэрт бубнит и требует подать ему чистую тогу.

– Если мне придется терпеть визит царя, я сам должен выглядеть как царь, – заявляет он. – Я, знаете ли, был аргонавтом!

– У тебя есть благовония? – спрашивает Пенелопа, пока Эос мокрыми руками пытается пригладить тонкие седые патлы Лаэрта в более-менее достойно выглядящую копну.

– Благовония? На кой мне благовония?

Пенелопа стучит в дверь к Электре.

– Анаит! – зовет она. – Скажи, что у тебя есть что-нибудь ритуальное для курительниц.

Глава 20

Менелай приходит в дом Лаэрта.

Женщины Итаки – эти воительницы, прячущиеся на самом виду, ведь кого удивит, что вдове приходится носить с собой топор, если она сама рубит дрова, а ее дочь использует лук для охоты на кроликов? – наблюдали за тем, как спартанский царь и его воины отправились на свою охоту.

Они следили за его загонщиками и воинами на единственной извилистой дороге, огибающей изрезанный край острова, и Менелай, имея множество возможностей разбить лагерь или направиться туда, где может бродить кабан или даже какой-нибудь отважный олень, ими ни разу не воспользовался.

Более того, женщины пришли к выводу, что он не отправился на ферму Лаэрта прямиком из дворца лишь потому, что его люди – даже соглядатаи – не знали точного пути. Но не стоит заблуждаться: на этом острове у него была всего одна цель, к которой он направлялся прямо, как стрела, пущенная из золотого лука Аполлона.

И вот даже фурии затихают при приближении Менелая с его бронзовым отрядом. Они кучкуются на стене фермы Лаэрта и смотрят на спартанского царя так, словно тот – один из них. Что же, гадаю я, видят их пылающие глаза в этом человеке? Кровь, все еще пятнающую его руки? Тени мертвецов, кружащие над ним, чьи призрачные руки тянутся к крылатым созданиям, а безъязыкие рты неслышимыми голосами взывают: «Отмщения, отмщения, отмщения!»?

Лаэрт со своей служанкой Отонией ждут у ворот, когда подойдет Менелай с отрядом. Старому царю до сих пор не доводилось встречать спартанца: после пережитых в юности приключений и странствий по дальним морям он решил, что довольно с него диковинных земель и странной еды, он, спасибо большое, пожалуй, поживет спокойно. И непохоже, чтобы кто-нибудь важный сам стремился посетить Итаку. Но царь всегда узнает царя. Ожидание подчинения, чувство собственной значимости, готовность отрубить человеку голову за один только странный взгляд в твою сторону – все эти истинно царские черты ярко проявляются в обоих мужчинах. Чтобы усилить впечатление, Лаэрт даже надел свой лучший наряд, тот, который обычно приберегал для походов во дворец для получения ежегодной порции лести и благоговения, и расчесал свою редкую, встрепанную шевелюру, убрав космы с лица. Времени на то, чтобы отмыть ноги или натереть кожу маслом, ему не хватило, но и так сойдет. Цари Итаки всегда знали, как изобразить из себя этаких добродушных, приземленных монархов, близких к народу.

Колонна спартанцев выстраивается по обе стороны грязной дороги, построив для Менелая коридор к воротам, как и в тот раз, когда он сходил с корабля. Он натягивает поводья коня, остановившись у закованного в броню сопровождения, спешивается, отдает поводья стоящему рядом рабу и медленно приближается: с улыбкой, чуть склонив голову набок, разглядывая отца Одиссея. Никострат за его спиной так и не спешился и теперь, сияя броней, скрестив на груди руки, блуждает взглядом по недавно выстроенным стенам фермы, как будто прикидывает их обороноспособность.

Лаэрт при приближении Менелая не произносит ни слова, дожидаясь, пока заговорит явившийся с визитом царь. А Менелай, в свою очередь, ждет, что его поприветствует хозяин. И потому их накрывает молчание, и это молчание двух старых мечников, оценивающих длину клинков друг друга и размышляющих, каким будет предстоящий поединок и не проще ли отменить все и разойтись по домам.

А над ними дрожат от радости фурии, спрятавшие крылья, и ледяной ветер внезапно пролетает по полю, сгоняя с веток стаю ворон и заставляя кожу покрыться мурашками. Его холодного прикосновения довольно, чтобы нарушить молчание между царями, и именно Менелай, с улыбкой прижав руку к сердцу, изображает короткий, неглубокий поклон.

– Великий царь Лаэрт, – произносит он, – для меня честь наконец встретиться с тобой.

– Ты, должно быть, Менелай Спартанский, – отвечает Лаэрт, и не думая кланяться. – Таким я тебя и представлял. Что ж, заходи, раз пришел, отдохни с дороги.

С этими словами он резко разворачивается и шагает к распахнутой двери в дом. Менелай мгновение медлит. Он – исключительно по привычке – раздумывает, не срубить ли Лаэрту голову. Конечно, он не станет: это было бы не только чудовищным нарушением законов гостеприимства и всех заповедей богов, но и совершенно убийственным политическим ходом, способным даже его корону поставить под угрозу. Но, учитывая, что никто, кроме почившего Агамемнона, не осмеливался разговаривать со спартанским царем в таком тоне уже очень-очень давно, можно, по крайней мере, понять инстинктивную реакцию Менелая. Тем не менее вместо этого он сначала улыбается, затем смеется – нет, не смеется. Хихикает. Совершенно другой зверь. И вот, сунув большие пальцы за пояс, он взмахом руки велит сыну и капитану Лефтерию со своими людьми следовать за ним и идет за Лаэртом в дом.

Здесь от двери до большого очага, согревающего старого царя зимними ночами, всего несколько шагов. Вокруг очага лежит овечья шкура, стоят несколько низких табуретов для гостей и кресло с высокой спинкой, принадлежащее самому Лаэрту. Рядом с креслом – Пенелопа, а подле нее застыла Электра, не отрывающая взгляда от двери. Эос прячется в тени, держа наготове поднос с водой, вином и блюдом с горсточкой фиг.

Менелай улыбается при виде Пенелопы, но, заметив Электру, резко останавливается.

– О Менелай, ты помнишь свою племянницу Электру? Какая у нас тут вышла милая семейная встреча, да? – заявляет Лаэрт, отмахиваясь от предложенного вина.

– Дядюшка, – произносит Электра, слегка склонив голову, – слышала о твоем прибытии на Итаку. Прости, что не успела встретить тебя на пристани.

Взгляд Менелая обегает комнату, считая двери, выискивая коридоры, а затем и сам он проходит чуть вперед. Он направляется прямо к очагу, опирается на него, помечая это священное место как свое. За ним входит Никострат в сопровождении Лефтерия и еще двух воинов, и внезапно в комнате становится очень тесно, потолок кажется слишком низким из-за высоких плюмажей спартанцев, и так много сердец бьется в напряженном ожидании.

– Электра, – восклицает Менелай, – какая внезапная, но исключительная радость!

– Действительно, – соглашается она легким, как дым над огнем, тоном. – Мы надеялись, что не придется беспокоить добрейшего царя Лаэрта, когда приплыли на Итаку для наших молений, но правду говорят: итакийцы – и впрямь самые гостеприимные хозяева.

– Именно так, правда? Ваши моления, ты говоришь, ваши…

– Что-то вроде паломничества. Именно на Итаке по велению богов и во имя справедливейшего отмщения была убита моя мать. И хотя ее смерть была совершенно заслуженной, жрецы Аполлона постановили, что, дабы смыть с себя грех матереубийства, брату желательно отправиться в путешествие по великим храмам всех богов, в конце которого, само собой, принести дары милостивой Афине в том месте, где Клитемнестра была справедливо лишена жизни. Мы надеялись завершить это дело без огласки, но, поскольку ты – часть семьи, полагаю, будет даже лучше, если вы, великие цари, проследите за исполнением взятых нами на себя обязательств.

Менелай переводит взгляд с Электры на Пенелопу.

– А наша добрая царица Итаки…

– Я попросила ее хранить это в тайне, – быстро вставляет Электра. – На ее плечах и так столько забот, и мы не хотели добавить новых. Когда добрый царь Лаэрт предложил нам кров вдали от любопытных глаз, место, где можно в тишине и спокойствии обратиться к богам с молитвой и благодарностью…

– Конечно, – голос Менелая как гладкий жемчуг, – все, как ты и сказала, – просто замечательные хозяева. Итак, все закончилось, да? Вы закончили и с молитвами, и с дарами, полагаю. И теперь, когда я здесь, что ж, плохой бы из меня был дядя, если бы я не проследил за благополучным завершением вашего путешествия. Дух моего брата преследовал бы меня вечность, если бы я не позаботился о его детях. «Менелай, – сказал бы он, я практически слышу его голос, слышу прямо сейчас. – Менелай, я отправился в Трою за твоей женой, так что ты должен отправиться за моими детьми на край земли, на край земли», – сказал бы он. И пусть виной мое глупое стариковское сердце, но вы заставили меня поволноваться, племянница. Когда я получил сообщение из Микен об исчезновении вас с братом, я подумал: «Менелай, ты худший из людей. Ты худший из всех братьев, худший дядя, и твоя кровь действительно проклята, как жрецы и говорили, ты подвел свою семью, а ведь нет ничего важнее семьи». А вы вот где. Разбили лагерь на Итаке. Молитесь. Это такое облегчение, что я готов расплакаться – вот взгляни, клянусь, у меня слеза в уголке глаза. Иди сюда, племянница.

Он хватает Электру, не дав той и слова сказать, и сжимает в поистине удушающих, костедробильных объятиях, буквально отрывая от земли. За спиной у отца Никострат, ковыряясь в зубах длинным, грязным ногтем, разглядывает Электру, и взгляд ее выпученных глаз пересекается с его, чтобы тут же скользнуть прочь. Ощерившись, Никострат наблюдает, как Менелай ставит племянницу на землю и обращает свое внимание на Пенелопу, с широкой улыбкой грозя той пальцем.

– А ты, сестра! Как хитро с твоей стороны ничего мне не сказать, весьма преданно, должен признать. Такая преданность своей кузине достойна уважения, даже восхищения, но и хитро, пожалуй, стоит за тобой присматривать. Одиссей всегда говорил, что ты умнейшая из всех ныне живущих женщин!

Лаэрт насмешливо фыркает. Звук настолько смачный, отвратительно влажный, что все взгляды поворачиваются к нему.

– Она хитрая? – рявкает он. – Признаю: она неплохо разбирается в овцах и печенкой чует, когда какой-нибудь купец пытается ее надуть. Зоркий пастуший глаз, крепкие крестьянские ноги – врать не буду, не ждал встретить это в спартанке, но, по-моему, она на Итаке живет дольше, чем прожила в Спарте, – должна была впитать-таки что-то наше. Но она точно не дитя Гермеса. Когда сообщили о появлении на горизонте царских кораблей, я отправил ей во дворец сообщение: ни слова об этом, кто бы на них ни приплыл. Царевне Электре и ее брату до смерти надоели все эти нелепые церемонии, что вы там, на большой земле, так любите, весь этот ваш придворный этикет и манеры. Им всего-то и нужно, что немного времени для молитвы, – поверь мне, я кое-что знаю о богах. «Ни слова, дочь, – сказал я. – Я знаю, каково тебе, но придется подчиниться». Я и вправду рад, что сделал это, потому что, если начистоту, увидев тебя здесь, Менелай, – прости мне эти слова, – но, увидев тебя здесь с кучей слуг и солдат, да еще в окружении свиты, я засомневался, что ты вообще находишь время для молитвы среди вечных забот о прокорме этой оравы и лезущего в уши шепота жалобщиков. Мгновение тишины для размышлений – вот что необходимо время от времени царю.

Менелай смотрит на Лаэрта – теперь и правда смотрит. И наконец видит не просто тощего, неопрятного старика в поношенной тоге, но и человека, который некогда правил всеми этими островами. Не только отца Одиссея, но и воина, огнем и мечом захватившего западные острова в то время, когда Менелай и его брат были еще юнцами, скитавшимися вдали от родины. Он видит хитрого старого царя, щерящего в усмешке кривые желтые зубы и возведенными глазами ухмыляющегося на него из-за камина.

– Конечно, ты так и сделал, – бормочет он, встречая прямой и честный взгляд Лаэрта. – Конечно, ты так и сделал. – Уже погромче, для всех присутствующих. – Нелепо, да что там – глупо с моей стороны было думать, что женщина способна принять такое решение. Очень глупо.

Битва их взглядов длится еще мгновение, и в глазах Лаэрта мелькают вызов, древнее торжество, коварный блеск, ослепляющий за миг до того, как его меч нанесет победный удар. Первым, скривив губы и едва заметно кивнув, отводит глаза Менелай, впрочем, тут же впивающийся взглядом прямо в Электру.

– А где твой брат, племянница? Где Орест?

– Я здесь.

Орест стоит в дверях коридора, ведущего в личные покои, с Анаит за спиной. С ним прилетает аромат ладана, воскуренных священных трав – запах спешных молитв, усиливающийся при его приближении. Одной рукой он слегка опирается на дверной косяк для устойчивости, но это почти незаметно. Всеми силами он старается сохранять прямую осанку, ровно держать голову, не опускать взгляд, отчего пот струится по его лбу, груди, заставляет слипаться мягкие волосы под мышками. Его широко распахнутые глаза обведены красным, волосы аккуратно зачесаны со лба, на скулах пробивается легкий пушок – предвестник бороды. От его тоги пахнет солью и затхлостью, но никто не осмеливается сказать об этом царю царей, величайшему из греков. Никто, даже Менелай. Пока нет.

Три дня и три ночи Анаит лечила его всеми известными ей способами. Три дня и три ночи он кричал и плакал, извергал рвоту и раздирал свое тело, а сестра его, рыдая, сидела рядом. Но вот Анаит дала ему последний отвар и шепнула на ухо: «Закружится голова – садись, а то упадешь», и с этим Орест наконец поднялся.

Снаружи кружат фурии, они шипят, словно дикие кошки, топорщат перья на спинах, вострят уши, скалят пасти. Их недовольство – резкий запах гари, сбой сердца, стучащего в груди каждого смертного, ни больше ни меньше.

Менелай медленно оборачивается и принимается не торопясь оглядывать племянника с головы до ног. Произносит: «Мой царь» – и слегка кланяется. Даже Никострат, насупившись, слегка кивает головой в знак почтения. Орест не утруждается ответным кивком, даже не двигается, не решаясь оторваться от опоры, в его неустойчивом положении дающей безопасность.

– Дорогой дядюшка, надеюсь, ты проделал такой путь не ради меня, – говорит он. – А если так, то вся Греция должна узнать, что любовь твоя не имеет границ.

– Да ладно, – хмыкает Менелай, – Итака вовсе не настолько ужасна. – Его улыбка слегка тускнеет, истончается, но все же не исчезает с губ. – Ты плохо выглядишь, племянник. Надышался ядовитыми парами?

– Плавание было нелегким, несколько людей на корабле слегли с болезнью, – отвечает Орест быстро и просто – ах, фуриям не нравится такой скорый ответ, и его тело пронзает дрожь, которую едва удается подавить. Каждое слово дастся ему нелегко; за все нужно будет заплатить свою цену. – Хвала богам, добрый Лаэрт, желая защитить и наше уединение, и наши моления, принял нас у себя, велев своей дочери хранить все в тайне.

Последнее – запоздалое – дополнение вызвано взглядом на Пенелопу, замершую в темном углу.

– Добрейший человек, истинный итакиец. Но, племянник, я считаю тебя сыном, можно мне тебя так называть? Я, конечно, никогда не смогу занять место твоего героического отца, даже не мечтал об этом, но мне ненавистна сама мысль о том, что ты, такой юный, лишен мудрой поддержки моего брата. И хотя я всего лишь его жалкое подобие, но буду рад помочь тебе всем, что в моих силах…

С этими словами Менелай пересекает комнату и обнимает Ореста за плечи, заставляя того оторваться от стены. Ноги Ореста заплетаются, когда Менелай прижимает его к груди, и он почти падает, с трудом удержавшись от вздоха, затем переводит дух и сжимает кулаки, чтобы не схватиться за дядю в поисках поддержки. Менелай, ведущий запыхавшегося Ореста в комнату, как будто ничего не замечает.

– Как бы меня порадовало, если бы вы считали моего сына Никострата своим братом… – Никострат – сын рабыни. Возмутительна сама мысль о том, что он может иметь хоть какие-нибудь родственные связи с царем царей, но Менелая это, похоже, не заботит. – Теперь, когда я здесь, за вами будут присматривать как следует. Молитва – это, конечно, здорово, очень здорово и даже благородно, правда благородно, ваш отец мог бы гордиться вами обоими, но, не стану лгать, возникли вопросы, вопросы о том, куда отправились царь Микен и его прекрасная сестра. Само собой, есть вещи, о которых может рассказать только отец: к примеру, о том, что значит быть царем; но я чувствую, что просто обязан – и ему, моему брату, и вам – обязан помочь вам сейчас. Даже направить. Наилучшим возможным образом. Согласно моим скромным способностям.

Фурии чистят перышки, воркуют, нежно трутся друг о друга щеками, скользя языками меж растянутых губ. Орест прикрывает глаза, словно темнота – это цена, которую он платит за то, чтобы стоять прямо на своих ногах. Электра боится даже моргнуть. Скалящийся Никострат не сводит с нее глаз. Менелай сжимает Ореста за плечи, хмурясь: этакий заботливый дядюшка, безумно волнующийся за своего дурнопахнущего, обливающегося потом, дрожащего родственника. Лаэрт стоит у очага, прямой, как мачта величественного «Арго», впервые спущенного на воду. Пенелопа изо всех сил пытается стать как можно незаметнее.

– Дядя, – выдыхает наконец Орест, – ты слишком добр.

Хлопок по спине, которым награждает его Менелай, едва не опрокидывает юношу на пол. И лишь стремительный рывок Электры, подхватившей его, предотвращает падение. Менелай делает вид, что ничего не заметил, развивая бурную деятельность.

– Отлично, тогда все решено! Коня царю – Никострат, отдашь своего. Еще один нужен для его сестры… Сообщите во дворец: Орест, конечно, должен занять мои покои – и открывайте все лучшие запасы, что есть на кораблях… Не тревожься, дорогая сестрица Пенелопа, мы не доставим тебе ни капли беспокойства – все должно быть готово для моего племянника! Мы всё готовы отдать за царя!

Никострат высовывает голову из двери и, подхватив слова отца, повторяет их людям, разбегающимся с поручениями.

– За царя! – кричит он, и ближайшие слуги вторят ему.

– За царя! – вопят они.

– За царя! – отзывается долина.

– За царя! – ревут воины Спарты.

«За царя», – шепчут фурии, взмывая в небо, где хохочут и радостно кружат друг вокруг друга, и обгоревшие черные перья летят из хлопающих крыльев.

Глава 21

Пенелопа, Эос и Автоноя стоят на царском подворье и наблюдают за тем, как командуют другие.

Спартанские служанки захватили кухню: «Чтобы ни на йоту не обеспокоить тебя, хозяюшка, ни на йоту!»

Спартанские слуги носят припасы с кораблей Менелая: «К счастью, мы прихватили провизию, достойную царя. Не то чтобы я имел что-то против рыбы, но ты понимаешь!»

Спартанские слуги ходят дозором на стенах, стерегут ворота: «Есть люди, которые могут пожелать Оресту зла или, страшно сказать, гибели, а я должен хорошо заботиться о племяннике».

Эвриклея, старая нянька Одиссея, возмущена почти до слез:

– Мне велели не лезть не в свое дело! В моем собственном доме! Во дворце моего дорогого Одиссея!

Ее горе лишь отчасти смягчает прибытие Лаэрта, который появляется следом за всеми остальными, покинувшими его ферму, верхом на недовольном ослике.

– Что ж, – ворчит он, – раз уж столько греческих царей собралось вкушать пищу за столом моего сына, мне по меньшей мере следует показаться на глаза.

Он слезает со своего спотыкающегося скакуна и решительно направляется к Пенелопе. Она с улыбкой кланяется, не сумев найти слова благодарности для старика. Лаэрт никогда не был добрым свекром, но и жестокости она от него не видела. Пенелопа быстро выполнила свое женское предназначение, подарив Лаэрту внука, которого тот мог пичкать наставлениями о подобающих царю вещах, и никогда не позорила мужа похождениями по чужим кроватям или не соответствующим статусу поведением. Сады цвели и виноградники плодоносили; на столе Лаэрта не было недостатка ни в мясе, ни в рыбе. Кроме того, похоже, западные острова действительно защищены стражей Пенелопы, и, даже если эта защита, по мнению Лаэрта, излишне уж напирает на то, что «благословенная охотница Артемида применила свои божественные силы тайным, но смертоносным образом», он понимает, насколько полезна может быть старая добрая атака посреди ночи. Отвага и честь прославленных воинов никогда не были главными чертами итакийцев.

– Добрый царь Лаэрт! – разражается слезами Эвриклея, стоит лишь старому царю войти в зал. – Ты здесь! Уж ты-то наведешь порядок в этом дворце! Ты сделаешь все как надо!

Эвриклея была любимой служанкой Антиклеи, почившей жены Лаэрта, и в память о ней он обычно говорит няньке одно-другое доброе слово. Но всему свое время и место, и потому сейчас он рявкает:

– О боги, Эвриклея! В нашем дворце величайшие из великих со всех земель! Прояви хоть каплю уважения!

Его присутствия достаточно, чтобы прямо сейчас она взяла себя в руки, но с заходом солнца, оставшись в одиночестве, старая нянька плачет еще горше.

Ореста уже поселили в покои Лаэрта, и чудовищнейшим бесчестьем было бы выселить царя царей из них.

– Ну и ладно, – бурчит старик. – Я все равно не собирался задерживаться.

Мне такое развитие событий кажется недопустимым. Неуважение к главе дома – такой позор, Лаэрта выселили из собственных покоев. Наложи я сейчас проклятье на Менелая и все его потомство за подобное оскорбление, ни у кого бы и вопросов не возникло. Но, несмотря на то что проклятье мое было бы справедливым, оно вызвало бы последствия – о, сколько последствий, – и я, закусив губу, сдерживаю гнев, хотя негодование вспышками божественной силы горит на кончиках гладких пальцев.

Поскольку спартанцы не имеют ни малейших намерений изменить свои планы, Лаэрту приходится спасать лицо, и вот…

– Полагаю, после пира ты удалишься в храм Афины, чтобы вознести молитвы за своего сына, как делаешь это всегда, – шепчет Пенелопа на ухо свекру. – Я отправлю одну из служанок тебе в помощь. Уранию – помнишь ее? Она будет подле тебя в твоих полуночных молениях и проследит, чтобы ты не испытывал… неудобств в своем благочестивом стремлении.

Лаэрт редко улыбается, но еще реже не видно хмурой гримасы на его лице. Сейчас, глядя на Пенелопу, он не хмурится, а просто кивает и говорит:

– Да, ночные молитвы за сына – именно этим следует заняться благочестивому отцу, вместо того чтобы спокойно спать в своей кровати, правда?

Прибывают Электра с Орестом. Елена, стоящая у незакрытого окна, замечает их и визжит:

– Электра! Орест! Ку-ку! Ку-ку!

Они изо всех сил стараются ее игнорировать, но она не желает оставаться в стороне и влетает во двор, в блеске жемчугов и облаке жасмина, чтобы поприветствовать их.

– Дорогие мои, вы здесь! Вы здесь!

Она целует Электру в обе щеки, забывает поклониться Оресту, потом вспоминает и отвешивает невнятный поклон, произносит: «Боги, прости, мой царь!» – прежде чем схватить его за плечи и запечатлеть смачный поцелуй на щеке.

– Чудесно, чудесно! – восклицает она, а Орест шатается на жаре, едва не падая в обморок, поддерживаемый Электрой. – О, разве это не чудесно: настоящее воссоединение семьи! Дорогой, это же просто потрясающе, да?

– Потрясающе, – соглашается Менелай, спешиваясь. – Можно сказать, мило.

Пилад бросается навстречу царю, едва Ореста вводят во дворец. Кидается тому в ноги, падая на колени, как смиренный проситель. Ясон и жрец Клейтос подходят медленнее, опустив головы, едва передвигая ноги от стыда.

– Мой царь, – выдыхает Пилад, и сердце рвется из его груди, а ладони, которыми он хватает руки Ореста, мокры от волнения, – прости нас. Мы подвели тебя.

– Нет, Пилад, нет. – Орест не помогает Пиладу подняться, у него на это нет сил. Но зато он может схватить кровного брата за руку, когда тот поднимается, и улыбнуться едва заметно, одними глазами. – Ты не можешь подвести меня.

– Мой царь, – бормочет Клейтос, жрец Аполлона, – ты немного бледен.

– Ничего страшного, – отвечает Орест, который с каждым вздохом все ближе к обмороку. – Ничего.

Микенские женщины окружают Электру, защищая ее от внимания хлопочущих спартанок. Их возглавляет Рена, чьи волосы цвета воронова крыла убраны со скуластого лица, а тело, словно огромный щит Никострата, скрывает госпожу от спартанских служанок. Выпятив подбородок и расправив плечи, она отталкивает спартанку, которая, похоже, намеревается заняться волосами царевны, и звонко произносит, разделяя слова:

– Мы проследим, чтобы царевне был предоставлен соответствующий уход.

Электра не благодарит Рену, хотя ей очень часто и нестерпимо этого хочется. Она не знает как.

Анаит не может пройти через ворота, пока Эос не замечает ее и не приходит на выручку.

– Она – жрица острова, она… Пропустите, пропустите ее!

Спартанцы не привыкли подчиняться женщинам вообще, не говоря уже о рабыне. Но у них есть приказ не притеснять местных слишком уж сильно, к тому же все знают, что Артемида присматривает за западными островами, пусть даже никто не может понять как. Лефтерий усмехается, когда Анаит проходит мимо, кричит ей вслед:

– И это все, на что способна Итака?

Похоже, Анаит этот выкрик скорее удивляет, чем возмущает.

Жрицу отводят в последнее место, где женщины могут встретиться без вездесущего присутствия надоедливых спартанцев: в хлев. И здесь, среди свиней и их дерьма, поспешно собранный совет в составе Пенелопы, Эос, Автонои, Урании и Анаит принимается за обсуждение, подоткнув юбки и не забывая поглядывать на дверь. Анаит появляется последней, не обращая внимания на местные запахи, вместе с Эос, затащившей ее внутрь.

– Итака захвачена? – спрашивает она прямо, стоит двери за ней захлопнуться.

Эос вздыхает, Пенелопа морщится.

– Да, – выпаливает Автоноя, прежде чем кто-нибудь успевает более подробно объяснить ситуацию, – мы захвачены.

– О, без борьбы?

– Пока да, – бормочет Пенелопа.

– Но я думала… Приена, женщины…

– Воительницы Приены натренированы сражаться с пиратами, приплывающими под покровом ночи, а не с врагом, который прибывает к главным воротам, захватывает дворец, тащит дары и приглашает на пир, поторапливая копьем в спину.

– Понятно. Значит… мы все умрем? – спрашивает Анаит.

– Рано или поздно, – замечает Автоноя.

– Точно, – поддерживает Урания.

– Довольно! – раздается голос Пенелопы, громкий и резкий.

Ни она, ни ее муж не любят повышать голос: их учили, что крик – это признание провала всех остальных, лучших, умений вожака. Тут же все взгляды скрещиваются на двери, все губы сжимаются, словно заговорщицы пытаются услышать тех, кто может подслушивать их самих.

– Хватит, – повторяет царица тише и мягче. – Факт остается фактом: Орест у Менелая, и с этим сейчас ничего не поделать. Мы можем надеяться лишь на то, что удастся оседлать грядущий шторм. Анаит, как он?

– Слаб, – отвечает жрица, – едва способен стоять. Я дала ему кое-какое питье, которое поможет продержаться на ногах подольше, но после этого он будет слабее, чем прежде. Ему нужно время, вот и все. От яда он ослаб, как новорожденный ягненок.

– Наивно думать, что его снова не отравят, едва он попадет в руки спартанцев, – ворчит Урания.

– Мы можем с этим что-нибудь сделать? – Пенелопа поворачивается к Эос, но та качает головой.

Пилад снова рядом с Орестом, он утверждает, что самым страшным образом поклялся небесам не выдавать никому тайну паломничества своего царя, и Менелай хлопает его по плечу и заявляет, что всегда ценил в солдатах верность. Но это значит, что и вся остальная микенская свита снова рядом со своим царем: воины, жрецы, служанки, которые отплывали с Орестом из Микен. Микенцы и спартанцы нам и близко подойти не дадут.

– И отравитель наверняка до сих пор среди них, – вздыхает Пенелопа. – А мы бессильны ему помешать.

– Неужели? – задумчиво тянет Урания. – Это все еще твой дворец и наш остров. Пусть спартанцы его и захватили, но они его не знают.

– Менелай явился прямо к Лаэрту в дом. Он даже не пытался изобразить, что ищет что-то другое. Прошлый вечер, пир, дары… Все это было просто игрой. Он играл с нами. – Голос Пенелопы горек, как лекарственные травы, и мрачен, как лесной паук. Менелай пришел, Менелай переиграл ее в ее собственной игре, да еще с такой легкостью. С такой непринужденной, веселой легкостью. Она сглатывает желчь, вместе с ней подавляя отвращение, самобичевание и горькие сожаления, качает головой. – Этот остров слишком мал: на нем не спрятать безумного царя, а с таким раскладом, как сейчас, нам не победить. Место неподходящее, и… – ее голос обрывается, затем: – Нам нужны корабли.

– Судно, на котором рыбачат мои женщины, все еще ждет тебя, – напоминает Урания. – На нем всегда есть запас провизии и всего необходимого, на случай если нам придется бежать.

– Этого может не хватить. Урания, отправь весточку своим родственницам. Рыбацкие суденышки, лодки, плавающие на Кефалонию, маленькие, быстрые, столько, сколько сможем найти. Поговори с Приеной. Сколько у нас готовых к сражению женщин на Кефалонии?

– Примерно сотня, – отвечает Эос.

– Сотня. А на Итаке?

– Где-то девяносто. Но на острове больше сотни полностью вооруженных спартанцев, а наших женщин учили сражаться с пиратами, а не с ветеранами Трои.

– Тем не менее нам, возможно, придется. Урания, что слышно о боевых кораблях, которые Антиной, Эвримах и их отцы договорились оснастить и вооружить?

– Об их так называемых защитных судах? Говорят, что пока им удалось снарядить только один, который спрятали в порту Кефалонии при первом появлении спартанских парусов. Не хотели создать у Менелая неверное впечатление, я думаю.

– Хорошо. Автоноя, отправь сообщения этим двум и их отцам. Скажи им, что я прошу о личной встрече в удобное для них время. А еще приведи Амфинома. – Вот вроде бы и все, но вдруг мелькает еще одна мысль. – И Кенамона. Его тоже.

– У тебя есть план, моя царица? – шепчет Урания.

– Пока нет. Возможно. Анаит, у тебя есть хоть малейшая возможность подобраться к Оресту, присмотреть за ним?

Жрица качает головой.

– Вокруг него вьется жрец Аполлона, этот тип по имени Клейтос. Он здорово нагрубил мне, когда я представилась. Заявил, что это прелестно, когда женщинам кажется, будто они могут быть полезны, но Орест – царь, а потому за ним присматривать должен врач, лечащий людей, а не коз.

В этот момент даже Пенелопа с трудом подавляет безобразное, совершенно не царское желание закатить глаза.

– Хорошо. Анаит, присоединяйся к Приене и ее женщинам. Нам может понадобиться, чтобы ты была рядом с ней в подходящий момент.

– Я помолюсь Артемиде, – чопорно отвечает Анаит, – поскольку служу лишь богине, но, полагаю, она согласится с таким планом действий.

Забавно, как часто божествам приходится соглашаться с действиями, наиболее желательными для смертных. Это черта, которую я часто замечаю и которая весьма меня раздражала бы, не радуй она порой столь неожиданными, но приятными последствиями.

– А что будешь делать ты? – спрашивает Урания у Пенелопы, когда заговорщицы расходятся.

Та со вздохом опускает покрывало на лицо.

– Я пойду на пир, само собой.

Глава 22

Пир.

Глядите, боги, глядите: такого пира еще не бывало и вряд ли когда-нибудь будет.

Орест, сын Агамемнона, царь царей, убийца собственной матери, сидит на почетнейшем из мест, да, рядом, прямо рядом с пустым троном Одиссея. Лаэрт – бок о бок с ним, на той же почетной высоте, что и пустой трон его сына, а рядом со старым царем – Менелай. Они – трое равных, трое великих людей, сидящих рядом с призраком четвертого, цари и герои, воины и убийцы, все как один пьют вино, не встречаясь ни с кем взглядами.

Электра, Пенелопа и Елена расположились немного ниже, кресло Елены развернуто чуть в сторону, как обычно, хоть и наравне с ее царственными подругами, но все же немного в отдалении, чтобы она могла рассказывать свои истории в никуда, а не своим родным.

Ниже сидят те славные и великие, чье время еще впереди. Верный Пилад, пронзающий взглядом своего царя, словно тот от него за тысячи лиг. Молчаливый Ясон и жрец Клейтос, составляющие микенскую часть великих. Никострат, вытянувший ноги перед собой, как будто единственно удобная для него поза – держать ноги как можно дальше от головы. Лефтерий, считающий забавным поведение невооруженных мужчин.

Ниже – женихи.

Сегодня вечером их значительно меньше и никто не старался принарядиться. У большинства возникло множество важных причин, по которым они не смогли прийти на пир: заболевший родитель, неожиданный приступ дизентерии, необходимость срочно вычесать осла – на что хватило фантазии, правда. Лишь храбрейшие, знатнейшие или те, кому больше некуда идти, явились сегодня в пиршественный зал: Антиной, Эвримах, Амфином, Кенамон – и ни на ком из них нет ни серебра, ни золота. Менелай смотрит свысока на них, на их ныне скромно украшенные конечности, и его глаза блестят.

А среди них, как всегда, да, как всегда, служанки.

Служанки из Спарты Зосима и Трифоса всегда рядом с Еленой, и еще несколько дюжин, подающих угощения из недр кораблей Менелая, режущих на полоски мясо недавно заколотого быка.

Служанки из Микен во главе с Реной, которая всегда стоит рядом с Электрой, словно большое дерево, оберегающее маленький росток, и блестящими темными глазами следит за движением в зале.

Служанки с Итаки Автоноя и Эос, Меланта и Феба, даже мрачная Эвриклея, скитающаяся у входа в зал в надежде, что Лаэрт заметит ее и одарит добрым словом.

О них не вспомнят, когда об этом вечере будут слагать баллады, их не заметит ни одно божество, пролетающее мимо, но я проникаю в их души, занимая свое место, выше всех в этом зале, и даря им пылкие сны о нежных поцелуях и тоску по влажным удовольствиям, чтобы, проснувшись утром, они прикрыли глаза, мечтая вернуться в сон.

На пиру есть еще четверо гостей, которых все – или почти все – смертные не могут ощутить.

Афина присылает свою сову. Гера, мать богов, ненавидит эту сову, с наслаждением кидая в это создание предметы, как материальные, так и невидимые, пока не заставит улететь. Я считаю, что она – просто прелесть, этакий пушистый мячик, с чудесными мигающими глазами и подбородком, который так и тянет почесать, да, вот так, да, ты – прелесть. Птица, сидящая высоко на балках и наблюдающая за происходящим внизу, – это знак божественного присутствия, незаметный ни одному смертному, но таящий зловещее предупреждение в мигающем желтом взгляде.

А над балками, на самой крыше?

Ну конечно же, конечно, три фурии. От их присутствия скисает похлебка, горит хлеб, вино горчит прямо на губах. Никто не говорит ни слова, давясь испорченной пищей, прихлебывая отвратительную бурду, налитую в их кубки. Потому что сказать об этом – значит нанести оскорбление их истинному хозяину – не царице Итаки, а царю Спарты, распоряжающемуся теперь в ее дворце, – и никто не осмеливается. Кроме того, итакийские служанки отчасти рады видеть споры плесени на кушаньях, принесенных спартанцами на пир, и горды тем, что хоть их кухня готовит в основном рыбу в разных видах, но это, чтоб ее, свежая рыба.

А потому все собравшиеся здесь смертные ощущают присутствие фурий, но только один видит их и не смеет поднять глаза, иначе обезумеет, просто обезумеет.

– За Одиссея! – ревет Менелай, и кубки с прогорклым вином взлетают вверх, а сам Менелай тянется кубком сначала к отцу героя, потом к его жене, а затем наконец к пустому креслу.

– За Агамемнона! – предлагает Лаэрт, когда становится понятно, что Орест не торопится произнести свой тост, не менее значительный, чем дядин.

«За Клитемнестру, – шепчут фурии, впиваясь когтями в конек крыши. – Мать убитого младенца, убитой дочери, жену мужа-предателя, убийцу царя, за Клитемнестру! Клитемнестра, Клитемнестра!»

Зосима наполняет кубок Елены вином из золотого кувшина, и Елена поднимает кубок в приветственном жесте.

– За моего мужа! – провозглашает она.

Тем, кто сидит неподалеку, тоже приходится поднять кубки, но Менелай свой не поднимает. Из-за этого кубки не поднимают и Лаэрт, и Орест, и Электра, и Пенелопа.

Менелай впивается взглядом в лицо жены, в широко распахнутые темные глаза, и на мгновение та встречает его взгляд, но затем отворачивается, хихикнув. Это тихий, едва слышный звук. Она прикладывает пальчики к губам, словно сама удивлена им, словно надеется, что ей удастся затолкать этот звук назад, за свои прекрасные жемчужные зубки.

– Что ты делаешь? – спрашивает он. Она не отвечает. Он отдает свой кубок слуге, наклоняется поближе. – Что ты делаешь? – Его голос напоминает шипение, шелест пепла над потухшим огнем, но прекрасно разносится по всему залу. – Вздумала глупости творить?

– Нет, дорогой, – манерно тянет она. – Нет, я просто подумала…

Он выбивает золотой кубок из ее рук. Тот со стуком летит прочь, пока не ударяется о ноги ближайшего жениха. Вино проливается красной блестящей дорожкой, Елена смотрит на это очарованно, завороженно, будто никогда не видела ничего настолько алого – да, даже крови. Кенамон опускает взгляд на лежащий у ног кубок, медленно поднимает его, отдает служанке, а та – Никострату, который держит его на вытянутой руке, будто в том яд.

Звук, с которым ладонь Менелая бьет по лицу Елены, разлетается по всему залу. В тишине, следующей за этим, слышится лишь треск янтарных угольков в очаге. Даже фурии прекращают щебетать над залом, обратив горящие взгляды на развернувшуюся сцену. Елена, отброшенная на ручку кресла, медленно выпрямляется. Второй удар недостаточно силен, чтобы уронить ее на пол, но она все равно падает, прижав руку к отпечатку ладони, пламенеющему на ее совершенной щеке. Он не повредил ее нежной, прекрасной плоти, и я уберу синяки еще до наступления рассвета, но пока прилившая кровь все еще ярко пылает под кожей.

Он выпрямляется, откидывается на спинку своего кресла, взмахом требует новый кубок, еще вина. Снова тянется им к Лаэрту, к Оресту. Похоже, не замечает Электру с Пенелопой, не говоря уже о жене, пытающейся занять свое место.

– За Одиссея, – повторяет он. – За Агамемнона. За наших павших братьев, героев Трои.

Он пьет.

Лаэрт пьет.

Орест пьет. Руки последнего дрожат, когда он держит кубок. Электра тянется поддержать, успокоить его, но Пенелопа перехватывает ее движение, тянет назад, слегка, едва заметно качнув головой под трепещущим покрывалом. Электра сжимает руку в кулак, устраивая его на колене.

– За героев Трои! – Никострат даже не дает себе труда выпрямиться, произнося свой тост, все еще развалившись в кресле так низко, что чудом не сползает с него на пол.

– За героев Трои! – звучит в зале с энергией и страстью вянущей маргаритки.

За длинными столами, стоящим дальше всего от огня:

– Попробуй это, – шепчет Клейтос, протягивая через стол щепотку трав.

Кенамон смотрит на них с некоторой рассеянностью, не уверенный в чистоте намерений жреца Аполлона. Клейтос хмыкает, как мудрый человек, знакомый с глупостью чужеземцев, и посыпает зажатым в пальцах порошком сначала свой кубок, а потом и кубок египтянина. Похоже, что даже среди жрецов Микен распространилась привычка доказывать, что не собираешься травить собутыльника. Он берет свой кубок, поднимает его вверх и выпивает до дна. Кенамон осторожно следует его примеру, а затем с облегчением делает хороший глоток. До этого вино кислило, отчасти даже отдавало кровью; ни одна земная специя неспособна перебить вкус желчи фурий на губах Кенамона, но травам жреца, по крайней мере, удается его слегка смягчить.

Клейтос смотрит, как он пьет, затем со смехом хлопает его по плечу.

– Итакийское гостеприимство, – объясняет он. – К нему лучше подготовиться заранее.

Кенамон улыбается, но не отвечает. Его тянет защитить Пенелопу, объяснить, что до приезда Менелая ему ни разу не подавали ни единого кубка вина или куска рыбы, которые не были бы по меньшей мере абсолютно пригодными в пищу. Но он сидит среди женихов и великих мужей Микен и уже понял – увы, как быстро он понял, – что с этими греками лучше хранить молчание, чем искренне кого-то похвалить. Он полагает, что это трагедия, ужасающее свидетельство печального состояния Греции.

– Мне как-то удалось выменять порошок из останков какого-то египтянина, – задумчиво говорит жрец, погрузившись в воспоминания. – Отлично помогает от нарывов и болезней крови.

Глаза Кенамона удивленно расширяются, но ему удается сдержать крик: богохульство, богохульство, ты, гнусный осквернитель мертвых! Слишком многие женихи в этом зале ждут от него именно таких действий: драки, нарушения священных правил гостеприимства, – чтобы у них наконец появился повод удалить его из их игры, лишив жизни.

А потому легкое, как весенний дождь:

– Как интересно. И многие мои соотечественники, продающие тела наших мертвых, приезжают в Микены?

– О, немало! – хихикает Клейтос. – Сам приезжай взглянуть, если доживешь.

В этих словах нет угрозы; жрец Аполлона – просто реалист, решает Кенамон и на мгновение, причем не в первый раз, оглядев заполнивших зал мрачных женихов, видит не обычных мужчин, а живых мертвецов.

Он вздрагивает, отворачивается, умудряясь сделать еще глоток испорченного вина, чтобы смыть картину, отпечатавшуюся в глубине его темных, таинственных глаз.

В закоулках дворца под конец пира.

Пенелопа находит стоящую у дверей кухни Электру, которая судорожно пытается выровнять дыхание.

Дочь Клитемнестры на грани паники. Вот оно, вот оно, сбитое дыхание, отчаянные выдохи, судорожные, резкие вдохи, выдохи, рыдания, она рухнет на колени: о боги, не позволяйте никому увидеть; всемогущий Зевс, помоги мне; помоги, великий Арес; помогите мне, воители небес…

Я подхватываю ее, пока она не упала. Моего имени она не называет. Электра не взывает к женщинам Олимпа. Но я все равно ловлю ее, поддерживаю, прижимаюсь лбом к ее лбу, убираю жар и ужас из ее груди. Очередным проявлением своей воли я сквозь тени дворца привожу к ней царицу Итаки. Играет музыка, льется вино, но всего лишь раз моим велением никто не спросит, куда делась Пенелопа сейчас, когда она держит девушку за руку.

– Электра? – шепчет она. – Сестра?

Электра выпрямляет спину.

Так должны вести себя царевны.

Вытирает следы слез с глаз.

Смотрит на затянутое тучами полуночное небо и молится Зевсу, думает, что слышит, как фурии шепчут имя ее матери: «Клитемнестра, Клитемнестра», думает, что видит дух матери, но, встряхнув головой, понимает, что это ее воображение.

– Электра, – снова шепчет Пенелопа. – Поговори со мной.

– Все пошло не так, – отвечает та, и голос ее срывается, а непролитые слезы заставляют губы дрожать. – Орест у Менелая, и пусть мой брат сейчас стоит и разговаривает, но это лишь вопрос времени, только времени, они снова придут за ним, безумие снова придет за ним, оно придет и…

Она замолкает.

Сказать больше – значит сломаться.

Пенелопа обнимает ее.

Клитемнестра как-то раз пыталась обнять дочь, но юная Электра оттолкнула ее, назвала развратницей, блудницей и дюжиной других слов, смысла которых не знала, но посчитала подходящими к случаю.

И вот ее обнимает Пенелопа, а Электра, к своему удивлению, крепко обхватывает старшую родственницу руками и отказывается плакать, пусть даже слезы рекой текут по щекам. Ну и ладно, это просто телесная немощь, никто не плачет. Не Электра. Не дочь Агамемнона.

«Клитемнестра, Клитемнестра! – кудахчут фурии. – Дочь Клитемнестры!»

Затем из дверей слышится:

– Какая прелесть.

В них с улыбкой замер Никострат, опершийся на косяк и задумчиво ощипывающий мясо с кости, которую держит в руках. Электра с Пенелопой разжимают объятия.

– Никострат, – бормочет Пенелопа, – мы можем тебе чем-нибудь помочь?

Он пожимает плечами:

– Просто наслаждаюсь проявлением тесных родственных уз.

– Прошу меня простить, – шепчет Электра, пробираясь мимо Никострата назад в зал.

При этом его рука падает.

Обычное дело.

Возможно, она толкнула его, проходя.

А может, он так повернулся, пропуская ее.

Его пальцы гладят ее пониже спины, но, с другой стороны, может, и нет, может, она все это придумала, все так быстро, так незаметно, какой пустяк.

Электра судорожно втягивает воздух, но не останавливается, не оглядывается, не сгибается, просто идет на звуки музыки, голосов, славящих ее брата.

Никострат усмехается и машет Пенелопе наполовину обглоданной костью, намереваясь идти следом.

– Никострат, – голос Пенелопы режет холодным ночным ветром. Он оборачивается к ней, приподняв одну бровь. – Просто хотела сказать, как чудесно видеть твою верность Менелаю. Для меня много значит, что он заслужил преданность и уважение даже таких людей, как ты.

Улыбка Никострата – копия отцовской, и она не сходит с губ, пока он идет в зал.

А что же утром?

– Что ж, дядя, полагаю, нам с братом пора отплывать, – говорит Электра.

– Ерунда, ерунда! – восклицает Менелай. – Как часто нам удается вот так собраться? Ты, я, Пенелопа; я знаю: для нее очень много значит, что мы все здесь и у очага ее снова семейное тепло после стольких лет. Вы должны остаться еще на ночь, я настаиваю!

– Нам правда пора отправляться, – начинает она снова, но Менелай обнимает ее за костлявые плечики, сжимая в крепком объятии.

– И куда же вы направитесь? – спрашивает он, сияя как солнце. – Куда вы направитесь?

Электре некуда бежать. За спиной у отца стоит Никострат, причмокивая влажными губами, как пес при виде кости. Хотя он считает Электру не женщиной, а уродливой ведьмой, юноша ни за что не откажет себе в удовольствии понаблюдать за ее страхом и унижением.

– Охота! – От хлопка Менелая по спине Орест чуть не падает. – Давайте поедем на охоту!

– Уже довольно поздно, и солнце стоит высоко… – частит Электра, сжимая руки, чтобы те не дрожали.

– Ерунда, вовсе нет! От свежего воздуха сплошная польза, и, честно признаться, племянник, судя по твоему виду, тебе не помешали бы занятия спортом!

– Увы, брат! – Пенелопа проскальзывает в их беседу, как тонкая змейка – под дверь. – По-моему, у моего царственного кузена уже есть планы, ведь он обещал поддержать моего дражайшего отца в его молениях в храме Афины.

Приятное, прохладное местечко, этот храм Афины. Много скамей, на которых можно посидеть в тени, где тебя не станут излишне беспокоить. Удобно, если вдруг захочется прилечь. Жрецы возражать не будут. Не сегодня. Пенелопа об этом позаботилась.

У Менелая на челюсти есть маленький мускул, который дергается на грани видимости, когда он слишком долго держит улыбку.

– Конечно, – восклицает он. – Как набожно. Чудно, чудно. Что ж, тогда мы с Никостратом отправимся на охоту сами, поймаем отличного оленя, добудем жаркое на ужин, так что увидимся на пиру.

Он снова хлопает Ореста по плечу, направившись к двери, но Электра успевает подхватить брата до того, как потеря равновесия станет падением.

На закате Урания встречается с Пенелопой в ее комнате, где та собирается на пир.

– У меня есть родственница… – начинает она.

– Не сейчас, Урания, – вздыхает Пенелопа.

Урания улыбается, пусть и немного разочарованная, что сегодня, похоже, не удастся похвастаться, какой умной она была, какой невероятно сообразительной и поразительной, даже немного сексуальной, если говорить о сексуальности, что происходит из уверенности в себе, сноровки, чувства собственной правоты, ощущения, что побеждаешь, можешь победить, что за тебя стоит бороться, – но не сегодня. Сегодня Пенелопа – женщина, которую величайшие мужи Греции ждут в зале внизу, и поэтому Урания наклоняется и шепчет ей на ухо:

– Когда вернешься, расскажу тебе пару секретов.

Позже.

Елена говорит:

– Что ж, все было мило, так мило, боги, думаю, мне пора отдохнуть.

Когда она встает, ее качает. Трифоса подхватывает ее под руку.

Пенелопа тоже встает.

– Могу я сопроводить тебя, сестра, помочь тебе?..

– Мы присмотрим за ней, – отвечает Зосима, рабыня, перебившая царицу надменно, высокомерно – совершенно возмутительно! Пенелопа смотрит на Менелая, не говорящего ни слова, на Лаэрта, который лишь поднимает бровь, не делая больше ни движения.

– Чудный пир, чудный! – лепечет Елена, пока Зосима с Трифосой ведут ее прочь.

Электра говорит:

– Возможно, нам тоже следует…

Никострат вопит:

– Еще вина! Еще вина сюда! – перебив ее на середине фразы.

– Мне завтра нужно возвращаться к молитвам, – бормочет Лаэрт, ни к кому не обращаясь, – учитывая, каким благочестивым я стал в последнее время.

– Боги, если бы я был Посейдоном и услышал твои молитвы, я бы на самом деле передумал топить Одиссея в бездонных глубинах, правда, – хихикает Менелай.

Лаэрт ничего не отвечает, но где-то в глубине глаз мелькают воспоминания о том, каково было держать на руках своего малыша, молотящего воздух крошечными ножками и надувающего пузыри беззубыми деснами, и ему не до смеха.

А затем, некоторое время спустя, встает Орест.

– Я, ох… – выдавливает он.

И падает.

Электра кричит.

Лаэрт отдергивает ноги, чтобы не задеть рухнувшего царя.

Менелай отдает свой кубок Лефтерию, едва пригубив вино. Пилад вскакивает на ноги и кидается к кровному брату, хватаясь за меч.

– Защищаем царя! – кричит он. – Защищаем царя!

Трудно понять, от кого следует защитить Ореста или как, с учетом всех обстоятельств, но зато он такой мужественный и отважный в своей тревоге. Ясон и Клейтос тоже подходят, опускаются на колени перед своим господином, трясут его. Микенские служанки во главе с Реной сбиваются в плотное кольцо вокруг Электры, отчего Пенелопа оказывается зажатой в углу, за их спинами, плечами и толпой вопящих мужчин, прилагая немало усилий, чтобы из нее просто не вышибли дух.

А на полу Ореста бьет дрожь, потом скручивают судороги. Он трясется с головы до ног, корчится, вскрикивает, пускает слюну; его кишечник расслабляется, он стонет, пот течет с него ручьем.

– Мама, мама! – скулит он, сначала так тихо, что даже стоящие рядом, похоже, не слышат, а затем еще раз: – Мама, мама! – теперь громче и еще громче.

Я кладу руку на его лоб, и мою кожу обжигает горячечный жар. Я вспыхиваю коротким потрясенным возмущением, оглядываюсь, готовая обрушить страшную кару на любое создание, небесное или земное, осмелившееся бросить вызов богине, тем более такой могущественной, как я, – и вижу их. Три фурии стоят в дверях зала, сомкнув когтистые лапы, словно это не три отдельных создания, а многоголовое чудище с единым духом, и указывая прямо на корчащегося Ореста.

«Клитемнестра», – шипят они, а он кричит: – «Мама!» «Клитемнестра!» – поют они, а он стонет: – «Прости меня!»

«Клитемнестра!»

Они подбираются все ближе, в итоге зависнув над ним, изогнув свои невидимые шеи, паря над смертными, столпившимися вокруг юного царя. Я вижу, как давится Пилад, когда одна пролетает сквозь него; слышу, как задыхается Рена, когда чует мерзкий запах, оставленный другой. Сова Афины улетела. Я одна стою перед тремя созданиями и их жертвой, и я…

Я отступаю.

Фурии заключают Ореста в объятия, а он кричит, кричит и кричит:

– Прости меня, прости меня, прости меня! – перед всем залом, перед всей знатью западных островов, перед своим царственным дядей, перед сестрой, перед друзьями и врагами. – Прости меня!

Наконец Пенелопа проталкивается сквозь толпу, дрожа от близости клекочущих фурий, хотя и не знает, что они так близко.

– Ты, помоги ему! – рявкает она на Пилада, который держит трясущегося царя. – Неси его в покои! Нужны чистая вода и жрец – где жрец?

– Я жрец Аполлона на службе у царской семьи, – сообщает Клейтос, съежившийся, словно стыдясь своего присутствия здесь.

– Присмотри за ним! – рычит она.

После ее распоряжений начинается хоть какое-то шевеление. Кто-то поднимает трясущегося Ореста, другие утешают уже в открытую рыдающую Электру. Никострат подносит кубок к губам, женихи расступаются перед группой, как вороны перед волком, Лаэрт просто смотрит, вздернув брови, а Менелай…

Что ж, Менелай сидит в своем кресле, не произнося ни слова, и улыбается.

Глава 23

Ночью царят хаос, неразбериха.

Все, кому надо и не надо, столпились у покоев Ореста. Коридоры итакийского дворца слишком узки для того, чтобы подобное времяпрепровождение можно было назвать приятным.

Клейтос, Пилад, Электра и Менелай собрались у постели Ореста. Жрец Аполлона жжет дурно пахнущий травяной сбор, монотонным речитативом произнося молитвы. Аполлон не отвечает. В наши дни его намного больше интересует музыка, чем медицина.

Пенелопа пытается пройти в покои, но Лефтерий загораживает вход, качая головой.

– Лучше оставить это жрецам, – тянет он слова, не переставая пережевывать прихваченное с пира угощение, ведь он не из тех, для кого умирающий царь – веская причина пропустить обед.

– Я – хозяйка этого дома!

Спартанец пожимает плечами. Она же сама все сказала, правда? Хозяйка, не хозяин. А какой толк от хозяйки?

С гневным фырканьем, сделавшим бы честь ее свекрови Антиклее, Пенелопа отворачивается, решив искать другой способ, но вместо этого находит неожиданного союзника. Лаэрт тоже взял еду с собой, но вовсе не стремится протиснуться к двери, удовлетворенный ролью зрителя. Она надвигается на него, хватает за руку.

– Праведные молитвы? – предлагает она.

Старик смотрит в глаза невестке, а затем бурчит:

– Ладно. – Она благодарно кивает, а когда собирается уходить, его костлявые пальцы перехватывают ее руку. – Осторожнее, – добавляет он, прежде чем, решительно прошагав по коридору, оттолкнуть Лефтерия и зайти в комнату, не успевает тот и слова сказать. – Так что там с парнишкой? – слышит она его громкий голос из покоев больного. – Рыба пошла не впрок? Я знаю одну чудесную молитву Афине…

Никострат сидит в зале, ковыряясь в блюдах, оставшихся на столах. Осмелившиеся заявиться на сегодняшний пир женихи сбились в нервные стайки: было бы верхом грубости покинуть дворец, когда великий царь Микен болен, к тому же может создаться ложное представление о том, насколько глубоко и страстно они пекутся о его здоровье. С другой стороны, сделать они ничего не могут, а случись ему умереть, их присутствие здесь может иметь множество неприятных последствий, а потому попавшие в эту западню женихи небольшими группками шепчутся у дверей и окон, в грязных дворах и у пустых колодцев. Присутствующие здесь спартанские воины никому не позволят пройти через отлично охраняемые ворота, но не скажут почему, а спросить никто не осмеливается.

– Он что, умирает? – кидается Эвримах к Эос, которая проходит мимо во главе процессии служанок, с водой и чистой тканью, чтобы вытирать пылающий лоб больного. – Орест умирает?

– Конечно, нет! – обрывает она. – Не будь смешным!

– Можем начать уборку, раз уж все равно никто спать не собирается, – вздыхает Автоноя, обводя взглядом разгром, оставшийся после прерванного пира. – Богам известно, что нас ждет завтра.

Итакийские служанки принимаются за уборку. Ни спартанские, ни микенские товарки не приходят им на помощь, растеряв весь энтузиазм, едва речь заходит о грязной работе. В тусклом свете факелов женщины приносят воду из колодца, трут полы и распахивают ставни. Мелькают тени, и из каждого темного угла раздается то приглушенный шепот, то нервное восклицание, в то время как наверху Клейтос велит подать ту траву, вот это лекарство, капнуть в жаровню освященного елея или затянуть очередную молитву.

– А если Орест и впрямь умрет?.. – шепчет Феба на ухо Автоное, пока они выплескивают грязную воду из тазов в темноту огорода.

– Не умрет.

– А если… что случится с Итакой?

Вспышка света мешает Автоное дать ответ – еще одна группка женихов пробирается в темноте, но, заметив женщин, сворачивает в сторону. Никто не станет болтать там, где могут услышать, а потому:

– Чисть получше! – заявляет Автоноя.

Менелай замечает Пенелопу, в ожидании стоящую у покоев Ореста. Кладет руку ей на плечо, печально качая головой.

– Мой бедный племянник, – вздыхает он. – Боюсь, он совсем, совсем обезумел. – Произнося это, он должен был закрыть глаза или печально опустить их вниз, по крайней мере, воздеть к небу, словно моля небеса исправить эту ужасную несправедливость. Но нет, он смотрит прямо на Пенелопу, ожидая ее ответа.

Она сжимает руки перед собой. Сжав руки, она, возможно, не дрогнет, не выдаст волнения.

– Что мы можем сделать?

Мгновение.

Улыбка.

Легкое пожатие плеча.

– Если честно, сомневаюсь, что ты сможешь что-то сделать.

И с этими словами, оставив спартанцев сторожить покои Ореста, а фурий – радостно кружиться в вышине, Менелай, царь воинов с черно-красными щитами, завоеватель Трои, отправляется в постель.

Луна поворачивает к горизонту и в самом темном из закоулков, в небольшой комнате рядом с запертой оружейной дворца, наконец собирается тайная вечеря.

Участники прибывают медленно, нервными перебежками, извилистыми коридорами, а спартанцы, похоже, даже и не думают связать эти передвижения между собой. Некоторые надели плащи, натянув их поглубже, чтобы скрыть лицо. Одна из них, как обычно, в покрывале; утомленная, она замирает в ожидании у дальней от двери стены, в компании верной Эос, с маленьким фонарем в сложенных лодочкой ладонях. Если бы собравшиеся здесь не были так хорошо знакомы, они могли бы и не узнать друг друга вовсе, настолько глубока темнота и тихи их голоса. Но им не провести меня, всевидящую, и я называю каждого собравшегося: Пенелопа и Эос; старый советник Медон, глубоко недовольный тем, что его подняли с кровати; Антиной и его отец Эвпейт; Эвримах и его отец Полибий; Амфином, воин и наследник престола; Кенамон, чужеземец с дальнего юга, занесенный так далеко от дома.

В комнате семь мужчин против двух женщин. Такое соотношение крайне нетипично для Итаки. Ни один из мужчин не вооружен, но им это и не нужно при таком перевесе. Отчасти поэтому Пенелопа пригласила Кенамона, который никогда раньше не присутствовал на столь секретных встречах, и, похоже, теперь ему ужасно любопытно и ничуть не страшно, поскольку он не особо разбирается в вопросах местной политики, чтобы испытывать положенную долю ужаса. По крайней мере, именно так себе говорит Пенелопа.

– Антиной, Эвримах, Амфином, господа, спасибо, что пришли, – шепотом начинает она, едва последнего участника приводят в это темное, тайное место.

– Что все это значит? – выпаливает Эвпейт, не дав сыну и рта раскрыть.

Антиной беспардонностью пошел в отца, но так уж вышло, что единственный человек, которого ему в этом не переплюнуть, не переговорить, – это тот, кто его учил; и этому человеку не дано понять, что все качества, так раздражающие его в сыне, он просто не желает замечать в самом себе.

– Зачем мы здесь? Что происходит? Орест умирает? Чего хочет Менелай?

Полибий, отец Эвримаха, поддерживает его короткими одобрительными восклицаниями. Дело не в том, что ему нечего сказать, – по крайней мере, если уж Эвпейт взялся говорить от имени своего сына, то и Полибий не собирается оставаться в стороне.

– Что будешь делать со спартанцами? Какова ситуация с Микенами? Что ты натворила, женщина? Что натворила?!

Он впечатывает кулак в ладонь. Эвримах вздрагивает. Среди собравшихся в этой комнате лишь Эвримаха пугает звук этого удара, остальные даже не шевелятся.

В тусклом свете фонаря глаза Пенелопы превращаются в два маслянисто поблескивающих озера, расцвеченных огнем. Она разглядывает мужчин, ожидая, пока те наговорятся; Медон стоит рядом. Обычно в такие моменты старый советник начинает говорить, выходит вперед и защищает честь своей царицы, требуя внимания от этих мужей, являющихся его ровесниками. Но не сегодня. Ему обо всех этих событиях известно так же мало, как и остальным присутствующим, но, в отличие от прочих мужчин при дворе Пенелопы, он знает, когда следует сохранять спокойствие.

Поэтому вместо него Кенамон прочищает горло и говорит негромко:

– Возможно, нам следует дать слово славной царице?

Пенелопа чуть наклоняет подбородок в его сторону, едва заметно, а затем откидывает покрывало. Антиной судорожно вздыхает – этот жест видели всего несколько женихов, хотя многие воображали себе его как признание, как дар, предназначенный только им.

– Господа, – превозмогая усталость, говорит она, и голос, твердый, спокойный, заполняет комнату, – спасибо, что пришли, несмотря на столь необычные обстоятельства. Я решила, что лучше поговорить сейчас, пока вокруг такая… суматоха и пока положение не ухудшилось еще сильнее. Сейчас об Оресте заботится микенский жрец, и ему дали снадобье, погрузившее его в глубокий сон. Ни я, ни мои служанки не можем к нему войти. А тем временем Итаку захватили!

Эти слова вызывают немедленный протест у Антиноя, Эвримаха и их отцов. Итаку никогда не захватывали! Она безумна, глупа, она…

– Спартанцев во дворце моего мужа в три раза больше, чем моих людей, и все они ветераны Трои. Даже если бы все женихи взялись за оружие и выступили против них единым фронтом, нам пришлось бы выдержать тяжелую битву, чтобы избавиться от них. А если бы мы преуспели – если бы убили Менелая, тогда что? Он прибыл к нам в качестве гостя. Его люди заполонили дворец, чтобы служить нам и помогать. Они наши досточтимые, полностью вооруженные, высоко дисциплинированные, желанные союзники. Мы не можем выступить против них в открытом конфликте при нынешних обстоятельствах и не можем ни в чем отказывать или возражать ни единому приказу этого человека, пока он в нашем царстве. Поэтому, как видите, мы захвачены.

– Ты все это натворила, – рявкает Эвпейт, тыча пухлым грязноватым пальцем Пенелопе в лицо. – Ты позволила этому случиться. Если бы у нас был царь…

– Если бы у Итаки был царь, Менелай вел бы себя точно так же, зная, что тот слишком слаб и ничтожен, чтобы противостоять ему, – отвечает она, жалея силы на крик, успев устать от этого бессмысленного спора. – Однако поскольку царя у нас нет, полагаю, нам придется подумать, как все может обернуться в итоге. Орест, как вы видите, болен. Спартанцы утверждают, что он безумен.

– Мне он тоже показался безумным, – ворчит Антиной, но на него сразу шикает Амфином.

– Безумен или нет, но почти наверняка завтра утром Менелай потребует, чтобы царь с сестрой отплыли вместе со спартанцами в поисках… помощи, безопасности. Как он это ни преподнесет, результат будет один. Орест с Электрой станут его пленниками. Менелай получит возможность править Микенами от имени своего больного племянника, помогая, как обычно, как на ваших глазах помогает нам здесь. А когда он окончательно утвердится в Микенах, Орест тихо скончается, и у нас будет новый царь царей, правитель объединенных царств, величайшая мощь Греции. Кто-нибудь из присутствующих хочет выразить несогласие с этой оценкой?

Антиной с Эвримахом хотят, но даже они не пробуют. От лица собравшихся выступает Амфином.

– Звучит вполне правдоподобно. А что потом?

– Что ж, потом Менелай захватит западные острова. На этот раз по-настоящему, я хочу сказать. И не потому, что они ему нужны, а просто потому, что может. Потому что мой муж пропал, а островам нужен царь. Он женит Никострата на Электре, чтобы упрочить контроль над Микенами, а меня, несомненно, выдаст за кого-нибудь из своих родственников или за преданного спартанца, которому доверяет. Если я этому воспротивлюсь, меня будут держать в заточении до получения согласия, а после, когда все закончится, тихо убьют. Мой сын пропадет где-то в море, так и не успев вернуться и заявить свои права на трон, и, таким образом, Итака станет придатком Спарты. И ни один из вас не займет трон. Тебя, Антиной, и тебя, Эвримах, Менелай, скорее всего, казнит, чтобы свести на нет вероятность мятежа против его власти. Амфином, тебя либо отправят в какое-нибудь опасное странствие, где ты, возможно, погибнешь, либо просто прикончат ночью. Ты известен как честный человек, поэтому убивать тебя публично нежелательно, лучше сделать все тайно.

– Как насчет меня? – спрашивает Кенамон, удивляя этим Пенелопу.

Я ерошу его волосы. «Благослови тебя небо, – шепчу я. – Ты прелесть».

– Тебя? Менелаю ты не настолько важен, чтобы убивать. Ты чужеземец. Если будешь сильно мешать, тебя, само собой, убьют, но никому не будет до этого дела.

Кенамону хватает благородства не показывать вспыхнувшего раздражения, а затем и вовсе просто пожать плечами.

– О, что ж, уже неплохо, я полагаю.

Немного неловкое молчание нарушает Полибий, отец Эвримаха.

– Если все, что ты говоришь, правда… почему мы здесь?

– Потому что у вас есть корабль, – отвечает Пенелопа холодно и просто. – Боевой корабль, полностью оснащенный, который вы построили, чтобы патрулировать прибрежные воды Итаки.

– У меня нет, – возражает Кенамон, но никто не обращает внимания. Комнату покрыл тонкий слой льда, вот-вот готовый треснуть.

– Когда я впервые узнала, что вы объединились, чтобы вооружить свой корабль, я, конечно, была… удивлена, даже потрясена. Антиной и Эвримах, Эвпейт и Полибий – дети и отцы наконец-то работают вместе. А ты, Амфином, не возражал: тебя, похоже, ничуть не ужаснула мысль об объединении двух твоих сильнейших соперников, даже несмотря на то что оно несет величайшую, если не единственную угрозу твоей безопасности. Вы сообщили моему совету, что сделали это ради защиты Итаки, но защитить Итаку вам не проще, чем подстрелить солнце в небесах. Тогда с чего бы эта внезапная тяга к единству? Ответ прост. Вы не патрулируете побережье Итаки. Вы лжете, подстерегая моего сына.

У Кенамона отвисает челюсть. Челюсти Амфинома, напротив, сжимаются. Все остальные хранят молчание, но Пенелопа, похоже, не возражает.

– Рано или поздно Телемах вернется домой из странствий, а когда вернется… кто знает, какую угрозу будет представлять. Кто знает, каких воинов он уговорит приплыть с ним со двора Нестора, из Спарты и Коринфа, Фив и Микен. Ему вовсе не нужно большое войско за спиной – достаточно нескольких верных бойцов, чтобы убедить других парней с западных островов, что он истинный вождь, за которым стоит идти. Он мог бы перерезать вас всех. Лучше просто не дать ему вернуться домой. Для всех лучше, чтобы сын Одиссея, чтобы мой сын никогда не вернулся на Итаку. И еще один член моей семьи канет без следа.

В конце концов только Амфином находит в себе смелость поднять голову и посмотреть Пенелопе в глаза.

– Если Телемах вернется, и не один, он убьет нас всех.

Эти слова, сказанные без злобы или раскаяния, заставляют заговорить и остальных.

– Это твоя вина! – прорывает Полибия, а следом:

– Если бы ты только вышла замуж до того, как у мальчишки появились всякие идеи в голове, – визжит Эвпейт, пока их сыновья пытаются придумать, чего бы добавить от себя, но не справляются.

Наконец Медон перебивает их, закатив глаза и возвысив голос, как и его бывший хозяин, Одиссей; старик редко повышает голос, разве что от души смеясь или требуя вина, но при необходимости легко перекричит бурю.

– Во имя всех богов! – восклицает он. – Вы можете просто помолчать?!

В молодости Полибий, Эвпейт и Медон были друзьями, братьями по оружию. Они успели позабыть об этом. У них появились сыновья, эти сыновья выросли, и старики забыли, каково было иметь совершенно другие ценности. И теперь они замолкают, избегая смотреть друг на друга, а Пенелопа продолжает говорить.

– Посмотрите на себя, будущие цари Итаки, слишком напуганные, слишком трусливые, чтобы встретиться с моим сыном лицом к лицу. Слишком слабые, чтобы заглянуть ему в глаза. Вместо этого вы отправляете своих приспешников в открытое море, чтобы задушить его, как младенца Геракла в колыбели. Это так низко, что недостойно даже моего презрения. И не думайте, что я беспокоюсь из-за того, что от вас исходит реальная угроза. Он знает эти воды лучше вас, сражается отчаяннее любого из ваших наемников, у него есть хитрость, унаследованная от отца, и преданность его союзников. Даже если ваш корабль нашел бы его до возвращения, я уверена: мой сын с ним справился бы.

Вовсе нет.

Ее терзает предчувствие, что у сына так же плохо с морской навигацией, как и у его отца, но она все же надеется, что это не так.

Иногда она возносит молитвы Посейдону, который ее не слушает. «Молись мне, – шепчу я. – Молись Афродите, расколовшей мир».

– Моя царица, – начинает Кенамон, пытаясь в давящей тишине подобрать слова, чтобы донести… он сам не знает, что. «Молись мне, – шиплю я, прикусывая мочку его уха. – Я научу тебя, что говорить».

Пенелопа поднимает руку, заставив его замолчать.

– Кенамон, я не думаю, что ты принимал участие в этой затее. Здесь верховодят Антиной, Эвримах и их отцы. Амфином знал, но сам не вмешивался. То же самое можно сказать и о большинстве знатнейших из моих так называемых женихов. Без сомнения, они рассказали об этом не всем, опасаясь, что кто-то может пойти ко мне и попытаться обменять эту информацию на какую-нибудь… услугу. А тебе не сочли нужным говорить – тебя эти дела не касаются. Именно из-за этого ты сейчас здесь. Я не стану разговаривать с этими шакалами наедине: должен присутствовать неподкупный свидетель.

Это не совсем правда, но Кенамону об этом неизвестно. Как, впрочем, отчасти и Пенелопе. Она сама не до конца уверена, зачем позвала сюда египтянина, и слишком боится того, что эта неуверенность может означать, если получше в ней разобраться.

– Если Менелай станет царем царей – Итаки, за которую вы так грызетесь, больше не будет. И получается, что на этот раз наши намерения совпадают. Я не желаю выходить за какого-нибудь мелкого советника Менелая; вы не желаете, чтобы спартанцы вырезали вас во сне. Согласны?

– Даже если и так, – бормочет Эвпейт, – что именно ты предлагаешь предпринять, женщина?

Любой, назвавший Пенелопу «женщиной» вместо «царицы», «светлейшей», «почтеннейшей», немедленно был бы повержен к ее ногам, будь с ней рядом Одиссей. Необязательно убит – Одиссей верил в силу поистине жестоких наказаний и понимал, что эффект теряется, если использовать их слишком часто, – но, безусловно, получил бы массу причин следить за своим языком. Однако Одиссея здесь нет, а Эвпейту смерть наступает на пятки, отсюда и «женщина». Взглядом Медона можно зажигать факелы, но Пенелопа, если и заметила небрежность – а она заметила, – не подает вида.

– Приходит время, когда нам нужно будет принять решительные меры. Выбрать между двумя царями – Менелаем и Орестом. Если мы поставим на Ореста и проиграем, Менелай убьет нас всех. Однако, как уже упоминалось, вас он убьет в любом случае, поэтому переживать не стоит. На самом деле я могла бы сразу поставить на Менелая, согласившись взять в мужья того, кого он пожелает, а в качестве свадебного подарка он, без сомнений, согласится казнить любого из вас, женихов, на кого я укажу, и тем способом, который сочту подходящим, просто чтобы показать свою щедрость.

Пенелопа наслаждается воображаемой картиной намного дольше, чем, по ее мнению, следовало бы. А особенно ее радует то, что ни один из присутствующих не настолько глуп, чтобы не согласиться с ее красочным, кровавым предположением. Редко – так редко – эти мужчины прислушиваются к ее словам с таким вниманием и сосредоточенностью.

– Что ж, ради вашего же блага мы должны убедиться, что Орест в безопасности, в полном здравии и на троне Микен. Я, конечно, просто женщина, слабая и одинокая, но с хорошим советом и верностью знатнейших людей острова, возможно, нам удастся сослужить царю Микен службу, защитив его. Для этого, я предвижу, мне может потребоваться быстрый мощный корабль. Ваш корабль.

Антиной открывает было рот, чтобы возразить, но, к его удивлению, отец хватает его за руку. Эвримах при виде этого благоразумно держит язык за зубами. Полибий глядит на Эвпейта, Эвпейт – на Медона, Медон – на Полибия. Старый советник улыбается. Остальные отводят глаза.

– Что… именно ты предлагаешь?

– Передайте ваш корабль под командование Медону. Вы все знаете этого достойного человека.

– Прислужника твоего мужа и преданного друга твоего сына!

– Да, он любит моего сына. Конечно, любит. А еще он верно служит Итаке – Итаке и ее народу – вот уже сорок лет. Он поступит так, как должно. А если в процессе исчезнет угроза для моего сына, тем лучше. Такова цена, которую вы заплатите за то, что я не пойду прямо к Менелаю смиренно молить о защите от вас и остальных женихов. Может быть, Телемах вернется с воинами, может быть, решит сражаться. Вы будете разбираться с этой проблемой, когда она возникнет, по-мужски, иначе я обрушу всю мощь Спарты на ваши головы прямо сейчас – и плевать на последствия. А теперь давайте мне мой корабль.

Медон впервые слышит обо всем этом, а его уже скрутил приступ морской болезни. Но он не собирается заявлять ни о чем сейчас, когда женихи и их родственники вглядываются в лица друг друга, ища согласия или возможности отступить. Наконец Амфином произносит:

– Моя госпожа, похоже, мы все здесь в твоей власти. И пусть не я руковожу командой вышеозначенного корабля, но все влияние, все полномочия, что я имею в этом деле, я с радостью передаю славному Медону.

Довольно бессмысленное утверждение, но здесь, на западных островах, бессмысленные утверждения зачастую ценятся не меньше бронзы. Пенелопа кивком принимает его и переводит вопросительный взгляд на Полибия с Эвпейтом, полностью игнорируя их сыновей.

– Эта игра… опасна, – наконец бурчит Полибий. – Но, боюсь, Амфином прав. Менелай не может быть царем царей. Не может. В нем нет… доблести. Я не стану извиняться за сделанное во благо моего сына и во благо Итаки. Этому острову нужен такой царь, как мой сын, и лишь твое промедление, твое невыносимое упрямство привели нас в такую ситуацию. Но раз уж мы здесь, придется действовать сообща. По крайней мере, пока не разберемся с этим вопросом.

Все взгляды обращаются к Эвпейту. Похоже, их сыновья в этих переговорах не играют совершенно никакой роли.

– Ладно, – сдается старик, – Медон может принимать командование. Но когда Менелай уплывет – если мы до этого доживем, – тебя ждут последствия твоих угроз, царица. Расплаты не избежать.

И он, развернувшись, направляется к двери. Дверь тяжелая и заедает, что немного портит его великолепный уход, но в конце концов он покидает комнату в сопровождении печального Антиноя. Полибий кивает и уходит с Эвримахом за спиной чуть достойнее, чем его вечный соперник.

Амфином кланяется.

– Моя госпожа, – произносит он. – Как тот, кто собирается стать царем, я не могу извиниться за участие в заговоре против моих врагов. Телемах убьет нас, если дать ему шанс, – глупо пускать льва в овчарню. Однако как тот, кто собирается стать вашим мужем, я приношу свои извинения. Эти действия были признаны необходимыми. Но они также были и жестокими. Я не могу примирить или опровергнуть эти истины, и на этом все.

Сказав это, он снова кланяется и поднимает глаза, чтобы увидеть, не мелькнет ли что-нибудь на лице Пенелопы: тень согласия, отблеск прощения, – но она уже опускает покрывало, поэтому он с тихим вздохом выскальзывает за дверь.

Таким образом, остаются еще Медон, Кенамон и Эос.

– Что ж, – наконец говорит египтянин, – это все, м-м-м… правда очень…

– Я удивлен не меньше твоего, – ворчит Медон, хлопая жениха по плечу.

– Благодарю тебя за то, что пришел, – заявляет Пенелопа, не глядя в глаза египтянину. – Очень важно, что у этой встречи был беспристрастный наблюдатель.

Правда?

Кенамон в этом сомневается.

Медон почти уверен в обратном.

Оба разглядывают землю, словно там, в пыли под ногами, может скрываться разгадка этой тайны.

– Медон, поговори утром с Полибием и Эвпейтом о том, что нужно, чтобы взять судно под свое командование. Мы не можем вовлекать спартанцев в прямой конфликт на море, само собой, но все же нам может пригодиться быстрое и мощное судно. Жди моего приказа.

Медон никогда прежде не ждал приказов от своей царицы. Само собой, он действовал в ее интересах, давал ей лучшие советы и старался закрывать глаза на те ее поступки, что больше подошли бы царю, а не царице, пусть и совершались втайне. Но прямой приказ? Он никогда не слышал ничего подобного от своей царицы. Но с удивлением понимает, что ему почти нравится подобное развитие событий. Разве не лучше, когда она отдает приказы, а не дергает за ниточки, подводя к желаемому итогу? Пожалуй, что лучше.

Он улыбается и низко кланяется, взмахнув рукой.

– Моя царица, – шепчет он, – какая поучительная нынче выдалась ночь.

– Благодарю, советник, за все.

Он берет ее за руку, чуть сжимает, снова улыбается, видя все еще стоящего в тени Кенамона, еще раз кивает и выходит.

Теперь из мужчин остался лишь Кенамон.

– Признаюсь честно, – говорит он наконец, – что, впервые прибыв на Итаку ухаживать за тобой, я и не подозревал, что все будет так… сложно. Думал, буду рассказывать тебе волшебные истории о моей родине, дарить подарки, при случае вверну остроумный анекдот про крокодила, спою несколько песен на языке, который ты не понимаешь: я заметил, что слова всегда кажутся лучше, если не знать их смысла…

Его голос срывается. Эос что-то шепчет Пенелопе на ухо. Царица с улыбкой кивает и вновь обращает все внимание на египтянина.

– Мне жаль, что упущена возможность насладиться твоими… изысканными ухаживаниями, – шепчет она. – Пусть я и не смогла бы никогда выйти за тебя замуж, но было бы приятно, полагаю, если бы склонить меня к браку пытались остроумными анекдотами и чужеземными песнями, а не такими нетрадиционными способами, как убийство моего сына в открытом море.

– Странный способ заполучить жену, признаю. – Затем серьезно, мрачно, словно из-под маски странного чужеземца на мгновение выглянул воин: – Я не знал. Если бы знал, предупредил бы тебя. Клянусь.

Она отмахивается от его слов движением руки.

– Знаю. Я уже говорила, что твоя непричастность ко всему этому была почти бесспорной. Именно поэтому я хотела, чтобы ты был на сегодняшней встрече.

– Только… поэтому? – Он хочет приблизиться к ней, но не решается. Я подталкиваю его в спину: «Иди же, иди», но он сопротивляется изо всех сил, а я не настаиваю. – Я подумал, возможно… есть какая-нибудь другая причина.

Пенелопа смотрит на Эос. Та отворачивается.

– Я… признаю, – произносит она наконец, – что, размышляя о сегодняшней встрече, я решила, что будет неплохо иметь… союзника. В этой комнате. Того, кого незнание местных реалий, неспособность вмешиваться в политику и полное отсутствие власти, если ты простишь мне такое определение, сделает в каком-то смысле безупречным. Но еще и того… кому я доверяю. Насколько вообще могу доверять. Конечно, Медон – преданный и надежный советник, но он не воин. Если бы дела сегодня пошли не так хорошо, было бы… всегда полезно иметь… Конечно, я понимаю, что ты чувствуешь: что тебя использовали, да… Но ты так поддерживал моего сына, пока он был здесь, и вот… Что ж, я подумала. Будет полезно с учетом обстоятельств…

Пенелопа не может найти слова.

Хотя вообще-то Пенелопа не страдает от нехватки слов.

О, она обычно молчит. Большую часть времени она молчит. Но это не одно и то же, вовсе нет. Обычно в ее молчании масса проглоченных слов, полная утроба звуков, ждущих возможности вырваться. Но вот она сказала, а теперь замолкла, и это совсем другое дело.

– Что ж, – Кенамон переминается с ноги на ногу, – я… благодарен за возложенное на меня доверие. Я… Мне жаль, что все так: все эти сложности, Менелай, Орест… И огорчает меня лишь то, как мало я могу сделать – не в качестве твоего мужа, конечно, я понимаю, это совершенная глупость, это было бы… а в качестве… союзника. Союзника твоего дома. Если бы я мог больше.

– О! – восклицает она, пряча руку в складках юбки. Золотой браслет, змея, поглотившая собственный хвост, появляется оттуда, и его передают египтянину на вытянутой руке, словно боятся, что украшение оживет и вцепится держащему в пальцы. – Я, э-э-э… вот. Тебе. То есть это твое. Я хочу вернуть его. Но не позволяй никому увидеть, что он снова у тебя, конечно. Если бы кто-то заметил, пришлось бы сказать, что ты проник в мои покои и украл его, и тебя бы сразу утопили – и можно не опасаться ненужных вопросов от остальных: видишь ли, устранение потенциальной угрозы им на пользу, так что они бы, скорее всего, поучаствовали. Но я подумала… ты далеко от дома, а эта вещь может иметь для тебя какую-то личную ценность, большую, чем имеет для меня… Поэтому, пожалуйста.

Она снова протягивает ему браслет.

Этот браслет подарила ему сестра в день его отплытия на Итаку. Она прижалась лбом к его лбу, обняв его рукой за шею. «Возвращайся домой из этого безумия, – сказала она. – Не обращай внимания на слова брата. Все это неважно. Возвращайся живым».

Это было почти два года назад. Кенамон тянется к браслету, но так и не касается, не забирает его. Его рука скользит рядом, словно он ощущает тепло впитавшегося в него солнечного света, все еще источаемое полированным металлом. Затем он отдергивает пальцы.

– Оставь его себе, моя царица, – говорит он. – Сомневаюсь, что мне понравится быть утопленником.

«Я здесь, – выдыхаю я. – Я здесь».

Пенелопа колеблется, затем снова прячет браслет в складках юбки, и он исчезает, спрятанный где-то поближе к коже, словно и не лежал только что между ними.

– Доброй ночи, Кенамон, – говорит она.

– Доброй ночи царице Итаки, – отзывается он.

И они расходятся в разные стороны, скрывшись в тенях дворца, словно полуночные сны.

Наверху, в покоях Лаэрта, Орест лежит, оцепеневший, среди изломанных цветов и трав. Но даже в его снах…

«Прости, прости, прости меня! Мама! Мама!»

Небеса разверзлись, льет ледяной дождь, превращающийся в град, и каждая градина размером с яйцо; они ломают соломенные крыши и пробивают глинобитные стены хижин, взрывают дороги и стучат по шлемам спартанцев, охраняющих дворцовые ворота. «Мама, мама, мама!» – завывают фурии, и тучи в бешеной пляске несутся над Итакой, а боги поскорее отводят взгляд.

Лаэрт пьет вино в храме Афины. Это маленькое деревянное строение, примечательное лишь трофейным золотом, которое они с сыном украли у других царей в давние времена. Он поднимает свой кубок к грубой статуе богини, установленной над алтарем, в то время как снаружи сверкают молнии и небо обрушивает свой гнев на затопленные улицы.

– Ага, – бормочет он, – вот оно все как.

Антиной и Эвпейт, Эвримах и Полибий жмутся в дверях, когда небеса обрушиваются на землю, перебегают из укрытия в укрытие на пути к своим посеченным льдом жилищам.

Автоноя с товарками скребут полы. Меланта и Феба пытаются успокоить животных в загонах, напуганных грозой. Эос закрывает дверь за спиной Пенелопы, проскользнувшей в свою спальню, и шепчет:

– Теперь пути назад нет.

В спальне Пенелопы, в самом тайном, секретном месте дворца, старая шпионка Урания, устроившись подальше от света, говорит:

– А теперь позволь рассказать тебе кое-что об этих спартанских служанках…

Молния разрезает небесную высь, но нынче грохочет вовсе не Зевс.

Клейтос, жрец Аполлона, прижимает к губам Ореста очередную чашу с отваром из трав, пока Пилад с Ясоном удерживают его; царь плюется, давится и задыхается, но они продолжают поить его, пусть у Пилада и текут слезы при виде дрожащего, корчащегося Ореста.

Анаит замерла в дверях храма Артемиды с луком в руках и смотрит на безумие в небесах. Приена стоит рядом с мечом на поясе, а за их спинами толпа воительниц, чьи лица теряются в темноте.

Я отворачиваюсь от фурий, закручивающих штормовые ветра в смерч, приглушаю свой божественный свет и прячусь за стенами дворца, в котором кричит в ужасе Орест, лежит с довольной улыбкой Менелай и вопят на разные голоса животные, напуганные бурей, разразившейся над Итакой.

И вот утро.

Солнечные лучи над мирной гладью моря.

Тишина в городе.

Тишина во дворце.

Несколько утлых рыбацких лодчонок скользят по прибрежным водам. В них намного больше женщин, чем обычно, а под промасленными тряпками спрятано оружие. Ни у кого это не вызывает подозрений – всем известно, что с уходом мужчин женщины сами должны добывать себе пропитание.

Эос будит все еще дремлющих служанок.

Электра, тараща бессонные глаза, сидит в своей комнате в компании верной Рены.

Менелай просыпается тяжело. «Боги, – бормочет он, – уже утро? Как много дел».

– Готовьте корабли! – рявкает он. – Еду, воду, нельзя пропустить прилив, давайте же, ленивые бездельники, тунеядцы, шевелитесь!

– Брат! – шелестит Пенелопа, когда Менелай останавливается в центре бурлящего водоворота из людей и бронзы. – Что ты делаешь?

– Собираюсь найти того, кто поможет нашему парнишке. Ему нужны лучшие – лучшие – я знаю, что на твоем острове есть женщины, знающие, как принять роды у козы, но этого недостаточно, он – сын моего брата, у меня есть обязательства, ты же понимаешь, я знаю.

– Ты везешь его в Микены?

Он резко качает головой. Во время этого разговора Менелай не смотрит на Пенелопу – не потому, что стыдно. Просто теперь его взгляд привлекают совсем другие вещи, а мысли заняты совсем другими людьми, и вообще суета сует.

– В Спарту. Да, я знаю, что ты хочешь сказать, но уверяю тебя: к тому моменту, когда мы туда доберемся, я уже разошлю гонцов в Дельфы, в Афины, соберу всех жрецов Аполлона в своем дворце, чтобы проследить за здоровьем моего племянника, за его безопасностью. Кроме того, не могу же я привезти его в Микены в таком состоянии! Люди решат, что он не может править… Не роняй это! Ты что, слепой? Где мой сын? Он должен был… Ты! Ступай посмотри, где Никострат! Шевелись!

– Само собой, – бормочет Пенелопа. – Ты, как всегда, мудр и великодушен. Возможно, мне также следует послать весточку Нестору, Спарте придется как нельзя кстати помощь ее ближайшего союзника…

Менелай отмахивается от ее слов.

– Нет нужды, нет нужды! Это дела семейные, а Нестор – ну, то есть он и я, в общем, мы с ним… но кровь. Кровь сильнее. Кровь связывает крепче.

– Ты не думаешь, что другим царям стоит узнать об этом? Они могут встревожиться, узнав, что Орест в Спарте. Я – всего лишь глупая женщина, конечно, я – лишь…

– Именно, – рявкает он, а затем спохватывается, поворачивается к Пенелопе с широченной улыбкой, кладет руки ей на плечи, сжимает, едва не заключая в свои знаменитые дружеские объятия. – Прости меня, сестра. Ты совершенно права – как всегда, впрочем. Я забылся. Конечно, я отправлю гонцов к другим царям, чтобы сообщить им, что мой племянник столь… злополучно недееспособен. Они должны знать. Где Никострат? – последнее рыком разносится по залу, но ответа нет. – Во имя Зевса, – бормочет он, направляясь прочь из зала к выщербленной, скрипящей лестнице, ведущей в комнату его сына.

Он не успевает добраться до нее прежде служанки, посланной им за сыном. И именно ее крик, полный неизбывного ужаса, заставляет даже Менелая, который уверен, что физической нагрузки ему хватило и в молодости, а сейчас, постарев, он имеет право не прилагать лишних усилий, пуститься бегом.

Никострат просыпается.

Пусть я не столь мелочна, как остальные боги, я действительно считаю всего лишь легким невезением то, что из двух человек в его комнате крики разбудили именно его. Прохладный морской бриз залетает в открытое окно, и воздух в комнате свеж, как и умытая волнами земля за окном. Шерстяное покрывало на полуобнаженном теле Никострата сбилось, словно сон его был тревожным, кровь, засыхающая в его складках, почернела и теперь походит на застывший цемент. На полу крови еще больше: тут лужица, там длинные полосы, оставленные руками, ногами, а то и телами. Одинокий отпечаток изящной ступни у двери отмечает край этой чудовищной росписи, а посреди самой большой лужи лежат лоскуты ткани из таза для умывания, пропитавшиеся кровью до идеально алого цвета. Стоящая рядом с дверью золотая броня, которую Никострат с гордостью таскает повсюду, куда ни поедет, в полном беспорядке, громадный осадный щит упал лицом вниз так, что стали видны мощные крепления сзади, а клинок снят с подставки и вогнан в тело Зосимы, неподвижно скрючившееся на полу.

Именно последнее, то есть тело убитой служанки, и вызвало тот душераздирающий крик, что даже Менелая заставил пробежаться. И вот он, запыхавшийся, стоит в дверях, смотрит на зарезанную Зосиму, смотрит на сына, встающего с кровати, с кровавыми разводами на ногах, на груди, на лбу и впервые за очень долгое время не может найти слов.

– Отец!.. – окликает Никострат, нашаривая покрывало, чтобы прикрыть наготу. Затем и он замечает кровь, видит убитую служанку, и на короткое, но весьма приятное мгновение все спартанцы лишаются дара речи.

Затем, встревоженная криками ужаса, в дверь заглядывает Елена, видит свою мертвую служанку в луже густой, подсыхающей крови, судорожно вздыхает и, покачнувшись, падает без чувств к ногам мужа.

Глава 24

В рассказах поэтов мертвая дева – обычно малозначительный персонаж. Что мы знаем о жене Геракла помимо того, что она пала от его руки? Что известно об Ариадне кроме того, что она стала жертвой измены и вероломства, брошенная на произвол богов и волн?

Так же дело обстоит и с Зосимой, убитой в изножье кровати Никострата. Самое главное в ее жизни – смерть, ведь она приняла ее из рук сына Менелая, а это гораздо интереснее и важнее для истории, чем вся остальная жизнь, прожитая ею до сего знаменательного события.

Но я, так же хорошо, как молитвы живых, слышащая стенания мертвых, их скорбный плач о покинутых возлюбленных, которых им больше не увидеть, до сих пор слышу песню Зосимы. «О жалости молю, – плачет она, – о, лишь о жалости, ведь я думала, что люблю мужчину и он любит меня, но ошибалась. О жалости молю, ведь я была наказана, о, так жестоко наказана за порывы моего сердца».

Елена сидит в коридоре, и Трифоса обмахивает ее веером. Если у выжившей служанки смерть товарки и вызвала ужас или сожаления, она этого не показывает, а лишь сосредоточивает все внимание на своей госпоже, которая то теряет сознание, то снова приходит в него, чтобы, вскрикнув «Зосима!» или «Мое сердце!» и еще «Бедняжка Зосима!», опять лишиться чувств.

Менелай, схватив сына за горло, прижимает его к стене, не обращая внимания ни на кровь, ни на наготу отпрыска. Считавший себя воином мальчишка сейчас – просто щенок, скулящий в страхе перед гневом отца, что вовсе неудивительно. С отцом он проводил время, лишь будучи ребенком, и просто не успел научиться вести себя с ним как мужчина, а теперь Менелай ревет и бушует, брызжет слюной и скалит зубы, завывая:

– ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?!

– Я не знаю, я не знаю, я лег в кровать, просто лег в кровать, я ничего, я не…

Менелай бьет сына по лицу. Никострат шатается, но не падает, потому что другой рукой отец все еще держит его за горло.

– ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?!

– Ничего, я клянусь, ничего, я не помню ничего…

Менелай снова бьет его, но уже не держит, позволяя тому упасть, а затем пинает под дых, еще и еще раз. Никострат – воин, боец, дерзкий и храбрый, но у ног отца он съеживается, скулит и пресмыкается, прикрывая руками голову, пока наконец Менелай с красными от ярости глазами и привкусом металла на языке, гневно взревев, не вылетает из комнаты, оставляя сына кашлять и давиться кровью на полу.

Здесь хнычет Елена, и вот оно, всего лишь на мгновение, но совершенно неприкрытое презрение, отвращение, даже омерзение; он никогда не видел ничего столь же показного, как это представление его жены, и да, о да, он знает, что это – представление: в конце концов, эта женщина видела разорение Трои! Она подтолкнула Менелая к убийству своего тогдашнего мужа, шла с ним под руку по улицам, на которых матери, дочери, сестры кричали под весом насиловавших их греков; а теперь смеет изображать обморок здесь и сейчас, как будто никогда не видела крови! Это он не выносит в ней больше, чем что-либо другое, а потому отворачивается и с рычанием, рвущимся из сжатых губ, уходит прочь.

Постепенно все домочадцы Пенелопы собираются у двери в кровавые покои. Пенелопа чуть приподнимает подол, чтобы не испачкать его алым, и осторожно, не торопясь входит в комнату.

– Эос, – негромко говорит она, – будь добра, отведи Никострата в храм Афины. Пошли за жрецом Клейтосом, чтобы он присмотрел за ним там. Автоноя, освободи коридор. Пусть никто не заходит, пока мы не закончим свою работу. Мне нужен полный отчет о действиях всех, кто спит поблизости от этой комнаты, и всех, кто приходил и уходил этой ночью. Меланта, будь добра, сопроводи мою царственную сестру в ее комнату и убедись, что за ней присматривают.

Распоряжения отданы, и это единственный спокойный момент за все утро, а потому все слушаются беспрекословно.

Пенелопа стоит в дверях комнаты Никострата, сложив руки на животе и склонив голову, словно стражница тела и крови, а вокруг нее постепенно воцаряется порядок. И лишь когда никто не смотрит на нее, она поднимает голову, чтобы вознести короткую молитву за душу усопшей Зосимы, затем снова опускает и, не в силах удержаться, хоть и чувствуя себя при этом ужасно виноватой, улыбается.

Вскоре на всем этаже остаются лишь Пенелопа с Эос; стражи стоят на лестнице, служанки с ведрами и тряпками ждут внизу.

– Ее звали Зосима, – говорит Эос, глядя на тело женщины у кровати Никострата. – Служанка Елены.

– Никострат?

– Доставлен в храм Афины, как приказано.

– Надеюсь, жрецы последуют своим представлениям о достойном поведении и расскажут об этом всем, кому только смогут. Менелай?

– Вылетел из дворца. Думаю, он слишком взбешен, чтобы выбирать направление.

– Он скоро вернется. А что моя сестра Елена?

– Внизу, со спартанскими служанками.

– Хорошо. Менелаю не потребуется много времени, чтобы успокоиться и осознать истинные последствия этих событий. Мы должны действовать быстро.

Итак, обстановка в комнате Никострата.

Золотой таз для умывания – спартанский, само собой, не итакийский – стоит на самом дальнем от окна столе. Он пуст. Окровавленная ткань, все еще влажная, лежит в подсыхающей луже крови под грудью Зосимы.

Три колотые раны нанесены сзади. Но лишь одна из них проникает насквозь, и именно в ней все еще торчит меч Никострата.

У кровати столик, на который Никострат положил единственное драгоценное кольцо, которое, как он считает, подарено ему отцом, а на самом деле оставлено каким-то добрым царедворцем, пожалевшим ребенка, растущего без присмотра любящего родителя.

Его походный сундук с золотом и одеждой, ценными дарами и личными вещами никто не трогал, за исключением Пенелопы и Эос, которые обыскивают его сейчас с несомненным интересом. Утренние лучи робко заглядывают в окно. Эос тянется закрыть ставни: в комнате застоялся гнетущий холод ужасной ночи – но Пенелопа ее останавливает.

– Оставь, – велит она. – Не двигай здесь ничего, пока мы не закончим.

По всему полу кровавые разводы, указывающие на какую-то суету, движение. Зосима умерла быстро, но ее тело не оставили в покое, перетаскивая то туда, то сюда. Сброшенная одежда Никострата лежит на расстоянии вытянутой руки от ее головы, его покрывало смято и испачкано. Внимание женщин привлекает одинокий отпечаток ступни у двери: принадлежит ли он мертвой служанке или кому-то другому? На подошве Зосимы кровь, но ведь кровь здесь повсюду.

– Полагаю, мы увидели достаточно, – задумчиво говорит Пенелопа.

Рядом расположено несколько комнат, крупнее и величественнее, чем большинство во дворце, построенных для воображаемой семьи с любимыми бабушками и бесчисленными внуками, впрочем, так и не родившимися. Никострату не следовало останавливаться в этой комнате, ведь рядом покои Елены и Электры, да и собственная холодная, унылая спальня Пенелопы прямо за углом. Селить мужчину рядом с такими дамами несколько неприлично, но если одна из них – известная предательница, величайшая блудница Греции, что ж, разве не разумно, что за ней должен присматривать мужчина?

– Просто чтобы обеспечить ее безопасность, – сказал на это Менелай, слегка похлопав Пенелопу по спине. – Как-то раз один парень пытался прорваться прямо во дворец в Спарте, просто чтобы взглянуть на ее лицо! Ужасное дело: ужасно, когда люди думают, что имеют право смотреть на твою жену лишь потому, что ты знаменит.

Пенелопа и Эос стоят перед дверью в соседнюю с Никостратом комнату. Это покои Елены. Несколько раз Автоноя пыталась войти туда, принести свежее масло для лампы или чистую ткань для умывания, и всякий раз злобные служанки Елены, Трифоса и убитая Зосима, преграждали ей путь.

– Нам велели не быть обузой, – нараспев повторяли они. – Это самое большое желание нашего господина.

Пенелопа всегда называет свой дом домом Одиссея. Трон Одиссея, кресло Одиссея, еда Одиссея. Но ее служанки постоянно говорили, что служат госпоже, а не господину, даже когда Одиссей еще был на Итаке. Пенелопа даже не пытается поправлять их. Здесь есть свои нюансы, и, как она обнаружила, весьма небесполезные.

И вот Пенелопа смотрит на Эос, а Эос смотрит на Пенелопу. Служанка распахивает дверь в комнату Елены. Царица заходит внутрь.

Здесь прохладно, хоть и не так холодно, как в выстуженной морским ветром комнате Никострата. И стоит зеркало из идеально отполированного серебра – Пенелопа смотрит на него в изумлении, хотя, возможно, правильнее будет сказать, смотрит на себя в этом зеркале. Она уже и не помнит, когда в последний раз видела собственное отражение так четко. Что это за линии вокруг глаз, откуда эти седые пряди надо лбом, эти кустистые брови, эти залежи жира под подбородком? Некоторые черты внешности оказываются для нее большим облегчением – ощупывая лицо пальцами, она находила огромные ямы на коже и обвисшие складки плоти, которые к тому же увеличивались ее воображением. Отражение, искаженное рябью на воде или мутностью плохо отполированной бронзы, – вещь гораздо менее надежная и достоверная, чем то, каким глазу представляется любое другое увиденное лицо. Пенелопа с волнением обнаруживает, что, по крайней мере, в основном картина, нарисованная ее воображением, ошибочна: она выглядит совершенно по-человечески, совершенно нормально, совершенно ослепительно в своей нормальности. Но детали по-прежнему потрясают. Неужели у нее так косят глаза, а уши так торчат? И подбородок у нее такой квадратный? На мгновение – ужасное, позорное мгновение – она задумывается, как бы украсть зеркало двоюродной сестры, какую историю сочинить, чтобы прибрать его к рукам. Это недопустимо. Задумываться о собственной красоте для женщины – признак тщеславия, легкомысленной горделивости, мелочности, недостойной даже презрения, признак скудоумной блудницы. Конечно, для женщины не быть красивой – значит быть уродливой, то есть в лучшем случае незаметной и незначительной, и это тоже недопустимо, но все же, все же. Лучшее, что может сделать женщина, не наделенная от рождения социально приемлемым совершенством, – это беспокоиться о подобных вещах втайне, не попадаясь на попытках что-то исправить.

С неясной дрожью Пенелопа отводит взгляд от зеркала.

Елена путешествует с несколькими сундуками, и сколько в них чудес! Шелка с далекого Востока, перевезенные на спине верблюда через могучие реки и под треугольным парусом приплывшие на эти острова. Лен и шерсть, мягкие, как пух на головке младенца, выкрашенные в самые необычные цвета: алый и пурпурный, оттенки оранжевого и яркой зелени. Гору жуков, должно быть, истолкли, чтобы получить эту закатную отделку; моча многих женщин пролилась, чтобы закрепить этот оттенок алого. И снова на мгновение Пенелопа погружается в фантазии: что, если бы она могла радоваться своему телу, сиять в ярких нарядах и наслаждаться уважением и преклонением перед тем, какая она есть, вместо того чтобы носить вдовий балахон в ожидании пропавшего царя? Никто не ахает, увидев Пенелопу. Не отвисают челюсти, никто не толкает соседа, шепча: «Смотри, смотри, это она!» Вместо этого обычная реакция незнакомцев: грустное покачивание головой и тихое хмыканье. О, так это Пенелопа? Какая жалость. Как неловко.

На столе целый набор инструментов для красоты. Пенелопе хочется притащить каждого слабака, пускающего слюни при виде ее двоюродной сестры, сюда и закричать: «Смотри, смотри! Смотри на эти пасты со свинцом и мази с воском, медовые настойки и палочки с сажей, горшки и чашки всех оттенков и форм, при помощи которых Елена рисует себе лицо! Она стареет, да, она стареет, даже Елена Троянская стареет и боится этого. Она до смерти боится собственной смертности, а что может быть уродливее страха?»

Вместо этого она нюхает баночки с мазью, удивляется кристаллическим порошкам и кусочкам пемзы. Кое-что из этого ей знакомо. Но большая часть – нет. Эос поднимает маленький золотой флакон, снимает крышку, нюхает и морщится от отвращения.

– Зачем они все? – спрашивает она.

– Не могу даже представить. Вот. – Пенелопа берет кусок ткани, которым Елена, скорее всего, иногда промокает лоб, и пальцем погружает в один сосуд, потом в другой, и вскоре ткань покрывается дюжиной аккуратных пятнышек от разных благовоний и масел. Эос прячет кусок ткани в складках юбки и тихонько прикрывает дверь за их спинами.

В отличие от комнат Никострата и Елены, в комнате Электры душно и жарко, поскольку ставни все еще закрыты. Эос чуть приоткрывает их, просто чтобы разглядеть хоть что-то внутри, поскольку огонек в маленькой лампе у кровати давно погас, оставив лишь пятна черной копоти на стенках.

– Кто меняет лампы? – спрашивает Пенелопа.

– Должна была Автоноя, но спартанские служанки не позволили.

– Спроси ее, кто их менял.

Эос кивает; все будет сделано, лишние слова не нужны. Эос не из тех, кого надо просить дважды, ее зачастую вовсе не приходится просить.

Электра путешествует без необходимого царевне багажа. Ни богатых нарядов, ни свинцовых белил, ни воска, ни шпилек, помогающих укладывать волосы в сложные прически. Они находят гребень, которым она так часто расчесывает волосы брата. Находят золотой браслет, взятый, наверное, для обмена, на крайний случай и спрятанный под тюфяком, на котором она спит. Находят золотое кольцо, украшенное единственным ониксом, в красном кожаном кошеле и кинжал под незакрепленной половицей. Мгновение Пенелопа держит кольцо на ладони, затем кладет назад в кошель и вместе с кинжалом возвращает в тайник.

Затем в дверях появляется Автоноя:

– Менелай возвращается!

Пенелопа с Эос тут же покидают комнату Электры, тихонько прикрыв за собой дверь. Менелая слышно еще до того, как он появляется, пролетев мимо стоящей у подножия лестницы служанки, которая вскрикивает, когда он отталкивает ее в сторону, слишком сосредоточенный на своей цели, чтобы объяснять что-то рабыне.

Он взлетает по лестнице, врывается в коридор, замечает Пенелопу и рычит:

– Проклятье, что ты наделала?

Глава 25

Пенелопа и Менелай стоят в зале совета Одиссея.

За спиной у Пенелопы ее советники. Именно им следовало заниматься этим делом: говорить от имени своего царства, своего царя. Но на этот раз они рады дать женщине возможность говорить, позволить кому-то другому встать между ними и разъяренным царем Спарты.

– Мой добрый брат… – снова начинает Пенелопа.

– Ты отправила Никострата в храм Афины! О чем ты, Тартар тебя поглоти, думала?

– Я подумала, что твой сын подозревается в убийстве, а храм богини – более подходящее для него место, нежели дворцовое подземелье.

Менелай нависает над ней. Он подавляет. Вздымающаяся грудь и выступающая челюсть занимают все пространство. Стоит признать это достижением, поскольку он не может похвастаться высоким ростом, но это еще ни разу не помешало ему произвести нужное впечатление. Воины съеживались в его тени; зрелые мужи склонялись пред его пылающим взглядом. А сейчас, к очевидному удивлению как Менелая, так и советников Пенелопы, женщина перед ним стоит на своем.

– Храм Афины полон сплетен и разврата. И теперь каждый вонючий рыбак на Итаке знает, что мой сын там!

– Мой дворец также полон сплетен и разврата, – отвечает Пенелопа. За ее спиной морщится Пейсенор, утыкается взглядом в землю Эгиптий, и лишь Медон смотрит с неприкрытым интересом, гадая, чем все это закончится. – Слух о Никостратовом… положении разошелся в то же мгновение, как первая женщина закричала, увидев тело той несчастной. Каждому жениху на острове все известно, и, уверяю тебя, они, не переводя духа, рассказывают об этом всем, кому только можно. Видишь ли, ты их пугаешь. Они боятся твоей ужасающей и подавляющей мощи, и ты полагаешь, что в своем страхе они не воспользуются шансом распустить слух о произошедшем? Таким образом, из всего, что я могла предпринять – от имени моего мужа, конечно, – наименее недостойным показалось отправить твоего сына под защиту храма.

Не всем женихам известно, что случилось, когда закричала первая служанка. Но Автоноя весьма ясно дала понять тем, кто потом вытирал кровь, что основная версия – неосторожное обращение. Первые корабли уже направляются в Фивы и Афины, увозя слухи о произошедшем; корабли, отплывающие со следующим приливом, повезут им полное подтверждение. Нельзя сказать, что Пенелопа недовольна развитием событий.

Еще мгновение Менелай нависает над ней. Пенелопа и глазом не моргнет. Я хлопаю великого царя по спине, шепчу ему на ухо: «Ее тоже растили в Спарте, дружочек. Она видела, как ведут себя мальчишки, пытающиеся стать мужчинами».

Менелай отступает.

Это поражение. Разгром. Потрясающее зрелище. Меня оно здорово заводит, о небо, вот это да. Он пытается сделать вид, что вовсе не отступил, принимаясь мерить шагами крошечную комнату, мечась от стены к стене, как взбесившаяся пчела, затем, резко остановившись и снова обернувшись, качает пальцем перед невозмутимым лицом Пенелопы.

– Мы уезжаем. Сейчас же.

– Конечно, брат. Как пожелаешь. Однако в этом случае у меня есть причины серьезно опасаться за репутацию твоего сына.

Менелай дрожит, как натянутая тетива, но не двигается с места. Пенелопа расплывается в полной терпения улыбке наставника, который надеялся, что подающий надежды ученик сам решит задачу, но понял, что тому придется немного помочь.

– Непросто сыну жить в тени отца, особенно такого могущественного и прославленного, как ты. Мой Телемах тоже очень страдал от этого, конечно. Я виню себя в его неудачах, в том, как нелегко ему найти свой собственный путь, а не быть просто сыном своего отца. И твой Никострат – конечно, никто не усомнится в том, что он герой, которого ждет величие. Но пока его все еще считают твоим сыном, наследником твоей крови, ведь он не успел завоевать собственную славу. А теперь еще и убил служанку. Хуже того, убил служанку твоей жены, когда гостил в нашем доме.

Теперь Менелай останавливается.

Теперь Менелай смотрит на Пенелопу.

Смотрит на нее, видит ее, понимает ее. Он никогда прежде не понимал, что делать с женщинами в своей жизни. У него были наложницы для постели, жены – для дела, дочери – на продажу. Иногда они пытались проявить характер, выйдя из роли. Гермиона закатила истерику, когда он сказал ей, что ее мужем станет сопляк Ахиллеса, а не бывший ее женихом с колыбели Орест, и не успокаивалась, пока он не избил ее чуть ли не до потери сознания. Елена предала его – но она же блудница, этого стоило ожидать. Всего лишь еще одна сторона женской натуры, их предсказуемая слабость, врожденный дефект. Электра, без сомнений, тоже протестовала бы, решись ее судьба без ее участия, но в итоге ей пришлось бы смириться. Так всегда поступали женщины.

Но не Пенелопа. Пенелопа была своего рода темной лошадкой – до сего момента. О, само собой, она ведь была всего лишь женой Одиссея, очередным деловым вложением. Но он всегда подозревал, что в ней есть нечто другое: тихая, тревожащая непохожесть, нарушающая его стройную классификацию женщин.

А теперь ему это точно известно.

Теперь он наконец видит в ней то, что может назвать, понять, даже уважать.

Он смотрит на Пенелопу и видит лицо своего врага.

И улыбается.

Впервые Менелай улыбается ей, но не обращенной к несчастной вдове улыбкой царя, великодушного блюстителя порядка или доброго родственника со своими планами. Так он улыбался, когда Парис вышел сражаться против него, хотя, видят небеса, ничего из этого не вышло. Так улыбались Ахиллес, глядя на Гектора, и Агамемнон, взирая на стены Трои.

– Так, сестрица, – выдыхает он, – а вот и ты.

И выпрямляется, улыбаясь еще шире, скаля мелкие желтые зубы, трепеща ноздрями. Давненько он не участвовал в битве, в настоящей битве. Успел забыть этот аромат, этот вкус на кончике языка – и вот оно. Вот она. Враг. Его враг, явный и истинный, простой и достойный.

Он и не думал, что будет так взволнован, увидев на месте противника женщину. Когда он победит, мелькает в голове мысль, он отдаст Пенелопу одному из своих сыновей, а сам встанет в изножье кровати, глядя, как парень берет ее. Проклятье, сломав ее и подмяв западные острова, он, может быть, даже оставит ее себе, и плевать на жалкие клятвы, данные им давно умершему Одиссею. Он никогда не считал Пенелопу красавицей, она и женщиной-то в его глазах практически не была до сего момента. Это самая возбуждающая мысль, которая посещала Менелая за неизвестно сколько времени. Ее жар сбивает с толку, обжигает. Он едва не плавится от этого жара, на мгновение вдруг вспомнив, каково это – быть молодым и полным огня.

«Когда отвернется Зевс; когда Арес окончательно потеряет интерес к тебе, за тобой приду я, – шепчу я ему на ухо. – Я приду за тобой и подарю тебе страсть, такую страсть, которую невозможно утолить. Ты проживешь еще долго, очень долго в этом мешке из костей, стареющей плоти и ослабевших мускулов, жирея от неудовлетворенных желаний».

Он не слышит меня: уши Менелая глухи к словам богини любви вот уже очень-очень давно – но это не изменит его судьбу.

А сейчас он делает незаметный вдох, прикрывает глаза, успокаиваясь, и наконец смотрит прямо в лицо своему врагу.

– Что ж, царица Итаки, – урчит он, – посмотрим, что у тебя есть. Ну и что, что мой сын убил служанку… рабыню? Он покарал ее за вероломство. Наказал за предательство моего дома. Он защищал честь моей жены. Все должны защищать честь моей жены, все цари Греции клялись в этом.

– Возможно. Но у меня есть знакомая, у которой есть сестра, и та рассказала моей знакомой, что убитая служанка – эта Зосима – была не простой рабыней с рынка, так? Она принадлежала к знати, к семейству одного из твоих сторонников в Коринфе, и отправилась в Спарту попытать счастья при одном из лучших дворов Греции. Под твоей защитой она обзавелась ребенком, но не мужем. Неловкая ситуация. Ребенка бросили в горах, и боги не даровали ему шанса выжить, но что насчет матери? Что ж, ее вряд ли удалось бы пристроить замуж, но и отсылать назад в ее знатное семейство тоже не стоило, ведь обесчестил ее кто-то из твоей свиты. Интересно, какая служанка сочтет себя вправе зайти в спальню твоего сына? Какая рабыня так просто посмеет уединиться со знатным юношей, если у нее, конечно, прежде уже не было… с ним близости? Почтенные мужи Коринфа, возможно, и смогли бы проглотить тот факт, что их дочь обесчещена царским сыном, но убита? Причем, вероятно, убита отцом ее проклятого судьбой ребенка? Это уж слишком. Имя Никострата – как и возможность занять трон – канет в Лету.

Улыбка Менелая становится тем шире, чем дольше говорит Пенелопа. О, как здорово – правда, здорово – встретить противника, достойного его внимания! Он почти захвачен, почти одурманен этим, поглощен фантазиями о том, что сделает с ней, когда она будет повержена, преисполнена раскаяния; рассуждать в таком пылу страсти действительно непросто. Но он все-таки воин – он справляется.

– Что ж, сестрица, – шепчет он, – ты отлично поработала.

– Я стараюсь не придавать большого значения слухам, но полагаю, что должна поднять эту тему – ради твоего сына, ради Спарты и нашего длительного плодотворного союза.

– Нашего союза, – мурлычет он. – Да. Всегда следует помнить о хрупкости подобных вещей. Полагаю, у тебя есть план? Такой, в котором я со своими людьми прямо сейчас не сажусь на корабль и не увожу царевича Ореста подальше отсюда?

– Как я и говорила, ты волен делать все, что сочтешь нужным. Но, помня о тучах, нависших над твоим сыном…

– Рассказывай. Посмотрим, что ты там придумала, женушка Одиссея.

– Что, если бы нам удалось очистить имя твоего сына – если бы нашлись доказательства того, что кто-то другой совершил это ужасное деяние?

– А, понимаю. Хочешь выиграть время, пару недель, может быть, месяц – сколько там ты ткала тот знаменитый саван: год, два? Я не жених, царица. Я не стану ждать до следующего лета, пока ты наиграешься.

– Всего семь дней. Чтобы люди увидели, что мы сделали все, что могли. Тщательно разобрались в этой истории, чтобы выяснить, нарушил ли твой сын священные законы гостеприимства или – а я уверена, что так и будет – кто-то другой злонамеренно навлек на него подозрения. Если выяснится последнее, я лично, сгорая от стыда за то, что честь моего дома была запятнана, отправлю каждому царю весть о невиновности твоего сына. Знаю: я всего лишь женщина, но надеюсь, что славные мужи Греции смогут поверить клятве жены Одиссея.

– Семь дней… – задумчиво тянет Менелай. – Три. Три дня твоему… мудрейшему совету на то, чтобы провести расследование. Доказать невиновность моего сына и найти какого-нибудь другого… преступника. Может быть, микенца? Одного из людей Ореста, столь же безумного, как и его господин?

– Орест, конечно, останется во дворце.

– Конечно, останется. Раз уж все делается как следует… конечно. Естественно, и мои солдаты останутся, чтобы охранять его. Чтобы убедиться, что случившееся с блудливой служанкой не случится с моим дорогим племянником.

– Естественно. Тут не может быть излишних предосторожностей.

– И, возможно, когда твое расследование завершится, помимо уведомления царей Греции в невиновности моего сына, мы сможем вместе подумать, нет ли решения для проблемы Итаки. Я слишком долго пренебрегал родиной моего доброго друга Одиссея, позволял тебе чахнуть здесь в одиночестве. Пришло время мне исправить это и взять на себя ответственность, как и следует брату.

– Ты так заботлив.

– Ты так мудра.

– Что ж, – Пенелопа коротко кланяется, практически кивает, – значит, мы договорились.

– Сестра, – соглашается он и, не дав никому заговорить, пискнуть, махнуть рукой или возразить, протягивает руки, хватает ее за плечи и целует, сначала в левую щеку, а затем в правую, на мгновение обдав теплым дыханием ухо и потревожив выбившуюся прядку волос. Ему следует что-то сказать, шепнуть какую-нибудь скрытую угрозу, воспользовавшись этой интимной близостью, но он просто дышит, только дышит. А затем наконец отпускает ее и, коротко махнув рукой советникам, выходит из комнаты.

Старейшины Итаки дружно выдыхают, не замечая, что почти не дышали, пока за царем Спарты не закрылась дверь.

Пенелопа поворачивается к ним лицом.

Первым начинает говорить Эгиптий, что удивляет практически всех. Он смотрит на Пенелопу, на своих товарищей, снова на нее и выпаливает:

– Что, во имя Афины, ты натворила?

– Я выторговала нам три дня, – сухо отвечает она. – Три дня, чтобы не позволить забрать Ореста в Спарту, откуда он ни за что не выберется живым, если вообще туда доберется. Три дня, чтобы выяснить, что случилось с Зосимой. Три дня, чтобы спасти западные острова.

Старики стоят разинув рты. Наконец она хлопает в ладоши.

– Ну так вперед! – раздается ее команда. – У нас куча дел!

Глава 26

Суета, суета, суета!

Кровь отмывают с пола.

Елена лежит на софе, предоставляя желающим возможность обмахивать ее веером.

– Мое бедное сердце, – хнычет она. – Оно разобьется! Наверняка разобьется!

– Ну-ну, сестра, – вздыхает Пенелопа, проходя мимо. – Я уверена: все будет хорошо.

Услышав это, Елена разражается слезами с такой силой и чувством, что на одно пугающее мгновение Пенелопе кажется, что, возможно, эти слезы искренние.

Спартанские солдаты сторожат ворота дворца, стоят на его стенах, охраняют его входы. Они собирают всех мутноглазых женихов и прочих похмельных гостей, которые провели здесь ночь, и ведут их всех, вонючих и потеющих, в пиршественный зал. Менелай расхаживает перед ними, ухмыляется Антиною, треплет по щеке Эвримаха. Даже их отцы попали в сеть и стоят сейчас, покачиваясь на нетвердых ногах.

Никто из них, ни один из мужчин Итаки, не дает отпора.

– Что это? – требовательно спрашивает Пенелопа при виде собравшихся мужчин.

– Сестра! – восклицает Менелай, сверкая глазами, и взмахом руки обводит зал. – Чтобы помочь твоему расследованию, я собрал всех подозреваемых. Они не покинут этот зал, пока мы не найдем того, кто совершил это преступление, сколько бы времени на это ни потребовалось.

– Благодарю тебя, брат, – отвечает Пенелопа, – но, смею заверить, в этом нет необходимости.

– Еще как есть, – возражает он быстро и весело. – Ты сама так сказала. Чтобы поймать того, кто это сделал, и очистить имя моего сына, нужно сделать все возможное.

Вскоре отцы плененных женихов собираются у ворот дворца, требуя встречи с сыновьями. Они даже подумывали принести копья и мечи, чтобы стучать ими в ворота. Но стоящие на страже спартанцы отлично вооружены и одеты в полную броню, и даже встревоженным родителям не кажется мудрым подстрекать лучших воинов Греции к унижению действием.

Медон пытается успокоить собравшихся.

– Все будет хорошо, – повторяет он. – Все будет…

– Что Менелай творит? Он не царь Итаки! Он не может удерживать наших парней!

– Пока мы не разберемся с этим делом, славный царь Спарты будет помогать нам в расследовании…

Рев, смятение. Дворец захвачен, их сыновья в плену, и никто даже не оказал сопротивления.

Пенелопа отправляется в храм Афины.

Спартанские солдаты идут за ней, ради ее же безопасности, разумеется. Лефтерий настаивает на этом и даже отправляется с ней лично: одна женщина уже мертва, говорит он, нельзя допустить, чтобы еще одна была убита.

– Чудесное место для свадьбы, – замечает спартанец, когда они заходят под прохладную сень храма. – Повезло тебе, старушка.

Пенелопа не обращает на него внимания, направляясь прямо в самую темную часть храма, к низкой дверце, ведущей в тайную келью жрецов. Клейтос, хоть он и жрец Аполлона, а не Афины, о чем не устает напоминать, теперь подходит явно встревоженный: есть ли новости, что происходит? Но от него отмахиваются так бесцеремонно, что щеки жреца вспыхивают.

В маленькой квадратной келье находится Никострат; проснувшийся, совершенно трезвый, он меряет шагами комнатушку, в которой жрец обычно получает подношения – те, что так легко перепутать со взятками, – за различные услуги. Он мечется, крутится на месте и испускает рык, увидев итакийскую царицу. Он вымылся, но в одной ушной раковине осталась капелька крови, которую он пропустил. Мне это кажется очаровательным, но, поскольку мы на священной земле моей сестры, я не присматриваюсь и не приближаюсь.

– Что ты здесь делаешь? – требует он ответа. – Где мой отец?

– Твой отец во дворце моего мужа, допрашивает каждого мужчину в попытке доказать твою невиновность.

– Я правда невиновен.

– Конечно, невиновен, ты ведь сын Менелая, – соглашается Пенелопа. – Но чтобы доказать это окончательно, к вящему удовлетворению всех остальных царевичей и царей, нужно как следует поработать. Расскажи мне, что произошло той ночью.

– Мне незачем что-то тебе рассказывать.

– Правда? Я – жена царя здешних земель. В отсутствие мужа я представляю его интересы. Более того, мне доверяют. В отличие от моих сестер, в отличие от прочих женщин Греции, с моим словом считаются, его уважают. Я многим пожертвовала, чтобы все было именно так. Если я поклянусь, что ты невиновен, этому поверят, ведь всем известно, что я никогда не даю ложных клятв.

Никострат пытается нависнуть над ней, как и его отец, но также терпит неудачу. В отличие от отца, ему не удается превратить провальное запугивание в плавное движение, поэтому он приваливается к стене, как обиженный ребенок, кем, по сути, и является, горбит спину, выпячивает подбородок; он явно не может поверить тому, насколько все несправедливо.

– Орест слетел с катушек. Мы отнесли его в постель, потом я пошел к себе. Вот и все.

– Ты не видел Зосиму?

– Нет. Она, наверное, ухаживала за женой моего отца.

– Она не подходила к тебе?

– Нет, я же сказал.

– Было ли что-то необычное у тебя в комнате, на пути к ней? Хоть что-нибудь?

– Нет. Я пошел в свою комнату, я… Я лег, а затем проснулся.

– Ты снял одежду, умылся.

– Я не помню.

– Ты не запомнил этого?

Он качает головой. Внезапное просветление заставляет его испугаться, но затем натренированная бездумность возвращает свои позиции, и он снова чувствует лишь возмущение, злость и обиду.

– И ты не помнишь, как прямо перед тобой убили женщину?

– Я же сказал: я спал.

– Большинство людей просыпается, когда неподалеку кого-то режут.

– А я не проснулся! Может, меня одурманили? Отравили?

– Ты ел или пил что-нибудь необычное прошлым вечером?

Ему хочется сказать «да». Как было бы удобно, если бы ответ был «да». Но увы. Пенелопа вздыхает.

– Ты был… близок с Зосимой в Спарте, да?

Его глаза вспыхивают.

– Я знал множество развратниц.

– Но она не была таковой. Она была дочерью могущественного человека.

– Даже царицы бывают распутными время от времени.

За спиной Пенелопы усмехается Лефтерий, одобрительно кивая своему царевичу. Лефтерий считает, что царь Спарты проживет вовсе не так долго, как сам надеется, с учетом того, каким он стал толстым и несдержанным. Мудрый капитан всегда присматривается к молодой крови.

– У нее был ребенок. Твой ребенок?

Никострат не отвечает.

– Кто решил бросить его умирать? Ты или твой отец?

Он не отвечает.

Пенелопе кажется, что тут ее должны захлестнуть эмоции. Ведь ее тоже бросили умирать: собственный отец Икарий выкинул ее с утеса. Она не слышала больше ни об одном младенце, как и она, спасенном от злой судьбы утками, а потому считает, что должна пылко сопереживать всем брошенным детям, также рожденным во грехе. Однако сейчас она не чувствует ничего, разве что усталость. Она чувствует усталость уже так давно.

– Пожалуйста, оставайся в храме, Никострат, – говорит она. – Если ты покинешь это священное место, это будет нехорошо для тебя.

Он хмуро глядит ей в спину, когда она направляется к выходу.

Возвращаясь во дворец, она смотрит по сторонам и замечает взгляд мужчины, направленный на нее.

Он стоит на овечьем рынке, изучая шерсть с таким видом, будто никогда не встречал овец: лоб сурово нахмурен, пальцы обхватывают подбородок, – и кивает каким-то своим меркантильным мыслям. Но когда она проходит мимо, его взгляд сталкивается с ее, и они оба отворачиваются, пока Лефтерий не заметил.

И лишь оказавшись у дворцовых ворот, окруженных спартанской броней, Пенелопа поворачивается к Эос и шепчет:

– Пошли за Уранией. Скажи ей, что Кенамон за пределами дворца.

– Египтянин? – шипит Эос, напоказ поправляя покрывало Пенелопы. – Как?

– Я не знаю. Но нам нужно доставить его в безопасное место, пока Менелай не узнал. Ступай.

Тут она снова поднимает голову и, видя стоящего перед ней спартанца с копьем, щебечет:

– О, прелестно, я уже чувствую себя защищенной! – а Эос спешит прочь.

К обеду вонь в пиршественном зале становится практически невыносимой.

Менелай не разрешил женихам выходить.

И садиться.

И пить.

И опорожняться.

Первым падает старый Эвпейт, отец Антиноя. Полибий едва не вскрикивает от облегчения и страдания, благодарный за то, что его соперник пал раньше него, но и сам на грани того, чтобы упасть и больше не подняться. Антиной помогает отцу встать: нет вреда в том, чтобы проявить капельку сыновней почтительности перед этими людьми, пусть даже его щеки пылают от стыда. Менелай, усмехаясь, боком развалился на троне Одиссея.

– Однажды я провел шесть дней и ночей без сна, сражаясь под стенами Трои, – снисходит он, когда падает еще один человек. – Но это случилось тогда, когда мужчины были мужчинами.

Среди женихов стоят и микенцы: Пилад, Ясон, но не жрец Клейтос. Они стоят впереди всех. Менелай одаряет их улыбкой, когда приносят еду – для спартанского царя, само собой, не для других. Он раздумывает, которого из двух выбрать преступником, кто из ближайших соратников Ореста возьмет на себя вину. А почему нет? Логично, если подумать, что у безумного микенского царя такие же безумные микенские придворные, которые легко могли убить женщину в спальне Никострата. Логика безумия – она сама по себе истина.

Орест все еще наверху, в своих покоях, спит глубоким сном, навеянным вином и маком. Фурии дремлют на крыше над его комнатой, будто бы убаюканные тем же зельем, что усыпило царя. Лучше не тревожить бедного мальчика подобными вещами. Ему и так достаточно печалей.

– Где Электра? – шепчет Пенелопа, скользя по дворцу в сопровождении женщин.

– Со своей прислугой, молится.

– Найдите ее.

Феба, кивнув, исчезает. Автоноя занимает ее место, заполняя брешь, оставленную ушедшей служанкой. Сейчас как никогда важно, чтобы Пенелопа не ходила без сопровождения. Женщина без сопровождения почти так же опасна, как мужчина.

– Я говорила с Мелиттой, Мелантой, Фебой и прочими, кто был рядом с комнатой Никострата прошлой ночью. Чаще всего спартанки выгоняли их – сама Зосима настаивала, чтобы наши девушки держались подальше от спартанских комнат. Они даже не позволили нам менять лампы, разве что в спальне Электры. Но Меланта, похоже, видела кое-что, какую-то ссору.

– С кем? Когда?

– Перед ужином, до того как Орест заболел, микенец Пилад спорил с Электрой в тени под лестницей. Меланта говорит: Электра ударила его по лицу.

– Правда? Это… почти приятная неожиданность.

– Ты считаешь, что Зосиму убил Никострат?

– По всему выходит, что так и есть.

– Почему? И зачем твердит, что он все время спал, если тело лежало прямо у его кровати?

Автоноя цокает языком. Она любит ясные ответы и простые решения. Они выигрывают время, а время – одна из тех немногих вещей, которые хоть иногда принадлежат ей.

– Тело убрали?

– Да и комнату вымыли.

– Я хотела бы поговорить с другой служанкой Елены, Трифосой.

– Она со своей госпожой.

– Мне нужно поговорить с ней наедине.

– Я это устрою.

– А еще мне нужно поговорить с Электрой и, если удастся вырвать его из когтей Менелая, с Пиладом. Если Никострат невиновен, тогда это убийство выгоднее всего тем же людям, которые пойдут на все, лишь бы Орест не плыл в Спарту. Как там наш царственный больной?

– Клейтос что-то дал ему, и он спит. Сон очень глубокий.

И снова в голосе Автонои недоверие. По ее мнению, лучший гость – это спящий гость, но сегодня любая хорошая новость готова обернуться ловушкой.

Трифосу, с серым, застывшим лицом, они находят рядом с Еленой; замерев, она смотрит в никуда и ничего не видит, словно в этом месте ей больше не на что смотреть.

– Сестра! – с дрожью восклицает Елена со своей софы, когда Пенелопа подходит. – О, драгоценная сестра, добрая сестра, ты видела Никострата? Дорогой мальчик в порядке? О, мой дорогой мальчик, о, сердце, мое сердце, я просто, я даже…

– Елена, – сухо прерывает ее Пенелопа, думая при этом, что, возможно, впервые с самого детства называет ее по имени, а не «сестра», «царица» или «эта женщина». На мгновение это ошеломляет, но затем она, встряхнувшись, переводит взгляд на оставшуюся в живых служанку Елены. – Мне нужно поговорить с Трифосой.

Услышав свое имя, Трифоса медленно поднимает глаза, словно ей требуется время, чтобы осознать, чтобы понять: ах, да, это же обо мне говорят, меня зовут. Она стара, эта женщина, для служанки царицы. Девушкам помоложе давно следовало бы занять ее место, а ей – выйти замуж или начать следить за детьми, а не за взрослыми женщинами.

– С Трифосой? – хнычет Елена. – Вы же не заберете ее у меня надолго?

– Конечно, нет, – заверяет Пенелопа и, заметив, что у двоюродной сестры глаза на мокром месте и нижняя губа дрожит, добавляет еще мягче, чем прежде: – Все будет хорошо.

Тут Елена издает тихий вскрик. Это едва слышное «ах!», словно она наступила голой ступней на острый камешек – мелочь, что пришла и ушла, случилась и забылась, но все же болит – о небо, как болит. Однако не успевает никто спросить, все ли с ней в порядке, как она уже закрывает глаза и отворачивается, словно не желает говорить о своем горе, дабы это горе не увеличивать.

Трифоса стоит в тени осыпающейся стены, Автоноя – справа, Пенелопа – прямо перед ней. Спартанка не смотрит на царицу Итаки, изучая свои ноги, словно лишь сейчас с удивлением обнаружила, что и на них сказываются усталость и неумолимый бег времени.

Все это заметно смущает Пенелопу, надеявшуюся на более эмоциональное начало разговора.

– Трифоса, – все-таки окликает она, – расскажи мне о прошлом вечере.

Трифоса не поднимает головы, но голос у нее ровный и твердый.

– Мы отвели нашу госпожу в ее покои, как всегда. Я помогла ей разоблачиться и приготовиться ко сну. Зосима ушла. Госпожа улеглась спать, и я уснула в ногах ее кровати.

– Ты спишь в комнате Елены?

– Одна из нас всегда спит в ногах у госпожи, – отвечает служанка. – Это для ее защиты.

– И это все? Царица ушла с пира, легла в кровать, ты уснула?

– Это все, что случилось.

– Ты уснула до того, как с Орестом случилось… несчастье?

Вспышка замешательства. Мгновение сомнения. Трифоса качает головой. Сам вопрос звучит странно для нее.

– Было много шума. Я сказала бы, вполне достаточно, чтобы привлечь твое внимание.

Трифоса, Трифоса. В юности ей так хотелось любви. Она жаждала ее, добивалась ее, вступала в короткие связи со множеством никчемных людей, убеждая себя, что это – да, это – и есть любовь. Но чем сильнее разрушались ее иллюзии, тем дальше от ее сердца оказывалась любовь. Любовь была ненастоящей; любовь была не для таких, как она, и потому однажды ночью, спустя немало времени после того, как ее душа очерствела, а мечты разбились, она, призвав в свидетели спрятавшуюся в облаках луну, провозгласила: нет на свете никакой любви. Это все – детские мечты. И те, кто считает, будто у них она есть, просто обманывают себя. Они придумали сказку, чтобы скрыть свою боль, и живут во лжи, которую так легко, так просто разрушить. Достаточно бабочке взмахнуть крылом. Так пусть все остается в прошлом.

Она служила во дворце Менелая, не имея особого выбора. Ни мужа, ни дома. Мужчины не считали ее соблазнительной и желанной, да и сама она о себе так не думала. И так, словно серая статуя, крошащаяся под дождем, она превратилась в элемент декора, попадающийся на глаза так часто, что перестаешь его замечать. Она идеально подходила на роль служанки Елены, когда Менелай притащил свою царицу домой из Трои, ведь сам ее дух, казалось, подавлял огонь любви и пыл страсти у всех, кто встречался с ней, гася их свет своей суровой непреклонностью.

И все же я, богиня страсти, знаю, что Трифоса лжет – самой себе, да и всему остальному миру. Ведь, несмотря на то что многие создания, как живые, так и мертвые, подняв лица к жестоким небесам, провозглашали, что любовь – это ложь и им она не нужна, но ни самые страстные заверения, ни глубоко укоренившиеся убеждения не могут заглушить жажды, терзающей даже глубоко раненное сердце.

«Ты полюбишь до того, как твоя жизнь закончится, – шепчу я ей на ухо. – В конце концов ты освободишься от боли, которую сама себе причиняла».

Но пока эта женщина здесь, на Итаке, с пустотой в сердце, и она говорит:

– Я не слышала шума. Моя госпожа уснула до всего этого, и я – тоже.

– А как насчет Зосимы? Она не показалась тебе… другой?

– Она была взволнована. Была ее очередь спать в ногах у госпожи, но она попросила меня взять на себя эту почетную обязанность.

– Она объяснила почему?

– Не объяснила.

– Как давно вы служите царице Елене?

– С тех пор, как она вернулась из заточения в Трое.

За последние годы все женщины Спарты выучили слово «заточение». Его медленно и внятно повторяли им как солдаты, так и жрецы. Трифоса повторяла это слово так часто, что оно почти потеряло смысл, превратившись в набор звуков, в странное движение губ, в сотрясание воздуха. Иногда ей кажется, что она сойдет с ума, если придется повторить его еще столько же раз. Она считает, что, возможно, это слово как чума и чем чаще его повторяешь, тем быстрее оно лишает тебя возможности произносить да и обдумывать любые другие слова, отнимает сам дар речи.

– А какие у тебя обязанности? Я имею в виду: помимо сна в изножье ее кровати?

– Обычные обязанности той, что удостоилась чести служить царице. Те же, что исполняют твои служанки, – легкий кивок Автоное, – даже на Итаке.

Губы Автонои дергаются, но она не произносит ни слова.

– Полагаю, у моей сестры множество требующих удовлетворения потребностей после того, как ужасно с ней обращались… в заточении, – Пенелопа пробует это слово на вкус и замечает, что оно тревожно горчит на языке, – эти бесчестные люди. Я рада, что ты так хорошо о ней заботишься.

Трифоса кивает. Это ее долг. Ее ноша. И она будет нести ее, раз уж нет ничего лучшего для придания жизни смысла, зато есть множество вещей намного худших. И это все? Что ж, тогда она вернется к своим обязанностям, она…

– Я заметила, что моей сестре часто наливают воду и вино из отдельного сосуда, – выпаливает Пенелопа, не дав Трифосе полностью отвернуться. – Это тоже часть твоих обязанностей?

– Мы следим за ее здоровьем так же, как и за прочими нуждами. Ей нравится смесь трав и специй, продлевающая ее молодость и сохраняющая дарованную богами красоту, которая другим, не столь осененным божественным светом, может показаться гадкой на вкус.

– Каких трав, позволь спросить? Не то чтобы я хотела потягаться с ней красотой, но я искренне надеюсь, что однажды мой муж вернется и сочтет меня достаточно привлекательной.

– Не могу сказать, – сухо отвечает Трифоса. – Смесь готовят жрецы.

Теперь с ней закончили – она может уходить. Она слегка кланяется, поворачивается, но тут Пенелопа задает еще один, последний, вопрос:

– Тебе нравилась Зосима?

Вопрос ставит Трифосу в тупик. Он поражает ее. Он пугает ее. Он отвратителен, неприличен. Царица расспрашивает не просто о служанке, но о чувствах служанки? О привязанности одной служанки к другой, об отношениях двух женщин, мало чем отличающихся от рабынь? Цариц не заботят такие мелочи. Было бы странно, даже неприлично, если бы заботили. Ведь это означает, что у женщины, к которой обращается Пенелопа, есть чувства. Она обижается. Чувствует боль. Она – человек. А Трифоса так долго, так упорно старалась стать кем угодно, кроме человека.

И все же сейчас она расслабляется, позволяя себе хоть на мгновение стать женщиной из плоти и крови, чьи сердце и разум не принадлежат никому, кроме нее самой.

– Нет, – говорит она, – не нравилась.

И уходит, чтобы вернуться к своей госпоже.

Глава 27

Пенелопа находит Электру, когда та молится у водопада, сбегающего во впадину между поросшими мхом валунами. Она под охраной своей микенской служанки Рены, итакийской служанки Мелитты и по меньшей мере пяти спартанок, посланных «помочь» царевне в тяжелый час.

Когда подходит царица Итаки, с самой высокой ветки нависающего над водопадом дерева слетает сова и, хлопая белоснежными крыльями, скрывается в лучах послеполуденного солнца. Я посылаю нежный поцелуй вслед улетающей Афине, но тут же улавливаю отдаленный душок от трех когтистых дам, которые, скаля окровавленные зубы в гнилых пастях, сидят на стенах дворца и поглядывают на комнату спящего Ореста, и быстро отворачиваюсь.

Приказа микенской царевны недостаточно, чтобы прогнать спартанских служанок. Присутствия итакийской царицы хватает лишь на то, чтобы заставить их отступить и дать двум царственным особам пообщаться вполголоса у края водопада, где их слова заглушаются шумом падающей воды.

– Электра, – бормочет Пенелопа, усаживаясь на берег рядом с сестрой, – могу я присоединиться к твоей молитве?

Электра коротко кивает, и они вместе преклоняют колени, повернувшись ко всем спиной, склонив головы, и ненадолго замолкают, изображая благочестивую молитву. Затем Электра шипит:

– Как ты это сделала?

– Сделала что?

– Служанка. Никострат. Как тебе удалось создать впечатление, что он ее убил?

– Электра… Я этого не делала.

– Но тогда… Я полагала, что это ты! Чтобы дать нам возможность задержаться на этом острове, я думала…

Голос Электры падает до шелеста, тут же прервавшись вздохом, стоит ей понять, что ее предположения не подтвердились.

– Сестра, – шепчет Пенелопа, – я, напротив, решила, что это преступление как-то связано с тобой.

Электра фыркает и качает головой.

– Я бы с удовольствием убила Никострата, прикончила бы кого угодно, чтобы помешать Менелаю посадить моего брата на свой корабль, но я не смогла придумать как. За мной постоянно следят, даже мои служанки под присмотром. – Она слегка кивает в сторону, туда, где в чудном единении со спартанскими служанками сидит Рена и болтает так, будто ничто в мире ее не беспокоит, будто их не пятеро на нее одну, будто в складках юбок они не прячут ножей. – Ты хочешь сказать, что Никострат на самом деле оказался таким дураком, что убил одного из своих в твоем дворце?

– Я не знаю. Возможно. Все, с кем я успела поговорить по этому поводу, похоже, на удивление крепко спали в самый важный момент. Не думаю, что ты тоже спала.

– Крепко я не спала уже очень давно, – отвечает Электра. – А если я и сплю, то…

Она замолкает. Всякий может поделиться тревожными снами, хотя, как правило, лучше заранее выбрать образы, о которых пойдет речь, чтобы убедиться, что несомненно пророческие идеи, заложенные в сновидении, могут быть истолкованы на пользу общих, предпочтительно теологических или политических, целей. Но не снами Электры, не этими видениями, что преследуют ее ночами. «Мама, мама, мама!» – ей кажется, что она видит фурий, ей кажется, что она слышит, как их когти крушат черепа мертвецов. «Мама, мама, мама!» – они кричат; проснувшись, она не может вспомнить терзавших ее кошмаров, но боится снова заснуть.

– Мне жаль это слышать, – вздыхает Пенелопа, – но неплохо будет поговорить с кем-то, кто бодрствовал. Ты что-нибудь слышала? Ты слышала крик Зосимы? Комната Никострата совсем рядом с твоей.

Электра качает головой.

– Я ничего не слышала. Все было спокойно.

– Совсем ничего? И ты не покидала своей комнаты, никто тебя не беспокоил?

– Нет. Рена спала у меня в ту ночь. Выбор был между ней и спартанской подстилкой у меня в ногах – ради моей защиты и спокойствия, заявил дядюшка. Он чудовище.

Электра, дочь Агамемнона, убийцы младенцев, имеет весьма четкое мнение о том, кого и что можно назвать чудовищным, и, если уж пришла к такому выводу, будет его отстаивать. Она не думала, что составит подобное мнение о Менелае, не может сказать наверняка, когда оно окончательно сформировалось, но теперь, высказав его вслух, никогда больше не изменит. И тут ее осеняет другая мысль, о том, что намного важнее убийств и крови. Она хватает Пенелопу за руку, даже не пытаясь больше изображать молитву.

– Ты видела его? Ты видела моего брата?

– Мне не позволили приблизиться к нему.

– Он в твоем дворце, твой гость!

– Под охраной спартанцев, которые утверждают, что лучше всего ему позволить отдохнуть. Мои женщины, приносившие воду, говорят, что Клейтос дал ему питье, от которого он погрузился в сон и лежит без движения.

– Клейтос, – хмурится Электра. – Он когда-то был преданным другом моей семьи, но теперь, боюсь, сделал ставку на Менелая. Вот как они поступают, эти мужчины. Они предадут моего брата – настоящего царя – в угоду собственной жадности и трусости, словно честь теперь – пустой звук. Словно истинное мужество – всего лишь пафосный идеал, воспетый поэтами. Глупо было ожидать от них чего-то большего. Даже мать об этом знала.

И это, наверное, самая приятная вещь, сказанная Электрой о матери за последний десяток лет. Пенелопа, заметившая это, потрясена. Электра – нет. У Электры слишком многое на уме, чтобы переживать еще и об искуплении. И вот царевна поворачивает к царице напряженное, бледное лицо.

– Менелай не может забрать моего брата с Итаки. Что бы ни случилось. Если Орест отправится в Спарту, он не покинет ее живым, а я буду… Я убью себя, прежде чем соглашусь на подобную судьбу, ты же понимаешь? Поклянись мне, что ты будешь бороться. Поклянись как родной крови, как будто ты – моя… Я не стану игрушкой для дядюшки!

Пенелопа высвобождает руку из захвата Электры и пытается улыбнуться, но не может.

– Мой муж принес клятву отправиться на край земли за мужем Елены, а в результате я прожила двадцать лет без него. Я не стану приносить никакие клятвы, Электра. Ни тебе, ни кому-либо другому. Но, как бы то ни было, я не меньше твоего жажду видеть Ореста, а не его дядю, на троне Микен. Ради своего острова, ради своего народа я сделаю все, что смогу, чтобы защитить его. Но клясться не стану.

Электра отступается, но разочарованной не выглядит. У нее тоже вызывают подозрения клятвы великих воинов и славных царей. Необходимость кажется ей намного более надежным залогом, нежели честь и доблесть, брошенные на кровавый жертвенный алтарь.

Они возвращаются к своим молитвам. Впрочем, ни одна из них не молится. Гера разозлилась бы, что ее не призвали; Афина, возможно, все поняла бы, но в душе бы обиделась. Я ерошу волосы Электры, разглаживаю край наряда Пенелопы, жду.

Долго ждать мне не приходится. В последнее время у Пенелопы слишком много дел, чтобы проявлять терпение.

– Ты поссорилась с Пиладом.

Электра судорожно вздыхает, спохватывается, выдыхает.

– Конечно. Конечно, твои женщины все видели.

– Ты скажешь мне из-за чего?

– Нет, не скажу.

Пенелопа кивает: пусть будет так. Она не станет давить на ту, к кому питает искреннее уважение.

– Менелай дал мне три дня, чтобы доказать, что Никострат не убивал Зосиму. Без сомнений, он хочет, чтобы я обвинила в этом одного из микенцев. Пилад или Ясон подошли бы больше всего, хотя я могла бы воспользоваться возможностью обвинить одного из женихов, чтобы его убрали из дворца. Однако, как ни заманчива мысль позволить Менелаю убить Антиноя или Эвримаха, когда он уедет, мне предстоит разбираться с последствиями.

– Так ты ищешь кого-нибудь, не связанного с тобой политически, чтобы свалить на него вину? Тогда, конечно, Пилад был бы самым надежным вариантом, который наверняка понравился бы Менелаю.

– Именно. Поэтому я спрашиваю: ты ему доверяешь?

Электра задумывается.

– Да. Он бы жизнь отдал за моего брата.

– А как насчет остальных: твоих служанок, Рены?..

– Ее отдали мне, когда мы обе были детьми. Ее отец умер на серебряных рудниках; мать торговала собой за кусок хлеба. Мы вместе играли во дворце, когда папочка был еще жив. Она всем обязана моей семье.

Пенелопа кивает.

– Мои служанки передадут весточку. Будь готова.

Электра не прерывает своих молитв, когда итакийская царица встает; она замирает на берегу водопада, сложив руки и мыслями пребывая везде и нигде одновременно.

Глава 28

В итоге именно Лаэрт прекращает мучения женихов.

– Что это здесь такое? – рявкает он, на закате вваливаясь в забитый мужчинами зал. Некоторые уже упали; многие обмочились в штаны. На вонь слетаются мухи, воздух дрожит от жары и омерзительного душка застоявшегося пота.

Менелай сидит на троне Одиссея, перекинув одну ногу через подлокотник, попивает вино и обгладывает кости. Он нюхал и видел вещи много хуже, проводил часы, нет, дни, скорчившись в песчаных дюнах, рядом с раздувшимися трупами своих убитых братьев. Это? Это ерунда. Для настоящего мужчины – легкая послеполуденная тренировка.

Лаэрт намного старше Менелая и даже не приближался к Трое, когда свирепствовали битвы, но он был аргонавтом и царем. Он тоже чуял отвратительный смрад гниющей плоти, видел, как гаснет в глазах друзей свет. Поэтому слегка вразвалочку, привычно не обращая внимания на ряды вонючих мужчин, словно забрел на овечий рынок, а ищет корову, он входит в зал.

– Не против, если я присоединюсь? – спрашивает он и, не дав Менелаю ответить, велит принести и поставить прямо рядом со спартанским царем кресло, в которое с удовлетворенным вздохом роняет свои старые кости, и тут же машет ближайшей служанке, требуя вина, вина: да, мне того же, что и ему, спасибо, и поживее, да, и то, что он ест, мне тоже сгодится, так и быть.

Менелай благосклонно улыбается старику, но глубоко в глазах что-то темнеет при появлении бывшего царя Итаки. Лаэрту приносят блюдо с мясом, откуда он вытаскивает кость и принимается высасывать мозг, глазея на шатающуюся толпу.

– Женихи, – хмыкает он наконец. – Гадкие, сопливые мальчишки по большей части.

– Совершенно согласен, – ворчит Менелай. – Ужас, во что превратились эти острова, прости за прямоту, в отсутствие твоего сына и бравого внучка.

– Что ж, оставь бабу у руля…

Менелай поднимает кубок вверх, поддерживая его высказывание: а что тут еще скажешь? Не ее вина, слишком уж многого от нее ждали, но что вышло, то вышло.

– Ну и каков план? – спрашивает Лаэрт, снова обводя взглядом зал. – Дождаться, пока один из них не выйдет вперед и не скажет: «Это я убил девчонку в спальне твоего сына, пожалуйста, казни меня быстро, не отрывая моих бубенцов, чтобы скормить их собакам»?

– Отличный довод, – соглашается Менелай и, повысив голос, ревет на весь зал: – Если тот, кто это сделал, выйдет вперед прямо сейчас, обещаю казнить его прежде, чем оторвать бубенцы и скормить их собакам! – и добавляет тише, улыбаясь итакийцу: – Какой мудрый совет.

Лаэрт принимает комплимент с вежливой усмешкой. А наверху спят глубоким, как у Ореста, сном фурии, раздувая огромные красные ноздри и пуская ядовитую слюну, которая стекает с их выпяченных губ и с шипением разъедает поцарапанную крышу, служащую им насестом.

– Увы, тут есть проблема, – принимается рассуждать Лаэрт. – Эта толпа – сплошь вероломные подлецы, которые вот-вот начнут сваливать вину друг на друга. Антиной поймет, что может спастись, обвинив Эвримаха, Эвримаху придется в ответ обвинить Антиноя, и все, кто ставил на того или другого, примутся защищать своего сопливого идиота; а затем кто-нибудь из одного лагеря решит, что лучше уж обвинить во всем того, кого все недолюбливают, Амфинома, например, но тут на его защиту встанет второй лагерь, который дружно поклянется, что все видели его в такое-то время в таком-то месте; а если этим двум лагерям удастся договориться, кого обвинить? Всегда есть опасность, что выступят остальные и, принеся священные клятвы, оспорят заявление этих трусливых, жалких, гадких людишек, и какой же тут начнется хаос. Даже слово моей непогрешимой невестки вызовет сомнения, если она поклянется, что виновный – один из тех, кто навязывал ей свое общество, ведь люди, само собой, решат, что ей это чем-то выгодно, что она хитрит, а не следует путем священного правосудия. А если удастся заставить микенца признаться, ну, для нее это было бы большим облегчением, заметно снизило бы внутреннее напряжение, но если речь о подобных способах?.. Люди станут говорить, что это неправда, спрашивать: а не заставили ли его? Или того хуже: что, если все решат, что микенец совершил героический поступок, вышел вперед и признался в преступлении, которого не совершал, чтобы спасти жизни своих товарищей? Так сомнений в вине Никострата станет больше, а не меньше; будет казаться, что папочка поспешил прикрыть его делишки, вынудив честных, достойных мужчин взять вину на себя. Так трудно быть отцом знаменитого сына, правда? Именно поэтому я всегда старался позволить Одиссею справляться самому, делать собственные ошибки. Только так у этих мальчишек появляется шанс выбраться из отцовской тени. О небо, вино отличное. Это твой собственный виноград?

Менелай не отвечает.

Лаэрт вытаскивает очередную кость. Звук чавканья, влажный, навязчивый, смачный, разносится по залу. Мозг стекает по его подбородку. Он вытирает его тыльной стороной ладони, швыряет кость на пол.

– Что ж, – произносит наконец задумчиво, – удачи со всем этим.

И вразвалочку выходит из зала.

Через некоторое время Менелай следует за ним.

Уходя, он не говорит ничего: ни «оставайтесь здесь», ни «можете идти». Просто встает и уходит, словно вспомнил, что у него есть дела поинтереснее.

Женихи остаются.

День клонится к вечеру, а они не двигаются. Не двигаются.

Менелай не возвращается, но ни один до сих пор не шевельнулся.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках других богов, которые смотрят на это. Против собственной воли я восхищена, даже немного благоговею перед силой, которую таит в себе даже отсутствие Менелая, но божественное восхищение частенько сменяется божественной завистью, а сейчас Итаке только и не хватает, что гнева очередного завистливого божества.

Надо мной прижавшиеся друг к другу, довольные фурии полусонно чистят перышки. Они чуют смрад этого зала, радостно вкушают страх женихов, долетающий до них, сыто курлыча, наслаждаясь тонкими ароматами унижения, мук и отчаяния. Больше ни одно создание, ни земное, ни небесное, вниз не смотрит, поэтому я склоняюсь к Пиладу и шепчу ему на ухо: «Будь храбрым, красавчик».

Пилад вздрагивает с головы до ног, словно прошел сквозь паутину. А затем делает шаг вперед. Это движение исполнено мощи, если не волшебства, ведь, завидя его, целый зал отмирает, стонет, плачет от облегчения и восторга, словно власть спартанского царя над ними разрушается этим простым действием. Пилад смотрит на своих соотечественников-микенцев: Ясона и еще нескольких человек из свиты Ореста. Ему нечего сказать. Нечего сказать, кроме горьких слов, тонкими морщинками пролегших в уголках глаз, а потому он, как и царь, которому предстоит покорить его, уходит прочь.

У женихов, едва те приходят в чувство, слов находится намного больше. Они кричат: измена, позор, бесчестье, месть, проклятая кровь! Самые умные среди них начинают возводить напраслину друг на друга: где ты был прошлой ночью, Антиной; а ты, Амфином? Я видел, как этот пробирался по лестнице, я видел, как он крался с преступными намерениями; Эвримах смотрел искоса и говорил, что ему снились стервятники!

Не говорил, хнычет Эвримах. Не говорил!

Вот-вот начнется безобразная драка, лагерь на лагерь, но тут появляются служанки. Они приносят воду, ткань, чтобы промокнуть лбы мужчинам, кубки для питья. Они отделяют один лагерь от другого, ведут людей на свет, внимательно слушают жалобы и гневные выкрики, щебеча: «О нет, кошмар, наверняка это было ужасно!» – и с трудом удерживаются от смеха при этом.

Автоноя, проследив за происходящим, отправляет отчет Пенелопе.

– Женихи разошлись, – сообщает посланная к царице служанка.

– Хорошо, – отвечает та. – Осталось лишь разобраться с их отцами.

Глава 29

На закате Орест просыпается.

Обливаясь потом, он лежит в кровати и вскрикивает:

– Мама, мама, мама!

Посылают за Клейтосом, жрецом Аполлона.

– Да, вот так, – вздыхает он. – Можем продолжать поить его соком макового семени, но, боюсь, он уже не придет в себя.

– Парень сошел с ума, напрочь! – восклицает Менелай. – Если выбирать между громким безумцем и тихим, я знаю, что выбрал бы!

Наверху с пробуждением Ореста зашевелились фурии, и теперь они носятся по дворцу, курлыча и щебеча от восторга. Черви выползают из свежего мяса, вода становится затхлой, жуки копошатся в свежих соломенных тюфяках, древоточцы вгрызаются в балки, поддерживающие дворец, хлеб горит в печах, а одна из лучших овец Пенелопы падает замертво, и мухи облепляют ее глаза.

– Мама, мама! – стонет Орест.

– Мама, мама! – гогочут фурии в вышине.

Для меня, которая слышит и одного, и других одновременно, шум действительно невыносим.

Электра сжимает руку Менелая, со слезами на глазах и отчаянием на лице.

– Пожалуйста, дядя, – она почти умоляет – Электра, дочь Агамемнона и Клитемнестры, готова умолять! Менелай видит это и с трудом удерживается, чтобы не облизнуть губы. Она берет себя в руки, не успев пасть на колени, поникнуть, исчезнуть, и всего лишь просит робким шепотом, опустив глаза: – Пожалуйста… позволь мне ухаживать за братом.

– Что ж, – бурчит наконец Менелай, не торопившийся с принятием решения, – если сможешь его успокоить, полагаю, вреда в этом не будет.

Электра кидается к постели брата, промокает его лоб, вытирает пот с шеи влажной тканью. И шепчет: «Я здесь, я здесь», а если бы в комнате не было других людей, она бы спела ему старые песни, те, что пела тайком их мать, пока еще была им матерью. Она требует чистую тунику, зачесывает его волосы со лба своим маленьким гребнем из полированной раковины. Кажется, он на мгновение замечает ее, хватает за руку, вглядывается в нее, сквозь нее, шепчет:

– Прости меня.

Она говорит, что нечего прощать, но она лжет, и ему это известно.

В вышине кружат и хохочут фурии. Черепица падает с крыши, едва не проломив голову Автонои, спешащей по своим делам. Черные тучи затягивают горизонт, с севера налетает порывами ледяной ветер. Сегодня ночью снова будет ливень и гром, от которого затрясется земля. Пастушки торопятся загнать свои стада в укрытие; ставни закрывают на ночь, а Эос, Феба и Меланта в темноте приближаются к дворцовым воротам с тележкой, полной вонючего содержимого.

– Стоять! – рявкает спартанский караульный, хранящий ключи от владений, по идее, принадлежащих этим женщинам. – Никого не впускаем и не выпускаем!

– Наш груз… – начинает Эос, приподнимая крышку на бочке, из которой поднимаются отвратительные фекальные миазмы.

Караульные отшатываются.

– Разве во дворце нет выгребных ям?

– Есть, но, увы, с таким обилием дорогих гостей они все переполнены. Потому-то нам и приходится вывозить эти бочки подальше отсюда, пока их зловоние не испортило воздух.

Спартанцы колеблются.

Конечно, они не должны выпускать никого, не говоря уже о коварных служанках коварной Пенелопы. Менелай высказался совершенно ясно. С другой стороны, никому не хочется спать у выгребной ямы, а эти в буквальном смысле дерьмовые девицы явно из самых низов – ни положения, ни статуса, так что…

«Какой от этого вред? – шепчу я на ухо их капитану. – И какая польза оттого, что вы их остановите?»

– Назад до того, как луна будет в зените, – рявкает солдат, закованный в бронзу, – или мы поднимем тревогу.

– Конечно, – отвечает Эос, ворота перед ней открываются, и женщины исчезают в наползающей, клубящейся тьме.

Нынче ночью пира нет.

Лишь сокрушительный, чудовищный шторм, рев пенных волн, круговерть ветра, дождя и туч, которой завидует даже старик Посейдон, при виде которой даже Зевс качает головой. Но они не вмешиваются и не станут вмешиваться нынче ночью. Когда фурии дают волю своим чувствам, даже боги отводят взгляд.

Ставни стучат и хлопают по стенам спальни Пенелопы, но она едва поднимает взгляд, похоже, не обращая на них внимания. Вместо этого она поспешно накидывает на плечи шаль, собирает волосы в практичную прическу, к которой привыкла во время стрижки овец, и решительно шагает по дворцу на мужскую половину.

Это могло бы вызвать скандал, но повсюду стоят спартанские стражи, а ее сопровождает Автоноя, поэтому под таким присмотром она стучит в двери без стыда и сомнений.

Первая дверь на ее пути приоткрывается лишь на палец, и в щелке показывается глаз.

Это Клейтос, жрец Аполлона.

Мне нет дела до жрецов Аполлона. Жуткие снобы в большинстве своем, а вся их пророческая дребедень – просто шум, в котором едва ли один раз из сотни, а скорее из тысячи, можно расслышать прямой результат божественного вдохновения. Клейтос с козлиной бородкой на заячьем лице ничуть не улучшает моего мнения об этой шайке.

– Моя госпожа, – бормочет он, похоже, удивленный тем, что видит царицу Итаки.

– Клейтос, ты лечишь нашего великого царя Ореста, да? Могу я войти?

Щель в двери не увеличивается.

– Я сейчас возношу молитвы.

– Конечно. Но я уверена, что боги поймут, учитывая срочность вопроса.

– Я готовлю некоторые ритуалы, которые… не предназначены для женщин. Прошу простить меня, моя царица.

Пенелопа поднимает бровь, но затем с улыбкой кивает, почти как служанка.

– Конечно. Я зайду позже.

Он закрывает дверь, и хозяйка дворца отворачивается.

– Ритуалы? – шепчет Автоноя ей на ухо, пока они идут по мрачному коридору, слыша, как свирепствует снаружи бьющийся о стены ветер.

– Обыщи его комнату, как только он выйдет, – коротко приказывает Пенелопа.

Из-за следующей двери отвечает Ясон, тот самый, с крепкой шеей и весьма привлекательными руками. За его спиной мелькает Пилад – Пенелопа видит блеск натачиваемого меча. Она снова поднимает бровь, но ничего не говорит, заходя в комнату.

– Пилад, Ясон, надеюсь, у вас обоих все хорошо?

Ясон мычит, не в силах солгать, как того требуют приличия. Пилад встает и, раз уж его увидели с оружием, даже не делает попытки его спрятать.

– Нам не позволили увидеть нашего царя, – рычит он. – Почему мы не можем увидеть Ореста?

Пенелопа кидает взгляд за плечо, туда, где стоит спартанский страж, сразу за дверями комнаты. Автоноя улыбается, кивает и направляется в его сторону, встав в дверном проеме.

– Привет, красавчик, – говорит она солдату. – Разве твои сильные руки не прелестны?

Я перефразирую, но смысл ее слов именно такой.

Солдат пытается игнорировать Автоною, но надолго его не хватает. Все знают, что служанки на Итаке такие же хитрые, как и их госпожа; но еще всем известно, что за их простоватыми, резкими манерами скрываются наивные, одинокие сердца, жаждущие получить свою долю утонченных, мужественных наслаждений.

– Раз уж ты об этом заговорила, – сдается он, – мои руки сегодня правда неплохо выглядят.

После этого беседа течет без заминок, а Пенелопа вновь обращает свое внимание на Пилада.

– Один вопрос, один-единственный: о чем ты спорил с Электрой?

Пилад застывает. Ясон озадачен. Пилад качает головой.

– Мой остров захвачен, твоего царя отравили и держат в заложниках. Чтобы спасти свое царство, я, ни на секунду не задумываясь, сделаю, как хочет Менелай, и обвиню тебя в убийстве Зосимы. Поэтому спрашиваю еще раз: о чем ты спорил с Электрой?

По-прежнему никакого ответа.

– Пилад, кто бы ни травил Ореста, начал он в Микенах. Ты был отравлен в твоем собственном городе – что, должна признать, бросает на тебя еще большие подозрения. Ореста травили и по дороге, на его корабле. А теперь – и в моем дворце. Лишь у немногих людей есть такой доступ к нему. Я спрошу в последний раз.

Пилад смотрит на Ясона. Ясон отводит глаза.

– Что ж, – заключает Пенелопа, – у меня нет никаких причин защищать тебя.

Она уходит, и никто не пытается ее остановить.

Гром грохочет над волнами, молнии раскалывают небеса, фурии воют от дикого восторга.

Менелай высовывает руку из окна, чтобы ощутить капли дождя на коже. Эта рука – люди и представить себе не могут, что делала эта рука. Он все еще ощущает кожей пески Трои. Он помнит, как струилась кровь по линиям и трещинам пальцев. Он держал красивейшую в мире женщину за шею, он размозжил череп младенца одними пальцами, он поднимал золотую корону. Сколько он сделал, повидал, потрогал, захватил – и вот посмотрите на него. Кончики пальцев становятся сморщенными и мягкими, тыльная сторона руки изрезана вздутыми венами и покрыта морщинами, и дождевая вода, стекающая по ней, уже не такая холодная, как его медленно остывающая плоть.

Он стареет, этот герой Трои. Другие этого не скажут да и заметить не посмеют, но он никогда не был глупцом. Он знал, что прочие царьки обсуждают его за спиной, смеются над ним, над мужем-рогоносцем, простофилей, не сумевшим удержать под контролем женщину – девчонку! Теперь он чувствует, как вес прожитых лет давит на сердце, но, когда придет его срок, кто останется?

Менелаю не нравятся его дети. Он едва знает их, и долгое отсутствие позволило ему с жесточайшей ясностью разглядеть их многочисленные недостатки. Если уж на то пошло, единственным ребенком, хоть немного одаренным его пылом, была Гермиона, его дочь. По крайней мере, она кричала, ругалась и кидалась на него с ногтями, когда он сказал, что она выйдет за сына Ахиллеса. Во всяком случае, она не дрогнула и не взмолилась о прощении, принимая побои, которыми он пытался ее вразумить. Его сыновья – при мысли о них он вздыхает – его сыновья съеживаются, начинают пресмыкаться и умолять, едва он взмахнет кулаком, словно все это его остановит. Как будто это заставит его полюбить их.

Дворец содрогается под ударами шторма.

Когда Пенелопа повторно стучит в двери жреца Клейтоса, ее вежливый стук заглушают раскаты грома, так что приходится стучать снова. Клейтос распахивает дверь, выпуская густой, как янтарная смола, запах благовоний, и с улыбкой говорит:

– А, ты вернулась.

Пенелопа, моргая, пытается разглядеть комнату за его спиной. Здесь всего одно квадратное окно, расположенное высоко и немного в стороне, этакое напоминание о последней попытке пристроить во дворце стены, впоследствии рухнувшие, или перенесенные, или изначально построенные не там, отчего это место лишилось и порядка, и плана. Снаружи косыми струями хлещет дождь, белой вспышкой обжигает глаза молния, ветвящаяся над морем. Единственная масляная лампа – всего лишь язычок света на фоне бури, горящий посреди целого стола трав и мазей, притираний и масел, один вид которых заставил бы Анаит раскрыть рот.

– Конечно, – журчит Пенелопа, разглядывая лекарства Клейтоса из-за его спины, – я хотела узнать, не нужно ли тебе чего-нибудь? Чего-нибудь, что поможет тебе ухаживать за нашим славным царем?

Он кивает, он улыбается, он – воплощение любезности и хороших манер, особенно после предыдущей резкости.

– Ты такая внимательная хозяйка, благодарю. Но я прибыл с хорошим запасом разнообразных ценных веществ, которые вряд ли растут на твоем острове. Я обеспечу Оресту наилучший уход.

– Неподалеку живет жрица Артемиды, хорошо разбирающаяся в лечебных травах, – может быть, она тебе сможет чем-нибудь помочь?

– Очень щедрое предложение, конечно, – отвечает жрец, и голос его скользит, как вода по отполированному каменному руслу. – Но я сомневаюсь, что охотница обладает знаниями, необходимыми в моей профессии.

Улыбка Пенелопы обнажает маленькие белые зубки в обрамлении тонких бледных губ.

– Уверена, ты прав. Что ж, если ты говоришь, что ни в чем не нуждаешься, тогда оставляю тебя наедине с твоими молитвами.

На этот раз Клейтос вежливо ждет, пока Пенелопа отойдет на несколько шагов, прежде чем закрыть дверь.

Луна еще не совсем достигла зенита, когда Эос с товарками возвращаются во дворец. Они вымокли до нитки и замерзли до посиневших губ во время своих хождений. Спартанцы осматривают тележку, которую те толкают, бочки, которые на ней везут, – вонючие, но пустые, по крайней мере, без их мерзкого содержимого.

Они не допрашивают служанок и не проверяют каждую бочку. Просто понюхать – более чем достаточно, спасибо.

– Доброй ночи, славные мужи, – говорит Эос, когда их пропускают через ворота. – Доброй ночи.

Глава 30

После бури рассвет приносит с собой ароматы новой жизни.

Я вижу Артемиду, сидящую на ступеньках своего храма, спрятанного где-то в лесах. Она натягивает новую тетиву на свой лук. Голые пальцы ног зарываются в землю, мускулы на спине напрягаются, в мокрых от дождя волосах – обрывок листа. Она неслась, дикая и свободная, сквозь гром и ливень, не задумываясь о том, кто вызвал бурю: боги или фурии. Я гадаю, какова ее кожа на ощупь: какие части еще пылают после бега, а какие – облиты ночным холодом.

– Сестра, – окликаю я, держась на вежливой дистанции от ступенек ее святилища.

– Здравствуй, – отзывается она. – Я натягиваю свой лук.

– Я вижу, он у тебя такой крепкий и длинный.

– Прольется кровь. Сегодня ночью.

– Ты уверена?

Артемида не удостаивает меня ответом, лишь кривит лицо в гримасе удивления – неверия даже, – что я или любой другой глупец неспособны почуять запах готовой пролиться крови. Афина ни за что бы не обезобразила свои черты подобной живостью; удивление богиня мудрости выражает ледяным неодобрением, а не отчетливым недоумением, как Артемида, пораженная бестолковостью родственников. Я со вздохом подхожу чуть ближе и, когда в ответ на мое вторжение она не оскаливается, как злобная волчица, говорю:

– Слышала, ты иногда заглядываешь в эти места.

Она небрежно машет рукой в сторону леса.

– Женщины, вооруженные луками и ножами, защищают остров. Они убивают мужчин, пришедших с недобрыми намерениями, охотятся на них ночами, как на оленей, приканчивая одной стрелой, пущенной в горло. Это действительно здорово.

– А как же вопросы… политики? Власть царей и цариц?

Она моргает, на мгновение растерявшись, и тут же трясет головой, словно пытается избавиться от странных мыслей.

– Женщины охотятся на тех, кто угрожает им, а я охочусь с женщинами.

До сих пор сестра не возражала против моего присутствия, поэтому я опускаюсь на ступеньку ниже нее: это все-таки ее храм, не мой. Она, похоже, ничего не замечает или не придает значения. Я щелчком стряхиваю жука с ее ноги и, когда она не кидается на меня в негодовании, выдыхаю:

– А как насчет фурий, что кружат над домом Пенелопы?

– Они здесь из-за мальчишки, убившего свою мать, – тут же отвечает она. – Его мать была любимицей Геры, а еще интересовалась всякой политикой.

– А ты не думаешь, что рассердишь их, помогая женщинам в их битве?

– Фуриям плевать на всех, кроме Ореста. Они занимаются своим делом, я – своим. Они стары, эти детища земли. И желания у них просты. Я это уважаю.

Она проверяет тетиву лука, прицеливается в воображаемую мишень, без малейших усилий напрягая мышцы руки, спины, шеи. Облизнув губы, я отвожу взгляд и принимаюсь созерцать утреннее небо.

– Что ж, значит, говоришь, сегодня прольется кровь? Положусь на твое слово.

Я поднимаюсь, собираясь уходить.

– А остальные знают, что ты здесь? – спрашивает она. – На Итаке, я хочу сказать? Зевс взревновал, узнав, что Гера вмешивалась в дела смертных, и теперь она безвылазно торчит на Олимпе, изображая восторг от семейных трапез. Они знают, что ты здесь?

– Афина знает; я уверена, что не только она, – отвечаю я наконец. – Но всем известно, что я слишком тщеславна и глупа, чтобы представлять проблему. Просто решила подарить Пенелопе несколько роскошных снов о других мужчинах, без сомнений. Нет ничего подобного экстазу страстной женщины, которая долгие годы подавляла все желания, а теперь дала себе волю.

С таким же успехом я могла бы раскрывать Артемиде тайны запретных желаний на языке племен далекого юга; именно об этом говорят ее широко раскрытые, недоумевающие глаза. Я снисходительно улыбаюсь, не поддаваясь желанию погладить ее по обнаженному покатому плечу, и мурлычу:

– Ну что ж, ладно…

– Я видела здесь ту спартанку.

Артемида не умеет прятать свой интерес за улыбкой. Она думает, а потом говорит, уставившись в пространство с притворным равнодушием. Афина пришла бы в ужас от подобного отсутствия тонкости, но мне это кажется довольно освежающим.

– Елену. Ее. И решила, что ты здесь ради нее, ведь она так же глупа и тщеславна. Забавно, как люди винят глупых и тщеславных в том, что делают мудрые и сильные.

Я посылаю своей божественной сестрице одобрительную улыбку, не позволяя себе прижаться к ее восхитительной правой руке, а затем в облике белой голубки взмываю в небеса.

Афину я нахожу не в ее храме, а на утесе, где она стоит, хмуро глядя на море, словно взгляд ее устремлен далеко-далеко, к тому, что прячется за горизонтом.

– Афина, – зову я, с тихим вздохом опускаясь рядом с ней.

– Афродита.

– Ты смотришь на… О… как чудесно.

Я следую за ее взглядом, над волнами, над шапками пены и скалами, над мрачными глубинами, прячущими таинственных созданий, мимо набирающей силу бури в далеких небесах. Я слышу стоны нимфы, в которых удовольствие сливается с горькими слезами, ведь в последний раз, на самом деле в последний раз, она возлежит со своим любовником на пуховом ложе. Одиссей уже давно не был нежен с Калипсо, но сегодня он посвящает всего себя ее телу, ее удовольствию, ее нуждам, словно они впервые встретились, впервые изучают тайны друг друга; он крепко прижимает ее к себе, когда все заканчивается, позволяя ее изящным темным рукам в последний раз сжать его плечи, а затем поднимается и направляется к морю.

И вот она молча стоит на берегу – слезы бегут по щекам, онемевшие губы плотно сжаты – и смотрит, как Одиссей сталкивает свой плот в воду.

– Так, значит, все готово? – спрашиваю я. – Одиссей вернется домой?

– Не все, – возражает Афина, снова возвращаясь взглядом в ближние воды. – Посейдон скоро все узнает и снова напустит на него шторм. Но спорить с Зевсом не посмеет – шторм потреплет, но не убьет Одиссея. Тот еще раз потерпит кораблекрушение, и я явлюсь к нему, чтобы служить проводником в его последнем путешествии, в конце которого он вернется на Итаку.

– Как раз к тому времени, когда от нее останутся одни головешки, Менелай станет царем царей, а пускающего слюни Ореста запрут в спартанской темнице, без сомнений.

– Именно. Как раз к этому времени.

– Я видела, что Артемида натягивала лук.

– Она так любит охоту.

– Я так понимаю, Пенелопа сделает свой ход нынче ночью?

– Ей придется. Времени на задержки не осталось.

– А ты поможешь ей, когда придет время?

– Мне нужно следить за Одиссеем, – отвечает она, хмурясь чуть сильнее.

– Я должна убедиться, что он уцелеет, и вернуть домой его сына. Телемах не должен быть далеко, когда его отец наконец вернется. Это было бы… непоэтично. – Она неловко, с прямой, как копье, спиной поворачивается, избегая моего взгляда. – Под Троей мы были в разных лагерях. Ты даже на поле боя выходила, чтобы защитить своих любимцев, – я не видела, что это грядет, а ведь могу предсказать почти все. Мой дар не предвидение, как у Аполлона, но я могу предугадывать и не люблю предугадывать неверно. Богиня страсти – на поле боя, с мечом. Потрясающе. Непредсказуемо.

– Что такое богиня любви, если она не готова сражаться за любовь?

Она кривит губы; ей трудно выносить банальности, подобные этому утверждению, и все же ей нечем его опровергнуть.

– Я вынуждена была признать, что мои рассуждения… ошибочны. Мы – женщины, полные небесного огня, мы – богини, мы так могущественны, но если чему нас и учит пример старушки Геры, так тому, что чем ярче мы сияем, тем больше мужчин желают нашего падения. Нашу мощь подавят, покорят, а нас из бессмертных, величественных созданий превратят в забитых жен и жеманных содержанок, в приложения к истории, рассказанной мужчиной. Истории о мужчине. Поэты тысячелетиями будут рассказывать историю Одиссея и тогда упомянут мое имя. Я буду его хранителем. Я буду той, что вернула его к его возлюбленной. Мужчины будут отдавать дань уважения мне. Но, несмотря на все это, я останусь на вторых ролях. И это… единственная победа, что мне светит. Иногда, вступая в бой, ты рискуешь получить только такую победу.

Тихий вздох, легкий наклон головы, словно это сова, ее талисман, вглядывается сейчас в горизонт.

– Я наблюдала за Еленой. Наблюдала за тобой. И начинаю понимать, что есть своего рода защита в образе глупышки. Хихикающей девчонки, которая ничего не понимает и думает лишь о плотских удовольствиях и сиюминутных наслаждениях. Что глупость по-своему мудра. Безопасна. Разумного, серьезного человека мы считаем ответственным за его действия. Но жеманную девчонку?

Она закрывает глаза, зажмуривается покрепче и изо всех сил старается понять, принять, поверить в это, ведь есть доказательства, неопровержимые доказательства… О небо, когда богиня мудрости пытается осознать такую простую идею – это то еще зрелище!

Она снова качает головой, открывает глаза и шагает с утеса прямо в раскрывшую ей объятия пустоту, повернувшись так, чтобы не встречаться со мной взглядом и опустив голову, и ее божественный свет едва заметен, спрятанный от любопытных взоров с Олимпа.

– Я знаю, что ты присматриваешь за Еленой. Надеюсь, что и за Пенелопой тоже присмотришь.

И тут ее посещает мысль, вопрос, ответ на который знаю только я. Ее это не тревожит; подобные вещи она считает настолько тривиальными, что не жалеет об отсутствии власти над ними.

– Пенелопа любит Одиссея?

Я не тороплюсь отвечать, наслаждаясь редким моментом, когда мне известно что-то, неизвестное ей.

– А твоих поэтов будет интересовать ответ на этот вопрос?

Раздумывает она недолго.

– Нет. Ни капли. Она обязана любить его, и об этом будет повествовать история. Но самой мне… интересно, что творится в женском сердце.

– Вот и ей – тоже, сестра. Ей – тоже.

Тут наконец Афина смотрит мне в глаза.

Совсем немного богов осмеливаются скрестить со мной взгляды, и еще меньше – богинь. А вот она смотрит, и улыбается, и коротко салютует мне копьем, прежде чем взлететь ввысь, хлопая белоснежными крыльями.

Тем временем во дворце спартанцы стоят в дозоре, служанки готовят, а Пенелопа молится.

Точнее, стоит на коленях в маленькой личной молельне, а когда кто-нибудь хочет поговорить с ней, Эос заступает дорогу, сообщая:

– Моя бедная госпожа страдает от тоски по мужу и сыну и молится об их скорейшем и безопасном возвращении домой.

Менелай посылает Лефтерия прервать эти моления, но служанки предупреждают о его приходе, так что, когда он появляется за спиной коленопреклоненной царицы, его перехватывает вовсе не Эос.

– Уважаемый гость, – произносит Медон, протискивая сначала упитанный животик, затем пухлый подбородок, а после и все свое округлое тело между спартанцем и своей царицей, – можем ли мы чем-нибудь вам помочь?

Лефтерий убил множество мужчин, в том числе старых и безоружных. Он оглядывает Медона с головы до ног и приходит к выводу, что из этого кровь будет литься рекой, – но пустить ему кровь в стенах этого дома будет политически неверным решением. Поэтому он останавливается, нависает над стариком, катая слюну по рту, оттопыривает нижнюю губу и цедит сквозь стиснутые зубы:

– Менелай, царь Спарты, хочет знать, пришла ли твоя царица к какому-нибудь заключению по поводу убийства служанки Зосимы, и напоминает, что завтра утром уплывет.

– Естественно, моя царица поручила целому совету ученых мужей разобраться в этом ужасном деле, – без запинки отвечает Медон, – а сама сейчас молится. Видишь ли, ей ужасно нелегко живется одной, без мужа, так долго. Она очень подвержена слабости и крайне набожна.

В гримасе Лефтерия невозможно узнать ни улыбку, ни усмешку, ни оскал, ведь она представляет собой нечто среднее. Но он, не настаивая, круто разворачивается и убирается прочь.

Медон дожидается его ухода, а затем преклоняет колени рядом со своей царицей.

– Что бы ты ни собиралась предпринять, – шепчет он, – лучшее время для этого – нынешняя ночь.

– Ты видел досточтимого отца моего мужа? – спрашивает она в ответ, не открывая глаз, все еще в раздумьях. – Я, кажется, в последнее время проявляла недостаточно дочерней почтительности.

Досточтимый отец ее мужа, Лаэрт, сейчас в одном из его любимейших мест дворца – в свинарнике. Свиней надо любить, утверждает он. Они умны, преданны, добродушны, если ты с ними хорошо обходишься, а еще дают отличный жир, когда их заколешь. Он развел бы их побольше на своей ферме, но, о нет, о, как же он забыл – все его хозяйство сожгли дотла пираты, ведь так? И хотя новая ограда растет вокруг его недавно отстроенного дома, но в резне он потерял любимую свинью, которой пока так и не нашел замены. Поэтому сейчас он решил проведать свиней своего сына, и, видит небо, они прелестны, и, кто знает, возможно, его невестка решит вскорости отправить ему вот эту, а?..

– Досточтимый отец, – произносит Пенелопа нараспев, в то время как спартанский страж прислоняется к дверному косяку, наблюдая за ними, – вы, конечно, можете взять любую свинью, какую пожелаете.

Лаэрт прерывает свое любование свиньями, чтобы вперить пристальный взгляд в спартанца.

– Эй ты, – рявкает он, – сгинь.

– Я должен охранять госпожу Пенелопу, – отвечает солдат, не отрываясь от стены и не обращая ни малейшего внимания на приказ бывшего царя. – Я должен обеспечить ее безопасность.

– Я – Лаэрт, отец Одиссея, бывший царь и герой «Арго»! Полагаешь, со мной ее безопасности что-то угрожает?

Спартанец лишь моргает и не двигается с места. Старый царь усмехается, скаля пожелтевшие зубы и влажно поблескивающие десны.

– Ну да. Охраняешь женщину – она тебе благодарна. Благодарна за твою защиту, за защиту твоего хозяина. Но меня? Охранять царя? Это совсем другое дело. Такое дело, из-за которого другие цари могут встревожиться, начать обсуждать; это неправильно, скажут они, совсем неправильно. Я, может, и не плавал в Трою, мальчик, но вовсю ругался с Нестором, когда ты существовал еще разве что в мечтах своей мамочки. Я гадил на задворках дворца Тесея и дрался с проклятыми кентаврами, когда ты, беззубый молокосос, еще висел на материнской сиське. Царицу ты можешь охранять целые дни напролет – царицам охрана не помешает. Но даже не смей надеяться, что тебе удастся без проблем охранять царя.

Спартанец колеблется, но затем отходит на пару шагов. Пенелопе с Лаэртом некуда пойти, разве что вокруг свинарника, так что вреда не будет, если дать им немного пространства, но теперь, по крайней мере, их голоса не слышны.

Лаэрт поворачивается к невестке.

– Итак, – шипит он. – Когда побег?

Пенелопа заходит к свиноматке, аккуратно, подобрав подол и потупив очи долу, ступает по изгаженному полу, но с ответом не спешит. Лаэрт хлопает в ладоши, и резкий звук пугает даже флегматичных животных у их ног.

– Давай же, девочка! Ты не можешь позволить Менелаю погрузить этого глупого мальчишку Ореста на корабль в Спарту, и тянуть времени нет! А значит, вам с ним нужно убраться из дворца сегодня ночью – так что выкладывай.

Пенелопа снова кидает взгляд на стражника, затем отходит в самый дальний, самый зловонный угол загона и оценивающе смотрит на Лаэрта. Тот смотрит в ответ, и она вдруг осознает, что свекор знает ее намного дольше, чем ее собственный муж, и что с тех пор, как она исполнила свое женское предназначение, родив сына, наследника царства, он перестал считать ее просто женой и начал относиться как к человеческому существу, пусть даже и не особо его интересующему. Лаэрта вообще не интересует большинство людей. По его мнению, они намного утомительнее свиней.

– Этой ночью, – говорит она наконец. – Подготовка идет полным ходом.

– Видел, как твои служанки ускользнули вчера с тележкой дерьма, – одобрительно замечает он, и даже по-царски прямая спина его выражает удовлетворение. – Готовили корабль, припрятанный Уранией, да? Отправили весточку твоей армии охотниц? – Пенелопа застывает, но он лишь беззаботно отмахивается. – Я хоть и стар, но не глуп. Пираты «повержены стрелами Артемиды», да ладно. Я видел женщин, шныряющих вокруг со своими «охотничьими луками» и «топорами дровосеков», и да, ими можно срубить дерево, когда нужны дрова, но никто не жжет их в таком количестве. Ты сможешь это сделать? Сможешь вытащить Ореста?

– Полагаю, да. Ореста, Электру и себя. Но мне нужно, чтобы ты остался здесь.

– Конечно, нужно, – кивает он, и голос у него довольный, даже веселый, ведь он снова что-то замышляет, строит заговоры, прямо как в молодости – вот это были деньки. – Нужен тот, кто защитит оставшихся тут. Стоит тебе сбежать, как Менелай запытает твоих советников и прирежет служанок, если только старый добрый Лаэрт его не остановит. Да уж, придется мне остаться.

– Думаешь, тебе удастся? Остановить его?

– Он задира, но пока что не царь царей. Если он хочет призвать всю Грецию к порядку, не стоит начинать с убийства старика отца Одиссея, ведь так? Я не дам ему пытать твоих женщин. Но вряд ли смогу помешать ему убить тебя, если он тебя поймает. Тогда речь пойдет о «Пенелопе, этой блудливой царице Итаки, которая тайком сбежала к мужчине» или «Пенелопе, той дряни, что велела убить служанку в спальне Никострата, чтобы прикрыть свои грязные делишки». Тогда я не смогу сделать для тебя ничего, разве что убить быстрее него.

– Что ж, уверена, я и за это буду благодарна, если дело так обернется.

– Тебе потребуется отвлекающий маневр, чтобы добраться до своей спасительной лодки.

– Прошлой ночью был шторм.

– И?

– Я заметила, что после бури ветер часто дует с суши на море. Словно земля выдыхает после буйства, которое ей пришлось вытерпеть, – ты замечал?

В ответ Лаэрт лишь сплевывает в угол – конечно, замечал, он же клятый царь, она что, не знает? Затем спрашивает более вдумчиво:

– Это Никострат сделал? Он убил девчонку?

– Возможно, – отвечает она, но тут же исправляется: – Но, скорее всего, нет.

– Жаль. А кто? Кто-то из наших? Тебе проще всего обвинить в этом одного из микенцев – и дело с концом.

– Сомневаюсь. Многие люди спали намного крепче, чем, по моему мнению, должны были; едва ли не крепче, чем Орест под действием макового сока. У меня мелькнула было мысль, но… столько всего нужно сделать. – Она почтительно кланяется свекру, разворачивается, но тут же замирает. – Нынче вечером. Держись поближе к Менелаю. Убедись, что он всегда видит тебя рядом.

– А где еще быть царю? – отвечает Лаэрт, привычно похлопывая свинью по спинке на пути к выходу.

Позже Пенелопа гуляет по цветущему саду, полному собирающих пыльцу пчел, погрузившись в благочестивые размышления. Сразу понятно, что это именно благочестивые размышления, потому что идет она медленно, проводя пальцами по листьям и лепесткам цветов, наполовину прикрыв глаза и склонив очаровательнейшим образом голову, чтобы солнце освещало лишь одну сторону лица, позволяя себе насладиться контрастом света и тени, тела и прохлады.

Ее спартанские стражи следуют за ней на приличном расстоянии, и она ничуть не возражает.

Она проходит под оливковым деревом, ветви которого вплелись в саму стену дома, рядом со спальней, где в одиночестве проходят ее ночи, согретые лишь лунным светом. Затем проплывает под закрытыми ставнями покоев Ореста, слышит доносящиеся оттуда сдавленные рыдания Электры и более отчетливые молитвы Клейтоса над трясущимся телом царя. Кажется, она слышит что-то еще: скрежет когтя и шелест крыльев вместе с душком разложения и крови – но стоит отвернуться, и все исчезает. Она прогуливается под окнами Электры и ничего не слышит, затем под окнами Елены и под открытыми окнами комнаты, где была убита Зосима. Служанки пытаются выветрить запах крови и смерти, но он держится, несмотря на порывы соленого морского бриза. Ее пальцы перебирают стебли душистого кустарника, пахнущие осенними ночами и печальными снами, и, отведя их в сторону, она замечает в маленьком разрыве, повредившем зелень, блеск керамической глазури.

Она не останавливается, чтобы подобрать разбитую лампу, ничем не отмечает свою находку, а просто продолжает путь, словно полностью погрузившись в раздумья.

Стук в дверь.

Это Пенелопа стучится к своей двоюродной сестре Елене.

– Сестрица, – окликает она, – могу я войти?

Дверь открывает Трифоса. Трифосе не дали времени оплакать Зосиму. Никому даже в голову не пришло, что ей это может понадобиться. Траур – для людей праздных, у которых есть время на важные чувства. Я скольжу пальцами по ее щеке. Позже, в темноте, вдали от посторонних взглядов, она будет рыдать, а я буду рядом, крепко ее обнимать.

Но сейчас у нее есть незаконченные дела и невыполненные обязанности. Елена сидит за длинным столом, уставленным мазями и притираниями, наводя красоту на щеке.

– Кто там? – раздается ее пронзительный голос из-за плеча Трифосы, закрывающей дверь.

– Это Пенелопа, сестрица. Могу я войти?

– Вообще-то, я не вполне прилично выгляжу!

Елена полностью одета, но не закончила макияж. Одна сторона ее лица раскрашена белым и розовым, бровь выделена жирной черной линией. Вторая сторона похожа на слегка морщинистую кожицу миндаля, прекрасную в своей очаровательной теплоте. Я глажу, целую ее. Елена ощущает неумолимое течение времени и, возможно, стала бы даже более ослепительной в своей зрелости, чем когда была юным цветочком, если бы менялась вместе с телом, принадлежащим ей, ей одной. Но нет, нет. Она скрывает свою кожу, рисует поверх черты лица, чтобы ее тело снова оправдывало ожидания других людей, чтобы мужчины сражались и умирали за него, чтобы самой так и остаться приложением к чьей-то чужой истории. Со вздохом я скольжу прочь.

Пенелопа все еще стоит у двери, лицом к лицу с Трифосой. Она никуда не торопится.

Елена вздыхает, торопливо наносит простейший макияж, необходимый для появления перед посторонними, и взмахом руки велит Трифосе отойти.

– Ну чего? – рявкает она, но, заметив, как вздрагивает от резкости ее тона Пенелопа, тут же с жеманной улыбкой добавляет: – О, прости, я все еще ужасно расстроена всей этой чудовищной историей с Зосимой. Ты нашла монстра, убившего ее?

Пенелопа проскальзывает мимо Трифосы и подходит к сидящей у стола кузине, обводя взглядом его содержимое. Золотой кувшин для воды и вина, из которого, похоже, пьет только Елена, стоит рядом с пустым кубком. Растянутые в улыбке губы Елены окрашены алым.

– Так ты полагаешь, Никострат невиновен? – спрашивает Пенелопа. – Несмотря на то что его, перепачканного в крови, нашли рядом с телом?

– Дорогой Нико, я хочу сказать, милый Нико, он такой славный мальчик! Но у него и впрямь ужасный характер, а его мать была, как бы это выразиться… она не знала своего места.

Елена ловит взгляд Пенелопы и взмахом руки велит Трифосе принести что-нибудь для своей сестрицы: стул, кресло – и поживей! Когда стул принесен, Елена берет Пенелопу за руку, усаживает рядом с собой, и теперь обе женщины сидят перед замечательным, совершенным зеркалом Елены. Пенелопа, мельком увидевшая собственное отражение, отворачивается, но Елена продолжает разглядывать ее – не в лицо, а в зеркале, что довольно удобно, поскольку позволяет Елене тут же разглядывать и собственное отражение.

– Прелестно, – выдыхает она наконец. – Очаровательно. Знаешь, я правда завидую тебе – твоей естественности.

Она убирает выбившуюся прядь со лба Пенелопы, закручивает ее вокруг своего пальца, чтобы заставить виться, отпускает, а затем, недовольная эффектом, заправляет ее Пенелопе за ухо.

Пенелопа сидит, завороженная действиями кузины. Каждый день Эос помогает ей уложить волосы неким приятным на вид и в то же время практичным образом, но это совсем другое. Где-то в глубине оживает воспоминание – о детстве, о взрослении в Спарте, о том, как Елена раз за разом плела ей косы, свивая невероятные узлы и выкладывая потрясающие плетения на ее голове, о веселье, о чувстве беззаботности и свободы, слишком, слишком мимолетном. Даже будучи ребенком, Елена от всех окружающих слышала, что она прелестное дитя, из которого непременно вырастет красивая женщина. Пророчество, произнесенное столько раз, должно было исполниться. Никто не говорил Елене, что она вырастет царственной, величественной, мудрой, образованной или почитаемой, и в ее детском умишке не отложилась необходимость стремиться к этому. Игры с нарядами и прическами превратились в серьезные занятия, и теперь Пенелопу отчитывали, стоило ей шевельнуться, высмеивали за унылые наряды и нездоровый цвет лица. Но был момент – до того как девочки стали девушками, а те – женами, когда Елена играла с волосами Пенелопы, словно они были родными сестрами, – который промелькнул словно летний день.

– У Зосимы был ребенок от Никострата – ты знала об этом? – Елена делится этим секретом так просто, словно рассуждает о качестве фиг или красоте закатных красок. – Она была просто без ума от него. Очаровательно, правда? Хотя, конечно, стать его женой она бы никогда не смогла, это была бы ужасная идея, ведь она не соответствовала его статусу. Ее отец, узнав обо всем, впал в ярость и потребовал, чтобы дорогой Нико «поступил по совести» с его дочерью. Поэтому мой муж, будучи хорошим, добрым человеком, оставил Зосиму при дворе, хоть она и была, ну, конечно, не хочется использовать слово «испорченная», но так и есть, отдав девушку мне в услужение, в надежде рано или поздно найти ей подходящего мужа, который согласился бы взять ее. Бедняжечка, ей действительно страшно не повезло. Просто ужасное невезение.

Елена отделяет прядь волос от копны на голове Пенелопы, тянет ее и так и этак, пробуя новый образ, глядя, как то или иное расположение прядей меняет форму лица кузины. И ничто, похоже, ее не устраивает. Возможно, грубоватая естественность – единственный стиль, по-настоящему идущий царице Итаки. Пенелопа позволяет ей развлекаться, очарованная, увлеченная, смущенная прикосновениями пальцев к коже, яростным вниманием, сосредоточенным на ее лице. Но нет, нет! Все это бесполезно. Елена с разочарованным вздохом позволяет волосам Пенелопы рассыпаться по плечам и снова поворачивается к зеркалу, чтобы продолжить собственные манипуляции – еще один слой угля, еще один слой белил.

Пенелопа возвращается из забытья, из воспоминаний о детстве, о тех временах, когда в ней видели хотя бы возможность стать красивой. Она еще мгновение разглядывает кузину в зеркале, а затем тянется к золотому кубку.

– Можно мне…

Елена перехватывает руку Пенелопы, быстро и резко. На мгновение в глазах ее мелькает что-то от Афины, абсолютно не мое, но оно исчезает, едва появившись. Она разжимает пальцы, оставив белые отметины на руке Пенелопы, которую итакийка тут же отдергивает, и улыбается.

– Прошу прощения, сестрица, – хихикает она, – но здесь остатки моего лекарства. Давай я велю принести тебе чистый кубок.

Она поворачивается к Трифосе, но Пенелопа не дает ей отдать приказ.

– Нет, не стоит. Незачем. Извини меня. Не буду больше тебе мешать, я зашла лишь убедиться, что у тебя есть все необходимое.

– Мы всем отлично обеспечены, спасибо. Ты, как и говорят, идеальная хозяйка.

– Если ты уверена. Ночами бывает очень холодный ветер, я могу приказать, чтобы принесли лучшую овечью шкуру для твоей кровати, – о, а может, тебе нужна новая лампа? Я не вижу…

– Трифоса абсолютно обо всем позаботилась, спасибо. Она такая старательная.

Пенелопа поднимается, кивает и бросает взгляд на Трифосу, но не замечает ничего живого, ни единой осмелившейся шевельнуться черточки на ее лице.

– Что ж, сестра, – бормочет она, – если все в порядке, тогда увидимся позже.

– Я буду возносить молитву Гере, – чопорно отвечает Елена. – Богине – покровительнице жен.

Это набожное заявление едва не заставляет Пенелопу поперхнуться собственной слюной, но она с трудом успевает выскочить из комнаты.

Глава 31

И вот закат солнца на Итаке.

Время пришло.

Даже я слегка волнуюсь, почти трепещу при мысли о том, как будут развиваться события нынче ночью.

Сегодня во дворце не устраивают пира, никто не собирает гостей за одним столом, но женихов, стражу, солдат, царей и служанок все-таки нужно кормить, а потому на кухне дым, пар, шум, шум, шум, суета, суета, суета!

Лефтерий, командир спартанцев, подпирает стену. Он не оберегает от внешней угрозы, скорее ищет угрозу внутри, как истинный тюремщик, хранитель цепей.

Никострат меряет шагами храм Афины, и даже святость места не заставляет его приглушить ругательства.

Орест лежит, погруженный в сон, в своих покоях, Электра сидит рядом с ним. Клейтос молится. Пилад с Ясоном еще не покидали своей комнаты. Это признано неразумным – спартанцы, поставленные охранять их, ясно дали это понять. Похоже, все нынче нуждаются в защите, такие уж времена.

Менелай, Елена, Пенелопа и Лаэрт ужинают вместе в пиршественном зале. Здесь намного тише теперь, когда женихам подпортили все веселье. Бард поет о Ясоне и аргонавтах, о золотом руне и прекрасной, обиженной Медее. Песню заказал Менелай в знак уважения к Лаэрту. В глазах Лаэрта отражаются отблески огня, когда он кивает в ответ. Он знает, что поэт не споет правды, но ему плевать. Ведь ложь поэтов сослужила отличную службу и ему, и его дому, и будь он хоть капельку глупее, чем есть на самом деле, без сомнения, давно бы научился сам верить в то, что это правда.

– Так вот, Гекуба, знаете, Гекуба считала, что, после того как родишь достаточно мальчиков, каждой матери нужно непременно родить девочку, чтобы собрать весь набор, то есть каждая женщина вроде как неполная, пока у нее нет женского…

Елена болтает без умолку, пьет вино из своего золотого кубка, и никто ее не замечает.

– Как идет твое… расследование, моя дорогая? – интересуется Менелай с набитым ртом, полным непрожеванного мяса. – Ты уже можешь сказать, кто виноват?

– Я почти добралась до разгадки, брат, – отвечает Пенелопа, ковыряясь в своей тарелке. – Я уверена, что правосудие восторжествует, ко всеобщему удовлетворению.

– Твой мудрый свекор отметил, что у тебя могут возникнуть проблемы, если ты обвинишь не того человека, – замечает Менелай, зажав горсть хрящей между ломтями хлеба. – Я просто хочу, чтобы ты знала, что если кто-нибудь осмелится не согласиться с твоим обвинением, возразить тебе, у тебя всегда есть я. Я тебя прикрою.

– Ты так добр, брат, и всегда так внимателен к женским нуждам.

Менелай усмехается и снова чувствует себя молодым, словно перерожденным; он полон сил и задора, его пыла хватит на всю ночь, да, во имя Ареса, да, поразить презренного врага – вот оно, вот доказательство, что он еще может; в итоге она будет трепетать под ним, как бабочка, оттого что ее покорил такой мужчина, когда он с ней закончит, вот увидите.

– Кстати, – объявляет он, и, о боги, как он ждал этого момента, чтоб его, это так потрясающе, что он лишь чудом не схватил ее прямо в сей момент, чтобы показать, что к чему, – мои люди отправились на охоту сегодня утром, чтобы внести свой вклад, конечно, ты понимаешь, чтобы хоть немного облегчить для тебя невыносимое бремя нашего пребывания. Так вот, они обнаружили лодку в маленькой бухте неподалеку от дворца – похоже, брошенное рыбацкое суденышко, а может, служит контрабандистам. Отличная посудина, жаль было бы, если бы пропала – мои ребята затащили ее повыше, чтобы в море не унесло, и поставили караул, на случай если хозяин вернется. Вы здесь, на отшибе, такие доверчивые – бросаете ценные вещи где попало.

– Ты удивительно заботлив, – журчит Пенелопа. – Уверена, владелец лодки будет тебе очень благодарен.

– Мы просто стараемся помочь, чем можем.

– Конечно, брат. Конечно.

Менелай пристально смотрит на Пенелопу, но на лбу у нее ни капли пота, руки не дрожат, и вообще нет никаких признаков волнения, отчего он хочет ее сейчас еще сильнее, чем прежде.

Забавно, к слову, о лодках…

– Пожар, пожар!

Мальчишка, которого прислали сюда из доков, – будущий спартанский воин. Его избивали, пинали ногами, резали, проклинали, травили собаками, бросали умирать с голоду на склоне горы, и, пережив все это, он знает, что, лишь вытерпев боль и страдания, мужчина становится мужчиной. Покориться бедствию – трусость и слабость, и потому бежит он, босоногий, с ожогами на спине и пеплом в горле, к дворцовым воротам, запертым изнутри, и кричит:

– Пожар, пожар!

Лефтерий отрывается от изучения внутренностей дворца на время, достаточное, чтобы оценить, что творится снаружи, и тут действительно видит свирепствующее всепоглощающее пламя. Внизу, в доках, два спартанских корабля, пришвартованных в гавани, уже полностью объяты огнем, а третий лишь начинает гореть. На причалах люди суетятся, бегают, набирают воду в горшки, чтобы потушить пламя, но для первых двух кораблей уже слишком поздно, и все усилия направляются на то, чтобы как следует намочить третье, еще только тлеющее, судно, прежде чем оно вспыхнет. Пламя пятнает стены города красным, лижет скалы бухты, заставляет море сверкать алым зеркалом, но легкий ветерок уносит искры в воду, подальше от земли. Я раздумываю, не добавить ли своего мягкого дыхания к его дуновению, чтобы надежнее защитить бухту, но нет. Зачем привлекать излишнее внимание, если все и так идет хорошо?

Лефтерий – ветеран Трои. Он помнит, как троянцы сожгли греческие корабли, и ту кровавую ночь, что едва не сломила армию Агамемнона, заставив взрослых мужчин рыдать над ранами моря. Именно поэтому его следующее решение может показаться слишком поспешным, ведь с воспоминаниями о пламени за спиной и дыме, застилающем взгляд, он поворачивается к своим людям и командует:

– Открыть ворота, вы, олухи! Вперед, к кораблям!

Те повинуются, хоть приказ и отдан до того, как новость достигает пиршественного зала, где собрались царственные особы: пожар, пожар!

Тут же вскакивает Лаэрт, требуя ответа: где, где, что горит?

Все это здорово и очень впечатляюще, этакая царственная тревога в голосе старика, и она звучит достаточно громко и отчетливо, чтобы Менелай не сразу зашевелился. Пожары случаются, а он далеко от дома и уверен, что его-то это особо не коснется.

Корабли – следует ответ! В гавани пылают корабли!

Тут Менелай вскакивает, словно животное, которое внезапно понимает, что жуки, впившиеся в его шкуру, заживо пьют из него кровь.

– Собрать людей! Охранять покои Ореста. Вы! – он тычет пальцем в двух своих стражей. – Следите за царицей!

– Я отправлюсь с тобой в доки, – заявляет Лаэрт.

– Мне не нужен какой-то старый хрыч! – ревет Менелай и тут же, спохватившись, пытается проглотить слова, которые только что швырнул в лицо отцу Одиссея, бормочет что-то вроде извинения. Лаэрт с улыбкой отмахивается, он слыхал и похуже, но, если кто-то считает, что пара ругательств помешает ему пойти с Менелаем, его ждет большой сюрприз.

– Я тоже должна пойти, – заявляет Пенелопа, поднимаясь со своего кресла. – Позаботиться о людях моего мужа.

– Нет! – отрезает Менелай. – Твой отец присмотрит за Итакой. А ты останешься в безопасности, во дворце.

Она медленно опускается назад в кресло, коротко кивнув. Елена наклоняется к ней, ободряюще пожимая руку.

– Я уверена: с ними все будет в порядке, – шепчет она. – Мой муж такой храбрый.

Пенелопа не отвечает, глядя, как Менелай с Лаэртом вылетают из зала.

Хаос и спешка, спешка и хаос!

Спартанцы бегут из дворца к гавани – быстрее, тащите еще ведер, используйте все, что найдете, да, шлем сгодится! – чтобы залить водой полыхающие суда.

Но это не значит, что все спартанцы покинули дворец. Остались женщины, а еще Лефтерий достаточно осторожен, чтобы обеспечить защиту дворца, оставив около тридцати полностью вооруженных мужчин, на случай, по его словам, если пламя ужасным и неожиданным образом перекинется на стены дворца.

Менелай врывается на берег, чтобы руководить всеми действиями, и Лаэрт рядом с ним. Старый царь отлично проводит время, ведь всякий раз, как Менелай кричит: «Ты, воду тащи!» – Лаэрт немедленно подхватывает: «Еще воды!» А если Менелай завопит: «Нечего там уже делать, помоги здесь!» – Лаэрт тут же повторяет его слова, добавив парочку совершенно лишних от себя. В результате лицо спартанского царя становится все более хмурым, а толстая вена на шее пульсирует все сильнее, но позволить себе, однажды уже повысившему голос на отца Одиссея, накричать на него снова было бы крайне невежливо, и поэтому Лаэрт радостно продолжает свои проделки, с наслаждением купаясь в самом сердце спартанского пламени.

Женихи толпятся у ворот дворца, требуя, чтобы их выпустили посмотреть – но нет, нет. Их запихивают назад, велят разойтись по своим комнатам и смотреть на все из окон. Возмутительно, голосят они, недопустимо! Так обращаться с людьми, претендующими на престол Итаки! Кто-то пихает соседа, тот пихает кого-то в ответ. Ни один на самом деле не готов вытащить оружие и сражаться – так ведь можно и поцарапаться, а кого-то могут и поранить или, того хуже, буквально убить! Но они ревут, и ярятся, и проклинают спартанцев, мешающих им с встретить свою судьбу, как полагается мужчинам, пока в конце концов спартанцы, опустив копья, не велят им возвращаться. Истинное оскорбление! Величайшее нарушение правил гостеприимства из всех, что можно представить! Но, с другой стороны, спартанские корабли пылают, Никострата обвиняют в убийстве служанки, Орест обезумел, и с учетом нынешнего положения вещей… может, женихам стоит проявить к этим воинам каплю снисходительности, а?

Женихи медленно расходятся. Самое интересное во всей этой заварушке, однако, – это те три жениха, которые не участвовали в ней, хотя, по сути, должны были ее возглавить. Где же Антиной, Эвримах и Амфином?

Давайте-ка окинем дворец божественным, всевидящим взглядом – и вот они. Стоят у дворцовой стены, неподалеку от уборных, притаившись в тенях, и, слепо моргая без факела, всматриваются в темноту. И вот к ожидающим из темноты выскальзывает Меланта с мотком веревки в руке и короткой, грубо сколоченной лестницей для сбора оливок на плече. Все это она без единого звука отдает женихам, и те сразу же приставляют лестницу к стене и карабкаются наверх. С другой ее стороны склон круто спускается к краю обрыва, но нет – если приглядеться повнимательней, там есть неровная узкая тропинка, выступ не шире ступни, по которому могут пробраться наши женихи, направляющиеся прочь из дворца в звенящую цикадами темноту итакийской ночи.

Таким образом, в отблесках бушующего в гавани пожара первые три беглеца из дворца Одиссея благополучно скрываются в ночи.

Кто следующий?

Пенелопа удаляется в свои покои. Два спартанских стража встают у ее дверей. Спартанскую служанку отправляют прислуживать ей.

– Ни в коем случае! – рявкает Эос. – Мы сами позаботимся о благополучии нашей царицы, благодарю покорно.

Она захлопывает дверь перед носом у спартанки. Спартанский страж снова ее распахивает. У Эос рот открывается от изумления.

– Как ты посмел?! – визжит она. – Как ты посмел?!

– Для защиты твоей госпожи, – бурчит он в ответ.

– Дражайшие, что происходит? – визгливо доносится из дальнего конца коридора. Елена высовывает голову из двери, видит солдат, служанок и подходит с озабоченным и тревожным выражением лица. – Дражайшая Пенелопа, все в порядке?

– В совершенном, благодарю, – отвечает Пенелопа. – Твой заботливый муж послал эту добрую женщину прислуживать мне, но, как уже сказала моя служанка, обо мне отлично заботятся.

– О боги, – восклицает Елена. – Так дело не пойдет! Прошу прощения! – Она протискивается к двери мимо спартанки и, окинув стража злобным взглядом, рявкает: – Я сама позабочусь о своей бедной, горюющей сестрице! – и захлопывает дверь прямо перед ними.

Больше они не стучат. Елена прижимается к двери, которую только что закрыла перед бдительными стражами, и, сияя улыбкой, восклицает:

– Ну, продолжим! Полагаю, ты сейчас собираешься сбежать? Так поторопись!

У Пенелопы челюсть падает от изумления.

Это не самое достойное из выражений, но, по крайней мере, она не одинока в своей реакции, ведь Эос тоже стоит разинув рот и непонимающе хлопает глазами, глядя на спартанскую царицу. Елена, хмыкнув, подталкивает их к окну.

– Идите, идите уже! Спартанские корабли загорелись не сами по себе. Что бы вы ни планировали, это определенно произойдет сегодня. Скорей!

К Пенелопе на мгновение возвращается ее выдержка вместе со спокойствием.

– Тебя, похоже… это весьма радует, сестра.

– Ну конечно! Это все так волнующе, правда? Когда мой муж сказал, что мы отправляемся на Итаку, лгать не стану, я подумала: вот тоска. В этом захолустье так скучно и уныло. Но на самом деле, когда мы приехали сюда, оказалось, что здесь просто здорово! Я не собираюсь спрашивать, что ты придумала, чтобы увести Ореста с Электрой из-под носа у их стражи, но не сомневаюсь, что у тебя есть отличный план. О, мой муж совершенно не шутил, когда сказал, что ваша тайная лодка обнаружена, – пожалуйста, держитесь от нее подальше. Полагаю, у вас есть другой способ выбраться с острова? Конечно, есть. В твоей умной головке всегда куча всяких замыслов!

Эос смотрит на Пенелопу. Пенелопа смотрит на Эос. Затем, пожав плечами, Эос направляется прямо к окну и свистит Автоное, ждущей внизу с завязанной узлами веревкой, которую по сигналу кидает своей товарке.

– А как же ты? – спрашивает Пенелопа, пока Эос привязывает веревку к стволу кровати-оливы. – Стража видела, как ты заходишь сюда, они поймут, что ты помогла нам сбежать.

– Чушь! – возражает Елена. – Я пьяна! Я вошла, отключилась и захрапела, тихонько, с переливами, скорее очаровательно, чем нелепо, а затем меня с трудом растолкала первая же служанка, которую отправят проведать тебя утром. Смотри!

Она с легкостью игривой девчонки падает на кровать Пенелопы, закрывает глаза и, клянусь небом, начинает храпеть. И это вовсе не тихий переливчатый храп. Это храп настоящей пьянчужки, звучный и глубокий. Но он, едва начавшись, обрывается, и Елена снова резко выпрямляется, сияя задорной улыбкой. Пенелопа застывает от потрясения, так что Елена принимается подталкивать ее к окну.

– Давай же! Улетай! И не попадайся!

– Сестра… Елена… – начинает было Пенелопа, но Елена прерывает ее.

– Сестра, – провозглашает она, и сейчас от нее ничуть не пахнет вином, в глазах – ни капли пьяной мути, а в голосе – ни одной жеманной нотки.

Напротив, на кратчайший миг остается только женщина, разглядывающая другую в тесной спальне, освещенной лишь пламенем очага. Пенелопе удается не отшатнуться, наоборот, склониться как можно ближе, изучая внезапную трезвость на лице Елены, усталую складку у ее опущенных губ. В это мгновение она абсолютно уверена: когда Менелай убивал последних из троянских царевичей, именно Елена подала ему меч.

– Времени нет, – напоминает Елена. – Правда, совсем нет.

С этими словами она зарывается поглубже в постель Пенелопы, натягивает на себя овечью шкуру, защищаясь от ночной прохлады, закрывает глаза и теперь лежит столь же мирно и спокойно, как сладко спящий младенец.

В этот момент ошарашенная Пенелопа не может ни говорить, ни тем более сдвинуться с места. Тогда Эос мягко берет царицу за руку, и они вместе идут к окну, спускаются по висящей из него веревке и исчезают в тенях пылающей ночи.

Из дворца Одиссея нужно вызволить еще двоих, самых важных пленников, которым не выбраться через окно.

Орест свернулся клубочком рядом с сестрой, а Электра гладит его лоб, целует пальцы, расчесывает волосы. Ее служанка Рена стоит наготове с чистой водой и тканью. Клейтос молится в своей комнате внизу. Не менее пяти спартанцев охраняют дверь Ореста и коридор, ведущий к его покоям.

Пенелопа разработала множество хитрых способов отвлечь этих воинов, но они не поддались ни на один. Ничто неспособно отвлечь их от Ореста, и ей с большой неохотой приходится признать этот факт. Именно поэтому, покинув свою спальню через окно, она держит путь вовсе не к дворцовой ограде. Вместо этого она проскальзывает, невидимая для всех, кроме разве что ее служанок и богов, свободная без помех перемещаться по собственному дому, в дальнюю часть дворца, где единственный спартанец сторожит единственную дверь.

К этому-то воину и подходит сейчас Автоноя, несущая воду, вино и немного еды, оставшейся после ужина.

Он принимает все это без вопросов, но ждет ухода Автонои, прежде чем сделать глоток или откусить кусок. Ему много не нужно – он ведь воин из Спарты, один из лучших солдат в мире! Помня об этом, Автоноя не поскупилась на зелье, которое налила в его кубок, размазала по тарелке и даже втерла в куски рыбы, которые он сейчас жует. Зелье, начиная действовать, не заставляет его немедленно отключиться, скорее от него начинает пылать лицо, леденеют руки, внутренности завязываются в узел, а мир бешено вращается перед глазами. Он шатается, с трудом удержавшись на ногах, но рев в ушах оглушает, и он все-таки падает на четвереньки, думая, что болен. Его тошнит, и он поспешно выбегает в прохладу ночи, корчась от мучительного жара, охватившего кожу, а в этот самый момент Автоноя, Эос и Пенелопа проскальзывают мимо него в комнату Пилада и Ясона.

Оба микенца там, уже полностью вооруженные, пусть и не совсем понимающие, ради чего. Возможно, они тоже задумывали некий отважный прорыв, преисполненный отваги и отчаяния. Они готовы броситься в атаку, едва дверь распахнется, но замирают, увидев за ней женщин.

– Пилад, – заявляет Пенелопа, – слышала, ты готов умереть за своего царя. – Солдат выпрямляется, кивает, стиснув челюсти и расправив плечи, представляя собой настоящий образчик мужественности. – Возможно, нынче ночью нам придется это проверить. Идемте.

Они следуют за ней по дворцу. Быстро и уверенно минуют паутину запутанных коридоров, заброшенных залов и зловещих теней. У подножия лестницы, ведущей к покоям Ореста, они останавливаются. На нижней ступеньке распластался спартанец, полуприкрытый своим щитом. Пилад осторожно толкает его, он стонет, но не шевелится.

Наверху лестницы – его коллега, чуть дальше – еще двое, все лежат на полу, уставившись в пустоту, рвано дышат, давятся слюной, а один даже упал щекой в собственную рвоту. У их ног кубки с вином, блюда с едой. Пилад, оглядевшись, поднимает бровь, пытаясь выказать неодобрение, но не может не одобрить этого. Пенелопа перешагивает через поверженных стражей, стучит в дверь Ореста и, не услышав ответа, открывает ее.

В комнате, освещенной единственной лампой, картина из теней и слабого, неверного света. Орест лежит в постели. Служанка Рена забилась в угол, словно пытаясь слиться со стенами. Последний из спартанских стражей стоит посреди комнаты, прижав меч к горлу Электры.

Имя этого стража – Плутархос, и оно никогда больше не прозвучит из уст живых. Он не ел пищу и не пил вино, принесенные итакийскими служанками, потому что маялся животом, наевшись перед этим испорченной рыбы, и опасался пока принимать пищу. А потому, когда его товарищи принялись падать один за другим, он заметался между ними, крича: «Яд, яд, на помощь, на помощь!» Но никто не ответил, ведь остальные солдаты кинулись в доки, или успели опустошить свои кубки, или отвлеклись на служанок Пенелопы. Даже спартанские служанки не ответили на его призыв, ведь в тот момент, когда их мужчинам отправили угощение, Феба на кухне пролила целый горшок кипящего бульона на ногу одной из спартанок, которая все еще сидит на полу, воя от боли, в окружении товарок – о нет, какой ужас, мне так жаль, плачет Феба, так жаль! Из всех служанок Пенелопы Фебе лучше всего удаются сцены с потоками слез, всхлипами и словами раскаяния и сожаления, и, видит небо, это потрясающее зрелище.

Итак, Плутархос оказался в полном одиночестве и быстро сообразил, что это означает только одно. Он кинулся в покои Ореста, готовый защищаться и сделать что-нибудь… он точно не знает что, его к принятию таких решений не готовили… просто что-нибудь, чтобы помешать тому, что надвигается на микенского царя.

Он не может причинить вред Оресту, само собой.

Если спартанец убьет царя Микен, грядет война, возмездие, хаос. Каждый царь Греции отвернется от Менелая, случись подобное. Все должны увидеть, что Орест жив и безумен, а не пал от руки собственного дяди. И раз уж Ореста трогать нельзя, а смерть служанки вряд ли кого-то остановит, он принял пусть и жестокое, но единственное из оставшихся ему решений: схватил Электру за волосы, оторвал от брата и теперь прижимает к себе, держа меч у ее горла.

Именно эту картину видит Пенелопа, открыв дверь в покои Ореста, и на мгновение замирает, лишившись дара речи. Тут Пилад из-за ее плеча видит ту же картину и, выхватив меч, испускает рев:

– За царя!

Он собирается ворваться внутрь, отдать свою жизнь, пусть и не совсем понимая как, – здесь явно чувствуются избыток героизма и острая нехватка здравого смысла, – но Пенелопа останавливает его, протягивает руку между ним и его добычей, заставляет его отступить.

– Воин Спарты, – произносит она спокойным, как полночь, холодным, как вечерняя мгла, голосом, – что ты делаешь?

Плутархос представления не имеет, что именно он делает. Незнание выбили из него еще в детстве вместе с печалью и сожалением – он не признается ни в одном из них, если только не вбить их в него снова, поэтому лишь сильнее стискивает Электру, крепче прижимает ее к своему телу, стискивает зубы, выпятив подбородок.

– Ты удерживаешь царевну Микен, – продолжает Пенелопа. – Ты оскорбляешь дочь Агамемнона, племянницу своего царя. Я спрашиваю тебя еще раз: что ты делаешь?

Плутархоса не учили отвечать женщине, но сейчас все меняется. За спиной у Пенелопы два вооруженных микенца, а в заложниках у него и правда племянница его господина, поэтому…

– Моих братьев отравили. Отравили твои служанки.

Пенелопа облизывает губы. Она тщетно пытается придумать какую-нибудь хитрую уловку, но в подобных обстоятельствах даже ей непросто состряпать быстрое оправдание тому факту, что за спиной у нее лежат четыре спартанца, а рядом стоят два вооруженных микенца. Плутархос понимает это. И Электра – тоже. Возможно, именно это понимание и подталкивает Электру к дальнейшим действиям; она незаметно сует руку в складки юбки и вытаскивает спрятанный там кинжал. Это тот самый кинжал, который Пенелопа видела под половицей; такие клинки царевнам носить не следует, но каждая царевна должна иметь подобный. У нее нет возможности как следует замахнуться для удара, но это и не нужно. Клинок, который она втыкает в Плутархоса, входит между верхней мышцей бедра и низом живота.

Он рвано вздыхает, но не кричит – кричать недостойно воина – и не делает того, на что, по собственному мнению, способен: не перерезает Электре горло. Даже вне себя от боли он какой-то частью ума понимает, что план был глупым, бессмысленным, и рука его слабеет, а Электра тут же, упершись двумя руками, сдвигает ее со своей шеи. Далеко ее сдвинуть не удается, но в этом нет необходимости. Пилад тут же отталкивает Пенелопу, едва не роняя ту на пол, кидается на помощь Электре. Мгновение борьбы, путаница, удушье. Клинок пронзает плоть; кровь течет ручьем. Затем Пилад выдергивает Электру из рук Плутархоса, и, едва спартанец заваливается назад, Ясон шагает вперед и вонзает свой клинок ему в бок, рассекая ребро, легкое и грудную клетку.

Плутархос падает, и теперь лишь мертвые будут произносить его имя. Электра отшатывается от руки Пилада, прижимая ладонь к шее. На ее пальцах кровь. Пенелопа кидается к ней, но девушка лишь отмахивается.

– Ничего страшного! – выдыхает она. – Мой брат!

Пенелопа кивает Эос, которая, тут же возникнув рядом с Пенелопой, поднимает лампу повыше, чтобы разглядеть шею царевны. Рена тоже выходит из своего угла, вытирает слезы с глаз, судорожно вздыхает и, не глядя на мертвого спартанца, отрывает кусок ткани от своего подола, чтобы прижать его к ране Электры. Та действительно неглубока – просто царапина, оставшаяся на коже после того, как убрали меч, – но кровит и оставит после себя прелестный белый шрамик, по которому в будущем любовники могли бы проводить пальцем, гадая, что за история за ним скрывается, будь Электра склонна к подобным развлечениям. А это не так.

Пилад подходит к Оресту, легонько трясет его, пытаясь разбудить – наверху визжат и клекочут потревоженные фурии, – и по щекам его бегут слезы жалости, когда он видит своего царя таким: жалким, разбитым, сломленным. Глаза Ореста глубоко запали; кости выпирают под бледной, нездоровой кожей. Веки едва заметно дрожат при виде друга, но он улыбается. С губ Пилада срывается судорожный вздох, а Электра отводит глаза. Пилад поднимает Ореста с постели, чувствуя, что тот почти ничего не весит.

– Я так понимаю, мы сбегаем? – хрипит Электра, отмахиваясь от служанок, занимающихся ее раной, и выхватывая ткань из рук Рены, чтобы прижать ее к горлу поплотнее.

– Если пожелаешь, – отвечает Пенелопа.

Электра хмурится, носком ноги шевелит павшего спартанца и вздергивает подбородок, как когда-то делала ее мать.

– Сейчас же, – командует она. – Сейчас.

Огонь все еще ярится в гавани, когда пять женщин и трое мужчин проскальзывают в сад рядом с ульями Пенелопы. Пять спартанцев по-прежнему охраняют ворота. Они не пили вина и ничего не ели – и не станут этого делать до самого рассвета, ведь у них есть обязанности, от которых их не отвлечь.

Поэтому Автоноя ведет группу беглецов туда, где все еще стоит у стены лестница, по которой сбежали женихи. Чтобы поднять Ореста наверх, требуются усилия и Пилада, и Ясона, и они кряхтят от натуги, передавая царя, стонущего и изворачивающегося в их руках.

– Что Клейтос давал ему? – шепчет Пенелопа Электре, пока мужчины заняты делом.

– Я не знаю. Ничего мне знакомого, – отвечает Электра.

Рывком мужчины поднимают Ореста на стену, а затем принимаются привязывать его на спину Пилада, чтобы спуститься по другой стороне, словно он младенец, примотанный к матери полоской ткани. Я слегка сгущаю тьму над их группой; посылаю с ветром отвлекающий аромат дежурящим у ворот спартанцам.

Вот взбирается Электра, за ней идет Рена. Когда служанка нащупывает лестницу, она спотыкается, растянувшись в тени. Пенелопа подхватывает ее под руку, кивает, ободряюще улыбается – хотя эти жесты слегка теряются в темноте.

Пилад с Орестом за спиной едва успевает спуститься с другой стороны стены, как из дворца доносится крик. Кричат спартанки, все-таки покинувшие кухню, где Феба разыгрывала свое маленькое представление, чтобы проведать своих мужчин, и обнаружившие, что тех провели, отравили, убили. Помогите, помогите, кричат они, нас предали!

Через несколько мгновений стражи, не павшие жертвами яда, ворвутся в покои Ореста и обнаружат его исчезновение, кинутся в комнату, где должен сидеть под охраной Пилад, и, грубейше нарушив священнейшие из всех правил Греции, взломают дверь в спальню Пенелопы, где найдут лишь крепко спящую в ее постели Елену.

– О боги, – промямлит Елена. – Похоже, я выпила лишнего…

И тогда они закричат: на помощь, предательство, помогите, зовите царя! И самый быстрый из них, мальчишка лет тринадцати, кинется в гавань, чтобы сказать Менелаю, что того действительно предали, что колдунья, царица этих островов, похитила Ореста с сестрой, на помощь, на помощь, поднимайте людей!

Эти новости станут для Менелая весьма неприятным сюрпризом. Конечно, он тоже знает, что корабли не загораются сами по себе, но в своем высокомерии – и с памятью о пожарах Трои – он решил, что его полыхающий флот важнее, чем присмотр за некоей коварной царицей. Боги, сколько нового он узнал о своем враге нынче ночью, не так ли?

Все это происходит, пока Пилад с Орестом на спине скользит по веревке к тому ненадежному уступу на краю утеса, а затем движется вдоль него, одной рукой держась за стену для безопасности, второй поддерживая привязанного за спиной монарха. Следом идет Ясон, помогая Электре находить дорогу. Пенелопа идет за ними и, хотя она спокойно относится к высоте, старается не смотреть вниз – туда, где ревет море, туда, где можно размозжить себе череп и переломать конечности, туда, где ждет падение в темноту. Вместо этого она устремляет взгляд на далекую точку, где уступ расширяется до тропы, а та становится тем шире, чем ниже спускается от стен, и на одинокий огонек, который приглашающе мерцает вдали.

Рена идет после нее, но, увидев веревку, по которой ей предстоит спуститься, и бушующее внизу море, начинает дрожать и трястись, мотает головой и пытается отползти туда, откуда пришла. Эос хватает ее за руку и шипит:

– Идем сейчас – или никогда!

– Я не могу, – скулит микенка. – Не могу. Боюсь упасть… Я не могу…

– Так оставайся! – рычит Эос, у которой и в лучшие времена было непросто с сочувствием к мямлям. – Молись, чтобы Лаэрту удалось защитить и тебя!

Сказав это, Эос начинает спускаться. Автоноя медлит, словно собирается сказать что-то доброе Рене. Она склоняется к микенке с ободряющей улыбкой, прижимается лбом к ее лбу: утешься, сестра, утешься, кажется, говорит она. Не то чтобы она славилась своей щедрой натурой или добротой, но сейчас особый случай. Она пожимает руку Рены и вдруг замирает.

Может, все дело в непривычности жеста. Может, Автоноя просто удивлена собственной деликатностью и состраданием. Ее ноздри трепещут; возможно, дело совершенно не в этом.

Что бы ни сбило ее с толку, это уже прошло. Так что Автоноя отступает, еще раз улыбнувшись, но теперь уже с каким-то новым выражением глаз, и скользит вниз по веревке на другой стороне стены.

Еще мгновение микенка жмется к стене, глядя то налево, то направо, словно ищет выход, путь отступления, который спасет ее от того, что придется сделать, но, не найдя ничего, спускается по веревке вслед за остальными в гостеприимные объятия темноты.

Глава 32

Пенелопа, Электра, Пилад, Орест, Ясон, Рена, Автоноя и Эос.

Эти восемь человек шаг за шагом осторожно отступают из тени дворца Итаки в ночь.

Спартанцы собираются во внутреннем дворе. Менелай бросил попытки спасти три корабля, но их, по крайней мере, удалось вытолкнуть из гавани к выходу в открытое море, в немалой степени благодаря ветру, который хоть и раздувал огонь на спартанских судах, но по странному стечению обстоятельств гнал его прочь от города.

Очень хитро, думает он, шагая назад, во дворец. Какая хитрая итакийская царица. Одиссей говорил, что она умна, но Одиссей здорово глупел, когда дело касалось женщин. Он покажет проклятой бабе, каково это – принадлежать настоящему мужчине.

Я с отвращением отворачиваюсь от него, собирающего людей для погони.

– Разойтись! – командует он. – Найти их!

Они лавиной несутся по дворцу, сбивая с ног служанок, попадающихся на пути, переворачивая столы и кресла, словно восемь человек каким-то чудом могут затаиться под стулом, пинком распахивают двери, одного жениха бьют в живот, другому ломают нос, пока наконец вышедший вперед Лаэрт не рявкает:

– ВЫ БУДЕТЕ ВЕСТИ СЕБЯ ДОСТОЙНО В ДОМЕ МОЕГО СЫНА!

Менелай поворачивается, готовый ударить старика, но удерживается.

Отец его названого кровного брата злобно смотрит в лицо спартанскому царю, словно подначивая сделать это, стать тем, кто поднимет кулак на старого царя Греции, древнего союзника его дома и дома Агамемнона. Подначивает его стать тем, кто раздует пожар, начнет войну. Менелай опускает руку, и Лаэрт расплывается в усмешке.

– Та-а-ак, – тянет он. – Все женихи, все служанки, все советники Одиссея. Все они – жители Итаки. Они под защитой моего сына. А это значит, что, до тех пор пока не найдут его жену, они и под моей, понятно?

Менелай рвется вперед, упираясь грудью в грудь Лаэрта, толкая более легкого и старого мужчину назад. Удивленный Лаэрт на мгновение пошатывается, едва не теряя равновесие, но все же умудряясь не упасть. Это не удар в лицо; это не меч в грудь. Просто так Менелай отвоевывает место, которое, по его мнению, принадлежит ему.

– Когда я найду жену твоего сына, – шипит он, – я заберу ее с собой. Заберу в Спарту, где она будет гостьей в моем доме. Она, Орест и его маленькая сестричка. Они все испытают на себе силу моего гостеприимства. Ты понимаешь, старик? Понимаешь, что я имею в виду?

Лаэрт, моргая, смотрит Менелаю в лицо, а затем медленно, с чувством сплевывает. Не на Менелая – но нацеливает скопление слюны и мокроты под ноги спартанцу и улыбается, не произнеся ни слова.

Во тьме за дворцовыми стенами восемь фигур спешат к зовущему огоньку.

Урания ждет, подняв повыше свой фонарь. Рядом с ней застыла Теодора, любимая помощница Приены, с луком в руке и колчаном у бедра. Урания разглядывает каждое лицо, возникающее в маленьком круге света, без малейшего отблеска эмоций, пока наконец, увидев Пенелопу, не позволяет себе вздохнуть с облегчением. Даже недолгий поход над пропастью сказался на внешнем виде наших путешественников, и теперь подолы их одеяний в грязи, а волосы растрепаны ветром. Урания стягивает шаль и накидывает ее на плечи Пенелопе, которая и не думает возражать. Пилад принимается отвязывать Ореста со спины, поскольку пришла очередь Ясона нести этот груз, а Теодора тем временем заявляет:

– Твою лодку сторожат вооруженные спартанцы. Мы можем напасть на них, если пожелаешь, хотя наши основные силы уже покинули этот остров.

Сказано это весьма обыденно, тем же резким тоном, который Теодора так часто слышит, когда Приена говорит о военных делах. Теодора уверена, что, если ее женщины нападут на этих спартанцев, спартанцы умрут. Но она так же уверена, что и некоторые члены ее небольшого отряда падут – как следствие хаоса ночных сражений. Такова реальность; Теодору никогда не смущают ее проявления.

– Нет, – отказывается Пенелопа. – У меня есть другой способ выбраться с острова. Нам нужно добраться до Фенеры.

– По дороге встретятся спартанцы, – предупреждает Урания. – Менелай оставил попытки спасти свои горящие корабли.

– Мы с самого начала понимали, что это отвлечет его лишь на короткое время. Теодора, можешь разведать нам путь?

Теодора коротко кивает. Это ее земля, ей знакомы каждый камень и любая колея, все ветви и листья. Она поворачивается и мгновенно скрывается во тьме, и тут я ощущаю, что кто-то еще движется рядом с ней, бежит бок о бок, сминая переплетение веток жесткими босыми ступнями. Артемида в дозоре со своими любимыми воительницами нынче ночью, она ведет Теодору сквозь тьму и упивается этим, издавая короткий крик, похожий одновременно и на свист ветра, и на волчий вой.

– У тебя есть план? – хрипит Электра, когда Урания отправляется вслед за Теодорой по едва заметной неровной тропе.

– Конечно, сестра, – отвечает Пенелопа, не отрывая взгляда от тропы, по которой ступает с величайшей осторожностью. – Конечно.

Свет луны, ведущей их, неярок, но принесенные вчерашней бурей тучи расходятся, открывая небесную твердь, и к лунному добавляется звездный свет. Этой ночью мир бесцветен, не считая вспыхивающего время от времени огонька лампы, оставленного жительницами острова, чтобы указывать им путь. Пока Теодора бежит вперед, быстро и уверенно, Урания ведет группу за собой. Она тоже несет лампу, но поднимает ее высоко, разве только для того, чтобы осветить ручей, пересекающий их тропу, и указать брод или тихонько позвать в темноте: сюда, скорее, скорее сюда.

Создания ночи и тумана разбегаются с пути бредущих друг за другом людей. Может быть, какой-нибудь испуганный олень или оробевший заяц. Сова бесшумно парит в вышине; я напрягаю слух, чтобы уловить шаги Артемиды, несущейся сквозь ночь, но даже мне не удается на слух проследить путь охотницы. Беглецы не разговаривают, не поднимают головы от вьющейся в темноте тропы, не шепчутся о пугающих вещах. Теодора появляется из леса, прижимает палец к губам: вниз, вниз. Они падают в грязь, вжимаясь спинами в камень, прячут огонь и ждут затаив дыхание. Всего в паре шагов от них дорога, весьма типичная для Итаки, и по ней, звеня броней и стуча щитами по спинам, трусит группа спартанцев, возглавляемая капитаном с фонарем в руках. Он, кажется, заметил один из тех огоньков, которыми женщины указывали путь, и теперь гадает, что это, собираясь сойти с дороги и углубиться в неизвестную часть острова, – но нет, постойте. Пока он раздумывает, огонек гаснет. Одна из дровосеков острова внезапно решила погасить лампу, пока та не привлекла лишнего внимания, а рядом с ней стоит Артемида, наложившая стрелу на тетиву. Спартанцы качают головами – нет смысла рыскать в темноте, чтобы найти огонь, который больше не горит. В конце концов, этим царственным беглецам, то есть гостям, некуда деться.

Беглецы между тем в напряженном молчании ждут, пока пройдут спартанцы и Теодора появится снова, жестом позвав за собой. Быстрее, быстрее, сюда, быстрее!

Они идут по прячущемуся в узкой расщелине руслу высохшего источника, дно которого усеяно гладкими камнями, спускаясь все ниже, ниже к морю. Даже уши смертных уже способны уловить его шум, шелест пенных волн на неровных камнях и более громкий, глухой рокот прилива, омывающего тонкий полумесяц песчаного пляжа, на котором их должен дожидаться корабль. Они не могут спуститься по руслу до самого моря, потому что оно заканчивается обрывистым утесом, по которому после дождя стекает крохотный водопад, так что приходится свернуть на узкую тропу, змеящуюся вниз к побережью. Здесь почти нет укрытия, ведь жестокий ветер пригнул к земле низкие кусты, превратив их из защиты в помеху, царапающую голени, и поэтому беглецы, отчетливо заметные в свете звезд, ускоряют шаг.

Они, возможно, решат, что именно звездный свет выдал их, но Орест, стонущий и мечущийся в своем дурманном забытьи, единственный из смертных знает, что это не так. Тут я замечаю их, трех тварей, устроившихся на голых серых ветвях искривленного, выбеленного солью дерева. Они ухмыляются при виде меня, кудахчут и хлопают когтями в восторге от своей маленькой проделки, наклоняют головы, словно прислушиваясь к приятной музыке. Фурии пробуют воздух на вкус, и я тоже уже чую его, запах пота и мускуса – букет, который я находила весьма привлекательным во многих обстоятельствах, но без которого прекрасно обошлась бы сегодня.

Итак, когда наша маленькая стайка беглецов достигает гребня холма, спускающегося к заброшенной бухте со сгоревшими домами, они снова слышат звон доспехов и топот ног, звук мужских голосов, в которых вспыхивает отчетливое беспокойство. Теодора тут же оказывается рядом и кричит, уже не таясь:

– Спартанцы! Шевелитесь!

Урании не нужно повторять дважды, она, подоткнув подол выше костлявых коленей, уже несется бегом. Пенелопа с Эос бегут рядом, позабыв про царственное достоинство, стоит лишь оказаться на песчаной тропе к побережью, а позади них микенцы стараются удержать Ореста, ковыляя в темноте. Электра не привыкла носиться сломя голову по крутым, осыпающимся тропкам; Рена, чуть не упав, вскрикивает, но ее подхватывает под руку и вздергивает на ноги Пилад, пока Ясон стаскивает Ореста вниз по склону.

Позади них – движение, блеск бронзы и чей-то крик, поднимающий тревогу. Свет факела и еще одного, поднятого повыше. Там всего четыре спартанца, без щитов – наверное, маленькая группа, посланная на разведку, более легкая и быстрая, чем их собратья в громоздкой броне. Они не ожидали, что кто-то придет сюда нынче ночью; большая часть людей Менелая собралась у маленькой рыбацкой лодки Урании в потайной бухточке, а не здесь, у остатков сожженной пиратами деревушки. Они почти дремали, убаюканные прохладным морским бризом или слабым запахом опавшей листвы из леса, но один из них вдруг увидел во сне крылья летучей мыши и эбонитовые когти, отчего резко проснулся и… В общем, вот они. Вот они, идут прямо сюда.

Внизу, в гавани деревушки, когда-то звавшейся Фенерой, ждет судно.

Не то судно, о котором думал Менелай.

Это скорее боевой корабль, мощный, с квадратным парусом. На песке перед ним мерцает теплым светом костер, и бродят у киля фигуры, но не женщин, которые обычно снуют в темноте, а мужчин. Туда и ковыляет наша небольшая группа, возглавляемая Теодорой с луком в руках, которая кричит на бегу:

– Готовьте корабль! Готовьте корабль!

Ее голоса не слышно в шуме ветра, но не успеваю я направить его, как появляется Артемида, усиливая звук, швыряя его к ждущим внизу, и те, подняв глаза и заметив спускающихся к ним людей, начинают шевелиться, принимаются толкать зарывшийся в песок нос судна. Первой до корабля добирается Урания, которая с разгона влетает в пенные волны, нащупывает веревку, привязанную на носу корабля, и неуклюже взбирается на палубу. За ней бегут Эос и Пенелопа, но они не цепляются тут же за веревку, а оборачиваются, окликая своих спутников: давайте, давайте же! Давайте быстрее!

Электра бежит, спотыкаясь в темноте, едва не падая. Я подхватываю ее под локоть, помогаю удержаться на ногах, тороплю. Фурии теперь кружат в вышине, поднимая крыльями вихри, от которых парус корабля хлопает и рвется с канатов. Ясон бежит позади всех, едва не падая под весом Ореста, а за ним по пятам спешат спартанцы.

Теодора первой замечает, что им не успеть, поэтому она встает рядом с Пенелопой, кладет стрелу на тетиву, натягивает, целится, стреляет. Стрела должна была вонзиться прямо в бедро ближайшего спартанца, бросившегося на Ясона сзади с обнаженным клинком, – но фурии бьют крыльями в воздухе, и стрела уходит в пустоту. Тут же Артемида встает рядом с Теодорой, презрительно скривив губы, а брови нахмурив с такой силой, словно собирается зажать ими собственный нос. Она направляет руку Теодоры, когда та натягивает лук для следующего выстрела, но фурии снова бьют крыльями, и, даже несмотря на божественное вмешательство, стрела летит мимо цели.

Ясон падает на краю пляжа, обессилевший под весом своего груза, и Пилад встает между ним и спартанцами, вытащив меч, готовый защищать своего царя. Теодора отшвыривает лук и, вытащив из-за пояса кинжалы, кидается к микенцам, которых спартанцы пытаются взять в кольцо. Электра выхватывает свой нож из складок юбки, но Пенелопа хватает ее за руку, прежде чем девушка успевает кинуться в драку, и, качая головой, тащит ее к кораблю.

– Мой брат! – кричит Электра.

– Ты не сможешь защитить его!

Эти слова могли бы разбить Электре сердце. Они тяжким грузом висят над ней вот уже… она даже не помнит, как долго. И теперь, услышав их на ночном берегу, стоя в соленой воде, с горящими глазами, она понимает, что сердце ее не разбито. Наверное, думает она, у нее просто нет больше сердца, что может разбиться.

Ясон все еще пытается снять со своей спины Ореста, когда первый спартанец атакует Пилада. Микенец поворачивается, отражая удар, пытается в ответ рубануть по рукам нападающего, но слишком торопится. Спартанцы – закаленные воины, они понимают, что лучшая битва та, которую даже в спешке проходишь без потерь, а потому не оставляют ни единой щели в своей защите. Однако они не ожидают нападения Теодоры, которая бежит с берега, обнажив кинжалы, а затем вонзает их в незащищенную подмышку стоящего к ней спиной воина. Не ожидают, что она будет бить, бить, бить снова и снова в одно и то же место, пока он со стоном не рухнет под ее весом, истекая кровью. Кто-то инстинктивно нацеливает удар ей в голову, и Пилад выходит вперед, отражая его, хотя он не меньше других удивлен подобным развитием событий.

Только теперь начинается настоящая, весьма неприглядная схватка – круговерть ног и клинков, когда каждый пытается обойти защиту другого, атакуя и прикрываясь, рассекая кожу и плоть. Никто не кричит, не издает героических призывов к битве. Речь о жизни и смерти, поэтому дыхание лучше поберечь для боя. Пилад блокирует удар за ударом, держа меч перед собой, тем самым обеспечивая себе безопасность, но под этим натиском он не находит возможности для ответной атаки, не успевает поймать момент, когда отражение переходит в наступление, и начинает выдыхаться, пытаясь устоять на ногах, подворачивающихся на изрытом песке. Теодора, в свою очередь, кидается прочь от поверженного ею спартанца, когда его товарищ снова пытается разрубить ее надвое, но один из ее кинжалов застревает в трупе, и у нее остается только один. Более длинный меч спартанца со свистом режет воздух у ее горла, летит назад и едва не рассекает ей руку в запястье, когда она пытается отразить удар оставшимся у нее кинжалом.

Приена говорила ей никогда не сражаться вот так – в одиночестве, на расстоянии клинка, – но ее стрелы не попали в цель, и вот она здесь, отступает шаг за шагом, хотя понимает, что должна попытаться прорваться вперед, найти способ обойти рубящую защиту спартанца, сократить расстояние, которое теперь играет на руку ему, а не ей. Она пытается атаковать, но он отбрасывает ее свободной рукой, и этот удар звоном отдается в ее голове, заставляя рухнуть на четвереньки прямо в грязь.

Я тянусь перехватить его запястье, отвлечь хоть на миг, на кратчайшее мгновение – и тут меня окружают фурии. Я с визгом уворачиваюсь, когда они пикируют, нацелив когти и клювы мне в лицо, оглушают, сбивают с ног взмахами угольно-черных крыльев. Кровь они не проливают – даже фурии дважды подумают, прежде чем покуситься на кровь божества, подобного мне, – но душат, окружая своей чернотой, словно их целая стая, закрывают свет небес, ошеломляют идущим от их крыльев смрадом кислоты и металла, гниющей плоти, болезни и разложения, лихорадочным жаром и в то же время леденящим холодом. Я кричу и пытаюсь оттолкнуть их прочь, но они лишь теснее облепляют меня, дергая за волосы, цепляясь когтями за складки платья. Сквозь все это я, кажется, слышу крик Теодоры, чую запах смертной крови, пробивающийся сквозь облако хаоса вокруг фурий.

И тут появляется Афина. Она пылает, она обжигает, вздымая копье вверх и прикрывая бок щитом. Ее лицо скрыто золотым шлемом, тога плещется крыльями у ног, когда она летит над землей. Смертные ее не видят, ведь это зрелище лишь для созданий земли и пламени, но она пускает громы и молнии, единственная, помимо Зевса, кто осмелился покорить их. Фурии исходят визгом и слюной при виде нее, с рычанием вспарывают когтями сам воздух, прочерчивая алые борозды, а затем, оставив мой наряд в покое, вихрем поднимаются в небеса, и глаза их пылают огнем, а крылья с тошнотворным хрустом взрезают ночь.

– Довольно! – грохочет Афина, а когда фурии вместо ответа плюются желтым гноем, разъедающим плоть земли, снова вздымает копье и выпускает еще один разряд ослепительных молний. – Довольно!

Во вспышках света я снова вижу на берегу Артемиду: ее лук натянут, пальцы прижаты к щеке, стрела направлена в цель. Охотница одета лишь в тени; а сейчас и те отступили перед небесным огнем, рвущимся из рук Афины.

– ОН – НАШ! – верещат фурии. – Он – НАШ!

– Это еще предстоит выяснить, – отвечает Афина, и, клянусь небом, мне не часто доводилось видеть нечто настолько сексуальное: эта ее спокойная уверенность, невозмутимость тона и вместе с тем сила, которой поражает ее голос. Я всегда знала, что в ней есть нечто особенное, но увидеть это воочию – совсем другое дело. – Вы получите то, что вам причитается, хозяйки ночи, – но сначала мы узнаем, что именно причитается.

– Ты не можешь остановить нас, – рычит одна, и ее слова тут же подхватывает вторая, их голоса сливаются, и вот уже три звучат как один. – Ты не можешь бросить нам вызов, не можешь украсть нашу жертву!

– А я и не собираюсь. Но нужно удостовериться, что принадлежащая вам, как вы считаете, жертва – ваша по праву. И кстати, – по губам Афины скользит улыбка, едва заметная в тени шлема, и я таю при виде нее; о небо, какое восхитительное зрелище: богиня мудрости, радующаяся своей мудрости, – как видите, битва уже закончена.

Фурии смотрят на смертных, сошедшихся меч к мечу. Теодора, с кровавой раной на плече, держится из последних сил, пятясь от наседающего на нее мужчины. Пилад отражает удар одного противника, но движения его становятся все медленнее, он открывается, и вот – пинок сбоку от другого, отчего микенец, покачнувшись, припадает на одно колено, едва сумев увернуться от следующего удара, нацеленного ему прямо в голову. Меч опускается, и Пилад не успевает – но Ясон перехватывает руку нападающего на подлете и всей массой кидается на спартанца, который мгновение назад чуть не перерезал Пиладу горло. У Ясона есть меч, но нет времени его вытащить, поэтому какое-то время двое мужчин борются на земле, кряхтя и изворачиваясь, и каждый ловит момент, чтобы схватить оружие и воткнуть его в противника.

Я не вижу в этой сцене ничего такого, что могло бы обрадовать Афину. Меня предупреждает Артемида, кинувшая взгляд на развалины дома на краю бухты. Рядом с ними мелькает фигура мужчины, бегущего босиком по мягкой земле, без доспехов и шлема, но с коротким острым мечом в одной руке и изогнутым ножом – в другой. Я узнаю его и едва сдерживаюсь, чтобы не взвизгнуть, когда, возникнув бесшумной тенью за спиной спартанца, собирающегося прикончить Теодору, он полосует того по ногам, даже не останавливаясь.

Спартанец падает, лишившись ступней, бесполезным грузом повисших на свинцовых ногах. Теодора смотрит на него сверху вниз и задумывается, пусть даже и на мгновение, о милосердии. Но мгновение проходит. Его жизнь обрывается быстро, одним взмахом ее ножа по горлу.

Спартанец, опрокинувший Пилада наземь, умирает следующим. Он даже не слышит шагов приближающегося со спины мужчины, и не узнает, какое имя назвать лодочнику, когда доберется до реки мертвых, и кого винить за нож, распоровший его горло. Последний спартанец повержен совместными усилиями – Пилад спихивает его с Ясона, прижав к земле коленом, а смертельный удар наносит мужчина с изогнутым клинком.

Фурии визжат и взмывают в воздух, превращаясь в пятнышки тьмы, которые в ярости стягивают к себе грозовые тучи. Афина приглушает свое сияние, прячет божественный свет, мягко опускаясь на землю. Артемида воркует над окровавленной рукой Теодоры, пока воительница, прихрамывая, идет к морю. На мгновение мне кажется, что моя сестра-охотница вот-вот лизнет рану, и я задумываюсь: неужели только присутствие более цивилизованных богинь вроде меня останавливает ее?

Электра кидается к Оресту, крича измотанному Ясону и оглушенному Пиладу: он цел, он цел?

Микенцы поднимаются сами – ошалевшие, окровавленные, измотанные – и помогают Электре поднять Ореста на ноги и повести к кораблю. И вот остается лишь один воин, с залитыми кровью руками, брызгами крови на лице и целыми лужами – под ногами. Пенелопа подходит к нему во тьме, и верная Эос рядом с ней.

– Кенамон, – вежливо приветствует она, глядя куда угодно, кроме поверженных воинов у его ног.

– Моя госпожа, – отзывается Кенамон, коротко кивнув. Он все еще не отдышался, грудь ходит вверх-вниз, оружие в руках.

Улыбнувшись при виде такой любезности, она вглядывается в темноту позади них, словно выискивая следы очередных нападающих – а может, и нет. Может быть, дело вовсе не в этом. Возможно, она прощается с Итакой, последний раз прислушиваясь к звукам ночного острова на случай, если больше не доведется их услышать. Затем, даже не глядя в его сторону, она протягивает египтянину руку.

Он затыкает свой изогнутый нож за пояс и пальцами, еще липкими от спартанской крови, берет ее ладонь. И она, не говоря ни слова, ведет его к кораблю.

Глава 33

– О боги, египтянин не во дворце? – воскликнула Урания, когда ей сообщили, что Кенамон свободно разгуливает по рынку Итаки. – Надо бы его спрятать, пока какого-нибудь спартанца не посетила блестящая идея.

– Я просто вышел на утреннюю прогулку, – объяснял Кенамон, когда дамы Урании подхватили его под руки и потащили прочь. – Люблю размяться перед рассветом.

– Ну разве это не прекрасно, разве не очаровательно? – отозвалась Урания. – Какие у тебя чудные волосы.

– А ты что именно… делаешь для царицы?

– Я помогаю женихам, к которым Пенелопа слегка неравнодушна, не попасть в руки нашего спартанского гостя, с его любовью к пыткам и потрошению, – объяснила она. – Могу я предложить тебе рыбки?

Именно эти события привели к тому, что сейчас Кенамон из Мемфиса, с ног до головы в крови спартанцев, оказался на греческом боевом корабле, в предрассветные часы покидающем Итаку.

Тем не менее он не единственный жених на этой палубе.

– Вот хрень! – взвизгивает Антиной, глядя на удаляющийся берег, где чайки уже деловито примериваются к остывающим трупам убитых спартанцев. – Он убил их! Ты убил их!

– Они пытались расправиться с личной охраной царя Микен, – вежливо отвечает Кенамон, принимая чашу с водой, которую Эос принесла, чтобы он смыл кровь с лица и рук. – Я подумал, что лучше им помешать, ведь так?

– Я бы помог, – подает из своего угла голос Эвримах.

– Заткнись, Эвримах! – рявкает следом Антиной.

– Мое почтение, господин, – произносит Амфином, стоящий почти на носу, в плотном плаще, защищающем от холодного ночного ветра. – Ты сражался хорошо и быстро.

Что да, то да. Эти трое – самые влиятельные из женихов Пенелопы, самые острые занозы в ее, скажем так, боку – сейчас стоят в напряженных позах на палубе корабля, плывущего через пролив, и в свете факелов смотрят, как Урания перевязывает кровавую рану на руке Теодоры, как Электра гладит лоб брата, уложенного Пиладом и Ясоном прямо на доски, и как Пенелопа, царица Итаки, в свою очередь, смотрит на них. Им бы следовало сейчас подойти к ней, поклониться, сказать что-нибудь вроде «рады, что с тобой все благополучно, царица», но даже Амфином, самый отважный из них, нынче ночью не смеет посмотреть ей в глаза.

Поэтому Пенелопа сама подходит к ним.

– Господа, – произносит она, – рада видеть, что вы благополучно добрались до судна.

Троица, должно быть, ужасно благодарна шаткой палубе за то, что она скрывает их неловкие переступания с ноги на ногу. Наконец Амфином говорит:

– Моя царица, твой побег не обошелся без происшествий, как я вижу.

– Нет. И я рада, что один из вас смог вмешаться, хоть и ужасно огорчена тем, что события приняли жестокий поворот, – отвечает она, кивая в сторону окровавленного Кенамона.

Следует отметить, что в ее голосе не слышно огорчения. Когда Эвримах тяжело сглатывает, кадык поднимается до самого верха, а потом опускается до самого низа.

Антиной, однако, не привык к тому, что слава обходит его стороной, а потому выпаливает:

– Тебе повезло, что у нас оказался этот корабль, чтобы помочь тебе, царица. Что бы ты делала, если бы не мы?

Пенелопа медленно переводит на него взгляд, словно ей нужно настроиться на этот момент, как ядовитой змее перед атакой. Когда их взгляды все же встречаются, ему с трудом удается подавить дрожь, и то не до конца.

– Что ж, да, – задумчиво произносит она. – Мне повезло, что вы, господа, и ваши отцы снаряжали этот корабль в такой тайне. Какое невероятное везение, что судно, которое вы приготовили для ловли и убийства моего сына, теперь будет использовано более полезным образом.

Было бы крайне великодушно, произнеся эти слова, гордо развернуться и уйти.

Но Пенелопа сегодня не расположена к великодушию.

Она не торопится.

Мгновение смотрит, как они ежатся.

Мгновение рассматривает небо.

Мгновение проверяет ветер.

И только после этого разворачивается и уходит, оставляя их жалкую кучку дрожать на носу.

Фурии кружат где-то в вышине, а корабль прокладывает свой путь по волнам.

Артемида провожает нас взглядом с утеса на побережье, ведь морские дали ей неинтересны.

Афина изучает небеса с кормы, и ветер играет ее волосами. Ветер никогда бы не был столь дерзок и рьян, если бы она не позволила. Возможно, и ей тоже не чужды чувственные радости; возможно, ей нравится ощущение прикосновения к волосам, и она гадает, похоже ли оно на прикосновение руки, гладящей волосы и кожу. Мне больно при мысли, что только ветру позволено ласкать ее прекрасное тело.

Я опираюсь на ограждение рядом с ней и тоже поднимаю взгляд ввысь. Говорю наконец:

– Ты бросила вызов фуриям?

– Не бросила, – возражает она. – Всего лишь усомнилась в их праве. Должны же быть правила. Даже для первородных. Даже для богов. Они скоро вернутся. Мы должны быть готовы. – Она опускает взгляд на палубу, на Ореста, лежащего на руках у сестры. – Он должен быть готов.

В восточной части горизонта ширится серебряная полоска, предвестница близкого рассвета. Я поворачиваюсь поприветствовать ее, встретить с радостью и мягкой улыбкой. Афина следит за моим взглядом и отворачивается.

– Увидимся на Кефалонии, – говорит она, затем с настороженной тщательностью добавляет слово, которое не любит произносить, которое словно пытается взвесить: – Сестра, – и пропадает в биении белых крыльев.

Глава 34

Рассвет розовыми пальцами ласкает небо, словно давний любовник, все еще очарованный формами этого сияющего, великолепного мира.

Во дворце Одиссея Елена падает на пол, прижимая пальцы к щеке. Синяк продержится какое-то время, прежде чем исчезнуть, но она просто будет держать голову так и вот так, а синяк замажет. В Спарте Менелай почти никогда не бьет ее так, чтобы оставлять следы – это производит неверное впечатление на его двор. Ему нравится оставлять кровоподтеки на ее ребрах, животе, ягодицах и ногах. Он научился бить прицельно, вот так и так, донося свое недовольство, но заставляя каждого, кто видит ее, сомневаться в том, что она хоть раз сталкивалась с ударами серьезнее солнечных или барабанных.

– Презренная пьяница, – рычит он. – Проклятая потаскуха.

Елена лежит на полу, жалобно поскуливая. Она продолжает скулить, пока он не выходит и даже пока следом не выходит Трифоса, направившаяся за водой для купания госпожи. Затем она поднимается. Небрежно поправляет прическу, глядя на совершенное отражение в зеркале. Разглаживает наряд. Прижимает пальцы к чувствительному месту, где завтра появится ярко-фиолетовое озерцо боли. Прижимает чуть сильнее, пока другие слезы – слезы другой природы – не затуманивают глаза. Вздыхает. Отпускает пальцы. Садится на стул и ждет возвращения своей служанки, которая поможет ей подготовиться к новому дню.

На побережье, рядом с деревушкой, когда-то звавшейся Фенерой, Лефтерий разглядывает тела своих убитых солдат. У него, в отличие от Менелая, нет никаких романтических идей о том, каково это – иметь врага. Враг – это просто работа. Дело, которое нужно сделать. Понятия о мести, воздаянии, чести, справедливости – для тех, о ком поют поэты. О Лефтерии поэты петь не станут. Он просто сделает свою работу.

– Заберите их броню и мечи, – приказывает он. – Тела сожгите.

Его приказу повинуются. Ведь это спартанцы, в конце концов. Вся их жизнь – это служение.

На корабле, плывущем через узкую полоску воды, отделяющую Итаку от ее острова-соседа…

Кенамон сидит в стороне. В последний раз, когда он плыл на подобном корабле, тот покидал его родные берега, направляясь на север от того места, где остались его сердце, его семья, его надежды и мечты. То судно направлялось на Итаку, куда он не вез ничего, кроме сожалений и стыда.

А теперь он сидит, с головы до ног в крови, на корабле, плывущем на Кефалонию, а легкая качка и плеск волн напоминают о том, как далеко его занесло от дома.

Затем к нему подходит Пенелопа, а Эос с Автоноей – словно хрупкая с виду, но такая надежная стена – стоят на страже спинами к ним и следят, чтобы женихи, собравшиеся у руля и уже ругающиеся между собой, не подглядывали и не подслушивали.

– Кенамон.

Легкий кивок – ни один из них еще не спал, оба выдохлись после слов, которыми обменялись в свете раннего утра. Пенелопа оглядывается на своих служанок, еще раз убеждаясь, что ни один мужчина не смотрит на них, а затем с легкой улыбкой опускается на пол рядом с египтянином, посильнее закутавшись в шаль от холодного, сырого ветра и задевая его плечо своим, пока устраивается в этом укромном уголке корабля. Он удивлен, но не знает, что на это сказать, поэтому просто сидит рядом, наслаждаясь крохами тепла, что излучает ее тело рядом с ним. Спустя некоторое время:

– Кажется, я должна снова поблагодарить тебя за своевременное военное вмешательство.

– Не нужно, я…

– Нет, пожалуйста. Ты спас моего сына от нападения пиратов много лун назад. А теперь отличился еще раз, защитив меня, не говоря уже о царе Микен.

– Ах да. Ваш царь царей. Кажется, он не совсем… в порядке.

– Так и есть.

– Но ты все равно его защищаешь?

– А не должна?

– Прости меня. Я просто хочу сказать, что… из всех имеющихся у тебя вариантов ты выбрала самый безрассудный. Что, наверное, может подтвердить мой клинок.

Пенелопа слегка хмурится, но это выражение тут же сменяется вспышкой удивления – она удивляется себе, с потрясением понимает, что позволила эмоциям отразиться на лице в присутствии постороннего, более того, мужчины. Она пытается взять себя в руки, а он ждет, пока ей это удастся, любуясь формой ее подвижных бровей.

– Если мы чему и научились после Трои – хотя я сомневаюсь в этом, – так тому, что заключение союзов с захватчиками и палачами, даже если они сулят безопасность в настоящем, в будущем, безусловно, принесет большие беды. Вся Греция поклялась уважать и поддерживать справедливые требования Менелая и Агамемнона, поскольку, если начистоту, отказ превратил бы их во врагов двух этих варваров. И посмотри, куда эти клятвы их привели. В пески Трои, где они полегли точно так же, как могли бы пасть, защищая свои дворцы. По крайней мере, в этом случае они погибли бы за нечто большее, нежели просто… – Небрежный жест, который означает что? Амбиции Агамемнона? Залитые кровью стены Трои? Кричащую Елену, которую Парис тащит прочь за волосы? Счастливую Елену, радостно падающую в объятия возлюбленного? Глупую Елену, хихикающую девчонку, которая просто не потрудилась все как следует обдумать? Что означает этот небрежный взмах руки Пенелопы? Возможно, все это вместе или совсем ничего.

– Так, значит, ты выбираешь сопротивление до последнего, но на своих собственных условиях?

– Грубо говоря, да.

– Не могу тебя за это винить. Как ты и сказала, умирать лучше дома.

Глаза Кенамона смотрят куда-то вдаль, а ноздри наполняются ароматами далеких земель. Пенелопа замечает это и, наверное, гадает, какие картины разворачиваются сейчас в его голове.

– Кенамон… когда мы впервые встретились, я решилась довериться тебе, поскольку было очевидно, что тебе не за что было бороться и нечего терять. Тебе никогда не стать здесь царем, а поскольку ты так далеко от дома, так далеко от… Я знаю, что многие вещи принимала как должное. Я не… Я не привыкла думать о чем-то как женщина, а не как царица. А ты… Я хотела поблагодарить тебя. Снова. Благодарю.

Как она косноязычна с этим египтянином! Вздумай они заняться любовью прямо здесь и сейчас, не обошлось бы без фраз вроде «а так нормально?» и «ты уверен, что тебе удобно?», неловкого копошения в одежде друг друга и попыток сдержать нервозные смешки.

Кенамон тоже это видит. И его сердце ликует, и наступает момент, когда, возможно…

Но корабль бьется о волны, и сердце Кенамона снова плывет домой, стремясь через океан в Мемфис, на юг, где он родился, к знакомому языку и людям, которых он зовет семьей. Корабль бьется о волны, и Пенелопу, растерзанную, бросают в воды, вероятнее всего, поглотившие ее мужа, она погибает от руки собственного сына, как Клитемнестра, получает клеймо соблазнительницы, блудницы, а ее оторванные конечности опускаются в глубины моря на корм крабам.

Такие образы способны разрушить даже самые сочные и зрелые чувственные фантазии, а потому, тихонько вздохнув, Пенелопа отворачивается от Кенамона, а Кенамон принимается разглядывать свои ноги; и вот она уже встает и возвращается на нос корабля, где все глаза могут снова наблюдать за ее одинокой фигурой, застывшей в бесконечных добродетельных размышлениях.

А что же на острове Кефалония, где юное солнце распахивает объятия новому дню?

Приена стоит на единственном пляже, глядя, как боевой корабль, перебирая веслами, осторожно входит в бухту. На вершине утеса и за крупными скалами прячется около двадцати женщин, вооруженных топорами и луками: рыбачки и пастушки, вдовы и те, кто так и не стал женами, – маленькая армия Пенелопы. Еще сотня разбежалась по всему острову в ожидании приказа натянуть луки и отправиться на охоту за кем-то покрупнее кроликов.

Приена не с этих островов. Она не из этих людей и когда-то клялась убивать всех им подобных, кого только встретит. Но, нравится ей это или нет, теперь она знает этих женщин и даже учится любить их, понимая, что они каким-то странным образом стали теперь ее племенем. И хотя плывущие на корабле не могут видеть ее маленькую армию, она знает, что ее женщины видят все, они видят ее и смотрят на нее как на лидера.

Сейчас, однако, Приена просто ждет, когда корабль пристанет к берегу; положив руку на рукоять висящего в ножнах меча и пережевывая кусок вяленой рыбы, она ждет, когда люди на судне начнут высаживаться. Анаит стоит рядом с ней, и в руках у жрицы Артемиды теперь тоже лук, на одном боку – колчан со стрелами, а на другом – сумка, полная лечебных трав. Эти женщины пересекли пролив вместе пару ночей назад, как и многие другие, откликнувшиеся на призыв Пенелопы.

Пилад первым спускается по веревке на боку корабля и ступает на землю Кефалонии. Он оглядывает остров, размерами, зеленью и общей прелестью превосходящий соседнюю Итаку, и, очевидно, ничуть не впечатляется. Но он не в том положении, чтобы жаловаться хоть на что-то, предложенное ему в данный момент, а потому, едва взглянув на Приену и Анаит, помогает спуститься по веревке Электре, а затем более бережно вместе с Ясоном и Амфиномом, помогающими поддерживать его, спускает Ореста.

Плавание из Итаки на Кефалонию недолго, ведь между двумя островами всего лишь полоска воды. Но даже это путешествие измотало юного Ореста, который сейчас то бодрствует, то проваливается в сон, снова зовет маму, просит прощения, иногда давится, словно что-то застряло внутри, смотрит выпученными глазами, кусает свои воспаленные, потрескавшиеся губы. Едва микенский царь оказывается на пляже, Анаит кидается к нему с криком: «Что ему давали в последнее время?» – а когда никто не дает ответа, фыркает и качает головой, больше разочарованная, нежели разозленная неведением окружающих его людей. Она опускается на колени между Электрой и Реной, попутно расталкивая их и ничуть не заботясь о статусе царевны. Нюхает воздух, улавливая нечто неожиданное, затем покачивает головой, прижимает руку ко лбу Ореста, к его горлу, запястью, бормоча что-то в смятении. Лишь на этот раз Электра позволяет себе опереться на руку служанки и смотрит на брата с таким выражением, будто тот уже мертв, не произнося при этом ни слова.

Антиной и Эвримах, сойдя на берег, в замешательстве разглядывают Приену. Вооруженная женщина – это нечто невероятное, то, чего они не могут понять. Им действительно следует задать пару вопросов о том, что здесь происходит. Вопросов вроде «кто ты?» и «откуда ты взялась?», а еще «почему больше, похоже, никого не волнует, что на берегу нас встречает какая-то женщина, увешанная оружием?». Но задать вопрос – значит признаться в невежестве, а невежество могут посчитать слабостью, слабость же не подобает мужам, и они молчат.

Амфином, с радостью ощутивший под шатающимися после палубы ногами твердую землю, смотрит на Приену, замечая ее поведение, выправку, скрещенные на груди руки, то, как вдумчиво она двигает челюстями, пережевывая нехитрый завтрак из вяленой рыбы, и ему хватает ума слегка испугаться. Он тоже понимает, что должен задать несколько вопросов, но, скорее всего, чувствует, что ответы ему не понравятся.

Эос помогает Теодоре спуститься с корабля; рука девушки теперь тщательно обмотана полосами разорванного полотна. Приена, увидев это, вздергивает бровь, идет навстречу Теодоре, также направляющейся к своей командующей, останавливается рядом, тщательно оглядывает и наконец говорит:

– Рана глубокая? Кровь сильно шла? – Теодора качает головой. Приена удовлетворенно кивает. – Ладно. Расскажешь мне об этом позже.

И вот в этот момент проявить бы доброту. Теодора тоже чувствует это, ждет этого. Приена едва не поддается желанию что-то сделать, как-то выразить… она сама точно не знает что. Что-то, говорящее о… нежности? Но подобное было так давно, слишком давно, и она еще не готова, а потому резкого кивка пока будет достаточно, а в следующий раз, чуть позже, у нее найдется что сказать.

Пенелопу с двух сторон окружают Автоноя и Урания, а Кенамон держится позади, на приличной дистанции. Он, как и Амфином, чувствует, что на все вопросы, которые он сейчас решит задать, могут найтись ответы, которые он не захочет услышать. Он хочет быть поближе к Пенелопе, испытывает странную, настоятельную потребность защищать ее. И все же ему не хочется оказаться так близко, чтобы ей пришлось ему лгать, следить за своей речью, чтобы оградить его от тех вещей, которые, по ее мнению, ему не стоит слышать. И потому он держится чуть в стороне, вне пределов слышимости, любезный, молчаливый, и надеется, что однажды она поделится с ним своими секретами. Его самого удивляет, насколько сильно он на это надеется.

– Приена, – произносит итакийская царица, подходя к командующей своей армии.

– Царица, – коротко отвечает Приена. – Вижу, вам удалось выбраться с Итаки более-менее невредимыми.

– Именно. Произошла небольшая стычка, но все закончилось удовлетворительно. Мои комплименты женщинам, подпалившим корабли Менелая. Меня весьма впечатлила мощь возгорания.

Приена пожимает плечами. Она, как и Менелай, видела греческие корабли, пылающие под стенами Трои. Но она их видела с другой стороны баррикад и решила тогда, что это завораживающее зрелище и отвратительное тактическое решение. Ее отношение к огню можно назвать противоречивым.

– Мы разбили лагерь неподалеку от храма Геры. – Приена очень деловита: это военные вопросы, которые решаются только ею, а потому Пенелопу ставят в известность из чистой вежливости. – Мы можем собрать уже почти сотню, и на подходе еще, хотя наши передвижения станут заметны, если соберем слишком много вооруженных людей. Мы видели двадцать спартанцев на Кефалонии, почти всех – в районе города и гавани. Никто из них еще не отправлялся вглубь острова, и ни один корабль не прибывал с Итаки, чтобы сообщить о твоем побеге.

– Мы можем убить их прямо сейчас? – интересуется Пенелопа со спокойствием, от которого перевернулся бы желудок у каждого жениха. – Прежде чем придет весть с Итаки, которая заставит их насторожиться?

Приена обдумывает это предложение.

– Мы могли бы сжечь их гарнизон, но огонь может распространиться, и пострадают многие дома в городе. Нужно выманить их из-под защиты стен, а я сомневаюсь, что нам это удастся до прихода вестей.

Пенелопа прищелкивает языком. Это был оптимистичный план, она понимала. И он забылся так же легко, как возник.

– Хорошо. Давайте отправимся вглубь и встанем там лагерем. – Она слегка повышает голос, чтобы привлечь как можно больше слушателей. – Антиной, Амфином, Эвримах, сюда, пожалуйста.

Женихи подбираются поближе, изо всех сил стараясь не пялиться на Пенелопу. Пенелопа улыбается им. Эта улыбка чем-то напоминает улыбку ее двоюродной сестры Елены, когда та хочет, чтобы что-то было сделано. У Елены она ослепляет, такая невинно-искренняя и яркая. У Пенелопы это блеск зубов, обнажившихся в волчьей усмешке. Не всем же быть очаровашками.

– Господа, ради вашего спокойствия и безопасности я предлагаю вам укрыться в храме Зевса, расположенном в глубине острова.

– Корабль… – начинает было Амфином, но Пенелопа прерывает его.

– На Кефалонии у меня есть несколько знакомых среди умелых мореходов, которые смогут сохранить ваш корабль в целости и сохранности, подальше от рук спартанцев. В конце концов, он же может нам понадобиться снова, так ведь?

Женихи переглядываются. С одной стороны, им хочется поспорить. Спор – это их естественное состояние. Получение приказа, а это именно он, от женщины – уже само по себе основание для возмущения, пусть даже этот приказ – самое разумное, что они когда-либо слышали. С другой стороны, рядом с Пенелопой стоит Приена, и Теодора – тоже; есть что-то такое во всей этой ситуации, что заставляет их в первый и, вероятнее всего, в последний раз задуматься.

– Моя госпожа, – кланяется Амфином.

Пенелопа награждает их очередной короткой улыбкой и отворачивается.

Они снова переглядываются, затем в угрюмом молчании плетутся прочь с пляжа.

Кенамон идет следом, но, как всегда, в отдалении, не вместе с ними.

– Не ты, Кенамон, – рявкает Пенелопа.

Мужчины останавливаются.

Оборачиваются.

Она указывает туда, где лежит Орест, над которым все еще нависает Анаит, ворчащая по поводу всего, что видит.

– Мне совершенно ясно, что царю нужна достойная защита, которую ни я, ни мои бедные женщины… – очередной проблеск улыбки, в которой есть что-то странное: тонкая грань между удовольствием и болью, – мои бедные, слабые женщины… не можем обеспечить. Кенамон доказал, что он отлично обращается с мечом. Он остается.

– Я могу… – выпаливает Эвримах.

– Заткнись, Эвримах! – обрывает его Антиной.

– Разумно ли это? – уточняет Амфином с натянутой вежливостью. – Чужеземец, незнакомец, как бы хорошо он ни обращался с мечом, – так близко к царю? Близко к тебе?

В улыбке Пенелопы – привкус крови, запах охоты под луной, в ней – Артемида, в ней – Афина, в ней – стрела и нож. Она непохожа ни на одну, известную мне. Пенелопа обращает ее к Амфиному, отводящему глаза, затем поворачивается к Электре, спокойно встречающей ее взгляд.

– Сестрица? – обращается она.

Электра на мгновение удерживает взгляд Пенелопы и поворачивается к женихам.

– Египтянин останется с моим братом, – отрезает она. – Я приказываю.

Женихи склоняют головы в поклоне и медленно бредут прочь.

Глава 35

Храм Геры – это всего лишь закуток, выдолбленный в пещере, но здесь пахнет силой.

Тайной силой, древней, той, что всеобщая мать когда-то владела одна. Высоко в холмах Кефалонии, поросших оливковыми рощами и усеянных огромными серыми валунами, нет никаких мраморных колонн или золотых статуй, серебряных чаш или божественных знаков, привлекающих внимание. Есть лишь тоненький прозрачный ручеек, стекающий по неглубокому руслу, и алые листья, трепещущие на легком ветерке, и вырезанные на стенах рисунки, старые, даже старше первых нацарапанных фигурок Зевса, мечущего молнии. Изображения матерей с детьми в раздутых животах; танцующих дочерей; жен, бегущих обнаженными, с поднятыми вверх копьями. В самых глубоких частях пещеры пахнет временем и кровью, и рисунки изображают Геру не матроной с множеством подбородков, а пышногрудой богиней-создательницей, между ног которой зародилась сама жизнь. Я замираю у входа, чуя запах молитв, вкус крови, пролитой на этот грубый каменный алтарь во время жертвоприношений и деторождения, и гадаю, смотрит ли Гера сейчас вниз, помнит ли она, каково это – быть повелительницей огня и камня, а не просто женой Зевса.

Перед входом в пещеру Приена со своими женщинами разбили лагерь.

После ухода женихов отпала необходимость скрывать, сколько их сплотилось под рукой Пенелопы. Пилад и Ясон, увидев это, разевают рты; Электра угрюмо сжимает челюсти всю дорогу между палатками и простыми навесами, мимо длинных грубых столов, за которыми сидят женщины, мимо камней, о которые они точат свое оружие. Самая юная в армии Приены – девчонка тринадцати лет, проданная матерью, когда стало не на что кормить остальных ее сестер, и сбежавшая от хозяина, когда тот заявил, что ему нравится, как наливается женственностью ее фигура. Теперь девчонка носится по островам, как олень, как сама божественная охотница, доставляя сообщения туда, куда нужно Приене. Никто не запрещал ей этого, вот она и носится днями и ночами напролет, понятия не имея о единодушном мнении мудрейших людей этих земель, что это явно невозможно для девочки. Самой старой больше шестидесяти лет, и на ее бедре следы когтей, а на животе серебристые полоски растяжек, оставшиеся после того, как она выносила отличных дочерей, которым не судьба стать женами.

Эти женщины – почти сотня собравшихся – оборачиваются посмотреть на то, как их царица входит в лагерь, с растрепанными соленым ветром волосами и грязью на подоле. Они не кланяются, не преклоняют коленей и ничем ее не выделяют. Они здесь потому, что это необходимо. Необходимо, чтобы они сражались, а значит, им необходима царица, за которую они станут сражаться. Необходимость всегда была главным постулатом жизни на этих островах.

Ореста укладывают на шерстяное одеяло под навесом, открытым легкому ветерку и запахам готовящейся на кострах еды. Электра не опускается перед ним на колени, не гладит его лоб, не рыдает. Вместо этого она поворачивается к Анаит с вопросом:

– Мой брат выживет?

Анаит окидывает взглядом тех, кто услышит ее ответ: Пенелопу, Электру, Рену. Пилад тоже хочет принять участие в беседе, но жрица инстинктивно пытается оттеснить его, и в итоге Пенелопе приходится потесниться, чтобы дать мужчине место.

– Возможно, – допускает Анаит. – Его поили отваром, который погружает в сон, подобный смерти, но пить его приходится часто. А пробуждение может оказаться не менее опасным, чем сам сон.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – спрашивает Пенелопа.

– Я могу дать ему травы, которые облегчат процесс. Но, как и прежде, больше всего ему нужно время. Время без лекарств. Время без яда.

Электра смотрит на Пенелопу и тут же отводит глаза.

– Ореста травили, пока он был в моем дворце, – со вздохом признается Пенелопа. – Сначала ему стало лучше, а потом – еще хуже.

– Что ж, это неудивительно, правда? – говорит жрица. – Наверное, куча народа вокруг, куча спартанцев?

– Теперь я буду его охранять, – заявляет Пилад, – не смыкая глаз.

– Какая глупость, – возражает Анаит. – Даже если тебе удастся не заснуть, кто будет носить ему воду, готовить еду, стирать его одежду? Твое бессонное бдение не спасет его от яда.

– Я буду носить ему воду и еду, – вступает Электра. – Я делала это в Микенах, теперь буду делать здесь.

– Ты делала это в Микенах, и в Микенах его все равно травили. – Голос у Пенелопы тихий, почти утешающий. – Высказанные вами намерения прекрасны, но проблемы определенно не решают.

– Тогда что же предлагаешь ты? Чтобы мы позволили моему брату умереть?

– Если бы я собиралась позволить твоему брату умереть, зачем, по-твоему, мне было покидать собственный город? Я сделала свой выбор. И мы предпримем все возможное. Будем надеяться, что все угрозы здоровью Ореста остались позади, когда мы сбежали из дворца.

Пенелопа произносит все это спокойно, но Электра хмурится, сложив руки на груди, и дрожит, словно под порывами колючего северного ветра.

Женщины занимаются своими делами в лагере.

Теодора расставляет караульных; Автоноя помогает дежурным носить воду.

Электра отправляется с ними, будто сам источник, откуда ее набирают, может оказаться каким-то образом отравленным, словно весь мир вокруг нее теперь окрашен в черный цвет. Но Электра, как бы ей ни хотелось самой и только самой наполнять кубок брата, не привыкла носить тяжести, поэтому слегка качается под весом воды, и Рена поддерживает госпожу под руку, прежде чем безмолвно избавить ее от ноши.

Автоноя некоторое время наблюдает за этим, а потом, когда Электра возвращается к постели брата, оставив Рену в одиночестве, подходит к той с вопросом:

– Тебя это не злит?

Рена удивлена, растеряна, ее застали врасплох, когда она отжимала смоченную в холодной воде ткань, чтобы отнести госпоже.

– Злит?

– То, как Электра с тобой обращается?

– Она обращается со мной точно так же, как ваша царица – с вами.

Автоноя кривит губы, ведь есть секреты, договоренности и соглашения, о которых ей нельзя говорить. Но все-таки возражает:

– Она рискует твоей жизнью. С этим ядом. Со всем этим… пестованием ее брата, со всем этим безумием. Скажи мне, что она не приказывала тебе пробовать еду или пить из его кубка перед ним. Твоя жизнь ценится меньше, чем его.

Рена аккуратно складывает кусок ткани в грубую глиняную миску, словно сосредоточившись одновременно на движениях своих пальцев и течении мыслей в голове.

– А ты бы не выпила яд, чтобы спасти свою царицу? – Автоноя в ответ на это презрительно фыркает, но Рена поворачивает к ней свой глубокий и темный, как омут, взгляд. – Я бы выпила, – говорит она просто. – Ради своей царевны выпила бы.

Автоноя не находится с ответом, но ее ноздри снова трепещут, стоит микенке отвернуться, и она трясет головой, словно отгоняя запутавшуюся в волосах муху.

Пенелопе отвели палатку, стоящую ближе всего к храму. Это прекрасно защищенное место, заявляет Приена, к тому же расположено подальше от кухонных костров и уборных. По мнению Приены, высочайшей честью, которую можно оказать кому бы то ни было, является хорошо защищенная палатка, в которой вряд ли вспыхнет пожар и в которой не пахнет мочой.

Пенелопа одобрительно кивает, пусть даже до конца не понимая, какую любезность оказала ей командующая ее армией; откидывает грубый полог и заходит в пахнущее затхлостью пространство. Земля здесь посыпана соломой. Кто-то оставил деревянную фигурку Артемиды, бегущей по лесам с луком в руках. Возможно, это своеобразное проявление доброты, дань вежливости царице, знак благословения и удачи, которая ждет маленькую женскую армию. Пенелопа поднимает ее, чувствуя, что еще мгновение – и она разрыдается, завоет, упадет на пол. Она ужасно устала и страшно голодна. Но стоит ей сейчас сесть, и она вряд ли сумеет встать; а если упадет, то уже никогда не поднимется. Когда в последний раз она спала всю ночь до утра? Она уже не помнит.

Уединенность палатки, внезапное мгновение тишины. Это почти разрешение – место, предназначенное специально для итакийской царицы, и та сейчас сжимает фигурку охотницы с такой силой, что вот-вот кости порвут кожу, сдерживает судорожный вздох, крепко зажмуривает глаза, больше всего боясь, что в них могут появиться слезы.

Но вот рядом оказывается Эос – как всегда, Эос, которая подхватывает ее под руку, даже больше. Намного больше, чем позволено простой служанке. Эос обвивает Пенелопу руками и держит, пока царица дрожит, не желая поддаваться. Она пытается сказать… что-то, хоть что-нибудь. Но она столько лет провела, ничего не говоря, ничего не чувствуя, не являясь никем, кроме того, что требуется, что теперь, когда слова отчаянно рвутся наружу, она просто не может их выпустить.

Просто не может.

Ее губы шевелятся, руки дрожат, она изо всех сил цепляется за Эос, но не может сказать ни слова. Ни одного, пусть даже: «Что мы наделали?»

Что я наделала?

Что теперь с нами будет?

Мне жаль. Жаль. Мне так жаль.

Ведь Пенелопа, конечно, смотрела в глаза Менелаю и заметила, что в них скрывается. Заметила, как он загорается при виде нее, как облизывает губы, как причмокивает, глотая слюну. Но даже когда он с ней закончит, ее оставят в живых. Не убивать же жену Одиссея – по крайней мере, публично. Во всяком случае, так, чтобы вызвать подозрения. Он сохранит ей жизнь, но, когда покорит ее, заскучает. Заскучает потому, что лишь покорение заводит его, а покорение не может длиться вечно. Пенелопа будет жить, возможно, как чья-нибудь служанка на захиревшем островке, но как насчет ее служанок?

Ах да, ее служанки.

Эос и Автоноя, Меланта и Феба – что Менелай сделает с ними, когда все закончится? Ничего, конечно. Ему это и в голову не придет. Их отдадут его стражам, его солдатам. Не для солдат Спарты настоящая добыча – царство, золото Итаки, ее олово и янтарь, богатые рыбой воды. Они будут сражаться и умирать не за это, вовсе нет. Все солдаты будут ждать подачек с царского стола и, само собой, служанок. Крики и слезы, мольбы и ужас сломленных женщин Итаки не удовлетворят этих мужчин, не придадут им значимости в глазах их господина, не принесут счастья или удовлетворения, не спасут от страха. Но, по крайней мере, позволят ощутить хоть что-то. Если они победят – когда они победят, – мужчинам удастся что-то ощутить.

Пенелопа смотрит в глаза Эос, и Эос отвечает ей тем же.

Они отлично знают, что творится в сердцах друг друга, эти женщины Итаки. Они видели друг друга в моменты полного падения духом, слышали, как раскалываются на части их души. Эос обнимает Пенелопу, а Пенелопа обнимает Эос, и какое-то время они просто стоят, ведь ни одна не желает давать волю слезам.

Я заключаю их в объятия.

Обычно я только за то, чтобы как следует выплакаться. Устроить старую добрую истерику с катаниями по полу и криками из разряда «горе мне, горе», плавно перерастающую в девичьи посиделки с капелькой ухода за собой и массажем. Но мы сейчас в военном лагере, спрятанном посреди острова, находящемся на грани войны. Даже я, которая в ином случае уже бежала бы за ароматическими маслами, понимаю, что сейчас для этого не время и не место.

Тут у входа в палатку раздается кашель, и Пенелопа с Эос мгновенно отодвигаются друг от друга, выпрямляют спины и стоят с сухими глазами и плотно сжатыми губами.

Входит Автоноя. Она переводит взгляд с одной на другую, все понимает, но на этот раз ничем этого не показывает.

– В общем, – начинает она, – послушайте меня. Мне чудится какой-то странный запах.

Вечером отряд спартанцев прибывает к берегам Кефалонии.

Это всего лишь подкрепление из тридцати бойцов. Все, что Менелай смог собрать, учитывая, что теперь его ждет весьма непростая задача – обыскать все западные острова, от мельчайшей скалы до самого большого острова, в поисках сбежавшего от него микенского царя.

Приплывают они не на спартанском корабле. После пожара осталось всего три судна, способных выйти в море, и Менелаю они нужны, чтобы обыскивать прибрежные воды в надежде напасть на след пропавшей Пенелопы. Вместо этого они прибыли на реквизированном торговом судне, уведенном из-под носа у взбешенного Эвпейта. «На благо славного царя Ореста», – заявил Лефтерий, приставив острие своего меча к Эвпейтову горлу. Капитан спартанцев даже не подумал спросить у Эвпейта, куда делся его сын. Просто он слишком мало знаком с жизнью на островах, чтобы понимать, о чем спрашивать.

Рыбачка из города сообщает ткачихе, та – женщине, пасущей овец в холмах, которая рассказывает девчонке, ждущей у ее дверей, о численности и расположении спартанцев, только что прибывших на Кефалонию.

Девчонка бежит к храму Геры сообщить Приене, которая, промаршировав к палатке Пенелопы, заявляет:

– Всего пятьдесят спартанцев на сегодня размещаются в гарнизоне. Они, без сомнения, завтра начнут прочесывать остров.

Автоноя пришла и ушла, поэтому новости Приены слушают только Пенелопа и Эос.

– Одним отрядом или группами? – спрашивает царица.

– Я бы на их месте пошла группами не менее пятнадцати человек, оставив небольшое прикрытие в гарнизоне.

– Кто их возглавляет? Не Менелай?

– Нет, Никострат.

– Интересно. Я понимала, что Менелай вытащит сына из храма как можно скорее. Но не думала, что он отправит его на Кефалонию. Вы можете убивать всех спартанцев, каких захотите, но, если удастся взять Никострата живым, это будет весьма полезно.

Приена задумывается.

– Возможно, он окажется не совсем невредимым.

Пенелопа отметает ее предположение взмахом руки.

– Пока ни у кого не будет оснований заявить, что мы убили сына Менелая, меня совершенно не волнует, сколько синяков ему поставят.

Приена коротко кивает. Она не большой любитель захвата пленников живьем или, по крайней мере, с ранениями, неспособными убить их в самое ближайшее время. Осторожность, необходимая в подобных операциях, в разгаре битвы всегда дается намного сложнее, чем обычное убийство, – но, во всяком случае, она знает, что есть варианты. И с этим уходит собирать свое войско. Нужно установить ловушки, устроить засады, подготовиться к жестоким стычкам в сумерках – о таком поэты не поют.

В унылом полумраке палатки Пенелопа восседает на охапке соломы. Эос сидит рядом с ней. Во дворце невозможно было и представить себе такой близости: плечом к плечу в подступающей мгле холодной ночи. Формальная дистанция между этими женщинами – привычная необходимость, но, когда речь идет о неизбежном уничтожении, подобная необходимость кажется совершенно абсурдной. Эос говорит:

– Я бы расчесала твои волосы, но… – Легкий жест сообщает трагичную истину: из всех женских аксессуаров единственным, который Эос успела прихватить из дворца, оказался потайной кинжал. Пенелопа давится совсем не элегантным смешком, качает головой. – Я спросила у Рены, не могла бы Электра одолжить свой гребень, но ее ответ был ужасно резок, – добавляет служанка, разочарованно цокая языком.

Пенелопа смотрит на Эос, и ее глаза медленно расширяются, едва заметно поблескивая в темноте палатки.

– Что? – вырывается у Эос, когда дыхание царицы, так и не сказавшей ни слова, становится частым и быстрым. – Я была не права?

Пенелопа хватает служанку за руку.

– Вот как, – шепчет она. – Вот как.

Она тут же вскакивает, отбрасывает полог палатки и на мгновение замирает, не зная, куда точно ей идти в этом лагере, ошеломленная потоком незнакомых ночных трелей и шорохов. Однако на страже ее покоя стоит Теодора, которая сейчас направляется к палатке от ближайшего костра, зажав в руке лук, непрерывно обшаривая глазами тени за их опустевшим жилищем и чуть склонив голову набок, словно, благословленная Артемидой, может расслышать шуршание бегущих ног среди многочисленных звуков ночи.

– Моя госпожа.

– Палатка Ореста и Электры. Мне нужно попасть туда прямо сейчас. Эос, найди Автоною – и встречаемся там.

Красота Пенелопы сияет наиболее ярко в двух состояниях. Первое – ранней осенью, когда она трудится на уборке урожая и кожа ее блестит от пота, а в растрепавшихся волосах гуляют лучи солнца: женщина за работой, окруженная исключительно такими же женщинами, трудящимися вместе с ней; не царица, а крестьянка, любящая землю, по которой ступает и неустанно благодарит ее за обильный урожай. Одиссей никогда не видел ее такой – она была чересчур занята своей ролью царицы, когда он еще царствовал на Итаке, – но, клянусь небом, ему доставил бы огромное удовольствие вид его жены, смеющейся и распевающей женские песни, вместе со всеми полоща натруженные ноги в холодном ручье в конце жаркого дня.

Второе из этих двух состояний вполне царственное, но речь не о заседании в суде или на совете, не о проведении утомительных пиров и не о помахивании рукой перед обычными людьми, с лицом, говорящим «да-да, это я, почувствуйте, как вам повезло». Во всех этих случаях она держится скромно, смиренно опустив голову и подняв взгляд, как и подобает женщине на службе – на службе у мужа, на службе у народа. И лишь в тех редких случаях, когда играет в тавлеи с умелым противником и видит хитрую ловушку, возможность сделать ловкий ход, она не может остановиться, не может успокоить бешеный стук сердца, скрыть тень улыбки на губах и сияет. Она сияет от волнения, и, поверьте мне на слово, волнение и возбуждение часто выражены одним и тем же: трепещущим дыханием, непроизвольным облизыванием губ, распахиванием глаз и горячечным румянцем на щеках. Одиссей до отплытия в Трою видел свою жену такой лишь однажды. Но из-за дневных забот времени на игры не хватало, а затем он пропал.

Именно это сияние сейчас освещает лицо Пенелопы, пока она прокладывает себе путь среди потрепанных палаток, прячущихся в тени скал Кефалонии. Так выглядит тот, кто узрел путь и знает об этом, чья красота ослепляет даже сквозь грязные разводы на лице и спутанные волосы, сквозь усталость и груз навалившихся лет.

Пилад сидит на грязной земле перед палаткой Ореста, словно скала, охраняющая вход, и упрямо отказывается засыпать, хотя глаза его предадут задолго до того, как выдохнется упрямство. Рена идет к ним от ближайшего источника с кувшином воды в руках; Ясон спит неподалеку на подстилке из мха. Я глажу его лоб, позволяя поглубже погрузиться в сон и отлично отдохнуть в награду за его сегодняшнее весьма мужественное поведение.

Пилад не поднимается при приближении Пенелопы, он сегодня слишком отупел от усталости, чтобы заметить, как красиво она сияет в пляшущем свете костра. Он смотрит мимо нее, на Теодору, и чуть шевелится, заметив подходящих Автоною и Эос. Это собрание женщин вызывает любопытство у окружающих – взгляды обращаются к палатке, вздохи замирают на губах; в лагере достаточно людей, уставших меньше Пилада и потому заметивших в Пенелопе нечто, призывающее к действию.

– Я собираюсь увидеться с Электрой сейчас, – говорит Пенелопа.

Пилад открывает было рот, хотя, видят боги, ему совершенно нечего сказать. Его прерывает хлопнувший полог палатки, и в открывшемся проеме появляется голова Анаит.

– Что вам нужно? – требовательно спрашивает она. – Я тут пытаюсь лечить больного!

– Всего пару минут времени его сестры, больше ничего, – успокаивает ее Пенелопа.

Анаит, моргая, переваривает эту информацию, коротко кивает, снова скрывается в палатке, а затем едва ли не толчком выпихивает оттуда Электру, нисколько не заботясь о том, мешает ли ее трудам царевна или любой другой, осмелившийся вторгнуться в ее вотчину.

Электра раздраженно смотрит на Пенелопу, так как не любит надолго отходить от постели брата, но, поскольку Пенелопа – царица, а царицам нельзя демонстрировать свое раздражение, девушка с пышущими жаром щеками направляет свой гнев на отвернувшегося Пилада.

Пенелопа ловит кузину за запястье. Электра чуть ли не подпрыгивает, не срывается от такой бесцеремонности, но все-таки сдерживается, засомневавшись. Пусть хватка и крепка, но она не причиняет боли, не угрожает. Скорее, служит якорем, помогает взять себя в руки, прийти в равновесие, ведь ее сердце в это мгновение, возможно, чувствует биение другого, близкого, и готово застучать с ним в унисон.

– Твой гребень, – выдыхает Пенелопа. – Могу я взглянуть на твой гребень?

– Что?

– Твой гребень. Тот самый, которым ты расчесываешь брату волосы. Тот самый, который помогает успокоить его, когда его сон тревожен.

Пенелопа не отпускает руки Электры, и сейчас, похоже, царевна этому радуется, ощущая поддержку, когда другой рукой ищет нужное в складках наряда. Она едва не роняет маленький предмет из полированной раковины, неуклюже опуская его в раскрытую ладонь Пенелопы. Пенелопа поворачивает его то одним боком, то другим, подносит к свету, а затем тихо зовет:

– Анаит! – Движение внутри палатки, и вот жрица появляется снова, и откровенно неуважительный вопрос едва не срывается с ее губ, остановленный лишь присутствием такого количества царственных особ. Пенелопа одаряет ее безмятежной улыбкой. – Не могла бы ты взглянуть на это, пожалуйста?

Анаит изучает протянутый ей гребень, открывает рот, готовясь высказать что-то в высшей степени невежливое, и вдруг замирает. Та же идея, что уже нашла место в голове Пенелопы, осеняет теперь и жрицу, и хотя было бы чудесно приписать это моей божественной силе, признаюсь честно: тут им помогли только собственные знания. Анаит берет гребень, разглядывает острые кончики каждого зубца, подносит его к лицу, нюхает, приближает к губам, лижет, катает вкус на языке. Смотрит на Пенелопу, улыбается, кивает всего раз и возвращает гребень царице Итаки.

Круг женщин, образовавшийся вокруг этой сцены, привлеченный историей, которой они не понимают, раскрывающейся тайной, которая зовет их, как зовут поэты любого, кто подставляет уши. Пенелопа отпускает запястье Электры, и микенка шатается, едва не падая, в свою очередь хватая Пенелопу за руку и сжимая ее, сжимая как можно крепче, заглядывает в ее глаза и шепчет:

– Это была я?

Пенелопа кивает, и на мгновение кажется, что Электра сейчас сломается. Она сгибается, корчится, хватается за живот, точно ее ударили, она цепляется за плечи Пенелопы, за ее грудь, падает к ней в объятия и наконец, икая, хрипя, судорожно втягивая воздух, разражается рыданиями, как ребенок на руках у матери.

Глава 36

Однажды, когда Электре было шестнадцать, мальчик-слуга прикоснулся к ней. Их губы, языки, их тела переплелись в уголке за кузницей. Он ласкал ее, гладил живот, скользил между бедер. Она дрожала от удовольствия, а затем – в тот момент, когда ее тело уже грозило взорваться ослепительной вспышкой, – оттолкнула его. Выскользнула из его объятий, собрала одежду и сбежала. Его сильно озадачило подобное развитие событий, тем более что через два дня его продали ремесленнику из далекого селения.

Электра, в свою очередь избавившись от несостоявшегося любовника, кинулась к алтарю всемогущего Зевса, рыдая и моля о прощении. Не за встречу с парнем как таковую – она как истинная дочь Агамемнона прекрасно знала, что супружеские клятвы соблюдаются в лучшем случае весьма вольно, – а за то, что испытала наслаждение и, потакая желаниям плоти, едва не вознеслась на вершину экстаза. Женщинам делать этого не положено, она знала. Ее мать кричала от восторга, растворяясь в ласках Эгисфа; ее тетка Елена предала целый свет, соблазнившись страстными посулами Париса и его гибким, крепким телом. Женское наслаждение – вещь греховная, жестокая, неестественная. Сами боги доказали это, ибо любой бог может взять любую женщину, и наказана за это будет она, таков естественный порядок вещей. Потому-то Электра и молилась, чтобы, когда она выйдет замуж, а это непременно случится, ее муж повалил бы ее лицом вниз на супружеское ложе – как ее отец, говорят, поступал с матерью под крики его воинов, стоявших вокруг, – и делал свое дело, пока у нее не пошла бы кровь, а она терпела бы боль. Кем были бы женщины дома Агамемнона, если бы не их умение терпеть?

Орест был достаточно молод, когда впервые познал женщину. Его наставники из Афин сочли необходимым в рамках общего образования ознакомить его с особенностями женской плоти, слегка разочарованные тем, что он до сих пор не взялся за это приятное дело самостоятельно. И вот как-то вечером его отвели в храм, построенный в мою честь, и договорились, что ему уделит внимание одна из самых потрясающих моих последовательниц, чье искусство обещало ему множество чувственных удовольствий и тайных восторгов.

Пилад тоже был рядом в тот вечер. Его сексуальным образованием, в отличие от Ореста, заниматься было необязательно, поскольку появление у него наследника имело намного меньшее политическое значение, но, раз уж парни были одного возраста, весьма уместным показалось приобщить и Пилада к радостям плоти. Кроме того, их наставники уверяли, что длительный застой телесных жидкостей вреден мужчинам, особенно будущим царям и воителям.

Поэтому Пилад делал свое дело прямо рядом с Орестом, и парни старательно не смотрели друг на друга в процессе.

Вот так дети Агамемнона распрощались со своим детством.

На острове Кефалония много лет спустя маленьким кружком женщины – и несколько случайных мужчин – сидят у огня. Пенелопа держит гребень на коленях, Анаит сидит слева от нее, Автоноя – справа.

– Белена, – заявляет Анаит напряженно ждущему собранию. – Жрецы Аполлона жгут ее в своих так называемых оракулах, заставляя жриц вдыхать дым. Я видела, что используют и ее масло, добавляя в еду или втирая туда, где кожа тонкая, чтобы вызвать пророческие сны. Очень легко принять слишком много – от этого некоторые умирают. Но в малых количествах она вызывает видения, которые кто-то может счесть безумием.

– Все, что Орест пил, и все, что он ел, пробовалось еще кем-нибудь, – добавляет Пенелопа, на которую с другой стороны костра смотрит Электра. – В Микенах, по пути на Итаку, в моем дворце. Его не поили, как Елену, из отдельного кувшина, не кормили тем, чего не ели другие. И все-таки он получал яд. От прикосновений чего-то личного – такого, что касалось только его.

Электра уже выплакала все свои слезы и теперь сидит, неподвижная и строгая, как никогда прежде похожая на мать – столько в дочери от Клитемнестры, и чем дальше, тем больше. Клитемнестра как-то поклялась не показывать своей слабости, не позволять мужчинам видеть ее слезы. Электра тоже принесет такую клятву, уже лелеет ее в своем сердце, не зная, что ее мать сдерживала свою до самого конца.

– Пилада тоже отравили в Микенах, – шепчет Электра. – И мою служанку.

– Да, но это было до вашего побега. Довольно легко отравить кубок, чашу для омовений, что-то из личных вещей Ореста. Воду, которой он умывает лицо; ткань, которой вытирает тело. Даже постель, на которой спит. Когда он отправился в путь, это, наверное, стало совсем не так просто, и отсюда, как мы видим, смена тактики.

Пилад смотрит в никуда, хотя многие из сидящих у костра смотрят на него.

– Это пришлось бы делать весьма долго и к тому же регулярно, – рассуждает Анаит скорее сама для себя, чем для ушей окружающих. – Но зубцы гребня, которым пользуются довольно часто, будут соприкасаться с кожей головы, позволяя маслу впитаться. Медленный яд, но эффективный, как мы видим.

– Как это случилось?

Голос Электры не громче вздоха. Ей приходится откашляться и повторить снова, громче, увереннее, изображая оскорбленность – лучше уж быть разгневанной царевной, быть Клитемнестрой, чем глупой девчонкой, чуть не убившей собственного брата. Эта дурочка должна умереть, ее никто не должен больше увидеть, пусть будет кто угодно, кто угодно, кроме виноватой девчонки, рыдающей из-за жестокости мира.

– Как это случилось? Я носила гребень с собой постоянно. Он принадлежал нашей сестре… это память о семье… Как это случилось?

– Ты спала, – отвечает Пенелопа, пожимая плечами. – Даже тебе приходилось спать. Ты переодевалась. Ты мылась. Нужно всего несколько мгновений, чтобы смазать зубцы маслом и вернуть гребень на место.

– Но как? – рявкает Электра еще громче, уже почти с ужасом, в шаге от срыва; она сдерживает судорожный вздох, проглатывает его. – Как?

– Ты охраняла доступ к брату, но не к себе. – Пенелопа пытается быть терпеливой. Когда-то она пыталась быть терпеливой со своим сыном Телемахом, и он ненавидел ее за это. И теперь она не знает, как проявить доброту, не вызвав недопонимания. – Когда ты ухаживала за братом, служанки ухаживали за тобой. В Микенах. И на Итаке. – Она вежливо протягивает руку Автоное, которая в нетерпении ерзает рядом. – Расскажи моей сестре то, что ты рассказала мне.

Автоноя без страха смотрит в глаза Электре. Из нее вышла бы замечательная царица, не будь она продана в рабыни.

– Жрец Клейтос. – Губы Электры презрительно кривятся, но она сдерживает желчное замечание. – Мы пришли к нему, чтобы осмотреть его комнату, подозревая, что он не на твоей стороне. Он не впустил нас, когда мы постучали в первый раз, заявив, что молится. Но когда мы пришли снова, он позволил войти. Я тогда задумалась, что он прячет или кого. Кто в нашем дворце мог бы прийти к этому знатоку масел и притираний. В воздухе висел запах: наверное, благовония, которые используют для религиозных ритуалов или их видимости. У нас на Итаке нет таких чудных благовоний, и их запах засел у меня в носу. Я и учуяла его на ней.

Палец без всякой злобы или сожалений указывает на Рену.

Микенская служанка все это время тихо сидит на краю света от костра.

Дело служанки – всегда тихонько сидеть в тени.

– Электра, – спрашивает Пенелопа, – кто из служанок отравился в Микенах?

– Рена. – Голос Электры скрипит, как наждак, застрявший в ее горле. – Это была Рена.

– Рена и Пилад. Не считая Ореста, пострадали лишь эти двое. Конечно, мы полагали, что они съели или выпили то же, что и Орест, но какие есть варианты? Либо они… тесно общаются с твоим братом, близки, если так можно сказать… либо отравительница, впервые взявшись за дело, была еще неопытна и отравилась сама.

Никто не ахает. Никто не кричит «какой стыд» и не падает в обморок. Некому заниматься всем этим сейчас, когда безжалостная правда подводит конец всему. Рена смотрит на Автоною, словно вот-вот кивнет как служанка служанке в знак признания, который от равных зачастую ценнее, чем от всех этих царственных особ.

– Рена? – выдыхает Электра. – Но ты любишь меня.

Никто не любит Электру. Даже Оресту, когда он в трезвом уме, нелегко даются родственные чувства. Он пытается – это его братский долг, – но долгом нельзя растопить сердце, так же как нельзя добиться исполнения самого искреннего и доброго желания, всего лишь пожелав.

Рена смотрит на Электру с чувством, очень похожим на жалость в глазах – ту жалость, что всего в шаге от презрения. Затем она переводит взгляд на Пенелопу и громко и отчетливо произносит:

– Когда меня будут убивать, проследи, чтобы это было быстро.

Тут Пилад, задыхаясь, хватается за меч, но его останавливает Эос, которая, покачав головой, призывает его успокоиться и проявить терпение. Он привык демонстрировать свою гордость зрелищными, героическими способами, но сейчас не время и не место.

Пенелопа, внимательно посмотрев на микенку, кивает.

– Да, здесь не будет никаких варварских жестокостей.

Рена указывает подбородком на Приену, стоящую на границе света и тени.

– Она это сделает. Она воин. Справится быстро.

Электра должна протестовать, требовать пыток, жертв, страшнейшего воздаяния, жаждать ее крови! Но Электра молчит. Слезы у нее закончились, больше она не заплачет. Я глажу ее по волосам, крепко обнимаю, но она не чувствует меня, уйдя слишком далеко даже от любви.

Пенелопа переводит взгляд с Рены на Приену и качает головой.

– Я не могу приказать ей стать палачом.

– Сделаешь? – спрашивает Рена, остановив взгляд на Приене.

Приена раздумывает, скрестив руки на груди и пристально вглядываясь в глаза служанки. Затем кивает. Рена, улыбнувшись, отводит взгляд.

Электра, уже на грани срыва, со сжатыми до побелевших костяшек кулаками на коленях, быстро и коротко дыша, выпаливает:

– Ты поклялась любить меня!

Рену, похоже, всерьез это удивляет, удивляет абсолютная убежденность в голосе госпожи.

– Да, – соглашается она, – клялась. Я обещала твоей матери, что буду, несмотря ни на что, любить тебя. Твоя мать на этом настояла. Она взяла меня за руку, заглянула мне в глаза и заставила поклясться защищать тебя, хранить твою безопасность. Я сделала бы все что угодно. Вообще все. И я поклялась в этом. Ей. Клитемнестре.

Электра кидается к Рене, вытянув руки, скрючив пальцы как когти, едва не загоревшись, когда в запале прыгает через костер. Теодора ловит ее, не дав добраться до служанки, тянет назад, шипящую и рычащую, обхватывает руками. Пилад встает между ними, помогает Теодоре, держа микенку, пока Электра кричит: «Я верила тебе, я верила тебе, я верила тебе! Как ты могла, как ты могла, как ты могла?!» Ее слова путаются, сливаются, превращаясь в итоге в животный крик, визг ярости, ужаса и чистейшего отчаяния, который разрывает ночь. Фурии, вьющиеся над головами, передразнивают этот визг, разносят его по всему острову, через море, отчего волны алеют, а прибрежные скалы идут трещинами, пока наконец, обессилевшая и опустошенная, Электра не падает на руки Пилада.

– Приена, Теодора, Эос, полагаю, нам следует немного прогуляться в компании Рены, – говорит Пенелопа.

Рена быстро поднимается, разглаживает подол юбки, кивает Приене, когда та, выскользнув из темноты, встает рядом с ней, а Теодора занимает позицию с другой стороны. Электра отворачивается, и Пилад, который все еще держит ее, подбородком указывает Ясону следовать за женщинами, отходящими от костра.

Я ловлю луч звездного света и, добавив ему яркости, пускаю над их головами, когда они заходят глубже в лес. Теодора прокладывает путь между неровными камнями, сквозь хлещущие ветви к берегу ручья, где деревья и скалы расступаются достаточно, чтобы приоткрыть кусочек звездного неба. Приена встает за спиной у Рены. Эос стоит рядом с Пенелопой. Ясон – в паре шагов, молчаливый свидетель этой сцены, но не участник.

Рена поднимает лицо к небу, закрывает глаза, позволяя себе окунуться в эту ночь, ощутить легкий ветерок, красоту, разлитую в воздухе, тяжесть собственной прекрасной плоти. Пенелопа смотрит на нее долгое мгновение, а потом говорит:

– Удовлетвори мое любопытство. Если ты не против. Это Менелай попросил тебя отравить Ореста?

Рена лишь слегка приоткрывает глаза и отвечает так, будто уже мертва и сейчас далеко отсюда, бредет по покрытым туманом полям высохшей пшеницы.

– Не напрямую. Но он командует Клейтосом, а тот знает меня еще с прежних времен. Она спасла меня, знаете. Клитемнестра. Она спасла всех нас. Я была ребенком, когда она нашла меня, уже предназначенную… в подстилки для какого-то старика. Она забрала меня, умыла лицо, расчесала волосы, нарядила в одежды ее дочери, втерла масло в кожу. Она была… она была невероятно красивой. Когда Агамемнон царствовал в Микенах, женщины были просто… плотью. Их швыряли то одному псу, то другому, как старую погрызенную кость. Но когда он уплыл в Трою, она положила этому конец. Вернула прежние порядки, по которым любой мужчина, взявший женщину без ее согласия, даже самую последнюю рабыню, будет сам наказан за это, не она. Мужчины ненавидели это, использовали против нее, но мы… Я… я любила ее. Мужчины дают женщинам власть, и женщины жертвуют другими женщинами, чтобы ублажить мужчин. Но не Клитемнестра. Она была настоящей царицей. Она могла бы попросить меня о чем угодно – вообще обо всем, – и я была бы рада услужить ей.

Фурии кружат в вышине, пытаясь снова поймать эхо крика Электры, пародируя, коверкая звук, – но не могут уловить сути и визжат: «Мама, мама, мама!» И тут я понимаю, что другие тоже смотрят, подглядывают на залитую звездным светом поляну. Вот стоит Артемида, пальцы ног в ручье, лук со спущенной тетивой на боку, голова опущена, словно она вот-вот нырнет в поток. И Афина тоже ждет на краю прогалины, положив шлем у ног и воткнув копье наконечником в землю. Они пришли не ради Пенелопы и даже не ради Электры, или ее брата, или фурий, ярящихся над нами. С некоторым удивлением я понимаю, что они здесь из-за Рены. Явились ради невоспетой служанки богини.

– Но ты дала клятву Клитемнестре защитить ее дочь.

Рена кивает коротко и резко.

– Дала. Электра никогда не поймет, как мать ее любила. Клитемнестра видела, что ее дочери одиноко, и велела мне играть с ней. Я так и сделала и даже какое-то время считала, что это такая дружба. Я бы с удовольствием стала Электре другом, если бы это сделало Клитемнестру счастливой. Но Орест поклялся отомстить за отца и потому убил мать. Лишь цари и герои должны соблюдать клятвы. Никого не волнует, что там скажет рабыня.

Я кладу руку на плечо Рены, вдыхаю силу в ее осанку, спокойствие – в грудь. Ее преданность сияет ярко и ослепительно. «Клитемнестра, Клитемнестра, чудная Клитемнестра», – поет ее душа. Пока царица была жива, Рена никогда не выражала своих чувств, не смела сказать царице Микен: «Спасибо, спасибо, ты – мой свет». Ведь что есть искренняя верность и благодарность, если не разновидность невинной, но оттого не менее сильной любви? И даже смерть Клитемнестры не положила ей конец.

Автоноя шепчет:

– Может быть, изгнание, может быть…

Эос отвечает:

– Нет. Мы обе знаем, что ничего не выйдет.

Если Приена не покончит с этим сегодня, тогда Пилад или Ясон сделают это завтра или Электра – послезавтра, но они будут жестокими. Они будут ужасно жестокими, эти сыны и дочери. Возможно, они решат, что муки другого человека избавят их от боли в сердце, и будут неправы.

– Ты знаешь, кто убил Зосиму? – задает Пенелопа вопрос, на который не ожидает ответа.

Рена качает головой; ей уже незачем лгать.

– Нет, – вздыхает царица, – не думаю.

Эос берет Автоною за руку, когда Приена достает меч. Командующая итакийской армией мгновение медлит, останавливается перед микенской служанкой и смотрит ей в глаза.

– Сестра, – говорит она, – думаю, будь я на твоем месте, я бы сделала то же самое.

Рена кивает, признавая правдивость слов, ничего более, и даже не смотрит на меч Приены.

Крики фурий стихли, осознаю я вдруг. Пока Приена поднимает свой клинок, я оглядываюсь в поисках трех кровавых тварей, когтистых повелительниц огня и боли, и нахожу их: они не кружат в небе, не клекочут от радости, а молча стоят на краю рощи, укрыв крыльями сутулые фигуры, поблескивая глазами цвета пламени.

Сейчас они тихи, их головы склонены: они пришли не издеваться, не хихикать, не насладиться трагедией, а почтить одну из них.

Когда после удара Приены Рена падает, я слышу то, чего, наверное, никогда больше не услышу: голоса богинь и фурий сливаются в песне скорби по душе ушедшей служанки.

Глава 37

Итак, позвольте коротко рассказать о событиях последних трех дней.

Отряды спартанцев расходятся по острову, но не замечают ни следа женщин. Кефалония намного больше Итаки, однако меньший остров управляет большим. Менелай привел с собой недостаточно людей, чтобы захватить все царство: он думал, достаточно будет занять дворец – и теперь расплачивается за свою ошибку.

Приена отправляет разведчиц проследить за передвижениями солдат, звенящих бронзой то где-то в садах, то посреди каменистых полей. Разведчицы изображают тех, кто они есть: пастушек, сборщиц хвороста, разносчиц масла по домам и женщин, кующих медь и олово. Они могут стоять в паре шагов от спартанцев, смотреть на них разинув рты и оставаться некоторым образом невидимыми.

– Будьте осторожны с женщинами! – наставлял Менелай сына, прежде чем отправить его через пролив от Итаки. – Они хитры! Они на ее стороне!

Никострат кивнул и сказал: да, отец, конечно, отец, – но ничего не понял. Само собой, он помнил, что Елена, сбежав в Трою, развязала войну, расколовшую мир, но это же совсем другое дело. Та Елена, которую он знает, заговаривающаяся пьянчужка, пускающая слюни у ног его отца, и потому предположение, что женщины островов могут представлять для него значительную угрозу, – это отрицание всех основ Никостратова мировоззрения.

И вот он шагает по Кефалонии и грозно вопрошает, где царица, кто видел Пенелопу-предательницу, – и каждая встреченная им женщина, которой он задает эти вопросы, съеживается, кланяется и бормочет: о боги, о нет, добрый господин, пожалуйста, не бей нас, добрый господин, помилуй, мы всего лишь скромные вдовы и старые служанки; это соответствует ожиданиям Никострата, а значит, должно быть правдой.

Приена узнает все это от женщин, прибегающих через лес, чтобы сообщить ей новость. Она строит планы, готовится, считает копья, пересчитывает луки и мечи и иногда, сидя на гребне холма и глядя на море, размышляет, насколько серьезным было повеление Пенелопы привести Никострата живым.

– Было бы действительно ужасно убить сына Менелая, – повторяет царица за ужином, состоящим из зажаренного на огне кролика. – По-настоящему ужасно.

Приена вздыхает, но, к собственному удивлению, замечает, что даже ей понятны долгосрочные тактические преимущества того, что она не станет вопреки природной склонности убивать всякого грека, попавшегося ей на пути.

Анаит ухаживает за Орестом.

Я вижу, как Артемида иногда ходит рядом со своей жрицей, пока Анаит собирает травы в лесу, и замечаю, как быстро исчезают следы женщин на земле вокруг лагеря, как деревья склоняются, чтобы скрыть свет их полуночных костров. И это Артемида, невинность которой – повод для постоянных шуток на Олимпе, над которой издеваются потому, что не могут покорить, осмеивают за то, что ее не волнует мнимое бесчестье, – боги, уткнувшиеся в свои кубки, иногда забывают, что у любви много лиц. А я вижу любовь в ней сейчас, когда она направляет нож девчонки, учащейся свежевать зайца; когда она вдыхает тепло в тайный костерок; когда она бежит рядом с Теодорой в лучах заходящего солнца и в волосах ее алые блики, а в смехе – свобода. Она любит, любит, о, все ее золотое сердце переполнено любовью; ярче и прекраснее любви Афины к Одиссею, сильнее и горячее страсти Париса к Елене, любовь Артемиды к женщинам леса, к своему народу, к своим сестрам, родным ее сердцу. Она отдала бы божественную силу за них, встала бы безоружной перед Сциллой ради их безопасности. И все же, поскольку ее любовь не чувственного характера, поскольку о ней поэты, наглаживая свои бороды, не сочиняют баллад, она сама не знает, что это любовь. О ее радости не слагают историй, не посвящают ей песен, и потому она тоже не ощущает, какое это счастье, какой восторг. Она просто живет с этим неназванным чувством и с ужасом отшатнется, шепни я ей на ухо правду: что она самым глубоким и самым искренним образом любит.

Эос ухаживает за Электрой.

Электра не покидает своей палатки.

Не сидит у постели брата.

Даже не подходит к нему.

Ест, когда скажут.

Пьет, когда скажут.

Почти ничего не говорит.

И не проливает ни единой слезинки.

Спит по большей части плохо.

Просыпается уставшая, с неотвязной ноющей болью, от которой нет спасения. Эос говорит: может, прогуляемся? И они гуляют в молчании.

Эос говорит: может, искупаемся в ручье? И они купаются в молчании.

Каждый вечер Эос приходит к Пенелопе с докладом: она ест, она пьет, она гуляет, она купается. Но она – всего лишь тень, призрак, испивший из реки Леты, забывающий все вокруг и даже саму себя.

Пенелопа выслушивает все это без единого замечания, благодарит Эос в конце и уходит к себе в палатку размышлять и молиться.

И молитвы ее – впервые за весьма долгое время – настоящие.

Она провела столько часов, молясь напоказ, демонстрируя набожность на людях и вспоминая о богах всякий раз, когда ей нужно было мгновение, чтобы собраться с мыслями, что молиться по-настоящему сейчас немного неловко и непривычно. Но она опускается на колени и старается изо всех сил.

Она молит Афину о мудрости в бою, позволяющей победить врагов.

Молит Артемиду об укрытии и защите женщин ее маленькой армии и о том, чтобы ее жрице удалось излечить микенского царя.

Она молит Геру о царственной стойкости.

Аполлона – о быстром выздоровлении для Ореста.

Посейдона – о непогоде, способной удержать спартанские корабли в порту, и о попутном ветре, который принесет ее на Итаку, когда придет время.

Она знает, что должна вознести молитву и Зевсу, но не может придумать ничего, о чем стоит просить старого громовержца.

Она молится Аиду. Считается невероятно дурным тоном молиться богу мертвых, приносить жертвы в его честь, даже поминать его имя всуе в мире живых. Но Пенелопа все равно посылает молитвы под землю, прося утешения ушедшим и тем, чье время еще не пришло. Она молится о том, чтобы, когда сама достигнет тех далеких полей, души, встречающие ее, проявили сострадание к своей проклятой сестре.

Мне она не молится. Ей трудно представить, какую возможную пользу могут принести молитвы, обращенные к богине любви.

А на Итаке молится Елена, и во всех ее молитвах – Афродита, Афродита, Афродита! Никогда я не была печальнее, чем в роли твоей игрушки! Никогда не была меньше и незаметнее! Афродита, Афродита, ты продала мою плоть, мою кожу, мою чувственность, превратила в вещь для забавы, в насмешку над верностью, ты разрушила мир во имя меня, о божественная Афродита, ты разрушила мир. Подари мне снова свою силу. Подари свою любовь. Заставь мир полюбить меня. Заставь мир снова разлететься на части ради меня.

Я закрываю глаза, позволяя ее молитвам омыть меня. У каждой молитвы смертных свой вкус и свой аромат, зависящий от того, кто ее произносит. Мужчины редко обращаются ко мне: недостойно мужчины желать, нуждаться, томиться без взаимности или бояться одиночества и утрат. Долой все это! Долой глупую тоску! Молитвы у служанок наивные и фантастические, молитвы старух часто горчат сожалениями. Но Елена… ее молитвы – это нектар и амброзия, прикосновение тепла к холодной коже, ласковое скольжение пальцев по лицу, вкус слез на языке. Они вливаются в меня, наполняют меня, моя любовь к ней пылает так ярко, что иногда я боюсь расколоться на части, невыносимо, дурманяще, моя прекрасная, моя сломленная, моя любовь, моя царица.

Три богини плескались в водах источника у горы Ида, когда Парис любовался нами в компании Зевса. Три фурии вьются сейчас над палаткой Ореста. Три царицы когда-то были в Греции: одна – любимица Геры, убившая мужа и потому погибшая; вторая – супруга возлюбленного Афины, муж которой прямо сейчас отправляется в путь на своем грубо сколоченном плоту; и третья – принадлежащая мне, чье имя будет жить, пока жива любовь, пока стучат, пронзая вечность, влюбленные сердца.

Тут рядом со мной появляется Афина. Она кладет свою руку на мою, и это прикосновение сродни удару молнией. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, открываю рот, чтобы сказать: «Сестра, сестра моя, ты наконец готова быть любимой? Проявлять любовь, ощущать любовь, жить в любви, моя любимая, моя прекрасная Афина?»

Но она качает головой, словно отметая любую мысль, пришедшую не из ее головы, и выдыхает: «Пора».

Между тем оказывается, что на третью ночь на Кефалонии Орест – сын Агамемнона, сын Клитемнестры, которому служанка, обожавшая его мать, давала яд, составленный верным дяде жрецом, и которому жрица некоего захолустного острова, похоже, спасла жизнь, – ворочается в своей постели. Открывает глаза. Оглядывает стены из ткани, окружающие его. Пытается заговорить и чувствует, что во рту пересохло. Делает пару глотков воды, которую Анаит подносит к его губам. Снова пытается найти слова, найти смысл и выдыхает мольбу, идущую, кажется, из глубины его сердца:

– Мама, прости меня.

«Он наш, он наш, он наш!» – кричат фурии.

«Пока нет», – возражает Афина.

«Он наш по крови и праву – он наш, больше никаких задержек!»

«Пока нет», – повторяет она, крепче сжав копье и глубже надвинув шлем. Я стою рядом с ней – ладно, может, чуть позади, – а из леса появляется Артемида и встает с ней плечом к плечу, наложив стрелу на тетиву своего лука.

– Прости меня! – кричит Орест в ночь, и фурии воют, выпустив когти, взмахами крыльев разгоняя смрад по ночному небу.

– Прости меня, – шепчет Электра из холодных глубин своей души.

– Мама! – вопит царь.

– Мама, – шепчет царевна.

«ОН НАШ! – верещат фурии. – СНАЧАЛА БРАТ, А ПОТОМ И СЕСТРА!»

«Пока нет, – твердит Афина, и, стоит фуриям зарычать, скаля зубы, поднимает копье со змеящимися по наконечнику молниями, и указывает им на другую часть лагеря. На палатку Пенелопы, к которой очень целеустремленно направляется Анаит. Афина усмехается той же удовлетворенной улыбкой, которую я иногда замечаю у Пенелопы. – Пока нет, – заявляет она. – Предстоит услышать еще одно, последнее, суждение».

Нынче ночью в палатке Пенелопы полно людей.

Урания, Эос, Автоноя, Анаит, Электра. Здесь едва хватает места для царицы и ее служанки, не говоря уже о собрании женщин, но они все равно втискиваются, стараясь особо не толкаться, когда удаляются от входа.

– Орест безумен, – говорит Анаит.

Электра не шевелится, не возражает, не гневается, услышав это, поэтому Пенелопе приходится вопросительно поднять бровь.

– Я думала, он очнулся. Думала, ты лечишь его, чтобы избавить от остатков яда.

– Очнулся. Лечу. Вот уже несколько дней он не соприкасается с ядом на гребне, а я проявляю чудеса заботы и лекарского мастерства, – заявляет Анаит с той же непоколебимой уверенностью, с которой ее госпожа всегда рассказывает, насколько хороша в обращении с луком. – Однако, проснувшись, он продолжает призывать мать и молить о прощении. Как думаешь, что жрецы Аполлона делают, прежде чем воскурить эту траву в своих предсказательских рощах? Они не хватают любую непорочную деву и не требуют «произнести пророчество». Они выбирают милых, впечатлительных девочек, глубоко преданных своему господину, объясняют им четко и ясно, в чем суть проблемы, намекают на самые желательные решения и лишь затем заставляют их вдыхать этот ядовитый дым.

– Не уверена, что понимаю, о чем ты.

– Я о том, что девушки, произносящие пророчество, уже полагающимся образом подготовлены к получению исключительного религиозного опыта. Ты правда думаешь, что результат был бы тем же, возьми они каких-нибудь… сексуально невоздержанных девиц, помешанных на… котятах… – Анаит с трудом подбирает понятия, противные самой ее природе; живое воображение явно не в числе ее главных талантов, – и поручи им озвучить пророческие слова в достойной форме? Нет. Нужно подготовить того, на кого воздействуешь, привести его в подходящее состояние духа, а затем использовать пары.

– Ты полагаешь, что Ореста уже привели в определенное… тяжелое состояние духа, прежде чем отравить? И что яд лишь подтолкнул его к краю?

– Именно. Как я и сказала, он безумен. Все, что сделал яд, – это позволил проявиться существующей проблеме.

«Он наш, он наш!» – захлебываются фурии, но теперь они просто кружат, наблюдая, ожидая, к какому выводу придет собрание.

Пенелопа смотрит на Электру, а Электра смотрит в пустоту. Я тянусь к ней, но Афина перехватывает мою руку, тянет назад. Ни богиням, ни фуриям не дано вмешаться в этот момент. Мы должны просто наблюдать. Возмутительно! Я, вспыхнув от негодования, пытаюсь вырвать руку из хватки Афины, но она непоколебима.

Фурии по-прежнему кружат, но ничего не говорят, не вскрикивают, не плюют ядовитой слюной на холодную землю.

Рена плывет над полями подземного мира, призывая свою царицу: «Клитемнестра, Клитемнестра!»

Клитемнестре кажется, что она видит призрак Ифигении на берегах реки забвения, но, добравшись до него, не может вспомнить, ее это ребенок или нет. Ей уже трудно держать в памяти даже собственное имя в этом мире мертвых.

Посейдон возвращается из путешествия по далеким южным морям и узнает о побеге Одиссея с Огигии. В ярости он обшаривает моря, чтобы найти маленький плот, который царь Итаки построил при помощи любимого топора его морской нимфы, а затем обрушивает морские воды на голову Одиссея, швыряет его с гребня высочайшей волны едва ли не на само дно морское, покрытое костями погибших и песком, опаленным жаром недр. Он убил бы смертного в момент, если бы имел право, но нет, нет. Зевс сказал свое слово. Одиссей переживет этот шторм. Одиссей будет свободен.

Менелай бродит по залам дворца, принадлежащего тому, кого он когда-то называл кровным братом. Видит фреску, изображающую Одиссея и деревянного коня, – запечатленное на стене напоминание о хитрости пропавшего царя. Елена, с кожей белой как снег, с золотыми волосами вокруг круглого невинного лица, смотрит вниз с городских стен.

Менелай смотрит налево, затем направо. Видит, что свидетелей нет. Вытаскивает меч и проводит им по осыпающейся штукатурке, по этим нарисованным глазам и вниз, к нарисованным губам, и так до тех пор, пока затупившееся лезвие не становится не острее деревяшки, а охра со стены не осыпается пылью к его ногам.

Елена сидит у своего идеального зеркала, покусывая нижнюю губу, и с ненавистью изучает высохшую кожу, покрывшие рот изнутри крохотные узелки – маленькие несовершенства на влажной плоти. Никто больше их не увидит, даже не узнает об их существовании. Кроме нее. Она будет знать.

А на Кефалонии, где луна спряталась за облаками, где в ожидании замерли и богини, и фурии, Пенелопа сидит, погрузившись в глубокое раздумье, в окружении своего совета.

Затем она поднимается.

Без единого слова направляется к выходу из своей палатки в сопровождении участниц совета.

Решительно прокладывает себе путь через лагерь.

Приближается ко входу в палатку Ореста, у которого усталый Пилад несет свою бессонную вахту.

Рявкает:

– Отойди!

Он отходит.

Пенелопа, схватив Анаит одной рукой, а Электру – другой, затаскивает их внутрь.

Глава 38

В темной палатке Ореста три женщины и мужчина.

Но нет, нет.

Это лишь те, кого видят глаза смертных.

Посмотрите внимательней – и заметите. Они искривляют пространство вокруг себя, обманывают органы чувств, скрывая свое присутствие, но все-таки они здесь. Фурии явились, они стоят теперь в изголовье постели Ореста, и я никогда еще не замечала в них такого сходства с женщинами, как здесь, на этом самом месте. Их крылья сложены, длинные языки скрываются во рту, пальцы согнуты, чтобы скрыть когти. Они – служанка, пережившая предательство и надругательство того, кто клялся ей в любви. Они – мать, забитая до смерти за то, что приносила в этот мир лишь младенцев-девочек. Они – вдова, за всю свою жизнь не услышавшая доброго слова, но все равно беззаветно служившая, потому что в этом ее долг, чей труп ограбили, не успел он остыть. Я вижу их всех всего мгновение и с трудом подавляю порыв протянуть к ним руку, позвать: «Сестры, мои прекрасные сестры!» Но тут одна из них взрыкивает, словно заметив легчайший проблеск моего сочувствия, и я тут же отворачиваюсь.

С другой стороны этой экспозиции стоят богини. Мы тоже искажаем пространство и чувства, чтобы найти себе место в изножье постели Ореста, и Афина стоит в центре, как глава нашего маленького отряда. Мы тоже пришли наблюдателями, как и фурии, чтобы убедиться, что никто, кроме смертных, не вмешается в это полуночное дело.

Пенелопа опускается на колени рядом с Орестом, отводит волосы с его лба, улыбается ему.

Он просыпается, сонно моргая, вроде бы замечает ее, берет за руку.

– Мама, – шепчет он.

– Нет, – отвечает она мягко, по-доброму. – Пенелопа. Это Пенелопа.

Он слегка озадачен, но потом, кажется, понимает, кивает, сжимает ее руку крепче.

– Пенелопа. Теперь я вспоминаю.

– Как ты? – Он не отвечает. Подобные вопросы не следует задавать царям – цари всегда обязаны быть в порядке, это их долг; но он еще и человек, и на глазах его выступают слезы. – Ты был болен, – добавляет Пенелопа, пока он не расплакался, отчего всем им станет еще более неловко. – Отравлен по приказу твоего дяди, Менелая.

– Моего дяди?

Короткий кивок, тихий вздох.

– Он хотел, чтобы ты обезумел. Хотел заполучить трон своего брата.

– Возможно, так было бы лучше. Я не настолько силен, как он. Я слабый человек.

Электре следовало бы сейчас выйти вперед, прикрикнуть: «Конечно, нет! Это вовсе не так!»

Но она молчит.

– Ты звал свою маму, – вздыхает Пенелопа. – Звал Клитемнестру. «Мама, мама! – кричал ты. – Прости меня».

Орест до боли сжимает руку Пенелопы, но та даже не морщится и руку не отнимает.

– Прости меня, – шепчет он. – Прости меня.

Пенелопа смотрит на Анаит, качающую головой, на Электру, замершую в полной неподвижности, и снова на Ореста.

– Орест, – произносит она наконец, – а что такое, по-твоему, прощение?

Он не знает. Наверное, ему казалось, что он знает, но это не так, и вот он молча качает головой.

– Когда мой муж отправлялся на войну, он стоял на пристани, держа меня за руку, и просил простить его. Видишь ли, было пророчество. В нем говорилось, что, если Одиссей отправится в Трою, его не будет дома двадцать лет. Мы оба это знали. «Прости меня, – сказал он. – Я делаю то, что должен».

Фурии беспокойно шевелятся, но Афина кидает на них грозный взгляд и чуть крепче сжимает копье. Орест поднимает глаза, пытаясь поймать взгляд Пенелопы, но она уже смотрит не на него, а в свои воспоминания.

– Конечно, у моего мужа не было выбора, никакого выбора. Как царь он был союзником Агамемнона, поклявшимся прийти, когда царь царей призовет. Он дал клятву, которую сам же и предложил на свадьбе Елены: прийти на помощь ее мужу, если кто-то другой попытается отнять ее. Это, очевидно, был его долг, и потому просить прощения было не за что.

Но, видишь ли, в день отплытия мой муж нарушил другую клятву – клятву мужа, данную мне. Клятву отца, данную сыну. Он давал и эти клятвы: как муж он обещал себя мне – но роль мужа совсем не так важна, как роль царя. Ахиллес притворился женщиной и спрятался на далеком острове, чтобы не плыть в Трою, поскольку знал, что умрет там. Одиссей разыграл безумие, чтобы избежать своих обязанностей, и пахал поле голым, бормоча всякую чушь, – но, признаться честно, это была одна из худших его уловок. Понятная насквозь. Еще одна строка к оде его хитрости, не более того.

В день отплытия моему мужу хватило благородства не говорить глупостей вроде «война не продлится долго» или «я вернусь до того, как наш сын станет мужчиной» и прочей чепухи. Вместо этого он сжал мою руку и сказал: «Прости меня». Простить его за то, что он выполняет свой долг, – сам посуди, какая женщина этого не сделала бы? Конечно. Конечно. Но также простить его за то, что еще впереди. За двадцать лет в пустой постели. За двадцать лет без поддержки, без утешения; за двадцать лет осады в моем собственном доме; за то, что придется растить сына одной; за то, что без него будет всходить и заходить солнце, день за днем, год за годом, зимой, летом, неумолимо – «прости меня». Прощение за нарушенные брачные клятвы. Прощение за пустой дом. Само собой, я поцеловала его в щеку и сказала, какой он храбрый, заверила, что здесь нечего прощать. И, получив мое прощение, он уплыл прочь. Все очень… поэтично.

У меня было много времени, чтобы обдумать этот момент. Мое прощение такое обширное, такое всеобъемлющее. Какая жена не даровала бы его мужу, отправляющемуся на войну? Я простила его за все, что должно быть сделано, простила за наши нарушенные брачные клятвы, простила за невыполненные отцовские обязанности. И вот, сбросив груз сомнений и облегчив душу, он уплыл. Само собой, он тоже терзался сожалениями, но каким великим даром ему стало мое прощение, каким бальзамом на раны. И как безжалостно ограбила я этим свое дальнейшее существование. Ведь, видишь ли, в чем дело – он так и не сказал, что ему жаль. Не взял меня за руку, не посмотрел мне в глаза и не произнес: «Пенелопа, супруга моя, мне жаль. Мне жаль, что я должен покинуть тебя. Мне жаль, что я подвожу тебя. Мне жаль, что я возлагаю на тебя такой груз. Мне жаль ребенка, которого я оставляю на тебя. Мне жаль». Это стало бы его равноценным даром мне. Его извинения, адресованные мне. Но этого так и не случилось. Он попросил меня простить его. Меня – вручить этот дар моему мужу. Даже в тот момент – трогательный момент, один из трогательнейших моментов, которые поэты называют актом величайшей преданности мужа своей жене, момент вынужденного прощания – он ничего не дал мне, а лишь получил. Получил мое прощение и не какой-то кусочек, не самую необходимую часть. Он получил его за все, что было, и за все, чему еще только предстояло свершиться. Иногда я ненавижу его за это. Честное слово.

Орест смотрит на Пенелопу затаив дыхание, не шевелясь. Даже Электра немного вышла из своего ступора и не отрывает взгляда от итакийской царицы, слегка приоткрыв рот и часто дыша, отчего плечи ходуном ходят вверх-вниз. Фурии, сбившиеся в кучку, словно в поисках утешения, чистят друг другу перышки. Я чувствую тепло божественного света стоящей рядом Афины, ощущаю аромат леса, идущий от босых ног Артемиды, которыми она зарывается в землю.

Пенелопа вздыхает, трясет головой: отпусти и забудь. Вынырнув из глубин своей памяти, снова обращает свое внимание к Оресту.

– Вот видишь, родич. Ты лежишь здесь и просишь прощения. Ты кричишь: «Мама, мама!» – но твоя мать мертва. Ты убил ее. Ты, твоя сестра – и я. Пусть ты и держал меч, но мы все помогали тебе вонзить его ей в сердце. Все мы. Так было нужно. Мы все исчезли бы без следа, не сделай ты этого, и она знала об этом. Она простила тебя, как бы тяжело это ни было. Это до смешного очевидно всем, у кого есть глаза. Она простила тебя задолго до того, как ты убил ее, – как мать она простила тебя. Полагаю, это был один из самых потрясающих ее поступков, а ведь она прожила весьма замечательную жизнь. Единственное, что заботило ее больше собственного выживания, было твое, и ради него ей пришлось умереть. Она знала об этом. Полагаю, и ты знаешь об этом. Полагаю, ты видел это в ее глазах в ту ночь, когда убил ее. И тут возникает вопрос: о чем именно ты просишь?

Вот эта моя жрица считает, что ты безумен. И думает, что безумие началось задолго до того, как яд сломил тебя, что он просто поднял на поверхность таившееся в глубине. Говорят, что, когда дитя убивает своего родителя, душа родителя призывает фурий, выпускает древних чудищ из их подземной темницы. Но Клитемнестра – она же души в тебе не чаяла. Обожала тебя с такой силой, от которой мне… стыдно. Стыдно за то, что я не могу любить собственного сына так, как она любила тебя. Мне стыдно перед ней как матери перед матерью. На фоне ее любви моя так мала. Так чьего прощения ты тогда добиваешься? Ее? Твоей сестры? Моего?

Орест не отвечает, и Пенелопа резко машет рукой перед Электрой, подтягивает микенскую царевну ближе к себе.

– Электра, – зовет она резким голосом, заставляя ту полностью прийти в себя и впервые за день поднять глаза, – тебя предала твоя служанка, любившая твою мать, которую ты помогла убить. Они мертвы. Они не могут простить тебя. Ты совершала ошибки, тебя использовали, и ты использовала других. Использовала своего брата. Но ты его не травила.

Теперь Электра смотрит на Пенелопу, вглядывается в нее, сквозь нее, словно привязанная. Как будто не может оторвать взгляд. Пенелопа вздыхает, встряхивает головой, рассеянно похлопывает Ореста по руке.

– Конечно, было бы очень удобно, если бы мы могли прощать себя сами. Мой сын… когда я думаю о моем сыне, я оказываюсь… в замешательстве. Меня разрывают на части вина и любовь. Оглядываясь на прожитые годы, я заверяю себя, что решения, принятые мной, были единственно верными, единственно возможными. И это правда, конечно. Но также и ложь. Я произносила слова, которые могли бы прозвучать по-другому. Я хранила секреты. Я осуждала. И уже не могу этого изменить. Я погружаюсь в воспоминания снова и снова, и всякий раз они все более расплывчатые, все сильнее правду затмевают фантазии. Я говорю себе, что была просто одинокой женщиной. Говорю себе, что сделала все, что могла. Говорю себе, что все мы – просто люди. Со своими ошибками. Недостатками. И поэтому я прощаю себя. Но, конечно, никогда не прощу. Когда умирает родитель, когда умирает мать, это горе никогда полностью не забывается. Оно остается внутри нас, очень глубоко, а сверху мы укладываем все прожитое нами, весь наш опыт, пока оно не окажется под давлением такой силы, что однажды, ничем не примечательным днем, мы, заглянув вглубь себя, с удивлением обнаружим ярчайший бриллиант, в который оно превратилось. Так обстоят дела с горем. С виной. С сожалениями. И мы можем лишь ценить преподанные нам уроки, честно смотреть на то, какими мы были и что сделали, и пытаться стать лучше, когда снова взойдет солнце. Прощение не изменит этого. Особенно прощение мертвых. Так скажи мне, Орест… чьего прощения ты жаждешь?

У него нет ответа. Электра опускается перед ним на колени, сжимает его руку в своих, словно молится.

– Я обнаружила, что весь фокус, – рассуждает Пенелопа, – жизни с болью, которую не унять, с горем или с яростью, с гневом, который, ты чувствуешь, может выжечь тебя дотла, в том, чтобы не раздумывать о причинах, по которым твоя жизнь кончена, а просто представить, какой она может стать теперь. Я – вдовая царица. Это мой капкан, мое проклятие. Моя сила. Мое горе – это нож. Мой гнев – хитрость. Поскольку меня лишили предназначения, данного мне судьбой: быть женой, любящей матерью, – теперь мое предназначение – быть царицей, служить не себе, а моему царству. Моему. Земле, что была доверена мне. Не призраку моего мужа. Не какому-то… поэтическом образу Одиссея. А мне. Я буду жить и принимать все, что выпадет на мою долю, и превращать это во что-то новое. Во что-то лучшее.

Ты хочешь прощения, Орест? Его не будет. Так что либо забейся в нору и дрожи, умирая от горя, либо ищи искупления, делая то, что необходимо. Преврати раскаяние в свою силу. Построй новую жизнь на пепелище, оставшемся после твоего отца-мясника, после твоей убитой матери. Там, где Агамемнон убил Ифигению, воздвигни храм для незамужних девушек, посвяти ей место, где будет безопасно. Там, где Клитемнестра убила Агамемнона, проводи справедливые суды, чтобы вернуть гармонию на твои земли. Там, где Клитемнестра пала от твоей руки, пролей жертвенную кровь на песок и заключи на этих берегах мирные договоры, положи конец кровопролитию. Кто-то должен закончить эту историю. Почему бы не ты? Либо живи с этим огнем в сердце, либо умирай, иссушенный ядовитой чернотой горя. Никто тебя не простит. И никакого прощения никогда не будет достаточно. И некому, кроме тебя, совершить то, что станет признанием вины перед ушедшими. Раскайся и живи – и прекрати просить мертвых забрать твою боль. Они не в силах. Тебе придется жить с ней, и всё.

Сказав это, она проворно поднимается, вытирая руку, в которой была рука Ореста, о подол, словно испачкала ее в чем-то липком. Кивает юноше, Электре, Анаит, а затем оглядывает палатку еще раз, словно видит всех остальных собравшихся, чует запах крови от фурий, ощущает тепло нашего божественного света. Артемида уже отворачивается, заскучав, и выходит в теплые объятия ночной темноты, но мы с Афиной остаемся после того, как Пенелопа поднимает тканевый полог палатки и шагает наружу, не сказав больше ни слова.

Спустя мгновение за ней следует Анаит, и Электра с Орестом остаются одни.

Взгляните на них, вы, фурии. Это последние потомки проклятого дома. Я опускаюсь на колени рядом с ними, и Афина меня не останавливает, и даже фурии не заходятся яростным шипением. Я выдыхаю немного тепла в ледяные пальцы Электры, вытираю одинокую слезу, катящуюся по щеке Ореста. Брат с сестрой держатся за руки в тишине, не говоря ни слова, не рыдая, не крича и не стеная. Ничего этого уже не осталось, все потрачено отцами и матерями, дедушками и бабушками: поколения рыданий, уходящие в глубь времен и тяжким грузом ложащиеся на детей этого дома еще до их рождения.

Электра прижимается лбом ко лбу брата, голова к голове, и на мгновение они замирают. Затем она отодвигается и улыбается, но, непривычная к улыбке, тут же прячет ее за хмурой гримасой, за каменным лицом, словно боясь, что ее сочтут слишком дерзкой, самонадеянной. Орест сжимает ее руки в своих.

– Сестра, – бормочет он, – мне жаль.

– Нет, ты не…

– Нет, – перебивает он резко, – из-за Пилада. Из-за того, что я хотел сделать. Из-за всего, что сделал с нами. С тобой. Мне жаль.

И тут действительно в последний раз Электра плачет.

Я крепко обнимаю ее, пока она рыдает, уткнувшись в руки брата, отвожу пряди волос с заплаканных глаз, вытираю текущий нос своим подолом, слегка покачиваю, когда она перестает плакать, и обнимаю снова, когда рыдания опять подступают. Она оплакивает сестру, отца, брата, себя. Она оплакивает детство, которого была лишена, то, какой дочерью она так и не стала, то, какой царевной мечтала стать, то, в какую женщину превратилась. А еще она оплакивает свою мать, то, какой матерью Клитемнестра была, то, о какой матери Электра молилась, какой она могла бы стать, но так и не стала. Она оплакивает себя искренне и открыто, и Орест, крепко обнимая ее, твердит: «Мне жаль, мне жаль, мне так, так жаль».

Афина встает между ними и фуриями, и три создания огня и земли отшатываются от ее близости.

«Мы здесь закончили, – провозглашает богиня. – Мы закончили».

«Он наш», – шепчет одна из них, но без особого убеждения. «Он наш!» – хнычет другая, а последняя еле слышно шипит сквозь сжатые зубы: «Он наш».

«Именно Орест призвал вас, именно Орест призвал ваше проклятие на самого себя. Его мать не делала этого – он сделал это сам. И теперь все закончилось».

Затем Афина снимает шлем. Я так удивлена, что встаю, отступая от Электры, не понимая, что означает шлем, снятый воительницей перед этими воплощениями жестокости и крови. Афина, отложив шлем в сторону, протягивает фуриям руку ладонью вверх – как жест мира. Ее голос мягок, почти нежен, когда она начинает говорить, – не припомню, когда я в последний раз слышала сочувствие в ее тоне.

«Сестры, – говорит она, – повелительницы земли. В вашу честь возведут храмы».

Фурии в ответ рычат: «Лицемерие!» – шипят их раздвоенные языки; «Ложь!» – горит в их алых глазах, но Афина будто не чувствует опаляющего жара их ярости, не вздрагивает при виде их выпущенных когтей.

«Появятся храмы, – повторяет она. – Вас будут славить. Вам будут поклоняться. Когда правосудие не совершается. Когда закон не соблюден. Когда жены убивают мужей, мужья – дочерей, сыновья – матерей, когда мир тонет в безумии и крови, люди этих земель будут взывать к вам. Они будут молить – не о мщении или возмездии и не о крови в обмен на кровь, а о справедливости. Справедливости, в которой нельзя отказать. Они будут взывать к силе, что выше царей – нет, даже выше богов. К великим уравнителям. Когда повсюду будет окружать обман, они будут призывать вас. Я заявляю это сейчас, и да будет так».

Воздух звенит от ее заявления, земля содрогается под ее ногами. Я, в ту же секунду став белокрылым голубем, сражаясь с поднявшимся ветром, ищу укрытия под кронами ближайших деревьев, и как раз вовремя, ибо вижу, как облака в небе расходятся, и чувствую, как взгляды богов обращаются к этой палатке, привлеченные силой божественной клятвы Афины. Зевс пожимает плечами в небесах, и сеть молний разрезает небо. Аид вздыхает под землей, и камнепад несется с ближайшего утеса вниз, грохоча по земле в облаке черной пыли. Посейдон недоволен всем, что делает Афина в общем, и море внезапным шквалом обрушивается на побережье, но никто ей не препятствует. Не сегодня. Не тогда, когда она стоит над сыном Агамемнона, и фурии трясутся перед ней, и божественная сила звенит в ее словах. Даже жалкие смертные чувствуют это – в смене ветра, в раскатах грома, в волнении моря – и жмутся плотнее друг к другу, держась за руки, подвигаясь ближе к безопасности своих костерков.

И наконец, когда взгляды всех небесных обитателей обращаются вниз, фурии с прощальным визгом взрывают землю когтями, хлещут кожаными крыльями взбаламученный воздух и улетают. Они не проливают крови по пути и не распространяют зловония. Они не заставляют сердца созданий внизу сжиматься, не убивают скот и не сжигают юные деревца. Вместо этого, сделав прощальный круг в стремительно темнеющем небе, с пронзительными криками, щелканьем и свистом, обращенными к принявшей их в свои объятия выси, они опускают лица к земле, откуда пришли, и кидаются вниз, в зияющую глубину похожих на раны трещин.

Глава 39

На следующее утро, с первыми лучами солнца…

Спартанцы прежде не заглядывали на эту ферму, но сегодня готовы заняться привычным делом. Крушить и ломать, отбирать еду и лупить всякого, кто осмелится встать у них на пути. Всех мужчин, которых находят, они обычно бьют, но на Кефалонии их не так уж много. Всех женщин, которых находят, они обычно высмеивают и запугивают, обещая загнать в их маленькие хижины у моря, обещая показать, что такое настоящий мужчина. По крайней мере, так обычно бывает, но, сказать по правде, им весьма непросто найти тех, с кем все это можно проделать. Их отряд не настолько велик, чтобы действительно оккупировать хоть что-нибудь, и они понимают, что лишь отсутствие мужчин и какого-то значимого ополчения позволяет им топать по острову, не встречая сопротивления. На самом деле они немногим больше, чем банда разбойников – как по поведению, так и по численности, – охотящаяся на пропавшую царицу и безумного царя в заброшенных фермах и опустевших деревнях, откуда люди испаряются как утренний туман.

Итак, эта ферма. Еще одно заброшенное место. Амбары пусты, и видны свежие следы тележки, на которой из них все вывезли. В очаге нет дров, как будто даже вид растопки может оказаться слишком подстрекающим. Овцы пропали, угнанные на другую сторону близлежащего крутого холма. Здесь спартанцам не на что тратить время: некому угрожать, некого допрашивать и нечем поживиться.

Они ворчат и грызутся между собой, гадают, стоит ли утруждаться, разводя огонь, чтобы спалить здесь все дотла, и в запале спора оказываются совершенно не готовы к ливню стрел, обрушившемуся на них.

Стрелы не слишком подходят для убийства вооруженных мужчин, закованных в бронзу, хотя двое все-таки падают после этого первого залпа, сраженные удачными выстрелами с опушки леса. Остальные в замешательстве сбиваются в кучу, прячутся за углом дома, высовывая головы в надежде увидеть нападающих.

– Это… девчонки! – выпаливает один, осматривающийся немного решительнее, чем другие.

И действительно, там, где поле встречается с тонкой полоской деревьев, выстроились в линию женщины с натянутыми луками и нацеленными стрелами, неторопливо выбирающие свои цели, расслабленные и спокойные. Их спокойствие должно бы настораживать, солдатам следовало бы ощутить дух охотниц в этих спокойных дамах, но, увы, их не готовили к таким серьезным раздумьям.

Поэтому они решают наступать. Они воевали достаточно, чтобы понимать, что преодоление даже короткого расстояния между ними и женщинами будет весьма утомительным делом, учитывая полную броню, но это не страшно. Они двинутся под прикрытием щитов, пробегут немного, чтобы поднять друг другу боевой дух и убедить свой здравый смысл, что бежать прямо под град стрел совершенно нормально, потом немного пройдут, восстанавливая дыхание, и так методично догонят и перережут глупых баб, которым хватило наглости напасть на них.

Один – видимо, самый разумный в отряде – замечает:

– Их по меньшей мере столько же, сколько нас, вы не думаете…

Но его голос тонет в общем хоре мужской похвальбы и насмешек, а затем маленький отряд спартанцев поднимает щиты и кидается в атаку.

Расстояние между мужчинами и женщинами невелико. Высокая некошеная желтая трава цепляется за ноги спартанцев, бедра, щекочет ягодицы, что при других обстоятельствах могло бы показаться мне довольно интересным. Они бегут к женщинам, которые тут же опускают луки и кидаются прочь, петляя между тонкоствольными деревьями, прежде чем остановиться и снова выстрелить. Спартанцы идут, прикрывшись своими щитами, но еще один падает, раненный в бедро удачным выстрелом, хотя остальные стрелы отскакивают от толстого металла. Они продолжают бежать, и женщины опять отступают, быстрые, легкие, кидающиеся прочь организованной линией. Так повторяется снова и снова, пока мужчины не достигают опушки леса, потные, кряхтящие, успевшие понять, что их план сражения подходит не для всех, но неспособные выдумать ничего оригинальнее.

Именно тут, на опушке леса, возникает вторая группа женщин. Они поднимаются из высокой травы позади и по бокам у спартанцев, с вымазанными грязью руками, ногами и лицами – скорее не в качестве маскировки, а как охлаждающую мазь от множества насекомых, которые иначе загрызли бы их, пока они лежали в засаде. У них при себе дротики, что они мечут в спины спартанцам с расстояния меньше двадцати шагов. Даже нагрудники воинов не выдерживают веса оружия, брошенного с такого расстояния, а те, кому повезло избежать смертельного града, не готовы сражаться с шестью женщинами каждый, когда те наваливаются всей кучей, сдергивая шлемы с голов, вставая на ноги, руки, грудь, спину, в то время как их маленькие ножи проскальзывают сквозь десятки щелей между металлическими пластинами.

Из пятнадцати мужчин, отправившихся на ферму в тот день, лишь четверо выжили, и двое из них к утру скончались от ран.

А затем, после полудня…

Никострат, сын Менелая, стоит перед отличной виллой неподалеку от входа в гавань, занятой им и его людьми на благо Итаки, которой Спарта является таким верным союзником, и ждет отряды, которых все еще нет. Из пятидесяти спартанцев, находящихся на Кефалонии, только шестеро остались с ним, а остальные, поделившись на отряды по десять-пятнадцать человек, отправились на поиски пропавших царственных особ.

И вот уже вечер, но ни один не вернулся.

Ни одно место Никострат не ненавидит так, как эти западные острова, но в глубине души знает, что отец сделает его здесь царем, если добьется своего. Никострат лучше царствовал бы в муравейнике, чем в этом проклятом месте, и с трудом мирится с мыслью, что в трофейные царицы ему досталась эта уродливая старая гарпия Пенелопа, но, само собой, не осмелится и слова сказать об этом своему старику, скорее молча умрет, запуганный, погруженный в мрачное негодование.

Солнце катится к горизонту, разливая кровь по небу и на воде. Местные жители этого убогого порта закрывают двери и ставни, загоняют детей домой. Забавно – и вот уже не так забавно. Никострат снова оглядывается и замечает, что улицы опустели, маленькие рыбацкие лодчонки, привязанные к причалу, отвязались и тихонько уплывают в темнеющее море; даже двери небольшого храма Посейдона закрыты и заперты на засов.

Никострат – конечно, жалкий сопляк, в любовных навыках недалеко ушедший от бревна, но, по крайней мере, его солдатский опыт позволяет заметить проблему, когда та возникает. Он вытаскивает меч.

– Спартанцы! Ко мне! – кричит он.

Шесть воинов его личной охраны собираются, с обнаженными мечами и вопросом в глазах, вокруг своего царевича. Они оглядываются в поисках угрозы, так встревожившей их господина, и… ничего не видят. Длинные улицы пусты. В переулках и на дорогах ни души. Молчание там, где раньше звучали голоса, и только толстые чайки громко ссорятся из-за кучи рыбных костей.

Грабя южные земли, Никострат узнал, что именно в такой момент умный солдат бежит назад на корабль и гребет изо всех сил в открытое море. Но его судно – не боевое, а реквизированное у торгаша Эвпейта, к тому же и оно сейчас – ах да, именно сейчас, – похоже, отвязалось и покачивается на волнах недалеко от выхода из гавани. Но даже будь оно здесь, у Никострата лишь один путь – к отцу. Никострату уже не вспомнить точно, когда погибнуть в славной битве стало для него лучше, чем посмотреть в глаза отцу, однако, к его пусть небольшому, но утешению, он далеко не единственный спартанец, кто думает так же.

Спартанцы сбиваются в кучку, подняв щиты и обнажив мечи, и ждут, пока нагрянет беда.

Вдруг слышится цоканье подков.

Грохот колес неторопливой повозки.

Отблески факела пляшут в конце пустой тихой улочки.

Мужчины оборачиваются на звук не торопясь, сберегая силы для боя.

Появившемуся Оресту ехать бы верхом на великолепном, благородном скакуне. Но с великолепными, благородными скакунами на западных островах туго, поэтому он едет верхом на осле. Этот, надо отдать ему должное, один из самых достойных и с относительно приятным характером, в отличие от прочих его собратьев. Животное наслаждается почесыванием ушей и умиленным вниманием со стороны женщин из армии Приены, которые, хоть и готовы, если придется, разрубить любого захватчика с головы до паха любым видом оружия, питают несомненную слабость к любому пушистому, мягкому созданию с влажными глазами и малейшими признаками дружелюбия, попавшемуся на их пути.

Итак, шесть вооруженных спартанцев замерли посреди улицы, в конце ее – сын Агамемнона на осле.

Орест бледен, худ, истощен, но все же умудряется держаться на спине спотыкающейся животины с поистине царским величием. Афина выравнивает его посадку, помогает чуть выше поднять подбородок. Я ерошу его волосы, теплым прикосновением оживляю его желтоватую кожу. Артемида весело болтает с его скакуном на языке зверей и, похоже, намного больше интересуется животным, а не человеком.

По крайней мере, в результате Никострат колеблется, когда узнает своего царственного родича, возможно, ощущая касание божественной силы, сопровождающее царя. Затем появляется остальная свита Ореста, и меч Никострата дрожит.

Сначала – Электра и Пенелопа, которые постарались привести себя в подобие порядка, вычесав листья и ветки из волос и вычистив большую часть грязи из-под ногтей. Затем – Пилад, Ясон и прекрасный Кенамон, в полном вооружении, которые сопровождают тележку с пятью спартанцами на ней, связанными по рукам и ногам, раздетыми до набедренных повязок – я пользуюсь моментом, наслаждаясь открывшимся зрелищем, – а за ними, в повозке побольше, груда блестящей бронзы, покрытой кровавыми пятнами. Женщины потратили некоторое время на то, чтобы поживописнее разместить нагрудники и наручи их поверженных врагов, различными способами стараясь сложить аккуратную кучку. В конце концов они бросили это дело и просто свалили броню на тюки сена, чтобы одновременно придать объема горе трофейного доспеха и обеспечить общую устойчивость конструкции.

Именно с этой повозкой приходят все остальные женщины. Приена идет во главе, с мечом в одной руке и кинжалом – в другой, собранная, готовая с головой погрузиться в любимое занятие – убийство греков. Теодора шагает рядом с ней, держа стрелу на тетиве, а позади – женщины этой армии, почти пятьдесят воительниц, с дротиками, луками, топорами и копьями. К ним присоединяется все больше и больше женщин, движущихся с другого конца улицы, стекающихся из переулков, скатывающихся с крыш, окружая Никострата и его охрану. Никто из них не пытался привести себя в порядок, как царицы. Их туники все еще в пятнах спартанской крови; встрепанные гривы волос обрамляют выпачканные грязью лица; зубы оскалены в волчьих усмешках. Они собираются в молчании, заключая сына Менелая в кольцо из нацеленных стрел и окровавленных лезвий, и ждут приказа.

Орест останавливается на расстоянии двух копий от Никострата. Сползает со спины осла, поддержанный Пиладом в процессе, выпрямляется и отходит от Пилада, чтобы стоять на собственных ногах. Он покачивается, тяжело дыша и едва не падая. Но тем более впечатляюще то, что ему это удается. На одной лишь силе воли – и, возможно, с маленькой помощью богов – сын Агамемнона меряет взглядом сына Менелая, оглядывает толпу вооруженных женщин и снова смотрит на спартанцев.

И говорит:

– Кузен, я так рад видеть тебя здесь. Как приятно знать, что дядюшка настолько заботится о моем благополучии, что отправил любимого сына проведать меня.

Никострат не сдается этой ночью.

Сдаться – тем более женщинам – это ужасный позор, невыносимый.

Вместо этого, и именно так обстоят дела, ему предлагают насладиться своеобразным итакийским гостеприимством.

– Твой отец потратил так много сил, приглядывая за мной, – заявляет Орест голосом, хриплым от напряжения, которое его тело пока не готово выносить. – Для меня честь – отплатить за любезность. Ну же, тебе не нужно больше сгибаться под весом брони и носить этот тяжелый меч. Позволь этим добрым женщинам помочь тебе с ними.

Орест – владыка Микен, ближайшего и надежнейшего союзника Спарты.

Сын Агамемнона, царь царей.

Было бы ужасной грубостью отказаться от его гостеприимства.

Глава 40

А ночью – пир.

Это настоящий пир, непривычный для Пенелопы.

Женщины из ее армии собираются на вилле, которую спартанцы использовали как базу, они пьют, едят, готовят все вместе на кострах и поют. Не те песни, что сочиняют поэты, бородатые мужи, купленные царями-богатеями, а песни женщин. Фривольные баллады и скорбные саги, древние любовные песни и озорные куплеты о тонконогих парнях. Орестов осел каким-то образом оказывается на почетном месте, в центре двора, украшенный цветами и обласканный снующими туда-сюда детьми. Теодора хватает за руку Автоною, и, не успевает никто и слова сказать, как они собирают хоровод из пляшущих дам с ножами на бедрах, и те со смехом принимаются кружиться вокруг костров. Эос развивает бурную деятельность на кухне виллы, вскрикивая от отчаяния при виде очередного беспорядка, пока наконец Урания не усаживает ее со словами, что все, похоже, прекрасно справляются с собственным пропитанием и, возможно, Эос тоже стоит взять выходной.

Люди Никострата – оставшиеся в живых – сидят связанные в кладовой, и мыши кусают их за пальцы, а собаки стерегут дверь. Самого Никострата любезно препроводили в комнату, где он может отдохнуть, принесли к его дверям еду, обращаясь с ним с величайшим вниманием и почтением, как и подобает заботливым хозяевам относиться к почетным гостям.

– Дорогой кузен, ты что-то бледен, – обрывает Электра, стоит ему попытаться возразить. – Наверное, тебе будет лучше прилечь.

Орест сидит в компании Пилада чуть в стороне от танцев и шума. Почувствовав усталость, он говорит об этом, наклонившись к Пенелопе и шепнув:

– Думаю, мне пора отдохнуть. Набраться сил перед предстоящим.

В этом видны слабость, уязвимость, бессилие. Позорно быть слабым; недостойно мужа устать от того, что произошло.

Но есть в этом и сила. Истина, доверие, признание реальности. Со временем реальность побеждает все остальное.

Электра прячется в тени, провожает взглядом отправившегося отдыхать брата, слушает музыку, ковыряется в своей тарелке, но в конце концов занимает пустующее место рядом с Пенелопой.

Некоторое время они смотрят на танцующих, погрузившись в громкий гул веселых голосов. Приену выталкивают вперед и просят: пой, пой, пой! Она не знает ни одной песни греков. Ее песни – о восточных равнинах, бескрайних степях и женщинах, скачущих во весь опор, наслаждающихся ветром в волосах. Она думает, что стоило бы спеть о Пентесилее, своей прекрасной павшей царице, и с удивлением понимает, что вот она, эта песня, уже рвется с губ, ее тайная, искалеченная мелодия, которая снова жаждет быть услышанной. И это отлично завершило бы вечер – не жестокими призывами, а печальными раздумьями над другой стороной медали, над тем, что армию женщин объединяет общая потеря, что победа бессмысленна и мимолетна. Приена думает, что солдатам важно петь песни о павших, укреплять сердца перед страхом смерти, учиться скорбеть, горевать.

Затем смотрит на лица перемазанных в грязи женщин и решает: не сегодня.

И вместо этого заводит песню о восточных кострах и богине-прародительнице, учит женщин вплетать свои голоса в общий хор, заставляя непослушные губы проговаривать чужеземные слова. Женщинам Трои эта песня далась бы легче и мелодия показалась бы знакомой. Но они мертвы, хоть их музыка все еще живет.

Электра с Пенелопой еще какое-то время сидят рядом, слушая, как женщины подпевают своему капитану, затем Электра говорит:

– Орест отправил Пилада на переговоры с моим дядей. – Пенелопа тут же в ужасе выпрямляется, и с ее лица разом пропадают все краски. Но Электра, покачав головой, быстро продолжает: – Не сейчас. Прежде. Еще до всего этого. Когда мы были в Микенах, почти сразу после своей коронации. Мой брат был обручен с Гермионой, дочерью Менелая, с младенчества. Они должны были пожениться, но, вернувшись из Трои, Менелай пообещал руку дочери сыну Ахиллеса. Это было величайшее неуважение, даже оскорбление. Орест должен был потребовать, чтобы Гермиону как дар положили к его ногам прямо в день его коронации, должен был сразу дать понять, что он – сын своего отца, царь царей. Но он этого не сделал – проявил слабость. Он это тоже понимал. И послал Пилада в Спарту на переговоры – я думала, договариваться о свадьбе с Гермионой. Но нет. Вовсе нет. Вместо этого мой брат предложил меня в жены Никострату, чтобы скрепить союз наших домов. Предложил меня этому… существу, как кусок мяса.

Узнав об этом, я так разозлилась, так… но в то же время испытала облегчение. Это был правильный поступок. Сильное решение. Мой брат продавал меня, и это был… поступок, достойный царя. Но Менелай так и не дал ответа. Он подумал, покряхтел и заявил, что вскоре примет решение, – возмутительно грубый ответ, неприкрытая провокация – раздумывать, вместо того чтобы выразить нижайшую благодарность, когда царевну предлагают сыну рабыни! Но, полагаю, к тому времени он уже купил верность Клейтоса и Рены… С помощью Рены во дворце он уже раздумывал о том, как получить трон Микен в собственное пользование. Ему не нужно было женить сына на мне. Он все равно получил бы желаемое, причем намного скорее.

Она тянется к вину, не чувствует вкуса и все равно пьет.

– В ту ночь, когда твои женщины увидели мою ссору с Пиладом… Я, конечно, обвиняла его в том, что он продал меня Менелаю. Даже ценя разумность этого поступка, я все равно была зла. Стремилась простить и кипела гневом в одно и то же время. И я простила брата. А гнев обрушила на Пилада. Но это еще не все. Пилад, видишь ли, очень привязан к моему брату, предан ему больше, чем кому бы то ни было. – Пенелопа кивает как ни в чем не бывало, но Электра сжимает ее руку, впиваясь пальцами в плоть. – Нет. Послушай. Он знает, кого Орест любит. И это не та женщина, которую ему прочили в жены. Ты понимаешь меня?

Пенелопа снова кивает, на этот раз медленно и осторожно, и пальцы Электры разжимаются. Царевна Микен снова переводит взгляд на танцующих, кружащихся женщин и продолжает, понизив голос так, чтобы слышала лишь старшая родственница:

– Когда все это закончится, Орест должен потребовать себе в жены Гермиону, чтобы доказать свою силу. Он должен овладеть ею, заиметь от нее детей. Это его долг. А Пилад… Он хочет, чтобы друг был счастлив, по-настоящему, а не как это принято у царей. Он все понимает, конечно. Я говорила ему, что лучшее, что он может сделать, это уйти, не сказав ни слова. Он же все равно отказывался способствовать этому вынужденному браку. Вот поэтому мы и спорили.

Звучат песни, босые ноги шлепают по гладким камням, льется вино, слышится женский смех, а в голосе Электры – лед.

– Я люблю своего брата. И ненавижу его временами. Я была так горда, когда он продал меня Менелаю. Я гордилась им. Я думала, что, когда Никострат… когда он сделает со мной все, что нужно… может быть, тогда я смогу наконец заставить моего отца гордиться мной. Не мать, конечно: она была бы потрясена, возмущена. Она велела бы мне прикончить Никострата прямо в день свадьбы, воткнув кинжал ему в глаз. Это невозможно, само собой. Невозможно. Но с ее точки зрения… это была любовь. Видишь ли, и мой брат тоже способен так любить. Он любит всем своим сердцем. А я ненавижу его за это. Иногда. Действительно ненавижу.

Электра вздыхает.

Ей больше нечего сказать.

Ей не нужны совет, понимание, обещания или прощение.

Она все сказала, все сделала.

Поднявшись, она коротко кивает итакийской царице и уходит прочь от костров.

Глава 41

«Кенамон, спой, спой!»

Урания, слегка подвыпив, хватает египтянина за руку и тянет его в круг женщин.

Казалось, женщины должны были с подозрением отнестись к этому жениху, к незнакомцу, затесавшемуся в их ряды, но не сегодня. Он сражался за их царицу, он доказывал свою верность снова и снова, он ходил с ними в обходы, спал бок о бок и проявлял при этом исключительно хорошие манеры. Он помогал им набирать воду из источника, не жаловался на их готовку, носил дрова из леса, а сейчас, тоже слегка подвыпив, принялся рассказывать странные чужеземные истории о диковинных созданиях, называемых крокодилами и гиппопотамами, вместе с несколькими совершенно плоскими шутками, смешившими женщин еще сильнее оттого, что были так плохо рассказаны.

Приена пела! Она пела песни своих далеких земель, а теперь: Кенамон, пой! Научи нас своим песням о полноводной реке и нескончаемых песках!

О нет, правда не стоит, я не могу…

Не будь таким жутким занудой! Здесь нет мужчин, которые могли бы тебя осудить, а нам, честное слово, все равно; посмотри на нас! Мы и на женщин-то почти не похожи, и даже наши земляки вряд ли с ходу узнали бы в нас знакомых и родственников. С нами ты в безопасности, чужак, в нашей семье тебе ничто не грозит. Так пой!

И он поет.

Голос у него ужасный. Я морщусь, а женщинам, похоже, и впрямь все равно.

Он поет детскую песенку о льве, охотящемся на маленького мальчика, который ушел очень далеко от дома. Женщины шумят: расскажи, расскажи нам, о чем это. О чем там поется? Это история о воинах? О любви? А твоя земля пылала из-за женщины? Твой фараон разбивал мир надвое за любовь своей возлюбленной?

Э-э-э, нет. Она обо льве…

Что такое лев?

Животное вроде большой кошки.

Звучит неплохо.

Не думаю, что слово «большая» здесь подойдет, э-э-э, дайте подумать…

Урания впала в пьяное забытье. Приены и Теодоры нигде не видно. Эос отправилась на поиски комнаты, подходящей для размещения ее царицы на ночь, и нашла одну с чудесной мягкой кроватью, прилегла на минутку и… Что ж, бывает…

Автоноя укладывает свою подругу-служанку, бродит по дому, задувая лампы, приносит воду женщинам, стоящим в карауле на крыше, смотрит через пролив на темную тень нависающей Итаки, что ждет их, повернувшись спиной к горизонту. Электра спит в отдельной комнате, подальше от постели брата, и не видит снов, и не плачет в темноте. Пилад выглядывает из-за двери в комнату Ореста и, увидев лишь Ясона, дремлющего на своем месте караульного, закрывает дверь, отрезая окружающий мир, и ложится подле кровати своего царя, чувствуя, как от медленного, ровного дыхания поднимается и опускается грудь его брата, его господина.

Кенамон поет о доме, а позже он столкнется в темноте с Пенелопой, отправляющейся на отдых, и их плечи соприкоснутся в темном незнакомом коридоре этого дома, и пальцы – тоже, и они посмотрят друг на друга в безмолвной темноте и увидят лишь поблескивающие белками глаза друг друга.

А когда над морем разливается рассвет, слышится другой голос, слишком просоленный и искореженный морем для песен, и он зовет: домой, домой, домой. Я вижу Афину, летящую подле Одиссея, который поднимает голову над остатками своего плота и моргает, заставляя ожить воспаленные глаза, чтобы поприветствовать рассвет, встающий за его спиной. Домой, шепчет он, впившись взглядом в бескрайнюю синь моря.

Домой.

На следующее утро боевой корабль показывается недалеко у гавани Итаки.

Это то самое судно, на котором Пенелопа скрылась с острова, корабль женихов, отосланный подальше и снова призванный светом костров в эти неспокойные воды. На его палубах женщины: некоторые – в спартанских нагрудниках, другие – в бронзовых наручах, снятых с трупов спартанцев. Тех, кто надел доспехи, немного, потому что они плохо сидят, а Приена не одобряет сражений в любом доспехе, который не сидит на тебе как влитой. Единственная вольность в облике, которую она разрешила своим воительницам, стоящим на палубе, – это боевая раскраска лица внушающими страх кроваво-алыми и грязно-охряными полосами, свитые из испачканных волос короны и звучная, словно вой животных, горькая песнь, приветствующая новый яркий день. Они по очереди бьют в барабаны войны, выстукивая собственный дикий ритм, а на носу стоит Орест с сестрой по левую руку от него и Пиладом – по правую. Посреди палубы свалены остальные доспехи, снятые с убитых на Кефалонии спартанцев, и эта яркая куча блестящих богатств заметна даже с дворцовых стен, с которых на нее сейчас и любуется Менелай.

– Прикажи всем, – командует он, – каждому солдату, что у нас есть, построиться у гавани.

Лефтерий повинуется, и спартанцы, еще оставшиеся на острове, ровными, аккуратными рядами и колоннами выстраиваются у пристани, сжав покрепче копья и подняв щиты на грудь, готовые встретить подплывающий корабль. Стучат барабаны, весла ныряют в воду, и судно скользит прямо к пристани. Выстроившиеся в ряд женщины с натянутыми луками смотрят с высоты палубы на собравшихся внизу спартанцев, которые даже не моргают.

Менелай с засунутыми за золотой пояс пальцами и мечом на боку не торопясь подходит к воде. Он не прячется за своими солдатами, а выходит вперед легко, уверенно. Это? Это не битва, заявляют его расслабленные плечи. Это даже не маленькая потасовка. Это просто… глупые люди, решившие помахать клинками, что-то вроде диковинного танца или слегка шумной пирушки. Менелай видел битвы. Менелай знает, какими бывают настоящие сражения.

Орест с Электрой подходят к поручням корабля, но никто не скидывает веревки и не спускает трапы. Вместо этого Орест окликает:

– Дядюшка! Полагаю, ты потерял своего сына.

Когда царевича выводят вперед, видно, что Пилад держит у горла Никострата меч. Улыбка Менелая сползает, но снова вспыхивает, однако, не удержавшись на губах, пропадает окончательно. Хмурость медленно затопляет его лицо, его голос щелкает, как знамя на ветру, когда он начинает говорить, обращаясь не к Оресту или его сестре, а к Пиладу.

– Ты держишь меч у горла царевича Спарты, парень. Будь поосторожнее со своим клинком.

– Твой сын подозревается в убийстве невинной женщины в доме царя Итаки, – резко отвечает Орест, и его голос звенит над водой. – Я был очень удивлен, увидев, что он расхаживает на свободе.

– Орест, – обращается к нему Менелай, слегка закинув голову назад, чтобы видеть царя, – ты был болен. Почему бы тебе не спуститься, чтобы жрецы могли осмотреть тебя?

– Нет уж, благодарю, дядя. За мной, как видишь, отлично присматривают.

– Женщины. Чумазые бабы с грязными луками. Рабыни и вдовы. Блудницы и сироты, разве нет? В то время как я… – Небрежное пожатие плеч, легкий жест, указывающий на цвет мужественности вокруг него.

– Никострат, – это вступает в разговор Электра, непринужденно, от души наслаждаясь моментом, – будь добр, расскажи отцу, что случилось с остальными твоими людьми.

Никострат не хочет умирать. Но также он не хочет никогда больше смотреть отцу в глаза или рассказывать при всех о своем провале, поражении, унижении. Оказавшись перед непростым выбором, он дергается, кривя рот и пуча глаза, и чувствует, как слабеют колени. Пусть ответ и не точный, но довольно выразительный. Менелай стискивает челюсти. Он снова смотрит на грязных женщин на палубе, разглядывает их луки, которые его не впечатляют – хотя, быть может, не совсем.

– Понятно, – бормочет он. – Что ж.

И тут его поражает мысль. Его взгляд еще раз оббегает палубу, останавливаясь на Оресте, на Электре, скользит по сыну без малейшей задержки. Он резко подается вперед, а затем назад, ощущая смещение веса своего стареющего тела, скрип суставов. Восстанавливает равновесие. Смотрит Оресту в глаза.

– А где, псы ее раздери, Пенелопа?

Глава 42

В этом есть что-то знакомое.

Даже успокаивающее.

Своеобразное завершение круга, финальный узел на полотне нашей истории.

Действительно, где, псы ее раздери, Пенелопа?

Но ведь она на Итаке. Где же еще? Она приплыла на маленькой рыбачьей лодке, проскользнувшей в ту самую бухточку, где Урания так долго держала свое все-таки обнаруженное судно для побега. Пока все собираются на пристани, подняв шум из-за прибытия Ореста, его сестры и их неизвестно откуда взявшегося отряда вооруженных женщин, Пенелопа и ее спутники пробираются по острову с Теодорой в качестве проводника и идут назад той же грязной тропой над обрывом, которой воспользовались несколько дней назад.

Никто не разговаривает.

Никто не присматривается к тому, что творится в гавани, где Никострат до сих пор стоит с мечом у горла.

Их взгляды прикованы к цели: дворец, стены, конец пути.

Веревки, по которой они спускались со стены, больше нет, но это не проблема, ведь и стражи у ворот тоже нет, поскольку все спартанцы сейчас толпятся на пристани. Поэтому двери открыты нараспашку, а в них стоят две так хорошо знакомые нам фигуры. К тому моменту, когда прибыли женщины, в накинутых на головы плащах, с покрытыми пылью ногами, у Медона появилось ощущение, что он выслушивает рассуждения Лаэрта о разведении и разделке свиней немалую часть своих преклонных лет. Лаэрт продолжает разглагольствовать до тех пор, пока Пенелопа не останавливается прямо перед ним, решительно настроенный отметить какой-то очень важный момент, прежде чем все-таки повернуться к своей невестке. Он прокатывает слюну по рту, облизывает губы, оглядывает ее с головы до ног и наконец произносит:

– Да, что-то ты не торопилась с возвращением.

– Мои нижайшие извинения, отец. Были неотложные дела: поубивать спартанцев, спасти царей, похитить царевичей и тому подобное.

Лаэрт отвратительно провел время, оказавшись пленником в собственном дворце. Ему не причиняли вреда, но и почестей не оказывали – его ограничивали, отстраняли, запирали, в общем, обращались не так, как следует обращаться с великим и благородным царем, хоть и бывшим. Единственной причиной, по которой он сносил все это с некоторой долей условного, относительного смирения, был этот самый момент, и именно в этот момент он наконец позволяет себе усмехнуться.

– Явилась заставить негодяя расплатиться, да?

– Именно таков мой план. Идем?

Он приглашает ее войти широким взмахом руки и легким наклоном головы, как когда-то приветствовал ее в этом доме впервые – юной женой своего задравшего нос сына. Медон пристраивается рядом с ней, склонив голову набок.

– Похитить царевичей? – вежливо уточняет он. – Поубивать спартанцев?

– Последние несколько дней были весьма насыщенными, – отвечает она беззаботно, – не считая тех удивительно унылых периодов, когда приходилось просто выжидать. А-а-а, вижу, одну из фресок немного повредили. Нужно это исправить.

Проходя мимо, Лаэрт похлопывает по исцарапанной стене, с порезами по всему нарисованному лицу Елены и с кусочками штукатурки на благородном профиле его сына. Немного пыли осыпается вниз, и он, вытерев руку о бедро, заявляет:

– Может, это неплохая возможность пересмотреть кое-что в оформлении? Я наслаждаюсь изображениями своего отважного сына не меньше, чем любой гордый отец, но история Итаки намного длиннее, намного.

Спартанские женщины высовывают головы из дверей, когда свита царицы следует все дальше во дворец, ищут спартанских мужчин и никого не видят. Итакийские служанки сбегаются со дворов, из прачечной и кухни, стеной ограждая свою царицу, идущую по дворцу, и есть нечто такое в том, как держит Меланта тяжелую сковороду, как сжимает Феба свой разделочный нож, что заставляет спартанок отступать с пути итакиек. Одна из них кидается к главным воротам, но там ее поджидает Теодора в компании Эос. Они не угрожают, не выкрикивают «остановись, а то умрешь!» – да им это и не нужно. Теодора вытащила меч и сейчас небрежно поигрывает им, словно разминая затекшее запястье, а Эос, стоящая рядом, спокойно рассуждает о том, что могла бы сделать с ее волосами.

Вот таким образом, без препятствий и предупреждения, Пенелопа со свитой добирается до подножия лестницы, ведущей в царское крыло, под несмолкающие рассуждения Лаэрта: «Может быть, изобразить другие великие путешествия? В конце концов, по меньшей мере один итакиец плавал на “Арго”, если ты понимаешь, о чем я…»

– Благодарю тебя, досточтимый отец, – певуче произносит Пенелопа. – Ты, без сомнений, абсолютно прав, и я высоко ценю твой мудрый совет. Как только мы освободим свой остров от спартанских захватчиков, мы определенно пересмотрим оформление. А теперь прошу меня извинить…

Отвесив легкий поклон, она в одиночестве поднимается по лестнице.

Историй комнат, расположенных здесь, хватит не на одну балладу.

Вот в этой комнате Антиклея, мать Одиссея, до самой смерти рыданиями и вином пыталась заглушить горе от пропажи сына, встречая каждого, кто осмеливался попытаться помочь ей, визгом: «ВАМ НЕ ПОНЯТЬ МОИХ СТРАДАНИЙ!»

В этой комнате умерла Зосима, искупавшись в собственной алой крови.

В этой комнате, где даже стены оплетены ветвями оливы, раздался первый крик младенца Телемаха, и Одиссей, прилегший рядом с женой, с которой Эос только что смыла кровь, сказал: «Спасибо за то, что подарила мне сына».

А в этой Елена Спартанская, Елена Троянская сидит у открытого окна, глядя на море, и рядом с ней стоит золотой кувшин, а в руках – пустой кубок. Сегодня она не накрасила лицо. Не намазала брови сажей, не подвела черным глаза. Не уложила волосы в высокую, ужасно тянущую косу, не натерла румянами щеки. Сейчас у нее столь же невинные черты, как у ребенка, которым она когда-то была, как у девочки, которая не знала, что ей неуместно смеяться, обдирать коленки или громко петь. Но она больше не девочка, ведь, глядя на море, она видит намного дальше, погружается в прошлое, к пылающим башням, к убитым возлюбленным, к детям – живым и умершим, к крикам деторождения, к оплакиванию усопших, к первому вздоху на рассвете, когда жизнь начинается снова и идет, идет, идет дальше, и надо держаться.

Она красива сейчас. Она – моя Елена, моя царица, моя прекраснейшая. Она невинная и знающая, полная надежд и мудрости, возлюбленная, которая теряла и мечтала, та, что живет играя, и та, что ломается под тяжестью жизни. Я кидаюсь к ней, глажу ее по щеке, зову: «Елена, Елена, моя прекрасная Елена», и она закрывает глаза, ощутив мое прикосновение, задерживает дыхание в знакомых объятиях и, похоже, сдерживает судорожный вздох, едва не разрыдавшись, переполненная очень-очень многим: тем, кто она есть; тем, что чувствует, что любит, жаждет; тем, что видела.

«Моя царица, – шепчу я. – Моя любовь. Мое смертное воплощение. Моя Елена».

А затем в дверях появляется Пенелопа, и Елена снова открывает глаза, глядя сквозь меня, за меня, и видит свою двоюродную сестру. Встает и говорит:

– А-а-а. Так тебе удалось. Пройдемся?

Глава 43

Елена и Пенелопа прогуливаются по саду.

Это очень маленький садик, где растут цветы, полезные для пчел, и травы, полезные для Автонои на кухне.

Они гуляют рука об руку. И пока гуляют, строят заговоры.

Елена говорит: «Да, конечно, я могу это сделать. Конечно, могу. На самом деле я просто ждала, когда ты спросишь».

Пенелопа говорит: «Я так и думала, сестра, но не могла решиться. Боялась просить, не будучи полностью уверенной».

«Ай-ай, – упрекает Елена. – Ай-ай-ай! Мы же сестры, разве нет? Мы родня. Ты всегда должна помнить, что можешь рассчитывать на меня».

Согласие достигнуто.

Договор заключен.

Елена возвращается в свои покои, чтобы подготовить пару мелочей.

Пенелопа собирает своих служанок, зовет свекра, советников и отправляется на пристань встречать царей Греции.

А на пристани цари Греции очень странно проводят время.

– Племянник, почему бы тебе не спуститься со своего корабля? – спрашивает Менелай.

– Нет, спасибо, дядя. Почему бы тебе не подняться ко мне на борт? – отвечает Орест.

– Я бы рад, племянник, но, видишь ли, мои люди помешаны на моей защите.

– Их можно понять, – соглашается Орест, – принимая во внимание твой возраст.

И таким весьма неловким образом все могло бы продолжаться и дальше, если бы не прибытие Пенелопы.

Тот факт, что прибывает она из-за спины Менелая, из самого дворца, вызывает довольно серьезную панику. Тренированные воины, которым следовало бы быть бдительнее, подпрыгивают при ее появлении, ломая строй, когда она скользит мимо. Но она не вооружена и не окружена очередной группой жутких, жаждущих крови лучниц – Теодора тактично скрылась – и, пока идет, лучезарно улыбается сразу и Оресту, и Менелаю.

– Мои дорогие родичи, – восклицает она, сияя как полуденное солнце, – что, во имя неба, здесь происходит?

Менелай настолько хмур, что вот-вот зарычит, а челюсть его ходит взад-вперед, словно он с трудом удерживает под контролем свои весьма сильные эмоции, вызванные появлением этой царицы за его совершенно незащищенной спиной.

– Царица Пенелопа, – цедит он, – не ожидал тебя здесь увидеть. Да еще и с твоим пожилым свекром. Как мило.

– О боги, неужели это Орест, царь царей, сын Агамемнона, повелитель Микен и вполне здоровый на вид парень, стоит на том корабле? – нараспев произносит Лаэрт, скрестив руки на груди и посверкивая глазами на Менелая. – Что ж, не стоит заставлять его ждать, это ужасно дурной тон. Что скажут люди о гостеприимстве на Итаке? Спускайся-ка, парень! Пойдем выпьем!

В итоге все собираются в гулких залах дворца. Никострат остается на корабле женихов вместе с Пиладом и его мечом у своего горла. Лефтерий по-прежнему внизу, с отрядом солдат за спиной, присматривает за плененным царевичем. Электра встречается со спартанцем взглядом и улыбается ему с корабля, не отводя глаз, пока ее брат в сопровождении Ясона не спустится. Она не может участвовать в том, что последует: девушке ее статуса не подобает вмешиваться.

Эос ждет всех в парадном зале дворца, где уже накрыт стол с вином, хлебом и, конечно, рыбой. Она протягивает Менелаю кубок, стоит тому ворваться в дверь, но он вышибает его из ее рук. Грубая глина разбивается о землю. Эос вздыхает. На эту дипломатическую встречу она накрыла стол самой худшей посудой с кухни, но все равно ей жалко ненужных потерь.

Елена тоже спустилась и теперь беспокойно мечется взад-вперед. Когда Менелай заходит, она кидается к нему, виснет у него на шее и кричит:

– Я так испугалась! Я так…

Он отталкивает ее. Она падает. Никто не предлагает помочь ей подняться. Она немного отползает от стола, затем собирается с силами, бормочет:

– Я пойду в свою комнату… – и ковыляет прочь, незамеченная.

Кресла установлены для четверых. Менелай занимает одно, Орест – второе, Лаэрт – третье. Последнее следовало бы занять одному из советников Одиссея, но они не успевают даже шевельнуться, как в него проскальзывает Пенелопа, складывает руки на коленях, улыбается мужчинам, берет кубок, стоящий перед ней, и поднимает его.

– За моего отца, – провозглашает она, качнув кубок в сторону Лаэрта. – За моих высокочтимых гостей. Вознесем же хвалу богам.

Орест проливает вино на пол. Лаэрт выплескивает из кубка глоток и выпивает остальное. Пенелопа склоняет голову в молитве – и не молится. Менелай не поднимает свой кубок, не притрагивается к еде, даже не смотрит на предложенное ему вино.

Пенелопа молится довольно долго. Лаэрт уже должен был прервать ее вспышку благочестия, но он в полном восторге следит за тем, как ее затянувшееся молчание приводит в ярость спартанского гостя. Оресту следовало бы высказаться следующим, но он, само собой, погружен в собственные молитвы, в свои вполне искренние обеты.

«Я искуплю все, мама, – молится он. – Пусть мне и не быть героем, но я стану лучшим человеком, чем был отец».

Грохот кулака Менелая, ударившего по столу, прерывает размышления Ореста и пролетает по залу эхом небывалой грубости.

– Проклятье, что за игры ты тут устраиваешь? – рычит спартанец – но не присутствующим здесь царям, а тихой, задумчивой царице. – Что за дикость ты, по-твоему, творишь?

Лаэрт выгибает бровь. Орест ждет, радуясь, наверное, возможности поберечь голос, а с ним и силы, еще не до конца вернувшиеся в отощавшее тело.

Пенелопа смотрит Менелаю в глаза, оглядывает его сверху донизу и на мгновение становится самой прекрасной из смертных, даже несмотря на то что из зала несколько мгновений назад вышла Елена. Есть слово для ее красоты – и это слово «власть» или «победа»; но есть другое, более волнующее – и оно говорит о том, что Пенелопа неукротимая.

– Родич… брат, – исправляется она, – я должна сообщить о постыдных вещах. – Лаэрт откидывается в кресле, скрестив лодыжки и сложив руки на груди, как благосклонный зритель, готовый наслаждаться отменным представлением. – Против тебя строился ужасный заговор. Козни против всей твоей семьи. Жрец Аполлона Клейтос – полагаю, этот человек тебе знаком – сговорился с одной из микенских служанок отравить нашего дорогого брата и царя царей Ореста. Служанка призналась и мертва, казнена за свои преступления, а жреца скоро найдут, допросят и под пытками заставят назвать имена всех и каждого участника заговора, особенно подбивших его на эти отвратительные деяния. Без сомнений, он начнет распространять ужасную ложь, чтобы оправдать свои действия, но мы все знаем, кто на самом деле стоит за отравлением нашего благородного брата. Тот же человек, кто в своих непомерных амбициях задумал получить корону. Тот же человек, который решил, что силой и хитростью сможет завоевать не только трон Микен, но и западные острова. И я говорю, конечно, о капитане твоей стражи Лефтерии.

Усмешка Лаэрта, кажется, сейчас разорвет его лицо надвое. Орест застыл статуей и смотрит в никуда.

– Лефтерий, – рычит Менелай. – Ты сбегаешь из собственного дворца, похищаешь моего сына, а затем возвращаешься, чтобы обвинить… Лефтерия.

– Именно. После продолжительного расследования мне стало ясно, что тебя предали изнутри, один из самых ближайших и дорогих солдат и друзей. У него был доступ к жрецу Клейтосу, доступ к служанке Рене и тем более доступ к твоему дорогому Никострату. Лефтерий убил служанку Зосиму, пока твой любимый сын спал, чтобы опозорить Никострата и представить все так, будто твой наследник – осмелюсь ли я предположить, что из всех своих замечательных детей ты именно его выбрал наследником? – недостоин трона. Я знаю, как близок тебе Лефтерий, но, помнится, мой муж как-то сказал, что самый опасный нож – тот, которого не видишь.

Менелай переводит взгляд с Пенелопы на усмехающегося Лаэрта, с Лаэрта – на Ореста и снова на Пенелопу.

– Нет, – говорит он.

– Нет?

– Нет. Ты приходишь сюда со своими… своими женщинами. Женщинами. У меня этот остров. У меня этот дворец, у меня…

– Мои женщины убили или пленили всех спартанцев, ступивших на землю Кефалонии, не заработав при этом ни царапины. До тебя, возможно, доходили слухи о пиратах, грабивших мои земли – прошу прощения, земли моего мужа – в прошлом году по наущению одного из женихов, решившего так склонить меня к свадьбе? Они все были убиты, проткнуты стрелами пресветлой богини Артемиды. Их трупы были привязаны к их кораблям на всеобщее обозрение, к радости чаек и ворон. Конечно, от пиратов нам необходима защита богини. Никто не станет воспринимать всерьез остров, который защищают женщины и девушки. А ты, брат, ты – великий Менелай Спартанский. Ты превзошел Париса, разжег огонь, спаливший Трою дотла. Тебя не могут побить вдовы и сиротки. Не тебя. И поэтому, как ты понимаешь, такого просто не было. Когда ты покинешь это место – а ты покинешь, – ты никому не расскажешь о том, что здесь случилось. А те солдаты, что здесь погибли, просто пропали в море. Они сгинули в огне, когда твои корабли так неудачно и неожиданно загорелись. С ними не расправились женщины. Это было бы просто невероятно, неприемлемо. А потому такого не было. Ты говоришь, что у тебя есть твои люди, и ты прав. Но этот остров есть у меня. У меня больше мечей, больше копий, больше луков, а мои женщины… не сражаются честно. У меня есть защита царя Микен и его слово помогать мне во всем, что я делаю, а вскоре здесь будет еще и флот из микенских судов, посланных охранять прибрежные воды западных островов, и вот они… они станут нашими зваными гостями, брат. Такими гостями, которые знают свое место.

При этих словах Орест слегка поднимает подбородок и кивает сначала Пенелопе, а потом и своему дяде в подтверждение. Улыбка Пенелопы – тонкая, усталая – похожа на лезвие ножа. Она ставит локти на стол, опуская подбородок на сложенные руки. Весьма неподобающе для царицы. Я облизываю губы при виде этого.

– У меня твой сын, – продолжает она. – И к горлу Никострата приставлен меч. Небольшое недоразумение, само собой. Он содержался в храме Афины, откуда, к огромному сожалению, сбежал, когда наш дорогой брат Орест посещал священные места Кефалонии. Вероятно, решив, что его побег означает признание вины, наши добрые микенские друзья снова схватили его и держат под стражей, пока его невиновность не будет полностью доказана. А я теперь верю, что он действительно невиновен в убийстве Зосимы, и потому, ты сам видишь, мы можем уладить это маленькое недоразумение, ко всеобщему удовлетворению, и все отправятся по домам довольными.

Менелай знавал поражения, конечно.

На песчаных берегах Трои, под стенами города – годы изматывающих, выворачивающих нутро поражений.

Ему знакомо позорное звание рогоносца. И взгляды людей на него, который не смог удержать жену, справиться с женой, удовлетворить жену – подобие мужчины, осмеянное женщиной, рогоносец, маленький член, крошечный вялый пенис, дрожащее ничтожество.

Ни одна рана на его испещренном шрамами теле не проникала так глубоко, как уход Елены, после которого все цари Греции перешептывались за его спиной: вот он, это Менелай, слабак, неспособный справиться с женой.

О, Менелаю знакомы поражения.

По сравнению с ними это…

Это просто небольшое препятствие на пути.

– Племянник, – произносит он, не сводя глаз с итакийской царицы, – если сказанное этой… мудрой женщиной – правда, значит, тот, кому я доверяю, причинил тебе огромный вред. Если это… если это так, я должен просить у тебя прощения.

– Благодарю, дядя, – говорит Орест. – Я понимаю твои чувства, как, уверен, и ты понимаешь, что дарить прощение или нет, решаю я.

Менелай наконец устремляет взгляд на Ореста, который спокойно отвечает ему тем же. Губы старого спартанца растягиваются в усмешке, но она исчезает, едва появившись. Он кивает, глядя на свои руки, облизывает губы, пережевывая слова, мысли, планы.

Затем Орест добавляет:

– И ты, конечно, пришлешь ко мне Гермиону. – Менелай вскидывает голову, но встречает немигающий взгляд микенского царя. – Она была обручена со мной еще в детстве. Нашим семьям надлежит и впредь жить в мире и гармонии. В конце концов, что может быть лучше для твоей дочери, чем стать женой царя царей? Никострат вернется в Спарту, а моя сестра найдет себе подходящего мужа, где захочет.

Менелай задумывается.

Менелай уже знавал поражения.

В конце концов, дочь – не такая уж высокая цена.

– Что ж, – выдает он. – Что ж, как удобно и по-семейному все выходит.

– Именно, – подтверждает Орест. – Я пришлю своих советников обсудить с тобой детали.

Он поднимается и, покачнувшись, хватается за край стола. Глаза Менелая блестят при виде того, как медленно, сгорбившись, племянник направляется к двери. Лаэрт тоже поднимается, догоняя Ореста и небрежно подставляет руку под локоть царя, не совсем поддерживая, просто шагая рядом.

– Я рассказывал тебе о том, как плавал на «Арго»? – скрипит он, ведя Ореста на свет.

И вот остаются лишь Пенелопа с Менелаем.

Они смотрят друг на друга – враг на врага – через стол.

Менелай потягивается медленно и лениво, скрипя суставами и хрустя спиной в процессе. Затем небрежно разваливается в своем кресле, вытянув ноги. Говорит:

– Ты же знаешь, я его достану. В итоге. То, что он сейчас в твердом уме, не значит, что таким и останется. Брак с моей дочерью лишь поможет мне заявить свои права, когда он все-таки его лишится. Стать регентом – возможно. Добрый дядюшка Менелай, по своему обыкновению, спешит на помощь. И тогда твоя… стайка девчонок превратится в кучку дерьма. Как только у Ореста снова поедет крыша, твоей защите конец. Тогда я вернусь, чтобы позаботиться о жене моего дорогого друга Одиссея, после того как до меня дойдут слухи о каком-то культе безумных женщин, опасном, даже кощунственном. Тысяча воинов. Пять тысяч. Да сколько потребуется. К тому времени, когда мы закончим, на всех проклятых западных островах не останется ни одной проклятой девки, которую мы не поимеем.

Толкая эту речь, он сжимает столешницу. Лицо его пышет жаром, бисерины пота усеивают лоб. Зал плывет по краям, он судорожно втягивает воздух. Это тоже похоже на поражение и на что-то еще, что-то другое, чего он не может до конца…

– Орест сойдет с ума, а его сестра станет… грязной подстилкой какого-нибудь толстого… свинопаса… А разобравшись с ними, я отправлю Никострата в твою… твою постель. И посмотрю, как он тебя отымеет, посмотрю, а когда он закончит, я…

Дыхание его учащается, и слова не успевают друг за другом, прерываемые вздохами, и мысли расплываются, ускользая. Пенелопа встает, такая высокая, такая мрачная, и в глазах ее – отражение пылающих яростью крылатых тварей с раздвоенными языками и когтистыми пальцами. Она наклоняется, и всё будто бы наклоняется вместе с ней; изучает его лицо и произносит звенящим голосом, словно набат, отдающимся в голове:

– Брат? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он тянется к ней, но, не рассчитав расстояния, теряет равновесие и мешком падает с кресла.

И вот он на полу, задыхаясь, царапает землю в поисках опоры, давится, судорожно глотая воздух, а голова плывет от слабости. Пенелопа обходит стол, чтобы разглядеть его поближе, но остается вне досягаемости его слабой, обмякшей руки.

– Брат, – окликает она певуче, и голос у нее гулкий и далекий. – Брат, тебе плохо?

Он пытается заговорить, назвать ее подстилкой, рассказать обо всех тех вещах, что собирается проделать с ней, – он ведь все продумал в самых извращенных деталях. Он ей покажет; никто не посмеет назвать его рогоносцем, никто не посмеется над ним, он, Сцилла его сожри, Менелай, он всем им покажет.

Но с его губ срывается лишь жалкое мяуканье. Скулящий, жалобный звук, призрак былого голоса. Он снова пытается заговорить, но выходит лишь «а-а-а», и ничего больше.

Пенелопа со вздохом опускается рядом на корточки и печально качает головой.

– О небо. Похоже, тебя поразила та же болезнь, что прежде твоего дорогого племянника. Интересно, как такое могло случиться? Говорят, что род Атрея проклят. Но яд – это очень женское оружие, ты согласен? Его используют трусы и жалкие развратницы, а не великие цари.

Он пытается повернуть голову к двери, позвать охрану, Лефтерия, но Пенелопа хватает его за подбородок, подтягивая его голову к своему лицу, прежде чем ему удается заговорить. Наклоняется поближе.

– Братец? – щебечет она. – Братец, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты слушал очень внимательно. Хочу, чтобы не осталось ни малейшего недопонимания. Я могу достать тебя повсюду. Понимаешь? Может быть, ты и не боишься моих женщин с их луками, но другие женщины – те, что приносят тебе воды, те, что стирают твою одежду, те, которыми ты овладеваешь, те, которых бьешь, те, которых даже не замечаешь за своим плечом, – они повсюду. Мы повсюду. Мы достанем тебя, куда бы ты ни сбежал.

Она качает его голову из стороны в сторону, любуясь тем, как трясется при этом обвисшая плоть, как все его тело сотрясается, подобно медузе, в ее хватке.

– Ты оставишь Ореста в покое. Он будет царствовать в Микенах, а ты – в Спарте, и на этом всё. Ты не займешь трон своего брата. И мой не займешь. Только попробуй – и превратишься в трясущуюся и ходящую под себя развалину, в которую ты пытался превратить своего племянника, и, если думаешь, что падальщики охочи до плоти Ореста, просто представь, что они сделают, когда ты больше не сможешь защитить себя. Нет. Ты состаришься и умрешь, Менелай Спартанский, человек, спаливший целый мир, чтобы вернуть свою прекрасную неверную жену. Ты проживешь остаток своих дней в мире и покое. Так, по крайней мере, о тебе споют поэты. Вот и все, что я хотела сказать. Прощай, братец.

С этими словами она отпускает Менелая и, поднявшись, направляется к двери, за которой видит собравшуюся во дворе толпу: спартанских служанок, также итакийских, царя Микен, отца Одиссея, женихов у ворот, советников Итаки. Они все смотрят на нее, и она мгновение – всего одно мгновение – наслаждается их взглядами. И смотрит в ответ как истинная царица.

Но, увы, всего мгновение. С неслышным вздохом она склоняет голову, прижимает ладонь ко рту, восклицает:

– О, помогите! Нашему дорогому Менелаю стало плохо! – и, чтобы подчеркнуть сказанное, оседает в заботливо подставленные руки Эос.

Глава 44

Здесь все дела закончены.

Менелая на носилках несут на спартанский корабль, а Елена рыдает и причитает рядом с ним.

Его опускают на палубу, стонущего, пускающего слюну, а вокруг снуют женщины, загружая припасы на корабль, и солдаты растерянно оглядываются в поисках того, кто сойдет за лидера.

Лефтерий начинает:

– Это яд, это проклятый…

Но Орест рявкает:

– Схватить этого человека как предателя короны моего дяди и моей!

Ближайшими мужчинами, готовыми выполнить этот приказ, оказываются вовсе не микенцы, а женихи с Итаки. Им не позволили обрушить свое возмущение, жалобы на поруганную честь и требования отмщения на Менелая, но отцы учили их выражать свои чувства через насилие, и потому Антиной пытается пнуть Лефтерия в пах, но промахивается, попадая ему в бедро. Эвримах совершенно непродуктивно вцепляется Лефтерию в волосы. И лишь Амфином догадывается позаботиться о веревке и группе мужчин, которые собственным весом пригвождают спартанца к полу, пока ему вяжут руки. Он без возражений принимает вежливое предложение Кенамона также сунуть кляп пленнику в рот, чтобы он не продолжил сыпать непристойностями в присутствии дам.

Лефтерий кричит:

– Менелай! Менелай!

Но его господин не может его услышать.

Клейтоса находят за нужником рядом с храмом Афины. Дрожащего и жалкого, его швыряют к ногам Ореста и Электры. Орест смотрит на него, но сил его не хватает на то, чтобы говорить о ненависти, о прощении, о чем угодно, хоть сколько-нибудь значимом. Поэтому юный царь обращается с молитвой к Афине, Зевсу, к любому, кто готов слушать, прося отдыха, покоя, мира, пощады.

Но лишь я слышу его молитвы, на которые не могу ответить.

Электра, однако, обретает что-то вроде второго дыхания, а потому именно она опускается на колени рядом с Клейтосом и шепотом на ухо перечисляет ему все те ужасы, которые собирается проделать с некоторыми частями его тела, если он не поторопится принять определенное мудрое решение.

Клейтос, выслушав, взвывает:

– Это был Лефтерий! Лефтерий заставил меня сделать это!

За содействие жреца с привязанными к ногам камнями скидывают с утеса на следующий же день. Его череп раскалывается о камни до того, как волны поглощают тело. Эвпейт отрезает язык Лефтерию, чтобы тот не распространял свою гнусную ложь, а затем его скидывают в специально вырытую яму, где ему предстоит умереть. Антиной и Эвримах, стоя бок о бок, первыми швыряют в него камни, а их отцы стоят за ними, дожидаясь своей очереди.

Поскольку спартанцев подходящего статуса и состояния рассудка становится все меньше, именно с Никостратом Пенелопа, Электра и Орест сидят погожим, теплым вечером, любуясь отливом.

– Кузен, – заявляет Орест, уставившись куда-то вдаль, мимо лица Никострата, – спартанцы прибыли на Итаку, чтобы оказать мне большую услугу, в которой, однако, не было нужды. Со мной, как ты сам видишь, все в полном порядке. К сожалению, во время вашего пребывания здесь три ваших корабля были потеряны по вине коварного ветра и неожиданного возгорания, и многие из ваших товарищей утонули. А тут еще твоего отца поразила хворь, и потому вы сейчас как можно скорее возвращаетесь в Спарту, чтобы обеспечить его соответствующим лечением. Ты отправишь ко мне свою сестру сразу же по возвращении, как было сказано в нашем старом соглашении. Что касается служанки, убитой в твоей комнате, так это вина Лефтерия. Я засвидетельствую это любому, кто спросит, и твоя репутация будет… чиста. На этот раз.

Никострат, конечно, не так умен, как его отец, но он и не дурак.

Увидев Менелая, пускающего слюни на палубе, превратившегося из воина в вонючего старика, он испытал совершенно непреодолимое желание, внезапную и глубочайшую потребность помочиться на его лицо. Он понятия не имеет, откуда это взялось, и радуется тому, что удалось сдержаться, но, видит небо, ему нелегко дастся борьба с собственным мочевым пузырем на пути домой. Тут, наверное, все дело в плеске волн днем и ночью, приходит он к выводу. Все дело в этом.

– Конечно, мой царь, – соглашается он и кланяется Оресту, сыну Агамемнона, прежде чем повернуться к морю и ждущему его горизонту.

Таким образом, во дворце остается лишь один представитель Спарты высокого ранга.

Елена суетится вокруг, когда служанки спускают ее сундуки по лестнице, то и дело взвизгивая:

– О, да будьте же осторожнее! Осторожнее с этим, о небо, какие они неуклюжие!

Пенелопа, стоя в дверях, рассматривает быстро пустеющие покои Елены, склонив голову набок и сложив перед собой руки.

– О, опять морское путешествие, – вздыхает ее двоюродная сестра, когда последний из ее нарядов благополучно доставлен к женщинам, ждущим внизу. – У меня ужасно расстраивается живот, знаешь ли, и соль – я хочу сказать, что соль, конечно, творит чудеса, но ее избыток, да еще вкупе с палящим солнцем, ужасно влияет на цвет лица и так старит! Я к тому, что, Пенелопа, дорогая, надеюсь, ты позволишь сказать, что с учетом жизни на побережье и того, сколько времени ты проводишь на солнце, тебе не мешает задуматься о подобных вещах, знаешь ли.

Трифоса и Эос обернули великолепное серебряное зеркало Елены толстыми клоками грубой шерсти, а затем перевязали все это веревками. И все равно несут его сейчас на корабль с такой осторожностью, словно в руках у них крыло бабочки, хрупкое чудо природы.

На кратчайший миг Елена с Пенелопой остаются вдвоем.

– Сестра, – окликает Пенелопа мягко, когда Елена направляется к лестнице.

Елена оборачивается, уже увлеченно расправляя свою морскую шаль, чтобы та легла на ее покатые белые плечи самым привлекательным образом.

– Да, сестра?

– Я знаю, что ты убила Зосиму. Но не совсем уверена в том почему.

Елена хихикает. Именно это она обычно делает, когда ждет, что ее ударят, изобьют, швырнут наземь, пнут, надругаются или посмеются над ней. Это привычка. Инстинкт. Этот звук дарит ей немного времени перед ударом.

Пенелопа морщится, и звук этот застывает у Елены на губах.

Она смотрит вниз лестницы, потом вверх, никого не замечает, и в ту же секунду наивная девочка исчезает. Остаются лишь две женщины, которые изучают друг друга в мягком полуденном свете. Затем Елена протягивает руку со словами:

– Ты не проводишь меня на корабль, сестрица, в последний раз?

Пенелопа с Еленой идут по вечернему городу, рука в руке. Служанки Итаки держат всех желающих подойти на расстоянии, образовав безопасное пространство вокруг идущих цариц.

– Я оказала тебе плохую услугу, сестра, – говорит наконец Пенелопа. – Я… недооценила тебя.

– Вовсе нет! – щебечет Елена. – Вовсе нет. На самом деле, сестрица, ты была образцом гостеприимства.

– Я считала тебя глупышкой, наивной девочкой, которой ты прикидывалась.

– И я благодарна за это. Моя жизнь была бы настолько… тяжелее, – вздыхает она, – если бы кто-нибудь вдруг посчитал по-другому.

– Ты убила Зосиму.

– Убила, бедняжку. И ужасно переживала по этому поводу все время, но ты знаешь, как это бывает. Нам, женщинам, иногда приходится совершать ужасные вещи, правда? Как ты догадалась, что это я?

– Я и не догадывалась до последнего времени. Я подозревала Электру или Пилада – да вообще любого микенца, отчаянно стремящегося любыми средствами вырвать Ореста из лап Менелая. Но я не понимала, как кто-то из них смог бы это сделать. Я не рассматривала даже возможности того, что это могла быть ты, до той ночи, когда мы бежали из дворца. Ты помогла нам тогда – спасибо тебе за это, – но не как жеманная дурочка, считающая все это забавной игрой, а как женщина, полностью осознающая, что происходит, и принявшая добровольное и осознанное решение действовать вопреки интересам своего супруга. И это все изменило.

Елена притягивает руку Пенелопы чуточку ближе, трется щекой о плечо итакийки, выражая сестринскую привязанность, с той присущей ей непринужденностью, что у Пенелопы вызывает лишь неловкость.

– Расскажи мне все остальное – я так люблю послушать о себе.

– Твоя косметика, твои настойки, – шепчет Пенелопа. – Когда я обыскала твою комнату, я взяла образцы каждой, а потом показала их своей жрице. Среди них многие оказались ей незнакомы, но некоторые она знала. Пудры для красоты, порошки для удовольствия. Масла, вызывающие яркие сны, и те, что могут погрузить в глубочайший сон. И я поняла: столько людей в ночь смерти Зосимы спали необычно крепким сном. Анаит говорит, что иногда жрецы вдыхают пары своих священных веществ – а масляная лампа из комнаты Никострата пропала наутро после убийства. Мы нашли ее позже в саду, и, судя по всему, ее специально выкинули из открытого окна. Зачем кому-то пытаться прятать лампу? И еще ставни были открыты, и ледяной ветер всю ночь свободно гулял по его комнате, как будто выдувая остатки некоего отвратительного запаха после ночи. Так что единственный вывод, который удалось сделать из всего этого, – масло, горевшее в лампе, было не совсем свободно от примесей.

Что, если Никострат тогда сказал правду? Что, если он зашел в свою комнату и тут же погрузился в глубокий, крепкий сон, навеянный самим светом? Единственным человеком, столкнувшимся с подобным, оказалась твоя служанка Трифоса. И тут я вспомнила: лампа пропала и из твоей комнаты тоже. Слишком уж невероятное совпадение.

Поворот за угол, мимо храма Афины, мимо домов хитреца Эвпейта и старика Полибия, и вот уже внизу море поблескивает лучами заходящего солнца.

– Никострат держал в своей комнате эту нелепую броню и огромный щит. Взрослый мужчина за ним бы не поместился, конечно, но вот женщина… У двери был кровавый отпечаток ноги, маленький и смазанный, – возможно, Зосимы, но как могла Зосима наследить собственной кровью, если уже была мертва? А ты в тот вечер ушла с пира раньше всех; мы все видели это, и Трифоса подтвердила, что ты легла в кровать и тут же уснула. Когда Орест начал бредить, все внимание обратилось на него, включая внимание Электры, следующей наиболее вероятной подозреваемой, – похоже на идеальное прикрытие для того, кто задумал преступление. Ты сменила масло в лампах: и в своей спальне, и в Никостратовой. Поменяла на одну из своих… усыпляющих смесей, чтобы все, кто вдохнет ее пары, погрузились в крепкий, беспечный сон. Я не знаю, как ты сопротивлялась ее действию: может, надела ароматную маску или в твоей коллекции нашлось противоядие…

– Сок давленого цветка, если быть точнее, – щебечет Елена, блестя глазами на послеполуденном солнце. – Если закапать его в глаза, зрачки становятся невероятно темными, а еще от него раскалывается голова, сердце выскакивает из груди… и появляется возможность сопротивляться усыпляющему действию масла.

– Ты определенно отлично разбираешься в подобных вещах.

– Да, когда ты слишком глупа и бездумна, чтобы быть при деле во дворце, остается не так уж много вариантов, чем себя занять. И кстати, когда твой прелестный сынок Телемах приехал с визитом, я, возможно, капнула кое-что в вино, и потому на пиру в его честь все просто великолепно провели время. Да-да, можешь поблагодарить меня позже, я невероятная, я знаю.

Пенелопа кивает, и сожаление смыкает ее уста, а сердце отстукивает: Телемах, Телемах! Нет, не сейчас, эти мысли для другого времени. Отпусти их.

– Значит, ты подменила масло сначала в своей спальне, погрузив Трифосу в глубокий сон. Пока она спала, а все остальные были заняты Орестом, ты проскользнула в комнату Никострата, поменяла масло и в его лампе, а затем спряталась за этим его нелепым щитом и стала ждать. Когда он наконец вернулся, махнув рукой на всю эту шумиху вокруг Ореста, тебе оставалось дождаться, пока он пару раз глубоко вдохнет и сон заберет его, после чего ты могла делать все что угодно. Но я не понимаю, почему в тот момент ты решила убить Зосиму.

Еще один поворот, и их внезапно окружает аромат пурпурных цветов, густой запах жаркой середины лета. Елена замирает, вдыхая его, наслаждаясь им, окутывает себя им, как будто он может сохраниться на подушечках ее прелестных, совершенных пальцев до тех пор, пока его не смоет напрочь жестокое море. Затем вздыхает, тянет Пенелопу за руку, и они продолжают свой путь по извилистой, пахнущей рыбой дороге.

– Менелай опаивает меня, – говорит Елена голосом простым и ясным, как бескрайнее небо. – Точнее, заставляет служанок делать это. С тех самых пор как мы приплыли из Трои. Он заявил, что я слишком много плачу, когда трезвая, и слишком много болтаю, когда пью. На самом деле я почувствовала облегчение, когда служанки стали подсыпать мне что-то в вино. Это избавило меня… от стольких неприятных вещей. И всем, похоже, стало намного легче разговаривать со мной, когда я вдруг поглупела. Глупышка, знаешь ли, не принимала решений. Она не задумывалась о последствиях. Никто и не ожидал от нее ничего подобного. Ни прощения, ни – совершенно точно – сопротивления, ни сожалений. Понимаешь, нужно бодрствовать, чтобы что-нибудь ощущать. А для всех было проще, когда я спала.

Конечно, спустя какое-то время зелья, которыми пичкали меня мои служанки, перестали давать эффект. Просто легче было притворяться одурманенной – намного легче для всех заинтересованных лиц. Но Зосима, благослови ее боги, начала замечать, что в этом деле все не так гладко. Она всегда так отчаянно хотела вернуть благосклонность моего мужа, так искренне была настороже. Как-то ночью у него опять случился гневный припадок из-за… о боги, я даже вспомнить сейчас не могу из-за чего, такая это была глупость… Я уронила свой кубок. Отрава, которой они меня пичкали, образует маленькие кристаллы на дне, весьма заметные, если знаешь, что искать, – и вот представь мое удивление и потрясение. Никаких кристаллов! Никаких отблесков в свете огня. Тогда-то я и поняла: Зосима перестала давать мне зелье. Очевидно, она проверяла меня, смотрела, изменится ли мое поведение без отравы в вине.

Знаешь, дражайшая моя, мое поведение было весьма последовательным все эти десять лет! Пью я или не пью, теперь я именно такая и есть, но, само собой, если бы Зосима узнала и рассказала кому-нибудь обо всем этом, как бы это выглядело? Как небольшое притворство? Небольшое, к примеру, как нарядиться во вдовьи одежды, чтобы избежать внимания неприятных людей, – в общем, вышло бы довольно неловко. И муж мог бы задуматься, где еще есть чуть-чуть притворства, а этого я допустить не могла. Зосиме определенно пришла пора уйти. К счастью, до того как она смогла хоть кому-то поведать о своих подозрениях, с дражайшим Орестом случилась эта небольшая неприятность, предоставившая мне такую отличную возможность. Знаешь, Зосима была любовницей Никострата. Она непременно пошла бы к нему первому.

– Так ты и не собиралась убивать Никострата – ты дожидалась в его комнате Зосиму.

– Именно! Он впал в беспамятство задолго до того, как она закончила со своими обязанностями и открыла дверь. А затем оставалось лишь схватить один из его мечей и… как бы это сказать… сделать дело.

Елена говорит об этом, как девчонка-шалунья могла бы рассказывать о страстных объятиях с симпатичным пастушком. Да, не особо удачно и немного достойно сожаления, но что тут поделаешь. Елена Троянская не из тех, кто всю жизнь цепляется за сожаления.

Выгнутая бровь Пенелопы дает понять, что она видит все это не совсем так. Елена фыркает, толкает кузину под ребра, поджимает губы и раздувает щеки.

– Не дуйся, сестрица. Посмотри, как хорошо все вышло! Смерть Зосимы дала тебе возможность провернуть эту аферу с Орестом, твой милый островок остался у тебя, мой дорогой муж будет… ну… он поправится, конечно, но, возможно, уже не будет таким… ты понимаешь.

– Если ты могла отравить Менелая раньше, почему не сделала этого?

Елена в ужасе прижимает руку ко рту.

– Я? Отравить своего мужа?

– Ты с готовностью это проделала, стоило мне лишь попросить. И весьма мастерски, должна признать, кинулась ему на шею со своими отравленными иглами, когда он вошел в зал.

– Мой бедный, дорогой Менелай. – Елена качает головой. – Должна признать, что иногда он вел себя довольно… грубо по меньшей мере. Но если бы я сделала что-нибудь подобное в Спарте, нанесла удар в его собственном дворце, кого бы, как ты думаешь, он заподозрил? Возможно, меня, дурочку, и не сразу, но рано или поздно – рано или поздно. А вот теперь он знает, кто его отравил! Это ты! Хитрая Пенелопа отравила его, и знаешь, если ему опять станет плохо в Спарте, очевидно, все дело будет в том, что твои женщины повсюду. У тебя же действительно женщины повсюду, правда, дорогая? Все это знают, но никто не смеет сказать вслух. Мой муж будет жить, чтобы трон не достался его откровенно мерзким сыновьям, но он будет… под контролем. Управляемый, скажем так. Никто не заподозрит меня, когда все взгляды обращены к тебе. Все вышло просто чудесно, не правда ли?

Пенелопа останавливается.

Смотрит в глаза кузины.

Заглядывает так глубоко, что кажется, будто вот-вот увидит ее душу.

Пытается разглядеть.

Пытается понять.

Разобраться во всем, что перед ней.

Качает головой.

Отворачивается.

Смотрит под ноги, а потом в небо.

– Ты о чем-нибудь сожалеешь, сестра? – спрашивает она наконец у плывущих в высоте облаков. – Ты убила женщину, не в гневе, а спокойно, с величайшей аккуратностью, в моем доме. Пронзила ее сердце мечом. Ты живешь с человеком, который бьет тебя, стоит лишь крови прилить к его голове. Ты разрушила мир. Ты о чем-нибудь из этого сожалеешь?

Елена со вздохом берет руку Пенелопы в свою.

– Дражайшая моя, – вздыхает она, – когда ты помогала Оресту убить мою сестру, ты чувствовала… сожаление? Конечно, чувствовала. Конечно. В глубине души ты ведь такая тряпка. Я уверена, что многие люди стали бы намного счастливее внутри, со своими провалами и грехами, если бы ты взялась рвать на себе одежды и волосы, стонать и причитать: «Горе мне, горе» – и вообще взяла на себя ответственность за всю жестокость в мире. Это здорово облегчило бы жизнь всем окружающим, позволив им, к примеру, не задаваться особо вопросом, какова была их собственная роль в этом судьбоносном событии. Скорбная Пенелопа. Это все ее вина. Какую услугу ты оказала бы стольким людям, если бы просто могла… стать такой для них. Стать той, кто во всем виноват. Позволить остальным сорваться с крючка. Но, моя дорогая, скажи-ка мне, скажи мне правду. Как бы это помогло тебе? – Она снова вздыхает, отбрасывая эти слова прочь, и в последний раз отпускает руку Пенелопы. – Сожаления, – заключает она. – Все их испытывают в той или иной степени. Бедный Менелай – он, к примеру, просто тонет в них, хоть совершенно этого не показывает. Знаешь, в этом часть его проблемы. Но в конечном счете, если хочешь жить полной жизнью, они должны стать всего лишь шагом в начале пути.

Глава 45

И вот корабли отплывают из Итаки.

Я стою на вершине утеса в компании Артемиды.

Спартанские корабли разворачивают алые паруса. Никострат командует бить в барабаны. Елена водит ложкой с бульоном перед открытым ртом Менелая.

– Бедный ягненочек, – воркует она. – Бедняжечка.

Спартанский царь потихоньку поправляется, конечно. Глупо было бы выходить в море, будь он на волосок от смерти. Но путешествие будет долгим, думает Елена, и кто знает, с какими проблемами может столкнуться ее возлюбленный муж. Все-таки он стареет. Они оба больше не молоды.

– Все хорошо, – уверяет она, промокая пот с его лба. – Ты можешь на меня рассчитывать.

В некотором отдалении микенское судно Ореста поворачивает на восток, брат с сестрой стоят вместе на носу, с Пиладом за спиной, и смотрят на волны. Смотреть на море легче, чем друг на друга. Ореста по прибытии домой ждет свадьба – давно обещанный брак с дочерью Менелая. Никто не станет спрашивать мнения Гермионы об этом. Никого оно особо не интересует.

– Знаешь, у тебя замечательные волосы, – говорю я Артемиде, которая машет вслед кораблям с вершины утеса.

Охотница с удивлением поворачивается, тут же заняв оборонительную позицию, но на ее лице внезапное смущение. Она открывает рот, собираясь сказать, чтобы я скрылась, шла прочь, держала свои ядовитые замечания при себе. Но замирает. Колеблется. Тянется к пряди, свисающей на лоб, как будто только что ее заметила.

– Правда? – спрашивает она.

– О да. Совершенно роскошные. Они идеально обрамляют твое лицо, а твое тело, я хочу сказать, о небо, все эти твои мускулы, и руки, и колчан, и нагота – на самом деле статуи не отдают тебе должного.

– Ну, это потому, что, если какой-нибудь мужчина осмелится посмотреть на меня, я вырежу его глаза и скормлю своим медведям, – отвечает она чопорно.

– Знаю, – со вздохом соглашаюсь я, обвивая рукой ее широкую теплую спину. – И никому не позволяй заставлять тебя меняться.

А во дворце Одиссея – пир.

Женихи просто чудесно проводят время.

Больше вина, больше мяса, всего побольше! Фривольные баллады, смешные песенки, песни радости: спойте песню о том, как Менелай потерял свою жену, спойте песню о том, как он удрал поджав хвост, спойте!

Лишь на этот короткий вечер враги становятся союзниками, а соперники – друзьями. Антиной обнимает Эвримаха за плечи и восклицает:

– Мы показали этим спартанцам, да? Явились сюда, строили из себя невесть что, но мы показали, кто тут главный!

– Ну, на самом деле я, э-э-э…

– Просто заткнись, Эвримах, заткнись, заткнись, заткнись! ЕЩЕ ВИНА! Всем еще вина!

В неровном свете факела Лаэрт слезает с вредного старого осла, который привез его назад на ферму. Урания с Эос сидят в повозке позади него, заваленные безделушками и дорогими подарками от отцов женихов в благодарность тем, кто, весьма вероятно, спас жизни их сыновей.

– Куда ты хочешь убрать все это? – спрашивает Урания, но Лаэрт уже скидывает сандалии и рыщет вокруг в поисках своей любимой, второй по засаленности, туники. Недолго побыть царем – это весело и прочее, но он не без причины так любит простую жизнь, домашний очаг, где никто не удивляется, когда он бродит повсюду в чем мать родила или говорит с набитым ртом.

– Оставьте где угодно! – он небрежно машет рукой из-за уже закрывающейся двери. – Мне и своего хлама хватает!

В это время в доках.

– Он тонет, он так быстро уходит под воду, нужно позвать на помощь, нужно…

– Нет, Эгиптий. Нет.

Эгиптий на мгновение перестает отчаянно размахивать руками и смотрит в глаза старому Медону, спокойно и с удовлетворением взирающему на гавань с пристани. Затем тоже смотрит на гавань, в которой, ну да, вот он, боевой корабль – единственный оставшийся в бухте – мрачно кренится на один бок. Это же тот корабль, припоминает он, который построили старый Эвпейт, мудрый Полибий и их сыновья-женихи, чтобы патрулировать прибрежные воды. Он весьма пригодился царице, но теперь, когда царица снова во дворце, похоже, встретил свою неизбежную судьбу. Забавно, как все складывается, мелькает у него мысль.

– Он затруднит движение в гавани, если затонет прямо там, – говорит он наконец.

– Да, полагаю, что так.

– И будет производить ужасное впечатление – представь, увидеть прекрасное судно в таком состоянии, едва заходишь в гавань.

– Не думал об этом с такой точки зрения.

– Люди будут смотреть на него и думать: вот вам и мореходы Итаки.

– Именно, – подтверждает Медон. – Можно сказать, что это своего рода предупреждение. Интересно, что скажут женихи, учитывая, что изначально это был их корабль.

Эгиптий кивает, прищелкнув языком.

– Забавная история.

– Еще какая, – соглашается Медон.

И эти двое еще некоторое время стоят, наблюдая, как уходит на дно корабль.

– О Кенамон, я, э-э-э…

– Моя госпожа, я не подумал, что ты можешь оказаться в этом саду в… ух…

– Нет, прошу меня простить, я вообще-то… ну, как видишь. Я просто направлялась к себе.

– Конечно. Прости. Извини меня. Я… э-э-э… позволю тебе, как ты и говоришь.

– Да, спасибо. Как ты и говоришь.

Египтянин стоит в дверях перед итакийской царицей.

Она говорит:

– Песни, которые ты поешь…

И в этот момент он выпаливает:

– Надеюсь, я не потревожил тебя своими… о…

Боги не заглядывают в этот сад нынче ночью. Лишь я отправляю прощальный поцелуй этой парочке, неловко застывшей в темноте, и ускользаю прочь.

Час настолько поздний, что уже почти ранний, и теплое дыхание рассвета щекочет горизонт на востоке. Я распахиваю руки, чтобы поприветствовать его, свить сны о желании, о сбывшихся надеждах и нерушимом доверии, о том, как прикосновение кожи к коже дарит мимолетное блаженство, о криках экстаза и словах глубочайшей нежности. Я насыщаю утренний воздух сладким ароматом, заставляю лепестки цветов опадать на алые простыни, отправляю стаи птиц подниматься к небесам со сладчайшими трелями, целую в лоб случайную нимфу, встающую из реки, обращаю лицо к небу и свое благоволение ко всему и всем и призываю: «Любящие, любящие, любящие! Будьте же любимы! Пусть любовь придет ко всем вам!»

Взмахивая белыми крыльями, я поднимаюсь в небо, и по ветру летят аромат давно ушедшего возлюбленного, вкус сладких фруктов, звуки приглушенных стонов из-за тонкой глинобитной стены. «Любящие, – призываю я, – все вы любите и будьте любимы!»

Я рассеиваю облака, чтобы первый рассветный луч мог скользнуть в окна с востока и позолотить кожу поднятых ягодиц, мягкий изгиб груди; чтобы открывшиеся глаза ослепило сияние того, что уже было, и очарование того, что еще будет. «Любящие! – призываю я. – Восхваляйте меня! Никогда не проливается больше крови, чем во имя мое, ради меня разрушают и создают миры, от моей руки вы погибнете, но ею же оживлены будете снова; так придите с песнями, придите с радостью, придите с хвалой! Я ваша богиня, я ваша госпожа в белоснежных одеждах, я…»

И тут я вижу его.

Выброшенного на южное побережье.

Я едва не падаю с небес, вынужденно ловя коварные потоки ветра, и выравниваю полет, чтобы приглядеться поближе. Он спит, свернувшись калачиком, в окружении разложенных даров, а корабль, принесший его сюда, уже уходит прочь от берега. Афина тоже здесь, рядом, любуется им, легонько гладя по щеке. «Люби, моя красавица, люби!» – кричу я, но не облекаю крик души в слова, не осмеливаюсь позволить ей услышать меня, узнать, что эта невероятная нежность не прошла незамеченной. И все же это любовь, пусть здесь, пусть неизвестно, что она предвещает, пусть она все разрушит и всех спасет.

Я отвожу взгляд и, хлопая белыми крыльями, поднимаюсь в свои чертоги, к своим веселым нимфам и прелестным служанкам, а далеко внизу, на побережье Итаки, заключенный в объятия богини Афины, просыпается Одиссей.

Об авторе

Клэр Норт – это псевдоним Кэтрин Вебб, написавшей несколько произведений в разных жанрах до выпуска первой большой работы под именем Клэр Норт, «Пятнадцать жизней Гарри Огаста». Книга имела успех, в том числе среди критиков, получив потрясающие отзывы и став бесспорным бестселлером. С тех пор автор выпустила еще несколько весьма успешных и тепло принятых критиками романов, стала обладателем Всемирной премии фэнтези и Мемориальной премии Джона В. Кэмпбелла, а также вошла в шорт-лист премии «Молодой автор года» по версии «Санди Таймс» и литературного агентства «Питерс, Фрейзер и Данлоп», премий Артура Ч. Кларка и Филипа К. Дика. Она живет в Лондоне.

Узнайте больше о Клэр Норт и других авторах «Орбиты», оформив бесплатную подписку на новостную рассылку orbitbooks.net.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературные редакторы Татьяна Чернова, Мария Ульянова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Галина Ересина

Иллюстрация на обложке Cactusute

Корректор Татьяна Князева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Клэр Норт
Дом Одиссея

Действующие лица

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Об авторе

Над книгой работали