Альберт Дин Ричардсон

Секретное задание, война, тюрьма и побег

Перевод с английского В. Пахомова

«Припоминал лишенья и труды,

Испытанные на море и суше.

Рассказывал, как я беды избег

На волосок от смерти. Как однажды

Я в плен попал, и в рабство продан был,

И спасся из неволи»[1].

Предисловие переводчика

Политическое противостояние между Соединенными Штатами Америки и Конфедеративными Штатами Америки, возникшее по многим причинам — в частности, вопросам о рабстве и самоуправлении новых территорий, — переросло в открытую войну, в которой участвовали представители всех слоев американского общества — от фермеров до политиков — вошло в мировую историю как Гражданская война между Севером и Югом США 1861–1865 годов.

В ней было все — и открытые боевые действия, и шпионаж, и более неприглядные моменты — коллаборационизм и желание заработать на этой трагедии — причем с обеих сторон. Участвовали мужчины, женщины дети — черные и белые, представители всех национальностей — такова природа американского общества.

Естественно, в стороне не остались и представители совершенно невоенной профессии — журналисты. Их роль в этой войне трудно переоценить. Кроме своих основных задач они решали — причем совершенно естественным образом — и многие другие. Они были носителями идей и идеологий расколовшегося общества, они встречались с людьми, беседовали с ними, обеспечивали их новостями, в коих общество очень нуждалось. Ведь в то время кроме телеграфа и печатной прессы других способов узнать достоверную информацию не было.

Одним из самых известных и, смело можно сказать, талантливых журналистов был корреспондент «New York Daily Tribune» Альберт Дин Ричардсон (1833–1869). Не просто репортер, а журналист, высокообразованный и обладающий писательским даром, он был известен читающей публике еще до войны. И эту свою невероятно интересную книгу он посвятил, пожалуй, ярчайшему эпизоду своей жизни — своей работе в качестве журналиста и шпиона с самого начала 1861 года — то есть, за несколько месяцев до первого выстрела этой войны.

Название, которое он дал своему труду — «Секретное задание, война, тюрьма, и побег» — говорит само за себя, поэтому переводчик не будет тратить время читателя на свое объяснение замысла автора. Единственно, что он считает своим правом сказать, так это то, что журналист, шпион, путешественник и писатель Альберт Дин Ричардсон был, что называется в самом положительном смысле слова авантюристом, в чем читатель может легко убедиться, по крайней мере, ознакомившись с его краткой биографией.

Альберт Дин Ричардсон, журналист и писатель, родился во Франклине, штат Массачусетс, 6-го октября 1833 года, в семье Элиши Ричардсона и его второй жены, Харриет Блейк. Сперва он учился в общеобразовательных школах штата во Франклине, затем закончил Академию в Холлистоне, штат Массачусетс, после чего несколько лет был школьным преподавателем. В 1851 году он уехал в Питтсбург, где работал в одной из газет, написал фарс, поставленный на сцене Барни Уильямсом, да и сам сыграл несколько ролей. В 1852 году он отправился в Цинциннати, где проработал для «Daily Unionist» и различных других газет в течение пяти лет.

В апреле 1855 года он женился на Мэри Луизе Пиз из Цинциннати, от нее у него было пять детей. В 1857 году он отправился в Самнер, штат Канзас — там он являлся корреспондентом «Boston Journal». Некоторое время он был секретарем Легислатуры штата, а в 1859 году вместе с Хорасом Грили и Генри Виллардом в самый разгар «золотой лихорадки» совершил турне к Пайкс-Пик. Возвращался он оттуда один, пройдя по неизвестным тогда юго-западным территориям, и о своих впечатлениях рассказал в нескольких газетных статьях. В сотрудничестве с Томасом У. Ноксом и Джорджем Уэстом в 1861 году он был редактором «The Western Mountaineer» в Голден-Сити, штат Колорадо. После этого он отправился в Нью-Йорк и, будучи корреспондентом газеты «New York Daily Tribune», путешествовал в Нью-Орлеан, в качестве тайного корреспондента, задачей которого было выяснить состояние Юга буквально за несколько месяцев до начала гражданской войны. В следующем году газета назначила его военным корреспондентом, а 3-го мая 1863 года с двумя другими журналистами, при попытке проскочить мимо пушек Конфедерации у Виксберга, он был захвачен в плен и 1,5 года провел в разных тюрьмах Конфедерации. 18-го декабря 1864 года он и еще один корреспондент сбежали из военной тюрьмы Солсбери, Северная Каролина, а спустя четыре недели они достигли Строуберри-Плэйнс, Теннесси, где тогда находились войска Союза. Пока он сидел в тюрьме, его жена и младший ребенок скончались. В 1865 году увидела свет его книга «Секретное задание, война, тюрьма и побег», а в 1866 году — «По ту сторону Миссисипи» — великолепное и интересное описание западных территорий. В 1868 году появилась «Личная история Улисса С. Гранта». В 1867 году он познакомился с Эбби Сейдж (миссис Дэниэл Макфарланд), и его внимание к ней после того, как она ушла от своего мужа, побудило последнего 13-го марта 1869 года покуситься на его жизнь. Миссис Макфарланд получила развод 31-го октября 1869 года и, узнав об этом Макфарланд, 25-го ноября 1869 года выстрелил в Ричардсона прямо в редакции «Tribune». Ричардсон скончался через неделю, но за несколько дней до его смерти во второй половине декабря 1869 года преподобный Генри Уорд Бичер связал его и миссис Макфарланд священными узами брака. Суд над Макфарландом длился около восьми недель, и 10-го мая 1870 года он был оправдан по причине безумия, хотя по всему было ясно, что это было преднамеренное убийство. После его смерти Эбби Сейдж Ричардсон опубликовала книгу под названием «Избранные фрагменты из трудов Альберта Д. Ричардсона», с его портретом и мемуарами.

Вот таков был этот человек.

Как переводчик — и волею судьбы, редактор, лишь добавлю, что на русский язык эта книга переведена впервые. Автор украсил ее рисунками — своими и своих коллег — журналистов — все, что они изобразили — все это они видели собственными глазами. Переводчик же добавил и других иллюстраций и фотографий тех лет — ибо они также документальны и помогут любознательному читателю лучше понять ту эпоху.

Переводчик смеет надеяться, что эта книга понравится читателю так же, как и ему самому.

В. Пахомов.

Памяти той, кто была так близка и дорога мне, жизнь которой была исполнена красотой и светлыми надеждами, с нежностью посвящаю эту книгу.

.

Часть I. Секретная служба

Глава I

«Я готов за малейшим пустяком отправиться к антиподам, что бы вы ни придумали»[2].

В начале 1861 года я почувствовал сильное желание собственными глазами взглянуть на движение сецессионистов, чтобы на основании личных наблюдений узнать, возникло оно внезапно или нет, чего хотели революционеры, во что верили и чего боялись.

Но южный климат, никогда не повышавший долголетия аболиционистов, теперь был особенно неблагоприятен для здоровья каждого северянина, независимо от крепости его политической конституции. Я исподволь чувствовал, что меня могут узнать, поскольку за несколько лет разъездной журналистской деятельности и активному участию в политических дискуссиях, мое лицо стало знакомо множеству совершенно неизвестных мне людей, и я приобрел огромное количество самых разных знакомых, что совершенно неизбежно для любой такого рода полуобщественной жизни.

Более того, я прошел через Канзасскую войну, и теперь многие из тех «приграничных головорезов», теперь уже в значительно лучшей форме, зажгли свои яркие факелы от костров ранней Сецессии. Я не хотел встречаться с ними, потому что я не мог вспомнить ни одного человека из них, кто мог бы симпатизировать мне. Но мой инстинкт истинного газетчика победил рассудительного журналиста, и таким образом, все закончилось тем, что я вошел в состав выездной группы, представляющей собой «The Tribune»[3] на юго-западе.

Спустя несколько дней я вошел в кабинет исполнительного редактора — он просматривал огромную кучу писем, которые принесла ему утренняя почта, — с той удивительной быстротой, которая может быть выработана только исключительной сообразительностью, многолетней практикой и естественной склонностью к этой очень деликатной и трудоемкой работе. Современная газета — это своего рода интеллектуальный броненосец, на котором в то время, когда Капитан — Главный Редактор — публикует отчеты своему начальнику — Публике, развлекает гостей в своей элегантной каюте — Ведущей Колонке, получает похвалы за каждый «бортовой залп» в виде Печатных Букв-И-Знаков, и за каждую выпущенную во врага пулю — Удачную Статью, есть скрытый от всех и не видимый никем его Помощник — Исполнительный Редактор — значительно менее популярный, но который держит корабль в полном порядке от трюма до кончиков мачт, день и ночь напролет следит за каждой мелочью, и жизнь которого — ежедневно чудесные результаты тяжелой работы.

Редактор, я думаю, просматривал почту, тратя на одно письмо не более минуты. Он принимал окончательное решение по каждому прочитанному им письму, действуя в соответствии с великой истиной, что, если он отложит его рассмотрение на потом, то вскоре на его скрипучем столе образуется такой многослойный покров, который ни один, даже самый умный геолог не сможет ни разобрать, ни рассортировать. Одни письма безжалостно летели в корзину. Другие, с молниеносно нанесенной карандашной отметкой, указывающей тип и стиль печати, складывались в стопку в наборном цехе. Несколько больших пакетов с рукописями были снова упакованы в конверты для пересылки по почте с трехстрочной надписью, которая — хотя я и не читал ее, — я знал, что она гласила нечто вроде этого:

«Мой дорогой сэр…, ваша статья имеет ряд неоспоримых достоинств, но атакуемые непрерывным потоком очень важных новостей, мы с большой неохотой вынуждены», etc.

Здесь быстро действовало хорошо развитое природное чутье, которое позволяло понять смысл целого по очень небольшой его части, по одной строке и ключевому слову. Казалось лишь два или три беглых взгляда определяли судьбу каждого письма, но читающий не был полностью поглощен своим занятием, поскольку в то же время он продолжал вести разговор:

— Я получил ваше письмо. Вы собираетесь в Новый Орлеан?

— Нет, если вы не пошлете меня туда.

— Я полагаю, вы осознаете, что это довольно опасное дело?

— О, да.

— На этой неделе домой вернулись двое наших корреспондентов — им едва удалось спастись. На Юге осталось еще шестеро, и меня бы не удивило, если бы именно сейчас я получил телеграмму, сообщавшую либо о тюремном заключении, либо о смерти любого из них.

— Я много думал об этом и принял решение.

— В таком случае мы будем очень рады, если вы поедете.

— Когда я могу выехать?

— Хоть сегодня, если хотите.

— Насколько большую область я должен объехать?

— Сколько сочтете нужным. Отправляйтесь туда, где, как вы считаете, будет лучше всего.

— Как долго мне стоит оставаться там?

— До самого конца волнений, если получится. Как вы сможете это предугадать? Однажды, в одно прекрасное утро вы вернетесь обратно ну, скажем, недели через две.

— Поживем-увидим.

Размышляя о наиболее подходящей для этого путешествия линии поведения, я вспомнил совет бессмертного Пиквика: «В таких случаях надо делать то, что делает толпа». «Но, по-видимому, здесь две толпы», — заметил мистер Снодграсс. «Кричите с тою, которая больше», — ответил мистер Пиквик. Фолианты — и те не могли бы прибавить к этому. По этому плану я и решил действовать — скрывая свою профессию, политические взгляды и место жительства. Невероятно трудно закрыть под замок свой собственный язык на несколько недель и притворяться не тем, кем ты являешься на самом деле, но ради собственного комфорта и безопасности это пришлось сделать.

Во вторник, 26-го февраля, я покинул Луисвилл, штат Кентукки и поездом отправился в Нэшвилл. Единственной и главной темой разговоров между пассажирами были общественные дела. Все ехавшие в поезде примерно одинаково разделились на восторженных сецессионистов, убеждающих всех я в пользу нового движения, благодаря которому негры стали стоить намного больше, чем когда-либо прежде, и квази-лоялистов, непрерывно повторяющих: «Мы хотим лишь, чтобы Кентукки оставался в Союзе как можно дольше». Но ни один человек не заявил о себе открыто как сторонник Правительства.

Пять часов мы ехали среди синих, очаровательных, покрытых лесом холмов, лишившихся своей листвы лесов и бревенчатых жилищ, у входов в которые женщины и маленькие девочки самодовольно курили свои трубки, прекрасных, гостеприимных и окруженных естественными парками ферм, табачных плантаций, на которых негры обоих полов — женщины в грубых ботинках из бычьей кожи и выцветших платьях и невзрачных, обернутых словно тюрбаны вокруг их голов платочков — мотыжили землю — а затем мы прибыли в Кэйв-Сити.

Я покинул поезд, чтобы до отеля «Mammoth Cave» миль десять проехаться верхом. Расположенный в самом центре ухоженной полянки, затененной величественными дубами и стройными соснами, он вырисовывается огромным и белым, длинным и невысоким одноэтажным строением, с глубоким портиком, и известным под названием «Коттеджи».

Несколько вечерних часов были приятно проведены в Белой пещере, в которой наросты на стенах, на первый взгляд тусклые и свинцового цвета, после привыкания к неяркому свету факелов становятся безупречно белыми. Здесь есть небольшие озера, настолько прозрачные, что воды совершенно не видно. Каменные портьеры, сложенные в изящные складки, создают ощущение присутствия в элегантно отделанной гостиной, каменные чаши, куда вода все еще стекает и застывает. Потолок, покрытый множеством ячеек, подобно пчелиным сотам — идеальное произведение искусства, — бесконечные ряды сталактитов — все совершенно одинаковые — ребристые и покрытые насечкой — простираются ласкающей глаз колоннадой, а также множество других нигде не встречающихся произведений ручной работы Природы в зависимости от ее постоянно изменчивого настроения. Многие из них огромны, несмотря на то, что для образования одного тончайшего слоя требуется целых тридцать лет! Хорошо сказано в немецкой пословице: «Бог терпелив, потому что он вечен».

На следующий день в обществе еще одного посетителя я отправился в Мамонтову пещеру. Мэтт, наш немногословный чичероне[4], прослужил гидом уже 25 лет, и за это время, как было подсчитано, прошел под землей более 1 500 миль. Это звучит не столь фантастично, если учесть, что все проходы великой пещеры в совокупности составляют более 150-ти миль и что в ней 226 уже открытых залов. Наша экипировка состояла из двух ламп для проводника и по одной у каждого из нас. В нескольких местах пещеры хранятся несколько бочек с маслом, поскольку крайне важно, чтобы лампы посетителей этого лабиринта тьмы должны быть всегда заправлены и постоянно светить.

Термометр внутри постоянно показывает 59°[5] по Фаренгейту, и пещера «дышит только один раз в год». Зимой это длительный вдох, а летом воздух постоянно течет наружу. Ее огромные залы — это легкие Вселенной.

В 1845 году в пещере было построено несколько деревянных и каменных домиков, где жили больные туберкулезом пациенты, которые считали, что сухая атмосфера и равномерная температура окажут на них целебное воздействие. Спустя три-четыре месяца их лица стали совершенно белыми, зрачки их ввалившихся глаз расширились так, что радужная оболочка стала совершенно невидимой, а руки и ноги почернели и потеряли свой первоначальный цвет. Трое больных скончались, остальные — вскоре после того, как покинули пещеру.

Мэтт дал яркое описание этих несчастных, словно призраки бродящих по пещере — их гулкий кашель, эхом отдававшийся через множество залов. Должно быть, это выглядело ужасно — как будто гробница раздвинула свои тяжелые и мраморные челюсти, чтобы ее жертвы могли свободно блуждать по этому подземному Чистилищу. Кладбище казалось бы значительно более веселым местом, по сравнению с таким оживленным склепом. Волонтерская медицинская консультация, как и предложение о перемене места всегда в состоянии готовности. Моя собственная панацея для тех, кто жалуется на легкие — совершенно иная. Оседлайте лошадь или наймите экипаж, и для начала, не слишком нагружая себя, прокатитесь по огромным долинам Скалистых гор или Калифорнии, ешьте и спите на свежем воздухе. Природа будет очень доброжелательна к вам, если вы полностью доверитесь ей, ведь воздух настолько чист и сух, что свежее мясо, разрезанное на полоски и подвешенное, дойдет до готовности без соления или копчения, и его можно перевозить с собой куда угодно, и ее целебная сила кажется почти безграничной.

Стены и потолок пещеры затемнены и зачастую просто скрыты за мириадами визжащих летучих мышей, в это время года они все висели на своих когтях вниз головой и не могли улететь, даже когда подвергались жестокой опасности быть задетыми нашими факелами.

«Методистская Церковь» представляет собой полукруглый зал, естественные выступы которой образуют кафедру проповедника, и деревянные колоды, принесенные сюда тогда, когда впервые 50 лет назад здесь была проведена религиозная служба, в идеальном состоянии, но служат в качестве сидений. Странствующие методистские священники, равно как и проповедники других конфессий, все еще изредка приходят сюда. Богослужение при тусклом благоговейном свете тонких свечей и сопровождаемое эффектом, который всегда производит музыка в подземелье, наверняка выглядело очень впечатляюще. Как бы возрождались те ранние дни христианской церкви, когда преследуемые последователи Иисуса в полночь встречались в горных пещерах, чтобы объединить в гимне свои благоговейные голоса и снова услышать странную и сладкую историю его учения, его смерти и его всеобъемлющей любви.

На одной из стен есть гипсовый рельеф, который называется «Американский Орел». Почтенная птица в полном соответствии с теми мрачными временами, когда он пала здесь, была в очень плохом — полуразрушенном состоянии. Одна нога и некоторые другие части ее тела отделились, оставив ее как бы сомневающейся в собственной идентичности, но клюв был все еще в полном порядке, и, возможно, смог бы в случае необходимости издать свой древний ликующий клич.

У «Храма Минервы» сильно изрезанные стены и красивый, ячеистый вогнутый потолок, лишь только статуи его хозяйки тут нет. Так часто упоминаемая, измученная беспощадными, постоянно заставляющими ее вновь и вновь выпрыгивать из мозга Юпитера политиками богиня, без сомнения, в каком-то уединенном уголке обрела уединение и покой.

Мы с трудом протиснулись через узкий и извилистый, прорезанный сквозь скалы каким-то древним потоком воды проход, который и назвали соответственно — «Страдание Толстяка», утерли пот в довольно большом зале под названием «Большое Облегчение», заглянули внутрь «Зала Бэкона», где небольшие известковые наросты на потолке так чудесно похожи на настоящие окорока, заглянули в цилиндрическую «Бездонную Яму», которая, как я совершенно секретно могу сообщить читателю, имеет дно — на 106 футов ниже поверхности ее края, посмеялись над потолковыми фигурами Гиганта, его Жены и Ребенка, напомнившими нам карикатуры из «Punch», восхищались изящными и тонкими белого и пористого гипса цветами на стенах «Пенсакола-Авеню», постояли у «Мертвого Моря», с его темной и мрачной водой, перешли по переброшенному через Стикс естественному мосту и остановились на берегу Леты.

Затем, сев на небольшую плоскодонную лодку, мы медленно заскользили по реке Забвения. Это было странное, невероятно. При свете наших факелов мы смутно различали темные, смыкающиеся где-то вверху стены, которые отвесно — на 100 футов — до самого потолка, поднимались из воды. В этом призрачном свете наш молчаливый гид выглядел как посланник из царства Плутона, он стоял на носу, управляя нашим маленьким судном, медленно двигавшимся по сонной и извилистой реке. Глубокая тишина нарушалась лишь каплями воды, которые падали с потолка, и со звуком похожим на тиканье часов ударялись о поверхность реки, и всплеском воды от входящего в нее весла, предназначенного, чтобы вести нас. Когда мой спутник заиграл на своей флейте тягучую и напряженную мелодию, которая эхом отразившись в сплошной пустоте от сводов бесконечной пещеры, приобрела настолько потусторонний тембр, что я уже был почти готов увидеть, как разверзнутся стены и из-за них появятся целые толпы демонов, танцующих дьявольский танец вокруг своего адского костра. Я никогда не видел ни одного сценического эффекта или произведения искусства, которые могли бы сравниться с этим.

Если кто-нибудь желает в полной мере получить невероятное удовольствие и испытать самые яркие ощущения от великого и мрачного, пусть он под звуки похоронной музыки хотя бы разок проплывет на лодке по Лете.

В первый раз мы увидели «Звездный Зал» с потушенными огнями. Это дало нам возможность почувствовать «видимость тьмы». Казалось, что перед нашими глазами и есть сама плотная чернота тьмы. Не было видно ничего далее четверти дюйма. Если бы кто-то остался здесь один, его разум долго бы не продержался. Даже несколько часов такого полного отсутствия любого света, возможно, могли бы сломить его. На бесконечном множестве небольших участков потолка темный гипс осыпался, обнажив ярко-белый слой известнякового потолка, таким образом, создав подобие звезд. Когда зал был освещена, эта иллюзия стала совершенной. Казалось, мы стояли на дне глубокого каменного колодца и смотрели на звездный небосвод. Факел медленно повернулся, чтобы бросить тень на потолок — и мы увидели плывущее по небу облако — и это было настолько красиво, что невозможно найти слова описать это. «Звездный Зал» является самым прекрасным произведением всей этой великой галереи Природы.

Мой компаньон всю свою жизнь прожил в нескольких милях от пещеры, но только теперь впервые посетил ее. Так всегда бывает — те вещи, ради счастья увидеть которые, паломники преодолевают половину мира, мы равнодушно оставляем за нашими собственными дверями. Люди всю жизнь живут рядом с горой Вашингтон, и все же никогда не видели той величественной панорамы, которая открывается с ее вершины. Они с самого детства живут под звуки рева Ниагары и ни разу не обращали внимания на этот грандиозный водопад, где Мать-Земля, словно Рахиль, плачет о своих детях и никогда не сможет утешиться. Мы никогда не сможем получить истинного наслаждения, пока для достижения его не преодолеем невероятное расстояние.

На всем моем пути по Кентукки нерешенные проблемы были самой горячей темой для разговора и самой большой болью в каждом сердце. Во время разговора один джентльмен в таких словах выразил чувства штата:

— У нас больше бед, чем у любого другого рабовладельческой общины, потому что Кентукки теряет больше негров, чем все хлопковые штаты вместе взятые, но Сецессия — это не средство их решения. Это лишь прыжок со сковороды прямо в огонь.

Другой, с посеребренной от прожитых лет головой, сказал мне: «Когда я жил в этом графстве и был еще мальчиком, некоторые из наших соседей на плоскодонной лодке отправились в Новый Орлеан. Когда мы прощались с ними, мы совсем не ожидали увидеть их снова, мы думали, что они уже покинули этот мир. Но спустя несколько месяцев они вернулись, пройдя весь свой путь пешком, по Индейской Территории, упаковав свои одеяла и провизию. Теперь же на поездку из Нового Орлеана нам потребовалось только пять дней. Я благодарю Бога за то, что живу в наше время — время Железной Дороги, Телеграфа и Печатной Прессы. Мы были величайшим народом величайшей эпохи в истории. Но это все это в прошлом. Правительство раскололось, рабовладельческие штаты не могут обрести свои права, а те, что отделились, никогда не вернутся обратно».

Старый фермер «считал», что если я много путешествовал, я, наверняка, мог лучше знать, есть ли какая-либо надежда на мирное урегулирование. Если бы Север, как он считал, был справедлив, подавляющее большинство кентуккийцев стояли бы за Союз. «Очень жаль, — сказал он очень серьезно, и голос его дрогнул, — что мы, американцы, не можем жить дружно как братья, вместо того, чтобы постоянно ссориться из-за кучки негров».

То, что я могу вспомнить о Нэшвилле, штат Теннесси, так это только невкусный завтрак в одном из его отвратительных отелей, его уютные тенистые улицы и мраморный Капитолий, который, если не считать его собрата в Колумбусе, Огайо, считается красивейшим зданием законодательного органа штата на континенте.

Продолжая движение на юг, я обнаружил, что страна уже «оделась в прекрасный весенний наряд». Вязы и камедные деревья с гордостью демонстрировали всем свою пышную листву, трава и пшеница плотным зеленым ковром покрывали землю, а поля и леса светились глянцем остролиста. Железная дорога проходила через большие хлопковые поля, на которых множество негров обоих полов пахали и мотыжили землю, а их надзиратели, вооруженные дробовиками и ружьями, сидели на высоких зигзагообразных оградках. Снежные пучки хлопка все еще торчали из тусклых коричневых колокольчиков — увядающих остатках урожая прошлого года — их не собирали и они уходили под плуг.

Теперь моим попутчиком был урожденный кентуккиец, молодой торговец из Алабамы. Он громко называл этих людей аристократами. Они смотрели сверху вниз на любого, кто обеспечивал его существование — и в самом деле — на всех, у кого не было негров. Леди были прекрасны, и зачастую даже образованы, но, мягко добавил он, они были бы намного лучше, если бы они так не «опустились». Он уверял, что Алабаму втянули в революцию.

«Наши права попросту попрали. В моем родном городе — Джер Клеменс — бывший сенатор Соединенных Штатов и один из умнейших людей страны — был избран делегатом конвенции, доверившись клятвенным публичным обещаниям юнионистов. После того, как конвенция состоялась, он полностью перешел на сторону врага. Лидеры — несколько крупных рабовладельцев, которым помогали политические демагоги, не осмелились поставить вопрос о Сецессии на народное голосование, они знали, что люди победят их. Они настроены на войну, они доведут невежественные массы до крайней степени раздражения, прежде чем они позволят им голосовать по любому вопросу. Я уверен, что правительство уничтожит их силой оружия, любой ценой!»

Тем же вечером, перейдя границу Алабамы, я очутился в «Конфедеративных Штатах Америки». В маленьком городке Афины звезды и полосы все еще реяли в воздухе, когда поезд тронулся с места, я смотрел на старый флаг, размышляя о том, когда я снова увижу его.

Следующий пассажир, который занял место рядом со мной, воспользовался формой разговора вполне традиционной при встрече незнакомых людей Юга и Дальнего Запада, он спрашивал, как меня зовут, где я живу, чем занимаюсь и куда еду. На все это он получил ответ, что я живу в Нью-Мексико и теперь неторопливо направляюсь в Новый Орлеан, планируя посетить Веракрус и другие города Мексики, прежде чем вернуться домой. Эта легенда, которую я потом взял на постоянное вооружение, оказалась вполне правдоподобной в силу моих знаний Нью-Мексико и дала мне то преимущество, что не давала повода считать меня шпионом. И сецессионисты, и юнионисты, не особенно пристально рассматривая меня, свободно вели диалог. Аарон Берр утверждал, что «часто повторяемая ложь так же хороша, как и правда». В моем случае это было действительно так.

Мой собеседник был крупным скотопромышленником, большую часть своей жизни проводивший в Алабаме, Миссисипи и Луизиане. Он решительно заявил, что люди этих штатов были введены в заблуждение, что их сердца были верны Союзу, несмотря на все те фокусы, которые использовались, чтобы обмануть их и вывести из равновесия.

В Мемфисе жил мой старый друг, которого я не видел много лет, и который теперь был коммерческим редактором ведущего в регионе журнала «Secession». Я знал, что он вполне заслуживает доверия и, в глубине души, ярый противник рабства. Утром, в день моего приезда, он зашел ко мне в «Gayoso House». После сердечных приветствий он спросил меня:

— Зачем пожаловали сюда?

— Писать для «The Tribune».

— Как много собираетесь объехать?

— По всем штатам Залива, если получится[6].

— Друг мой, — ответил он своим глубоким низким голосом, — а вы знаете, что это очень опасное дело?

— Возможно, но я буду очень осмотрительным, когда попаду в такую жару.

— Я не знаю, — пожал он плечами, — что вы называете жарой. На прошлой неделе двое северян, которых толпа определила как аболиционистов, отправились домой с обритыми головами — они представляли «Adams' Express». За несколько дней до этого, на дереве, которое вы видели на том берегу реки, был повешен человек, обвиняемый в подкупе рабов. Еще один человек был изгнан из города по подозрению в написании письма для «The Tribune». Если люди в этом доме или на улице узнают, что вы один из ее корреспондентов, у вас даже времени на молитву не будет.

После долгой, подробной беседы, в течение которой мой друг узнал обо всех моих планах и дал мне множество ценных советов, он заметил: «Первым моим желанием было стать на колени и просить вас, ради всего святого, вернуться обратно, но мне кажется, что вы сможете относительно безопасно совершить свою поездку. Вы — первый человек, которому я открыл свое сердце за столько лет. Я хочу, чтобы некоторые из моих старых северных друзей, которые думают, что рабство — это хорошо, своими глазами увидели, те леденящие кровь сцены, которые происходят на аукционах по продаже рабов. Я знал двух беглых негров, которые были готовы скорее умереть от голода в своих убежищах, найденных ими в этом городе, чем быть пойманными и отправленными обратно к их хозяевам. Я и раньше не любил рабство, а теперь я ненавижу его всем своим сердцем». Его плотно сжатые губы и стиснутые до ногтей в ладонях пальцы, свидетельствовали о глубине его чувства.

Глава II

«До сердца нашей родины дошли мы,

Не встретивши препятствий на пути»[7].

Пока я оставался в Мемфисе, мой друг, который был знаком с лидерами мятежников, дал мне много полезной информации. Он настаивал на том, чтобы они были в меньшинстве, но сегодня управляли всем, потому что они были более шумными и агрессивными, чем спокойно сидящие дома лоялисты. Накануне городских выборов все считали их подавляющим большинством, но когда было созвано собрание юнионистов, люди вышли на улицу, и, увидев старый флаг, «со слезами в голосе» приветствовали его. Многие, испугавшись, ушли от опроса. Большинство городских газет, за единственным исключением, были против правительства, но за Союз проголосовало большинство — более трехсот.

— Скажите мне, что же это за «обман» и «обида», о которых я слышу отовсюду?

— Трудно сказать точно. Массы поглотило расплывчатое, горькое и «огорчительное» чувство, что Юг обижается, но лидеры редко опускаются до объяснения подробностей. Когда же они это делают, это звучит очень смешно. Они настойчиво рассказывают о чудесном росте Севера, отмене Миссурийского компромисса (заключенного благодаря голосам южан!), и что Свобода царит на большем количестве территорий, чем Рабство. Сецессия не является ни новым или спонтанно возникшим движением — каждый из его лидеров здесь говорил о нем и планировал его в течение многих лет. Казалось, что они руководствуются как личными амбициями, так и дикими мечтами о Великой Южной Империи, в которую войдут Мексика, Центральная Америка и Куба — вот их главные стимулы. Но есть еще один, еще более сильный. Вы вряд ли представляете себе, насколько сильно они ненавидят демократию — им совершенно невыносима сама идея, что голос любого трудящегося человека в оборванной куртке и с грязными руками сможет подавить голос богатого и образованного джентльмена-рабовладельца.

«Как странно, почему столь древнее и славное названье

Вновь получил такой тоскливый, грязный, тусклый и печальный город»[8].

Такими словами Чарльз Маккей описывает Мемфис, но мне кажется, что это самый приятный город Юга. И хотя его население составляло лишь 30 000 человек, он очень привлекателен и в будущем может стать огромным мегаполисом. Длинный пароходный причал был так плотно покрыт тюками с хлопком, что носильщики и их тележки с огромным трудом находили себе извилистые проходы между ними, буквально у самой кромки воды. Такие же точно большие тюки до потолка занимали вместительные склады хлопковых факторов, городские отели ломились от постояльцев, а к небу возносились недавно возведенные и элегантные новые дома.

Еще несколько дней назад, в Кливленде, я видел покрытую снегом землю, но здесь я был посреди раннего лета. В течение первой недели марта жара была настолько угнетающей, что зонтики и веера царствовали на улицах. Широкие блестящие листья магнолии и тонкая листва плачущей ивы попрощались с зимой. Воздух был напоен ароматом цветов вишни и

«… нарциссов,

Предшественников ласточек, любимцев

Холодных ветров марта; где фиалки,

Подобные мгновенной красотой

Глазам Юноны, темным и глубоким,

А запахом — дыханию Венеры?»[9]

Вечером 3-го марта я покинул Мемфис. Узколицый, светловолосый и несколько угловатый джентльмен в очках, который сидел рядом со мной, хотя и родился на Севере, несколько лет жил в штатах Мексиканского залива, и, будучи агентом мануфактуры из Олбани, занимался продажей коттон-джинов[10] и сельскохозяйственного инвентаря. Широкоплечий, очень просто одетый, загорелый молодой человек, чей подбородок был скрыт под небольшой бородкой, принял предложенную ему сигару, сел рядом с нами и представился капитаном Макинтайром из армии Соединенных Штатов, который из-за надвигающихся неприятностей только что отказался от своего назначения и вернулся с техасской границы на свою плантацию в Миссисипи. Он был первым ярым сецессионистом, с которым я познакомился, и я с увлечением слушал его жалобы на агрессивность Севера.

Человек из Олбани был сторонником рабства и заявлял, что в случае разделения, его судьба будет связана с Югом, к добру ли, худу ли, не важно. Но он мягко настаивал, что сецессионисты действуют слишком поспешно и плохо информированы, надеялся, что трудности могут быть устранены через компромисс и утверждал, что, путешествуя по всем хлопковым штатам с момента избрания м-ра Линкольна, повсюду вне больших городов он обнаружил сильную любовь к Союзу и всеобщую надежду на то, что Республика и далее останется единой. Он был очень «консервативен», всегда голосовал только за демократов, был уверен, что северные люди не будут обманывать своих южных братьев, и настаивал на том, что в штате Нью-Йорк настоящих, истинных аболиционистов не более 20-ти или 30-ти тысяч человек.

Капитан Макинтайр молча выслушал его, а затем заметил:

— Вы, как мне кажется, настоящий джентльмен, и вы можете искренне высказывать свое мнение, но вам не следует так ярко проявлять свои чувства в штате Миссисипи. Это может плохо для вас закончиться!

Ньюйоркец быстро ответил, что он «твердо убежден» в том, что он не одобрит никаких компромиссов, которые не дали бы рабовладельцам все, что они просили. Между тем, молчаливый, но внимательный слушатель, я размышлял над немецкой пословицей, что «речь — серебро, а молчание — золото». Что-то неясное дало мне повод заподозрить, что наш бравый вояка не был южанином по рождению, и после нескольких дополнительных вопросов он неохотно заставил себя признаться, что он уроженец штата Нью-Джерси. Вскоре после этого, на небольшой станции, капитан Макинтайр, последний солдат армии Соединенных Штатов, распрощался с нами.

В Гранд-Джанкшен, после того как я занял лежачую позицию в спальном вагоне, две молодые женщины, занимавшие на соседние места, вступили в разговор с сидевшим рядом с ними джентльменом, в результате чего и возник такой забавный диалог.

Узнав, что он торговец из Нового Орлеана, одна из них спросила его:

— Вы знаете м-ра Пауэрса из Нового Орлеана?

— Пауэрс… Пауэрс, — задумался торговец. — А чем он занимается?

— Азартными играми, — таков был невозмутимый ответ.

— Сохрани меня, Боже, нет! Что вы знаете об этом игроке?

— Он мой муж, — невероятно быстро ответила женщина.

— Ваш муж — игрок?! — воскликнул джентльмен с ноткой ужаса в каждом слове.

— Да, сэр, — подтвердила бесстрашная женщина. — А игроки — лучшие люди в мире.

— Я не знал, что они когда-нибудь женятся. Хотелось бы мне посмотреть на жену игрока.

— Хорошо, сэр, взгляните на меня, и вы тотчас увидите ее.

Торговец отдернул оконную занавеску и внимательно посмотрел на свою собеседницу — юную, розовощекую и довольно симпатичную женщину с голубыми глазами и каштановыми волосами, одетую скромно и со вкусом.

— Мне хотелось бы познакомиться с вашим мужем, мадам.

— Хорошо, сэр, если у вас будет много денег, он будет рад познакомиться с вами.

— Он когда-нибудь приходит домой?

— Да благословит вас Господь, да! Он всегда приходит домой в час ночи, после того, как заканчивает партию фараона. Он не пропустил ни одной ночи с тех пор, как мы поженились — уже пять лет. Недалеко от города у нас есть ферма, и если в следующем году его дела пойдут хорошо, мы уедем туда и никогда больше не будем жить в городе.

Весь следующий день я путешествовал по дремучим, покрытым густой листвой и кудрявыми пучками серого испанского мха лесам. Повсюду прекрасные, тянущиеся вверх зеленые веточки розы чероки, желтые цветки сассафраса, белые цветы кизила и дикой сливы. Наша дорога простиралась по бескрайним просторам огромной и вечнозеленой Луизианы, где трава достигала четырех футов в высоту, а ручьи — десять или двенадцать дюймов в глубину.

Это был день инаугурации м-ра Линкольна. Один из наших пассажиров заметил:

— Я надеюсь, что Бог покарает его, и он будет убит раньше, чем произнесет слова присяги!

Другой сказал:

— Я поспорил на новую шляпу, что ни он, ни Гэмлин не доживут до инаугурации.

Старый миссисипец, из рабочих, хотя и владелец дюжины рабов, заверил меня, что люди не желают войны; Но Север постоянно обманывал их, и им теперь нужно восстановить свои права, даже, если за них придется сражаться.

— Мы — южане, — сказал он, — самые независимые люди на земле. Мы производим все, что нам нужно, да и мир не может обойтись без хлопка. Если разразится война, это навлечет на Север страшные страдания. Мне жаль неграмотных, обманутых политиками рабочих, потому что им придется терпеть много лишений и, возможно, голод. После того, как отменили торговлю с Югом, мануфактуры остановились, работники голодают, улицы Нью-Йорка заросли травой, а бродящие по Бродвею толпы кричат: «Хлеб или Кровь!» Северные фанатики увидят, к чему привела их собственная глупость, но будет уже слишком поздно.

Таков был стандарт всех речей сецессионистов. Их Хлопок был не просто Королем, но Абсолютным Деспотом. Они были глубоко уверены, что могут управлять Севером, отказываясь покупать его товары и управлять всем миром, отказываясь продавать ему хлопок. Это — любимая и популярная на всем Юге идея. Бэнкрофт рассказывает, что еще в 1661 году колония Вирджиния, страдающая от экономического гнета, призвала Северную Каролину и Мэриленд присоединиться к ней и отказаться выращивать табак, чтобы тем самым заставить Великобританию предоставить им определенные желаемые привилегии. Теперь же мятежники полностью утратили понимание того, что торговле всегда присуща взаимность, что они нуждались в продаже своего огромного количества продукции так же, как и мир, который нуждался в ней и желал его купить, что Юг покупал в Нью-Йорке просто потому, что это был самый дешевый и лучший рынок, и потому все хлопкопроизводящие штаты моментально задохнулись в океане своего товара, поскольку менее чем за пять лет мир смог сам вырастить его или получить нечто подобное из других источников и забыть, что они когда-либо существовали.

— Прошлым летом, — сказал другой плантатор, — я прожил шесть недель в Висконсине. Это — настоящее логово аболиционизма. Рабочие изумительно невежественны. Они честны и трудолюбивы, но глупее нигрюхов Юга. Они думают, что если будет война, у нас с нашими рабами возникнут проблемы. Это полный абсурд. Все мои нигрюхи будут сражаться за меня.

Миссисипец, которого его попутчики называли «Судьей», осуждал Сецессию как бредовую идею амбициозных демагогов:

— Вся их политика — это просто проявление поспешности и опрометчивости. Они заявили: «Давайте, пока Бьюкенен Президент, выйдем из Союза и войны не будет». С самого начала они действовали вопреки здравому разуму народа и не осмелились выставить ни одно из своих решений на всеобщее голосование!

Еще один пассажир согласился с этими словами, и отметил, что хотя он был сторонником Союза, он все еще считает, что всему виной агитация, основанная на вопросе о рабстве.

— Северяне, — сказал он, — были грубо обмануты их политиками, газетами и книгами, такими как «Хижина дяди Тома», в первой главе которой рассказывается о закованном и умирающем от голода в погребе в Новом Орлеане рабе, в то время как во всем этом городе нет ни одного погреба!

Полночь настигла нас в пятиэтажном здании «St.Charles Hotel» с его отделанным гранитом цокольным этажом и оштукатуренными стенами — что повсеместно встречается в архитектуре Нового Орлеана. Здание украшено впечатляющим портиком с коринфскими колоннами, и в жаркое время его каменные полы и высокие колонны прохладны и привлекательны для глаз.

— Ты не можешь не любить Новый Орлеан, — сказал мой друг, прежде чем я покинул Север. — Его жители гораздо более приветливы и сердечны по отношению к приезжим, чем наши. Я не взял с собой никаких рекомендательных писем, поскольку рекомендации были именно тем, что менее всего мне было нужно. Но перед въездом в город я встретил одного джентльмена, с которым у меня состоялся небольшой разговор и обычный обмен любезностями по поводу состоявшегося путешествия. При расставании он вручил мне свою карточку и сказал:

— Вы пока новичок в Новом Орлеане и нуждаетесь в помощи. Если потребуется, обращайтесь ко мне, я постараюсь сделать все, что будет в моих силах.

Как выяснилось, он являлся главой одного из самых больших торговых домов города, занимающихся оптовой торговлей. Приняв приглашение, я нашел его в его рабочем кабинете, полностью погруженным в дела, тем не менее, он принял меня очень тепло и подробно описал мне те уголки города, которые я хотел бы увидеть. На прощание он сказал мне: «Заходите почаще. Кстати, завтра воскресенье, почему бы вам не зайти ко мне на уютный семейный ужин?»

Мне было любопытно узнать о личных взглядах того, кто без всяких дополнительных вопросов приглашает незнакомца в свой семейный круг. На следующий день мы встретились и сели в двухъярусный вагон «Baronne street railway». Он идет через Четвертый или округ Лафайетт — больше похожий на парк, чем на город, — где находятся самые изумительные особняки Америки. Находясь далеко от тротуара, они утопают в густых кустарниках и цветах. Такое тропическое обилие листвы сохраняет влагу, что не слишком полезно для здоровья, но зато очень приятно для чувств.

Дома невысокие — в этих широтах лазить наверх некомфортно — и покрыты штукатуркой, более холодной, чем древесина, и менее влажной, чем камень. Они отделаны множеством веранд, балконов и галерей, которые придают Новому Орлеану необычайно мягкий и нескучный вид, они гораздо красивей холодных и строгих домов городов Севера.

Мой новый друг, как подобает зажиточному торговцу, как раз и жил в этом районе. Земли его обширная усадьба были сплошь покрыты боярышником, магнолиями, беседками, апельсиновыми, оливковыми и фиговыми деревьями, а также сладким ароматом их бесчисленных цветов. И хотя это было всего лишь 10-е марта, мириады розовых кустов были в полном расцвете, созрели японские сливы, а блестящие апельсины еще прошлого года все еще можно было увидеть среди ветвей. Его богатый особняк, украшенный выбранными им произведениями искусства, был уютен и ненавязчиво изящен. Его нельзя было назвать один из позолоченных и блестящих дворцов, которые, как иногда кажется, кричат: «Полюбуйтесь роскошью, в которой живет Крез — мой хозяин. Гляньте-ка на картины, статуи и розы, купленные на его деньги! Он одет в пурпур и виссон и великолепно проживает каждый свой день!»

Присутствовали еще три гостя, в том числе молодой офицер дислоцированных в Форт-Пикенс Луизианской армии, и леди, чей муж и брат занимали высокие посты в повстанческих войсках Техаса. Всех их можно считать сецессионистами — как и почти каждого человека, которого я встретил в Новом Орлеане в первый раз, — но никто из них не проявлял никакой ни злобы, ни жестокости. В этой хорошо подобранной и приятной компании вечер пролетел очень быстро, и при прощании хозяин умолял меня вновь и вновь посещать его дом. Это было не совсем южное гостеприимство, потому что он родился и вырос на Севере. Но в наших восточных городах, от делового человека с таким как у него социальном положении, услышать подобное показалось бы несколько удивительно. Если бы он был филадельфийцем или бостонцем, разве его друзья не признали бы его кандидатом для сумасшедшего дома?

Новый Орлеан, 6-е марта 1861 года

Прошлым вечером, после обычной прогулки я отправился на Кэнэл-Стрит и внезапно очутился в густой и оживленной толпе. Сразу же после моего появления здесь прозвучало несколько приветствий, и я, естественно, предположил, что это была овация корреспонденту «The Tribune», но природная скромность и желание скрыть легкий румянец смущения, удержали меня от любых устных и публичных признаний.

И в этот момент, очень любезный стоявший рядом человек, исправил мое неверное предположение, сообщив мне, что эти приветствия адресованы вернувшемуся домой генералу Дэниелу Э. Твиггсу[11] — храброму герою, который, как вы знаете, находясь в Техасе, чтобы защитить собственность правительства, недавно — чтобы «предотвратить кровопролитие» — передал его в руки повстанцев. Его друзья каждый раз вздрагивали, когда армия единодушно называла его трусом и предателем, и всеобщее осуждение за это предательство обрушилось на него даже от соседних рабовладельческих штатов.

Было сделано все возможное, чтобы оказать ему лестный прием. Огромные толпы празднично одетых гуляющих людей. Повсюду флаги, балконы заполнены зрителями, и блеск сверкающего при закатном солнечном свете оружие выстроившихся солдат. У одной роты был изорванный и покрытый пятнами флаг, который прошел через мексиканскую войну. Другая несла иной флаг — яркий и многоцветный — изготовленный местными леди. Были флаги «Пеликан»[12], «Одинокая Звезда» и другие — самые разнообразные эмблемы и символы, но я нигде не видел старого национального флага. И это было хорошо — в такой обстановке «Звезды и Полосы» — увы! — были бы совершенно неуместны.

После приветственной речи, превозносившей его «не только мужественным солдатом, но и верным и честным патриотом», и его ответной реплики, что здесь, по крайней мере, он «никогда не будет считаться трусом и изменником», экс-генерал проехал по нескольким центральным улицам в открытом баруше[13], обнажив голову и кланяясь зрителям. Он почтенного вида мужчина, лет, по-видимому, около семидесяти. Его большая голова в верхней части не имеет волос, но по бокам ее несколько тонких белоснежных завитков, совершенно не замечающих достоинств «Краски для волос Твиггса»[14], струились на ветру. С ним рядом сидел генерал Брэкстон Брэгг — «Немного больше винограда, капитан Брэгг» — известный по Мексиканской войне. Кстати, люди, которые более всех осведомлены, заявляют, что генерал Тейлор никогда не произносил этих слов, а на самом деле сказал: «Капитан Брэгг, задайте им…!»[15]

Только что прибыла столь интересовавшая абсолютно всех инаугурационная речь Президента Линкольна. И все газеты пылко осудили ее. «The Delta», которая последние десять лет поддерживала Сецессию, считала ее сигналом к войне:

«Война — это великое бедствие, но, несмотря на все ее ужасы, это благословение глубокому, мрачному и проклятому позору такого подчинения, такой капитуляции, к которой теперь иностранные захватчики призывают южан. Тот, кто будет помогать таким — тем, кто будет стараться ослабить, отговорить или сдержать пыл и решимость народа противостоять всем таким притязаниям, — предатель, которого следует изгнать за пределы наших земель».

Под «иностранным захватчиком», как предполагается, следует понимать президента нашей общей страны! А под ужасным «подчинением» — всего лишь возвращение украденной государственной собственности и уплата импортных пошлин!

8-е марта

Конвент штата, который совсем недавно проголосовал за выход Луизианы из Союза, теперь ежедневно заседает в «Lyceum Hall». Его главный фасад обращен на площадь Лафайетт-Сквер — один из замечательных небольших парков, которые являются гордостью Нового Орлеана. На первом этаже находится самая большая публичная библиотека в городе, хотя в ней и менее десяти тысяч томов.

В большом зале выше собрались депутаты. На возвышении сидит экс-губернатор Мутон, их председатель, доблестный пожилой джентльмен, суровый и по-отечески строгий. Ниже его, за длинным столом, мистер Уит, полный и багроволицый секретарь, читает свой доклад скрипучим, словно звук потрескавшегося горна, голосом. За председателем — портрет Вашингтона в натуральную величину, справа от него — некое подобие Джефферсона Дэвиса, с тонким, безбородым лицом и грустными, пустыми глазами. Есть также портреты других делегатов и копия постановления о Сецессии, с литографическими копиями их подписей. Делегаты, как вы понимаете, сделали все, чтобы они были увековечены. Физически они выглядят прекрасно — цветущие широкоплечие мужчины, с мощной мускулатурой, хорошо развитыми и пропорциональными телу руками и ногами и ростом явно выше любого среднего северянина.

Глава III

«Буду я послушен

И кроток»[16].

Удача и везение, которые позволили мне так непосредственно ознакомиться с планами и целями вождей Сецессии в Мемфисе, не покинули меня и в Новом Орлеане. В течение нескольких лет я был лично знаком с редактором одного из популярных здесь ежедневников — опытным писателем и оригинальным сецессионистом. Будучи в неведении, насколько ему хорошо известны мои политические взгляды, и опасаясь вызвать его подозрения тем, что якобы избегаю его, я на следующий день после прибытия в город зашел к нему.

Он принял меня очень любезно и абсолютно не догадывался о моем поручении. Он пригласил меня на заседание Конвента штата, членом которого он являлся, провел меня по редакционным отделам и представил меня в «Демократическом клубе Луизианы», который теперь стал сецессионным клубом. Среди выдающихся повстанцев, принадлежащих к этому клубу, были Джон Слайделл и Джуда Ф. Бенджамин, еврей, которого сенатор Уэйд из Огайо удачно охарактеризовал как «израильтянина с египетскими принципами».

Прием в этот клуб был окончательным доказательством политической убежденности. Вряд ли даже в гостиной Джефферсона Дэвиса планы заговорщиков обсуждались с большей откровенностью. Другой мой знакомый представил меня в «Читальном зале для торговцев», где царили те же чувства и такая же откровенность. Главный офис газеты также был постоянным местом собраний сецессионистов.

Все эти знакомства дали мне ценную возможность изучит цели и образ мыслей ведущих революционеров. Мне не пришлось задавать вопросы, вся информация сама вливалась в мои уши. Мне больше не пришлось никого обманывать, я просто молча слушал высказываемые мнения. В то время как я рассказывал о Нью-Мексико и Скалистых горах, мои собеседники говорили о Сецессии, и каждый день я получал от них столько сведений об их секретных планах, что если бы я не был вхож в их круг, я бы узнал о них только за месяц. В обычном общении они были добры и приятны. Их ненависть к Новой Англии, которую они, похоже, считали «главной причиной всех наших бед», была очень сильна. Они также охотно осуждали «The Tribune», а иногда и ее неизвестных южных корреспондентов, но со своеобразной горечью. Поначалу их проклятия невероятно сильно и неприятно раздражали мой слух, хотя я всегда с ними соглашался. Но со временем я научился слышать их не только безмятежно, но и даже получая некое удовольствие от смехотворности сложившейся ситуации.

У меня не было ни одного знакомого в этом городе, которого я бы знал как юниониста, или с которым я мог разговаривать совершенно откровенно. Это было очень неприятно — порой почти невыносимо. Как я хотел хоть кому-нибудь открыть свое сердце! В последнее время, с тех пор, как со своими крепкими убеждениями я покинул Север, давление на меня со всех сторон было настолько велико, и мои взгляды из-за сильного воздействия этой повстанческой среды настолько исказились, что порой я чуть с ума не сходил. Теперь я смог полностью осознать, сколько сильных людей Союза было поглощено этим почти непреодолимым валом. Я получал просто невероятное удовольствие, читая в «Демократическом клубе» северные газеты. Там была даже «The Tribune». Этот клуб был настолько безупречен, что можно было подумать, что он находится под патронажем Уильяма Ллойда Гаррисона или Фредерика Дугласа.

Брань, которой газеты Юга осыпали Авраама Линкольна, была воистину чудовищной. Речи, которые произносил новоизбранный президент по пути в Вашингтон, были несколько грубоватыми, совершенно не соответствовавшими его высокой репутации, которую он обрел в больших сенатских дебатах с Дугласом, когда благодаря его участию во всех обсуждениях спорных вопросов проявились его особая сила и непревзойденная логика. Газеты мятежников ежедневно подчеркивали резкий контраст между двумя Президентами, объявляя м-ра Дэвиса джентльменом, ученым и государственным деятелем, а м-ра Линкольна — вульгарным шутом и демагогом. Одним из их любимых эпитетов был «идиот», и еще один — «бабуин», в точности как тогда, когда полторы тысячи лет назад римские сатирики смеялись над великим Юлианом, называя его «обезьяной» и «волосатым дикарем».

Теперь другое время. Сейчас, когда я пишу это, некоторые из тех же газет, которых все еще будоражит наследие прошедшей войны, пишут о Джефферсоне Дэвисе с грубостью и горечью изящного, но постоянно колеблющегося слезливого романтика, и глубоко скорбят, что он не обладает таким прочным здравым смыслом и неукротимой настойчивостью, которые проявил Авраам Линкольн!

Продолжая интересоваться «Мексиканским вопросом» и часто спрашивая об уходящих каждые две недели в Веракрус пароходах, я посвятил себя исследованию, по-видимому, довольно любопытным особенностям города. Довольно странно было слышно, как люди говорят: «Пойдемте к реке», но эта формулировка точна. Новый Орлеан находится на два фута ниже, чем Миссисипи, и защищен от наводнения насыпью или защитной дамбой. Город довольно узкий, и обратной стороной упирается в большое болото. В передней же его части постоянно и быстро идет освоение новой земли. Четыре из главных центральных улиц, ближайших к дамбе, пересекают сейчас то, что несколько лет назад было руслом реки. В любом месте, копнув вглубь на два фута, копающий натыкается на воду.

Земля очень рыхлая и вязкая. Незавершенное здание таможни, построенное из привезенного из Куинси, штат Массачусетс, гранита, с момента ее открытия в 1846 году ушло в землю на два фута. То же самое случилось и с другими большими зданиями. Подвалы и колодцы невозможны в такой водянистой почве, функции первых выполняют холодильники, а последних — вертикально установленные на земле, словно башни, деревянные цистерны.

Кладбищенские склепы называют «духовками». Все они построены над землей, из кирпича, камня или гипса и покрыты сверху цементной штукатуркой. Иногда их стены трескаются, приоткрывая таким образом тайны внутренней камеры. Разрушающиеся гробы становятся видны всем, а однажды через трещину я увидел даже человеческий череп. Здесь, действительно,

«Державный Цезарь, обращенный в тлен,

Пошел, быть может, на обмазку стен»[17].

Несмотря на эту отвратительную особенность, католические кладбища особенно интересны. В самых скромных памятниках, искусственных венках, ухоженных клумбах роз, гирляндах из ежедневно меняющихся свежих цветов, и в установленных в нишах стен вазах, куда капает вода и привлекает птиц, проявляется нежное, незабываемое внимание к месту последнего упокоения ушедших друзей. Более половины надписей — на французском или испанском. Очень немногие намекают на возрождение в следующей жизни. Внушительных размеров колонна установлена на могиле Доминика Ю, пирата, чья единственная добродетель — патриотизм, проявленный им во время войны 1815 года, когда он сражался на стороне Джексона, вряд ли оправдывает нанесенная на его памятнике великолепная хвалебная речь, в которой он был назван «новым Баярдом»: «Герой ста битв, — рыцарь праведный и храбрый»[18].

Трава, растущая на улицах в Новом Орлеане, не является признаком разрухи. Поскольку сама плодородная и влажная почва способствует ей, она в изобилии произрастает не только на небольших улицах, но и на брусчатых мостовых центральных улиц.

Кэнэл-Стрит, пожалуй, самая лучшая прогулочная улица на континенте. Она вдвое шире Бродвея, а посередине ее и на всем ее протяжении растут посаженные в две линии деревья, которые разделяют лишь небольшие газоны. Ночью, когда огни длинных параллельно расположенных рядов газовых фонарей мерцают сквозь дрожащую листву, и становящихся по мере удаления все меньше и меньше до того момента, пока они не объединяются и не сливаются в один, это поразительное зрелище — великолепный праздник уличных фонарей. На нижней стороне улицы — «Французский квартал», более неамериканский, чем знаменитый вклад немцев из Цинциннати, известный под названием «Над Рейном». Здесь вы можете прогуляться в течение нескольких часов, словно «пришелец из другой цивилизации», не слыша ни одного слова на своем родном языке, и не видя ничего, чтобы могло помешать вам почувствовать себя в старом французском городе. Тихие и невзрачные дома, «знакомые с забытыми годами», вызывают из памяти воспоминания о старых мексиканских городах. Это мрачные, сумеречные реликвии древности, обычно одноэтажные, с крутыми далеко выступающими черепичными или шиферными крышами, деревянными ставнями на дверях и многочисленными вычурными старыми фронтонами и мансардными окнами.

Новый Орлеан — самый «парижский» из американских городов. Опера, разные театры и все другие места развлечений в воскресенье вечером открыты. Огромный «Французский рынок» носит свою сверкающую корону славы только по воскресеньям. И тогда торговцы занимают не только большие здания, но и соседние улицы и площади. Их товары разнообразны и неисчислимы. Все, что вы захотите — еда, напиток, одежда, украшение или нечто более практичное — от Уэнхемского льда[19] до весенних цветов и тропических фруктов, — от индейских мокасин до шелкового платья, — от древних китайских книг до свежайших утренних газет — спросите, и вы получите все это.

Зайдите под навес, закажите крошечную чашку отличного кофе, и вы пообщаетесь с антиподами — ведь ваш сосед, может быть, спустился с заледеневших гор Гренландии или живет на коралловых островах Индии. Встаньте, чтобы возобновить свою прогулку, и чем дольше вы будете гулять, тем больше услышите разноязыкой речи, и в то же время люди всех национальностей, племен и народов — французы, англичане, ирландцы, немцы, испанцы, креолы, китайцы, африканцы, квартероны, мулаты, американцы — все будут толкать и пихать вас, но, впрочем, совершенно нечаянно, беззлобно и с улыбкой.

Несколько совершенно необъятных негритянок, увенчанные тюрбанами, свернутыми из невзрачного вида платков, продают фрукты и сидят прямо как пальмы. Они похожи на африканских или индийских принцесс, немного раздраженных тем, что их разлучили с их тронами и свитами, но, тем не менее, царственные «несмотря ни на что». На каждом углу маленькие девочки с яркой креольской кожей и блестящими глазами предлагают вам ароматные букеты гвоздик, роз, вербены, цветов апельсиновых и оливковых деревьев и другие незнакомые вам цветы, но за небольшим исключением — если вы женщина, вы — ботаник благодаря этому «подарку судьбы», а если мужчина, тогда вы — человек, который «по натуре своей» склонен к ученым занятиям.

На Джексон-сквер есть восхитительный кусочек зелени, выходящий на реку — там расположены мрачные и старые общественные здания, которые во времена испанского режима являлись резиденцией правительства. Рядом с ними — не менее старый собор, богато отделанный внутри — в нем поклоняются набожные католики. Его прихожане — это мозаика всех цветов и национальностей, слившихся в наше время в демократическом равенстве Римской Церкви.

Придя на мессу в одно воскресное утро, я обнаружил, что все проходы заполнены добровольцами, которые накануне отбытия в обсуждаемый всеми Форт-Пикенс, собрались, чтобы засвидетельствовать освящение своего флага Сецессии, эту церемонию с большой помпой и торжественностью проводили французские священники.

В Первой Пресвитерианской Церкви можно было услышать божественно талантливого и глубоко уважаемого обществом преподобного д-ра Палмера, поддерживавшего самые экстремистские взгляды мятежников. Ранее южане очень жестко осуждали политические проповеди, но теперь кафедра, как и ранее, поклонялась скамьям, а скамьи радостно поддерживали кафедру.

Теперь я, пожалуй, резко перейду от церкви к хлопку — ведь они в Новом Орлеане совсем недалеко друг от друга — и расскажу о посещении одного из заслуживающих внимания больших хлопкопрессовальных предприятий. Это невысокое здание, занимает собой целый квартал, и посреди него имеется открытый двор. Он полностью заполнен кучами тюков хлопка, их так много, что они даже лежат на прилегающих к зданию тротуарах. Целый день стоящие у дверей негры принимают и разгружают хлопок. В тюки хлопок сжимается мощной движимой паром машиной, так что после этого, будучи меньше в объеме, они теперь пригодны к дальнейшей транспортировке. Поначалу они на плантациях просто уплотняются винтовыми прессами и сюда приходят уже в виде компактных тюков, но эта гигантская железная машина, способная сразу взять в обработку 200 тонн, делает их еще на треть меньше. Рабочие — негры и французы, непрерывно и монотонно повторяют одни и те же свои странные и печальные движения.

Веревки, которыми связан тюк, перерезается, и он уходят внутрь пресса. Огромные железные челюсти монстра судорожно сжимаются, перекатывая его под языком, словно вкусное лакомство. Затем веревки снова затянуты и завязаны, и упакованный тюк выкатывается, чтобы освободить место для другого — всего за пятьдесят секунд. Он весит пятьсот фунтов, но рабочие захватывают его со всех сторон своими железными крючками и перебрасывают дальше, словно школьники, играющие в мяч. Суперинтендант сообщил мне, что прошлой зимой они спрессовали более сорока тысяч тюков.

Мятежники, со своей врожденной склонностью к захвату пустых фортов и доверху полных казначейств, захватили монетный двор Соединенных Штатов, в котором хранилось 300 000 долларов, а также Национальные казармы, в который в то время находился только один сержант. Во время посещения с группой других джентльменов места исторической битвы Джексона, в четырех милях от города, я бросил беглый взгляд на высокое и мрачное здание монетного двора и около часа провел в длинной, невысоких, белых и отделанных большим количеством открытых террас расположенных у реки казармах.

Над штабом реяла «Одинокая Звезда» Луизианы. Гарнизон состоял из 120-ти только что призванных солдат армии штата. Трое из недавно уволившихся из федеральной армии офицеров пригласили нас в свою комнату, чтобы за бурбоном и сигарами обсудить политические дела. Поскольку все присутствующие были оптимистичными и бескомпромиссными мятежниками, разговор был односторонним и неинтересным.

Далее мы поехали по берегу реки, вдоль почти бесконечных рядов кораблей и пароходов. Торговая активность Нового Орлеана была значительно более интенсивной, чем у любого другого американского города, разве что за исключением Нью-Йорка. Казалось, это соответствует картине, написанной выдающимся оратором Прентиссом, о будущих годах, «когда этот Город-Полумесяц[20] станет полностью золотым». Длинные причалы ломились от огромного количества товаров с запада, тюков хлопка и сахара, он отделен от берега целым частоколом из мачт сотен пришвартованных к нему судов. На некоторых из них были трехполосные и семизвездные флаги «Южной конфедерации», множество с флагами других стран, а также несколько со «Звездами и Полосами».

Вскоре мы очутились в старом квартале креолов[21]. Эти совершенно необычные люди — очень большой элемент населения — гораздо более естественны для прошедших эпох или другой земле, и, к сожалению, в девятнадцатом веке они никак не совмещаются с Америкой. Они редко улучшают или продают свои жилища, позволяют старым заборам и штакетникам все также оставаться вокруг их ветхих, довольствуются малым и редко посещают современные кварталы. Говорят, что самые старые из них всю свою жизнь прожили в Новом Орлеане и никогда дальше Кэнэл-Стрит не выходили! Многие из них были в Париже, но совершенно не знают Вашингтона, Нью-Йорка, Филадельфии и других северных городов. Они набожные католики, внезапны и быстры в ссоре, и дуэль до сих пор является их любимым развлечением.

Мы остановились у старого испанского дома — находящегося в самом центре густой рощи — и являющимся штаб-квартирой генерала Джексона, мы видели верхнее окно, из которого, стоя с бокалом в руке, он видел приближение врага. Дом не пустует, и он испещрен следами от пушечных ядер, которыми его пытались выбить оттуда. Как и его городская квартира — большой кирпичный дом на Ройял-Стрит 106 — он никак не изменился внешне после того исторического 8-го января.

Пройдя вдоль реки еще несколько сот ярдов, мы достигли поля битвы, где в 1815 году 4 000 неопытных, неорганизованных, плохо вооруженных новобранцев одолели 12 000 ветеранов — но американцы потеряли всего 5 человек, а британцы — 700[22]. Эта огромная разница объясняется защищенным положением одной стороны за брустверами и ужасной открытостью другой, во время ее марша растянутыми на полмили сплошными колоннами по чистому полю, без всякой защиты за холмом или деревьями. Ужасное поле, на котором Великий Жнец собрал кровавый урожай!

В миле от реки находится болото. Джексон вырыл канал между ними, выбрасывая землю для сооружения бруствера с одной стороны, и направив по этому каналу воду из Миссисипи. Англичане панически боялись болота, они считали, что, попытавшись пройти через него, они все в нем и утонут. И поэтому, со всей своей непоколебимой саксонской отвагой они двинулись вперед — прямо в пасть разрушительного огня укрывшихся за бруствером американцев, и это сражение стало резней, а не битвой.

Рыхлая земля бруствера (общепринятое мнение, что тут были использованы тюки хлопка — миф) без всякого ущерба поглощала попадавшие в нее ядра. Там это было впервые продемонстрировано и доказано, а потом еще и во время Крымской войны и Американского Восстания — превосходство земли перед кирпичом и камнем. Самая твердая кладка рано или поздно будет разрушена и сметена, но снаряды и ядра никак не могут существенно повредить земляным укреплениям.

Армия Джексона была истинным воплощением армии оборванцев Фальстафа. В ее состав входили жители глухих лесов Кентукки, священники из Нового Орлеана, юристы, торговцы и клерки, пираты и преступники — только что выпущенные из тюрем, чтобы помочь в обороне — много негров — свободных и рабов и свободно присоединившаяся к армии совершенно неописуемая городская чернь, выделявшаяся главным образом благодаря своим лохмотьям и, казалось, от их развевающегося на ветру «дырявого рубища» веяло пожеланием «вечного мира» стоящему перед ними врагу.

Джуда Торо, выдающийся новоорлеанский торговец, доставлявший войскам боеприпасы, был поражен пушечным ядром, которое вырвало огромный кусок его плоти, но, несмотря на это тяжелое ранение, он прожил много лет, и оставил о себе добрую память как филантроп и общественный деятель. Партон рассказывает о юном американце, который во время битвы решил закурить сигару, а подняв голову, увидел, что человек, стоявший позади него, был разорван на куски, а его мозги оказались рассеяны по всему брустверу.

Более половины армии Джексона состояло из негров, которые в основном работали на лопате, но некоторые из их батальонов были вооружены, и в присутствии всей армии Джексон поблагодарил их за их храбрость. И в каждую годовщину прошедшей битвы выживших негров всегда оказывалось больше, чем других — настолько, что это возбуждало подозрение — а не мошенники ли они?

Свободное цветное население в то время, когда я был в Новом Орлеане, являлось очень своеобразной особенностью Нового Орлеана. В основном это были выходцы из Сан-Доминго, они держались в стороне от других чернокожих, имели много рабов и были самыми строгими хозяевами. Частенько их дочери воспитывались в Париже, выходили замуж за белых, и в некоторых случаях следы их негритянского происхождения почти полностью отсутствовали. Это, однако, не было характерной их особенностью. На Юге очень редко можно было встретить человека с чисто африканской родословной. Примесь белой крови обнаруживается почти всегда.

Наша компания обладала бесценным чичероне в лице судьи Александра Уокера, автора книги «Джексон и Новый Орлеана», самой ярким и интересным трудом об этой битве, ее причинах и результатах, весьма поспособствовавшей пониманию американской истории. Он неутомимо трудился во всех официальных архивах и встречался с участниками событий. Он показывал нам позиции, указал место, где погиб Пакенхем, и в своем рассказе в значительной степени использовал свой богатейший фонд разных фактов, рассказов и личных воспоминаний.

Теперь поле битвы обозначено простым, незавершенным и возведенным на грубом каменном фундаменте валом из миссурийского известняка. Его строительство было начато легислатурой штата, но потом фонд исчерпался и работа прекратилась. Теперь здесь обрамленный дренажными канавами участок хлопковой плантации, и уже нет никаких следов состоявшейся тут битвы, за исключением все еще видимой линии старого канала, изредка встречающихся небольших прудов, по берегам которых растут тростник, ивы и вечнозеленые дубы.

Негритянский патриарх, с серебристыми волосами и неутомимыми ногами, прихрамывая подошел к нам, чтобы показать нам несколько найденных им пуль. О сплющенных пулях он говорил нам, что «они убили кого-то». Без сомнения, они были поддельными, но мы приобрели несколько картечин и кусков снарядов у этого древнего эфиопа, и по украшенным цветами и кустарниками улицам вернулись обратно в город. Здесь росли пальмы — характерное дерево Юга. Они не изящны и не красивы, да еще и похожи на перевернутый зонтик на длинной и стройной ножке. Даже на обычной фотографии это прекрасно видно.

Новый Орлеан, 11-е марта 1861 года

Мы очень хорошо потрудились, а теперь о новой неприятности. Вчера или позавчера газеты сообщили, что в том, что корабль «Аделаида Белл» из Нью-Хэмпшира бросил вызов, вывесив Черный Республиканский флаг, и что его капитан поклялся, что он застрелит любого, кто попытается его уничтожить. Как заметил один из журналов, «его дерзость возмутительна». En passant[23], вы знаете, что такое Черный Республиканский флаг? В своих путешествиях я никогда с таким чудом не сталкивался, но это страшная вещь, о которой стоит поразмыслить — не так ли?

Репортер «The Crescent» с очаровательным простодушием описывает его как «настолько напоминающим флаг покойных Соединенных Штатов, что немногие заметят разницу». Фактически он добавляет, что это те же старые «Звезды и Полосы», но с красной, а не с белой полосой под символом союза. Конечно, мы были очень возмущены. Любить «Усыпанный звездами флаг» — это все равно, что дом ограбить, а что касается Черного Республиканского флага — почему бы и нет, он никого не раздражает.

«Отважный» капитан Робертсон был вынужден публично отрицать все обвинения. Он утверждает, что в простоте своего сердца он уже много лет использует его как флаг Соединенных Штатов. Но газеты упорно придерживаются своей точки зрения, возможно, капитан разыгрывает какую-то дьявольскую карту янки. Кто избавит нас от этого Черного Республиканского флага?

Если бы это было возможно, я бы хотел увидеть, как «Южная Конфедерация» пойдет своим собственным путем. Полюбоваться на процветание рабства в полностью изолированном от других свободных штатов государстве, на то, как ценные правительственные акции, которыми имеет право по своему усмотрению использовать любой из его членов, будут бродить по всем рынкам мира, и как же будет жить демократия в Конфедерации, краеугольными камнями которой являются аристократия, олигархия и деспотизм. И это правительство, которое словами одного из его поклонников должно быть «сильнее оков Ориона и милосерднее сладких влияний Плеяд».

Несколько дней назад я был в обществе южных леди и одна из них заметила:

— Я рада, что Линкольн не был убит.

— Почему же? — спросила другая.

— Потому что, если бы он погиб, президентом стал бы Гэмлин, и было бы очень обидно, если бы Правительство возглавлял мулат.

Во время последовавшей за тем небольшой дискуссии выяснилось, что все леди кроме одной думали, что м-р Гэмлин мулат. И, тем не менее, все участники этого разговора были людьми образованными и жителями процветающего торгового мегаполиса. И что же тогда знали о Севере жители сельских районов, «просвещаемых» лишь еженедельными газетами Сецессии!

Мы наслаждаемся этим мягким воздухом, «который ласкает лицо и радует легкие». Я замечаю на улицах еще одно свидетельство наступающего лета — легкие льняные пальто. Улыбающиеся мириадами роз и гвоздик газоны и кладбища зеленеют бархатной травой, в утреннем воздухе аромат апельсина и клевера, а в многочисленных букетах цветов — сладкое дыхание тропиков.

15-е марта

В штатах Залива живет много урожденных северян. Многие из них являются зажиточными городскими торговцами, иные — плантаторами. Некоторые уехали Север, чтобы оставаться там до тех пор, пока буря не закончится. Часть же из тех, кто остались, своей жестокостью превзошли самого Ирода и даже местных превзошли в своей ревностной службе Сецессии. Их злоба подозрительна, она выходит за рамки дозволенного. Недавно я был в одой смешанной компании, где один человек был явно обижен на смежные рабовладельческие штаты, осуждая их как «подыгрывающих аболиционистам» и называя их «изменниками дела Юга».

— Кто он? — поинтересовался я у стоявшего рядом со мной южанина.

— Он? — последовал возмущенный ответ. — Да он северянин, будь он проклят! Все это он говорит просто, чтоб порисоваться. Что он сделал, чтоб защитить наши права? У него нет рабов, и он вырос не на Юге, и если бы было по-иному, он был бы аболиционистом. Я скорей поверю похитителю негров, чем такому человеку!

Глава IV

«Что делать, Хэл, это мое призвание, Хэл, а для человека не грех следовать своему призванию»[24].

В городе было относительно спокойно, но аресты и допросы подозреваемых в аболиционизме случались часто. В общем, я немного тревожился за себя, хотя и не боялся встретиться с теми, кто знал меня в прошлом. Тем не менее, примерно раз в неделю случалось нечто, что заставляло чувствовать себя некомфортно.

Я ежедневно присутствовал на заседании Конвента штата Луизиана, занимая место среди зрителей. Я не мог ничего записывать и целиком полагался на свою память. При передаче корреспонденции я старался как можно лучше заметать свои следы. Перед отъездом из Цинциннати я встретил своего друга, жившего в самом Новом Орлеане, и уговорил его написать для меня одно или два письма, отмеченные датой пребывания в последнем городе. Потом они были скопированы и, в слегка измененном стиле опубликованы. И таким образом расследование показало бы, что автор статьи «The Tribune» написал ее за две-три недели до того, как я прибыл в город, что весьма осложнило бы его разоблачение.

Мои письма, иногда отправляемые по почте, иногда с курьером, отправлялись одновременно примерно в полдюжины банковских и коммерческих фирм Нью-Йорка, которые сразу же отправляли их в «The Tribune». Они были составлены в стиле обычных деловых писем, в них рассматривались вопросы торговой и финансовой политики и содержали чеки для подставных лиц, на поистине королевские суммы. Я, однако, не знал, что количество получателей было значительно больше. И действительно, они были очень похожи на те объемные послания, которые м-р Тутс в дни своего школьного ученичества писал самому себе.

Я использовал такую систему шифрования, согласно которой смысл всех слов, расположенных между определенными отметками, перед публикацией следовало изменить на противоположный. Таким образом, если я описывал кого-то как «патриота и честного человека», поставив эти слова между отметками, он должен был быть представлен как «демагог и негодяй». Все остальное оставалось без изменений. Если абзац начался у самого края листа, он именно так должен был быть напечатан на листе, в точности на том же месте. Но если он располагался ближе к центру листа, это указывало на то, что в нем есть что-то зашифрованное.

Поэтому эти письма, даже если бы они были просмотрены, вряд ли были поняты. Так или иначе, они всегда доходили до редакции. Я никогда не хранил в своей комнате и не носил при себе никаких бумаг, которые дали бы повод в чем-то меня подозревать.

Свои письма я выдерживал в стиле пожилого горожанина, иногда замечая, что за все свои прожитые в Новом Орлеане 14 лет я никогда не видел такого вихря страстей, etc. Рассказывая о разных событиях, я был вынужден очень часто менять имена, места и даты, хотя в целом все факты были изложены абсолютно верно. Мои письма были очень детальными и подробными, ни одно из них не было вскрыто, и по мере приближения окончания моей миссии я уже планировал прибыть на Север раньше, чем письма на страницы газеты.

Лишь два небольших инцидента иллюстрируют сложившееся состояние дел лучше, чем любое капитальное описание. Вскоре после избрания м-ра Линкольна, в Новый Орлеан по делам приехал один филадельфиец. Однажды вечером он находился в приемной одного торговца, и тот спросил его:

— Ну, а теперь, после того, как вы, черные республиканцы, выбрали своего президента, что вы собираетесь делать дальше?

— Увидите, — рассмеявшись ответил гость.

Они просто перешучивались, но стоявший рядом и повернувшийся к ним спиной главный бухгалтер этого торгового дома, был одним из минитменов[25], которые в тот же вечер толпой около пятидесяти человек подстерегли филадельфийца у «St. James Hotel». Они начали с того, что потребовали, чтобы он подтвердил, что он черный республиканец. Тот сразу же понял, что на него глядит «Гидра Сецессии», по сравнению которой вооруженный своим рогом носорог — преприятнейший компаньон, а злобный русский медведь — милый домашний питомец. Кровь отхлынула от его лица, но он спокойно и твердо ответил:

— Я думаю, что у вас нет права задавать мне такие вопросы.

Инквизиторы, занимавшие приличное социальное положение и обладавшие джентльменскими манерами, заявили, что ситуация так накалена, что они имеют полное право задавать вопросы любым незнакомцам, которые вызвали у них подозрения, и что он не оставляет им никакого другого выбора, кроме как признать его аболиционистом и провокатором. В конце концов, тот искренне сообщил им, что он никогда не сочувствовал партии противников рабства и всегда голосовал за демократов. Затем они спросили его, принадлежит ли черным республиканцам дом, на который он работает.

— Джентльмены, — ответил он, — это деловая фирма, а не политическая. Я никогда не слышал никаких политических заявлений ни от одного из ее хозяев. Я не знаю, являются ли они республиканцами, либо демократами.

Он охотно разрешил минитменам осмотреть свой багаж, и они, не найдя в нем ничего особенного, пожелали ему хорошего вечера. Но сразу же после того, как они ушли, в отель ворвалась толпа каких-то головорезов, которым кто-то сказал, что остановившийся в нем аболиционист сейчас в номере. Они страшно шумели, бранились и орали: «Дайте-ка нам его, тащите сюда этого подлеца!»

Его друг, торговец, вывел его из здания через черный ход и отвез его на железнодорожную станцию, откуда на север в полночь отправлялся поезд. Его преследователи, обнаружив, что их жертва ускользнула, тоже ринулись на вокзал. Торговец заметил их, увез своего друга и спрятал его в своем доме. Он прожил там безвыходно три дня, пока все не успокоились, а затем на ночном поезде уехал на Север.

С одним из клерков в том отеле, где я жил, я познакомился на Севере — за десять лет до этого инцидента. И хотя мы виделись несколько раз в день, мы редко обсуждали политику. Но, когда кто-то был рядом, мы оба очень мягко говорили о Сецессии. Я не считал его совершенно искренним, но я полагаю, что он думал обо мне то же самое, но интуиция — это великая вещь, и мы оба интуитивно вели себя как трусы.

Следующим летом я случайно встретился с ним в Чикаго. После обмена приветствиями, его первый вопрос был такой:

— Скажите честно, что вы думаете о Сецессии после Нового Орлеана?

— А вы знаете, чем я там занимался?

— Вы там были по пути в Мексику, не так ли?

— Нет, писал для «The Tribune».

Услышав это, он удивленно выпучил глаза, а потом очень серьезно спросил:

— А знаете ли вы, что бы с вами сделали, если бы вас разоблачили?

— У меня есть подозрения на этот счет, но точно что, конечно, не знаю.

— Да вас бы повесили!

— Вы думаете?

— Я уверен в этом. У вас бы не было никаких шансов остаться в живых!

Мой друг знал сецессионистов лучше меня, и его слова, несомненно, заслуживали доверия. У меня не было никакого желания проверять их истинность на практике.

Создание собственной отечественной промышленности всегда было любимой темой на Юге, но сами промышленники находились еще на очень низком уровне развития. Например, продавцы мебели открыто притворялись, что их товар изготовлен только ими. Они всегда показывали потенциальным клиентам свои мастерские и всегда подчеркивали, что они всецело преданы идее развивать промышленность Юга, но на самом деле семь восьмых всей мебели они получали с Севера, разгружая ее под покровом ночи у задних дверей.

Сецессия дала новый импульс всем видам промышленных инициатив. Ежедневные газеты постоянно восхваляли их, но совершенно не обращали внимания на жизненную правду, состоявшую в том, что квалифицированные работники всегда будут иметь свое мнение, но рабовладельческое сообщество никогда не допустит никаких иных мнений.

Один плакат Кэнэл-Стрит гласил: «Швейные машины, произведенные на землях Юга» — крайне сомнительное заявление. Конкурирующая фирма утверждала, что ее патент получен в Новом Орлеане и, следовательно, в высшей степени достоин доверия. Этикетки на маленьких картонных коробочках объявляли «Лучшие в мире спички Юга», и газеты торжественно анонсировали открытие новой кондитерской фабрики.

Но наибольшее внимание было уделено Южной обувной фабрике на Сен-Фердинанд-Стрит — акционерному концерну с капиталом 100 000 долларов. Она работала лишь два месяца, и, следовательно, пока еще только набирала обороты, но ее продукция пользовалась большим спросом, и это был любимый всеми образец того, что южная промышленность имеет будущее.

Однажды вечером, притворяясь сгорающим от любопытства приезжим, я отправился туда. Управляющий любезно пригласил меня вместе с ним пройтись по всем цехам.

Судя по его лицу и манерам, я был совершенно уверен, что он северянин, но чтобы окончательно уверенным, я отважился на какое-то замечание, в котором предполагалось, что он уроженец Нового Орлеана. Он сразу же сообщил мне, что он из Сент-Луиса. Когда я продолжил разговор и упомянул о недавних достижениях этого города, он ответил:

— Я родился в Сент-Луисе, но жил там только до года. А потом Филадельфия была моим домом до тех пор, пока я не приехал сюда, чтобы взять на себя руководство этой фабрикой.

Почти все операции выполняли работающие на паровых двигателях машины. Когда мы шли по первому этажу, и он показывал мне инструменты для резки и прессования подошв, я не мог не заметить, что на каждом из них была этикетка его производителя, а потом эти красноречивые слова: «Бостон, штат Массачусетс!».

Затем мы поднялись на второй этаж, где занимались шитьем обуви и приколачиванием подошв. Прострачивание швов выполнялось, как и на крупных северных предприятиях, управляемыми паром швейными машинами — комбинацией двух величайших механических изобретений. Добавьте третье — и с печатным прессом, паровой машиной и швейной машиной — вы являетесь обладателем самых мощных материальных достижений цивилизации.

Самое интересное здесь — это патентованная машина для забивания деревянных сапожных гвоздей, которая из узкой деревянной дощечки вырезает гвозди, потом шилом пробивает отверстия, а затем по периметру подошвы забивает двойной ряд деревянных гвоздей — намного качественней и аккуратней, чем это мог бы сделать руками обычный сапожник — и все это — за 25 секунд. Нужно ли еще добавлять, что это изобретение янки? Одна машина для отделки, сглаживания и полировки подошв была из Парижа, но на всех остальных красовался этот зловещий ярлык — «Бостон, штат Массачусетс!». На третьем этаже, посвященном подгонке подошв и других отделочных процессов, можно было видеть то же самое — все машины из Новой Англии.

Цель всего производства состояла исключительно в изготовлении грубых башмаков для работы на плантации, которые продавались от 13-ти до 19-ти долларов за дюжину пар. Точно такая же обувь, производимая на больших заводах в Милфорде, Хаверхилле, Линне и Массачусетсе, затем продавалась производителями по цене от 6-ти до 13-ти долларов. В одном из помещений мы видели троих мужчин, которые собирали ящики для упаковки обуви — дощечки для них были полностью подготовлены.

— Откуда вы получаете пиломатериалы? — спросил я.

— Из Иллинойса, — ответил мой чичероне. — А потом доводим до готового состояния в Сент-Луисе, здесь это намного труднее сделать.

— А ваши рабочие, я так полагаю, местные?

— Нет, сэр. Бригадиры и мастера всех цехов — с Севера, в основном из Массачусетса и Филадельфии. Мы вынуждены платить им высокую зарплату — от 60-ти до 300-т долларов в месяц. Их помощников, которых мы надеемся скоро поставить на их место, мы наняли здесь. У нас работает 47 человек, и мы ежедневно выпускаем 250 пар ботинок. Мы не можем удовлетворить всех желающих и поставим еще больше машин, которые вскоре позволят нам изготавливать 600 пар в сутки.

— А где вы берете березу для гвоздей?

— Ее привозят из Массачусетса. Она приходит к нам уже разрезанная на дощечки и готовая к применению.

— А кожа?

— Что ж, сэр (быстрый и внимательный взгляд, словно собеседник задал несколько подозрительный вопрос), она тоже с Севера, пока, но мы скоро мы построим свои кожевенные заводы. Юг, особенно Техас, производит лучшие шкуры страны, но почти все они отправляются на Север для дубления и отделки, чтобы потом вернуться назад в виде готовой кожи.

Поблагодарив управляющего за его любезность и пожелав ему хорошего вечера, я отправился домой, размышляя об этой «южной» обувной фабрике. Это прекрасная демонстрация возможности существования собственной южной промышленности и, одновременно, хорошо продуманное патриотическое воззвание. Ее северные машины, управляемые северными рабочими, под руководством северного управляющего, давали возможность производить грубые ботинки из северной кожи, сбитых северными деревянными гвоздями и упакованных в ящики из северной сосны по цене лишь вдвое превышавшей северные цены!

Новый Орлеан мог продемонстрировать незнакомцу несколько картин «Особого Института». Идя по улице, вы видели плакаты: «Рабы: покупка и продажа негров» у входов в дома, где множество чернокожих любого возраста и обоих полов ожидали своих покупателей. Газеты, хотя и определяли рабство как главную причину того, почему южные джентльмены такие галантные и «утонченные», а южные леди такие прекрасные и высококультурные, тем не менее, удерживались от подробностей. Они иногда упоминали вкратце об убийстве неграми своего хозяина, аресте некоего м-ра А., уличенного в том, что он был аболиционистом, о м-ре Б., — пойманного на укрывательстве или нелегальной торговле рабами, о м-ре К. — с. ц. — «свободном цветном» — нарушившем один из многих ограничивавших его права законов, и — очень редко — о м-ре Д., который очень жестоко относился к своим рабам. И, тем не менее, их рекламные колонки просто ломились от рекламы аукционов по продаже рабов и подробных описаний выставленных на продажу негров. «The Crescent» писала:

«Мы долгое время полагали, что никому не следует разрешать писать для северной прессы, пока этот человек хотя бы два года не поживет в рабовладельческих штатах Юга, занимаясь исключительно изучением институций Юга, его общества, характера и чувств южан».

В этом было много правды, хотя и не в том смысле, который имел в виду автор статьи. Те, кто впервые попал на Юг, и проводили там немного времени, имели весьма искаженное впечатление о нем. Они видели только внешнюю сторону системы, которая выглядела приятной и патриархальной. У них не было возможности узнать, что внутри нее горы человеческих костей и нечистот. Северян так часто обманывали, чтобы породить скептический взгляд на считавшуюся традиционной остроту ума и сообразительность янки. Гениальные и гостеприимные южане рассказывали всякие небылицы и лгали просто безбожно. Один из жителей Мемфиса с жаром уверял одного из моих друзей-северян, что в воскресенье белый человек не сможет нанять карету, поскольку по воскресеньям негры изымают все кареты этого города для своих загородних прогулок!

Один из моих новоорлеанских друзей, совершенно откровенный и искренний при обсуждении любых других вопросов, рассказывал мне о рабах просто неслыханные вещи. О том, например, как хозяева считают священными брачные обеты рабской семейной пары, негритянских женщин очень уважают и случаи разделения семьи происходят исключительно редко. Я старался сохранять спокойствие и никогда не возражал ему, но он наверняка знал, что посещение любого из полудюжины расположенных в трех минутах от его офиса аукционов, моментально опровергнет все его заявления.

Эти аукционы по продаже рабов были единственными общественными заведениями, на которых выросло и очень окрепло ранняя социальная формация Юга. Я часто посещал их как лучшую школу для «изучения южных институтов, южного общества, характера и чувств южан».

Я помню тот из них, на котором один за другим были проданы 80 рабов. Еще один, на котором был продан 21 негр, который я очень подробно описал пользуясь заметками, сделанными на чистых почтовых открытках, спрятанных в моем кармане в течение всего того времени, что он происходил. Естественно, вести эти записи открыто было очень небезопасно.

Аукцион происходил большом баре «St. Charles Hotel» — просторном и полном воздуха восьмиугольном зале, обрамленном ионическими колоннами. Мраморный бар, простирающийся вдоль трех его стен, вел активный бизнес. Трое весьма быстро двигавшихся барменов вовсю старались утолить жажду поистине библейских масштабов толпы, но вряд ли им удалось бы сделать ее хоть немного спокойнее.

Негры стояли в ряд, перед конторкой аукциониста, к их одежде были прикреплены карточки с написанными на них номерами. Таким образом, молодая женщина с ребенком на руках, которая с изумлением смотрела своими прекрасными глазами на все, что ее окружало, была обозначена «№ 7». Сверившись со списком, я прочитал о ней следующее:

«№ 7. Бетти, 15 лет, и ребенок 4 месяца, прекрасная полевая работница и служанка по дому, очень красивая. Качество гарантируется».

В свое время Бетти и ее мальчик были проданы за 1 165 долларов.

Те, кто был уже продан, находились по другую сторону от аукциониста. У одной молодой женщины, в выцветшем платье, шляпке от солнца и в золотых серьгах, были прямые коричневые волосы, карие глаза, чисто европейские черты лица и очень светлая кожа. Я не смог найти в ней ни капли негритянской крови. Она было в точности такая же, как и другие обычные девушки из рабочих семей Юга. Сосед сообщил мне, что она была продана с молотка, незадолго до моего прихода. Она дружески общалась с неграми и после окончания торгов вышла из комнаты, и никто при иных обстоятельствах не смог бы даже предположить, что в ней течет частица африканской крови.

Всего присутствовало около двухсот человек, но в торгах принимало участие человек двадцать, не больше. Это были плантаторы из глубинки — широкоплечие и с отвратительными лицами, — городские торговцы и хлопковые факторы, прыткие молодые люди, жаждущие острых впечатлений и снедаемые любопытством приезжие.

В числе последних тут был один щеголеватый молодой человек, одетый в костюм из глянцево поблескивающей черной ткани и белоснежной льняной рубашке — без сомнения, истинный житель Бостона. Он непринужденно прогуливался туда и сюда и старался выглядеть спокойным, но потерпел в этом деле крупное поражение. Его беспокойный взгляд и красноречивое выражение лица ясно свидетельствовали, что он впервые среди этих филистимлян и в полном ужасе от происходящего.

Здесь были также профессиональные работорговцы и много разных других, не поддающихся описанию людей представляющих собой как бы различные градации между бездельниками и мошенниками, каковые всегда есть в любом свободном сообществе. Это были люди с полными губами, чувственными ртами, двойными подбородками, толстыми шеями и блеклыми глазами — верными признаками ведущих беспутный образ жизни людей. Они выглядели «крутыми» ребятами. Я бы не позавидовал тому известному аболиционисту, который попал бы в их цепкие лапы. Никакая благоразумная страховая компания не рискнула бы вступиться за него.

Аукционист красочно рассказывал о достоинствах каждого из своих подопечных, редко тратя на одного более пяти минут. Геркулесовского телосложения детина с широченной грудью был одет в порыжевший от времени черный костюм, а на голове его красовался старомодный шелковый цилиндр. Он выглядел как опустившийся, но приличный джентльмен, был оценен в 840 долларов. Пухлый желтый мальчик, также в черном костюме и шелковом цилиндре и, казалось, полагавший, что эти торги — просто веселая шутка, широко улыбался и при каждой какой-либо шутке или замечании, демонстрировал полных два ряда своих белых зубов — почти от уха до уха. Он внес 1 195 долларов, и очень был горд тем, что стал хозяином такого великана.

Несколько светлых девочек-квартеронок были оценены очень высоко. Одна из них была окружена толпой невоспитанных мужчин, которые очень вульгарно разговаривали с ней, громко хохотали, когда она отворачивалась, чтобы спрятать свое лицо, и к тому же и грубо ощупывали ее руки, плечи и грудь. Ее возраст не был указан. «Беда с этими неграми, — заметил мне один плантатор. — Вы никогда не сможете сказать, сколько им лет, и поэтому вы можете оказаться обманутым». Одна женщина и ее ребенок были проданы за 1 415 долларов.

Спустя несколько дней я зашел в «St. Charles» и попал на двойной аукцион — торги шли полным ходом. На одном из них аукционист рекомендовал хорошо сложенного и абсолютно здорового негра, как «очень красивого и умного молодого человека, джентльмена», который год назад был бы продан за 1300. А сегодня мне предлагают лишь 800… 800… 800… 800, неужели никто не даст больше?

На другом конце зала другой аукционист, громогласно рекламировал достоинства красивой квартеронки, со вкусом одетой с золотым кольцом на пальце и золотых серьгах. «Этой девушке, джентльмены, всего пятнадцать лет, она очень красива и ухожена, как вы можете убедиться, превосходная швея, которая стоила бы 1000 долларов, если бы у нее не было других умений. Она продается не потому, что провинилась, а просто потому, что ее хозяину нужны деньги. Ни один женатый мужчина не купил ее — она слишком красива». Эта девушка была продана за 1 100 долларов и сразу же стала работницей на плантации. Поднимаясь по ступенькам, она споткнулась и упала, а аукционер подбодрил ее такими словами: «Шевелитесь же, черт бы вас побрал!»

Матери и их очень маленькие дети не слишком часто разлучались, но иногда я видел, как мужья и жены продавались отдельно, совершенно не требуя, чтобы их продавали вместе. Негры часто предлагались с тем, что красиво называлось «дефектом» на их руке или плече. Иногда это было результатом несчастного случая, иногда наказания. Я видел одного проданного, у которого не было двух пальцев на каждой ноге. Никаких публичных заявлений и объяснений не было. На заданные ему вопросы он ответил, что его ноги «иногда болят», после чего был продан за 625 долларов — примерно две трети его полной стоимости, если бы не «дефект».

Некоторые рабы, стоявшие на постаменте — особенно матери — выглядели грустными и тревожными, но каждые трое из четырех казались веселыми и беззаботными, смеющимися и перешучивающимися друг с другом, как до, так и после продажи. Особенно молодые люди, которые часто казались наиболее жизнерадостными.

И тем не менее, несмотря на то, что со временем мне стало намного легче присутствовать на аукционах, и я уже не чувствовал себя так плохо, как в первый раз, когда я его увидел, аукцион по продаже рабов — это самое отвратительное зрелище, какое мне когда-либо приходилось видеть. Но он омерзителен не из-за похотливых взглядов и замечаний, которые всегда вызывает вид молодой и красивой девушки на постаменте, не в оскорбительных выражениях и издевательствах, которым она подвергается, не во вселенском господстве белой крови, которая рассказывает свою историю о нравственности этого явления, не в разрушении семей, не в продаже женщин — таких же белых, как и наши собственные матери и сестры, — ставшие жертвами незначительного африканского влияния, не в шрамах и не в «дефектах», которые когда становятся видимы всем, свидетельствуют об имевшем место насилии.

Все это вышеперечисленное очень плохо, но на многих продажах не все из этого можно наблюдать, да и, выглядят эти торги очень красиво. Дело в том, что омерзительна сама сущность этой системы — которая признает право обладать человеком и его бессмертной душой — право покупать и продавать его, как лошадь или тюк хлопка — и это есть унижение Демократии, искажение понятия о том, что есть Цивилизация, и оскорбление Христианства.

В марте на Нью-Йорк обрушилась сильнейшая снежная буря. Гений телеграфа сообщил мне об этом, когда я сидел в своих апартаментах, наполненных ароматом апельсина, где люди в легких льняных одеждах обсуждали клубнику и мороженое. И я невольно поежился, будучи в таком восхитительном и роскошном климате. Слепой и старый Милтон был прав. Куда он должен был поместить Эдемский сад, если не в тропики? Как он должен был описать мать человечества, если не с

«… текущими золотом

Ее свободными косами»[26].

то есть, блондинкой — красавицей-северянкой?

Глава V

«Вышло скверное дело: подробности найдете в письме»[27].

Почти каждый северянин, о котором я слышал на Юге, как о страдающем от подозрений в аболиционизме, на самом деле всегда был за рабство и всю жизнь сопротивлялся аболиционистам. Я вспоминаю забавный случай с человеком, родившимся в одном захолустном городке в Массачусетсе, и несколько лет прожившем в штате Миссисипи. Во время избирательной кампании в Новой Англии, которая закончилась избранием м-ра Линкольна, он так рьяно высказывался в пользу рабства, что с трудом избежал расправы.

Он душой и сердцем был полностью убежден в божественной сущности Рабства, и, без сомнения, был готов сражаться за него. Но его северное происхождение привлекло на него подозрения, и сразу же после начала Сецессии, неумолимые минитмены сообщили ему, что если он хочет сохранить свою жизнь, он должен быть готов в течение часа покинуть пределы штата. Он был вынужден бросить своего имущества на сумму около 20-ти тысяч долларов. Таких как он было много.

Даже с точки зрения повстанцев это была неприятная несправедливость. Возможно, демократы были теперь единственными северянами, которые остались на Юге — республиканцы и аболиционисты держались от него как можно дальше, согласно известной мудрости, что осторожность является лучшей частью доблести.

Я хорошо помню, что я думал, когда однажды вечером шел на почту с длинным письмом в своем кармане, в котором содержалось точное и до горечи правдивое описание аукциона по продаже рабов: «Если бы сейчас минитмены нашли у меня это письмо, меня бы никакие даже очень правдоподобные отговорки не спасли. И через час в „The Tribune“ появилась бы свободная вакансия».

Но после того как письмо скрылось в почтовом ящике, я почувствовал какое-то облегчение в том смысле, что, если бы толпа мятежников схватила меня, или если бы меня посадили в тюрьму, я мог бы быть удовлетворен тем, что сердцем они не ошиблись, и что, если бы мне пришлось подражать святому Павлу в «трудах многих, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти»[28], я, наверняка таким способом, стал бы самым выдающимся великомучеником.

Новый Орлеан, 17-е марта 1861 года

Вчера в Конвенте штата было очень оживленно. М-р Бьенвеню нанес мощный удар по лагерю Сецессии в виде проекта закона, требующего отчета об официальном голосовании в каждом приходе (графстве), в котором были избраны депутаты. Таким образом будет доказано, что голосов тех избирателей штата, которые настроены против немедленной сецессии большинство — на несколько сотен больше. Конвент не мог допустить, чтобы его уличили в пренебрежительном отношении к воле народа, и, проголосовав 73-мя против 72-х, отказалось рассматривать этот вопрос.

Затем последовала горячая дискуссия о представлении «Конституции Конфедеративных Штатов Америки» на всеобщее голосование за его ратификацию или отказ. Самый мощный аргумент против этого привел Томас Дж. Сэммс из Нового Орлеана, бывший генеральный прокурор штата Луизиана. Он — остроумный, прекрасно одетый и весьма артистичный джентльмен, который своей краткой и жесткой речью сделал все, что можно было сделать в этой непростой ситуации. Суть его аргументации состояла в том, что республиканские правительства опираются не на чистую демократию, а на то, что м-р Кэлхун назвал «согласованным большинством»[29]. Избиратели делегировали все полномочия Конвенту, который являлся «сублимированной и концентрированной квинтэссенцией суверенного мнения всего народа».

Губы оратора презрительно скривились при словах «простое численное большинство». В данный момент это любимая фраза всех мятежников Юга. Однако все они признают, что большинство, даже в один голос, в Миссисипи или Вирджинии, справедливо контролирует все решения штата и связывает меньшинство. Хотелось бы, чтобы они объяснили, почему «простое численное большинство» является более угнетающим в содружестве государств, чем в одном единственном государстве.

М-р Эдд Розье, из Нового Орлеана, в своей смелой речи высказался за представление конституции народу. На вопрос — «Вы проголосовали за Сецессию несколько недель назад?» — он решительно ответил: «Нет, и да поможет мне Бог, и никогда бы так не сделал!»

Спонтанный всплеск аплодисментов из кулуаров стал показателем того, насколько подавлено общество. М-р Розье заявил, что сецессионисты знали, что они действуют против воли народа и не осмеливаются обратиться к нему. Пока конституция Монтгомери не станет Законом земли[30], он отвергает ее, плюет на нее и топчет ее ногами.

М-р Кристиан Розелиус, тоже из Нового Орлеана, выступал за проект как смело, так и страстно. Он настаивал на том, что оно зиждется на основных принципах республиканства, и что данный Конвент — это не «Долгий парламент»[31], управляющий Луизианой без всякого контроля или ограничений, и он с беспощадным сарказмом высмеял теорию м-ра Сэммса о «сублимированной и концентрированной квинтэссенции суверенного мнения всего народа».

На этом неумолимое большинство прекратило дебаты, сославшись на предыдущий вопрос, и 73-мя голосами против 26-ти отвергло принятие этого закона.

Этот Конвент — есть хороший образец олигархической сущности Сецессии. Он из собственных депутатов — штата Луизиана — назначил своих делегатов в Конвенте создавших Конституцию Монтгомери отделившихся штатов, и напоследок предлагает принимать решения совершенно самостоятельно и не оповещать о них свой народ.

21-е марта

Еще один захватывающий день в Конвенте. Тема: «Принятие Конституции Монтгомери». Пять или шесть юнионистов сражались с ним очень храбро, и без всяких обиняков осуждали план «Хлопковой» Конфедерации хлопка и политику Южной Каролины за попирание прав человека. Большинство весьма слабо пыталось опровергнуть эти аргументы, но некоторые из самых ярых депутатов очень злобно смотрели на господ Розелиуса, Розьера и Бьенвеню, которые, несомненно, проявляли высокую моральную и физическую храбрость. Вам на Севере легко бороться с Сецессией, но противостоять ей здесь, как это делали эти джентльмены, значительно тяжелее и требует сверхъестественных сил, каковых нет у большинства людей.

Речь м-ра Розелиуса была талантлива и пропитана горечью. Это не конституция — это просто лига — договор о союзе. Это порождение дерзкой и безграничной олигархии. Это откат на 600 лет назад в искусстве управления государством. Нам сказали (на этом месте саркастический тон оратора был таким ярким и неповторимым, что рассмеялись даже лидеры Сецессии), что этот Конвент является «сублимированной и концентрированной квинтэссенцией суверенного народа!».

Он говорил, что Цезарь при переходе Рубикон — был Августом, когда свергал римскую республику — Кромвелем, когда разгонял «Долгий парламент» — Бонапартом, когда штыками уничтожал Совет пятисот — Луи Наполеоном, когда он нарушил свою присягу республике и взошел на царский престол — и все они были «сублимированной и концентрированной квинтэссенцией суверенного народа».

Как все самые одиозные тираны истории, он сохранил видимость свободы, но дух ее был сокрушен. Конвент, из которого это существо вылезло на свет, подражал одиозному правительству Испании — единственному в мире, уплачивающему налоги, — взимая экспортную пошлину за хлопок. Он был удивлен, что законодатели Монтгомери не предложили восстановить еще одну испанскую институцию — Великую инквизицию. И то, и другое отвратительно.

М-р Розелиус закончил речь дрожавшим голосом и с большим чувством. Он невыразимо опечален, видя гибель свободных институтов. Вожди Сецессии выкопали могилу республиканским свободам, и нас позвали помочь на похоронах! Он не желает иметь к этому грязному делу никакого отношения.

М-р Розье, стойкий до конца, предложил поправку:

«В случае принятия Конституции Монтгомери, суверенный штат Луизиана оставляет за собой незыблемое право выйти из Союза, созданного на основе этой Конституции в том случае, если по мнению его граждан, того потребуют его основные интересы».

Безусловно, Сецессия — короче говоря — это фундаментальный принцип всего движения. Но вожди отказались выпить собственное лекарство и внесли предложение без всякого обсуждения.

М-р Бьенвеню потребовал внести в протокол свой протеста против действий Конвента, осуждая этот документ как «лишающий народ своего суверенитета, сводящий статус штата до вассального и отдающий судьбы штата и новой Республики, в руки ненасытной и безответственной олигархии».

Затем состоялось окончательное голосование, с результатом 101 за и 7 против, и поэтому «Конституция Конфедерации» была объявлена ратифицированной штатом Луизиана.

25-е марта

Революционеров нельзя обвинить в отсутствии откровенности. «The Delta», огорченная тем, что Конвент Вирджинии не вывел этот штат из Союза, все же одобрительно утверждает, что «кромвеллианские настроения еще одолеют Конвент и поставят Старый Доминион в ряды Сецессии». «De Bow's Review», главный оракул Сецессии, в своем последнем номере, с высокими претензиями на знание философии и политической экономики, говорит:

«Все правительства начинаются с узурпации и далее живут благодаря силе. Природа ставит более могучих на высшую ступень, а массы внизу, и они подчиняются высшим. Ниже их правительства быть не может. Правом управлять обладают очень немногие, а повиновение свойственно большей части человечества».

Сегодня «Crescent» обсуждает возможность принятия северных штатов в Южную Конфедерацию, «когда они узнают, что это скоро станет возможным, они уже не смогут ладить друг с другом». И нет никакого сомнения, что они будут просить принять их — но им уготована судьба Пери, которая

«…У врат потерянного рая

Стояла в грустной тишине;

И тихо плакала она

О том, что рая лишена»[32].

Но дверь перед ними должна быть закрыта. И никакие мольбы не помогут. Навсегда. «Чтоб приступы душевных угрызений не потрясли ни замысла, ни дела»[33].

Я знаю, все это звучит просто как шутка, но «The Crescent» абсолютно серьезен. В этом отношении эти повстанцы просто джентльмены в своих великолепных ожиданиях. «Сэр, — заметил один из них, судья, разговаривавший со мной в тот же день, — через семь лет Южная Конфедерация станет самой большой и богатой страной на земле. У нас будут Куба, Центральная Америка, Мексика и все, что западнее Аллеган[34]. Мы — естественный рынок для северо-западных штатов, и они обязательно присоединятся к нам!»

Ну, вы только подумайте, а? Представьте себе, что отец Гиддингс, Карл Шурц и Оуэн Лавджой — опора и оплот республиканских штатов Висконсин, Мичиган и даже совсем юного Канзаса, чьи детские ножки прошли к свободе по раскаленному плугу и крови мучеников — постучатся в дверь Рабовладельческой Конфедерации! Ну разве это не экстаз безумия?

26-е марта

Сегодня этот добродетельный и оплаканный орган — Конвент Луизианы, после очень бурной сегодняшней сессии, перенес заседание на 1-е ноября.

«The Crescent» пишет о присутствии здесь «корреспондентов северных газет, которые сочиняют всякие небылицы», и так хладнокровно, словно обедают в «Saint Charles». Риторика «The Crescent», но за свою бдительность и патриотизм заслуживает похвалы. Этот вопрос, безусловно, следует учитывать.

Мы все еще наслаждаемся радостями лета. Воздух переполнен ароматом нарциссов, фиалок и роз, сладкой оливы и апельсина. Я только что вернулся с прогулки по болоту — этой великой выгребной яме этого мегаполиса, которая каждое лето вновь становится рассадником различных болезней.

С точки зрения северянина, оно выглядит очень странно. Отдельные озерца, наполненные стоячей черной и зеленой водой, вполне гармонируют с высокими и жуткими мертвыми деревьями, с ветвей которых свисают длинные пряди серого испанского мха, что вызывает какие-то смутные ассоциации с готической архитектурой. Этот мох используется в качестве диванной и матрасной набивки, но в своей родной среде, на ветвях, они очень соответствуют словам индейцев чокто, которые называют их «волосами деревьев».

Странные мертвые стволы, мох и вода очень выделяются на фоне густой и яркой листвы, наслаждающихся летом деревьев. Мягкий воздух делает жизнь здесь просто восхитительным и лечит от усталости. Снимите шляпу, закройте глаза, и его мощные струи разгладят ваш лоб и мягкой подушкой прижмутся к вашей щеке.

В конце марта я отправился в Новый Орлеан, и по «Great Northern Railway» прибыл в Джексон, штат Миссисипи, где заседал Государственный Конвент.

Холмы Луизиане не превышают двух сотен футов. По мере езды по железной дороге поросшие вечно зеленой травой болотистые равнины сменяются мрачными топями, гигантскими кипарисами и лавром, с его блестящими листьями.

На плантациях, белые одноэтажные хижины негров стоят длинными двойными рядами, совсем недалеко от огромных, украшенных крытыми террасами усадьбами плантаторов. Молодой сахарный тростник, похожий на двух- или трехнедельную кукурузу, еще едва виден над землей. Благородные живые дубы спокойно покачивали своими ветвями над обширными полями. Здесь очень популярна «Гордость Китая». Ее ягодами охотно питаются птицы, хотя сок их, как говорят, опьяняет их. Но поскольку у них нет ни револьверов, ни ножей, можно сказать, что развлекаются они вполне невинно.

Джексон — это совершенно не то место, где охотно жил бы человек моей профессии. Всего лишь четыре или пять тысяч человек — это была одна из тех восхитительных, называвших себя городом деревень, в которых никак не проявляются исключительные права солнечного Юга — где все знают, кто чем занимается, и где, после того, как появляется какой-либо чужой, вся община превращается во Всеобщий Комитет, чтобы выяснить, кто он, откуда он, и чего он хочет.

В большом мегаполисе шпионажем легко заниматься, но в Джексоне неизвестный «chiel»[35], похожий на того, кто умел «делать заметки», не говоря уже о «способном опубликовать их», оказывался жертвой постоянного и затрудняющего жизнь контроля.

В отличие от шума и суеты Нового Орлеана, здешняя жизнь казалась непрерывным семидневным отдыхом, хотя я был совершенно уверен, что если я попаду под подозрение, после субботнего дня воскресный вечер для меня никогда не наступит.

Несколько месяцев спустя, беженец, который там когда-то проживал, невероятно красочно расписал мне возмущение и невероятное изумление жителей Джексона, когда из случайно попавшего к ним номера «The Tribune» они узнали, что один из ее корреспондентов не только гулял с ними, разговаривал с ними, и делал у них покупки, но кроме того, будучи намного хуже Шейлока, был готов есть вместе с ними, пить вместе с ними и молиться вместе с ними.

В то время чарлстонские газеты, а также и некоторые северные ежедневники объявили опубликованные в «The Tribune» репортажи с Юга поддельными и написанными в самой редакции. Чтобы изменить этот ошибочный взгляд на мои письма, я начал датировать все свои заметки, и подробнейшим образом описывал все, что происходило в Конвенте и Джексоне — то, о чем совершенно не упоминали местные газеты.

Мрачно-мегаполисным Джексон являлся в одном единственном вопросе — цене за проживание в его наилучшем отеле. Стол и апартаменты были отвратительны, но я считаю, что мы стали жертвой неординарной роскоши щедрости неряшливого тевтонского хозяина с грозным именем Х-и-л-ь-ц-г-е-й-м-е-р!

«… О Феб! Как это прозвучит,

Когда труба нам славу возвестит!»[36]

В Конвенте обсуждалось представление «Конституции Монтгомери» народу. Главный секретарь, с которым я случайно познакомился, любезно пригласил меня занять место рядом с его столом, и, все то время, когда я сидел перед депутатами, он рассказывал мне об их талантах, взглядах и их прошлом. Казалась ли ему невероятная любознательность отличительным качеством жителя Нью-Мексико, он не заявлял, но однажды он внезапно поинтересовался, не имею ли я какого-либо отношения к прессе? За невероятно короткое время я полностью освободил его мозги от этого необычайно неверного заблуждения.

После долгой дискуссии Конвент проголосовал 53-мя голосами против 52-х, отказался представить Конституцию народу и ратифицировал ее от имени Миссисипи. Семерых юнионистов не удалось заставить сделать это голосование единогласным, поскольку их убеждения были твердыми и непоколебимыми.

Глава VI

«Лишь временно здесь пребываю в Вене;

Но вижу…»[37]

«Я мигом юркнул за занавеску и оттуда все слышал — как они условились…»[38]

Джексон, Миссиссипи, 1-е апреля 1861 года

Здание Законодательного Собрания штата Миссисипи, на тенистой площади за моим окном — это выцветшее, солидное сооружение, возведенное в стиле пятидесятилетней давности, с представительным холлом на одном конце, и залом заседаний сената на другом, украшенные ионическим портиком входом и огромным куполом сверху. Над ним есть еще малый купол, словно маленький зонтик, посаженный на значительно больший. Он же в свою очередь увенчан маленьким позолоченным шпилем, который со временем отклонился от оси на 45°, и в целом, здание несколько похоже на солидного квакера в небрежно нахлобученной жокейской шапочке — придающей ему вид скорее беспутного дебошира, несмотря на всю его степенность.

Первое, о чем можно упомянуть сразу — это о потрескавшейся штукатурке и некоторые кирпичах, из которых сложены сами стены. Войдя в холл, вы видите две старые и ржавые пушки, и на одной из них, почти каждый день спит негритенок. Он охраняет эту пушку, или пушка его, остается только догадываться.

Поднявшись по полукруглой лестнице и пройдя через обрамляющую подкупольное пространство балюстраде, вы поворачиваете налево и через узкую дверь проходите в зал заседаний. Это — Конвент штата Миссисипи.

На северном конце зала сидит председатель, на высоком возвышении в нише стены, украшенной двумя ионическими колоннами. Перед ним небольшая, старомодная кафедра из красного дерева, скрывающая от нескромных взглядов все, кроме его головы и плеч. Перед ним, на три-четыре фута ниже, за длинным деревянным столом, сидят два секретаря, и один из них курит сигару.

Перед ними и еще ниже, за меньшего размера и пошатывающемся от слабости столом, похожий на кельта бедняга, с темными лохматыми бровями и волосами, записывает слова какого-нибудь уважаемого депутата из того или иного графства. Перед ним стоит столик поменьше, который выглядит так, словно его в темную ночь из обломков ящика для перевозки сухих товаров сколотил вдребезги пьяный плотник.

На одной из колонн справа от председателя висит выцветший портрет Джорджа Пойндекстера, когда-то бывшего сенатором этого штата. Справа находится открытый камин, на его каминной полке — оформленная в раму Декларация Независимости, на сегодняшний день теперь жалкая и почти невидимая, литографическое изображение Луизианского Медицинского Колледжа, стакан и графин. В самом камине — пара старинных андиронов[39], на которых лежат пылающие поленья.

Коварная, покрывающая камин штукатурка, осыпается, выставляя напоказ честные, несколько поизносившиеся бока старинных кирпичей. Нечто непонятное влияет на прочность штукатурки в Джексоне. Во всех комнатах отеля она отваливается от стен. Судья Голсон рассказывал, что однажды, в старом здании Конвента, в нескольких сотнях ярдов от себя, когда Сирджент С. Прентисс произносил речь, он увидел, что на его голову упал «акр или два» штукатурки и полностью его вывел из строя на некоторое время. Судья — это тот, кого граф Фоско назвал бы «Человек — Мозг», он считается самым компетентным членом Конвента. Он был коллегой покойного Прентисса, которого он считал самым блестящим оратором, который когда-либо обращался к народу Миссисипи.

Слева от председателя — еще один камин, также с очень печальной и выцветшей копией великой «Декларации» на его каминной полке. Столы депутатов, установленные рядами и полукругом наподобие буквы D, сделаны из обычного дерева и окрашены в черный цвет. Кресла — большие, квадратные, коричнево-красные, с набитыми волосом подушками. Если вы стоите возле столика секретаря, лицом к залу, за последним рядом вы увидите полукруг из десяти колонн, а за ними — узкие, тоже в форме полумесяца, кулуары. Выше находится небольшая галерея, на которой лишь две леди в старых и выцветших траурных платьях.

В центре зала с потолка, на затянутой паутиной металлической штанге, свешивается покрытая пятнами и потускневшая от старости латунная люстра с множественными стеклянными подвесками. Эта средневековая реликвия является чисто декоративной, поскольку зал освещается газом. Стены высокие, с маленькими окнами, на них — подвешенные к позолоченным связкам из трех индейских стрел, выцветшие, синие, украшенные цветочным орнаментом и белой окантовкой занавески.

Стулья из тростника, камыша, дерева и кожи — со спинками и без спинок, небрежно разбросаны по холлу и коридору, приятно подчеркивая некоторое разнообразие, которое является неотъемлемой частью жизни. Стены выцветшие, усыпанные трещинами и грязные, от которых веет затхлостью и унынием, вполне гармонируют с царящим за ними «полным хаосом и упадком».

Депутаты исповедуют все направления социал-демократии. На свободных пространствах у стола секретаря и каминов, некоторые сидят на стульями, прислоненных спинками к стене, другие — на простых сиденьях без спинок, а третьи медленно покачиваются вперед-назад на креслах-качалках еще эпохи Прерафаэлитов. И глядя на такие сценки в разных частях большого зала, кажется, что на дворе обычный зимний вечер, и ты находишься в типичном кентуккийском баре.

Двое или трое грызут яблоки, трое или четверо — курят сигары, а дюжина других рассматривают свои ноги, которые покоятся на их столах. Размышляя о том, что я видел вчера, я обнаружил, что невольно напеваю строчки одной старой песенки:

«Торговец ромом сел у жаркого огня,

Задравши ноги выше головы и самого себя»[40].

и мгновение спустя я с трудом сдержал себя, чтобы не испустить продолжительный и громовой вопль — «Бу-у-у-тс!», так знакомый театралам. Прости меня за такую непочтительность, о, высококультурная «Tribune»! Ведь в этом чопорном и унылом городе так мало развлечений, что с ума сойти можно. Заканчивая свой рассказ, добавлю — многие сенаторы читают утреннюю «Mississippian», или «The New Orleans Picayune», или «Delta», а остальные слушают докладчика.

Они впечатляют вас своей пасторальностью — полным отсутствием городского стиля в одежде и манерности. Их идеальный буколический облик мог бы вполне убедить вас, если бы вы заранее не знали, что в штате Миссисипи не так много крупных городов. А после этого вы поразитесь их огромному росту и крепкому телосложению. Историк, впоследствии, вполне мог бы сказать о них: «Да, вот какие гиганты жили в те времена».

Вы — среди широкоплечих, геркулесоподобных и хорошо сложенных мужчин, которые выглядят так, словно их смех способен этот безумный старый капитолий поставить на уши, а чихание — сотрясти сам земной шар. Самый большой из этих жителей Миссисипи — Анаким — гигантский плантатор в синей домотканой рубашке.

Вы могли бы из этих 99-ти депутатов подобрать целую дюжину, и каждый из них мог бы сыграть роль «Истинного Шотландского Гиганта» на передвижной выставке. У них большие и красивые головы и масса прямых коричневых волос, хотя то тут, то там иногда попадается и сверкающая лысина. В целом, они являются прекрасными образцами идеальной физической формы, с открытыми, добродушными и веселыми лицами.

Говорят они, как правило, очень хорошо и умеют заставить себя внимательно слушать. Они любят шутки, очень прямолинейны и конкретны при обсуждении вопроса, дополняя речь большим количеством прилагательных, что является характерной особенностью всех южан. Довольно едкая французская пословица о том, что прилагательное есть самым страшный враг существительного, никогда не бывала южнее линии Мейсона-Диксона[41].

Эти депутаты, как и все их коллеги в этих широтах, обладают яркой склонностью к взаимному восхвалению. Каждый оратор испытывает глубочайшее уважение к достойным мотивам, искреннему патриотизму и необычайным способностям своего достопочтенного оппонента. Он очень огорчен и расстроен тем, что вынужден не соглашаться с таким образцом эрудиции и красноречия, и ничто кроме чувства ответственности государственного человека не может заставить его вступить в дискуссию.

Он говорит непринужденно и правильно, но на англо-африканском диалекте. Его злобные выпады по адресу черных республиканцев не имеют ничего общего с теми грубыми унижениями, которым он подвергает букву «r». Его «mo's», «befo's» и «hea's» — это реминисценция его памяти о нянчивших его в младенчестве негритянках и негритянских детях, с которыми он играл, будучи уже несколько старше.

Традиции уличного ораторства, распространенного повсеместно и на Юге и на Западе — своего рода, большая фабрика, на которой из полуфабриката делают оратора. Но есть, конечно, и яркие исключения. Как раз сегодня утром мы слушали одного депутата — м-ра Д. Б. Мура из графства Типпа — это нечто невероятное. Жаль, что не могу рассказать об этом подробнее. Пиквик по сравнению с ним — мрачный и угрюмый нелюдим.

М-р Мур считает себя оратором, таким же, как и Брут, его попытка охватить в целом такой сложный предмет обсуждения, как «Конституция Монтгомери», оказалась «полной размазней». Я вернусь к нему позже, когда он многократно цитировал Писание — неправильнее, непочтительнее и неуместнее любого жителя североамериканского континента.

Он — «как и мы», был невероятно красноречив, история и классика в его толковании, прозвучали необыкновенно оригинально. Он процитировал Патрика Генри: «Пусть у Цезаря будет свой Брут»[42], обрушил «Пелион на Пелион!»[43] и заставил Самсона убить Голиафа[44]!!! Он полагал, что Сецессия — это высшее благо для людей Техаса. Ранее «New York Tribune» писала: «Сецессия — это всего лишь махинация демагогов — ход на политической шахматной доске — люди выступают против нее». Но потом посыпались вопросы: «Как же так? Что все это значит? Ведь люди тоже участвовали в этом и были настроены серьезно». «Тон м-ра Сьюарда также радикально изменился после этих выборов», — добавил он.

Мистер Мур говорил полтора часа, но судя по некоторым подозрительным симптомам, остальным депутатам, хотя и слушавшим его весьма любезно, было откровенно скучно. Сам лично он был похож на Генри С. Лейна, ревностного сенатора Соединенных Штатов из Индианы. А парламентский пристав, который в сером пальто и без шейного платка, заложив в карманы руки, прохаживался туда и сюда, выглядел, словно неприятный Джеймс Г. Лейн — сенатор из Канзаса.

Могу ли я рассказать вам немного о частных разговорах между депутатами в зале, в то время как они курили свои послеобеденные сигары и ждали, когда в Конвенте будет наведен порядок? У каждого из них — сына своей матери, есть свой титул.

Судья. — «Тумбс — великий задира и буян. Когда он говорит, он, похоже, настроен на то, чтобы любой ценой заставить вас согласиться с ним. Хауэлл Кобб — еще один из таких — очень похож на него, но очень любит хорошо поесть. Алек Стивенс совершенно другой. Своей речью он старается вести вас за собой только силой разума и веских аргументов».

Полковник. — «Я знал его, когда он служил почтальоном в Джорджии. Он был бедным сиротой, но женское благотворительное общество помогло ему получить образование. Он очень маленький, его ладонь не шире трех моих пальцев, и такой же худой, женщина, которая проболела целый год. Он всегда выглядел как изможденный инвалид. Если бы ему отрубили голову, я не верю, что он истек бы лишь пинтой крови»[45].

Майор. — «Вы знаете, что испугало Эйба Линкольна в Балтиморе? Кто-то сказал ему, что Алек Стивенс с привязанной к спине шестифунтовой пушкой ждет его на перекрестке. Услышав это, он тотчас сбежал». (Громкий смех всех присутствующих.)

Судья. — «Да, Линкольн был страшно оскорблен тем, что ему пришлось очень скрытно проехать через Балтимор, но я считаю, что он поступил разумно. Он знал, что заговорщики собирались устроить демонстрацию по его приезде, и что людям они не нравятся. У него были все основания полагать, что это вызовет проблемы и, возможно, кровопролитие, поэтому, чтобы избежать этого он и проехал тайно и без шума через этот город».

Новый Орлеан, 5-е апреля 1861 года

Вчера вечером перед отправлением в Пенсаколу, на площади Лафайетт состоялся смотр 2-го Луизианского зуавского полка. Они выглядели как мальчишки, а свои ружья держали так, словно слегка побаивались их, но, похоже, из них получатся хорошие солдаты. Они ужасно нелепы в своих плотно облегающих голубовато-коричневых и красных фесках, синих фланелевых мундирах и мешковатых красных, похожих на мешки для кукурузы, бриджах, и с гуттаперчевыми завязками на их лодыжках.

6-е апреля

Все лидеры Сецессии, за исключением сенатора Бенджамина, заявляют, что войны не будет. Он же утверждает, что война обязательно придет, и в своей недавней речи охарактеризовал ее как «отнюдь не самое большое зло».

Радикалы глубоко скорбят, что смежные штаты отказались присоединиться к Сецессии. Они стремятся к тому, чтобы в их рядах были все рабовладельческие штаты. В противном случае они действительно опасаются и откровенно говорят о том, что граница постепенно аболиционизируется и свободная территория распространится до самого Залива. Они вполне готовы отдать Кентукки и Вирджинию во власть разрушительной гражданской войны или устроить беспорядки в соседней враждебной республике, которая не желает возвращать их беглых негров[46]. Как бы то ни было, они сдвинут небо и землю, чтобы избежать такой возможной случайности.

8-е апреля

Недавние воинственные заявления Национального Правительства вызывают волнение и удивление. Наконец-то люди начинают подозревать, что им угрожает жестокая война. Газеты подробно пишут об убытках в торговли и промышленности. О чем же они раньше думали?

Немногим смертным даровано счастье при жизни узнать, что о них думают окружающие, но ваш корреспондент попал в число этих немногих избранных. Как-то вечером со своим знакомым сецессионистом я сидел в огромном холле «St. Charles Hotel», когда разговор перешел на тему южной традиции линчевать людей, которые не согласны с мнением большинства. Он предполагал, что я лишь по невежеству своему считаю, что любой умеренный джентльмен-республиканец может совершенно безнаказанно приехать сюда. «Но, — добавил он, — есть три человека, за безопасность которых я бы не поручился».

— Кто же они?

— Губернатор Деннисон, штат Огайо, — это первый. Поскольку он отказался вернуть в Кентукки беглого раба, ему вряд ли удастся остаться в Новом Орлеане, и в любом случае я буду против него. Второй — Энди Джонсон. Где бы он ни был, его следует застрелить или повесить. Если бы не он, Кентукки и Теннесси давно были бы с нами. Здесь он даже часа не проживет.

— А третий?

— Какой-то подлый негодяй, который пишет о нас весьма оскорбительные статьи в «Тhe New York Tribune».

— Неужели это возможно?

— Да, сэр, и он уже более месяца этим занимается.

— И вы не можете найти его?

— Некоторые считают, что он из Кентукки, притворяется, что занимается торговлей крупным рогатым скотом, но это только для прикрытия. Лично я подозреваю редактора «The Picayune», который крайне интересен янки. Если его поймают, я думаю, что подобных статей больше не будет.

Я еще отважился на несколько оправдательных слов в пользу губернатора и сенатора, но вполне согласился с тем, что этот смелый писака должен быть остановлен.

12-е апреля

Прибывшее телеграфом сообщение, что сегодня был атакован Форт-Самтер, вызвало сильное волнение. Редакция «The Delta» осаждена жаждущей информации толпой. Всеобщее ожидание легкого захвата форта не намного слабее твердого убеждения в том, что за ним последует немедленный и успешный марш на Вашингтон. Политики и газеты убеждали массы, что янки (теперь не только жители Новой Англии, но и вообще все северяне) желают поработить их, но они отъявленные трусы, которых легко напугать. Лидеры редко выражали это мнение, и, тем не менее «The Crescent» опубликовала статью, в которой сообщалось, что на службу призвано 8 000 солдат армии Массачусетса, и добавляет, что если они дойдут до Пенсаколы, 1800 конфедератов легко «выбьют их оттуда».

«Помоги им Бог, когда буря валит

Сосну на пальму!»[47]

Глава VII

«… О ты,

Незыблемо стоящая земля!

Не слышь моих шагов, чтоб сами камни

Не закричали мне: „Куда идешь?“»[48]

Здесь у меня было двое знакомых (один из них очень известный сецессионист), с которыми, хотя у них и не знали о том, чем я на самом деле занимаюсь, я мог говорить не слишком откровенно. Одна из них желал войны на том основании, что она объединит жителей всех пограничных рабовладельческих штатов и полностью уничтожит любые существующие в них сегодня юнионистские настроения.

— Но, — спросил я, — разве война в такой же степени не объединит людей Севера?

— Думаю, что нет. У нас там очень много верных и смелых друзей.

— Разумеется, но неужели вы думаете, что они смогли бы продержаться хотя бы неделю против чувств, которые всколыхнет в душах людей эта война?

— Возможно, вы правы, — задумчиво ответил он, — такая мысль никогда не приходила мне в голову.

Мой второй друг тоже говорил с большой откровенностью:

— Мы можем очень хорошо ладить с янки из Новой Англии, которые уже очень давно живут здесь. Среди них много наших лидеров, но кентуккийцы — это проблема. Они родились и выросли там, где рабство невыгодно. Аболиционизм у них в крови. Избиратели Розье и Розелиуса, которые так упорно сражались с нами в Конвенте — почти все из Кентукки.

— Рабы — это наш главный интерес. Хорошо это, или нет, но они у нас есть, и должны быть. Ни хлопка, ни риса, ни сахара без них получить невозможно. Поскольку без них мы обойтись не можем, никаких обсуждений по этому вопросу мы не допустим. Все, что может нарушить этот порядок, должно быть устранено. Наша большая немецкая община настроена очень враждебно. Все эти голландцы могли бы быть не только юнионистами, но и черными республиканцами, если бы у них хватило духу на это.

Возможно, любая революция характеризуется тем, что даже если самих повстанцев немного, они вполне могут ладить с большинством. Несомненно, что до того, как Самтер пал, большинство во всех штатах кроме Южной Каролины, было против Сецессии. Постоянные утверждения лидеров повстанцев о том, что войны не будет, и утверждения популярных нью-йоркских газет о том, что любые попытки поднять мятеж в любом из северных штатов или городов будут жестоко подавлены, стали двумя главными причинами очевидного сплочения всего Юга.

Массы имели смутное, но очень серьезное убеждение, что Север каким-то непонятным образом их смертельно обманул. Кассиоподобные, они помнили «множество самого разного, но ничего конкретного, что есть конфликт, но непонятно откуда». Хотя политики иногда выражались четче.

— Юг, — сказал один остроумный писатель, — перенес много обид, но самые невыносимые всех их — это отчет о переписи 1860 года! В этом замечании было много правды. Однажды я спросил своего новоорлеанского друга:

— Почему вы подняли столько шума из-за м-ра Линкольна?

— Не обманывайте себя, — ответил он. — Никакого отношения к этому избрание м-ра Линкольна не имело, за исключением возможности поднять наших людей. Если бы проголосовали за Дугласа, мы бы так же быстро разгромили Союз. Если бы победил Белл, все было бы точно так же. Даже если был бы избран Брекинридж, мы бы отделились еще до окончания его каденции. Север и Юг совершенно несовместимы. Юг живет как и раньше, а Север — богатый и сильный, распространился от океана до океана.

В этом и заключается суть их тотальной несовместимости. Он был, в общем, вполне либерален, но ему, похоже, никогда не приходило в голову, что именно из-за рабства Юг находится в таком упадочном состоянии, и что именно свобода стимулировала гигантские успехи Севера.

Однако саму суть и причину восстания, он сформулировал без сомнения, правильно. Его породил не один какой-то определенный человек, не партия, не политическое событие, а изначально существовавшие в этих диаметрально разных системах противоречия, которые со временем вылились в открытую войну. Эту «тотальную несовместимость» м-р Сьюард назвал «вечным конфликтом» двух концепций. Вот так с тех пор в истории кровавыми буквами запечатлелась не только их несовместимость, но и их абсолютная, агрессивная и вечная нетерпимость.

В течение всей второй недели апреля я начал ощущать себя объектом неприятного, если не сказать, весьма дерзкого, внимания. Мне было задано так много вопросов и в моем присутствии прозвучало столько знаковых и достойных внимания замечаний, что я убедился в том, что я под подозрением.

Поначалу я никак не мог понять, откуда оно взялось. Но однажды я встретил старого знакомого в виде сына Авраама, который часто слышал меня на публичных собраниях в Канзасе, и он знал, что я когда-то имел скромный чин в армии Свободного Штата, и что я был корреспондентом «The Tribune».

Он, без сомнения, не был бесхитростным и простодушным израильтянином, поскольку в прошлом году его изгнали из Пайкс-Пик за то, что он обворовал одного из моих друзей, когда тот ухаживал за ним по болезни. Предполагая, что он способен на доносительство, я договорился встретиться с ним на следующий день, и до наступления указанного часа стряхнул со своих ног пыль Нового Орлеана. Предполагая заехать по пути в Форт-Пикенс, я купил билет до Вашингтона. Морем было бы безопаснее, но мне было значительно интереснее двигаться по суше.

В пятницу вечером, 12-го апреля, я покинул «Crescent City». Через пять минут наш поезд погрузился в большое болото, с которым граничит этот торговый мегаполис с юго-западной стороны. Дренажные канавы глубокие и широкие, а иногда вы можете увидеть аллигатора, 5-ти-6-ти футов длиной, такого же размера, что и человек, лениво лежащего на краю, у зеленой воды.

Болотистая почва пестрит великолепными цветами, очень много карликовых пальм. Они невысокие, редко превышают четыре фута. Их плоские, кинжалообразные листья растут полукруглыми кистями, формой напоминающими веер. Когда-то индейцы разрезали их твердые луковицеобразные корни на мелкие кусочки, затем сминали их в мягкую массу и бросали в озеро. Они вызывали у рыб приступы временной слепоты, рыбы выплывали на поверхность, где их потом легко отлавливали просто руками.

Просто поразительно, насколько карликовая пальма соответствует общественному укладу Южной Каролины. И в самом деле, это прекрасный символ самого рабства, ибо, не будучи ни красивой, ни съедобной, ни полезной, она просто ослепляет попавшую под ее воздействие близорукую рыбу.

Для них это -

«… безумный корень,

Который разум отнимает»[49].

Проехав еще четыре мили, мы очутились у озера Понтчартрейн, озаренного лучами закатного солнца. Мириады нежных шапочек пены увенчивают волны этой беспокойной и огромной массы воды.

Мы пересекли границу беспокойной Алабамы, и когда я проснулся на следующее утро, были уже в Мобиле. Здесь проживает 30 000 человек, в городе очень много красивых особняков, они утопают в тени растущих вокруг них деревьев. Он привлекателен своими высокими соснами, вирджинскими дубами и «Гордостью Китая». Последние усыпаны голубовато-белыми цветами.

Боевой дух здесь просто вознесся до небес. Плакаты с надписями — «Требуются солдаты» и «Давай! Будь добровольцем!», на каждом углу, повсюду мундиры, оружие и голос горна. Все северные суда, в предчувствии надвигающегося кризиса, покидали гавань, хотя некоторые из них были загружены менее чем наполовину.

Мобил был очень радикально настроен. Одна из ежедневных газет требовала введения налога на один доллар за экземпляр каждой ввозимой на территорию Конфедерации северной газеты или журнала!

Самый большой отель был битком заполнен постояльцами, в том числе множеством солдат, направляющихся в ряды армии Брэгга. Я подумал о том, чтобы сегодня же отправиться в Пенсаколу и посмотреть на места возможно самых первых боевых действий. Мой новоорлеанский друг-сецессионист дал мне свое личное письмо генералу Брэггу, представив меня свободным художником, который был бы рад сделать несколько эскизов чего-нибудь интересного в его лагерях для одной из иллюстрированных газет Нью-Йорка. Он добавил, что он знал меня всю жизнь и полностью ручался за мою «благонадежность».

Но небольшой инцидент изменил мое решение. Среди моих попутчиков из Нового Орлеана, было три молодых офицера армии Конфедерации, которые тоже направлялись в Форт-Пикенс. Ранее я не замечал, что был объектом их пристального внимания, но этим утром, сразу же после завтрака, когда я, поднимаясь по широкой лестнице, направлялся в свою комнату на четвертом этаже «Battle House», я повстречался с ними. Увидев меня, они сразу же прервали свой разговор, и один из них, с недвусмысленным выражением на лице, яростно и жестко обрушился на «The Tribune», назвав ее самой злобной газетой Америки после «Knoxville Whig» Парсона Браунлоу, объявляя каждого связанного с ней человека вором и негодяем и утверждая, что, если кто-нибудь из ее корреспондентов будет тут пойман, он немедленно будет повешен на ближайшем дереве.

Эта филиппика была так вдохновлена моим присутствием, а в глазах всех этих людей горело столько порожденной невежеством злобы, что я почувствовал себя подобно несчастному Ромео, который «когда увидел, не узнал, а когда узнал, то было слишком поздно». По опыту я знал, что лучшая защита для подозреваемого — это делать все, что можно сделать, быть смелым и внимательным, смотреть глаза в глаза и задавать вопросы.

Итак, во время этой тирады, которая продолжалась все то время, пока мы вместе не торопясь прошли два марша, я старался выглядеть спокойным, беззаботным и совершенно невозмутимым. Когда оратор исчерпал весь свой запас бранных слов, я вытащил из кармана свежую сигару и сказал ему: «Будьте любезны, дайте мне огоньку, сэр». С озадаченным видом он вынул сигару изо рта, сбил пепел своим указательным пальцем, протянул мне, и несколько странно посмотрел на меня, а я, глядя ему прямо в глаза, медленно закурил свою гавану, вернул ему его сигару и поблагодарил его.

Затем они удалились, очевидно, осознав то, что их пыл опередил их благоразумие. Та смесь великого разочарования и недоумения, которая запечатлелась в выражении лиц этих молодых офицеров, навсегда останется со мной преприятнейшим воспоминанием.

Размышляя в моей комнате о недавних арестах в лагере генерала Брэгга неких подозрительных лиц и учитывая этот небольшой эпизод, я изменил свой план. Как герой пьесы-фарса м-р Тудлс, который «думает, что он не будет курить», я решил не ехать в Пенсаколу, но заказал экипаж и отправился на почтовый пароход «Сент-Чарлз», который тем же вечером должен была отплыть в Монтгомери.

Я был совершенно уверен, что буду встречен комитетом по бдительности, полицией или некими военными чиновниками, которые пригласят меня полюбоваться Сецессией через тюремную решетку. Не очень приятная перспектива, но мне оставалось только ждать.

Погода была великолепной. Через иллюминатор моей каюты была видна сверкающая река и покрытый пышной оливковой зеленью берег. По мутным водам широкого залива туда и сюда проплывали небольшие лодки со снежно-белыми парусами, а за пароходом, с его высокими черными дымовыми трубами, на воде оставалась бело-пенистая дорожка и длинные облака коричневого дыма, хорошо видимые на фоне светлого неба.

В три часа дня, когда я лежал в своей каюте, в полудреме любуясь этой картиной, в дверь вошел перепачканный копотью юнга и сказал: «Масса, Форт Самтер пал!»

Сообщение только что прибыло по телеграфу. Первая битва Великой Войны закончилась, и 72 человека после двухдневной бомбардировки были захвачены 12-тью тысячами! Буквально через секунду триумфально загремели церковные и пароходные колокола, да и пушка значительно подкрепила их восторженное ликование. На улице было устроено открытое народное собрание и были произнесены пылкие речи. Помня о том, что произошло утром, я не покинул пароход, но попытался проникнуть в будущее. Мне казалось, что уже сейчас, я вижу смертный приговор рабству, но что будет дальше оставалось загадкой.

На «Сент-Чарлзе» имелась подключенная к нему каллиопа[50]. В тот вечер, когда прозвучал последний колокол, и отдан последний швартов, он покинул причал Мобила и под визгливые звуки «Dixie's Land»[51] медленно пошел по реке.

Алабама — «самая спокойная и до однообразия красивая река». В сумеречном свете ее извилистость дарит возможность полюбоваться прекрасным видом обоих ее поросших лесами берегов. Их плотная листва, расцвеченная всеми оттенками цветов лета, делала их похожими на две мягкие и гладкие многоцветные бархатные подушки.

После того, как стемнело, мы встретились с шедшим вниз по течению другим почтовым пароходом. Наша каллиопа приветствовала ее своей живой музыкой, а пассажиры, столпившись у поручней, приветствовали друг друга криками ура, размахивали шляпами и платками.

В воскресенье утром нас разбудила наша верная попутчица каллиопа — на этот раз, духовной музыкой. Поблизости от многих речных причалов находилась только лишь уютно расположившаяся под сенью великолепных дубов фермерская усадьба, на террасах и верандах сидели дамы, а среди деревьев бегали играющие белые и негритянские дети. Иногда на высоком мысу можно было увидеть одинокое здание большого склада, от него к обрезу воды по пологому склону вела узкоколейная железная дорога. Когда здешние места еще только начали заселяться, и земли было много, огромные хлопковые поля доходили до самого речного берега, а в центре их стоял потрепанный ветрами и непогодой хлопковый пресс, очень похожий на яблочный пресс Севера.

Плантаторов, возвращавшихся из Нового Орлеана и Мобила, на причалах встречали негры. Рабы, казалось, были очень рады вновь увидеть их, они тепло и искренне пожимали им руки. У одного из причалов каллиопа прозвучала особенно громко, и стоявший на берегу негритенок, не сумев преодолеть склонности, которой сама Терпсихора[52] одарила его расу, пустился в буйный пляс, очень смешно и необычно размахивая руками и дрыгая ногами. Его хозяин попытался заткнуть ему уши, но малыш увернулся и к большому удовольствию зрителей, продолжал танцевать. Негритянские няньки, присутствовавшие на пароходе, ласкали и нежно целовали вверенных им под их опеку маленьких белых детей.

Я не видел ни одного проявления жестокости по отношению к рабам, а что касается моего попутчика — молодого плантатора, упомяну в качестве примечательного обстоятельства, что он на целый год запретил бить работающих на его плантациях негров.

Один плывший на этом пароходе техасец был очень сердит на губернатора Хьюстона, и в обычной резкой манере мятежников заявлял, что его повесили бы, если бы он упорствовал в противостоянии антиюнионистам. Старый гражданин Луизианы тоже настолько возмутился за мое замечание о том, что я всегда думал, что Дуглас сочувствует Югу, что я поспешил внести поправки в это утверждение.

Пассажиры нашего парохода являлись отличными образцами высшего класса южан. Если не считать негрофобии, южный джентльмен — очень приятный компаньон. Он добродушен, откровенен, сердечен, очень почтителен к женщинам и его сердце всегда в его руках. Его социальные отношения — это его слабое место. Как северянин, путешествующий по его стране в эту эпоху разобщенности, я бы так сказал:

— Ваша лучшая защита — в том, чтобы «быть со всеми в приятельских отношениях», без напряжения тратьте деньги, рассказывайте хорошие истории, будьте щедры как в отношении вашей личной фляжки, так и послеобеденных сигар. Если вы приобретете такие манеры, вы, по его мнению — джентльмен, и он никогда не сможет представить вас янки как нечто агрессивное. В его понимании все янки пуритане, жестокие фанатики, да еще и гнусавят. «Чего точно хочет мир, — говорит Джордж Уильям Кертис, — так это не честности, а согласия». Это совершенно правильно. Будьте мягки и терпимы, когда разговор идет об основных приоритетах. Не упоминайте о штате Массачусетс или другой какой северной провинции, не делайте себя заметным — и, зная человеческую натуру, вы можете путешествовать без всяких проблем.

У нашего южанина мало человечности — он не слишком сочувственен к человеку — как к простому человеку — но испытывает искреннюю любовь к своему социальному классу. Даже если он сам не является чем-то особенным, он все же неустанно подчеркивает, что он — «джентльмен». Если вам так не повезло, что вы бедны и без всяких рекомендаций, но зато у вас все манеры хорошо образованного и воспитанного человека, он окажет вам лучший прием, чем тот, который вы, вероятно, получили бы на оживленном и беспокойном Севере.

Ему нравятся длинные волосы, черный цвет одежды и детские перчатки. Он произносит слово «железо» — «i-ron» (двумя слогами), а «бочонок» — «barrel» — «barl». Он называет «car» — «kyah» (один слог), «cigar» — «se-ghah», a «negro» — «nig-ro». Но никогда — «negro», и очень редко — «nigger». Последнее, кстати, было любимым словом сенатора Дугласа. Однажды, когда его звезда только восходила, кто-то спросил мистера Сьюарда:

— Будет ли судья Дуглас когда-нибудь Президентом?

— Нет, сэр, — ответил нью-йоркский сенатор. — Никогда Президентом Соединенных Штатов не станет человек, который произносит слово «негр» с двумя «г»!

Этот южный провинциализм просто удивителен иногда. Разговаривая с одним юношей — учащимся старшего класса Миссиссипского колледжа, я заметил, что люди редко присоединяются к тому кругу, от которого они не чувствуют той симпатии или ощущения общности, которые побуждают его войти в это общество. «Да, — ответил он, — есть что-то, что их волнует!»

Леса вдоль реки прекрасны — огромные украшенные омелой зеленые дубы, темные сосны, густые заросли камыша, гордость весны — тополя и клены, касающиеся земли нежные листья ивы, белокожие платаны и большие снежно-белые цветы кизила.

Чем дольше мы путешествовали, тем сильней мы стали ненавидеть каллиопу. Жизнь стала просто невыносимой, и все чаще звучало предложение заплатить играющему, чтобы он прекратил это дело. В того, по-видимому, вселился дух парижанина, который подключил орган к часовому механизму, чтобы тот играл в назначенное время, запер свою квартиру и на месяц уехал в деревню, а вернувшись, обнаружил, что двое неприятных соседей, которых он хотел выжить из дома, дошли до состояния полного отчаяния и вышибли себе мозги.

В то время когда я проводил вечер за приятнейшей партией в вист, до моих ушей долетели обрывки разговора двух других пассажиров:

— Шпион?

— Да, шпион, с Севера, он добывал информацию для старого Линкольна, и вчера его тоже арестовали.

Это была приятная тема для размышления о робком и созерцательном характере. Один из пассажиров объяснил мне суть дела, сообщив мне, что на одном из остановок, телеграф сообщил об аресте в Монтгомери двух шпионов. Людям, похоже, казалось, что таким неблаговидным делом занимается каждый десятый!

На индейском диалекте слово Алабама означает: «Здесь мы отдыхаем», но для меня оно имело совершенно противоположное значение. Однажды утром мы проснулись и обнаружили, что наш пароход прибыл в Монтгомери. Поскольку я приехал в отель задолго до завтрака, я совершил небольшую прогулку с одним путешественником из Филадельфии, поклонником Сецессии и направлявшимся в Конвент штата, который в настоящее время также являлся Капитолием Конфедерации.

Расположенный так же, как и Капитолий в Вашингтоне, в конце широкой улицы, он доминирует над этим красивым городом, в котором проживает 8 000 человек. Здание оштукатурено и покрыто лепниной, и от него веет меланхолическим обещанием лучших дней, и непременно с «Особым Институтом».

Сенатская палата — это небольшой убогий зал, на грязных стенах которого висят портреты Клэя, Кэлхуна и еще двух или трех политиков Алабамы. Столы и стулья засыпаны грудами устаревших официальных документов и другими «обломками» законодательной деятельности. На обратном пути в отель, мы услышали от какого-то бродяги краткое описание некоего образцового раба:

— Это самый лучший ниггер в этом городе. Он знает достаточно, чтобы хорошо работать, и ничего больше.

Мы также узнали о том, что Конвент штата Вирджиния приняла постановление о выходе из Союза.

— Какая прекрасная новость, не так ли? — ликующим тоном спросил мой филадельфийский компаньон.

В течение нескольких дней, несмотря на его очень категоричные утверждения, я сомневался в его искренности. Это был первый раз, когда он затронул эту тему, когда мы были наедине. Я пристально посмотрел ему в глаза и спросил:

— Вы действительно так думаете?

Его несколько ошеломленный вид был лучшим ответом, даже без слов:

— Я хочу вернуться домой в Филадельфию, и не быть задержанным по дороге.

В гостиничном холле два хорошо одетых южанина активно обсуждали эту горячую тему. Один из них сказал:

— Войны не будет.

— Да, — ответил другой. — Янки повоюют какое-то время, но для нас это не имеет никакого значения. У нас достаточно «Купоросовых Брюк», чтобы вести эту войну. Никому из «Черных Брюк» стрелять не придется!

Чтобы читателю было понятно, скажу, что одежда простых белых рабочих была из ткани, окрашенной красителем, главным ингредиентом которого был купорос, в то время как, представители высшего, рабовладельческого класса, конечно, носили «обычные костюмы торжественного черного цвета». Это была очень суровая сентенция, в которой лишь в нескольких словах были выражены истинные убеждения тех мятежников, которые подстрекали и побуждали людей к войне.

Поданные к завтраку утренние газеты, сообщили две интересные новости. Во-первых, в Пальметто-Сити был схвачен и посажен в тюрьму «Джаспер»[53] — чарльстонский корреспондент «The New York Times». Во-вторых, генерал Брэгг был арестован в своем лагере и отправлен под конвоем в Монтгомери «как военнопленный» — так сообщил корреспондент «Pensacola Observer» (Флорида). Этот журналист был ярым сецессионистом, но провинился — неосмотрительно опубликовал некие данные о силах и составе армии мятежников. Он подписался «Немо», и теперь он действительно и совершенно справедливо стал «Никем», чтобы таковым некоторое время и оставаться.

Глава VIII

«Я всегда говорил, что пока человек не повешен, он не пропал»[54].

Теперь я начал испытывать чувство глубокой благодарности к молодому офицеру из Мобила, который удержал меня от поездки в Форт-Пикенс. Отвергнув соблазнительную просьбу моего компаньона-филадельфийца задержаться в Монтгомери еще на день, чтобы познакомиться с Джефферсоном Дэвисом, я продолжил свое «Путешествие на Север».

У поезда выяснилось, что пропал мой багаж. Начальник поезда, урожденный ньюйоркец, и который, вероятно, считал опасным задерживать желающего попасть в Вашингтон человека даже на несколько часов, любезно заставил проводника задержать поезд на пять минут, пока мы ехали обратно в «Exchange Hotel», где и нашли недостающий чемодан. Судя по этому инциденту, можно было сказать, что задержка могла бы быть простым недоразумением, без неприятных последствий.

Мой сосед из Джорджии, хотя и очень осторожно, чтобы никто его не услышал, вполне свободно говорил о своей приверженности к Союзу и утверждал, что таких тут большинство. Мне очень хотелось искренне ответить ему, но поскольку это могло быть провокацией, я просто согласился с ним.

Страна была опьянена захватом Самтера. В газете, которую я читал в поезде, вышедшую несколько дней назад, согласно регулярному отчету «Associated Press», сообщала следующее:

«Монтгомери, штат Алабама, пятница, 12-е апреля 1861 года.

Огромная толпа приветствовала Президента Дэвиса и Военного Министра м-ра Уокера, сегодня вечером в „Exchange Hotel“. Первому нездоровилось, и он не присутствовал. Секретарь Уокер, невероятно красочно, лишь в нескольких словах рассказал о событиях в Форт-Самтер, заявив в заключение, что уже много часов флаг Конфедерации реет над этой крепостью. Ни один человек, сказал он, не может сказать, где закончится эта начавшаяся сегодня война, но он готов пророчествовать, что флаг, который ныне реет здесь на ветру, будет еще до первого мая реять над куполом старого Капитолия в Вашингтоне. Пусть они испытают храбрость и дух южан, который, в конечном счете, приведет их к самому Фанел-Холлу и даже дальше».

Офицер из лагеря генерала Брэгга сообщил мне, что для захвата Форт-Пикенс все было готово, и что часовые — солдаты армии США получили взятку за определенную ночь. Но намек «Немо» на предполагаемую атаку сорвал ее, копия его письма дошла по адресу, и таким образом, командир оказался предупрежден и подготовлен.

Все с нетерпением ожидали новостей с Севера. Предсказания некоторых нью-йоркских газет о том, что северяне начнут войну, если Правительство будет «вынуждено», были встречены с полным доверием и часто цитировались.

Было много восхищений тем, как майор Андерсон защищал Самтера, но все единодушно считали, что только его воинский долг руководил им, и что теперь, освободившись от ответственности, он уйдет в отставку и присоединится к повстанцам. «Он слишком храбр, чтобы оставаться с янки», — так думали все. В Джорджии я видел клочки его флага, которые были выставлены на всеобщее обозрение и почитались как реликвия.

Мы пообедали в маленькой деревушке Вест-Пойнт, на границе между Алабамой и Джорджией, и в течение двух вечерних часов пробыли в оживленном городе Атланта. Эта остановка возобновила наши разговоры о северных шпионах и репортерах, о которых говорили, что они повсюду, и достойны повешения там, где их обнаружат.

Мы почти не спали всю ночь из-за грубо сделанной колеи железной дороги Джорджии. Утром, видя, что листвы стало меньше, стало ясно, что мы приближаемся к Северу. Затем мы проехали по уютной и тенистой Огасте, потом пересекли Саванну и въехали в Южную Каролину. Здесь на поезд начали подсаживаться войск, направлявшиеся в Чарльстон, их приветствовали на каждой станции. Молодой житель Каролины, принимая меня за южанина, заметил:

— Единственное, чего мы опасаемся, это то, что янки вооружат наших рабов и обратят их против нас.

Это было первое заявление такого рода, которое я услышал за все прошедшее время. Много раз в моем присутствии люди говорили, что они совершенно уверены в рабах — которые все как один будут сражаться за своих хозяев. Они обманывались, так же, как те оптимисты-северяне, которые твердо верили, что сразу же после начала военных действий по всему Югу прокатится волна восстаний рабов.

На станции Ли мы встретили утренний поезд из Чарльстона. В двух ярдах от моего окна я увидел, что нечто темное исчезло под путеочистителем, и в то же мгновение женщина, всплеснув руками, вскричала:

— Боже мой, Боже мой! М-р Ли погиб!

Лежавшую на путях бесформенную и окровавленную массу только по одежде можно было определить как останки некогда живого человека. Это был станционный смотритель, который пытаясь перейти через рельсы прямо перед поездом, был сбит с ног и раздавлен. В тот момент рядом с ним находился его маленький сын, а две его дочери смотрели на них с крыльца своего домика, всего несколькими ярдами далее. В состоянии потрясения от этого ужаса они били себя кулаками по голове. В странном контрасте с этой сценой, вовсю гремела музыка военного оркестра, а люди громко подбадривали солдат. Жизнерадостная Жизнь и мрачная Смерть стояли бок о бок и шли рука об руку.

Наш поезд погрузился в глубокие сосновые леса и шел мимо большие плантации, легких каркасных домиков, затененных пальмами. Негритянские мужчины и женщины, совершенно уверенные в том, что они работают, невероятно неумело орудовали своими мотыгами. На рисунке их позы и движения выглядели бы до слез от смеха неестественными, так они отличались от уверенного и увлеченного, движимого свободой северного рабочего.

Во второй половине дня мы проехали мимо Магнолия-Семетери и Государственного Арсенала, над которым развевался флаг «Пальметто». Чарлстонский «Mills' House» был переполнен гостями и местными жителями, половина из них была в военной форме. После регистрации, мускулистый парень, с мягко говоря «очень некрасивым» лицом посмотрел через мое плечо в книгу, а затем посмотрел на меня — долгим, дерзким, внимательным взглядом, на который я тоже ответил таким же. Через несколько секунд он опустил глаза и вернулся на свое место.

Я гулял по Чарльстону, по его узким улочкам, с их старомодными домами, до самой Батареи, где несколько коломбиад с пирамидальными стопками цельных железных ядер между ними, указывали на Форт-Самтер. Чуть дальше в заливе, окруженная несколькими белоснежными парусами, находилась эта, уже ставшая исторической, крепость. Над стенами еще виднелись остатки разбитой снарядами повстанцев крыши. С расстояния две мили распознать установленные над крепостью два флага было невозможно. Один из прохожих сказал мне, что это флаги Южной Каролины и Конфедерации.

Эти символы измены, гордо красующиеся на ветру на том месте, где «Звезды и Полосы», унижаемые в течение нескольких месяцев, были так недавно позорно спущены, отнюдь не являлись приятным зрелищем, и я медленно и грустно вернулся в отель. В читальном зале, среди четырех или пяти папок, я обнаружил подшивку «The Tribune», чье знакомое лицо было словно тень огромной скалы на утомленной земле.

Город бурлил от возбуждения. Весь вечер в мое окно лились приветственные крики и звуки музыки военного оркестра, они доносились со стороны «Charleston Hotel», где выступал молодой и горячий вирджинец Роджер А. Прайор — один из самых выдающихся ораторов. И публично и в домашнем кругу, чарльстонцы хвастались своей последней кадмейской победой[55]. Они ничего не желали слышать о Севере.

Я рассчитывал задержаться здесь на несколько дней, но общественное безумие стало настолько неуправляемым, что в шпионаже подозревался каждый незнакомец. Вряд ли можно было найти газету без соответствующей статьи, или пробыть в общественном месте более десяти минут и не услышать об аресте какого-нибудь обвиненного в шпионаже северянина. Пока еще пути отступления были открыты, весьма разумно было бы постараться избежать грядущего гнева.

Задумав остановиться на некоторое время в Северной Каролине, чей крепкий, как у Рип ван Винкля сон казался крепким и способным устоять против любого катаклизма, я взял билет на отходящий в полночь на Север поезд. С ним возвращались домой множество балтиморцев — из числа помогавших при захвате Самтера. Они были шумными и взволнованными, сурово и решительно заявляя, что скоро поднимется Мэриленд, что губернатор Хикс и Генри Винтер Дэвис будут повешены, а Президент Линкольн изгнан из Вашингтона. Они яростно повторяли вновь и вновь, что все янки трусы, и с ними было «легко справиться», но когда того, чьи утверждения были особенно жесткими, спросили:

— Вы поедете домой через Вашингтон?

— Только не я, — последовал ответ. — Старый Эйб поубивает нас там!

Вскоре мы очутились на глинистых землях Старого Северного Штата[56], которые на первый взгляд очень похожи на те районы Огайо, что находятся вблизи озера Эри. Много часов мы ехали по дремучим сосновым лесам. Кора этих могучих сосен идет на производство из нее канифоли и скипидара.

Мои предчувствия тишины оказались обманчивыми. Только что телеграфом прибыло обращение Президента Линкольна, призывавшего под ружье 75 000 солдат, и вся страна была в огне. Здесь такое произошло впервые, и чувства людей были более яркими и искренними, чем в тех штатах, которые уже свыклись с революцией. Форты захватывались, с неграми и белыми велась разъяснительная работа, формировались войска, священники брали оружие в руки, а женщины изо всех сил поощряли их решимость бороться с «аболиционистами». Все юнионистские настроения были подавлены.

Пока поезд стоял в Уилмингтоне, телеграмма, объявляющая, что Вирджиния примкнула к Сецессии, вызвала гром аплодисментов. Одиноко сидя в конце вагона, я наблюдал за тремя своими попутчиками, с которыми я сдружился во время путешествия, ведущими о чем-то серьезный разговор. Их частые взгляды на меня указывали на предмет их беседы. Поскольку я не сказал ничего, что свидетельствовало бы о моих политических взглядах, я решил сразу же с ними согласиться, если бы они подвергли меня проверке. Один из них подошел ко мне и заметил:

— Только что сообщили, что Вирджиния отделилась.

Необычайно воодушевленно я ответил: «Прекрасно! Это позволит нам взять все остальные приграничные штаты».

Это, похоже, его удовлетворило, он вернулся к своим друзьям, и они больше не обращались ко мне с этим глобальным вопросом.

По фрагменту разговора, который произошел рядом со мной, можно понять главную суть этого замечания. Молодой человек сказал сидящему рядом с ним джентльмену:

— До первого июня мы овладеем Вашингтоном.

— Вы так думаете? Линкольн намерен собрать армию в сто пятьдесят тысяч человек.

— О, чудесно, мы разберемся с ней утром, еще до завтрака. Отправьте в ряды этих синих янки три-четыре снаряда, и они разбегутся как овцы!

До сих пор я искренне надеялся, что кровавый конфликт между двумя частями страны можно предотвратить, но эти замечания были настолько частыми, а мнение, что северяне — абсолютные трусы, распространено настолько широко[57], что я уже довольно благодушно смотрел на то будущее, к которому придет Юг, наслаждаясь проверкой твердости этой веры. Пришло время выяснить раз и навсегда, являются ли эти хлопковые и тростниковые джентльмены рожденной для власти высшей расой, или же их притязания были просто заурядными высокомерием и чванством.

Похоже, ум южанина никак не может понять, что тот, кто никогда не сыплет пустыми угрозами и не размахивает охотничьим ножом, кто слишком многое пережил перед боем, кто скорее примет зло, чем причинит его, если его поднять — опаснейший из врагов, и этот общеизвестный факт и подарил нам пословицу: «Остерегайтесь ярости терпеливого человека».

Нью-йоркские газеты, вышедшие уже после сообщения о падении Самтера, теперь дошли и до нас, и везде — как в новостных, так и редакционных колонках рассказывали, как внезапно и быстро это событие подняло весь Север. Голос каждого журнала призывал к войне. «The Herald», который однажды утром горько говорил о насилии, в тот же день навестили несколько тысяч возмущенных граждан, которые предоставили ему выбор — либо он поднимет американский флаг, либо лишится офиса. Только благодаря полиции и заступничеству ведущих юнионистов, его имущество не пострадало. И вот в утреннем выпуске появился один из его периодических и конституционных кувырков. Все его четыре редакционные статьи хором кричали: «Война до полной победы!»

Мятежники были очень удивлены, несколько потрясены и вдвойне раздражены столь неожиданной переменой во всех северных газетах, которые, как они считали, доброжелательны к ним, но они тоже кричали — «Война!», и даже громче, чем раньше.

В отеле Голдсборо, где мы остановились на ужин, на каминной полке стояла небольшая мраморная плита со следующей надписью:

«Светлой памяти А. Линкольна, который умер от перелома шеи в Ньюберне, 16-го апреля 1861 года».

Перед тем, как поезд тронулся с места, в вагон зашел молодой патриот, чья артикуляция была сильно попорчена виски, и спросил:

— Й-й-есь к-кой н'будь ч'ртов янки в эт-томп'езде? Й-еси есть х'ть од'н ч'ртов юнионист, й-я вык'ну й'го вон к ч… Ур-ра Дж'ффу Дэвису июжн'кнфдерации!

Затем он очень порадовал себя, выпустив несколько пуль из своего револьвера через входную дверь в вагон. На следующей станции он вышел на платформу и повторил:

— Ур-ра Дж'ффу Дэвису и Южн'йкнфдерации!

Другой патриот, который стоял на перроне среди других прохожих, быстро ответил:

— Да! Ура Джеффу Дэвису!

— Т-ты н-наш ч'ловвек, — ответил наш пассажир. — Д-д'вай в-выпьем. Зд-десь все з-за Джеффа. Дэвиса, н-не т-так ли?

— Да сэр.

— Т-такоч'ньх'рошопр'красно. Н-но, з'чем т-ты в-выбр'л эт-того ч…аб-болициониста Мерфи в К'нв'нт штата?

— Я — Мерфи, — ответил патриот, который стоял в толпе, но теперь воинственно выступил вперед. — Кто называет меня аболиционистом?

— Пр'шу пр'щения, с'р. В-вы, к'неч-чно н' он. Н-но к-кто т'т аб-б'лиционист, за к-к'трого т-ты здесь г'лос'вал? 'го з-з'вут «Браун», н-не так ли? Д-да, т-точно, ч-черт'в Браун. В-вам бы сл'довало 'го п-п'весить!

В этот момент прозвучал свисток, и под громовой хохот всех, кто это видел, поезд двинулся дальше.

В шесть часов утра мы прибыли в Ричмонд. Здесь я также надеялся пожить несколько дней, но котел кипел слишком бурно. Повсюду флаги мятежников, все газеты ликовали по поводу присоединения к Сецессии, и некоторые из них предупреждали северян и юнионистов, что в их интересах немедленно покинуть территорию штата. Все разговоры шли на повышенных и резких тонах. Чем дальше я шел, тем сильнее кипела ярость, и уже полностью осознав, что южнее Филадельфии или Нью-Йорка я вряд ли я буду в безопасности, я без всяких проволочек продолжил свой путь на север.

По мере приближения к линии Мэйсона — Диксона все лучше и лучше становились железнодорожные вокзалы и другие, связанные с ними учреждения, да и северного типа лица все чаще и чаще можно было увидеть в нашем поезде. В Ашленде, в нескольких милях к северу от Ричмонда, нам впервые с момента отбытия с берегов Алабамы подали вкусную еду. Но для эпикурейского глаза, все меню, которое нам предлагали ранее, сводилось лишь к бекону и кукурузному хлебу.

Каждый второй пассажир был солдатом. Каждый городок ощетинился штыками. В Фредериксберге один из элегантных «быстроногих» вирджинцев заглянул в окно нашего вагона и спросил, что за «столь блестящие господа» в нем едут на Север? Но поскольку пассажиры «героически молчали», он изрыгнул из себя новый фонтан брани и отправился к следующему вагону, чтобы продолжить свое расследование.

Житель Ричмонда, который сел рядом со мной, был доволен моей точкой зрения на Сецессию, он заверил меня, что через Конвент добиться этого было очень трудно — трудности создавали юнионисты Западной Вирджинии, что бизнес в Ричмонде полностью прекратился и цены возросли более чем на 15 %.

— Мы опасаемся, — добавил он, — проблем с нашими свободными неграми. В Ричмонде их несколько тысяч, многие из которых умны, а некоторые очень богаты. Они проявляют признаки обеспокоенности, и мы стараемся держать их под контролем. Сегодня утром я отправил в Нью-Йорк деньги за большую партию винтовок Шарпса, приказав их упаковать в большие ящики для сухого товара, чтобы они не вызвать ни у кого никаких подозрений.

И еще он сказал, что Бен Маккалок был в Вирджинии и усовершенствовал план, согласно которому, во главе войск повстанцев он собирался захватить Вашингтон. Чем дальше мы продвигались на север, тем тише и тише звучал голос шумной Сецессии. У Акия-Крик мы покинули вагоны и сели на направлявшийся вверх по Потомаку пароход.

Тихий и спокойный джентльмен, оказавшийся на нашем борту в Ричмонде, произвел на меня впечатление, благодаря какому-то таинственному масонству, которое существует среди журналистов — разумеется, всех направлений — как представитель Четвертого Сословия[58]. Отвечая на вопросы, он сообщил мне, что он писал о Конвенте Вирджинии для «The Richmond Enquirer», но, будучи ньюйоркцем, как и Джерри Блоссом, пришел к выводу, что ему «пора домой». Он охарактеризовал Конвент как поначалу имевший решительное большинство тех, кто поддерживал Правительство, но со временем юнионистов одного за другим вышибли из его рядов, и теперь там правит только Сецессия.

В постановлении прямо сказано, что оно не может вступить в силу до тех пор, пока оно не будет подано на всеобщее голосование, но власти штата сразу же решили, что он будет ратифицирован. Сенатор Мейсон написал открытое письмо, в котором призвал всех юнионистов покинуть штат, и еще до того, как настал час голосования, сецессионистам удалось спровоцировать на своей земле кровавый конфликт и привлечь к нему войска из штатов Залива. И вот тогда оно было ратифицировано подавляющим большинством.

Мы шли вверх по Потомаку — миновали тихую усыпальницу в Маунт-Вернон[59], которая вскоре услышала шум перестрелки между двумя враждующими армиями, а рано утром увидели Вашингтон. Ну, наконец, слава Богу! Вот он старый «Звездный Флаг», ликующе развевающийся над Капитолием, Белым Домом, департаментами и сотнями жилых домов. Хотя и ненавижу пустую сентиментальность, мое сердце сильно забилось в моей груди и мои веки задрожали, когда я его увидел. Самого этого момента я даже не подозревал, как я любил этот старый флаг!

Прогуливаясь по Пенсильвания-авеню, я встречал целые батальоны своих старых друзей и постоянно думал — как же я смог провести десять недель на Юге, и встретить не более двух или трех более-менее близких знакомых.

Каждую ночь в Белом Доме дежурила личная охрана Президента — исключительно из вооруженных винтовками Шарпса граждан Канзаса. В нем также жили два сенатора Соединенных Штатов, трое действующих и бывших конгрессменов, Главный судья Верховного суда, а также несколько редакторов и других видных граждан этого патриотического молодого государства.

Со своими двумя друзьями я провел около часа в Белом Доме. Президент, хотя и весьма озабоченный делами, очень радушно принял нас и сэкономил немного времени, выпив во время беседы с нами чашку чая, и очень подробно расспрашивая о делах в отделившихся штатах.

«Но нет покоя голове в венце»[60],

хотя эта корона — всего лишь республиканский венок.

Этот человек являлся воплощением американской мечты, но запомнившаяся живость его лица находилась в странном контрасте с его усталым, изможденным взглядом, и его скромные добродетели теперь казались бледными и тусклыми. Он все еще был таким же, как и прежде — искренним и любезным, неистощимым источником забавных историй и анекдотов — воистину. Как в старые времена, но так как раньше — свободно, долго и с удовольствием, он уже смеяться не мог.

— Мистер Дуглас, — заметил президент, — сегодня провел со мной три часа. В течение нескольких дней он был слишком нездоров, чтобы заниматься делами, и он посвятил свое время изучению военных дел до тех пор, пока он не стал разбираться в этом вопросе, возможно, лучше, чем любой другой член кабинета.

— Кстати, — продолжал мистер Линкольн с каким-то особым огоньком, мерцавшим в его глазах, — в разговоре была затронута тема о возвращении рабов. «Знаете, — сказал Дуглас, — я полностью уверен в правильности Закона о беглых рабах. Я за то, чтобы он применялся постоянно во всех случаях, когда продемонстрировать его истинное предназначение и смысл, но изучив его внимательно, я пришел к выводу, что негритянское восстание — это тот случай, к которому он не применим.

Я не слишком поспешил вернуться на Север. Поезд, который вез меня из Ричмонда к Акия-Крик, был последним, которому вожди мятежников разрешили пройти без задержки, а прибывший в Вашингтон пароход был захвачен нашим Правительством и более никаких регулярных рейсов не совершал. Я менее часа пробыл в столице, а телеграфные провода были уже перерезаны, и железнодорожные колеи, ведущие в Мэриленд, взорваны. Сообщение о зверском нападении балтиморской толпы на 6-й Массачусетский полк на его пути в Вашингтон, вырвало город из его обычного состояния чинности и умиротворенности.

Вашингтон охватила паника. Люди думали, что мятежники в любой момент нанесут еще один удар, и сотни охваченных ужасом семей бежали из города. В течение последующих двух дней всего 2500 хорошо организованных и решительных людей, несомненно, могли захватить город. Воздух был наполнен невероятно экстравагантными и поразительными слухами. Из Вирджинии постоянно шли беженцы-юнионисты, многие — с трудом сумевшие спастись от ярости озверевшего местного населения.

Солдаты Массачусетса, которым удалось благополучно вырваться из балтиморской перчатки смерти, были размещены в Зала Сената Соединенных Штатов. Это было сделано необыкновенно быстро. В 5 часов вечера в Бостон пришла телеграмма с просьбой предоставить войска для защиты находящейся под угрозой столицы. В 9 часов следующего утра первая рота, преодолевшая 25 миль, сложила свое оружие в Фанел-Холл. В 5 часов вечера 6-й полк в полном составе выступил на Вашингтон. Они были прекрасными парнями, но сильно озлоблены Балтимором. Спокойно и совершенно недвусмысленно, они выразили искреннее желание немедленно приступить к делу.

Растерянность и ужас, которые так долго, словно кошмарные видения мучили Национальные органы власти — который за несколько месяцев сделал почти всех ведущих республиканских государственных деятелей робкими и нерешительными — наконец, исчезли окончательно. Эхо залпов чарльстонских пушек разрушили чары! Массы услышали его! И тогда, и в более поздние периоды войны, народ всегда был искреннее и последовательнее, чем все самые мудрые политики вместе взятые.

В течение трех дней, что я пробыл в Вашингтоне, город фактически был блокирован, не получая ни писем, ни телеграмм, никаких подкреплений. Военное положение, хотя о нем и не объявляли, к сожалению, было необходимо. Большинство из приверженцев Сецессии уехали, но оставалось еще достаточно таких, которые могли заниматься шпионажем в пользу вирджинских революционеров.

Вечером, на заполненном беглыми семьями поезде, я уехал в Нью-Йорк. Большинство держали путь западнее Релей-Хауса, избегая сам Балтимор — царство террора, в которое его так шумно и торжественно превратили мятежники. Самые ревностные газеты Союза защищали Сецессию как единственный способ спасти свою жизнь и деньги. Власти штата и города, хотя и были лояльны, ничего не могли противопоставить буре. Губернатор Спраг со своими добровольцами из Род-Айленда отправился в Вашингтон. Мэр Браун телеграфом просил его не проезжать через Балтимор, чтобы не раздражать людей.

— Род-Айлендский полк, — язвительно ответил Спраг, — идет в бой, и может так же хорошо сражаться в Мэриленде, как в Вирджинии». И он прошел без всяких проблем!

Балтимор кипел от ярости. Казалось, весь город взял в руки оружие. Юнионисты совершенно сникли, многие бежали. Единственным человеком, в речах которого я усмотрел ярко выраженную и открытую лояльность, была молодая бостонская леди, и только ее пол защищал ее. В течение дня по обвинению в шпионаже были арестованы несколько человек, в их числе, как предполагалось, были два корреспондента нью-йоркских газет.

Ситуация в Балтиморе на тот момент была намного хуже, чем в Чарльстоне, Новом Орлеане или Мобиле. «Barnum's» отель ломился от солдат. Войдя в холл, чтобы договориться о поездке в Филадельфию, я встретил старого знакомого из Цинциннати, который теперь командовал балтиморской ротой:

— Если Линкольн будет препятствовать прохождению войск через Мэриленд, — сказал он, — мы голову ему оторвем!

Подошел еще один балтиморец и принялся расспрашивать меня, но мой знакомый моментально подтвердил, что я «истинный южанин», и я избежал неприятностей. Здесь, как и на всем Юге, свято верили, что северяне трусы, и тут действительно полагали, что нападение на безоружных массачусетцев образцом настоящей храбрости.

Я отправился из Балтимора на ближайшую северную железнодорожную станцию. Дороги были переполнены покидавшими город семьями, патрулями и разведчиками мятежников. Те, кто поддерживал Союз, были совершенно беспомощны. Один из них сказал нам:

— Ради Бога, умолите Правительство и Север не позволить им уничтожить нас!

Мы надеялись сесть на филадельфийский поезд, в 26-ти милях отсюда, но отряд балтиморских солдат, который в то утро воспользовался железной дорогой, уничтожил все мосты, их руины еще дымились. Нам пришлось идти то в одну сторону, то в другую, и, наконец, вечером, после 46-ти мильного путешествия мы добрались до Йорка, штат Пенсильвания.

Здесь мы уже могли дышать свободно. Но в силу того, что все железные дороги были во власти военных, мы были вынуждены, совершенно уставшие, ехать в городок Колумбия, к реке Саскуэханна. Там мы и увидели, что как на Севере, так и на Юге начал действовать режим военного положения. Вооруженный патруль решительно приказал нам остановиться.

Узнав кучера, и выяснив чем я занимаюсь, они позволили нам продолжить путь. На мосту часовой отказалось поднять шлагбаум:

— Думаю, сегодня вы не сможете перейти на ту сторону, сэр, — сказал он.

Я же ответил, что «думаю», что наверняка перейдем, но он добавил:

— У нас строгий приказ не пропускать никого, кого мы не знаем.

Вскоре он убедился, что я не являюсь вражеским шпионом, и часовые сами проводили нас через этот длиной в милю с четвертью мост. Проехав еще 70 миль, в два часа мы прибыли в Ланкастер. Отсюда до Нью-Йорка мы доехали без всяких приключений.

Хладнокровный Север поднялся. Возмущенные жители Ниагары выгнали из города всех, кто сочувствовал мятежникам. В Пенсильвании, в Нью-Йорке, в Новой Англии, я слышал только одно — хватит болтать, пора действовать, что даже если это будет стоить очень много и крови, и денег, тем не менее, все должны объединиться, чтобы раздавить эту Гигантскую Измену, которая вцепилась своими клыками в горло Республики.

Люди, похоже, были гораздо радикальнее самого Президента. Во всех общественных местах звучали грозные заявления, что, если Администрация не будут справляться, ее необходимо отменить, и установить диктатуру. О «Монументальном городе» говорили с особой горечью:

— Если национальные войска не смогут беспрепятственно пройти через Балтимор, с ним выйдет заминка и от него камня на камне не останется.

Я видел, каким серьезным и воодушевленным был Юг, но ничто не указывало на столь удивительное восстание всего народа. Все, казалось, были проникнуты духом тех официальных документов, которые появились до того, как Наполеон стал Первым Консулом и начинавшихся словами: «Во имя Французской Республики, единой и неделимой».

Стоило жить, чтобы увидеть это — несмотря на скудость финансовых средств и множественность политических точек зрения, это основную, первичную основу лояльности — непреложную решимость отстоять право большинства — единственную опору республиканской формы правления.

Грозовая туча разразилась молнией — перед нами неизбежная война. Когда она закончится? Кто может это предсказать? Революции всегда жестоки и неразборчивы в средствах, и кто когда-нибудь мог постичь логику гражданской войны?

На этом закончилось мое задание, иногда опасное и беспокойное, но, тем не менее, интересное. Оно позволило мне впоследствии взглянуть на Сецессию с точки зрения тех, кто ее благословил, осмыслить действия и высказывания повстанцев, которые в противном случае были бы для меня навек запечатанной книгой. Я также убедился в серьезности и искренности революционеров. Мое опубликованное предсказание о том, что если бы страна максимально не использовала свою энергию и ресурсы, мы бы имели войну лет на семь и оно, похоже, возбудило у моих знакомых легкое подозрение, что я не в своем уме.

Я последним из всех журналистов «The Tribune» покинул Юг. Благодаря редкому везению все его корреспонденты избежали личного насилия, в то время как представителей нескольких других нью-йоркских газет ждали комитеты по бдительности, изгнание, а в некоторых случаях и тюрьма. Повсюду шутили, что «The Tribune» была единственной северной газетой, корреспондентам которой разрешалось работать на Юге.

У репортажей из Южной Каролины была своя, особая история. Сразу после президентских выборов в Чарльстон отправился м-р Чарльз Д. Бригам. Без двух или трех недель, он жил там с ноября по февраль, отправляя письма почти каждый день. Чарльстонцы были весьма взволнованы и возмущены, и по совершенно несправедливому подозрению под арест попало пять или шесть человек.

Наконец, примерно в середине февраля м-р Бригам был все-таки арестован и затем предстал перед губернатором Пикенсом и советниками его кабинета, среди которых был экс-губернатор Мак-Грат. Южная Конфедерация существовала тогда только в эмбриональной стадии, и Южная Каролина провозгласила себя независимой республикой. Корреспондент, обладавший исключительным самообладанием и прекрасно знавшим человеческую натуру, несмотря на неприятное свое положение, держался абсолютно спокойно. После сурового допроса он с облегчением понял, что этот трибунал не знал чем он реально занимается, но подозревал его в шпионаже в пользу Правительства.

Суд над ним происходил в их штаб-квартире, напротив «Charleston Hotel» и длился с 9-ти утра до 9-ти вечера. Во второй половине дня, когда город был взволнован одним из ежедневных сообщений о том, что появился федеральный флот, его передали м-ру Александру Г. Брауну, ведущему специалисту по уголовному праву, известному своим умением допрашивать свидетелей. М-р Браун задавал вопросы, потом задавал их повторно, подверг журналиста перекрестному допросу, но ничего не добился и был совершенно сбит с толку. В конце концов, он сказал:

— Мистер Бригам, хоть я и думаю, что с вами все в порядке, сложилась необычная и чрезвычайная ситуация, и вы должны понять, что с учетом данных обстоятельств вам необходимо немедленно покинуть Юг.

«Сладкая скорбь» разлуки очень бы порадовала его журналистское сердце. Но рассчитывая на благоразумие, он ответил:

— Надеюсь, нет, сэр. Это очень тяжело для того, кто, как вы были вынуждены после столь жестокого обращения, признать, не сделал ничего неправильного, кто вел себя как сочувствовавший вам, быть изгнанным таким образом, как какой-нибудь чужак-иностранец.

Адвокат тихо и значительно заметил:

— Прошу прощения, сэр, что это не причина и не аргумент.

Счастливый журналист, хотя и был в душе против, но согласился. Тогда адвокат, который, похоже, симпатизировал ему, пригласил выпить с ним по бокалу вина, и когда они немного расслабились, внезапно спросил:

— Кстати, вы не знаете случайно, кто посылает отсюда письма для «The Tribune»?

— Нет, конечно, — последовал ответ. — Я в течение шести месяцев не видел ни одного номера этой газеты, но я полагал, что такого человека нет, ведь ваши газеты сообщали, что эти письма поддельные.

— Есть такой человек, — ответил Браун. — И до сих пор, хотя мы арестовали четыре или пять человек, предполагая всякий раз, что мы нашли его, он постоянно ускользает от нас. Но теперь, когда вы вернетесь в Нью-Йорк, вы можете выяснить, кто он, и сообщить нам?

М-р Бригам, зная, какой надо принять тон, «рыцарственно» ответил:

— Разумеется, сэр, я бы не стал шпионом для вас или кого-то еще. Такие вещи обладают своеобразной гласностью, их обсуждают и в салонах и на уличных перекрестках. Если я смогу узнать таким, кто этот корреспондент «The Tribune», я сочту своим долгом известить вас об этом.

Адвокат жадно слушал этот шепот надежды, а вот известный детектив мятежников, которого звали Шубак — смуглый, толстый и некрасивый человек с еврейским лицом — нет. И он так сказал бывшему заключенному:

— Брауна вы, конечно, обманули, но со мной у вас бы ничего не вышло.

Тем не менее, м-ру Бригаму было разрешено с миром отправиться в Нью-Йорк. После «The Tribune» в Чарльстоне работали пять или шесть разных корреспондентов — как правило, двое, на случай непредвиденной ситуации. Частенько они не были даже знакомы и никак не общались между собой. Если кого-то арестовывали, в резерве всегда оставался другой, чтобы продолжать вести репортажи. М-р Бригам, сидя в редакции, редактировал письма таким образом, чтобы они казались написанными одним человеком, а сбитые с толку власти бестолково бегали туда и сюда, чтобы изгнать беспокоившего их мир злого духа, чье не вызывающее никаких подозрений имя было легион.

Часть II. Война

Глава IX

«Всем смерть!» — собак войны с цепи спуская…[61]

Санчо Панса «уснул» слишком рано. Сегодня он бы горячо благословил не только того, кто изобрел сон, но и того, кто изобрел спальный вагон. Имя этого благодетеля, благодаря неслыханной щедрости которого мы имеем возможность наслаждаться непрерывным сном при скорости 25 миль в час, не следует скрывать от благодарного потомства.

Так я беседовал сам с собой одним майским вечером, когда, в поисках «мест вооруженных столкновений», видимых пока только глазу пророка или указанного в газетной колонке, я обратил свое взор на запад. Точнее сказать, «крутнулся на каблуках». Безжалостные проводники заставляют сонного пассажира ехать ногами вперед, руководствуясь убеждением, что для него будет лучше лишь сломать ноги, чем разбить голову.

Я остановился на один день в Саспеншн-Бридж, но для нетерпеливого путешественника у жизни есть в запасе намного более болезненные сюрпризы, чем воскресенье у Ниагарского водопада. И в самом деле, в сплошной суете пребывает тот, кто не способен увидеть истинного Покоя в огромном водопаде, склонившего свою усталую голову на спокойную грудь Природы и ощущающего биение ее глубокого и любящего сердца!

Со времени моего последнего визита туда прошло восемь лет. Уже не было второго приступа разочарования, которое мы чувствуем, увидев в первый раз любой объект всемирной славы. В Природе, как и в искусстве, его истинное величие, хотя и кажущееся на первый взгляд ниже идеального совершенства, после этого всегда только возрастает.

Хотя сезон посетителей еще не начался, гарпии уже ждали своих жертв. Выйдите из отеля или поверните за угол, и кто-нибудь из них один мгновенно набросится на вас. Но, невзирая на многочисленность, они были спокойны, а хорошие манеры — даже у этих пиявок — достойны похвалы.

В Фоллсе каждый старается оградить вас от грабительских поползновений всех остальных. Кучер, которому вы платите два доллара в час, торговец, который продает вам индейскую бисерную вышивку вдвое дороже, чем она стоит, гид, который предлагает вам провести вас в те места, которые вы бы предпочли найти без него — каждый настраивает вас против другого, в борьбе за ваше благополучие. И даже мальчик-переросток, который предлагает вам кусок сланца со дна Водопада за два шиллинга, увещевает вас остерегаться их всех вместе взятых.

Когда вы идете по подвесному мосту, ваш компаньон указывает вам на то место на высоте более двухсот над водой, где знаменитый канатоходец Блонден по тонкому канату идет над водопадом с человеком на плечах, готовит воздушный омлет, висит над пропастью на своих ступнях, а также на фоне высокого неба выполняет другие фантастические трюки[62].

С моста вы можете увидеть три участка Большого Водопада. Во-первых, это «Американский водопад», темно-зеленый цвет воды которого перемежается отдельными струями и ярко-белыми барашками вспененной воды. Его гладкая поверхность создает впечатление медленно вращающегося мельничного колеса, а не падающей воды. За густой листвой виден еще один — посредине которого каменной башней расположился Гоут-Айленд. Его вода бела как снег и похожа на огромный замерзший фонтан. Еще дальше находится огромная «Лошадиная подкова», его нижняя часть скрыта за облаками чистого белого тумана.

Здесь, на расстоянии двух миль, Водопад успокаивает вас своей неброской и величественной красотой. Но когда вы выйдете на канадскую сторону и спуститесь вниз к подножию Тэйбл-Рок, к самой воде, вы почувствуете все их великолепие. Вы любуетесь морем снежной пены внизу или радужными оттенками огромных масс падающей воды, водопад гремит и земля дрожит под вашими ногами.

Зимой это зрелище наиболее впечатляет. В то время года, с берега перед «Clifton House», вы смотрите вниз на увенчанные ледяными шапками отвесные скалы, но обледеневшие только до половины, или любуетесь бесконечным и бурным потоком воды, едва заметным из-под туманных облаков алебастровых брызг, навеки покинувших его беспокойное ложе. Сотни белых чаек летают над порогами, а временами опускаются очень низко, чтобы окунуться в несущиеся под ними воды.

Облаченный в жесткий, холодный и водонепроницаемый плащ, великолепным завершением которого является округлый капюшон, вы похожи на эскимоса и чувствуете себя мумией, следуя за гидом по мрачным ледяным лестницам и тропинкам.

Посмотрите вперед на девяносто футов вперед, и вы увидите, как поток переливается за край. Посмотрите на семьдесят футов вниз — и вот он уже исчезает в густом тумане кипящей бездны. Сейчас вы — во дворце Короля Мороза. Лед — лед повсюду, от той скользкой площадки, на которой вы стоите, до огромных сосулек — пятидесяти футов длиной и три фута в диаметре — которые нависают над вами как дамоклов меч.

Восхищение без сравнения нечетко и непонятно. Менее величественная, поскольку она намного меньше, чем неповторимая панорама, которая открывается взору с вершины Пайкс-Пик, эта картина почти такая же впечатляющая, так как начинается прямо с того места, где вы находитесь. И хотя она не так прекрасна, как изысканные залы Мамонтовой пещеры, она восполняет этот огрех своими размерами и широтой обзора.

Страна, раскинувшаяся за окнами вагона «Great Western Railway of Canada», очень похожа на северный Огайо, но у ее людей, несомненно, английские лица. Хорошо одетый фермер и его жена целый день ехали на нашем поезде в вагоне 2-го класса, и нисколько не смущались этим — такое проявление мужества не часто увидишь в Соединенных Штатах.

В зале железнодорожного вокзала в Детройте, на наспех устроенной постели, лежала несчастная — бледная, изможденная, не имеющая сил говорить громче шепота. Ее муж, с его двумя маленькими мальчиками, склонившимися над ней в слезах, сказал нам, что их выгнали из Нового Орлеана, и теперь он вез свою умирающую жену в свой старый дом в штате Мэн. Никто из собравшихся не смог сохранить свои глаза сухими. Тотчас на месте была собрана довольно большая сумма денег, и оскорбленная гордость обездоленной семьи после некоторого убеждения сумела принять ее.

На следующее утро мы приехали в Чикаго. Этот прекрасный город у озера буквально рос на глазах. Многие из самых больших кирпичных и каменных зданий поднимались вверх сразу на пять или шесть футов, благодаря великолепным винтовым механизмам, устроенным рядом с их стенами, в то время как люди постоянно входили и выходили из них и продолжали заниматься своими делами. Очень много сил было потрачено на то, чтобы улицы были должным образом обустроены и дренированы. Этот триумфальный рост огромного мегаполиса, поднявшегося буквально из болота, является одним из чудес современных технологий, на фоне которых даже геологические открытия кажутся тривиальными и само собой разумеющимися.

В мире много загадок, но нет ничего более непостижимого, чем система денежного обращения Запада. Ценные бумаги иллинойских и висконсинских банков, опирающиеся на облигации южных штатов, за несколько недель полностью обесценились, золото подорожало на 20 %. Одна из ценных бумаг банка Иллинойса за 12 часов пребывания в моем распоряжении стала дешевле сразу на 70 %!

В Чикаго я встретил старого друга — он только что прибыл из Мемфиса. Знакомство с лидерами Сецессии некоторое время защищало его, но народ обезумел настолько, что они посоветовали ему, если ему дорога его жизнь, «встать разом с места, без чинов, и уехать»[63].

Мемфисцы отвергали финансовые обязательства перед Севером и с беспрецедентной свирепостью изгоняли любого, кого подозревали в аболиционизме или юнионизме. Более пяти тысячам граждан пришлось в страхе уехать, многие из них стали нищими. Тайный Комитет Безопасности, состоящий из видных граждан, с деспотической жестокостью управлял всем и вся.

Ежедневно пред ним представали несколько десятков подозреваемых, и, если они не смогли оправдать себя, приговаривали к изгнанию с наполовину обритой головой, к порке или к смерти. Хотя по законам всех рабовладельческих штатов негры были лишены права свидетельствовать против белых, эта инквизиция получала требуемые свидетельства. Мой друг не осмелился сказать, что он едет на Север, но купил билет в Сент-Луис, который тогда считался оплотом повстанцев.

Когда пароход проходил мимо Оцеолы, штат Арканзас, он увидел тело подвешенного за ноги человека так, что его было видно с реки. Местный житель сказал ему, что он висит там уже восемь дней, что этот несчастный лишь подозреваемый в махинациях с рабами, был подвешен вниз головой и очень страдал до того, как смерть пришла ему на помощь.

Все пассажиры его переполненного парохода делали вид, что они сецессионисты. Но когда, наконец, при подходе к Кейро они увидели «Звезды и Полосы», сначала один, а за ним и другой, закричали «ура!» Восторг заразителен, и в какой-то момент почти все, многие тяжело дыша и со слезами на глазах, дали выход своим столь долго подавляемым чувствам в одном бурном приветствии Флага Свободы. Из ста пятидесяти пассажиров почти каждый был беженцем-юнионистом.

Широкая сеть железных дорог и телеграф в условиях войны стали большим подспорьем для Севера. Кейро — самый южный город Иллинойса, теперь обзавелся собственным гарнизоном, находящимся под постоянной угрозой быть атакованным войсками неприятеля. Начальник «Illinois Central Railway» (включая все его ветки общей длиной 704 мили) заверил меня, что в течение десяти часов он может привести в движение из каждого пункта дороги четыре мили железнодорожных вагонов[64], способных перевезти 24 000 солдат.

Теперь мятежники начали понимать, как они ошибались, рассчитывая на дружбу великого Северо-Запада. Действительно, из всех их бредовых надежд, эта была самая нелепая. Они думали, что именно те самые штаты, которые заявляли, что м-р Линкольн их земляк и проголосовали за него подавляющим большинством голосов, помогут им расколоть Союз, потому что он и был избран! Пытаясь понять свое заблуждение, они никак не могли понять, в чем тут дело. Война шла уже почти год, когда новоорлеанская «Delta» писала:

«Люди Северо-Запада — наши естественные союзники и должны сражаться на нашей стороне. На все времена останется глубочайшей тайной, как эта кучка мелких торговцев и школьных учителей янки смогли превратить их в наших злейших врагов».

Испытывая только чистое чувство единства нации — лишь за единство республики — Запад, вполне вероятно, будет сражаться дольше и пожертвует больше, чем любой другой регион. Его люди, намного эмоциональнее и убежденнее, чем их восточные братья. Их долгий поход из Атлантических Штатов к Миссисипи, Миссури или Плату укрепил их патриотизм. Для них наше территориальное величие не абстракция, а реальность.

Никто другой с таким жаром и верой так не ожидает то великое будущее, когда человек «наполнит великолепием великолепные замыслы Природы», когда их долина Миссисипи станет сердцем могущественной империи, когда из смеси всех национальностей, вскормленных спелыми плодами бесплатных школ и свободных выборов, вырастет новый, значительно более высокого уровня человек, которого Мир до сих пор еще не видел.

Наш поезд из Чикаго в Сент-Луис был переполнен федеральными войсками. На протяжении всего пути их приветствовали пушки, им махали платками из окон, флаги — реяли не только над домами фермеров, но и на улицах, пожилые люди и дети, шедшие за своими плугами, кричали им «ура!»

Таким образом, когда занавес поднялся, штаты Северо-Запада доказали всем, что они достойные дети «Ордонанса 87»[65], и никогда еще

«… Из чресел ледяных

Не извергал тысячелюдный Север

Подобных толп…»[66]

Четыре окрашенных кровью года не ослабили их веру и энтузиазм. «На каждый пир, который устраивала Смерть, они предоставляли много гостей». Какие истории они могли бы рассказать об этом! Огайо, Айова, Канзас, Висконсин — действительно, какой штат ни назови, разве он не покрыл себя честью — а Лексингтон, а Саратога, а Беннингтон — несмотря на то, что поле битвы находилось так далеко от них[67]?

В Сент-Луисе я, наконец, нашел «место вооруженного столкновения». В последнее время тут происходили удивительные события. Легислатура штата Миссури в Джефферсон-Сити хотела принять постановление о Сецессии, но для этого у нее не было оснований. Выборы в Конвент штата лишь показали подавляющее большинство юнионистов и лояльность народа. Губернатор Клэйборн Фокс Джексон был сецессионистом и был настроен на то, чтобы ввергнуть Миссури в революцию. Такое наглое и неприкрытое неуважение к народному большинству — отличный пример того, как сильно мятежники обманывались, полагая, что их поведение обусловлено уважением к правам штата, а не вечному антагонизму между свободным и рабским трудом.

Лагерь Джексона, руководимый генералом Д. М. Фростом, был устроен в Линделл-Гроув, в двух милях к западу от Сент-Луиса, — «для организации и обучения милиции штата». В нем были и юнионисты — как офицеры, так и рядовые. Фрост и его друзья утверждали, что они верны Правительству, но над лагерем реял только флаг штата, а его улицы назывались «проспект Дэвиса», «проспект Борегара», etc.

Из Луизианы только что вернулся чрезвычайный курьер губернатора Джексона — с патронами, снарядами и мортирами — все они были украдены из арсенала Соединенных Штатов в Батон-Руж. Лагерь был действительно задуман как вооруженный кулак Сецессии, чтобы захватить все правительственные учреждения в Сент-Луисе и изгнать федеральные власти. Но юнионисты опередили мятежников. Задолго до захвата Форт-Самтер, по ночам в Сент-Луисе проходили учения среди лояльного немецкого населения, и уже через две недели после первого воззвания Президента к армии, в Миссури было 10 000 солдат армии Союза, вооруженных и полностью экипированных.

Первым делом власти Союза ночью перевезли все боеприпасы из Арсенала Соединенных Штатов, что под Сент-Луисом, в Элтон, штат Иллинойс. Это очень не понравилось мятежникам. Войсками Союза командовал тихий, стройный, сутулый, рыжеволосый офицер, одетый в коричневый льняной мундир без всяких знаков отличия. Он носил звание капитана, и его звали Натаниэль Лайон.

10-го мая капитан Лайон с тремя или четырьмя сотнями кадровых солдат и волонтерами, благодаря которым его силы насчитывали почти 5 000 человек, на холм, господствовавший над лагерем Джексона, поставил пушку, а затем отправил генералу Фросту записку, в которой были приведены убедительные доказательства его измены, и которая звучала так:

«Настоящим я требую от вас немедленной сдачи вашей команды без каких-либо условий, за исключением гуманного и любезного отношения к сдавшимся. Полагая, что я располагаю достаточными силами, чтобы выдвигать такое требование, для его выполнения вам предоставляется полчаса».

Это прозвучало настолько резко на фоне той непонятной робости наших гражданских и военных властей, вполне обычных в то время, что Фрост был очень удивлен и «шокирован». Его ответ, конечно, охарактеризовал это требование как «незаконное» и «неконституционное». В те дни еще не было таких ярых поборников Конституции, которые сражались бы против нее! Фрост писал, что он сдался только по принуждению — он не мог оказать сопротивления. Было установлено, что в лагере имелось 20 пушек, более 12-ти сотен ружей, много мортир, гаубиц и снарядов — все было готово к бою, и что убеждало даже самого ярого скептика, что этот лагерь был нечто большим, чем военная школа.

Все, кто там был — 800 человек — были выведены из него под конвоем. Тысячи людей собрались посмотреть на это. Холмы, поля и крыши домов — люди были везде. Несмотря на приказ разойтись, толпа шла следом, издеваясь над солдатами Союза, швыряя в них камни, кирпичи и другие подходящие предметы и, наконец, стреляя из револьверов. Несколько солдат получили ранения, и один капитан погиб, будучи во главе своей роты, когда войска стреляя в толпу, убили 20 и ранили 11 человек. Как всегда бывало в таких случаях, пострадали несколько невинных людей.

Город взорвался от возмущения. Огромная толпа горожан, собравшаяся вечером у входа в «Planter's House», услышала горькие речи губернатора Джексона, Стерлинга Прайса и других. Затем толпа отправилась громить редакцию «The Democrat», но в ней было слишком много решительных юнионистов, вооруженных ружьями и ручными гранатами, и потому она благоразумно решила отступить.

Стерлинг Прайс был президентом Конвента штата, избранным как убежденный юнионист. Но в этом водовороте событий он перешел на сторону врага. Между ним и лоялистским лидером Сент-Луиса существовала старая вражда. Во время мексиканской войны Прайс командовал отдельным небольшим отрядом. После этого он был губернатором штата Миссури и кандидатом в Сенат Соединенных Штатов. Сидевший тогда в тюрьме один невезучий художник, сделал весьма нелепый рисунок, а потом и гравюру, прославляющую тривиальную стычку в великой битве — с героическим Прайсом на переднем плане. Он очень порадовал тщеславного Прайса, он напечатал его большим тиражом и помиловал страждущего любителя искусства.

Когда Легислатура приступила к голосованию за сенатора Соединенных Штатов, Фрэнк Блэр-младший, юный депутат от Сент-Луиса, получил разрешение сказать несколько слов о кандидатах. Он просто разрывался от гнева и задыхался от своей суровой критики, называя Прайса «достойным гения художника-арестанта и лучшим сюжетом для тюремной открытки!» Прайс потерпел поражение, и этот разрыв так остался навсегда.

Когда мятеж только зарождался, Прайс был намного лояльней тех людей, которые впоследствии стали видными лидерами Союза в Миссури. В эти суматошные дни любая мелочь могла повлиять на выбор — так случилось с очень многими. Благодаря своей любезности, Прайс, несомненно, сумел удержаться, но ни одна из сторон не считала его способным на решительные действия.

Его измена нанесла большой ущерб лоялистам. Как командир он был достоин командовать 20-тью тысячами людей. Подобно Роберту Э. Ли, он был представительным пожилым джентльменом — искренним, добродушным и пользовавшимся безграничным уважением тех самоотверженных рагамаффинов, которыми он командовал. Он держал их вместе и заставлял их сражаться с храбростью и настойчивостью, которые, несмотря на то, что те были мятежниками, прославили имя американца. При удобном случае они могли бы рассчитывать на мировое признание.

В это время Президент относился к приграничным рабовладельческим штатам с изумительной нежностью и робостью. Преподобный М. Д. Конвей остроумно заметил, что и днем и ночью м-р Линкольн молился так:

«Господи, я очень хочу, чтобы Ты был на моей стороне, но Кентукки тоже обязательно должен быть на моей стороне!»

Капитан Лайон был уверен, что, если он попросит разрешения захватить лагерь Джексона, ему будет отказано. Поэтому он сам захватил лагерь, а затем телеграфировал в Вашингтон — не о том, что он предлагал сделать, а о том, что он уже сделал. Сначала его поступок не был одобрен. Но лояльная страна приветствовала его, и Лайон стал знаменит. Поэтому об осуждении забыли, а ему присвоили звание бригадного генерала!

Губернатор Джексон сжег мосты на «Pacific Railroad», Легислатура штата Миссури украдкой приняла постановление о Сецессии и, будучи в состоянии паники, вызванной сообщением о прибытии Лайона, прекратила работу, полк армии Союза подвергся нападению в Сент-Луисе и снова стрелял в толпу — несколько человек были убиты. Город лихорадило от ужаса. Пошли в ход абсолютно все имеющиеся транспортные средства, в том числе запряженные быками повозки, каждый уходящий поезд был переполнен пассажирами, на улицах — толпы беженцев, пароходы битком набиты целыми семьями, которые, не имея четкого представления о том, куда они направлялись, наспех собрали вещи — лишь немного одежды, чтобы избежать того тотального и кровавого конфликта, который должен был стать результатом стычки между немцами и американцами, как ловко назвали обе эти стороны сецессионисты. Вот так этот город и стал «местом вооруженного столкновения».

Все это рвало душу, равно как и истории большинства южных беженцев, некоторые из которых были невероятно смехотворными. В Сент-Луисе я встретил одного старого знакомого, который рассказал мне о своем недавнем пребывании в Нэшвилле. Он говорил весьма напыщенно и высокопарно, поскольку даже обычный рассказ в личном разговоре всегда превращался в спич уличного оратора.

— Однажды, — сказал он, — я повстречался с группой из нескольких видных граждан Нэшвилла, которые заметили мне: «Капитан Мэй, мы прекрасно знаем, что вы испытываете те же чувства, что и мы, но, поскольку вы с Севера, другие, которые совсем не знают вас, желают иметь особую уверенность». Я ответил: «Джентльмены, по образованию и по своим ощущениям, я — южанин. Но, джентльмены, когда вы стреляете в этот небольшой кусок ткани, известный как американский флаг, вы можете считать меня, клянусь Богом Всемогущим, своим упорным и бескомпромиссным врагом!» Комитет сообщил мне, что следующий поезд на Север уходит через час! Вы можете смело поставить на кон свою жизнь, сэр, что тот, кто вам сейчас рассказал об этом, воспользовался этим поездом. Никогда не будет никакого будущего у страны, где человек должен к каждой фалде своего пальто прикрепить по кокарде Сецессии, чтобы не быть заподозренным в аболиционизме и не быть избитым до полусмерти!

Неумолимая война не признает ни дружбы, ни семьи, ни любви. Острее всего, она проявилась на границе, где брат шел против брата, а муж против жены. В одном из небольших городков штата Миссури мятежники подняли свой флаг, но он был немедленно сорван лояльной женой одного из местных лидеров. Я встречался с леди, два брата которой воевали в армии Союза, а другие двое — среди мятежников Прайса, и они, наверняка, вскоре встретились на поле битвы.

В Сент-Луисе, одна девица-мятежница, которая собиралась вот-вот выйти замуж, рассталась со своим любимым-юнионистом, заявив, что ни один мужчина, симпатизирующий аболиционистам и «немецким наемникам», не может быть ее мужем. Он же ответил, что ему не нужна жена, которой нравится измена — вот потому свадьба и не состоялась.

Я знал одного федерального солдата Союза, который в лагере Джексона, среди взятых в плен обнаружил своего брата, раненного двумя пулями Минье[68]. Он сказал: «Мне жаль, что мой брат был ранен, но он не должен был присоединяться к изменникам!» Конечно, пропасть между родственниками и старыми соседями, — а теперь врагами, — была намного больше, чем между северянами и южанами. Так было везде. Как же сильно ненавидели сецессионисты Вирджинии и Теннесси своих сограждан-юнионистов! Лоялисты Огайо и Массачусетса критиковали северных «копперхедов»[69] со злобой, которой они никогда не ощущали по отношению к гражданам Южной Каролины и Миссиссипи.

Сент-Луис, 20-е мая 1861 года

На момент отделения Южной Каролины, собственность в виде рабов, в Миссури стоила 45 000 000 долларов. Следовательно, она находилась под облигациями как раз на такую сумму, чтобы сохранить мир. И если добавить границы — протяженностью в 1 300 миль, — он является «рабовладельческим полуостровом в океане свободной земли». Свободный Канзас, у которого много старых проблем, нуждающихся в решении, присматривает за ним с запада. Свободная Айова, озлобленная наплывом сотен беженцев-юнионистов, наблюдает за ним с севера. Свободный Иллинойс, юный гигант прерий, заботится о нем на востоке. Эта лояльная метрополия со своими десятью готовыми к бою полками, для него — своего рода вход в полицейский участок. Можно сказать, что Миссури находится в своего рода, коррале[70].

По крайней мере, именно здесь, как метко сказала «The Richmond Whig» прежде чем перейти к мятежникам: «Сецессия — это аболиционизм в его наихудшей и опаснейшей форме».

Мятежники смотрят на юнионистов словно закованные в цепи дикие звери. Гуляя по вечерам граждане, вспоминают о недавних убийствах и, как и американцы в мексиканских городах, смотрят искоса и с подозрением. Сецессионисты постоянно угрожают, но с того момента, когда им серьезно объяснили, что юнионисты тоже умеют стрелять, и что совершенно неразумно нападать на солдат армии Соединенных Штатов, они еще ни выполнили ни одной из своих угроз.

Капитан Лайон — невероятно исполнительный и знающий офицер, строго выполняет свой долг, не испытывает ни малейшего недостатка в газетной славе и, кажется, действует только с целью укрепить славу Правительства, которому он так долго и добросовестно служил.

Среди наших полков — 1-й Миссурийский, под командованием полковника Фрэнка П. Блэра. Три роты состоят из немецких тернеров — самых опытных гимнастов. Это подвижные, мускулистые, прекрасно сложенные парни. Каждый из них — спортсмен. Сегодня на вечеринке, просто чтобы поупражняться, они вдруг построили человеческую пирамиду, и как белки бегали по плечам друг друга аж до самой вершины их «здания». Чтобы взобраться по стене, стремянка им не нужна. Есть также две роты с Дальнего Запада — старые трапперы и охотники, от которых пахнет порохом Индейских войн.

Суховатый и едкий юмор полковника Блэра поражает некоторых из его посетителей. Я как раз сидел в его кабинете, когда в него вошел сент-луисский сецессионист. Как и почти все из них, он теперь притворяется юнионистом, но очень трепетно относится к вопросу о правах штата и невероятно беспокоится о Конституции. Он сказал:

— Я за Союз, но я убежден в том, что у штата тоже есть права. Я считаю, что штат, если пожелает, может разорвать свою связь с Правительством.

— О да, — ответил Блэр, на мгновение оставив в покое свои пышные усы, — да, вы можете выйти, если хотите. Конечно, вы можете отделиться. Но, друг мой, вы не можете забрать с собой ни одного фута Американской земли!

Житель Лексингтона представился и сказал:

— Я — лоялист, готовый сражаться за Союз, но я за рабство — у меня есть нигеры.

— Хорошо, сэр, — ответил Блэр, и едва заметная улыбка на миг осветила его лицо, — вы имеете такое право. Мы и сами не очень любим негров. А если вам нравится — это лишь ваш личный вкус. Это — одно из ваших привилегий. Но если вы — владеющие неграми джентльмены, попытаетесь вывести штат Миссури из Союза, примерно через полгода вы станете беднее самых бедных из людей, о которых вы когда-либо слышали!

Глава X

«Но больше сил телесных надо нам

Да подождать, пока бунтовщики

Ярмо законной власти не наденут»[71].

Кейро, как ключ к нижней Миссисипи, является самым важным стратегическим пунктом на Западе. Сразу же после начала военных действий его оккупировали наши войска.

Это очень негостеприимное место. И сегодня его густые испарения возносятся к небесам также густо, как в те времена, когда Диккенс сделал его знаменитым «Эдемом» Мартина Чезлвита. Низкий, болотистый, имеющий форму ботинка участок, защищен от затопления водами Миссисипи и Огайо несколькими дамбами. На его черной земле процветают все виды известных науке и способных быть порожденными человеческим воображением насекомых и рептилий. Воздух там тяжел и неприятен.

13-го июня, генерал-майор Джордж Б. Макклеллан — командующий всеми войсками западнее Аллеган, совершил в Кейро инспекционную поездку. Его недавние успехи в Западной Вирджинии сделали его известным как очень талантливого командира с большим будущим, несмотря на преувеличенный пафос его амбициозных заявлений. Это было до Булл-Рана, и нью-йоркская пресса, совершенно нелепо назвав его «Молодым Наполеоном», вознесла надежды народа на головокружительную и ничем не обоснованную высоту.

В те дни каждый глаз старался увидеть Мессию, каждое ухо прислушивалось к его приближающимся шагам, которые должны были сотрясти землю. Люди по старой традиции верили, что каждое Время должно иметь своего Героя. Они никак не могли понять, что в такой стране, как наша, все, что совершается, должно быть результатом труда миллионов ее верных граждан — не одного, и не двух, и не двадцати разных генералов и государственных деятелей.

Макклеллан был встречен восторженно, и под звуки «Усыпанного звездами флага» был препровожден в главный штаб. Там же, генерал Прентисс, который так любил высокие речи, и о котором остряки говорили, что перед его рабочим кабинетом даже стоит специальная трибуна, приветствовал его в таких красочных выражениях:

«… Мои солдаты все, без исключения, в восторге от тех опасностей, которые подстерегают их в этой войне — не потому, что они жаждут опасностей, но потому, что они любят свою страну. Мы утопали в вязкой грязи, мы умирали от лучей палящего солнца. Многие из нас одеты в лохмотья — да, нам сейчас многого не хватает. Но мы с огромным нетерпением ждем приказа выступать, надеясь, что нам позволят идти во главе дивизии».

Солдаты восторженно аплодировали — так как в те дни они очень хотели участвовать в каждой битве. Почти повсеместно на Севере полагали, что война не продлится долго. Офицеры и солдаты боялись, что у них не будет возможности поучаствовать в каких-либо сражениях!

Макклеллан ответил Прентиссу и его офицерам в том же тоне:

«… Мы еще встретимся на покрытом палатками поле, и Иллинойсу, который отправил Хардина и Бисселла, будет повод, я не сомневаюсь, сообщить хорошие новости своим братским штатам. Он славен во всем мире — его слава в ваших руках, джентльмены, и я уверен, что она в надежных руках. Вы получите свой приказ».

Его слова вызвали новый гром аплодисментов, а затем состоялся смотр бригады.

Генерал Макклеллан — крепкого телосложения, невысокий, светловолосый, с голубыми глазами, румяным, свежим, почти мальчишеским лицом и коричневыми усами. Его вежливость и воспитанность есть характерные особенности его добродушного характера, равно как и его мягкость, от которой он страдал больше, чем от чего-либо иного. Один офицер однажды заметил мне, что Макклеллан как-то раз сказал ему: «Мои друзья ранили меня в тысячу раз больше, чем мои враги». Это было правдой.

Теперь, увидев его впервые, я старательно пытался найти хоть какие-нибудь признаки величия в нем. Но я увидел лишь приятного и кроткого человека со щекой, раздутой от шарика табачной жвачки — и ничего того, что показалось бы особо ярким или поразительным. Поглощенный верой в его военный гений, я мог обвинить в своей неудаче только свою собственную неспособность читать «великую книгу тайн природы»[72].

Однажды вечером, в Кейро, человек, чье помятое лицо, густая борода, взлохмаченные волосы и потрепанная одежда свидетельствовали о том, что он один из постоянно прибывающих беженцев, нашел меня и спросил:

— Вы можете назвать мне имя корреспондента «The Tribune», который в феврале проезжал через Мемфис?

Ему было сообщено, что это я имел тогда удовольствие быть там.

— Тогда, — ответил он, — я сидел в мемфисской тюрьме — около пятидесяти дней, — и в основном — из-за ваших статей. Три или четыре письма, которые вы послали оттуда, были особенно острыми. Конечно, я не знал о том, что вы были там, и я написал одно письмо в «The Tribune», что тоже было очень смело. Сецессионисты подозревали меня не только в авторстве этого письма, но и ваших. Они схватили меня и посадили в тюрьму. После роспуска Комитета безопасности я предстал перед городским регистратором[73], который сидя в своем кресле, выразил мне глубокое сожалениях, что он не может найти никакого закона, который бы позволил ему повесить меня! Я бы и сейчас сидел, если бы не помощь одной юной леди, благодаря которой мне удалось подкупить тюремного офицера и сбежать. Несколько дней я скрывался в Мемфисе, а затем, переодевшись и изменив внешность, я оставил город и проделал свой путь, главным образом с помощью негров и семей юнионистов, через леса Теннесси и болота Миссури до самой страны Божьей.

Беженец, как мне казалось, был не только в добром здравии, но и в отличном настроении, и я ответил:

— Мне очень жаль, что с вами с вами произошло столько несчастий, но если в руки мятежников должен был попасть кто-то из нас, я очень рад, что это не я.

Почти четыре года спустя этот джентльмен очень красиво отплатил мне той же монетой. После того, как я 20 месяцев пробыл в руках мятежников, однажды утром, в числе и других посетителей, он вошел в мой гостиничный номер в Цинциннати и тепло приветствовал меня.

— Вы меня помните, не так ли? — спросил он.

— Я узнаю вас, но не могу вспомнить ваше имя.

— Что ж, меня зовут Коллинз. Однажды, когда я сбежал с Юга, вы поздравили меня с этим в Кейро. Теперь я поздравляю вас, и я могу сделать это от всего сердца, точно такими же словами. Мне очень жаль, что с вами с вами произошло столько несчастий, но если в руки мятежников должен был попасть кто-то из нас, я очень рад, что это не я!

После того, как наши войска захватили Мемфис, я встретился с той юной леди, которая помогла мистеру Коллинзу сбежать. Она была убежденной юнионисткой, но в течение почти двух лет она не могла открыто демонстрировать свои чувства, и теперь, после нашего прибытия, она смогла расслабиться. Она начала так пылко высказывать свои столь долго лежавшие под спудом юнионистские взгляды, что я глубоко убежден в том, что она до сих пор говорит. Теперь она замужем за офицером армии Соединенных Штатов.

Кейро, 29-е мая

Слякотный и меланхолический день. Никогда не отличавшийся своей жизнерадостностью, Кейро особенно грустен, когда моросит мелкий дождь. В сухую погоду, даже когда вовсю сияет солнце, вы всегда можете восхититься тем, сколько воды на листьях деревьях и крышах домах, мощеных деревянными досками тротуарах, полузатопленных болотах, а также и иными последствиями всемирного Потопа этого невероятного блюдцеподобного, возведенного и на воде, и на земле, городка. Вы имеете возможность поразмышлять о точном количестве жертв лихорадки и малярии, или выяснить, являются ли местные бары, которые возникают тут, словно грибы, местного происхождения, или завезенными извне.

Когда целый день идет дождь, вы можете попытаться предвидеть, как скоро улицы станут пригодными для судоходства и как это скажется на местных земноводных. Трудно поверить, что в этом городе кто-то когда-либо родился или считает Кейро своим родным домом. Вашингтон Ирвинг пишет, что старые немецкие домохозяйки Нью-Йорка чистили свои полы до тех пор, пока многие из них «не приобрели такие же перепонки между пальцами, как у утки». Я подозреваю, что у новорожденных есть плавники.

О, многострадальный, претерпевший столько невзгод Кейро! Сколько раз ты был ранен парфянскими стрелами тех, кто посетил тебя! «Сезон здесь, — писал Джон Феникс, самый язвительный из всех, — обычно открывается великой эпидемией оспы, весьма живо продолжается холерой и блестяще закрывался желтой лихорадкой».

Теоретики уже давно предсказывали, что великий метрополис долины Миссисипи — хранилище всего зерна мира — в конечном счете, возникнет именно здесь. Многие подкрепили их уверенность солидными инвестициями, которые, теперь, вероятно, будут притекать сюда постоянно.

Одержимый подобным заблуждением, Иллинойс в течение многих лет стремился законодательно утвердить Элтон как огромный коммерческий центр. Но, несмотря на их уникальное географическое расположение, Кейро и Элтон все еще пребывают в безвестности, а Сент-Луис и Цинциннати — короли-близнецы долины, цветут и преуспевают.

Природа решает эти все эти вопросы по своим законам — невидимым и неумолимым. Даже та таинственная, полуцивилизованная раса, которая густо населяла эту долину за многие сотни лет до появления индейцев, сумела создать свои огромные центры поселения, которые мы и видим сегодня.

4-е июня

Известие о смерти сенатора Дугласа, прибывшее вчера вечером, вызвало глубокую и всеобщую печаль. Хотя и совершенно не пользуясь никакими отчетами, м-р Дуглас великолепно знал людей Северо-Запада, вплоть до их малейших симпатий и предрассудков. В отличие от многих его коллег, он был человеком из народа, и народ любил его. Как никогда кстати смерть постигла его, чтобы вовеки прославит его имя. «…Ни разу в жизни он не был так хорош, как с ней прощаясь»[74]. Его последняя речь в Чикаго была пылким, волнующим призывом к Союзу и Правительству железной рукой изгнать измену. Его решительная лояльность оказала большое влияние на Иллинойс. Те, кто при его жизни оппонировал ему, забывают о мелких неприятностях прошлого, и в сиянии лучей восходящего солнца патриотизма объединяются с теми, кто всегда боготворил его, таким образом объединяя общую память о нем.

О Теннесси мы знаем все и очень точно. Западные графства — это Сецессия. Центр Теннесси — примерно поровну. Восточный Теннесси, горный регион, где лишь несколько рабов, населен выносливыми, простыми и трудолюбивыми людьми. Они полностью лояльны[75].

Удачное решение генерал-майора Батлера о том, что вражеские рабы являются «военной контрабандой»[76], нанесло немалый урон мятежникам, даже на Западе. Мой друг из Луизианы передал мне забавный разговор между плантатором и старым, доверенным рабом.

— Сэм, — сказал его хозяин, — я должен выделить нескольких негров для работ над укреплениями в Белизе. Кого лучше всего послать?

— Ну, масса, — ответил старый слуга, покачивая головой, — я не знаю. Идет война, и их могут убить. Я думаю, эта работа для ирландцев. Лучше не посылать никого из ребят. Я скажу вам, очень дорого стоят негры в наше время!

Множество беглецов с Юга прибывают сюда каждый день, у всех одна и та же история оскорблений, издевательств и насилия. У некоторых обритые головы. Для вас, мой читатель, который никогда этого не видел, может показаться, что нет ничего особенного в том, что одна сторона головы человека выбрита, но выглядит это по-особому омерзительно. В первый раз, когда вы видите это, или даже хуже — свежие следы от плети на коже свободнорожденных людей саксонской крови, вы невольно стискиваете зубы и благодарите Бога за то, что поощряющая такое зверство система, во весь дух несется к своему позорному концу.

8-е июня

Страшная жара. Повсюду вокруг нас пылают пожары. В восемь часов сегодняшнего утра ртуть +80°[77] в тени. Насколько это много по сравнению с прежними временами, я не смею даже предполагать, но мой друг настаивает на том, что сегодня солнце будет жарить яичницу на каждом пороге этого города. Я не очень верю в это, хотя пара изящных полуобожженных рук — результат десятиминутной прогулки в раскаленном воздухе — ясно свидетельствует, что это не полная чушь. Воевавшие в Мексике офицеры говорят, что никогда им тамошняя жара не казалась такой изнурительной, как местная. Недавно прибывшие и еще неопытные солдаты изнемогают в своих шерстяных рубашках и кепи, но держатся прекрасно.

Здесь уже очень много леди из Чикаго, в госпитале они медсестры. Тусклые глаза больных загораются при их появлении, а их голоса становятся хриплыми, когда они пытаются искренне поблагодарить их. По словам Карлайла, «в революции мы все еще дикари, цивилизация только заточила наши когти», но эта нежная забота о солдате — единственно, что есть хорошего в современной войне.

12-е июня

Смотр всех подразделений. Двойные ряды крепких мужчин с блестящими ружьями и штыками простираются более чем на одну милю. После предварительных перестроений, по слову команды, шеренги ломаются, солдаты строятся в колонны поротно, и марш начинается. Вы видите две длинные параллельные друг другу колонны, с небольшим промежутком между ними. Их ноги, готовые обойти весь земной шар, чем-то похожи на челноки ткацких станков огромной фабрики Лоуэлла.

Артиллеристы делают из своих шестифунтовых три выстрела в минуту. Они стреляют, потом снимают ствол и кладут на землю, снимают колеса с лафета и тоже плашмя кладут их на землю, затем снова поднимают и заново собирают всю пушку до готовности к выстрелу или разборке всего за сорок пять секунд.

Развевающиеся флаги, военные оркестры, гарцующие офицеры, длинные шеренги наших мальчиков в синих мундирах и резкие, металлические звуки выстрелов создают у вас впечатление присутствия на великолепной и победоносной войне.

Но молодой инженер капитан Дженни, тихо заметил, что он однажды присутствовал на смотре 70-ти тысячной французской армии на Марсовом поле, а в 1859 году — видел возвращение 75-ти тысячной армии в Париж после итальянской кампании. Полковник Вагнер, старый венгерский офицер, который принимал участие в двадцати трех сражениях, заверяет вас, что он был на параде, в котором участвовало 140 000 человек, по сравнению с которым наши небольшие силы численностью в 5000 человек кажутся совершенно ничтожными. Тем не менее, они лучше новобранцев Джексона в Новом Орлеане и намного многочисленней, чем реальная армия Скотта во время мексиканской войны.

Наша первая «контрабанда» прибыла сюда прошлой ночью на лодке, имея при себе неопровержимые доказательства того, что путешествие было долгим. Он говорит, что он из Миссисипи, и семена хлопка, застрявшие в его курчавых волосах, подтверждают его слова. В первый раз я увидел его у домика часового, среди нескольких солдат. В ответ на мое приветствие он сказал: «Добрый веч'р, масса» и снял старую шерстяную шляпу со своей седой головы. Он широко улыбнулся и поклонился всем своим телом — слегка опустив голову и чуть приподняв левую ногу, с жестом, который может сделать только темнокожий.

— Ну, что, старина, ты уже присоединился к армии?

— Да, масса (и еще один африканский салам).

— Будешь сражаться?

— Нет, масса, я не солдат-ниггер, я беглый ниггер!

— Ты не боишься умереть с голоду здесь, среди аболиционистов?

— Думаю, нет, масса — точно, нет.

И «самбо» отвесил свой прощальный поклон — невероятно смешной, со своим черным, как сажа сияющим лицом, разделенным двумя рядами сверкающей слоновой кости.

13-е июня

Вчера вниз по Миссиссипи на правительственном пароходе отправилась разведывательная группа. Командир — полковник Ричард Дж. Оглсби, известный среди хозяев штата Иллинойс просто как «Дик Оглсби».

В 20ти милях ниже Каира мы медленно прошли мимо городка Колумбус, штат Кентукки, расположившемся на высоком и обрывистом берегу Миссисипи. Этот город — потрясающая смесь из кирпичных домов, каркасных домов и салунов. Мятежников в нем нет, хотя в 50-ти милях южнее него, в Юнион-Сити, штат Теннесси, стоят 7 000 солдат.

В нескольких ярдах от реки на высоком флагштоке триумфально реял величественный флаг Сецессии, с его восемью звездами и тремя полосами.

Пройдя еще две мили, пароход повернул назад и бросил якорь. Капитан вышел на берег, сорвал флаг и под радостные крики наших солдат принес его на борт. Жители Колумбуса смотрели на это в мрачном молчании — все, кроме четырех леди-юнионисток, которые единственные, кто «верность сберегли среди неверных»[78], радостно махали носовыми платками с соседнего мыса.

На каждой звезде этого флага карандашом было написано имя той молодой леди, которая ее вышила. Все эти Мэгги, Джулии, Сью, Кейтс и Салли, которые таким образом подписали свою работу, не ожидали, что она так быстро попадет в руки янки. И, несомненно, Джулия К., девушка, чью звезду я забрал себе, едва ли стремилась к тому, чтобы оставить о себе память в кабинете главного редактора «The Tribune».

Глава XI

«Так-то коловращение времени несет с собой возмездие»[79].

«Кровавые уроки, — им внимают

И губят научивших»[80].

15-го июня я вернулся из Кейро в Сент-Луис. Лайон отправился вверх по Миссури с экспедицией, на подготовку которой ушло лишь несколько часов. Лайон был очень серьезен, он знал, что в начале войны время дороже всего.

Как быстро карает история! Вирджиния довела гонку за права штата до безумия, которое закончилось Сецессией. И вот теперь ее земля в мельничных жерновах! Миссури сперва был лишь освещен заревом гражданской войны в Канзасе, теперь же с десятикратной яростью она бушевала на его собственной земле. Он отправил орды дикарей громить типографии, разрушать избирательные участки и сменил гражданские права на права ножа и револьвера. Теперь вся его земля сверкала штыками, газета мятежников была сметена ротой солдат, а гражданскими делами занялись безжалостные военные.

Губернатор Клэйборн Ф. Джексон в 1855 году совершил набег на Канзас, сверг гражданские власти и выгнал граждан с избирательных участков. Теперь же и ему самому довелось испить из той же чаши. Затравленный беглец, вынужденный покинуть свой дом и должность, друзья его оставили, удача тоже, и только петля желала встретиться с его шеей. Томас К. Рейнольдс, его преемник, защищая Сецессию, многое сделал для отравления общественного сознания Юга. Он тоже нашел свою награду в виде позора и изгнания, и, не имея возможности вернуться в тот штат, который еще недавно так восхищался им!

Я последовал за Лайоном по «Pacific railway». Ее начальник рассказал мне пронзительную историю, являющейся яркой иллюстрацией того, какое безумие сейчас царит на железнодорожной сети штата Миссури. Юго-западная ветка, протяженностью около ста миль, пролегает через очень слабо населенный район. В течение первой недели после того, как по ней пошли поезда, ей воспользовались только человек шесть пассажиров, и никакого большого груза, кроме живого медведя и бочки с медом. Мед был перевезен бесплатно, а медведь за 50 центов. Поскольку и то и другое перевозилось в одном вагоне, во время поездки он съел весь мед! Компания была вынуждена заплатить два доллара за потерю этого сладкого лакомства. Таким образом, ее прибыль за первую неделю на грузовых перевозках составила ровно 1 доллар и 50 центов — на той странице гроссбуха, где указывают убытки.

Мятежники ушли из Джефферсон-Сити, и наши собственные войска под командованием полковника Бернстайна, немецкого редактора, автора и театрального менеджера из Сент-Луиса, мирно вошли в него. Солдаты готовили пищу на газонах позади Капитолия, наслаждались прохладой в тени портика и ротонды, отдыхали на разложенных в его коридорах соломенных тюфяках и на коврах в других залах этой обители законодателей. Они были везде — от подвалов до небольшой округлой комнатки под увенчивающим здание куполом.

Губернатор и Легислатура сбежали. Вместе с полковником Бернстайном я прошел по всему этому зданию, который, судя по всему, покинули в большой спешке. Диваны опрокинуты, ковры порваны, повсюду бумаги и обрывки других документов. Столы, стулья, дамасские шторы, шкатулки для сигар, бутылки шампанского, письменные наборы, книги, частные письма и семейные безделушки разбросаны повсюду в хаотическом замешательстве. Некоторые письма из губернаторской корреспонденции были довольно забавны. Первое же письмо, которое привлекло мое внимание, являлось образцом лаконизма. Вот оно — оригинальный документ, незапятнанный даже малейшим прикосновением «черного республиканства».

«Джефферсон-Сити, 21-е февраля, 1861 г.

ДОСТОЧТИМОМУ ГУБЕРНАТОРУ К.Ф.ДЖЕКСОНУ.

Примите уверение совершенного моего уважения. И немного хорошего бурбона. Только что доставлен в Сент-Луис, не беспокойтесь, он очень хорош. И к тому же он совершенно не испорчен черным республиканством.

С уважением,

П.Ноутон».

Невероятно комичный контраст между многочисленными признаками быстрого и внезапного бегства и напыщенностью обращения губернатора, опубликованной в последнем номере газеты штата, который валялся на пианино в гостиной:

«Таким образом, я, К. Ф. Джексон, губернатор штата Миссури, этим обращением призываю собрать милицию штата в количестве 50 000 человек, чтобы послужить родному штату… Восстаньте, и с позором изгоните захватчиков!»

Постели были в полном беспорядке, посуда грязная, серебряные вилки и ложки — собственность штата, валялись и здесь и там. Единственное, что казалось невозмутимым, — это усыпанное звездами знамя и герб штата — нарисованные на оштукатуренной стене губернаторской спальни.

Во время прогулки по этим разоренным комнатам, только эхо отвечало на тяжелую поступь полковника и его лейтенанта и глухие звуки ударов их ножен о мебель.

Генерал Лайон начал войну на Западе битвой при Бунвилле. Она длилась всего несколько минут. Недостаточно вооруженные и неумелые солдаты мятежников после нескольких весьма слабых попыток оказать сопротивление отступили к югу. Команда Лайона потеряла только одиннадцать человек.

Во время битвы преподобный Уильям А. Пайл, капеллан 1-го Миссурийского пехотного, с командой из четырех человек, ухаживал за ранеными, а когда к нему внезапно подошла группа из 24-х мятежников, он приказал им сдаться. Как ни странно, они сложили оружие, и в полном составе были доставлены в штаб-квартиру генерала Лиона под конвоем пятерых храбрецов, возглавляемых преподобным представителем Церкви сражающейся и Церкви торжествующей.

Томас У. Нокс и Люсьен Дж. Барнс — военные корреспонденты, изо всех сил стараясь вблизи увидеть первое сражение, едва избежали смерти. Стоя на холме и осматривая поле боя с помощью биноклей, они ошиблись, приняв за людей генерала Лайона разведчиков противника. Как только он узнал о них, он приказал своим стрелкам всех их уничтожить.

Бунвиль, Миссури, 21-е июня

Прибыл 1-й Айовский пехотный. Несколько искавших убежища в лагере рабов были отправлены обратно их хозяевам.

В полку много образованных людей, среди них врачи, юристы и редакторы — все они родом с дальних западных графств. По пути сюда они так чудили, что даже иногда пугали этим местных жителей. В Мейконе они захватили «The Register» — боевую газету Сецессии, и, имея лишь 40 печатных станков, быстро выпустили весьма острый лояльный журнал под названием «Наш Союз». Прощальное обращение, с которым парни из Айовы обратились к редактору-беглецу м-ру Джонсону на страницах его собственной газеты, заслуживает внимания.

«ПРОЩАЛЬНАЯ

Джонсон, где бы вы ни находились — в дебрях дремучих лесов или на широких, раскинувшихся под бескрайним небом равнинах — прощайте! Мы никогда не видели вас — и не мечтаем об этом — и не хотим этого — но мы гордимся этим, а посему, прощайте, Джонсон, и берегите себя!

Мы расстаемся с вами, Джонсон, не глядя в ваши честные глаза или пожимая вашу мужественную руку — и даже без слов „Да благословит вас Бог!“ Нам действительно и искренне жаль, что вы все бросили и ушли, чтобы никогда не вернуться. О, Джонсон, почему вы… как вы могли так поступить?

Джонсон, сегодня вечером мы уходим. Мы идем туда, где тучи пуль и толстых москитов. Мы можем и не вернуться. Если так случится, помните, старина, о нас. Мы сидели за вашим столом, мы украли ваш „Словарь латинских цитат и выражений“, мы писали наши юнионистские статьи вашим пером, вашими чернилами и на вашей бумаге, а потом напечатали их на вашем станке. Наши ребята воспользовались вашими наборными досками, вашими литерами, линейками и все остальным. Мы даже выпили немного виски из вашей бутылки.

И теперь, Джонсон, после того, как мы все это сделали для вас, вы не забудете нас, не так ли? Помните нас. Помните нас в ваших вечерних молитвах и ваших утренних молитвах. Если вы молитесь днем, и тогда не забывайте о нас, а если вы внезапно проснетесь ночью и попросите благословения, чтобы снова спокойно уснуть, и в тот момент снова вспомните о нас!

И еще раз, Джонсон — наши сердца заставляют нас сказать это — это печальное слово! — но, все-таки, еще раз и навсегда, Джонсон, — ПРОЩАЙТЕ! А когда вернетесь — ПОЗОВИТЕ НАС!

Прощайте, Джонсон!»

Один из рядовых только что был наказан ударами пятьюдесятью ударами по обнаженной спине за то, что похитил в одном из частных домов дамское платье и несколько мехов.

Сегодня утром я проходил мимо нескольких солдат из Айовы, которые отдыхали на обочине дороги, по которой они несли в лагерь несколько ведер воды. Они обсуждали вопрос о том, как тяжелый государственный долг повлияет на статус Правительства! Это люди, которых южная пресса называет «невежественными наемниками».

Сент-Луис, 12-е июля

«The Missouri State Journal», который не скрывал своей симпатии к мятежникам, в конечном счете, прикрыт военными властями. Это было сделано сегодня, по приказу генерала Лайона, преследовавшего мятежников у Спрингфилда, на юго-западе штата. Сецессионисты называют его деспотом, но лояльные граждане довольны.

Вы любите чудеса? Если да, вот рассказ о недавней битве полковника Зигеля под Карфагеном.

Рядовой одной из его рот (так гласит эта история), во время стрельбы и перезарядки, чтобы избежать пуль мятежников, плашмя лежал на земле, и тут совсем недалеко от него один из шестифунтовых врезался в землю. Снаряд прошёл под ним на глубине примерно шесть дюймов, выскочил на поверхность и продолжал двигаться далее своим извилистым путем. Он абсолютно не пострадал, но не успел и глазом моргнуть, как оказался на спине!

Возможно, вы покачаете головой и не поверите в это — капитан уверял меня, что в том же сражении он видел, как одному из артиллеристов Зигеля снаряд оторвал обе ноги, но он сумел подняться, заложить снаряд в пушку, вынуть пробойник, и только после этого он упал и умер! Это, во всяком случае, очень трогательная история, и она очень похожая на героическую балладу.

Глава XII

«Кто может быть в один и тот же миг

Взбешен и хладнокровен, верен долгу?

Никто»[81].

«Вот так всегда, когда идут мужчины

На поводу у женщин»[82].

Большим утешением было вырваться из взбудораженного и печального Миссури и провести несколько спокойных дней в свободных Штатах. Несмотря на предсказания мятежников, трава на улицах Чикаго не росла. В самом деле, он не был ни идиллическим, ни умирающим. Повсюду великолепные многоэтажные здания, ежедневно прибывали и отбывали 60 поездов, отели переполнены постояльцами — жизнь кипела. Мичиган-авеню, лучшая улица Америки, на полторы мили протянувшаяся вдоль озера, каждый вечер была переполнена всеми видами транспорта, а ее тротуары — гуляющими, и мы видим сразу оба особых свойства жителей Чикаго — умение держать поводья и общительность.

Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь крикнул — «Хлеб или кровь!». Поскольку на городских складах в тот момент хранилось более 2-х миллионов бушелей кукурузы, а в течение последних шести месяцев привезли еще 18 000 000 бушелей зерна, голод вряд ли стал бы неизбежным. Независимо от того, мир или война, есть деньги или нет их, мука и зерно всегда найдут своего покупателя. Кукуруза — вот Король, а не хлопок, и Великий Северо-Запад, а не Дикси-Лэнд, владеет скипетром имперской власти.

Стойкость новых штатов достойна удивления. За несколько месяцев Висконсин и Иллинойс из-за инфляции потеряли около 10-ти миллионов долларов. Возникли трудности и дискомфорт, но уж никак не полный крах.

Интересно теперь вспомнить о тогдашнем финансовом хаосе. Индекс нью-йоркской биржи однажды скакнул до 30-ти процентов. «The Illinois Central Railroad Company» штата Иллинойс одним счетом выплатила премию в 22 500 долларов. Уже за несколько недель до обрушения все очень боялись наличных, и все тотчас получили их. Людей внезапно охватило желание немедленно вернуть долги. Все перевернулось с ног на голову — должники увлеченно гонялись за своими кредиторами, а кредиторы бегали от них, словно жулики от шерифа. Скупые мужья на месяц вперед выдавали своим женам щедрые денежные суммы для домашних покупок. В универсальных магазинах — воплощении женского рая, — царил ажиотаж, но торговцы отнюдь не спешили расставаться с товаром.

Вдруг, словно по волшебству, цены подскочили. А затем наступил грандиозный кризис. Деньги подешевели на 50 %, и одним прекрасным утром, когда город проснулся, он был вдвое беднее, чем накануне. Банки, с их обычной кошачьей проницательностью, удержались на плаву, а вот вкладчики пострадали.

Лица, которые поселились в Чикаго, когда он был всего лишь военным форпостом, окруженный сотнями миль индейской земли, рассказывают истории о тех временах, когда на поездку в Буффало уходило иногда почти три месяца. Тем, кто приехал сюда позже, тоже есть что вспомнить — это интересно. В 1855 году один торговец купил участок необработанной земли за городом, недалеко от озера, за 1200 долларов, причем 300 он дал наличными. Перед вторым взносом через песчаный и непригодный к обработке уголок его участка прошла железнодорожная колея, и компания выплатила ему компенсацию в размере 1100 долларов. А незадолго до конца третьего года, когда ему предстояло внести последний взнос в 300 долларов, он продал землю перекупщикам за 21 500 долларов. Сейчас она оценивается примерно в 100 000 долларов.

В июльский день, такой холодный, что внутри уместно было разжечь камин, а снаружи щеголять в пальто и бизоньей шкуре, я посетил могилу сенатора Дугласа, пока еще не отмеченную памятным камнем. Он покоится у своего старого дома и в нескольких ярдах от озера, который бурно рыдал и стонал, когда огромные, украшенные белой бахромой волны одна за другой обрушивались на песчаный берег.

С востока прибывают поезда и длинные колонны иммигрантов из Норвегии и северной Германии идут по Дирборн-Стрит, с любопытством и надеждой оглядывая свою новую Землю Обетованную. Одна из многих железных дорог за две недели доставила сюда 2 500 человек. Тут были и седовласые старики, и грудные дети. Все аккуратно одеты аккуратно, особенно женщины, с белоснежными платочками на их головах.

Конечной точкой пути большинства из них были Висконсин и Миннесота. Мужчины и женщины — лучшее богатство нового штата. Несмотря на то, что почти все они бедны, кроме светлых волос и голубых глаз своего отечества они привезли еще свою честность, бережливость и трудолюбие — свой вклад в этот великий тигель, из которого после того как все его таинственные ингредиенты перемешаются, отольется сверкающий и чистый слиток — Истинный Американец.

Перед войной в штате Миссури жило 200 000 немцев, при общей численности населения немногим более одного миллиона человек. Все они лоялисты и первыми взяли в руки оружие.

На Юге к ним всегда относились недоверчиво. Мятежники жестоко давили на них, но очень немногие из них оказались в их рядах. Честь и слава верным немцам!

Согласно мнению какого-то философа, «англичанин или янки — это капиталист, ирландец — рабочий, но немец — это и капиталист, и рабочий одновременно». Накануне восстания в Цинциннати проживало около 70 000 немцев, которые в течение многих лет в значительной степени поспособствовали его росту и процветанию.

Визит в их особый квартал, который называют «Над Рейном», с его немецкими ежедневными газетами, немецкими вывесками и немецкой речью — это словно заглянуть в их Фадерленд[83].

Цинциннати ближе, чем Гамбург, Miami Canal пересечь намного проще, чем Атлантику, а «сладкий немецкий акцент», которым когда-то восхищался генерал Скотт, не менее музыкален в Queen City[84], чем на родине Шиллера и Гёте. Зачем же тогда ехать Германию, если не для того, чтобы жениться на немке, как это действительно и сделал Байард Тейлор? Но многочисленные девушки — светлоглазые и светловолосые — на этих немецких улицах, похоже, убеждают, что в такой поездке нет необходимости.

Если «Молодой американец»[85] хочет повеселиться, он берет с собой в салун четыре или пять своих приятелей, сразу выпивает половину бокала чистого бренди и раскуривает сигару. Действуя в таком стиле целый день, он заканчивает тем, что его либо на руках несут домой, либо в полицию.

Но немец летним вечером в порядке прогулки со своей женой и двумя или тремя из двенадцати детей (традиционное количество детей в образцовых тевтонских семьях) в какой-нибудь большой бар или парк, которых так много в его городе. Заказав бокал рейнского, катобы или «две кружки светлого пива и два брецеля», они сидят час или два, беседуют с друзьями, а затем возвращаются в свой дом, как разумно отдохнувшие разумные люди. В этих барах сотни людей, неистово жестикулирующих и кричащих даже во время самой интимной личной беседы значительно громче, чем то же количество американцев, если бы они находились в состоянии ступора, порожденного смертью половины их компании, но присутствие женщин и детей — гарантия того, что речь всех присутствующих будет вежливой, и поведение тоже на высоте.

Сам процесс миграции тоже очень любопытен. Во-первых, как правило, люди движутся на запад. Из Массачусетса они отправляются в северный Огайо, Висконсин или Миннесоту. Из Огайо — в Канзас, из Теннесси — в южный Миссури, из Миссисипи — в Техас. Великие соблазны Канзаса и Калифорнии заставляют людей сойти с их широты, но это свойственно всем. Другое дело, что ирландцы остаются у побережья, а немцы устремляются вглубь. Мигранты составляют четыре пятых от общего количества населения любого города Запада.

В 1788 году, за несколько месяцев до появления первого квартала Цинциннати, за 500 долларов было приобретено 740 акров земли. Теперь эта земля — сердце города и оценивается многими миллионами. В процессе перехода из рук в руки, она приносила колоссальные прибыли, но его первый владелец, а впоследствии один из крупнейших землевладельцев Запада, по смерти не оставил своему сыну того количества недвижимости, которое могло бы обеспечить ему безбедное существование. До 1862 года его сын жил в Цинциннати, только благодаря щедрости своих родственников. И теперь, на закате своей жизни, когда он шел по улицам этого оживленного города, ему, должно быть, было странно осознавать, что из всех этих акров, которыми безраздельно владел его отец, ему не принадлежит даже та малость, на которой он нашел бы свое упокоение, «Из милости ему могилу дайте!»[86]

На месте этого города когда-то возвышались огромные курганы — округлой и эллиптической формы. Через несколько лет, когда один за другим их сравняли с землей, под ними были обнаружены реликвии очень древней и довольно развитой расы, которая жила в этих местах до индейцев и, вероятно, в те же времена, когда процветали мексиканские ацтеки.

На месте одного из этих курганов — оперный театр «Pike's Opera House» — великолепное здание, возведенное за 500 000 долларов одним винокуром из Цинциннати, который за 15 лет до того не смог получить кредит для того, чтобы выпустить первую партию из нескольких бочек виски. Это один из лучших театров в мире, но место, на котором он возведен, еще интереснее. В скольких еще не написанных исторических трудах сказано, что здесь, где сегодня находится храм искусства и моды, когда-то очень давно стоял пост, с которого индейские часовые наблюдали за «черной и кровавой землей» противоположного берега реки, а еще раньше — алтарь, на котором шаманы полуварварской расы совершали мистические обряды, чтобы умилостивить своих языческих богов!

Цинциннати возник благодаря женщине. Его основатель не была ни плотником, ни торговцем, а просто искателем и покорителем женских сердец. Семьдесят лет назад Колумбия, Норт-Бенд и Цинциннати — все самые красивые города — были соперниками, каждый из которых стремился стать столицей Запада. Колумбия была самым большим из них, Норт-Бенд — наиболее благоприятно расположен, а Цинциннати — самый перспективный из всех.

И армейскому офицеру, посланному для создания военного поста для защиты приграничных поселенцев от индейцев, было крайне необходимо выполнить это задание. Очарованный прелестями темноглазой красавицы — жены одного из поселенцев из Норт-Бенда — он решил, что останется здесь и устроил здесь свой штаб. Ее муж, не обращая внимания на ухаживания офицера, уехал в Цинциннати и поселился там — таким образом, как он предполагал, он избавил свою жену от искушения.

И, подобно Марку Антонию, отбросившему все ради губ Клеопатры, этот смиренный сын Марса также счел, что стратегические преимущества Норт-Бенда — ничто по сравнению с глазами его возлюбленной. Он немедленно последовал в Цинциннати, и в пределах городской черты построил Форт-Вашингтон. То, что пост находился столь близко, решил все вопросы — в истории Запада повсюду случались точно такие же истории. Теперь Цинциннати — самый крупный город континента. Колумбия — небольшая деревня, а Норт-Бенд — отличная ферма.

В архитектурном отношении Цинциннати превосходит всех своих западных соперников и очень быстро становится красивее даже самых красивых приморских городов. Некоторые из его кварталов уникальны и ничего в Америке похожего нигде нет. Несколько потрясающих общественных зданий, но его самые прекрасные здания построены частными предпринимателями. Цинциннатец очень экспансивен. Узкие кварталы невыносимо мучают его, он способен жить в коттедже, а своим бизнесом заниматься во дворце. Небольшой кирпичный дом — это вечный кошмар его жизни, а дом из естественного дикого камня — его вечная мечта.

Из Queen City я отправился в Луисвилл. Поскольку все другие пути на Юг были перекрыты, оттуда железной дорогой можно было без труда попасть в Нэшвилл.

Кентукки был полон противоречий. Измена и Лояльность буквально толкались и пихали друг друга, пребывая в такой странной близости. Если сидя за завтраком, кто-нибудь поднимал глаза от прибывшей 48 часов назад нью-йоркской газеты, он мог заметить, что его ближайший сосед просматривает «The Charleston Mercury». «The Louisville Courier» призывала народ восстать против Правительства. «The Journal», редакция которого находилась буквально по ту сторону улицы, советовал юнионистам вооружаться и объявлял, что любой из них, кто желает приобрести первоклассный револьвер, сможет узнать обо всех его достоинствах у главного редактора. На телеграфном пункте лояльный агент «Associated Press», в процессе подготовки сообщений для Севера, мирно болтал с сецессионистом, который в тот момент приправлял свои новости особо приятными для южного уха приправами. С улицы доносилась громкая речь какого-то юниониста, который выступал за повешение губернатора Магоффина и заявлял, что если он и его друзья-изменники хотят драки, они утонут в собственной крови. И в тот же момент мимо, пошатываясь, проплелся какой-то пьяный с громкими криками: «Ур-ра Джеффу Дэвису!»

А вот несколько бледных и длинноволосых молодых людей — прямо сейчас мятежники отправляют их на Юг. А рядом — отряд жилистых и мускулистых горцев Кентукки и Восточного Теннесси решительно марширует к реке, чтобы присоединиться к лоялистам у Индианы. Два или три гвардейца штата (Сецессия) с ружьями на плечах шагают прямо за тремя гвардейцами Союза — и тоже вооруженными. Просто удивительно, что при таком количестве «горящих фитилей», этот «пороховой склад» — Кентукки — еще не взлетел на воздух.

Несмотря на то, что сецессионистов было очень много, в лояльном и преданном Луисвилле повсюду развевались национальные флаги. Тем не менее, несмотря на то, что люди на клочки порвали появившееся в чьем-то окне знамя Сецессии, они были очень терпимы к мятежникам, которые открыто набирали желающих в свою армию. Представьте себе человека кричащего ура президенту Линкольну и рекламу Федеральной рекрутинговой конторы в любом из городов Конфедерации!

«Истинный губернатор Кентукки, — писала южная газета, — не Берия Магоффин, а Джордж Д. Прентис». Несмотря на свой «нейтралитет», который какое-то время угрожал дотянуть до Страшного Суда, м-р Прентис был шипом во вражеском стане. Его сильное влияние через «The Louisville Journal», ощущалось на территории всего штата.

Посетив его редакционные комнаты, я видел, как стоя возле ужасающей своими размерами кучи разных бумаг, он диктовал текст своей статьи. Много лет назад паралич отнял у него правую руку и вынудил его прибегнуть к помощи секретаря.

Его маленькое округлое лицо обрамлено чуть тронутыми сединой темными волосами, но глаза его блестели так же, как и в молодости, и его речь сверкала такой непринужденностью и остроумием, что он стал самым знаменитым газетчиком в мире. Говорил он тихо и спокойно. В течение девяти месяцев года он работал больше, чем какой-либо иной гражданин штата, очень часто он просиживал за своим столом двенадцать часов подряд, готовя две или три колонки для утреннего номера.

В то время юнионисты Кентукки, выступая только за «нейтралитет», не осмеливались призывать к открытой и бескомпромиссной поддержке Правительства. Когда президент Линкольн впервые воззвал к войскам, «The Journal» осудил его обращение в формулировках, почти достойных «The Charleston Mercury», выразив свое «невероятное изумление и негодование». Кентуккийцы, естественно, подверглись очень суровой критике. Мистер Прентис сказал мне:

— Вы там нас на Севере, не понимаете. Мы так же за Союз, как и вы. Те из нас, кто молятся, молятся за него, те из нас, кто сражается, будут сражаться за него. Но мы лучше наем наших людей. Они требуют очень тонкого обращения. Просто доверьтесь нам и оставьте нас в покое, и вы увидите, как мы постепенно выйдем на верный путь.

Состоявшиеся спустя несколько недель выборы в Сенат штата, продемонстрировали совершенно безосновательную тревогу политических вождей. В Конгресс вернулись представители всех графств от Союза — за исключением лишь одного. После этого штат исправно каждый раз, когда требовалось, посылал свои войска, и, несмотря на робость его вождей, окончательно покорился неумолимым законам войны из-за столь раздражительного вопроса о рабстве.

Я посетил лагерь федеральных войск Кентукки, расположившихся недалеко от Луисвилла на принадлежащем штату Индиана берегу Огайо. Кэмп-Джо Холт раскинулся на высоком, травянистом плато. Ручьи снабжали его чистой водой, а буки, дубы, вязы, ясени, клены и платаны — благодатной тенью. Будущие бойцы лежали на траве, или читали и писали письма в своих палатках.

Генерал Руссо, тоже сидя на траве и поглядывая на кентуккийцев, беседовал с посетителем. Большая голова, прямые, темные волосы и усы, судя по выражению глаз, он готов к действию. Широкая грудь и прямые, мужественные плечи.

Его люди — живые, подвижные парни с серьезными лицами. Большинство из них родом из горных районов. Многие — охотники с малых лет, и уже тогда могли с помощью старого ружья снять с дерева белку. Похоже, Байрон очень точно описал их предков — лесных людей:

«От карликовых жалких горожан

Их отличали мужество и сила,

Красивая походка, стройный стан

И простота души. Не превратила

Их мода в изощренных обезьян,

Их жадное стяжанье не томило,

И браться за ружье по пустякам

Ни разу не случалось их стрелкам»[87].

История этой бригады вполне обычна по тем временам. Руссо с самого начала отверг «нейтралитет». 21-го мая он так заявил в Сенате Кентукки:

«Если у нас есть правительство, пусть оно прислушивается и учитывает наше мнение. Если фактическое меньшинство намерено подавить волю большинства и лишить нас наших конституционных прав, оно должно быть укрощено — если возможно, мирным путем, а если нет — тогда силой… Позвольте мне заметить вам, сэр, Кентукки не выйдет! Сецессионистам придется очень постараться, чтобы либо напугать его, либо вывести из Союза. Мы были бы очень рады сохранить мир, но мы не можем покинуть созданный нашими отцами Союз. В тот самый момент, когда Кентукки покинет Союз — прольется кровь! Пусть это будет ясно всем».

Борьба между сецессионистами и лоялистами в Легислатуре этого штата была жестокой и долгой. Каждый день происходили какие-то столкновения, поступали тревожные телеграфные сообщения, громкие газетные статьи, и, похоже, именно от них во многом зависело, какие решения он будет принимать.

Жестко настроенных и решительных людей у каждой из сторон было примерно поровну, но было и много так называемых «поплавков», от которых зависел хрупкий баланс. Лоялисты очень нежно ухаживали за ними.

Очень часто сецессионисты предлагали устроить закрытое заседание, но юнионисты неизменно отклоняли эту идею. Руссо прямо заявил, что если Сенат запрет двери, он выломает их. А поскольку он был ростом около шести футов и очень крепкого телосложения, его угроза имела под собой некоторые основания.

Бакнер, Тиглман и Хэнсон[88] — впоследствии генералы армии мятежников — являлись лидерами сецессионистов. Они утверждали, что были лояльными, но на самом деле — коварными и умеющими внушать доверие. Они побудили сотни молодых людей принять решение войти в ряды гвардии штата, созданной ими для вывода Кентукки из Союза, хотя целью ее создания объявили необходимость «обеспечения нейтралитета».

«Права штата» — таков был их лозунг. Сначала — «Для сохранения нейтралитета Кентукки», а в случае, если им навяжут войну — «Во имя Юга в борьбе с Севером». Они весьма искусно сформировали и развили доктрину, согласно которой, на первом месте — верность штату и его интересам, а национальному Правительству — лишь на втором.

Губернатор Магоффин и вице-губернатор Портер были ярыми мятежниками. Легислатура выделила очень крупные суммы на вооружение штата, но фактически отстранила губернатора, назначив для контроля над фондом и его расходами пятерых комиссаров-лоялистов.

В Луисвилле юнионисты тайно организовали «Лояльную лигу», — она со временем стала очень многочисленной, но сецессионисты не отставали — их тоже было очень много, они твердо держались своих убеждений и сложа руки не сидели.

5-го июня Руссо отправился в Вашингтон, чтобы получить полномочия для руководства войсками Кентукки. В Цинциннати он встретился с полковником Томасом Дж. Кеем, впоследствии судьей-адвокатом штата Огайо, который служил вместе с генералом Макклелланом. Кей был встревожен, и спросил, не лучше ли удержать Кентукки в Союзе с помощью голосования, а не силы. Руссо ответил:

— Едва мы проводим единодушное голосование и решаем вопрос, тотчас предлагается следующий. Пока мы голосуем, изменники собирают солдат, готовясь к захвату Кентукки и революции, как это случилось в других южных штатах. Наш долг — быть уверенными в том, что мы не оставлены на милость тех, кто изрубит нас на куски, когда у них появится такая возможность.

Кей возразил, что столь крутое решение погубит его. Затем Руссо был приглашен на разговор к командующему Западным Департаментом. Во время разговора Макклеллан заметил, что весь вечер накануне он провел с Бакнером. Руссо ответил, что Бакнер лицемер и предатель. Макклеллан, напротив, сказал, что считает его честным человеком. Они вместе служили в Мексике и дружили уже очень давно.

Потом добавил: «Но я сделал ему суровый выговор за его заявление, что он выгонит из Кентукки не только мятежников, но и федеральные войска».

— Что ж, сэр, — сказал Руссо, — другие времена, это только раньше считалось изменой — сражаться с армией Соединенных Штатов и навязывать войну национальному Правительству!

В Вашингтоне Руссо обнаружил, что полковник Кей, который весьма откровенно объявил о своей решимости противостоять его решению, приехал раньше него. Он поговорил с Президентом, генералом Кэмероном и мистером Сьюардом. На улице было жарко, и в течение всей беседы Кэмерон был без кителя.

Как обычно, перед тем, как приступить к делу, мистер Линкольн рассказал одну «маленькую забавную историю». Он сердечно пожал руку своему гостю и весело спросил:

— Руссо, а от кого вы узнали эту историю с сенатором Джонсоном?

— Эта история, господин Президент, была слишком хороша, чтобы остаться тайной. Джонсон сам рассказал ее мне.

Вот эта история. Д-р Джон М. Джонсон, сенатор из Падаки, написал м-ру Линкольну письмо — ярко и красочно, в традиционном для мятежников стиле. От имени суверенного штата он выражал свой торжественный и решительный протест против применения пушки в Кейро, заявив, что тем самым оружие фактически угрожало священной земле Кентукки!

В своем исключительно изящном и собственноручно написанном письме м-р Линкольн ответил, что если бы он раньше знал, что Кейро, штат Иллинойс, находился в сенатском округе штата Кентукки д-ра Джонсона, он, безусловно, не послал туда ни пушек, ни солдат! Как ни странно — поскольку среди наших «заблудших братьев» очень мало тех, кто обладает чувством юмора — Джонсон оценил шутку.

В то время как Руссо доказывал, почему необходимо собирать войска, он заметил:

— Я делал вид, что согласен с нейтралитетом Кентукки, но, обсуждая этот вопрос с народом, который словно стоял у некоей черты, я почти всегда «выбивал».

Этого слова не было в словаре Администрации. Генерал Кэмерон вопросительно посмотрел на м-ра Линкольна, который, похоже, употребил диалектное словцо своего родного штата.

— Генерал, — спросил Президент, — вы не знаете, что означает «выбить»? Ну, вот, когда вы играете в шарики, вы должны стараться выбить шарик из начерченного на земле круга, а и когда он вылетает за линию, это и называется выбиванием!

Кэмерон безоговорочно одобрил мобилизацию в Кентукки. М-р Линкольн ответил:

— Генерал, не надо спешить, вы знаете, что сегодня мы видели и другого человека, и мы должны действовать осторожно.

Руссо объяснил:

— Народ Кентукки верен Правительству. Я получу столько солдат, сколько захочу, но если мятежники поднимут войска прежде, наша молодежь вступит в их армию, их будут поддерживать и друзья и родственники, и, в конце концов, может так случиться, что штат выйдет из Союза. Нам крайне необходимо правильно управлять настроением нашего народа.

При следующем разговоре Президент показал ему следующие слова, записанные на обратной стороне одного из его документов:

«Если судья Пиртл, Джеймс Гатри, Джордж Д. Прентис, Харни, Спид и Баллардс, сочтут правильным создание войсковых подразделений для защиты интересов Соединенных Штатов на территории штата Кентукки, Лоуэлл Г. Руссо уполномочен сделать это».

— Как вы думаете, стоит так поступить, Руссо?

— Это хорошие люди, м-р Президент, верные люди, но, возможно, лишь некоторые из нас, родившиеся и выросшие в Кентукки, такие же верные юнионисты, как и они, знают штат не хуже них. Если вы хотите армию, я подниму людей, и армия будет. Если нет, или вы не уполномочиваете меня на это, что ж, тогда вопрос снят.

Наконец, при содействии м-ра Чейза, который неуклонно поддерживал эту идею, а также секретаря Кэмерона, полномочия были предоставлены.

Очень немногие кентуккийские лоялисты были тверды и искренни в своих убеждениях. Но в генерале Лесли Кумбсе соединились все их лучшие качества. В своем письме м-ру Линкольну, он отмечал: «Руссо лоялен и отважен, но слишком горяч, чтобы руководить таким делом».

После того, как Руссо с разрешением сформировать 20 рот вернулся назад, «The Louisville Courier», который лишь прикрывался тонким слоем лояльности, очень резко оценил это назначение. Даже «The Louisville Journal» смеялся до тех пор, пока в лагере не собралась половина полка.

Встреча ведущих лоялистов штата состоялась в Луисвилле, в офисе Джеймса Спида, впоследствии ставшего Генеральным Прокурором Соединенных Штатов. Гарретт Дэвис, Брамлетт, Бойл и большая часть других граждан Луисвилле были против. Они опасались, что из-за этого на предстоящих выборах верх одержат сецессионисты. Спид и Баллардс были за. Также и Сэмюэл Ласк — старый судья из графства Гаррард, который в течение всего времени обсуждения, стараясь сдержать себя, сидел совершенно спокойно, но потом вскочил, и с силой ударив кулаком по столу, воскликнул:

— Не должно быть двух полков, чтобы защитить наш старый флаг! Клянусь Богом, сэр, у него будет тридцать!

В конце концов, была принята резолюция о том, что, когда придет пора, никто не будет против того, чтобы Руссо провел мобилизацию и командовал войсками, но было бы крайне неразумно заниматься этим делом в Кентукки именно сейчас.

В значительной степени против своей воли и заявив, что еще никогда в жизни он не был так унижен, Руссо разбил свой лагерь на индианском берегу. После выборов некоторые сецессионисты, узнав, что он предложил перевести своих людей в Луисвилл, очень серьезно протестовали, умоляя его воздержаться и, таким образом, избегать кровопролития, которое, как они заявляли, в таком случае обязательно произойдет.

— Джентльмены, — отвечал он, — мои люди, как и вы — кентуккийцы. Я сам родился в Кентукки. Наши дома стоят на земле Кентукки. Мы организовали защиту нашей общей родины, а кровопролитие — это то, чему мы обучаемся. И если кто-нибудь из граждан Луисвилла сочтет разумным при нашем появлении устроить его, я скажу вам, как перед Богом — вы получите его в таком количестве, что вам его надолго хватит!

На следующий день его бригада спокойно прошла по городу. Позднее, после множества сражений, Руссо заслужил и славу, и две звезды — он был достоин и того, и другого.

Глава XIII

«…Гуденье войска долетает глухо,

И часовые могут различить

Враждебной стражи приглушенный шепот»[89].

Я провел последние дни июля в Западной Вирджинии, вместе с войсками генерала Дж. Д. Кокса, который, двигаясь очень быстро, упорно преследовал Генри А. Уайза в долине Канова-Ривер. Между ними произошло несколько небольших стычек, которые в первый год войны мы обычно называли битвами.

Как и во всех остальные горные районы, долина Канова-Ривер была чрезвычайно лояльна. Повсюду флаги Союза, и люди очень нам радовались. Мы буквально дышали в затылок врагу — и в самом деле, не раз наши храбрые кавалеристы ели горячий завтрак, который мятежники готовили для себя.

В двух милях к западу от Чарлстона на пороге фермерского дома сидело около дюжины его обитателей — наша колонна в тот момент проходила мимо. Фермер крепко пожал нам руки. «Я рад видеть федеральную армию, — сказал он. — Меня гоняли как собаку, и нам приходилось прятаться в горах, потому что я за Союз». Его жена воскликнула: «Слава Богу, наконец-то вы здесь, а значит, настал час нашего освобождения. Я всегда говорила, что Господь на нашей стороне и что он поможет нам».

Две женщины были ярыми мятежницами. Они не проклинали янки, но желали, чтобы каждый урожденный южанин, который занимал свое место в наших рядах, был убит. В этот момент мимо крыльца к колодцу за водой прошел один из солдат — он родился и вырос в этом графстве. Одна из женщин обратилась ко мне, и в ее глазах совершенно ясно отражалось то, что она думала:

— Надеюсь, его убьют! Если бы у меня был пистолет, я бы его застрелила. Ну, конечно! Я вижу справа у вас на поясе револьвер, не так ли? Если бы я раньше его заметила, я бы воспользовалась им!

Предполагая, что я мог бы воспрепятствовать попытке совершить это, я спросил:

— Вы уверены, что убили бы его?

— О, да, я в последнее время я много практиковалась именно для этого.

Ее подруга заверила меня, что она день и ночь молится за Джефферсона Дэвиса. Если его войска будут изгнаны из Вирджинии, она уедет в один из штатов Залива. В армии генерала Уайза служили ее брат и жених, и они дали нам свои имена вполне серьезно попросив, чтобы с ними обращались хорошо, если их возьмут в плен. При расставании, она пожала мне руку: «Ну, хоть вы и аболиционист, я надеюсь, что с вами будет все хорошо!»

Пожилой человек, который за свои юнионистские убеждения сидел в тюрьме, был невероятно счастлив видеть наши войска. Он вскарабкался на лежавший у обочины большой камень и произнес речь, в которой довольно забавно смешались восторженные благодарности Богу и федеральной армии.

Женщины со слезами на глазах рассказывали нам, с каким нетерпением они ожидали появления нашего флага, о том, как грабили их дома, охотились за мужьями, хватали, мучили и сажали в тюрьму. Довольно экстравагантно к приветствиям присоединились негры, размахивая флагами, словно лесоруб топором, почти вдвое согнувшись от смеха и выкрикивая — «Ура массе Линкольну!»

В тринадцати милях далее Чарлстона, мы оставили позади то, что мы высокомерно называли «флотом» — четыре маленьких колесных парохода.

Жители этих горных районов используют старые деньги Новой Англии и говорят о «четырех с половиной пенсах» и «девяти пенсах».

Далее мы шли вдоль берега реки, и чем дальше, тем все более изрезанными становился нависающий над ним горный хребет, превращаясь в плотный ряд поросших лесом пирамидальных холмов. Было жарко. Как жарило нас солнце в тесной и узкой долине! Снаряжение каждого солдата весило около тридцати фунтов, а пройти за день двадцать миль — весьма нелегкая задача.

Один из рядовых, который служил в 1-м Кентуккийском пехотном[90] в течение трех месяцев, оказался девушкой. Она с большой стойкостью выполняла все свои обязанности во время стоянки и никогда не покидала ряды даже во время самого трудного марша. Она была маленького роста, в плотно, до самого подбородка застегнутом мундире. Ее начали подозревать по ее женской манере надевать чулки, а после того, как ее осмотрел хирург, выяснилось, что она — женщина — и ей около двадцати лет. Ее исключили из полка, но, тем не менее, отправили в Колумбус, поскольку некоторые ее высказывания давали основания предполагать, что она была шпионкой Конфедерации.

На угольном заводе Каннелтона — двух длинных, обшарпаннных строениях, окруженных несколькими убогими лачугами — трудились около сотни рабов. Только негры. Когда я спросил одного из них: «А где все белые?» Он широко ухмыльнулся и ответил: «Ушли, масса».

Повстречавшуюся нам на дороге негритянку, спросили:

— Вы убежали от своего хозяина?

— Боже, мой, нет! Это масса сбежал от меня!

Рабы, которые всегда слышали слово «побег» исключительно только по отношению к их расе, понятия не имели, что это может иметь какое-либо другое значение. После начала войны их внезапно осенило. Идея того, что хозяин убегает, а негры остаются, невероятно смешила их. Необычные строки песенки «Царство Господне идет» очень точно отразили их чувства:

«Скажи, негр, ты видел массу,

У которого усы на лице,

Недавно на дороге этим утром?

Он, похоже, хочет покинуть эти места?

Заметив дым над рекой,

Где сейчас канонерки Линкольна,

Он надел шляпу и ушел очень быстро,

И я полагаю, что он сбежал.

Масса — сбежал! Ха-ха!

А негр — остался! Хо-хо!

Похоже, царство Господне приходит,

И многие годы Радости»[91].

— Они сказали нам, — говорили нам негры, — что когда придет ваша армия, каждому отрежут его правую ногу. Но, Господь свидетель, мы же знали, что вы не причините нам вреда!

В доме, где мы обедали, его хозяин-плантатор вел себя так уверенно, словно истинный лоялист, что один из наших офицеров погрузился в очень искреннюю беседу с ним, но одна из негритянок увела меня в заднюю комнату и, крепко сжимая мою руку очень серьезно сказала: «Говорю вам, масса только притворяется. Он вас всех ненавидит и хочет видеть вас только мертвыми. Как только вы уйдете, он пошлет человека к Уайзу и сообщит ему о ваших планах, и если кто-нибудь из вас задержится здесь, он окажется в опасности».

— Он — это просто кладезь неприятностей, — добавила она. — Право же, Господи, что за времена настали!

В другом доме, в то время когда его хозяин-мятежник ненадолго отлучился, весьма разумная молодая цветная женщина с младенцем на руках отправила двух негритянок, чтобы они проследили за его возвращением, а потом подробно расспросила меня о текущем положении и целях этой войны. «Это правда, — с грустью спросила она, — что ваша армия устраивала облавы и возвращала назад беглых рабов?»

Благодаря генералу Коксу, который подобно часовому в Ролле, «хорошо знал свой долг», я ответил отрицательно. Но когда она с мелькнувшей в ее глазах серьезностью, спросила, если ли, несмотря на все эти неурядицы хоть какая надежда для ее расы, что я мог сказать ей кроме пожелания быть терпеливой и надеяться на Бога?

Армейские пайки не для эпикурейцев, но на полях имелись все виды овощей, а также и домашняя птица была приплюсована к нашему счету за проезд. Куры, поросята, яблоки и картофель — законные трофеи любой армии мира.

«Откуда у вас эта индейка?» — спросил капитан одного из своих людей. «Купил, сэр», — немедленно ответил тот. «Какова цена?» — «Семьдесят пять центов». — «Заплатили за нее, не так ли?» — «Нет, сэр, я сказал ему, что заплачу на обратном пути!»

— Масса, — обратился черный как эбеновое дерево маленький слуга к капитану, с которым я вместе обедал, — я видел огромного и прекрасного гуся. Хотелось бы вам пригласить его на ужин.

— Джинджер, — ответил офицер, — разве я не говорил вам, — и очень часто — что красть нехорошо?

Негритенок рассмеялся и исчез. И в полном соответствии с достойным Сэма Уэллера «случайным стечением обстоятельств», именно в тот вечер мы наслаждались тушеным гусем.

Живописность нашего лагеря сделала этим дикие и красивые места еще прекраснее — особенно, если взглянуть на него вечером, с вершины ближайшего холма. В глубоких ложбинках мерцали сотни снежных палаток, освещенных светом лагерных костров, вокруг которых суетились довольно забавные человеческие фигурки. Приглушенные звуки голосов и приятных мелодий заполнили летний воздух.

У водопадов Канова-Ривер раскинулась на полмили. Естественная плотина — сто ярдов шириной и в тридцати футах над водой, слегка под углом простирается поперек русла — гладкая поросшая в некоторых местах коричневым мхом серая скала.

Главный водопад ближе к южному берегу, он полукруглой формы, триста или четыреста ярдов длиной, и с каскадным спуском, высотой в тридцать футов. Выше края вода темная, зеленая и блестящая, но на самой кромке она полупрозрачная, а потом, падая вниз и пенясь на скалах, она, в конце концов, заканчивает яркой вспышкой снежной белизны. Перед исчезновением в кипящем котле, она разбивается на отдельные мощные струи и далеко летят от них огромные сгустки белой пены. А выше водопада спокойная и сияющая, она тянется на целую милю, а потом река внезапно поворачивает, и она исчезает. Вид завершает высокая, поросшая густым лиственным лесом гора, украшенная довольно смело устроенным на одном из ее крутых отрогов засеянным кукурузой полем. На небольшой полянке у ее подножия — белый фермерский дом с низкой, покатой крышей и старомодными дымовыми трубами. Его почти не видно из-за кленов и высоких черных тополей.

В двух милях выше водопада река разделяется на два основных русла — Нью-Ривер и Голи. «Hawk's Nest» — «Ястребиное гнездо», что недалеко от места их слияния, очень романтичное место. Здесь мы и остановились. Уайз сумел избежать захвата. В нашем распоряжении имелось 5 000 солдат — недисциплинированных и недовольных. Генерал Кокс тогда еще только недавно покинул Сенат штата Огайо. После участия во многих сражениях, он стал отличным офицером.

Я прошел вдоль реки обратно в Чарлстон и обнаружил его крайне взволнованным. Послушный и разумный раб мулат, тридцати лет, никогда за всю жизнь не был наказан плетьми. Но однажды, по пути на сенокос, его новый надзиратель, желая поторопить его, начал бить его кнутом. Но мулат лишь угрожающе покачал головой, когда хлыст тяжело опустился на его спину. Резко повернувшись к кучеру, он ударил его вилами, а затем сбросил на землю и раскроил ему череп. Надзиратель, огромный, атлетического сложения человек, вытащил револьвер, но прежде чем он успел взвести курок, гибкий мулат перехватил его и два раза выстрелил ему в голову, тем самым моментально убив его наповал. Забрав с собой оружие, раб бежал в горы, а потом в Огайо.

Сент-Луис, 19-е августа 1861 года

В эпоху дилижансов поездка из Цинциннати в Сент-Луис была очень грустным занятием, а в эпоху пароходов — очень утомительным. Нынешним летним вечером вы покидаете Цинциннати — и тихую долину Огайо — почти безграничные кукурузные поля Большого Майами (одна из них площадью около 1 500 акров), чьи неистощимые поля в течение пятидесяти лет производили этот основной сельскохозяйственный продукт — могилу и старый дом генерала Харрисона в Норт-Бенде — густые леса Индианы — Уобашскую долину — этот elysium[92] озноба и лихорадки, где тыквы называют «плодами» а заготовки для бочки — «деревом» — ровные, как стол прерии Иллинойса с его океанами кукурузы, небольшими рощами и абсолютно белыми деревнями — мутную Миссисипи — «Большую реку», как называло ее одно индейское племя — и, наконец, ранним утром — Сент-Луис, протягивает вам свои пыльные руки, чтобы поприветствовать вас.

Ни один внутренний город никогда не занимал такое положение. Здесь находится сердце непревзойденной долины, простирающейся от Скалистых гор до Аллеган, и от Великих озер до Мексиканского залива. Здесь — могучая река, которая протекает по территории в шесть раз большей, чем Франция и несет в себе воды из пятидесяти семи судоходных притоков. Даже дикари называли ее «Отцом всех вод», а первопроходцы-испанцы почтительно назвали ее «Рекой Святого Духа».

Сент-Луис, «с его цветущим молодым сердцем и старыми французскими ногами и рукам» — будет континентальным Нью-Йорком. И тот, кто сейчас еще ребенок, еще увидит его вторым по масштабу городом Америки.

Совсем недавно закрыли три мятежнические газеты. Редактор одной из них обратился к прово с просьбой разрешить ей продолжить работу, но отказался дать обещание, что на ее колонках больше не будет ничего нелояльного. Он очень почитал Конституцию и заботился о «правах гражданина». Прово ответил:

— Я не могу обсуждать с вами эти вопросы, я солдат и подчиняюсь приказам.

— Но, допустим, — возразил редактор, — вам прикажут меня повесить.

— Вполне возможно, — сухо ответил прово.

— Значит, вы подчинитесь такому приказу?

— Скорее всего, сэр.

Крайне недовольный, газетчик-сецессионист удалился.

Глава XIV

«…он умер,

Как будто в совершенстве научился

Он то, что драгоценнее всего,

Бросать, как безделушку»[93].

«В нужде и черт священный текст приводит»[94].

10-го августа возле реки Уилсонс-Крик, в двухстах сорока милях к юго-западу от Сент-Луиса, произошла самая тяжелая битва года. Здесь генерал Лайон настиг мятежников. Он снова и снова просил подкрепления, но Вашингтон видел только Вирджинию. Силы Лиона состояли из 5 200 человек. Согласно официальному рапорту Маккалока, противник под командованием Бена Маккалока и Стерлинга Прайса насчитывал более 11 000 человек. Лайон не отступил. Он думал, что это повредит Делу больше, чем сражение и поражение.

Накануне битвы одному из своих штабных офицеров сказал: «Я верю предчувствиям, и с того момента, как была запланирована эта атака, я чувствовал, что она закончится катастрофой. Но я не могу уйти отсюда без боя».

На пути к месту сражения он молчал и был полностью погружен в себя, но когда заговорили пушки, он четко и быстро отдавал свои приказы.

Вероятно, он решил, что не покинет поле до тех пор, пока не одержит победы. Так случилось, что еще до рассвета обе армии одновременно вышли навстречу друг другу. Они сошлись, и в течение многих часов волны битвы то прибывали, то снова отступали назад.

Небольшая армия Лайона сражалась очень храбро. Она состояла из самых лучших. Ниже приведен список — по памяти и, следовательно, неполный — некоторых офицеров, которые, получив здесь свою первую известность, впоследствии стали знаменитыми и уважаемыми повсюду:

Во время битвы капитан Пауэлл Клейтон из 1-го Канзасского волонтерского, отделившись от остальных наших сил, подошел к полку в форме, похожей на форму 1-го Айовского. Едва Клейтон построил своих людей рядом с этим новым полком, как заметил на плечах рядовых небольшие полоски красной ткани, обозначавших их как мятежников. С совершенным хладнокровием он отдал приказ:

— Пол-оборота направо, марш! Рядом с этим полком слишком мало места.

Благодаря этому маневру его рота вскоре имела не менее 50-ти ярдов между собой и полком мятежников, когда подъехал адъютант последнего, которому показалось, что что-то здесь не так. Он спросил Клейтона:

— Вы кто?

— 1-й Канзасский, — последовал быстрый ответ. — А вы, какой полк?

— 5-й Миссурийский, полковник Кларксон.

— Юг или Союз?

— Юг, — ответил мятежник, гарцуя на своей лошадке, но Клейтон схватил его за воротник и пригрозил пристрелить его, если тот прикажет своим людям атаковать. Адъютант, не обращая внимания на свою нелегкое положение, дал знак своему полку открыть огонь по канзасской роте. Клейтон тотчас его застрелил, после чего приказал своим людям немедленно уходить оттуда. Они сбежали, потеряв всего четверых.

Вечером под Лайоном погибла лошадь. Офицеры сразу же попросили его уйти в более безопасное место. Неожиданно оторвав свой взгляд от врага, он сказал:

— Это очень хорошо, что я здесь, я доволен.

Пока войска строились, он повернулся к майору Стерджису, и заметил:

— Я боюсь, этот день будет потерян. Я хочу сам возглавить атаку.

Утром он был ранен в ногу, и кровь текла очень обильно. Стерджис, увидев на шляпе генерала пятна свежей крови, спросил, откуда она.

— Ничего, майор, мелочь, просто голову оцарапало, — ответил Лайон, садясь на новую лошадь.

Не взяв шляпу, которую держал майор Стерджис, он крикнул солдатам:

— Вперед, солдаты, теперь я веду вас!

Через две минуты он лежал мертвым земле, с пронзенной ружейной пулей грудью — она прошла чуть выше сердца.

После короткого совещания наши офицеры решили не только отступить, но и вовсе покинуть юго-западный Миссури. Как ни странно, вновь повторилось утреннее совпадение. Почти одновременно с федералами, мятежники тоже решили отступить. Они уже находились на марше, когда новость о том, что федеральные войска ушли, заставила их вернуться на поле боя, с которого последний солдат армии Союза ушел 8 часов назад.

Они заявляли о великой победе и восторжествовавшей справедливости, поскольку именно они находились на этой земле. Газеты ликовали. Вот что писал «The New Orleans Picayune»:

«Лайон убит, Зигель бежал, юго-западный Миссури свободен от мерзавцев-юнионистов. Следующим будет Сент-Луис. После того, как он будет взят, вся власть Линкольна на западе рухнет, а вместо того, чтобы кричать „На Ричмонд!“ и „На Новый Орлеан!“, перепуганные магнаты Вашингтона будут метаться во все стороны, страстно желая найти тот спокойный уголок, где они могли бы избежать возмездия. Небеса улыбаются армиям Конфедерации».

Лайон пошел в бой в штатском, лишь в военном плаще. На нем была пепельного цвета мягкая шляпа с пепельным оттенком, с пышным плюмажем и широкими полями. Он носил ее месяц — по такой шляпе ее владельца можно было узнать из 50 000 человек. Враги прекрасно знали, как он выглядит. Незадолго до битвы он получил новую элегантную форму, но ее никогда не надевал ее до тех пор, пока в нее не были облечены его останки, после того как его храбрый дух покинул этот мир, а наши силы ночью отступили от Спрингфилда.

Несмотря на свою личную храбрость и военное образование, он принципиально был против дуэли. Никакая провокация не могла заставить его соблюсти «кодекс чести». Однажды он получил пощечину, но у него хватило смелости, чтобы отказать в вызове своему противнику. В течение некоторого времени его недоумевающие сослуживцы презирали его, но еще задолго до его смерти его коллеги поняли его и зауважали.

Казалось, он мало заботился о личной славе — он думал только о Деле. Точно зная, что его ждет, он умер в тот летний вечер, «как человек, идущий на свой свадебный пир». Утратив жизнь, он обрел бессмертие. Память о нем всегда свежа в сердце страны, и его имя в первых строках ее «Почетного списка».

25-го июля генерал-майор Джон Ч. Фримонт, назначенный командующим Западным департаментом, прибыл в Сент-Луис. Его встретили с большим энтузиазмом. Газеты, Запад, предсказывали, что он совершит самые невероятные подвиги, такие же фантастические, как те, которые нью-йоркская пресса предсказывала для Макклеллана. В эти сангвинические дни вся страна непрерывно создавала «Молодых Наполеонов».

Со свойственной ему энергией, Фримонт с головой погрузился в дела своей новой должности — повсюду царил хаос, и у него не было волшебной палочки, чтобы навести порядок, сохранив таким образом безграничный патриотизм и искренность народа.

Его штаб-квартира находилась на Чуто-Авеню. Она ломилась от посетителей — каждый — будь то капитан, капрал, или штатский человек, стремился обсудить свое дело с генералом лично. Поэтому ему пришлось уединиться и отказывать практически всем, за исключением тех посетителей, чьи вопросы были действительно значимыми. В результате возникло некоторое недовольство и даже несколько шуток. Я помню трех находившихся в тот момент на службе офицеров из Канзаса, которые ежедневно всячески веселились, рассказывая о том, как они проводили разведку позиций Фримонта и рьяно сражались с его пикетами, и лишь для того, чтобы убедиться, что его крепость охраняется так хорошо, что взять ее невозможно.

Сент-Луис, 26-е августа 1861 года

Вчера через город прошел длинный караван старомодных вирджинских фургонов — груженых грубо сколоченными стульями, кроватями и кухонной утварью. Они привезли сюда несколько семей с юго-запада, которые,

«Утратившие дом, печальной вереницей»[95],

Прибыли в свободный Иллинойс, чтобы обрести здесь ту защиту, которую Правительство не может обеспечить им в Миссури. По крайней мере, 50 000 мирных людей, таким образом, бежали из своих домов с того времени, когда началось восстание.

29-е августа

Мы были очень удивлены и обрадованы, узнав, что один джентльмен из Миннесоты совершенно безвозмездно предоставил правительственным властям кредит в размере 46-ти тысяч долларов — очень обрадованы проявлением такой вспышки патриотизма и удивлены тем, что у некоего человека, который живет в Миннесоте, есть 46 000 долларов. Загадка объясняется тем, что он никогда не изымал из банка свои средства в эту бурную эпоху спекуляций с недвижимостью, а просто оставил их в том городе, где он раньше жил. Более того, его деньги находились в валюте Миссури, которая, хотя и имеет здесь хождение, все же дешевле на 8 % в золоте по курсу нью-йоркской биржи. Кредит должен быть возвращен ему золотом. Что ж, в конце концов, и в Миннесоте такие же люди, как и повсюду в других местах.

6-е сентября

«Египет идет на помощь!» — таков девиз на знамени нового Иллинойского полка. Иллинойс, который называют «Египтом» — с удивительной щедростью отправляет своих мужчин в Миссисипскую кампанию, после чего пылкий сецессионист восторженно обращает общее внимание на этот пророческий текст от Осии: «Египет соберет их, Мемфис похоронит их!»[96]

Невероятно подходящая цитата! Но в свою очередь, ему напоминают, что любимая фраза мятежников «Оставь нас в покое» принадлежала человеку, одержимому дьяволом — Спасителем Мира!

Я только что познакомился с джентльменом, проживающим на юго-западе Миссури, который пережил нечто совершенно новое. Он отправился в лагерь мятежников, чтобы вернуть себе обратно пару очень ценных лошадей, которых они увели из его конюшни. Они не только не отдали ему украденных лошадей, но и отняли у него тех, на которых он приехал, и таким образом поставили его перед выбором — либо идти обратно домой пешком — 23 мили по очень неспокойным местам, либо остаться в их лагере. Будучи любителем приключений, он выбрал последнее, и в течение трех недель пребывал в роте миссурийцев. Негодяи сказали ему, что они не могут позволить себе кормить его даром — и сделали его возницей. Он философски решил, что и тут он сможет стать лучшим, и ему было приятно осознавать, что он стал очень неплохим погонщиком мулов.

Рано утром, 10-го августа, он завтракал с офицерами сидя у ящика, который служил их столом, как вдруг — бах! — выстрелила пушка, находившаяся, не более чем в двухстах или трехстах ярдах от них, а потом — хрусть! — прилетевшее ядро сломало несколько веток — прямо над их головами. «Они об этом еще горько пожалеют, эти чертовы немцы!» — воскликнул капитан. Он выскочил из-за стола и приказал роте подготовиться к бою.

В течение всего боя мой друг был наблюдателем со стороны южан. Он красочно описал радость мятежников, которые нашли тело генерала Лайона лежащим под деревом (они первыми узнали о его смерти), а также их удивление и страх перед тем мужеством, с которыми так храбро, хотя и безнадежно сражалась небольшая федеральная армия.

В здешней тюрьме сидят 20 вождей сецессионистов. Есть некая романтическая справедливость в том, что их тюрьма раньше был загоном для рабов, и что теперь они имеют возможность изучать права штата, сидя на их койках.

7-е сентября.

Мятежники только что совершили еще одно — поразительное по своей жестокости зверство. Возле Сент-Джозефа они разрушили переброшенный через Литтл-Платт-Ривер высокий железнодорожный мост. Поезд из Ганнибала проезжал через это место в полночь, и его паровоз и все пять вагонов с высоты 30 футов рухнули прямо в реку. Двадцать пассажиров погибли сразу, более пятидесяти получили тяжелые травмы. В основном это были женщины и дети, среди них не было ни одного солдата.

15-е сентября

Генерал Фримонт письменно подтвердил, что отныне бывшие рабы мятежников совершенно свободны. Теперь, согласно акту, его владелец свободен от всяких обязательств перед его бывшим хозяином, он объявляется свободным и имеющим полное право распоряжаться своим трудом. Так провозглашалось в «Акте об освобождении», заверенным большой печатью Западного департамента и подписью его командира.

В соответствии с императивными приказами Правительства несколько полков, хотя они, к сожалению, очень нужны здесь, отправляются на восток. Полковнику, командовавшему одним из них, этот приказ передан Фримонтом в весьма необычной форме:

«Немедленно отправляйтесь в Вашингтон. Транспортные средства для вас готовы. Мне жаль расставаться с вами, друг мой, но сегодня лавры растут лишь на берегах Потомака».

Глава XV

«Зачем же человеку с теплой кровью

Сидеть подобно мраморному предку?»[97]

В октябре армия генерала Фримонта собралась в столице Миссури. Издалека Джефферсон-Сити живописен — именно расстояние придает ему очарование. Но вблизи он непривлекателен и мрачен. Здание Капитолия, увенчивающее довольно крутой холм, несколько напоминает своего более старого и более спокойного собрата, окна которого выходят на Бостон-Коммон. Кирпичных и каркасных домов вполне достаточно для того, чтобы население в 3 000 человек вышло за пределы участка площадью в квадратную милю — они словно разбросанные яблоки, оставленные для того, чтобы их нашли и заселили. Многих из них почти не видно из-за белых акаций, айланта, туй и белых цветов катальпы.

Военные корреспонденты «издалека чуют битву»[98]. За две или три недели до выступления армии сюда съехалось более двадцати человек. Некоторые из них у себя дома были серьезными и степенными, но здесь они были словно дети после уроков.

Они называли себя «Богемской Бригадой» и открыто важничали этой «тягой к странствиям», которая, по мнению Ирвинга свойственна романтической натуре. Они поселились в жалкой крошечной таверне — но воистину первоклассной по своим ценам. Это была построена в чистом южном стиле. Вдоль главного фасада — широкий, нависающий над тротуаром балкон. Не более двух комнат на одном этаже, лестница на второй этаж только снаружи, длинные и невысокие крылья, расходящиеся во все стороны, галерея в задней части дома, оставшаяся от прошлых поколений тяжелая мебель — и лишь одно звено, связывающее ее с современностью — в виде рояля в дамской гостиной, неторопливые официанты — в том числе маленькие мальчики и девочки, стоящие за обедом позади гостей и длинными палочками гоняющие летающих над столом мух, а также кукурузный хлеб, горячее печенье, ветчина и отличный кофе. Хозяин и хозяйка были рабовладельцами, они говорили «thar» и «whar», но считали, что сецессионисты изменники, а изменников надо вешать.

Домовладелец, очень пожилой человек, страдающий ревматизмом и наполовину слепой, усердно старался, чтобы каждый поверил в его заблуждение, что он — истинный дому хозяин, но очень умный зрелого возраста раб по имени Джон, и был на самом деле мозгом всего заведения.

— Джон, — спросил один из корреспондентов, — твой хозяин действительно думает, что он жив?

— Жив, сэр? Я думаю, да.

— Ну, как же, ведь он уже мертв лет двадцать, но все еще ковыляет, притворяясь, что он существует, просто для того, чтобы не тратиться на похороны.

То, как необыкновенно Джон отреагировал на эту жалкую попытку пошутить — никакими словами не описать. Он упал на пол, катался по нему и громко и безудержно хохотал минут пятнадцать. Несколько недель подряд после этого он безуспешно старался восстановить свою солидность. Снова и снова, ожидая гостей, когда он замечал приближающегося к нему его хозяина, он внезапно взрывался в приступе безудержного веселья — к невероятному изумлению остальных обитателей дома, которым казалось, что Джон сходит с ума.

В своей гостинице «Богемцы» вели себя весьма непринужденно, и устроили в ней такой карнавал, что поражены были все — от престарелого хозяина, до почтенных чернокожих мафусаилов. Казалось, что каждый из них считал своей личной каждую из той полудюжины комнат, в которых жили все. Тот, кто вставал утром первым, одеваясь, думал прежде всего о шляпе, сюртуке и ботинках, и вряд ли бы даже заметил — если бы так случилось — даже смерть их владельца.

Один огромный и добродушный парень, которого прозвали «Слоном», очень любил поспать днем. И когда все остальные развлечения закончились, какой-то неосторожный шутник предложил:

— А теперь давайте поспим со «Слоном».

Восемь или десять человек свалились и на его постель, и рядом с ним, и на него, но тут добродушие не выдержало — он — словно пригоршню камешков вышвырнул их из комнаты и запер дверь на ключ.

Делать было совершенно нечего, поэтому они обсуждали политиков, искусство, общество и метафизику, а вскоре перешли бы к пению, декламации, «всяким шалостям», занятиям борьбой, швырянию седел, чемоданов и подушек. В каком-то недавнем театральном спектакле двое из них слышали «хор извергов», который чрезвычайно воздействовал на их воображение. Когда стрелки часов переваливали за полночь, они вовсю наслаждались исполнением этого произведения, после каждой попытки заявляя, что теперь оно будет исполнено идеально, в последний раз, то — только по особой заявке публики. Как сотрясался полуночный воздух от этих их демонических воплей «Ха! Ха! Ха!» Ниже приведена статья об их развлечениях, которую опубликовал «J. G». в «The Cincinnati Gazette». И, естественно, чтобы описать то зрелище, свидетелем которого ему довелось быть, он использовал выражения, какие применяются в рассказе о борцовских матчах:

«Появившись однажды ночью в этой компании, прежде всего я услышал, как представители „The Missouri Republican“, „The Cincinnati Commercial“, „The New York World“, и „The Tribune“ горячо обсуждают тему брачных отношений, которая, в конце концов, столкнулась с метафизикой. „The Republican“ весьма резко раскритиковал абсурдные утверждения „The Tribune“, и тогда последний, схватив огромную подушку, и очень точно прицелившись, грохнул ей по лощеной башке своего оппонента. Это мгновенно уничтожило всяческие дебаты, — и началась грандиозная битва. „The Republican“ взял мокрое полотенце и нанес ошеломляющий удар по своему обидчику, который сумел увернуться, в результате чего под удар попал носовой выступ Фрэнка Лесли. Оскорбленный Фрэнк бросил подушку, а вслед за ней хорошо набитый ранец. Затем „The Missouri Democrat“ взялся за покрывало, под которым исчезло хранилище знаний „The Herald“. После нескольких безумных попыток последний освободился и метнул пару тяжелых чересседельных сумок, которые пролетели настолько близко от головы „The Gazette“, что в попытке уклониться, он так стукнулся своей френологией о столбик кровати, что на ней вздулось то, чего до сих пор еще не было. В то же время, „The Commercial“ метнул ранец, который вбил Харпера в корзину с хлебом, и закрепил успех еще раз — сбив с ног „The World“, который, чувствуя, что падает, и, задумав недоброе, ухватился за тюфяк — но напоровшись на ножки перевернутого стула, тот разорвался, и в воздух взмыло облако перьев. При падении он опрокинул стол, разлил чернила, изрыгнул несколько вполне литературных проклятий и погасил горящую свечу, которая из без того не очень-то хорошо освещала поле кровавой битвы, но тем не менее сражение тотчас закончилось, хотя боевой дух в ее участниках еще был в полном расцвете сил. Наконец освещение было восстановлено. Комбатанты привели в порядок свои одежды, закурили трубку мира, и снова стали мягкими и тихими под нежным влиянием успокаивающего и умиротворяющего ароматного табака».

В течение некоторого времени они даже не догадывались, что буквально через стенку, по соседству с ними жил тихий и скромный капеллан — с женой и тремя своими детьми. Он немедленно пожаловался, и тотчас ему были принесены самые искренние и теплые извинения. Тем не менее, он отметил, что на самом деле, ему, в общем-то, понравилась новая забава. Он, должно быть, был самым покладистым человеком в мире. Он достоин упоминания, равно как и одна леди, которую Сидни Смит облил соусом, и которая, — в то время, когда он еще стекал по ее подбородку — мягко ответила на его горячие извинения, что на нее не упало ни капли!

После того, как с комнатными шалостями пришлось расстаться, корреспонденты решили повеселиться верхом на своих лошадях — молодых и легковозбудимых. Здешние места, изобилующие лесами, холмами и оврагами, необычайно лакомый кусочек для того безрассудного всадника, который страстно желает вывихнуть себе руки и ноги или сломать шею.

Однажды вечером, «Слон» очень неудачно упал с лошади и сильно ушибся. Но следующим вечером, ничуть не обескураженный, он повторил все свои трюки и был сброшен на землю с такой силой, что на три или четыре часа потерял сознание. Его товарищ, пытаясь остановить оставшуюся без наездника лошадь, попал под копыта своей собственной. Его кроткий и укоризненный взгляд, когда он лежал на спине, удерживая обеими руками угрожающе нависшую над ним ногу его огненного Пегаса, описать абсолютно невозможно. А другой корреспондент вывихнул себе плечо и вернулся домой раньше, чем услышал звук выстрела.

Джефферсон-Сити, штат Миссури, 6-е октября 1861 года

Эти глубокие овраги и непроходимая, топкая грязь предоставляют мулам упрямым мулам неограниченные возможности для спотыкания и невероятно благоприятные условия, чтобы увязнуть в этой грязи. Прошлой ночью шесть лошадей и военный фургон попытались преодолеть небольшой овраг, и после целой серии кувырков и переворотов, возница, фургон и мулы, достигли его дна — изрядно помятые и в очень жалком состоянии.

По части сырости Джефферсону почти нет равных. Когда в июне сюда приезжал Лайон, его приветствовал лишь один человек с зонтиком. Когда же несколько дней назад прибыл Фримонт, его встречал тот же джентльмен, который с фонарем в руках пробивался через грязь не в поисках уважаемого человека, а квартиры для командующего.

Большинство войск пошли дальше вперед, но некоторые остались. Новоиспеченные офицеры, сидевшие на своих конях, словно слон, гуляющий по канату, как безумные носились по улицам, наивно полагая, что их искусством управления лошадью восторгается весь мир. А младшие офицеры настолько очарованы блеском медных пуговиц, эполет и золотого шитья, что в этом они превзошли даже женщин.

Сигнал к перекличке иногда звучит даже в полночь — для того, чтобы приучить офицеров к быстрому подъему с оружием. В первый раз, услышав звук такого неожиданного перехода от Морфея к Марсу, негр — слуга штабного офицера был так сильно напуган, что закрепил подхвостник лошади своего хозяина на шее, а там, где ему полагалось быть. Ошибка была замечена как раз вовремя, чтобы спасти всадника от насмешек и колкостей.

А вот рядовой — немец — еле держится на ногах — он клянется Фримонтом и «сражается с Зигелем». Слишком много «лагера»[99] — вот беда, и его — счастливого и безмятежного, берут под арест. На самой популярной открытке изображены местный житель и немецкий волонтер, вздымающие вверх кружки с нектаром Гамбринуса, и пожимающими друг другу руки над девизом «Один флаг, одна страна, два пива!»

Вот отряд домашней гвардии в своем «многообразии мундиров». Когда-то к предложению никогда не отправлять британскую милицию за пределы страны, Питт добавил сатирическую оговорку: «Но только в случае вторжения». Поэтому утвердилось мнение, что гвардейцы Миссури очень полезны — но не в бою, и я слышу, как один беспощадный критик называет их «Домашними трусами». Это несправедливо, но их пример — весьма наглядное подтверждение истинности принципа, что для того, чтобы стать отличным и дисциплинированным воином, солдат должен быть как можно дальше от своего дома.

Кэмп-Лилли, раскинувшийся на прекрасном травянистом склоне, является штаб-квартирой командира. И в его палатке, и на телеграфе — когда он отправляет рапорты о происходящих на его территории событиях — или верхом на лошади, лично осматривающего свои полки, вы видите очень элегантного, стройного, невысокого и очаровательного человека, чье назначение так обрадовало Запад. Генерал Фримонт — тихий, уравновешенный и неприхотливый. Его друзья очень серьезны, его враги очень злы. Те, кто знают его только по его ранним подвигам, с удивлением обнаруживают в этом герое все качества настоящего кавалера. Он поражает своей скромностью, невероятной искренностью и рассудительностью.

Его волосы осыпаны серебром, его борода — снегом, хотя лишь два месяца назад она была совершенно коричневой.

И «не от внезапного страха однажды ночью он поседел»[100] — нет, он поседел от беспрестанных трудов и тревог последних двух месяцев — физиологический факт, который доктор Холмс весьма любезно объяснит нам, когда у него будет такая возможность.

Миссис Фримонт тоже сейчас в лагере, но как только армия уйдет, она вернется в Сент-Луис. В ее характере очень много от ее отца. Она обладает таким «великолепным женским достоинством», как голос — такой же, как и у Энни Лори — низким и певучий — более богатый, более благозвучный и насыщенный, чем у любой трагической актрисы. Кроме широкого кругозора и большого ума она обладает интуицией понять мысль без долгих разъяснений и великолепной склонностью к анализу всех мельчайших деталей обсуждаемой темы, что доставляет истинное удовольствие от разговора с этой леди.

Как же редко встречается и как ценна благодать такой задушевной беседы! За всю свою жизнь я не встречал более четырех или пяти прекрасных собеседников. Джесси Бентон Фримонт — одна из немногих, если не сказать, королева беседы.

8-е октября

Армия — 40 000 человек. Генералы Зигель, Хантер, Поуп, Эсбот и Маккинстри, — каждый из них командует своей дивизией.

Зигель — стройный, лицо бледное, носит очки и больше похож на студента, чем на солдата. Перед войной он преподавал в университете.

Хантер — 60 лет, но очень подвижен, прямой и суровый, с лысой головой и венгерскими усами.

Поуп — крепкого сложения, полный, темноволосый и очень солиден.

Эсбот — высокий, нервный, гибкий, прекрасный наездник и исключительно вежлив, и так низко кланяется, что его длинные седые волосы почти касаются земли.

Маккинстри — шесть футов два дюйма, жилистый, мускулистый, широкая грудь, волнистые волосы и черные усы. Он похож на героя мелодрамы, и «Богемцы» называют его «мощным трагиком».

Варшава, штат Миссури, 22-е октября

Недавно назначенный на высокую должность офицер, который ранее в Нью-Йорке занимался торговым бизнесом, за несколько дней добрался до Сиракуз, чтобы передать Фримонту пакет. Он дошел до конца железнодорожной ветки, но затем внезапно вернулся в Сент-Луис. Когда его спросили о причине такого поступка, он дал этот ответ, невероятно дикий и необычный для бригадного генерала и штабного офицера:

— Почему? Потому, что выяснилось, что даже мне нужно ехать верхом!

С двумя коллегами-журналистами четыре дня назад я покинул Сиракузы. Нам предшествовали дивизии Эсбота и Зигеля. Комендант не мог позволить нам идти по этой совершенно обезумевшей и кишащей партизанами стране без сопровождения, и поэтому выделил нам сержанта и еще четырех солдат.

Ужинали мы возле Коул-Кэмп. Местный землевладелец — очень похожий на Фальстафа — рассказал нам, что когда-то здесь несколько дней провели братья Джим и Сэм Коул — они охотились на медведей, и что ручей был назван в память о них. Но вместо ответа на заданный очень серьезно — в чисто «Богемском» стиле — вопрос: «А кого именно из них?», он погрузился в глубокие размышления, из которых так и не вынырнул.

Мы совершили путешествие — 47 миль — за 10 часов. Вот большая деревня Сецессии. Половина его мужского населения сейчас в армии мятежников. Офицеры поселились в лучших домах. Сначала люди сильно возмущались прибывшими «солдатами-аболиционистами», но теперь они смиренно подчиняются. Одна из самых злостных мятежных семей вольно или невольно развлекает дюжину немецких офицеров, которые усердно пьют светлое пиво, когда и где хотят курят длинные пеньковые трубки, а по ночам непременно поют.

А мы жили в доме леди, сын которой воевал в армии Прайса, а дочь — образование и воспитание которой, вовлекли ее в непрерывную войну с ее антипатией к федеральной армии. Как-то вечером, когда на нашей вечеринке присутствовал чернокожий республиканец, она с удивлением смотрела на него, заявив, что никогда в жизни она раньше не видела живого аболициониста и, по-видимому, изумлялась тому, что у него обычное человеческое лицо!

Зигель, как обычно, на 30 миль обгонял нас. Умение всегда опережать других, развито у него сильнее, чем у любого другого из наших генералов. Командиры некоторых дивизий все еще ждут транспорта, а Зигель уже собрал все имеющиеся фургоны, запряженные лошадьми, быками и мулами, кареты и экипажи, а также скот, и сформировал единственный в своем роде обоз, протянувшийся на три или четыре мили. Он молниеносно переправил свою дивизию через быструю Осейдж-Ривер — 300 ярдов шириной — за 24 часа на одном пароме. Мятежники совершенно справедливо называют его «Летучим голландцем».

Миссурийцы, которых мы встречали на нашем пути, имеют очень необычное мнение о федеральной армии. Мы остановились у дома одного местного жителя, мимо которого прошли 10 000 солдат. Он же насчитал 40 000!

— Я полагаю, что у вас всего около 70 000 человек и 300 пушек, не так ли? — спросил он.

— У нас 150 000 человек и 600 артиллерийских орудий, — ответил какой-то шутник.

— Хорошо, — задумчиво сказал тот, — я полагаю, что теперь вы можете полностью разгромить старину Прайса!

Глава XVI

«Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом,

Иль трупами своих всю брешь завалим!»[101]

Гвардия Фримонта состояла из отборных молодых людей. Все они были прекрасно одеты, хорошо вооружены и на конях. Они отращивали усы, остальная часть их лиц была гладкой — по крайней мере, они выглядели не так странно, как солдаты британской армии, которые согласно невероятно эксцентричному приказу ее командования были вынуждены бриться и под палящим крымским солнцем носить шейные платки. Многие называли эту Гвардию «игрушечной армией малышей в перчатках», предназначенной только для того, чтобы раздуть свиту Фримонта.

Командиру Гвардии — майору Жагони и его 150-ти людям первым делом поручили разведку местности перед нами. Приблизившись к Спрингфилду, они выяснили, что в городе находилась кавалерия мятежников и ее и пехота — плохо организованная, но неплохо вооруженная и насчитывающая 2 000 солдат.

Жагони построил своих людей, объяснил ситуацию и спросил, хотят ли они атаковать или вернуться обратно за подкреплением. Все единодушно ответили, что будут атаковать.

Словом, они пошли в атаку. И люди и лошади были очень утомлены. За 17 часов они преодолели 50 миль, они никогда прежде не были в бою, но трудно в истории найти пример такой же смелости.

Повстанцы построились у кромки леса. Чтобы подойти к ним, Гвардия была вынуждена идти по узкой полосе земли, с трех сторон подвергавшейся ураганному обстрелу. Они прошли под этим ливнем из пуль, спешились, сломали высокий зигзагообразный забор, потом провели лошадей, снова оседлали их, построились, и с любимым кличем «Фримонт и Союз», непрерывно стреляя, бросились на врага.

Битва была недолгой и кровопролитной. Хоть и было их в 13 раз меньше, каждый гвардеец вел себя так, словно он устал от своей жизни. Они совершенно обезумели и овладели ситуацией. Поначалу конфедераты сражались хорошо, но очень скоро они запаниковали — многие побросали оружие и кинулись в разные стороны.

Гвардия проломила ряды мятежников и преследовала их во всех направлениях — в лесу, за лесом, на дорогах, в городе, — и, наконец, водрузила старый флаг над корт-хаузом[102] Спрингфилда, где он не реял на ветру со дня гибели Лайона.

Вооруженный револьвером и карабином Кольта, каждый гвардеец мог сделать 12 выстрелов. После первого залпа у них уже не было времени на перезарядку, и (единственный случай такого рода в начале войны) — почти всю оставшуюся часть работы они выполнили с помощью сабли. Когда они вновь собрались вместе, почти у каждого по клинку стекали капли крови.

Из их 150-ти лошадей 120 получили ранения. Под сержантом погибло три лошади. Одному рядовому пуля прострелила коробочку с ваксой, которая лежала в его кармане. Их общие потери составили 50 человек, 16 были убиты.

— Интересно, будут ли они теперь называть нас игрушечными солдатами и малышами в перчатках? — спросил один из раненых.

На соседней койке лежал мой старый школьный товарищ. Он пожал мне руку, его глаза блестели.

— Вас серьезно ранили? — спросил я.

— Больно, но не смертельно. О, это был славный бой!

Да, это был славный бой. Уилсонс-Крик прославился дважды. В первый раз — тысяча наших людей пролила там свою кровь, словно воду, и храбрый Лайон отдал свою жизнь «ради нашей дорогой страны». Двумя месяцами позднее он снова стал свидетелем славного сражения нашей Гвардии, которое в те мрачные дни, когда наше Дело казалось безнадежным, взволновало сердце каждого юниониста нашей страны. Он навсегда станет частью истории и обретет бессмертие в песнях и народной памяти.

Майор нашей армии Фрэнк Дж. Уайт во время битвы находился в плену у мятежников. Незадолго до их разгрома, четырнадцать человек под командованием капитана из Южной Каролины вместе с ним отправились в лагерь генерала Прайса. В доме, где они переночевали, его хозяин — фермер — смело объявил себя юнионистом. Он думал, что Уайт был одним из мятежников, но улучив удобный момент, майор прошептал ему:

— Я — юнионист, и я у них в плену. Немедленно сообщите в Спрингфилд — мои люди освободят меня.

Мятежники, оставив снаружи одного часового, улеглись спать — Уайт находился в той же комнате. Затем фермер отправил в Спрингфилд своего двенадцатилетнего сына — верхом на лошади, на 14 миль от дома. В три часа утра 26 гвардейцев окружили дом и захватили всех, кто там был. Майор Уайт сразу же принял командование, а потом разместил своих гвардейцев вместе с удрученными конфедератами.

В то время как они вечером, сидя у костра, ожидали ужин, капитан мятежников заметил:

— Майор, у нас есть немного свободного времени, и я уверен, что получу большое удовольствие, просмотрев ваши документы.

Затем он почти час изучал все имеющиеся у Уайта бумаги. А наутро, когда все снова собрались у костра в ожидании завтрака, майор тихо сказал:

— Капитан, мы немного отдохнули, и я думаю, что тоже получу большое удовольствие от ваших бумаг.

После чего он тщательно изучил все документы мятежников. Уайт с триумфом вернулся в Спрингфилд, ведя под конвоем своих бывших тюремщиков. Между ним и капитаном из Южной Каролины возникла дружба, которая продолжалась все те несколько дней, когда будучи отпущенным под честное слово, он оставался в нашем лагере — они и обедали, и спали в одной палатке.

Жители Спрингфилда восторженно встретили наши войска, люди приветствовали их с неописуемой радостью — ведь они были верны Союзу и более 11-ти недель находились под властью мятежников. Из каких-то неведомых тайников внезапно появились десятки флагов, беженцы вновь заселили свои дома, и нас приветствовали сотни радостных людей, кричавших «Ура!» и неистово размахивающих шляпами и платками.

Фримонт был вынужден изменить свою «Прокламацию об освобождении», но обстоятельства были сильнее Линкольна. Негры непрерывным потоком вливались в наш лагерь, и Фримонт ни разу и никому не дал разрешения хоть одного из них отправить обратно. Один из рабов украл лошадь, накинул ей на шею самодельную веревочную уздечку и, не имея ни седла, ни шпор и чепрака, из лагеря Прайса отправился в штаб-квартиру Фримонта, и, таким образом, проехал более 80-ти миль, потратив на это путешествие 18 часов.

В Спрингфилде к нам присоединилась бригада регулярных войск под командованием генерала Стерджиса, выехавшего из Канзас-Сити. Они находилась под очень жесткой дисциплиной, и все их ресурсы, приобретенные как у мятежников, так и юнионистов, были оплачены золотом. Стерджис тогда был очень «консервативным», и некоторые из наших людей обвиняли его в нелояльности. Но, как и сотни других, жестокая война очень быстро просветила его. Наши симпатии вскоре стали его симпатиями. А затем, сражаясь в Потомакской армии, он одержал множество побед и наград.

Также к нам присоединилась Канзасская волонтерская бригада под командованием генерала «Джима» Лейна. Они вели себя совершенно не так, как люди Стерджиса. Слишком много накипело в их сердцах, и, словно ураган, они пронеслись вдоль миссурийской границы. Равнодушные к приказам Президента и всем другим приказам, которые им не нравились, они взяли более 2 000 рабов и несколькими партиями отправили их в Канзас. Если хозяин раба был лоялистом, они серьезно относились к оценке его негра — они выдавали хозяину расписку, которая гласила, что этот раб, которого зовут так-то, оценен в столько-то сотен долларов, «утерян во время марша Канзасской бригады», и советовали ему жаловаться кому угодно, вплоть до Конгресса!

По некоторым необъяснимым законам, именно денди, дураки и сверхъестественные хвастуны часто служат в штабах, но штаб Фримонта состоял из чрезвычайно приятных людей. Многие из них объездили весь мир, и под их увлекательные рассказы утекло много часов, проведенных вечернего лагерного костра.

31-го октября, охраняемые вооруженным сопровождением корреспонденты, посетили место битвы при Уилсонс-Крик, в десяти милях к югу от Спрингфилда.

Вся эта местность изрезана глубокими оврагами, изобилует скалами и дубовыми кустарниками. Осторожно пробираясь через них, копыто моей лошади с глухим и гулким звуком наткнулось на человеческий череп. Чуть дальше, все еще одетый в мундир, лежал скелет, коему выпало огромное несчастье пролежать здесь три месяца под проливными дождями и палящим солнцем. Голова его была сильно повреждена, и хотя плоти на его лице почти не осталось, мне все же постоянно казалось, что оно еще хранит следы испытанных им невыразимых мук. Это было в небольшой рощице, в нескольких ярдах от места боя. Беднягу — мертвого или умирающего — отнесли туда во время сражения, а затем забыли о нем. Вероятно, в общем списке наших потерь, напротив его имени стоит горькая пометка — «Пропал без вести».

«Он не был ранен в жаркой битве,

Не пал героем под огнем,

И в плен не взят, — „пропал без вести“ —

Так сообщили ей о нем.

Он так был юн — всего лишь 20,

Не верит мать — рыдает и читает,

Без устали — и в пелене горючих слез

Ее сыночка имя исчезает»[103].

Очень многие захоронения раскопали волки. Везде валялись ранцы, лошадиные кости, ботинки, обрывки одежды, ружья, патроны и осколки. В стволах деревьев засели тысячи пуль, и более сотни их пострадали от пушечных ядер. Один из этих хрупких дубов — около фута в диаметре — был словно ножом срезан ударом шестидюймового снаряда.

В нескольких милях к югу от Спрингфилда один из наших скаутов встретил девушку, ехавшую верхом на своей лошади. Подозревая, что она имеет задание, он совершенно секретно сообщил ей, что он шпион армии Прайса и несколько дней провел в армии Фримонта. Клюнувшая на эту приманку девушка искренне ему сообщила, что Прайс поручил ей собрать информацию о наших силах. Ее немедленно доставили в штаб Фримонта. Она была в ужасе. После того, как она рассказала все, что знала о мятежниках, ее с миром отпустили. Шпионажем занимались многие женщины, как с одной, так и с другой стороны.

2-го ноября основные силы нашей армии находились в Спрингфилде. Фримонт продвинулся на Юг дальше, чем любой другой генерал Союза, кто воевал от Атлантики до Рио-Гранде. Отряды мятежников находились в десяти милях от наших лагерей. Из постоянных, но совершенно неверных сообщений командовавшего разведчиками Фримонта, полковника[104], следовало, что армия Прайса совсем недалеко, и скоро состоится большая битва.

Фримонт находился в центре самой важной кампании. Его армия была самой патриотичной, самой воодушевленной и самой обнадеживающей. Равных по популярности ему в его армии не было.

И в этот момент из Вашингтона прогремел гром. Он получил приказ передать свою команду Хантеру. Это было тяжелое испытание для него, но он выполнил солдатский долг, подчинившись молча и немедленно. Первое обращение, которое от него получила армия, оказалась трогательным прощанием:

«Солдаты Армии Миссисипи!

Согласно полученному приказу, я покидаю вас. Хотя наша армия возникла внезапно, мы росли вместе, и я в полной мере познал тот храбрый и благородный дух, с которым вы встали на защиту вашей страны, и который — по моему мнению — приведет вас к еще большим успехам на вашем пути.

Продолжайте так же, как вы начали, и окажите моему преемнику ту же сердечную и восторженную поддержку, которой вы меня вдохновляли меня. Будьте лучше, чем вы были прежде, и позвольте мне остаться таким, каким я сейчас есть — гордящимся той великолепной армией, в создание которой я вложил столько труда.

Солдаты! Мне жаль расставаться с вами. Я искренне благодарю вас за уважение и уверенность, которым вы постоянно питали меня. Я глубоко сожалею о том, что не буду иметь честь привести вас к победе, которую вы намерены одержать, но я буду радоваться каждому вашему триумфу и всегда верить в успехи моих братьев по оружию».

Имя Фримонта являлось для волонтеров воплощением единства. Отдельные офицеры и целые полки приезжали из отдаленных уголков страны, чтобы служить под его командованием. Его отстранение казалось проявлением высшей степени непристойности и жестокости. Многие офицеры сразу же заявили об отставке. Многие батальоны заявили, что они слагают оружие. Особенно возмущались немцы, да и среди Гвардии было множество недовольных.

Малейшее поощрение или терпимость генерала привели бы к широкомасштабному мятежу, но он осудил это недовольство, напомнив им, что их первая обязанность — служить своей стране, и после прибытия Хантера он покинул лагерь перед рассветом, чтобы во время отъезда, его появление среди солдат, не вызвало никаких ненужных волнений.

Спустя несколько дней армия успокоилась, поскольку, как и все наши добровольцы, они сражались не за человека, а за Дело.

В Сент-Луисе Фримонт был встречен как герой-победитель, а не как отставленный генерал. Невероятных размеров толпа приветствовала его. Будучи в таком восторге люди даже входные двери в свои дома украсили цветами.

За несколько недель до его смещения воздух звенел от воплей обвиняющих его в некомпетентности, экстравагантности и предоставлении правительственных контрактов для подкупа людей. Первые нападки на него начались сразу же после его «Прокламации об освобождении», опубликованной 31-го августа 1861 года.

В Миссури было много не до конца убежденных юнионистов. Например, вскоре после взятия Самтера, генерал Роберт Уилсон из графства Эндрю на открытом заседании сообщил решение комитета по резолюциям, который гласил следующее:

«Решено, что мы осуждаем — как бесчеловечную и дьявольскую — войну, которую Правительство ведет против Юга».

Восемь месяцев спустя этот же Уилсон утверждал, что он здесь главный юнионист, и в качестве такового был отправлен представлять Миссури в Сенате Соединенных Штатов! Конечно, все люди такого сорта вели беспощадную войну с Фримонтом. Позднее произошел раскол среди действительно лояльных людей — дикий раздор, в котором оппозицию возглавлял талантливый, но беспринципный Блэр, к которому присоединились несколько ревностные и очень патриотичных юнионистов. Президента, всегда честного и добросовестного, убедили убрать генерала, но потом — молчаливо признав свою несправедливость — он дал ему другую команду.

М-р Линкольн также отменил «Прокламацию об освобождении», как несколько несвоевременную. Тем не менее, даже тогда, он удовлетворил простых людей. Устав от нежных и тонких терминов, в которых наши власти привыкли говорить о «внутренних учреждениях» и «системах труда», они были рады прочитать объявление в истинно саксонском стиле:

«Собственность активных мятежников конфискуется для общественного пользования, а их рабы отныне объявляются свободными людьми».

Так открылся новый и чистый лист в истории этой войны.

Конечно, Фримонт допускал ошибки, хотя злоупотребления в его департаменте были намного меньше, чем те, которые опозорили Вашингтон, и которые в какой-то степени неизбежны, когда происходят такие необычные выплаты из государственного бюджета.

Но он был невероятно серьезен. Он совершенно не понимал, «КАК МОЖНО НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ». Он взял на себя очень большую ответственность. Если красная лента мешала ему, он разрезал ее. Не имея возможности получить оружие в Вашингтоне, который в те дни видел только Вирджинию, он обыскал рынки всего мира в его поисках. Когда казначей отказался закрыть один из его счетов, на основании его незаконности, он арестовал его и пригрозил расстрелять, если тот будет настаивать. Сумев оставить в Сент-Луисе немного войск, он за 30 дней укрепил город, дополнительно наняв 5 000 рабочих.

Секретарь Кэмерон и адъютант-генерал Томас посетили Миссури уже после того, как Фримонт начал свою Спрингфилдскую кампанию. Генерал Томас, совершенно не стесняясь — и в отелях, и в поездах — жестко обвинял его — в грубом нарушении официальной этики и явной склонности к поощрению неповиновения среди солдат. Кэмерон продиктовал письмо, в котором он приказывал Фримонту прекратить строительство фортификационных сооружений Сент-Луиса как ненужные, а кроме того, сообщал ему, что его официальные долги не будут аннулированы до тех пор, пока они не будут полностью изучены, а контракты признаны законными. То же касается и жалованья офицеров, которых он назначил по письменному указанию Президента.

В должное время все это было подтверждено и оплачено. Укрепления Сент-Луиса оказались крайне необходимыми и были доведены до конца. Тем не менее, Кэмерон разрешил содержанию этого письма с помощью телеграфа разнестись по всей стране за четыре дня до того, как Фримонт получил его. Оно, казалось, было предназначено для того, чтобы нанести удар по его репутации честного человека, уничтожить его заслуги, возбудить недовольство в его войсках и помешать его контрагентам выполнять свои обязательства. Томас официально сообщил, что Фримонт не сможет перемещать свою армию из-за отсутствия транспорта. Но прежде чем это сообщение дошло до Вашингтона, армия ушла вперед более чем на сто миль!

Время, которое, в конце концов, расставляет все по своим местам, подтвердило лидерские достижения Фримонта в Миссури. Его отставка в Вирджинии была, несомненно, большой ошибкой. Очень тяжело, конечно быть под началом более молодого и неприятного генерала, но личные обиды во время войны должны быть отброшены, а эта отставка является таким же совершенно нелепым средством удовлетворения личных обид офицера, как и Сецессия — для якобы обиженных рабовладельцев.

Бригадный генерал Джастас Маккинстри, экс-квартирмейстер Западного Департамента, был арестован и много месяцев провел под замком в арсенале Сент-Луиса. Его неоднократные требования подробно объяснить, в чем его обвиняют, были проигнорированы. В конце концов, трибунал снял его с должности и уволил с военной службы по обвинению в совершении должностных преступлений. То же самое случилось и с бригадным генералом Чарльзом П. Стоуном. Эти судебные разбирательства грубо нарушали как воинский устав, дающий право офицерам знать о предъявляемых к ним обвинениях и свидетелей обвинения против них в течение десяти суток дней после ареста, так и дух самой Конституции, которая гарантирует каждому человеку быстрый публичный судебный процесс в присутствии его обвинителей.

Столь же достойны порицания арест и длительное удержание и многих других мирных граждан — без официальных обвинений или судебного разбирательства. Штаты, в которых шла война, и даже пограничные с ними территории, могли бы стать вполне подходящими для применения власти военных. Но подавляющее большинство управляющих Конгрессом и почти всеми Легислатурами штатов юнионистов, могло принимать любые понравившиеся ему законы, поэтому эти меры были излишними и неоправданными на Севере, в сотнях миль от мест боевых действий. Совершенно несовместимые с личными правами и республиканскими институтами, они являлись тревожными и опасными прецедентами, которыми любая недобросовестная администрация в будущем могла бы вполне резонно оправдать, как средство защиты самых грубых нарушений. Президент Линкольн всегда был очень осторожен в принятии своих собственных решений, но некоторые из его советников постоянно призывали его к этому. В частности, секретарь Стэнтон, совершивший несколько откровенно деспотических актов. Он был хорошим специалистом в области патентного права, но не имел ни малейшего представления об основных принципах гражданских свобод, которые лежат в основе английских и американских институтов. Даже Великая Хартия вольностей, звучной латынью, заявляла:

«Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его (его пэров) и по закону страны.

Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их»[105].

Вопросы, касательно власти военных и свободы прессы были очень похожи. В каждом городе Севера действовал свой ежедневник, который, скрываясь под тонкой вуалью лояльности, усердно трудился для мятежников. Солдаты не могли не реагировать на эти предательские писания. В некоторых случаях местные командиры прикрывали их, но Президент тотчас восстанавливал их деятельность. Таким образом, у людей возникла вполне резонное убеждение, что если редакторов и издателей лояльного Севера нельзя привлечь к гражданскому суду, тогда их вообще не следует беспокоить.

Преемник Фримонта генерал Хантер покинул юго-западный Миссури. Перед отъездом из осажденного заявлениями о беглых рабах Спрингфилда, он отдал приказ всех их отправить обратно, но солдаты и офицеры так хорошо спрятали их в своих лагерях, что их хозяева не смогли их найти.

Правление Хантера просуществовало недолго — всего пятнадцать дней — на его место пришел генерал Халлек — толстый, коренастый, с глуповатым выражением лица офицер, который ходил в штатском и был более похож на состоятельного торговца. 20-го ноября появился его позорный Приказ № 3:

«Есть веские основания думать, что важная информация, касающаяся численности и состояния наших сил, передается врагу с помощью беглых рабов, которые были допущены в наши ряды. Таким образом, чтобы искоренить это зло, запрещаю впредь таким лицам вход на территорию любого лагеря или на марше, также немедленно в настоящее время убрать их из мест расположения войсковых подразделений».

Такая бесчеловечность наносила тяжелый удар по нравственности, а ложь — если здраво подумать — и по стране. Негры были верными друзьями наших солдат. Ни один из моих знакомых офицеров не смог рассказать мне ни об одном случае измены. Мало того, что Халлек весьма жестоко приказал выгнать всех рабов, он еще и оклеветал их.

Когда Чарльз Джеймс Фокс вербовал своих сторонников в Парламенте, один из присутствующих сказал ему:

— Сэр, я восхищаюсь вашими талантами, но не вашей дур… политикой!

На что Фокс ответил:

— Сэр, я восхищаюсь вашей откровенностью, но не вашими дур… манерами!

Многие из тех, кто сотрудничал с Халлеком, произносили подобные проклятия. Со своими посетителями он был груб и подозрителен. В большой степени д-р Холмс прав, сказав, что все люди зануды, когда мы в них не нуждаемся. Как и все публичные люди, Халлек тоже пребывал в тяжких оковах, но генерал, под контролем которого находится половина континента, должен же, по крайней мере, вести себя как джентльмен, но иногда он бывал так груб, что и спускал своего посетителя с лестницы. Ни один из наших высших чиновников не сравним по своей грубости с ним, разве что только Военный Министр м-р Стэнтон.

В январе, когда правительственный пароход приблизился к причалу Коммерса, штат Миссури, две женщины на берегу кричали капитану:

— Не причаливай, Джефф! Томпсон и его солдаты уже ждут тебя.

В тот момент доблестный партизан со своими пятьюдесятью людьми внезапно выскочил из небольшой рощи, и они все выстрелили одновременно. Двадцать шесть пуль вонзились в стены рубки отходящего парохода, но благодаря этим женщинам, ни один человек не был убит и не попал в плен.

Однажды в комнату Халлека в «Planter's House» зашел облаченный в немыслимо изорванный и истрепанный серый мундир какой-то человек. Отсалютовав по-военному, он так обратился к нему:

— Сэр, я офицер армии генерала Прайса и будучи под защитой белого флага, привез вам письмо.

— Ну, и где же ваш белый флаг? — проворчал Халлек.

— Вот он, — последовал быстрый ответ, и мятежник извлек из своего кармана невероятно грязную белую тряпку!

Он вошел в расположение наших войск и незамеченным проехал 150 миль — мимо пикетов, часовых, охранников и прово. Халлек, считавший себя великим организатором и знатоком полицейских правил, нисколько не огорчился. Он отправил назад этого уникального посланника с письмом, в котором уверил Прайса, что любого, кто сунется к нему, он просто пристрелит как шпиона.

Глава XVII

«Ты, как изменник, развратил молодежь нашего королевства тем, что завел школы»[106].

«Ужасный рев! Он мог бы испугать

И великана… Сотряслась земля,

Как будто сотня львов взревела сразу»[107].

В январе полковник Лоусон, командующий федеральными войсками Миссури, дюжиной мятежников был взят в плен, которые после нескольких обещаний его повесить, все же решили отпустить его под честное слово. Никто из них не умел ни читать, ни писать. Лоусон, которому они предложили самому письменно подтвердить свое слово, составил и подписал соглашение, согласно которому он обещал никогда ни сражаться против Соединенных Штатов Америки, ни оказывать помощь и поддержку их врагам! И вот по этому, во всех смыслах, новому обещанию, он получил свободу.

3-го февраля мой друг-журналист, телеграфировал мне из Кейро:

«Если вы не можете прибыть моментально, садитесь на первый же поезд».

Немедленно подчинившись этому посланию, я узнал, что коммодор Фут со своими новыми канонерками поднялся вверх по Теннесси-Ривер. Сопровождающие их сухопутные войска находились под командованием генерала из Иллинойса по имени Грант, о котором страна знала лишь следующее:

Во время разведывательного рейда у Белмонта, штат Миссури, что напротив Колумбуса, Кентукки, он зашел слишком далеко и был обнаружен. Поддавшись боевому азарту, он оказал сопротивление и сражался до тех пор, пока ему не пришлось отступить, побросав своих убитых и раненых. Джефферсон Дэвис официально объявил об огромном успехе Конфедерации, а газеты мятежников смеялись над полководческой бездарностью генерала Гранта и выражали пожелание, чтобы он как можно дольше возглавлял армию янки!

«Зачастую молим

О том, что нам во вред. Тогда отказ

Бывает лишь на пользу. Боги мудры»[108].

Поскольку эти канонерки еще ни разу не бывали в бою, в их успехе никто не сомневался. Приблизившись к Форт-Генри, три из них пошли на разведку. Пролетев две с половиною мили, 24-х фунтовый снаряд ворвался в каюту капитана Портера — командиру «Эссекса», пронеслось под столом, а затем срезало часть свисавших с потолка пары чулок так же аккуратно, как их могли бы разрезать ножницы.

— Неплохой выстрел! — сказал Портер. — А теперь наша очередь.

И он запустил девятидюймовый дальгреновский снаряд прямо в форт.

На следующий день со дна реки подняли множество торпед — каждое из которых было начинено 75-тью фунтами пороха. Неосторожный язык разъяренной женщины-мятежницы раскрыл их местонахождение. Объявив, что весь флот будет разобран на атомы, она была вынуждена либо рассказать обо всем, что ей было известно, либо быть посаженной под замок. В состоянии смертельного ужаса она выдала всю требуемую информацию. Торпеды были попорчены водой и никакой угрозы не представляли. Коммодор Фут пророчески заявил:

— Примерно через полтора часа этот форт будет моим.

Ночью шел невероятно сильный дождь, нашим мальчикам в синих мундирах очень нелегко пришлось в их лесных биваках. Но в уютной каюте парохода генерала Гранта, война выглядела совершенно иначе.

В полдень, 6-го, Фут, с расстояния 1 700 ярдов, дал свой первый выстрел. Затем он медленно, со всем своим флотом начал приближаться к форту, пока не оказался в четырехстах ярдах от него. Мятежники вели очень плотный огонь, но он решил либо прославить свои броненосцы, либо отправить их на дно Теннесси. Деревянные части его флагмана были изрешечены 31-м выстрелом, но от его железной обшивки ядра отскакивали, словно град. Пострадали все суда, но они полностью оправдали себя, а их офицеры и солдаты сражались исключительно отважно. Один бедный парень с «Эссекса», получивший жуткие ожоги после взрыва парового котла, узнав, что форт захвачен, вскочил со своей койки, выбежал на палубу и аплодировал до тех пор, пока не упал. Той же ночью он умер.

Вместе с другими своими коллегами-корреспондентами я наблюдал за битвой с вершины высокого дерева, стоявшим на берегу реки, между крепостью и канонерками. Кроме дыма, почти ничего не было видно. Прогноз Фута оказался верным. Выпустив около 600 снарядов, лишь спустя час с четвертью после начала сражения, флаги Форт-Генри пали, а канонерки содрогались от аплодисментов и громких «Ура!» наших людей.

Пехота мятежников — 4 000 человек, — сбежала. Силы Гранта, из-за топкой грязи не смогли подойти вовремя, чтобы окружить их. Командующий — бригадный генерал Ллойд Тилман и гарнизон попали в плен.

В казармах разгорались костры, кила вода для ужина, на противнях сушили сухари. Повсюду разбросанные в полном беспорядке револьверы, ружья, ножи, книги, предназначенные для обеда столы, недописанные письма, игральные карты, одеяла и саквояжи.

Наши солдаты обыскали все сундуки и приоделись в мундиры, шляпы и рубашки мятежников, вооружились револьверами мятежников, набили карманы записными книжками мятежников, а некоторые вскоре уже шатались от тяжелейших доз виски мятежников.

В квартире одного офицера я нашел небольшой флаг Конфедерации и дагерротипный портрет женщины, с настолько правильными и классическими чертами лица, что на первый беглый взгляд было трудно поверить, что это реальный человек. Кроме того, еще пышный локон каштановых волос и пакет очень изящно написанных писем его любящей сестры. Через год я смог вернуть эти семейные реликвии их владельцу в Джексоне, штат Миссисипи.

Наши пули нанесли много вреда. Саквояжи, сундуки и столы были разбиты в щепки, в стенах и крышах зияли дыры, через которые мог пролезть человек, а в любой пропаханной снарядом воронке можно было спрятать бочку с мукой. А стоявший среди руин «Марий» — в образе пожилой негритянки, с ликованием потирал руки.

— Похоже, тут у вас было горячо, тетушка.

— Господи, да, масса! Большие шары, они свистели и рвались, я думала, конец света пришел.

— Где же все ваши солдаты?

— Один Бог знает, они просто сбежали как индейки — ни разу из пушки не выстрелили.

— Сколько их было?

— Был один арканзасский полк, там, где вы видели палатки, вон там — полк из Миссисипи, там еще один, вот здесь — два полка из Теннесси, и еще много других за рекой.

— Почему же вы не сбежали с ними?

— Я болею, вы видите (она могла говорить только шепотом), но я не боялась — только выстрелов. Я просто подумала, что если они не убили меня, то значит со мной все в порядке.

— Где генерал Тилман?

— Ваши люди взяли его — его и весь гарнизон внутри форта.

— Вы, кажется, не очень жалеете об этом.

— Не очень, масса! — с еще одним потиранием и широкой усмешкой на всем ее черном лице.

В самом форте склад боеприпасов разрушен, пушки уничтожены, а земля пропитана кровью и усеяна человеческими останками. Под серыми одеялами лежали шесть трупов, один с оторванной головой и совершенно черным от пороха туловищем. Другие — с оторванными ногами и изорванной грудью. Оставшиеся в живых, растянувшись на койках, еле дышат и наполняют воздух громкими стонами.

Взятых в плен офицеров-мятежников, сверкающих золотыми галунами, отвезли в штаб-квартиру Гранта. Тилман — красивый, широкоплечий, как и все южане, очень напыщенный. Коммодор Фут спросил его:

— Как же вы могли сражаться со старым флагом?

— Это было трудно, — ответил он, — но я должен был идти со своими людьми.

Присутствовавший тут чикагский репортер спросил его:

— Как пишется ваше имя, генерал?

— Сэр, — неописуемо важно ответил Тилман, — если генерал Грант пожелает использовать мое имя в своих официальных рапортах, у меня нет возражений, но, сэр, ни по какому другому поводу я не хочу, чтобы мое имя упоминалось в прессе.

— Я просто спросил его, — возразил журналист, — для списка военнопленных.

Тилман, которого следовало бы называть Тарвидропом, ответил, набрав полную грудь воздуха и с величественным взмахом руки:

— Вы меня очень обяжете, сэр, если мое имя никогда и ни по какому поводу не будет упомянуто ни в одной газете!

Одному из пленных офицеров напомнили, что среди людей форта большинство сочувствовало Союзу.

— Верно, сэр, — ответил он. — Так было всегда в этих холмистых местах. Видите ли, эти чертовы хужеры[109] не знают ничего лучшего. Настоящего южанина, сэр, вы найдете только среди джентльменов — богатых людей. Среди них нет ни одного тори.

Канонерки вернулись в Кейро для ремонта. В воскресенье пастор пресвитерианской общины Кейро не смог приехать, и поэтому коммодору Футу пришлось самому руководить службой. В словах:

«Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте»[110],

он нашел невероятно практичный для сегодняшнего дня аспект — твердое убеждение, что человеческое счастье зависит от целостности, чистой жизни и добросовестного исполнения долга.

Сухопутные войска остались возле Форт-Генри. Спустя несколько дней после битвы я зашел в штаб-квартиру генерала Гранта, чтобы попрощаться с ним, поскольку я собирался отправиться в Нью-Йорк.

— Вам бы лучше задержаться на день или два, — сказал он.

— Почему?

— Потому что завтра я собираюсь взять Форт-Донелсон.

— Насколько он силен?

— Мы не смогли это точно установить, но я думаю, что мы справимся с ним. Во всяком случае, мы должны попробовать.

Безнадежно раскисшие дороги и снегопад были ужасны для наших войск, ведь у них было палаток, но Грант пошел к форту. В среду, после множества мелких стычек, он расставил своих людей. В четверг, пятницу и субботу он сражался от восхода до заката. В субботу вечером крайне возбужденный генерал Пиллоу телеграфировал в Нэшвилл:

«Это наш день. Я отбросил врага, но мне нужно подкрепление».

В воскресенье, перед рассветом, негр-слуга штабного офицера Конфедерации перешел на наши позиции и был доставлен генералу Гранту. Он утверждал, что командиры мятежников обсуждали капитуляцию и что люди Флойда уже покинули форт. Через несколько часов пришло письмо от Бакнера, в котором он предлагающее назначить комиссаров для определения условий капитуляции. Грант ответил:

«У меня нет никаких условий, кроме безоговорочной капитуляции, и я предлагаю вам немедленно сложить оружие».

В ответе Бакнера, изложенного в изящной и типичной манере мятежников, с сожалением прозвучало согласие с тем, что он назвал «жестокими и неджентльменскими условиями» генерала Гранта! Весь Север воодушевился от этого успеха, напомнившего о великих битвах Наполеона.

Для начала Грант отправил в бой 13 000 человек. Силы противника составляли 22 000. Двое суток небольшая команда Гранта осаждала эту гораздо большую по численности армию, которая была надежно защищена мощными укреплениями. К концу второго дня Грант получил подкрепление, что увеличило его силы до 26 000 солдат.

Три или четыре тысячи мятежников Флойда бежали из форта, другие — по дороге в Кейро, и несколько тысяч были убиты или ранены, но в Кейро Грант привел более 15 000 военнопленных.

Я был в Чикаго, когда эти пленники, направляясь в Кэмп-Дуглас, печальной колонной прошли по его улицам. Все они были одеты как попало. Штаны с лампасами и кепи носили лишь несколько рядовых, но подавляющее большинство из них были в каких-то безумных шляпах и разноцветных одеждах, ничего общего не имеющих с униформой. У некоторых — длинные волосы и смертельно-бледные лица жителей крайнего Юга, но из-под широкополых шляп большинства проглядывали тяжелые и грубые черты лиц рабочих классов Миссури, Теннесси и Арканзаса. Граждане Чикаго, на мой взгляд, чересчур злобно осыпали их проклятиями и насмешками.

Колумбус, штат Кентукки, что в 20-ти милях ниже Кейро, раскинувшийся на самых высоких мысах Миссисипи, был назван «Гибралтаром Запада» и ожидал, что он станет местом великой битвы.

4-го марта и сухопутные, и морские войска были готовы атаковать его. Сотни рабочих Кейро трудились над восстановлением пострадавших на Теннесси канонерок -

«Хлопочут оружейники, скрепляя

На рыцарях доспехи молотком»[111].

Коммодор Фут, хромая от раны, полученной у Донелсона, прогуливался по палубе. Реял большой национальный флаг.

— Помните, — сказал коммодор. — С боем или без него, мы должны поднять его над Колумбусом!

Командиры флотилии были обычными офицерами военно-морского флота — тихие и скромные, без всяких глупостей в голове. Они значительно менее, чем армейские офицеры были склонны к зависти и карьеризму. До войны последние в течение многих лет служили на форпостах, в сотнях миль от цивилизации, без каких-либо роскошеств, кроме алкоголя и азартных игр — ничто не поощряло их патриотизма и не заставляло лопаться от гордости за свою страну. В то же время, морские офицеры, путешествовавшие по всему миру, обрели ту широту взглядов, которая свойственна только путешественникам, и узнали, что за границей их страна не была известна как Вирджиния или Миссисипи, но как Соединенные Штаты Америки. Для них на первом месте стояла Страна, а уж только потом Штат. Так и получилось, что, хотя почти все южане, служившие в армии страны, присоединились к расколу, практически весь военно-морской флот остался верен Правительству.

Низкие, плоские черные железные броненосцы поползли по реке, как огромные черепахи. Каждый из них был снабжен небольшим довеском в виде парового буксира, вместимостью около 50-ти или 60-ти человек, и способного идти против сильного течения со скоростью 12 миль в час. Из их труб валили огромные клубы дыма, они задыхались и пыхтели, словно совершенно выбившийся из сил мальчик-курьер.

Близ Колумбуса мы узнали, что мятежники ушли из него 12 часов назад. Город уже осмотрела предприимчивая разведка 2-го Иллинойского кавалерийского, которая нашла и подняла старый национальный флаг. Теперь наши флаги развевались над мятежным «Гибралтаром» и в Кентукки не было ни одного солдата Конфедерации.

Враг уходил очень поспешно. Полусожженные казармы, стулья, кровати, столы, кухонные плиты, бумаги, обугленные ружья, изуродованные ружейные стволы, штыки и ящики с провизией валялись повсюду.

Главная крепость, расположенная на возвышавшемся на 150 футов над окружающей местностью плато, имела в своем арсенале 83 пушки, державшими под контролем 3 мили реки. Всего же здесь и в других местах мы захватили 150 пушек.

На одном из мысов мы нашли прикрепленный к нему конец огромной цепи, звенья которой были изготовлены из 7-ми или 8-ми дюймового железа — ее блестящий Гидеон Дж. Пиллоу протянул поперек реки, чтобы воспрепятствовать нашим канонеркам! Достойно человека, который в Мексике вырыл ров не с той стороны бруствера. Удар наших броненосцев порвал бы ее как нитку, если бы река намного раньше сама не сделала бы этого.

Мы также обнаружили огромные груды торпед, которые, по утверждениям мятежников уничтожили бы весь федеральный флот. Они стали объектом постоянных шуток наших офицеров, которые назвали их оригинальными членами Мирного Общества, и утверждали, что ставки морского страхования сразу же упали, если бы компании узнали, что в тех водах, по которым должны были ходить пароходы, заложены торпеды!

В заброшенном почтовом отделении я нашел целый бушель мятежнических газет, прибывших сюда в течение нескольких последних недель. Раньше пресса Мемфиса очень красочно хвалила плантаторов Южной Каролины за то, что после падения Порт-Ройаля они сожгли свой хлопок, и призывала всех последовать их примеру. Вот что они говорили:

«Пусть весь Юг станет Москвой, пусть в качестве награды за свое вторжение наши враги не найдут ничего, кроме почерневших руин!»

Но когда после захвата Донелсона стало ясно, что Мемфис наверняка падет, те же журналы внезапно изменили свой тон. Они утверждали, что Москва тут ни при чем, и очень опасно предать город огню, поскольку янки — если бы они вошли в него — пробыли бы в нем совсем недолго, и что те, кто настаивает на применении факела, должны быть наказаны как демагоги и враги народа! Ну, и кроме того, они изобиловали безумными лозунгами, как, например, «The Avalanche»:

«Во имя чести и мужества, мы верим, что никто из не состоящих в браке молодых людей не пожалеет о том, что его призвали в армию. Иначе он станет посмешищем, позором своего пола и своего штата. Пусть девушки снабдят соответствующей их миролюбивому духу одеждой всех юношей, сидящих за столами, прилавками и бочками с мелассой[112]. Тому, кто хочет идти на фронт, но кто не может этого сделать, нужно помочь, а тот, кто может, но не хочет, непременно должен сделать это».

«The Avalanche» очень рьяно защищала то, что называется «агрессивной политикой», заявляя:

«Победоносные армии Юга должны низвергнуть Север. Его главные города должны быть захвачены или обращены в пепел, его армии рассеяны, подчиненные ему штаты и его народ — покрыть все убытки этой войны, которую они злобно начали и упорно продолжают вести дальше… Бесстрашные и непобедимые воины, способные противостоять любой армии, подобной армии Александра, Цезаря или Наполеона — южане — имеют силу и волю, чтобы перенести эту войну в страну врага. И пусть тогда молнии национального гнева испепелят наших грязных угнетателей! Пусть громовые раскаты войны обрушатся на наших подлых захватчиков и грохочут от Атлантики до Тихого океана, пока строптивый Север не признает независимость Юга, а мирные условия не будут продиктованы победоносной южной армией в Нью-Йорке или Чикаго».

Генерала Джеффа Томпсона, «литературно одаренного» миссурийского разбойника, называли «Болотным Лисом» и «Марионом Южной Революции». Я нашел одно из его творений под заголовком «Я вернусь», в той некогда очень достойной газете «The New Orleans Picayune». Довольно любопытный образчик слезливой трогательности и пустословия.

«Дома ждет меня жена,

Дети ждут в тревоге,

Меня милые друзья

Встретят на пороге.

Отец — на пригорке могила твоя,

А дети — внизу, в долине;

Люблю я здесь все — и журчанье ручья,

И горы, и лес, и равнины.

Я выдержу все — и страданья, и боль,

За счастье — я уверен в том,

Что в битве обрету я вновь

Свободу и свой дом.

Вернусь я, несмотря на то,

Что враг мой так жесток;

Спасу семью, свою страну,

И мне поможет Бог!»[113]

В наших госпиталях в Маунд-Сити, штат Иллинойс, находилось 1 400 человек. Во время прогулки вдоль длинного двойного ряда кроватей, горести войны становились еще более явными и ощутимыми. Здесь больной тифом, неподвижный и без сознания, и солнечный свет уже не блестит в его потускневших глазах, а здесь — мальчик — бледный и слабый, который с разбитой ногой пролежал на этой койке четыре месяца. Был там один теннессиец, который, покинув свою семью, прошел сотни миль, чтобы воевать за звезды и полосы с полной верой в их триумф, и потерял ногу у Донелсона, человек из Иллинойса, участвовавший в той же битве, с ужасной дырой на лице, и все еще черной от пороха вражеского выстрела кожей вокруг нее. Молодой офицер в опрятном халате, предоставленном ему Санитарной комиссией Соединенных Штатов, сидел, читая газету, но его левый рукав просто висит — он пуст. Моряки — с жуткими ожогами после взрыва паровой машины «Эссекса» у Форт-Генри, некоторые из которых выгляди как один сплошной шрам. И все они — больные, раненые и выздоравливающие были одинаково жизнерадостны, а 25 сестер милосердия, достойных, чтобы их так называли, бесшумно скользили между кроватями и прислушивались ко всем их просьбам.

Глава XVIII

«Я бы променял сейчас все моря и океаны на один акр бесплодной земли — самой негодной пустоши, заросшей вереском или дроком. Да свершится воля господня! Но все-таки я бы предпочел умереть сухой смертью!»[114]

«Если снова разразится такая же гроза, я уж не знаю, куда и голову приклонить!»[115]

14-го марта флотилия снова отправилась по Миссисипи, медленно проплывая мимо Колумба, где произошла встреча Марса с Венерой — она воплотилась в двух женщинах, которые раздавали морякам и солдатам пироги и другие нужные им вещи. На следующий день мы бросили якорь у острова № 10, на котором Борегар возвел огромный форт.

Маленькой канонерке мятежников «Грампус», удалось выйти из зоны действия наших пушек. Наблюдая за ней через стекла биноклей, мы смогли прочесть названия многих стоявших перед укреплениями противника и пушки на большой плавучей батарее.

Наши канонерки лодки произвели один или два пробных выстрела, а затем мортирные плоты с грохотом начали метать свои 10-тидюймовые снаряды весом по 250 фунтов каждый. На эти гигантские мортиры возлагались большие надежды, но они не оправдались. Наши снаряды с шумом и огромными фонтанами грязи и воды падали между батареями и пароходами противника. Пушки мятежников, окутанные густыми облаками дыма, ответили, но их снаряды не долетали до нас.

Легкие перестрелки на более близком расстоянии продолжались в течение нескольких дней. Моя штаб-квартира находилась на «Бентоне» — флагмане коммодора Фута. Он был самым большим из всех броненосцев — 180 футов длиной, 70 шириной, и имел довольно небольшую команду — 240 человек.

Стоя на штормовом мостике, прямо над нашими пушками, мы пристально следили за каждым снарядом, вылетавшим из пушечного жерла, как он подобно черному метеору несся по воздуху, пока не взрывался в двух или трех милях от нас. Время, казалось, останавливалось, когда мы видели ответный дымок, и возобновляло свой ход после того, как ядро мятежников падало в воду недалеко от нас — но в действительности, проходило не более 10-ти или 15-ти секунд.

Когда доложили, что все готово для атаки батарей, коммодор Фут сказал мне:

— Вам и другим корреспондентам лучше бы перейти на другое судно, подальше отсюда. Если с вами что-то случится, я никогда не смогу себе этого простить.

Преследуемый безжалостным любопытством точно узнать, каково оно быть под вражеским огнем, я убедил его оставить меня.

Два других броненосца. «Сент-Луис» и «Цинциннати», с двух сторон подошли к «Бентону». За защиты котлов перед ними уложили снятые подвесные койки. На тот случай, если сближение будет полным, к резервуарам с горячей водой подсоединили эластичные шланги. Хирурги проверяли остроту своих инструментов, в то время как наша тройная плавучая батарея медленно двигалась по реке, а другие броненосцы на небольшом расстоянии следовали за нами. Мы открыли огонь, и шары врага вскоре запрыгали по нашей обшивке.

От оглушительного грохота с «Сент-Луиса» вздрогнула каждая доска нашей палубы. Секунду спустя дюжина мужчин бросилась на его палубу, их лица были черны от пороха, так что их можно было свободно принять за негров. Двое несли абсолютно безжизненное тело своего товарища, еще несколько получили ранения. Пытаясь преодолеть грохот канонады, один из членов его экипажа, высунувшись из люка, кричал нам, что рванул сорокадвухфунтовый, убив и искалечив нескольких человек.

С штормового мостика «Бентона» мы могли прекрасно все рассмотреть и осколки нам причинить вреда не могли. Пока мы стояли там, один из членов команды постоянно вглядывался вдаль, и, видя, как от батареи мятежника вверх взмывает облачко дыма, кричал:

— Еще один!

И тогда мы все тотчас спрятались за железной рубкой, возвышавшейся над палубой, словно купол гигантского зонтика. Визжащие ядра иногда ударялись о нос нашего судна, но, как правило, падали в воду позади нас.

Пока мятежники стреляли из одной батареи, нам хватало духа и азарта, воспринимать их выстрелы с юмором, но после того, как они добавили еще две других, наша рубка полностью очутилась в их зоне досягаемости. Прячась за ней спереди, мы тотчас открывались для других орудий. Коммодор приказал нам стать ниже, и мы спустились на палубу.

Корреспондент «The Chicago Times», случайно оказавшийся на этом судне, стал на корме, думая, что это самое безопасное место. Через секунду он сбежал оттуда с бледным лицом и в насквозь вымокшей одежде. Ядро ударило в трех футах от него, прокатилось по поверхности реки и окатило водой все, что оказалось в непосредственной от него близости.

Длинная пушечная палуба кипела действием. Старший помощник капитана, лейтенант Бишоп, галантный молодой человек, только что вышедший из военно-морского училища, руководил всеми. Загорелые артиллеристы заряжали пушки, а «пороховые мальчики» носясь туда и сюда, подносили боеприпасы.

Вдруг прогремел страшный звук — треск стекла, грохот железа и треск дерева слились в один ужасный аккорд! 8-дюймовый снаряд, пробивший железную полудюймовую броню и пятидюймовую деревянную обшивку, словно лист бумаги, ударил в палубу и отскочил в потолок. Так он протанцевал по всей длине судна — через рубку, кают-компанию, машинное отделение и кладовую, в которой он перебил большую часть посуды, пока, в конце концов, он не приземлился на письменном столе коммодора, в широкой созданной им вмятине на его столешнице.

За мгновение до того, как появился этот шумный и прыткий посетитель, на палубе находилось множество людей. Через секунду я снова посмотрел туда. Бесстрашные парни аккуратно выплевывали попавшие в рот щепки и очищали от них свои бороды, волосы и лица, но лишь по счастливой случайности, ни один из них не пострадал.

После того, как этот снаряд так близко прошел мимо меня, мое любопытство резко уменьшилось. У меня вдруг возникло весьма смутное ощущение, что ничто из того, что я видел на этой канонерке, не сможет убедить меня покинуть ее. Маленький слуга — мальчик-мулат, лицо которого почти побелело, когда снаряд промчался через все судно, поделился со мной своими мыслями.

— Я бы очень хотел быть подальше отсюда, — искренне сказал он. — Но я вложил свою шею в это ярмо, и теперь я должен нести его.

Ближе к вечеру некоторые из батарей противника замолчали, и мы от нечего делать снова пошли к штормовому мостику, постоянно прячась за рубкой, когда над орудиями врага появлялся дымок. Один раз кто-то крикнул: «Летит!» И, как обычно, мы легли. Подняв голову, я заметил, что рядом со мной стоит второй инженер.

— Ложитесь, Блейкли! — резко сказал я.

Он же, заложив руки в карманы, рассмеялся:

— О нет, в этом нет необходимости, здесь тоже безопасно.

Но пока он говорил, очередное ядро мятежников, пролетев в 15-ти дюймах от его побелевшего лица, срезало вентилятор, прорвало дымовую трубу, разрезало большой кованый железный шток, ударило по палубе, пропахало широкую борозду в полудюймовой железной пластине — аккуратно разделив ее на две части — прошло под следующей пластиной, а затем вышло, и медленно полетело дальше. Судорожно глотая воздух, Блейкли согнулся почти вдвое, и после этого он стал одним из первых, кто искал убежища у рулевой рубки.

Из мортир и пушек обе стороны иногда производили по 50 выстрелов в минуту. После всех этих взрывов и грохота, голова болела несколько часов. Результаты дневной перестрелки не слишком огорчали. Наши броненосцы получили множество ударов, но мало кто из экипажа был ранен. Такие вот беспорядочные бои продолжались две или три недели.

Между тем генерал Поуп, покинув Кейро и весьма успешно двигаясь по территории штата, разбил мятежников и захватил несколько фортов у Нью-Мадрида, на берегах Миссури в Миссисипи, и в восьми милях ниже острова № 10. Таким образом, он овладел рекой прямо за спиной врага, тем самым, препятствуя их пароходам, но у него не было даже лодок или плотов, на которых он мог бы выйти на берег Теннесси и зайти в тыл их укреплений. Решить вопрос, как снабдить его лодками было очень трудно.

Поуп очень хотел, чтобы коммодор прислал ему один из своих броненосцев. Фут колебался, поскольку у его артиллеристов тогда еще было мало боевого опыта.

В распоряжении Поупа имелся активный и очень трудолюбивый Иллинойский инженерный полк, который начал копать канал, который позволил бы флотилии добраться до Нью-Мадрида. Мы ждали результатов.

Я увидел много нового для себя в жизни на «Бентоне». Более половины ее экипажа были старыми морскими волками, а дисциплина была такая же, как на настоящем морском военном судне. Время отмеряли склянки. Каждое утро палуба блестела немыслимой чистотой. Каждый день свисток боцмана перемежался его хриплыми выкриками: «Все по местам», «Строиться у коек!» etc.

Даже негритянские слуги заговорили по-морскому. Один из них, аккомпанируя себе на гитаре, во время пения взял слишком высоко и пустил петуха.

— Слишком высоко, — сказал он. — Надо немного стравить.

— Да, — отвечал другой. — Начни снова с пушечной палубы.

Вскоре перестрелка с противником утратила какой-либо интерес. Читая, записывая или играя в шахматы в кают-компании, мы небрежно подсчитывали залпы мятежников, а иногда с палубы приходил офицер и говорил нам:

— Вот и еще один!

— Где это громыхнуло? — спрашивал кто-то, ну совершенно равнодушно.

«Рядом с нами», или «Пролетел над нами и рухнул в лес», следовал ответ.

И мы снова продолжали свои занятия.

Моя собственная каюта находилась в шести футах от тридцати двух фунтовых, которые стреляли каждые пятнадцать минут в течение всего дня. И эти выстрелы никак не сказывались на моем послеобеденном отдыхе.

По воскресеньям, утром, после еженедельного смотра, люди в чистых синих рубашках и опрятной одежде, а также офицеры в своей полной сине-золотой форме, собирались на палубе для воскресной службы. С шляпами в руках, они полукругом стояли напротив коммодора, который находясь позади высокой конторки, на которой был укреплен национальный флаг, читал всеобщую молитву за всех тех «кто страдал — духовно, телом или имуществом», или утверждавшую, что «мы сделали то, чего не следовало делать, и оставили в стороне то, что мы должны были сделать».

Между отдельными группами молящихся были видны зияющие жерла черных пушек и пирамидальные стопки картечи и других, готовых к применению снарядов. Во время молебна судно часто вздрагивало от мортирного выстрела, и окрестные леса отвечали на него долгим и гулким эхом. Коммодор заканчивал свое краткое и простое обращение о христианской жизни и долге, после чего люди расходились по своим местам.

В темную апрельскую ночь, во время потрясающего грозового ливня, железный броненосец «Кэронделет» пошел на разведку. Это предприятие считалось очень опасным. Коммодор дал своему командиру письменные инструкции о том, как уничтожить ее, если он потеряет ход и боеспособность, после чего торжественно отдал его на милость и под защиту Всемогущего Бога.

«Кэронделет» бесшумно скользил сквозь тьму. Когда мятежники обнаружили его, они открыли огонь по нему. Но все его порты были закрыты, и он не произвел ни одного выстрела. Имевшееся внутреннее освещение было слишком слабым, чтобы правильно вести судно между едва заметными через небольшие окошки берегами. М-р Д. Р. Хоэлл, старый речной лоцман, вызвался, будучи совершенно незащищенным на открытой верхней палубе, среди грохота снарядов и пения пуль, остаться там и сообщать об увиденном своим товарищам внутри. За такую смелость ему вскоре присвоили звание флотского лейтенанта.

А на флагмане царило сильнейшее беспокойство. Спустя час, который казался целым днем, издалека донесся звук двух пушечных выстрелов, затем тишина, а потом еще два выстрела снова. Все вздохнули с облегчением. Это означало, что с «Кэронделетом» все в порядке!

Мятежники очень веселились, узнав, что Поуп строит канал. Но, наутро второго дня после блестящей вылазки броненосца, перед лагерями Поупа они увидели четыре небольших колесных парохода. Канал был завершено успешно! В течение двух недель неутомимые инженеры вели эти пароходы флотилии Фута — целых 16 миль — через кукурузные поля, леса и болота, прорезая этот канал, и на всем протяжении пути валя лес. Им пришлось убрать сотни огромных деревьев, росших на три фута дальше обреза воды. Так совершился один из самых славных подвигов этой войны.

— Пусть весь мир знает, — писала одна из газет Конфедерации, — что армия Юга — джентльмены, и они никогда не будут заниматься никаким тяжелым трудом.

Федеральные солдаты, как и инженеры из Иллинойса, были детьми высокоразвитой промышленности, с гордостью называющими себя «королями обеих рук».

Конфедераты почувствовали, что Бирнамский лес пришел в Дунсинан. Заявив, что совершенно бесполезно сражаться с людьми, которые способны спокойно ходить на своих канонерках под самыми жерлами их тяжелых пушек и 16 миль вести свои пароходы по суше, они приступили к эвакуации с острова № 10. Но Поуп уже переправил большую часть своей армии на другой берег, и на мои вопросы ответил так:

— Он все будут моими!

Он сдержал свое обещание. Повстанцы оказались в западне. Они быстро пошли в Типтонвилль, где, как они полагали, их ждут пароходы. Вместо них у города они обнаружили два наших броненосца и узнали, что в десяти милях ниже также стоят войска Поупа. Ловушка захлопнулась. Перед ними — Типтонвилль, а глубоко посаженные глаза «Кэронделета» и «Питтсбурга» спокойно и зловеще изучали их. Слева от них — непроходимое озеро и болото, справа — сухой участок, окаймленный рекой и удерживаемый нашими войсками, позади — армия Поупа. Некоторые из них во время бегства утонули в озере, либо погибли в болоте. Трижды мятежники выстраивались для боя, но боевой дух они уже утратили, и после утомительной ночи они безоговорочно сдались.

На рассвете длинные колонны опозоренных и потрепанных солдат, в орехово-сером и синих штанах, тоскливо шли по большому кукурузному полю и сдавали оружие. Всего в плен сдались 2 800 человек. Мы захватили более сотни тяжелых пушек, 25 пять полевых орудий, 6 пароходов и огромные запасы продовольствия и боеприпасов. Победа была одержана с незначительными потерями и оказала большое влияние на авторитет как сухопутных, так морских сил. Армия и флот, слаженно действуя вместе, подобно лезвиям ножниц, разрезали гордиев узел.

Поуп телеграфировал Халлеку, что, если бы тот дал ему пароходы, через четыре дня он водрузил бы Звезды и Полосы над Мемфисом. Халлек, как обычно, увлекавшийся стратегией, отказал ему.

Но великий северный поток пробил путь к Заливу, и никто уже не мог остановить его.

Глава XIX

«О вылазках, траншеях, схватках, рвах,

О брустверах, палатках, частоколах,

О василисках, пушках, кулевринах,

О пленниках, о тех, кто пал в бою,

О всех превратностях горячей битвы»[116].

Одновременно с захватом острова № 10 произошло сражение при Шайло. Первые сообщения были совершенно нелепыми в своем заявлении, мы потеряли 17 000 и утверждении, что командир федеральной армии подвергся внезапному нападению, и сотни наших людей от штыков погибли в своих палатках. И даже, что Грант тогда был вдребезги пьян. Эта последняя выдумка свидетельствовала о том, как сильно была попорчена его репутация. До войны Грант, конечно, много пил, но после начала войны бросил.

Генерал Альберт Сидней Джонсон был убит, а Борегар, в конечном счете, отброшен назад, оставив своих убитых и раненых в наших руках, и, тем не менее, Джефферсон Дэвис, в обычной для мятежников манере в особом послании к Конгрессу Конфедерации объявил:

«Благодаря Господу Всемогущему Конфедерация одержала славную победу над своими захватчиками».

Я поднялся вверх по Теннесси на пароходе, заполненном в основном женщинами — из Санитарных комитетов Цинциннати, Сент-Луиса и Чикаго.

Однажды вечером в каюте состоялась религиозная служба. Священник увещевал своих слушателей, чтобы по прибытии на кровавое место битвы, они доблестно поддержали как духовные, так и физические силы мучеников. И, довольно, неудачно, добавил:

— Многие из них, несомненно, сотворили много зла, но вы можете, по крайней мере, напомнить им о божьей милости и рассказать им историю вора на кресте.

Потом один скромный джентльмен — в мундире рядового, после некоторых замечаний о практическом применении веры, заметил:

— Я не могу согласиться с последними словами. Я считаю, что мы лучше послужить душам наших раненых солдат, просто ухаживая за их телом. Лично я чувствую, что тот, кто упал, сражаясь за нашу страну — ради вашего, и моего Дела — больше человек, чем я сам. Возможно, он и сотворил много зла, но я думаю, что среди многих обиталищ, его обитель будет выше всех. Мне будет очень стыдно рассказать ему историю о воре на кресте.

Сердечные, совершенно неожиданные аплодисменты, пронеслись по всей этой переполненной каюте вслед за таким проявлением чувств — довольно необычно для молитвенного собрания. Проповедника звали преподобный Роберт Койер, он из Чикаго.

Вместе с участвовавшими в этом сражении офицерами я полностью обошел это место. Повсюду крутые холмы, глубокие овраги и такой густой лес, что за ним ничего не было видно.

Сообщение о неожиданности было, по существу, неверным. Ни один человек не был заколот штыком ни в своей палатке, ни в каком-либо другом месте — согласно лучшим свидетельствам, которые я мог получить.

Но заявления, которые, как говорят, поступили от Гранта и Шермана, что они могли быть лучше подготовлены, если бы знали, что Борегар замыслил атаку, также не соответствуют действительности. Наши войска стояли на очень неудобных позициях. Полки неопытных и плохо вооруженных находились прямо перед врагом, не было ни пикетов, ни скаутов, как это обычно должно было быть.

Борегар атаковал в воскресенье, сразу после восхода солнца. Мятежники значительно превосходили юнионистов и стремительно заставляли их отступать. Армия Гранта состояла исключительно из жителей Запада. В ней были представители почти каждого графства штатов Огайо, Индиана, Иллинойс и Висконсин.

Плохо экипированные и неуклонно оттесняемые назад, частенько из-за неумелого командования, люди сражались с невиданным упорством. Это была почти рукопашная. Конфедераты и юнионисты, из-за деревьев, в тридцати футах друг от друга, вели жаркий огонь с криками — «Булл-Ран!» и «Донелсон!»

Изрядно потрепанная дивизия Прентисса, в этом густом лесу, было обойдена с флангов прежде, чем ее командир узнал, что поддерживающие силы — МакКлернанда справа от него и Херлбута слева — были отброшены назад. Вестовые, посланные ему этими командирами, погибли. Во время затишья Прентисс курил солдатскую трубку, и только тогда узнал, что противник находится по обе стороны от него и на полмили позади. С остатком своей команды он был взят в плен.

Пробыв в целом в руках мятежников около шести месяцев, он нашел возможность всю силу своего ораторского искусства обратить к их сердцам. Южные газеты возмущенно твердили, что Прентисс — занимавший со своими офицерами целый поезд — обращался со своими юнионистскими речами к толпящимся на перронах прохожим на очень многих железнодорожных станциях Юга. Перевозимый из тюрьмы в тюрьму, генерал из Иллинойса продолжал свои выступления и вместе со своими людьми пел «Усыпанный звездами флаг» до тех пор, пока его не обменяли. И только тогда мятежники облегченно вздохнули.

Во время всей битвы Грант постоянно разъезжал вдоль линии фронта, куря свою неизменную сигару, спокойный и в прекрасном настроении. Вокруг него гибли лошади и солдаты, но сам он не получил ни царапины. На этом густо поросшем лесом участке никто не знал об общем состоянии битвы. Грант отдал несколько приказов, в которых просто просил своих генералов сделать все возможное.

Шерману множество раз исключительно везло. Пуля, пролетев в двух дюймах от его пальцев, перерезала один из ремней уздечки. Раз наклонившись, пуля пробила верхнюю часть его шляпы и вышла через ее заднюю часть. Его отделанный металлом плечевой ремень отбросил еще одну пулю, а третья пролетела сквозь ладонь. Под ним погибли три лошади. Он был настоящим героем дня. Его славили за талант и доблесть. После этой битвы он стал генерал-майором. Его официальный рапорт являлся самым ясным, ярким и увлекательным описанием этого столкновения.

Пять пуль вонзились в мундир штабного офицера МакКлернанда, но до кожи не дошли. Пуля выбила два передних зуба одного рядового из 17-го Иллинойского пехотного, но на этом все и закончилось. Ружейная пуля поразила голову солдата из 1-го Миссурийского артиллерийского и вышла из нее чуть выше уха, но он остался жив. Доктор Корнин из Сент-Луиса рассказывал мне, что он извлек пулю из мозга одного солдата, который по прошествии трех дней, храня ее в своем кармане, продолжил службу.

Несколько позже, во время битвы при Фредериксберге, капитан Ричард Кросс из 5-го Нью-Хэмпширского пехотного, заметил, что у одного из его людей часть черепа была срезана осколком снаряда, кость встала вертикально, и сверху мозг его был открыт. Кросс опустил этот кусок вниз, закрыв череп, словно чайник крышкой, обвязал его голову платком, а затем отправил раненого солдата в тыл — в конечном итоге, он выздоровел. Но армейские хирурги были твердо уверены, что подобные раны совершенно неизлечимы и являются смертельными.

У Шайло, бригадный генерал Томас У. Суини, потерявший руку в Мексиканской войне, получил пулю Минье в оставшуюся, а кроме того, еще и в ногу, в то время как его лошадь погибла от семи пуль. Едва сохраняя сознание от потери крови, будучи с помощью товарищей посажен на другую лошадь, он оставался на поле до конца дня. О его хладнокровии и невероятном везении легенды ходили по всей армии.

Однажды во время битвы он не смог определить, была ли батарея, чьи люди были одеты в синее, принадлежавшей мятежникам или федералам. Покинув свой штаб, Суини изящным галопом поскакал прямо к ней, но подъехав к ней на револьверный выстрела, увидел, что ей владеют конфедераты. Он описал полукруг и так же изящно вернулся обратно. Никто в него не выстрелил — настолько высоко конфедераты оценили его дерзость. Позднее я познакомился с одним из них, и он очень красочно описал впечатление, которое на них произвела храбрость Суини.

Стойкость и решимость солдат Гранта в течение этого долгого апрельского воскресенья, возможно, не имеет аналогов за все время войны. По ночам ротами командовали сержанты, полками — лейтенанты, а бригадами — майоры. Некоторые полки не насчитывали и половины своего состава — они были ранены или убиты, а от некоторых дивизий осталось только две трети от числа тех, кто пошел в первый бой.

Я еще никогда не видел другого такого места, где состоялось столь кровавое событие — холмы и овраги Шайло, сплошь поросшие густым лесом -

«Изрезанные и начиненные сталью»[117].

На одном из стволов я насчитал 60 пулевых отверстий, на другом — более девяноста следов от пуль — от земли и на 10 футов вверх. Иногда, и на участке в несколько ярдов, среди ветвей густого кустарника, трудно было найти веточку толщиной более чем с палец, которая бы уцелела от пули.

Мой друг считал 126 мертвых повстанцев, лежавших там, где они погибли, на куске земли менее 50-ти ярдов шириной и четверти мили длиной. Одна из наших похоронных команд похоронила в одной траншее 47 врагов, в том числе трех подполковников и четырех майоров.

Но наши армии, подавленные численностью, очень далеко отошли назад, и мятежники захватили многие лагеря федералов. Вечером линия наших позиций, первоначально длиной в три мили, уменьшилась до трех четвертей мили.

В течение нескольких недель непредсказуемый Бьюэлл не спеша шел через Кентукки и Теннесси, чтобы присоединиться к Гранту. Он пришел очень вовремя. В четыре часа этого воскресного дня генерал Нельсон из Кентукки, командир его авангарда, пересек Теннесси и подъехал к Гранту и его штабу в самый разгар сражения.

— А вот и мы, генерал, — сказал Нельсон с военным салютом и, указывая на длинные колонны своих хорошо одетых, крепких и невероятно дисциплинированных парней, уже заполняющих пароходы, чтобы переправиться через реку, добавил. — Мы уже здесь, и мы не так хорошо вооружены, как другие в нашей дивизии. Мы многого не знаем, не очень хорошо маршируем, но если вы хотите безумной и жестокой битвы, я считаю, что мы — то, что вам нужно.

Ту ночь обе армии провели у своих пушек, а пикеты частенько оказывались чуть ли не в сотне ярдов друг от друга. От стонов и криков умирающих заснуть было невозможно. Грант сказал:

— Мы не должны дать врагу моральное преимущество первым атаковать нас завтра утром. Только мы должны сделать первый залп.

Как раз на рассвете, мятежники были внезапно атакованы по всему своему фронту врагом, которого они считали побежденным. Понесшие сильные потери войска Гранта вели себя превосходно, а великолепная армия Бьюэлла заслужила новые лавры. Конфедератам пришлось отойти по всем направлениям. Их отступление было паническим, они оставили за собой огромное количество боеприпасов, вещевых складов, пушек, зарядных ящиков, стрелкового оружия, фургонов и санитарных повозок. Их особенно не преследовали, поскольку в течение всей войны ни одна из сторон никогда не проводила никаких мощных и эффективных преследований (вплоть до того момента, когда Шеридан в одной из своих последних битв не захватил Ли), и, возможно, потому, что и северные и южные войска имели равные шансы быть полностью разгромленными.

Борегар ушел в Коринф и, как обычно, объявил о славной победе. Он обратился к Гранту с просьбой разрешить похоронной команде под защитой белого флага похоронить конфедератов. Письмо со своей просьбой он начал так:

«Сэр, к концу вчерашнего боя мои солдаты были сильно изнурены необыкновенной продолжительностью времени, в течение которого они сражались с вами и вчера, и днем раньше, и поскольку стало очевидно, что вы получали и продолжали получать подкрепления, я счел своим долгом вывести свои войска с места сражения».

Гранту так хотелось заверить Борегара в том, что в его извинениях за его отступление нет никакой необходимости! Тем не менее, он просто ответил в учтивой записке, что он отклоняет его просьбу и что мертвые уже погребены.

Официальные данные о потерях обеих сторон таковы:

Союз: Убито — 1 614, Ранено — 7 721, Пропавших — 3 963, Всего — 13 298.

Мятежники: Убито — 1 728, Ранено — 8 012, Пропавших — 959, Всего — 10 699.

Необычно большое число раненых мятежников объясняется более качественными ружьями, которыми пользовались федеральные солдаты, а пропавших среди солдат Союза — захватом дивизии Прентисса.

Глава XX

«Как быстро в нас рождается привычка!»[118]

«… Но всем и каждому хочу сказать,

Что, если день вражды переживет он,

Еще никто не подавал отчизне

Таких надежд, которые так резко

Противоречат буйству юных дней»[119].

Много времени прошло после битвы при Шайло, прежде чем все мертвые были погребены. Многих похоронили в общих могилах. Мой друг, который был привлечен к этой отвратительной работе, сказал мне, что через три-четыре дня он обнаружил, что он отчитывает тела так же равнодушно, как и поленья для костра.

Вскоре приехал генерал Халлек. Он принял командование над объединенными силами Гранта, Бьюэлла и Поупа. Это была огромная армия.

Номинально Грант возглавлял свой корпус, но реальной власти не имел. Он был в опале. О его поведении у Шайло по всей стране ходили злобные и клеветнические небылицы. В армии Халлека находились корреспонденты всех ведущих газет. На своих ежедневных встречах они гневно обсуждали Гранта. Журналистская профессия имеет тенденцию делать людей излишне самонадеянными и чересчур критичными.

Некоторые из этих авторов убедительно утверждали, что хотя Грант и не справляется, но, тем не менее, он счастливчик, и что, несмотря на серьезные военные промахи, он все же одержал великую победу при Донелсоне.

А виновник всех этих дискуссий находился в состоянии безмятежного спокойствия. Шерман, постоянно заявляя, что ему плевать на мнение прессы, тем не менее, невероятно расстраивался из-за каждого слова критики. Но Грант, которого они действительно серьезно затравили, обращал на эти бумажные пули не больше внимания, чем на снаряды противника. Он молча курил и ждал. Единственный протест, о котором я знаю, что он его выразил, был адресован корреспонденту газеты, которая с особой суровостью осуждала его:

«Ваша газета весьма несправедлива ко мне, но со временем все уладится. Я хочу, чтобы меня судили только по моим действиям».

В тот день, когда армия вновь начала продвигаться вперед, вместе с начальником штаба я сидел в палатке Гранта, и в окружении вечерних лагерных костров я видел истинного генерала. Он редко произносил хотя бы слово о политических аспектах войны, он вообще мало говорил. Дымя своей неизменной сигарой и слегка наклонив голову, он часами сидел молча перед костром, или прохаживался туда и сюда, а иногда посматривал наш столик для виста, время от времени высказывая свое мнение об игре.

Большинство его портретов очень идеализируют его полное, довольно тяжелое лицо. Журналисты называли его глуповатым. Один из моих коллег говорил:

— Как должно быть сильно удивилась миссис Грант, когда однажды проснувшись, она узнала, что ее муж великий человек!

Он впечатлял меня своей исключительной искренностью, честностью и любезностью, невероятной справедливостью и потрясающей храбростью. Но я никогда не считал его военным гением. И, действительно, почти каждый полководец, которому я в начале войны пророчил блестящую карьеру, оказался посредственностью, и наоборот.

Похоже, военные, более завистливы, чем представители любой другой профессии, за исключением врачей и люди искусства. Почти в каждом штабе можно было услышать, как один командир поносит другого. Грант был выше этого «тяжкого греха осужденья»[120]. Я никогда не слышал, чтобы он в чем-то несправедливо обвинял коллегу. Тем не менее, военная служба несколько отравила его. Ему очень не нравился Роузкранс, и он принял командование нашей объединенной армией только при условии, что его сразу же отставят.

Хукер однажды похвастался, что у него лучшая в мире армия. Точно так же можно было провозгласить, что Грант — худший из командиров. В очень немногих частях можно было увидеть такой порядок и выучку, гордость и пышность, как в войсках Бьюэлла и Потомакской армии. Но простые и суровые солдаты Гранта сражались великолепно, и их очень непросто было деморализовать. Если их позиции прорывали, каждый солдат, спрятавшись за деревом, камнем или пнем, продолжал свою личную битву с врагом. При виде своего генерала они свои шляпы в воздух не подбрасывали, а просто с мрачной усмешкой замечали:

— Вон, старик пошел. Он молчалив, но, тем не менее, для Джонни Ребба он слишком крепкий орешек.

В отличие от Халлека, Грант не засиживался над военными учебникам. Он не умел так красиво перемещать свои войска, как Макклеллан, но его понтоны всегда были на месте, а обозы с боеприпасами никогда не пропадали.

Хотя он и не занимался мелочами, но ему приходилось уделять им должное внимание, в частности, если у других командующих генералов в распоряжении имелось от сорока до пятидесяти штабных офицеров — великолепных своими сверкающими пуговицами и золотым шитьем, Грант позволял себе лишь шесть или семь.

Спустя 10 дней после битвы при Шайло, 19 больших, переполненных ранеными, пароходов, отправились вниз по реке. На кроватях, которые стояли повсюду, бок о бок лежали и мятежники, и федералы, и за всеми ними ухаживали совершенно одинаково.

Военным хирургам помогали и врачи добровольцы. Сотни добровольцев-медсестер, многие из которых были женами, сестрами и матерями, все из разных слоев общества, пришли, чтобы присоединиться к делу милосердия. Сосредоточенные и усталые лица, руки — и огрубевшие от постоянного труда, и белые холеные — от непрерывного досуга, обмывали ужасные раны и расчесывали грязные и окровавленные волосы.

Шепча нежные слова сочувствия, они сидели рядом с больными по ночам, а когда все заканчивалось, их мягкие руки закрывали неживые глаза и разглаживали волосы на их лбах. Тысячи бедняг унесли в свои дома, как на Севере, так и на Юге, благодарные воспоминания о тех героических женщинах, тысячи сердец, мучившихся от вести, что их родные пропали без вести, нашли немалое утешение, узнав, что их последние часы они провели в покое и в заботливых руках.

Один из солдат, получивший несколько пулевых ранений, восемь дней пролежал незамеченным в маленькой роще, без всякой еды, кроме дождевой воды. После того, как его нашли, он прожил почти две недели. В некоторых местах трупы лежали так тесно, что между ними было почти невозможно пройти. Один из мертвецов лежал на спине и остекленевшими глазами смотрел на зажатый в его руке дагерротип женщины и ребенка. Это ужасное зрелище неизбежно наводило на размышления об опустевших домах и кровоточащих сердцах и почти согласиться с одним из изречений Цицерона, что любой мир лучше самой справедливой войны.

Глава XXI

«Они — обзор и краткие летописи века»[121].

Генерал Шерман очень сурово относился к прессе. Некоторые газеты очень несправедливо оценивали его в начале войны. Будучи командующим в Кентукки, он прославился своей эксцентричностью, а когда один из журналистов назвал его сумасшедшим, это мнение получило широкое признание. В его безумии, по крайней мере, была система, его якобы безумное заявление, что Правительству на Западе требуется 200 000 солдат на Западе, несмотря на то, что над ним смеялись и потешались в то время, доказало его мудрость и способность предвидеть будущее.

Тем не менее, он был очень нервным человеком. Когда я впервые увидел его в Миссури, еще при Фримонте, в его глазах было нечто дикое, вероятно, из-за чрезмерного курения. С утра до вечера у него всегда во рту была сигара. Для такого нервно-сангвинического типа, с характерными для него светлыми волосами, светлыми глазами и стройной фигурой, табак особенно вреден.

Хотя многие утверждали, что ни один корреспондент не может встретиться с Шерманом и не быть при этом оскорбленным, я нашел его палатку. В тот момент с группой скаутов он был в разведке, но вскоре вернулся, его рука, раненная в битве при Шайло, лежала на перевязи. Штабной офицер представил меня:

— Генерал, это м-р…

— Как поживаете, м-р…? — раздраженно спросил Шерман, протягивая мне здоровую руку.

— Корреспондент «The New York Tribune», — добавил лейтенант.

Тотчас в генерале индейское лето превратилось в техасскую зиму, и ледяным тоном он спросил меня:

— Вам не показалось, что вы ошиблись, сэр?

— Я думаю, нет. Я хочу узнать немного поподробнее о недавней битве именно от вас. Вы жалуетесь, что журналисты неверно пишут о вас. Как же им избежать этого, если вы отказываетесь предоставить им истинную информацию? Некоторые из офицеров — пьяницы и мошенники, но вы считаете несправедливым, если по этим причинам пресса осуждает абсолютно всех подряд. Но разве не абсурд ненавидеть каждого человека моей профессии за грехи лишь нескольких ее недостойных представителей?

— Возможно, так оно и есть. Присядьте, есть у вас сигара? Беда в том, что вы — пресса — не несете никакой ответственности. Какой-нибудь никчема с пером в руках, может наговорить обо мне горы лжи тысячам людей, у которых нет никакой возможности услышать противоположное. Что я могу поделать? Его читатели не знают ничего о нем, кроме того, что он человек. Преследовать его по суду бесполезно. И если он даже согласится на дуэль, в этом будет нечто удовлетворяющее, но большая вероятность в том, что этот клеветник окажется трусом.

— Это правда, но если какой-нибудь гражданин клевещет на вас на улице или в баре, вы же не считаете нужным бить в нос каждого штатского, с которым вы можете встретиться на пути. Уважающие себя журналисты так же гордятся своей профессией, как вы своей. Ваша склонность относиться к ним с такой сверхъестественной суровостью побуждает легкомысленных молодых офицеров так оскорблять их, что они с чувством огромного отвращения стремятся вернуться домой и уступить свое место менее достойным своим собратьям, и таким образом, вы только усугубляете то самое зло, на которое вы жалуетесь.

Мы еще немного поговорили на эту тему, а потом Шерман очень интересно рассказал мне о битве. С тех пор как я впервые увидел его, его взгляд стал намного спокойнее, а нервы крепче. Он высокого роста, худощавый, изящным морщинистым лицом, светлобородый и светловолосый, и яркими, беспокойными глазами. На его лице отражены его огромная жизнеспособность и активность, резкая жестикуляция, высказывания короткие и серьезные. Он похож скорее на находящегося в вечном движении бизнесмена, а не идеального солдата, место которому скорее на бирже, а не в военном лагере.

У него большая работоспособность — иногда он работает двадцать часов подряд. Он мало спит, и даже самые мощные снотворные не в состоянии снять его страшное мозговое возбуждение. Равнодушный к одежде и пище, он может жить на хлебе и воде, и размышлять, а способен ли на это кто-нибудь еще. Часто раздражительный, а иногда и грубый, он — человек неординарный и смелый — идеальный помощник для таких хладнокровных и рассудительных, как Грант или Томас. Если те планируют какие-то действия, он — тот, кто может решительно реализовать этот план. Его искренность и патриотизм безупречны. Он пошел в армию не для того, чтобы спекулировать на хлопке, или занять место в Сенате Соединенных Штатов, а для того, чтобы служить стране.

Слабости военных зачастую довольно забавны. Известный офицер из штаба Халлека, который служил со Скоттом в Мексике, получил провести некоторые работы по укреплениям острова № 10 уже после его захвата. Некая безвестная газета штата упомянула в связи с этим имя другого офицера. Обращаясь к агенту «Associated Press» в штаб-квартире Халлека, оскорбленный инженер заметил:

— Кстати, мистер Вейр, я несколько дней носил одну газету в кармане, но постоянно забывал передать ее вам. Вот она.

И он сразу же написал статью-опровержение, еще чернила не высохли, в которой утверждалось, что остров был укреплен под непосредственным руководством генерала… — знаменитого офицера регулярной армии, который служил в штабе генерал-лейтенанта Скотта во время Мексиканской войны, и в настоящее время…,…, и… в штабе генерала Халлека.

— Я полагаюсь на ваше чувство справедливости, — сказало это «украшение» штаба, — чтобы об этом узнали все.

М-р Вейр, с трудом сдерживая смех, отправил длинную телеграмму — слово в слово — в «Associated Press» и от себя добавил: «Вы можете быть уверены, что это абсолютная правда, потому что каждое слово было лично написано самим старым дураком!» Все читатели газет страны получили официальные и верные данные, а телеграфисты — немало веселых минут во время чтения этого конфиденциального дополнения.

Команда Халлека состояла из 80-ти тысяч боеспособных солдат, почти все они были ветеранами. Его позиции достигали 10-ти миль в длину, с Грантом по правую руку, Бьюэллом в центре и Поупом слева.

Великая армия была похожа на огромную змею, ее голова находилась слева от нас, а хвост медленно приближался к Коринфу. Ее величественный марш был настолько медленным, что у мятежников было время на подготовку. Она была способна съесть Борегара одним глотком, но Халлек продвигался вперед со скоростью около трех четвертей мили в день. Многие тысячи его солдат умерли от лихорадки и диареи.

Такой низкий темп породил большое недовольство. Особенно у Поупа. Однажды у него состоялась очень резкая стычка с врагом. Наша позиция была крепкой. Генерал Палмер, командовавший непосредственно боем, сообщил, что может выстоять и против дьявола, и всего мира, но Халлек телеграфом трижды в час приказывал Поупу не затевать генеральное сражение. После последней телеграммы Поуп отступил, оставив врага хозяином места битвы. Как он ругался и бесновался из-за этого!

Небольшая армия, которую Поуп привел после захвата острова № 10, была отлично вымуштрована и дисциплинирована, и он очень искусно командовал ей. Впоследствии, поразившая его непопулярность, возникла большей частью из-за его несдержанного и жестокого языка. Иногда он употреблял самые неприличные выражения и даже площадную брань в присутствии сотен человек.

Но его личные недостатки были просто ничто по сравнению с недостатками других известных офицеров. Во время кампании Фримонта в Миссури, я знал одного генерала, который впоследствии получил заслуженное уважение всего народа за талант и доблесть. Его штаб-квартиры являлись средоточиями ночных оргий, где виски и покер правили от заката до рассвета. По утрам его палатка была похожа на странный музей бутылок, стаканов, сахарных чаш, игральных карт, золотых и серебряных монет и банкнот. Я знал и другого западного офицера, который, в разгар битвы при Миссури — судя по сообщениям газет — вдохновлял своих людей такими словами:

— Вперед, парни! Помните о Лайоне! Помните о старом флаге!

Он так кричал, но в тот момент врага и близко не было, а сам он пьяным валялся на земле. Впоследствии, посыпав голову пеплом, он получил какую-то небольшую должность, и его позор никогда не был предан гласности.

После Энтитема, один генерал, хорошо известный как в Европе, так и в Америке, был объявлен инвалидом после поразившего его в грудь осколка снаряда. На следующее утро он рассказал мне об этом, заверяя, что ему все еще трудно дышать и внутри сильно болит. Но истина в том, что это были последствия после бутылки виски — соблазн ближе познакомиться с ней был слишком велик, и он не справился с ним!

После Коринфа репутация Поупа сильно пострадала от ложного сообщения, будто он взял в плен 10 000 человек. За этот рапорт ответственен только Халлек. Поуп шел позади. Один из участвовавших в бою его подчиненных телеграфировал ему следующее:

«Леса полны деморализованных и бегущих кто куда мятежников. Некоторые из моих офицеров оценивают их число до десяти тысяч. Многие из них уже пришли к нам».

Поуп, не изменив ни одной буквы, отправил это сообщение — в котором нет ни слова о пленных — Халлеку, а Халлек, очень страдая от своего поражения у Коринфа, телеграфировал, что Поуп сообщил ему о взятии в плен десяти тысяч мятежников. Репутация Поупа как честного человека, была сильно подорвана, и газеты нещадно бичевали его.

Один из моих товарищей, раненый и больной, лежал в доме генерала Клинтона Б. Фиска в Сент-Луисе. В воскресенье днем генерал читал ему из Библии рассказ о первой контрабанде. Им впервые был слуга амаликитянина, который пришел в лагерь Давида и сказал, что если ему пообещают свободу, он покажет царю Израиля путь, который позволит ему застать врасплох и уничтожить врагов. Он получил требуемые гарантии, царь напал на врага и полностью его уничтожил. Пока наш хозяин читал список захваченных Давидом трофеев, пленников, рабов, женщин и стад домашнего скота, больной журналист поднял исхудавший палец и простонал:

— Остановитесь, генерал, просто посмотрите вниз, в конец этого списка и скажите, не подписан ли он генерал-майором Джоном Поупом!

Наконец, армия Халлека достигла Коринфа, но птичка улетела. Никакое другое событие этой войны не отразилось так положительно на мятежниках, и настолько дискредитировало юнионистов, как уход Борегара. Он совершенно не беспокоился до тех пор, пока снаряды Халлека не начали летать в 14-ти футах от его собственной головы. А затем, продолжая энергично отстреливаться, он покинул город, не оставив ни одной пушки, ни одной санитарной повозки и даже ни одного больного или раненого.

С тех пор Халлек утратил прозвище «Старый Хитрец», данное ему каким-то очень одаренным богатым воображением человеком, и которое ласкало слух его солдат. Единственное, что он сделал хорошо, и что понравилось всем — так это его две небольшие публичные речи. Когда он впервые вошел в Сент-Луис и был вынужден выйти к людям, он сказал:

— С вашей помощью я выгоню врага из Миссури.

Вернувшись в него снова после того, как в Вашингтоне его назначили главнокомандующим, он произнес столь же краткую речь:

— Джентльмены, я обещал выгнать врага из Миссури, и я сделал это!

Армия генерала Халлека, 23-е апреля, 1862 года

Прибыло большое пополнение. Лес, в пышной листве, наполнен

«…лесными ароматами,

Благоуханием цветов и меда»[122],

и сладостью цветов яблонь и вишен покинутых садов.

11-е мая

Хотя и медленно, но мы продвигаемся. Штаб-квартира Поупа уже у границ Миссисипи. Перед ним вы можете увидеть несколько сотен акров засеянного хлопком поля и большой луг, усыпанный буграми могил погибших после недавней горячей перестрелки. Останки сотен погибших в этом бою лошадей, медленно тлеют под грудами присыпанных сверху землей рельсов, так что их разложение никак не испортит здешнего воздуха.

Далее, наши пехотные пикеты поднимают ружья и приказывают вам остановиться. Если вас сопровождает полевой офицер или у вас есть пропуск «согласно приказу генерал-майора Халлека», вы сможете перейти этот Рубикон. Тремя милями дальше находятся наши кавалерийские посты, одни парни в седлах, другие развалились в тени рядом с их пасущимися лошадьми, но всегда бдительно наблюдают за всем, что происходит. На небольшой поляне, в полумиле от вас, через стекла бинокля вы видите одинокого всадника в сером. Иногда к нему присоединяются двое или трое, а иногда и сорок или пятьдесят, но они держатся как можно ближе к лесу и чуть что, сразу скрываются в нем. Это пикеты противника. Вы слышите барабаны мятежников и пронзительный свист паровозов из находящегося в трех милях от них Коринфа.

19-е мая

По всему нашему фронту, почти ежедневно, разносились звуки ружейных выстрелов, а земля содрогалась от канонады. Небольшим стычкам уделяли мало внимания, но то, что в каждой из них погибало от пятидесяти до ста человек, являлось свидетельством истинного масштаба войны.

Мы чувствуем, как дрожит земля, и вопросительно смотрим на телеграфистов.

— Это в центре у Бьюэлла, или справа — у Гранта, — отвечает телеграфист.

Если эта дрожь не усиливается и вскоре заканчивается, дальнейшие вопросы не задаются. По ночам, разбуженные звуками яростной перестрелки, мы поднимаем головы, прислушиваемся к сигналу тревоги и, не услышав его, закутываемся в свои одеяла и снова отбываем к покровителю сна.

Прокатимся со мной миль на пять от штаб-квартиры Халлека. Местность холмистая и покрыта лесами, несколько хлопковых полей и плантаторских усадеб. Красивые небольшие рощи в сочетании с зелеными лугами и пшеничными полями — восхитительное зрелище, пахнет весной, и густая богатая листва уже кажется,

«… Многоцветьем и мелодией июня,

Когда она блещет красотой и поет свою летнюю песню!»[123]

Вот опустевший лагерь дивизии, которая прошла дальше. Трое или четверо местных фермеров собирают бочки, ящики и другой оставленный войсками хлам.

А вот солдаты на учениях, они строятся в боевой порядок, стрелки впереди всех, то рассыпаются, то снова собираются в группы — в зависимости от того, какой поступит приказ.

За этими белыми палатками наши солдаты, в серых рубашках и синих штанах, работают лопатами. Они насыпают высокий вал, снабженный амбразурами для пушек. Мы уже построили пятьдесят миль земляных укреплений.

Немного позади — тяжелые осадные пушки, откуда их можно было быстро установить на места. Немного впереди — полевая артиллерия — лошади запряжены и привязаны к деревьям, готовы к использованию в любой момент. Рядом с работающими — их товарищи, которые исполняют более естественные для них обязанности солдата, в их руках оружие, и они готовы отразить любое нападение врага. Ружья, с их сверкающими на солнце дулами и штыками, уложены в длинные ряды, в то время как остальные солдаты небольшими группах либо стоят, либо сидят под деревьями, либо играют в карты, либо читают письма или газеты. Более 20-ти тысяч экземпляров ежедневных газет с Запада и Нью-Йорка продаются в армии по 10 центов за каждый. Почти столько же почтовая служба отправляет из лагерей солдатских писем.

Как только работы над этим валом закончены, мы проходим еще на несколько сотен ярдов вперед и начинаем следующий — вот почему мы так медленно продвигаемся к Коринфу.

Пройдите еще дальше, и вы встретите пехотные пикеты. Конные часовые — как только начинается перестрелка, сразу же отходят назад. Будучи на самой передней кромке вы иногда мельком видите мятежников — «Серых», как их называют в лагере, из их коричневых мундиров из грубой ткани, окрашенной ореховым экстрактом. Они прячутся за деревьями, и, если вы разумный человек, и сами спрячьтесь за деревом и будьте очень осторожны, когда выглядываете из-за него.

И вот один из стрелков замечает вас. П-ф-ф! — и от дула его ружья вверх взмывает облако дыма. Потом вы слышите хлопок и резкий, звенящий «пи-и-и-и» летящей пули! Многие из артиллеристов — долговязые и худощавые миссисипцы и техасцы, чьи винтовки иногда поражают насмерть с 10-ти и 12-ти сотен ярдов. Вчера один из них спрятался в пышной кроне и убил нескольких наших солдат. Кончилось тем, что один из наших стрелков взялся за него и шестым выстрелом спустил его на землю. Прицельная стрельба — это ненужное обострение и без того ужасной войны, но если враг допускает такое, вам ничего не остается, кроме как ответить в той же манере.

Воровство — это неизбежное явление лагерной жизни — «Перемещенье» — сказал бы умный человек[124]! У меня есть конь, некрасивый и костлявый, но хороший ходок. Я совершенно осознанно сделал свой выбор. Его выкрадывали пять ночей подряд, но днем вора вместе с ним никто не видел, и утром мой конь всегда оказывался на месте. Мой друг и сосед по палатке «Карлтон» из «The Boston Journal» был очень амбициозен. Красивые лошади являлись самой большой страстью его многокрасочной жизни. Но необычная лошадь просто создана для того, чтобы ее украсть. И вот целую неделю, в семь часов утра каждый день, наш чернокожий слуга засовывал свою курчавую голову в палатку и будил нас таким приветствием:

— Завтрак готов. Мистер Коффин, вашей лошади снова нет.

Благодаря тщательному поиску и небольшим вознаграждениям, она была обнаружена у какого-то кавалериста, который утверждал, что видел, как она убегает. После того, как бедную скотину загнали в загон и едва не убили черенком от грабель, несчастное животное, едва способное пройти десяток шагов, снова было украдено и уже никогда больше не появилось снова. Мой друг теперь частенько вспоминает своего эффектного коня и последнюю пятидолларовую купюру, которую он потратил на бесполезные поиски.

Кейро, штат Иллинойс, 21-е мая

Генерал Халлек изгнал всех корреспондентов из армии, заявив, что он обязан убрать абсолютно всех «посторонних», дабы полностью избавиться от военного шпионажа. Его отказ принять какие-либо гарантии их лояльности и бдительности даже от самого Президента доказывает, что этот предлог являлся просто низкопробной уловкой. Истина заключается в том, что Халлек желает, чтобы о его действиях страна знала только по официальным отчетам. Выражение — «Врет, как бюллетень» стало пословицей.

Журналисты получили личные приглашения остаться при армии от своих друзей-офицеров — от генерал-майоров до лейтенантов, и, полагая, что их присутствие в армии столь же законно и необходимо, как и присутствие любого солдата или офицера, они решили не прятаться среди них, словно преступники, а просто продолжать жить, как жили. Их индивидуальные претензии не интересны публике, тем не менее, в отношениях между военными и правами прессы и народа есть большие проблемы.

Глава XXII

«…чье жало

Змей нильских ядовитей»[125].

Никакие поводы для войны не могут полностью оправдать ожесточенность женщин-мятежников. Поддавшись женским чарам, тысячи молодых людей вопреки своим личным желаниям и симпатиям, вступили в армию Конфедерации. Иногда именно женщины проявляли невероятную злобу и кровожадность. Это самое поразительное свидетельство того, как изуверская суть рабства отразилась на отсутствии в них того очарования, нежности и сострадания, за которые мы так любим женщин.

Один южанин-юнионист, владелец многих рабов, сказал мне:

— Полагаю, за десять лет, я ни разу не ударил ни одного из моих негров. В том случае, когда надо было их наказать, этим всегда занималась моя жена.

Получается, что если бы у него имелись нуждающиеся в регулярном избиении лошадь или мул, он вложил бы бич в руки своей маленькой дочери и научил ее владеть им с самого младенчества? Сколько же в ней должно быть злобы и жестокости, если ее жертва — человек — самое святое, что сделал Бог — его земной образ и его храм!

До того, как мы вошли в Мемфис, больные и раненые военнопленные Союза находились в очень плохом состоянии. А высокообразованные, благородные женщины из зажиточных слоев ухаживали за ранеными мятежниками. Часто посещающие федеральные госпитали из любопытства, они так обращались к стонущим пациентам:

— Я хотела бы дать вам лекарство! И вы никогда больше не будете сражаться с Югом!

Как же это контрастировало с самоотверженностью северянок — ухаживавших как за своими солдатами, так и за вражескими!

Вечером, 5-го июня, в Мемфисе, генерал Джефф Томпсон, командующий мятежнической кавалерией и коммодор Эдвард Монтгомери, командующий флотом мятежников, заявили в «Gayoso House», что следующим утром состоится битва, в которой флот янки примерно через два часа будет уничтожен.

Сразу после рассвета, флотилия мятежников, находясь в двух милях от города, атаковала нас. У нас имелось пять броненосцев и несколько таранных кораблей, которые были тогда экспериментальными. Это были легкие, проворные небольшие суда с кормовым колесом, и их двигатель не был защищен от выстрелов. Битва произошла на глазах всего города. Несмотря на то, что она началась очень рано, за ней наблюдали около 10-ти тысяч местных жителей, собравшихся на высоком мысу — тревожная и возбужденная толпа. Но и мятежники, и юнионисты особой активности не проявляли.

Пока оба флота окутывали друг друга дымом, полковник Эллет, принявший решение либо победить, либо умереть, смело продвигался вперед со своими маленькими таранами — «Монархом» и «Королевой Запада». Его хрупкие и плохо защищенные суденышки, шли прямо на корабли мятежников. Одно из них ударило большую канонерку «Стерлинг Прайс» с такой силой, что деревянная обшивка левого борта треснула, и колесо оказалось отдельно от своего двигателя. «Прайс» беспомощно пошел вниз по течению и сел на мель. Другой таран Эллета на полном ходу врезался в «Генерала Лоуэлла» и разрезал его пополам. Тот наполнился водой и пошел на дно.

С берега это выглядело очень эффектно. Вот «Лоуэлл», украшенный праздничными гирляндами, с множеством стреляющих из пушек канониров, а вот маленький таран — взрезающий его борт — и вот он уже камнем идет на дно. Через три минуты даже его высокие дымовые трубы скрылись под водой. Множество барахтающихся в воде мятежников были спасены моряками федерального флота.

Затем мимо пронесся еще один таран — он атаковал «Борегара» и через свои шланги обрушил на его палубу ошеломляющий вал воды, в то время как его канониры прятались и не смели даже носа показать находившимся в нескольких футах от них стрелкам Эллета. Один из кораблей мятежников хотел уничтожить таран, но юркий кораблик нанес ему резкий удар и сразу же отступил. Тот взорвался, и от этого взрыва «Борегар» моментально пошел ко дну, «взорвавшийся на своей же мине»[126].

«Самтер» и «Литтл Ребел», оба вышедшие из строя, оказались на арканзасском берегу. «Джефф Томпсон» был подожжен и оставлен экипажем. Спустя несколько ударила невероятная ослепительная вспышка света, вверх взмыло гигантское облако черного дыма, а оглушающий грохот, казалось, потряс землю до самого ее центра. Еще через несколько секунд воздух заполнился летающими обломками. Это взорвались хранилища боеприпасов, и канонерка мятежников с шумом и громом исчезла в глубинах реки.

В «Генерала Брэгга» угодил 50-ти фунтовый снаряд, который сорвал длинную доску обшивки чуть ниже ватерлинии, после чего, в полузатопленном состоянии он был захвачен. Уцелел только «Ван Дорн» — он сбежал.

Битва продолжалась всего один час и три минуты. Это был самый поразительный, драматический и памятный эпизод всей войны. С нашей стороны никто не пострадал, кроме совершившего со своими маленькими таранами столько невиданных доселе подвигов полковника Эллета. Рана от поразившего его ногу осколка оказалась смертельной.

Как только наш флот причалил, на берегу появилось множество мальчиков-газетчиков, которые секундой позже уже мчались по улице с криком:

— Ваши «New-York Tribune» и «Herald» — всего лишь 10 центов!

Город еще не был официально сдан, а корреспонденты уже прогуливались по его центральным улицам. В «Gayoso House», сразу же под именем ушедшего генерала мятежников они подписали свои имена и заказали обед.

Мемфисские сецессионисты, которым предвещали осаду, которая могла бы посоперничать с Сарагосой и Лондондерри, еще две недели после нашего прибытия находились в состоянии глубокого оцепенения. Они удивленно протирали глаза, видя офицеров Союза и журналистов-аболиционистов, которые совершенно не выражали никакого желания либо вешать их, либо вымазывать в смоле и вываливать в перьях. Вспоминая свой последний визит, я чувствовал особое удовлетворение от того, что кроме моей подписи в регистрационной книге, я — к огромному списку присутствовавших здесь газет, добавил и название газеты, в которой я работал.

В день захвата, один пьяный моряк, который семь месяцев безвылазно пробыл на одном из суден, отправился на берег, чтобы «повеселиться». С двумя первыми попавшимися пути негритянками, он прогуливался по Мэйн-Стрит. Мемфисские мятежники очень страдали от возмущения, и только об этом и говорили.

— Если таким образом, сэр, — заметил один из них, — ваши люди хотят наладить отношения с южными джентльменами и леди — если они хотят принудить нас ежедневно созерцать столь омерзительное зрелище дружеского общения с неграми, это может очень плохо для них закончиться. Неужели они и в самом деле думают примирить людей таким способом?

Я мягко предположил, что эпоха примирения прекратилась в тот момент, когда началась эпоха боевых действий. Матроса арестовали и посадили под замок.

Наши офицеры свободно ходили по улицам. Никто из граждан ни разу не оскорблял наших солдат, ни одна женщина — как это было в Новом Орлеане, не плевала в лица «захватчиков». Юнионисты встретили нас как братьев, с которыми они так давно не виделись. Одна леди извлекла из устроенного в ее камине тайника национальный флаг, который пролежал там с самого начала войны. В воскресенье, при выходе из церкви, один лоялист рассказал мне, что он очень радовался, узнав, что янки захватили Форт-Донелсон, но того, кто сообщил ему эту новость, с траурным выражением лица, он спросил:

— Плохи наши дела, не так ли?

И только добравшись до дома, он, его жена и его сестра, дали выход своей неистовой радости. Кричать «Ура!» он не мог, и поэтому, чтобы разрядиться, он три или четыре раза просто перепрыгнул через обеденный стол!

Было много и истинных мятежников, наблюдавших за нами, словно тигр из клетки. Внешне спокойные, они зловеще замечали, что они надеются, что наши солдаты не будут злить людей — дабы избежать кровопролития. Они спорили на невероятные суммы, что войска Стерлинга Прайса способны уничтожить всю армию Союза, ежедневно распространяли вести о том, что конфедераты отбили Новый Орлеан и Нэшвилл и таинственно намекали на летальность желтой лихорадки и о том, что еще может произойти.

Негры сияли от счастья. Они радовались невероятно, а канцелярия прово просто ломилась от толп негритянок в ярких и многоцветных головных тюрбанообразных повязках, желающих получить пропуск для поездки на Север. Мы обнаружили, что Мемфис такой же вялый как Сирия, где, как писал в своем «Юсуфе» Браун, он видел только один всплеск активности — падающего с крыши человека! Но вскоре открылись магазины, и с Севера повалили торговцы. Большинство из них были евреями.

Повсюду мы видели эти огромные темные глаза и яркие, характерные черты этого странного и предприимчивого народа. Я видел, как один из них, в сопровождении своих «филистимлян» шел в военную тюрьму. Пикет задержал его с партией туфель и ботинок на 10 000 долларов, которые он продавал Дикси. Свой провал он переживал невероятно спокойно, не оплакивая ни золото, ни свою дочь, ни свои ботинки, ни свою свободу — самодовольно улыбаясь и дымя вонючей сигарой. Но в его темных и печальных глазах мерцал огонек скрытой мести, которая, несомненно, обрушилась на первого же несчастного клиента, который попал в его лапы после его освобождения.

Глядя на посетителей обеденного зала «Gayoso», можно было подумать, что это потерянные колена Израиля собрались для встречи Миллениума.

Многие из них занимались контрабандой, снабжая мятежников пищей и даже боеприпасами. Спустя несколько месяцев эти грубейшие злоупотребления побудили Гранта выпустить радикальный указ, изгоняющий всех евреев из его департамента — распоряжение, которое Президент сразу же весьма мудро отменил.

Лидеры мятежников уничтожили весь хлопок, сахар и мелассу, которую они могли найти, но теперь все эти вещи стали понемногу появляться. Один джентльмен в своей наглухо заколоченной гостиной хранил 50 тюков хлопка. Сотни других таких тюков были спрятаны в лесах, на чердаках и в подвалах. Очень много было спрятано сахара. Один человек, закапывая 15 хогсхедов, забыл сверху насыпать курган, чтобы отвести от этого места воду. Когда же он снова откопал их, от хранившейся в них сладости и следа не осталось! Все хогсхеды оказались пусты.

17-го июня в город прибыла небольшая группа офицеров Союза. Безусловно, они явились не с праздника. Их загорелые лица, пыльная одежда и измученные лошади четко свидетельствовали о том, что они много прошли и много воевали.

Один из всадников, в синем кепи и простой рубашке, не носил никаких знаков различия, но его выдавал своеобразный блеск его темных и выразительных глаз. Этот скромный солдат был генерал-майором Лью Уоллесом, его дивизия прибыла несколькими часами позднее. Он остановился в «Gayoso», в тех же комнатах, которые до него поочередно занимали четыре генерала Конфедерации — Пиллоу, Полк, Ван Дорн и Прайс.

«The Memphis Argus» — злобная газета Сецессии, снова получила возможность работать, хотя тон ее был очень неприятным. Генерал Уоллес сразу же обратился к ее владельцам со следующей нотой:

«Поскольку закрытие вашей редакции может причинить вам вред, я посылаю м-ра Ричардсона из „The New York Tribune“ и м-ра Нокса из „New York Herald“, — двух джентльменов с большим опытом — чтобы взять на себя ответственность за редакционный отдел вашей газеты. Общее управление и коммерческие вопросы остаются за вами».

Издатели, с радостью готовые принять любые условия, согласились, и с тех пор каждое утро, прежде чем отправить «The Argus» в печать, мы просматривали присланную нам на утверждение корректуру.

На первом параде первого полка Уоллеса — 11-го Индианского пехотного, присутствовали сотни мемфисцев, которым очень хотелось посмотреть на военный строй северян. На их мундирах не было никаких украшений и праздничных аксессуаров. Их великолепно вычищенное оружие сверкало в угасающем солнечном свете — сплошная полоса полированной стали, но вот несколько потрепанная униформа утратила свой шик на полях очень многих кровавых сражений. Промаршировали они просто великолепно. Зрители-сецессионисты громко аплодировали, испытывая чувство бессознательной гордости тем, что эти солдаты являлись их соотечественниками-американцами. Этот парад заставил их забыть о своей любимой теории «пять к одному».

— Что ж, Джон, — спросил один из стоявших рядом со мной, — скольким полкам из них, как ты думаешь, один из наших может дать хорошую взбучку?

— Я думаю, что даже с одним справиться буде очень нелегко! — ответил тот.

За несколько месяцев до нашего прибытия юнионист — служащий «Memphis and Ohio Railroad» продал своему другу-сецессионисту часы. После нескольких тщетных попыток получить деньги, он, наконец, написал угрожающее письмо. Должник отправил своему докучливому кредитору такое послание:

«Сэр, лично я думаю — как и все наше общество — что вы — чертов черный аболиционист, и если вы еще хоть раз откроете свой рот, вам обреют голову и отправят в страну ваших свободных ниггеров, где вам и место, и я клянусь, что так и сделаю».

Лоялист взял на заметку и «аболициониста», и другие оскорбления, — он был в ярости и постоянно помнил о них. Уже после прибытия нашей армии, встретив своего должника на улице, он жестоко избил его. Нашему прово сообщили об этом деле, как об «оправданном нападении», и арестованного освободили.

В покинутом офисе «The Appeal» мы нашли следующую рукопись:

«ВЫЗОВ

Мы протестуем против нечестивого решения Президента — пойти войной против Юга за то, что он отказался принять то, что неприемлемо для южан. Что заставило юношей нашей страны, моих братьев, встать — и заняться этой грязной работой — изгнанием проклятых наемников с нашего солнечного Юга. Его земля слишком свята, чтобы по ней топтались эти негодяи и нищеброды, а воздух слишком чист для них.

Цивилизация унижена и оскорблена, и я вызываю любую аболиционистку или черную республиканку и предлагаю ей встретиться со мной на линии Мейсона-Диксона, чтобы с помощью пары револьверов Кольта или любого другого оружия — по их выбору — я могла получить полное удовлетворение за нанесенное мне оскорбление.

Виктория Э. Гудвин, Спринг-Дэйл, Миссиссипи, 27-е апреля 1861 года».

Деньги Конфедерации были весьма забавным сочетанием литературы и финансов. В обращении были различные купоны и чеки с надписями «Для покупки на 25 центов», а также огромное разнообразие мелких бумажных денег. На одной их таких купюр, которые выдавал пекарь, было написано: «Двадцать пять центов за перевозку или кондитерские изделия» — в зависимости от того, что требовалось хозяину. Другой купон гарантировал предъявителю «Двадцать пять центов от „Mississippi and Tennessee Railroad Company“ за проезд или перевозку груза!»

Один из моих знакомых купил в Чикаго по цене 10 центов за дюжину несколько литографических копий обычных банкнот Конфедерации, обещавших выплатить их предъявителю через полгода после заключения мира между Соединенными Штатами и Конфедерацией по 10 долларов за каждую. Торговец из Мемфиса, зная, что они не настоящие и изготовлены для продажи просто как сувениры, посчитал, что они выглядят намного лучше оригиналов, охотно взял их в обмен на деньги штата Теннесси. Мой друг несколько дней прожил в отеле, расплачиваясь этими деньгами, и полагал, что это очень выгодно и недорого. Когда армия Кертиса находилась на севере Арканзаса, наши офицеры нашли у деревенского аптекаря несколько неразрезанных листов его платежных купонов — пока еще им не подписанных. В соседней деревне один из офицеров, покупая в местной лавке виски, предложил бакалейщику банкноту Национального казначейства. Торговец отказался принять ее — она, несомненно, хороша, но после ухода армии у него могут быть неприятности. Он хотел либо золото, либо банкноты Конфедерации. Офицер показал ему один из купонов и спросил, возьмет ли он его. «О да, — ответил торговец, — это хорошие деньги, то, что мне нужно!» И он фактически отдал 250 бутылок виски в обмен на эти неподписанные купоны, которые ему тотчас, в его присутствии, отрезали от огромного листа!

В последних числах июня генерал Грант, сопровождаемый только своим штабом, часто ездил из Коринфа в Мемфис, на 90 километров, по кишащей партизанами территории.

Постояльцы «Gayoso House» с большим любопытством поглядывали на этих тихих, немного сутулых, внешне ничем не отличавшихся от обычных фермеров мужчин в хлопчатобумажных мундирах и широкополых шляпах — мало разговаривающих и много курящих — они уже стали на путь, который привел их к всемирной известности и уважению.

В Мемфис на обычной лодке прибыло несколько урожденных арканзасцев, с ними была молодая леди. Отправляясь в путь, они думали, что через несколько часов они встретятся с нашими канонерками, и поэтому взяли с собой провизии только на один день, но зато вполне приличное количество шампанского. Привыкшие к роскоши и безделью, под палящим солнцем, они пять дней гребли против сильного течения Миссисипи — голодные и изнуренные. Пять ночей они спали на земле, на заболоченном берегу, терзаемые москитами. В конечном итоге их благословенным ковчегом стал броненосец «Сент-Луис».

Во время боя у Сент-Чарлза на Уайт-Ривер, от снаряда мятежников взорвался паровой котел канонерки «Маунд-Сити». Испуганные артиллеристы и моряки, многие из которых получили жуткие ожоги, попрыгали в воду. Конфедераты, прячась за деревьями на берегу, совершенно сознательно стреляли в ошпаренных и утопающих!

Халлек продолжал командовать в Коринфе. По какой-то непонятной причине его официальные телеграммы генералу Кертису в Арканзас и коммодору Дэвису, в Миссисипи, передавались не в зашифрованном виде, и линия не охранялась, хотя и проходила по хорошо контролируемой мятежниками территории. В июле, телеграфисты Мемфиса предположили, что их телеграммы кто-то перехватывает. Однажды передача одного сообщения была внезапно прервана восклицанием:

— К черту! Ура Джеффу Дэвису!

Индивидуальность проявляется как в телеграфировании, так в почерке. М-р Холл, мемфисский телеграфист, мгновенно опознал говорящего — по тому, что музыканты называют «стилем» — как своего бывшего северного коллегу. И послал ему следующее сообщение:

— Сэвилл, если ты не хочешь, чтобы тебя повесили, уходи. Наша кавалерия уже окружила тебя со всех сторон.

После небольшой паузы удивленный мятежник ответил:

— Как ты узнал меня? Я здесь уже четыре дня и знаю обо всех ваших военных секретах, но теперь, похоже, времена изменились, и мне кажется, что мне пора заканчивать. Прощайте, ребята.

Он сбежал. В лесу он разрезал провод, вставил свой и с помощью своего устройства просматривал наши официальные телеграммы, в которых были указаны местоположение и точное количество войск Соединенных Штатов в Мемфисе. Сразу же были приняты срочные меры, чтобы впредь подобной утечки информации больше не было.

В июле командование принял Шерман. Однажды к нему пришел один несчастный, чтобы узнать, как ему вернуть обратно своих беглых рабов.

— Я знаю только один способ, сэр, — ответил генерал, — обратиться к Маршалу Соединенных Штатов.

Ничего не подозревающий плантатор отправился на поиски этого гражданского чиновника.

— У вас к нему дело? — спросил его федеральный капитан.

— Да, сэр, я хочу вернуть своих негров. Генерал Шерман говорит, что именно он может сделать это.

— Несомненно, это правда. Так говорит закон.

— Он сейчас в городе?

— Я думаю, скорее всего, нет.

— А когда, как вы думаете, он уехал?

— Думаю, когда пал Самтер.

Наконец, плантатору стало ясно, что «Закон о беглых рабах» сразу же после того, как были изгнаны офицеры Соединенных Штатов, потерял юридическую силу. Он грустно вернулся к Шерману и спросил, нет ли другого способа восстановить его имущество.

— Не имею никакого представления.

— Что же мне делать?

— Закон предусмотрел способ решения подобных вопросов для таких рабовладельцев как вы в таких случаях, но вас оно не удовлетворило и вы разбили машину. Но даже если она вам не нравится, вам бы лучше отремонтировать ее.

7-го и 8-го марта 1862 года состоялась битва при Пи-Ридж в Арканзасе. Нашей армией командовал генерал Кертис. Для того чтобы принять участие в этой битве, бригада Вандевера совершила форсированный марш — с 2-х часов ночи до 10-ти часов вечера они прошли 41 милю. Сражение было очень жестоким, но упорство западных солдат окончательно разгромило повстанцев.

Так случилось, что с Кертисом тогда был только один нью-йоркский корреспондент. Во время битвы он был ранен осколком артиллерийского снаряда. Он отправил свой отчет, со спокойным самодовольством полагая, что он совершенно эксклюзивен.

Но двое других нью-йоркских журналистов из Сент-Луиса, узнав о битве, сразу же поехали к Ролле — ближайшей железнодорожной станции — хотя и в 195-ти милях от Пи-Ридж. Изучив очень немногословные официальные телеграммы, зная, какие в ней участвовали войска, и, ознакомившись с местом сражения по рассказам местного старожила, они написали подробные статьи об этой двухдневной битве.

Использовав все свое воображение, они детально описали каждый эпизод этого сражения. Их отчеты были очень красочны и убедительны. «The London Times» опубликовала один из них, объявив его самым лучшим военным репортажем за всю историю американской войны. Публиковавшие эти отчеты в течение нескольких месяцев подряд редакторы, не знали, что они были полностью вымышленными. Это были всего лишь «Богемские шалости», и они являются единственными отчетами, написанными кем-либо из авторитетных журналистов во время этой войны.

После битвы 15-ти тысячная армия Кертиса продолжила свой трудный путь по Арканзасу. Она не поддерживала никаких коммуникаций, все свои запасы она несла с собой. Когда провизия заканчивалась она захватывала ближайшие мельницы, заготавливала питания на одну-две недели, а затем снова шла вперед.

Каждый день злорадствующие мемфисские мятежники радостно рассказывали нам о том, что армия Кертиса после ужасной резни была захвачена или просто сама сдалась в плен. В течение нескольких недель мы ничего не знали о ней. Но внезапно она появился в Хелене, у Миссисипи, в семидесяти пяти милях ниже Мемфиса, пройдя по вражеской территории более шестисот миль. Несмотря на нездоровый климат, солдаты прибыли абсолютно здоровыми, усталыми и оборванными, но в прекрасном настроении и с огромным обозом. Самой популярной была шутка, что каждый рядовой привел с собой одну лошадь, одного мула и двух негров.

Военные корреспонденты, испытывающие невероятное отвращение к дискомфорту и совершенно несъедобной пище Миссури, Арканзаса, Теннесси и Миссисипи, часто пророчествовали то, что им самим казалось чем-то невероятно экстравагантным и смешным:

— Когда война войдет в Цинциннати или Чикаго, здесь все станет по-другому. Мы будем развалясь в креслах сидеть в нашей гостинице и наблюдать за сражениями.

Но в сентябре эта шутка стала реальностью. Брэгг, оставив Бьюэлла далеко позади в Теннесси, вторгся в Кентукки и серьезно угрожал Цинциннати.

Было объявлено военное положение, и все жители Цинциннати начали вооружаться, участвовать в учениях и строить укрепления. За один день 25 000 горожан внесли в списки свои имена и были распределены по ротам. Четыре тысячи человек работали над укреплениями Ковингтона. Владельцы газет копали окопы. Конгрессмены, актеры и художники либо расхаживали с ружьями как заправские солдаты, либо трудились в штабах.

Из мансард, подвалов и кухонных кладовых извлекли несколько тех, кто пытался уклониться от строя и войны. Один парень, одетый в платье своей жены, мыл руки, и в таком виде и был обнаружен патрулем. Немецкая гвардия сорвала с него кринолин и с хохотом отправила в рабочую команду.

Пришли новые волонтерские полки из Индианы, Мичигана и других северо-западных штатов. Фермеры, молодые и старые, прибывали тысячами, со своими ружьями и старыми мелкокалиберными винтовками. Они были везде — на рынке, в общественных зданиях, на улице. Они приезжали даже из Нью-Йорка и Пенсильвании, до тех пор, пока генерал Уоллес не был вынужден телеграфом сообщить всем, что больше людей не требуется.

У одного из этих деревенских парней не было другого оружия, кроме старой сабли времен Революционной войны. Однажды утром на Сикамор-Стрит собралась огромная толпа зевак — он вытащил из ножен проржавевший клинок, внимательно осмотрел затупившуюся кромку, опустился на колени и осторожно целых полчаса правил ее о край каменной плиты. Затем, решив, что сабля достаточно остра, он вновь вернул ее ножны и с видом победителя пошел дальше. Его серьезность и торжественность были так комичны!

Прежде чем в погоне за Брэггом отправиться на Север, Бьюэлл должен был покинуть Нэшвилл. Военный губернатор Теннесси Эндрю Джонсон умолял, уговаривал и угрожал, но безрезультатно. Он торжественно заявил, что, если армия уйдет, он со своими четырьмя полками останется в Центральном Теннесси, будет защищать город до последнего солдата и погибнет под его руинами прежде, чем он достанется врагу. В конце концов, Бьюэлл оставил гарнизон, хотя и не очень многочисленный, но вполне способный защитить Нэшвилл.

Осада Цинциннати оказалась непродолжительной. Ветераны Бьюэлла и воодушевленные волонтеры вскоре заставили мятежников убраться восвояси. И тогда, и впоследствии, как только они появлялись севернее Теннесси и Вирджинии, это всегда для них плохо заканчивалось. Южный военный гений не умел ни военные корабли строить, ни на земле Севера сражаться.

Мэриленд захвачен, Франкфурт брошен, Нэшвилл оставлен, Теннесси и Кентукки сдались почти без боя, мятежники угрожали великой коммерческой столице штата Огайо — вот какие катастрофически позорные новости и события тех времен. Это были, пожалуй, самые мрачные дни той войны. Мы горько расплачивались за ошибки многолетней и неверной национальной политики.

«Господь неумолим — великое на свет

Рождается лишь в боли и мученьях;

И каждый юноша, входящий в этот мир

В купели бурной обретет крещенье»[127].

Глава XXIII

«Кто невредим домой вернется, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом»[128]

«И в Англии немало матерей

Над сыновьями павшими заплачут»[129].

Во время осады Цинциннати я получил от исполнительного редактора следующую телеграмму:

«Немедленно возвращайтесь в Вашингтон».

Через час я уже сидел в поезде.

В столице меня ждал приказ присоединиться к Потомакской армии. Это было первое вторжение Ли. Губернатор и главные чиновники Пенсильвании почти удвоили армию Конфедерации, оценив ее силы в 200 000 человек.

Добравшись до Фредерика, штат Мэриленд, я увидел в этом маленьком городе больше флажков Союза, чем в любом другом — конечно, если учитывать общее количество жителей. Люди были исключительно лояльны. Он расположен в гористой местности, и четырех милях от него я видел орошаемые прозрачными водами ручьев извилистые и плодородные долины, сплошь покрытые кукурузными посевами, белые, украшенные диким виноградом фермерские домики, едва заметные из-за многочисленных окружающих их яблоневых деревьев, а огромные стога сена и копны убранной пшеницы обрамлены

«Серыми амбарами, глядящими с туманных холмов,

Над тусклыми водами широких долин»[130].

Дороги были переполнены нашими солдатами — бронзовые лица и окрепшие от долгой борьбы мускулы. Они только что одержали победу у Саут-Маунтин, где Хукер применил свой уникальный военный гений в бою над облаками, в молниеносном бою сбросив врага с неприступных высот.

Героическая Потомакская армия, которая сражалась лучше, проигрывала чаще и понесла больше потерь, чем любая другая федеральная армия, теперь, вдохновленная победой, ликовала. Но как же жутко были обременены солдаты! Ружье, запас провизии, ранец, одеяла и одежда — общий вес всего этого иногда достигал 50-ти фунтов. Эти современные атланты никак не могли поспорить в скорости с мятежниками.

Позади шли колонны оборванных и жалких военнопленных, длинные санитарные обозы с нашими ранеными — у некоторых из них руки на перевязях или окровавленные повязки на шеях или головах, госпитали для мятежников, наполненные стонами несчастных утративших руки или ноги, одиннадцать наших неопознанных солдат, мирно лежащих на обочине, в ожидании, когда их товарищи выкопают для них могилы, тела мертвых и непогребенных мятежников, либо поодиночке, либо группами лежащие у скал или изгородей, и, наконец — хирург мятежников — в сине-сером мундире, с белым флагом, ухаживает за своими ранеными.

В течение всего утра и первой половины дня я слышал грохот далекой канонады, и, в конце концов, в 4 часа вечера, у небольшой деревни Кидисвилл мое путешествие закончилось. На крайнем левом фланге я нашел своего старого друга, которого не видел много лет — полковника Эдварда Э. Кросса из 5-го Нью-Хэмпширского пехотного. Когда-то журналист в Цинциннати, потом — горняк в Аризоне, а затем полковник Мексиканского полка, его жизнь была красочной и полной романтики.

Живя в Аризоне, он вызвал сильное неудовольствие местных политиков-рабовладельцев. Их самозваный делегат в Конгресс Моури, бросил ему вызов — полагая, вероятно, что поскольку Кросс был с Севера, он не принял бы дуэль, но Кроссу было наплевать. Он сразу же принял вызов с условием стреляться на винтовках Бернсайда с 10-ти шагов! Вероятно, Моури тоже был готов сказать Фальстафу:

«Если бы я знал, что он храбр и так искусен в фехтовании, я бы скорей дал ему провалиться к чертям, чем вызвать его»[131].

Оба стреляли метко. Их секунданты поставили их так, чтобы сильный ветер прерий, как можно сильнее мешал им. Первая пуля оцарапала ухо Моури. Второй — срезал локон волос Кросса.

— Почти попал, не так ли? — спокойно спросил он секунданта.

На третьем выстреле винтовка Моури дала осечку. Его друзья настаивали на том, что он имеет право на повторный выстрел. Противная сторона заявила, что это неправильно, и что если он попытается это сделать, они его пристрелят. Но Кросс снял напряжение, он рассудил, что Моури имеет такое право, и со скрещенными на груди руками спокойно ждал. Будущий конгрессмен оказался достаточно умен, чтобы выстрелить в воздух. Вот так и закончился этот бескровный поединок, и журналисту более никто не угрожал.

Годом или двумя позднее я случайно оказался в Эль-Пасо, Мексика, почти сразу же после того, как Кросс посетил этот древний город. Старый собор, все еще стоящий на своем месте, был возведен задолго до высадки пилигримов на Плимут-Рок. Поднявшись на колокольню, Кросс снял и унес с собой язык старого испанского колокола, который висел там с первого дня. Благочестивые местные жители были очень возмущены и наверняка убили бы этого охотника за реликвиями, если бы поймали его. Я много слышал от них проклятий по этому поводу.

Теперь же, я приветствовал его в тот момент, когда его люди, расположившись на кукурузном поле, перестреливались с пикетами противника. Сам он сидел сарае, повсюду свистели пули, а некоторые из них иногда и стучали по его стенам. Он только что вернулся из боя — пули конфедератов в двух местах разорвали его рубашку, но самого его не зацепили. В сторону мятежников мимо нас пробежал какой-то солдат.

— Мой юный друг, — сказал Кросс, — если вы не хотите быть продырявленным, вам лучше вернуться.

Только он договорил, как — пинг! Пуля пробила шляпу солдата, который до сего момента прекрасно чувствовал себя позади нас. А еще через секунду недалеко от нас взорвавшийся снаряд осыпал нас комьями грязи.

Ночь мы провели в доме юниониста — жителя Кидисвилля. Генерал Мэрси — тесть Макклеллана и начальник штаба, сидевший там за вечерним столом, с любопытством осведомился, как нам удалось пробраться на передовую, поскольку в то время журналисты были официально изгнаны из армии. Мы заверили его, что тут сработала некая «хитрость», о деталях которой никто не должен был знать.

Один из корреспондентов «Tribune» не покидал армии со времен кампании на Полуострове, и поскольку он постоянно оставался в своем подразделении, в его статусе никто и никогда не сомневался. Другой, который лишь номинально являлся штабным, носил саблю и выполнял офицерские обязанности. У меня имелся старый пропуск, без даты, выданный от имени генерала Бернсайда, дававший право его предъявителю в любое время покидать его штаб и снова возвращаться, что позволяло мне беспрепятственно проходить через любые посты.

Мэрси подготовил жилье для Макклеллана, часом позже пришло сообщение о том, что генерал решил, что значительно лучше спать на земле, рядом с бивуачным костром и быть примером для своих солдат.

Прошлой ночью разведка сообщила о капитуляции нашей армии войскам «Каменной Стены» Джексона, сдаче Харперс-Ферри и неприступных Мэрилендских высот.

Наш командир — полковник Майлз — искупил свою вину собственной жизнью, он был убит случайной пулей сразу после капитуляции. Полковник Томас Г. Форд, бывший лейтенант-губернатор штата Огайо, который тогда находился на высотах, заявлял, что имел письменный приказ от своего командира Майлза, в котором тот предоставлял ему право самому решать вопрос об отступлении, но он не смог предъявить этого документа и заявлял, что потерял его. Он покинул эту важную позицию почти без боя. Это выглядело так, словно он спустился с ободка чашки, чтобы занят оборонительную позицию на ее дне. Потом он предстал перед трибуналом, но избежал наказания и ушел в отставку благодаря милосердию Президента Линкольна. В любой другой стране он был бы расстрелян.

16-го сентября генерал Макклеллан разместил свою штаб-квартиру в большом и прохладном кирпичном фермерском доме.

Под одним из старых деревьев сидел генерал Самнер — ему 64, он высокий, снежноволосый, подвижный и по-солдатски подтянутый. В нескольких ярдах от нас, на стоявшую совершенно открыто группу офицеров внезапно обрушились два снаряда — они упали совсем рядом с ней. Офицеры тотчас разбежались в разные стороны.

— О, — заметил Самнер с улыбкой, — похоже, что эти снаряды очень напугали наших юных джентльменов!

Возможно, старому боевому коню доставляло удовольствие видеть, как кого-то обстреливают — безразлично чем — снарядами, или ружейными пулями.

Рядом с ним, подперев щеку рукой, на земле лежал другой офицер — с двумя звездами генерал-майора.

— Кто это? — спросил я своего коллегу.

— «Забияка» Джо Хукер, — ответил он.

Бакенбарды, довольно тяжелое лицо и румяные, как у застенчивой девушки щеки — он был совсем не таким, каким я его себе представлял.

Вечером, во главе своего корпуса, предшествуемого пионерами, срывающими ограды, чтобы очистить путь колонне, Хукер выступил к Энтитем-Крик. Его молочно-белого коня — идеальную мишень для стрелков-мятежников, можно было издалека отчетливо увидеть на фоне густой зелени окружающей местности. Я не мог поверить, что он ехал в бой на таком коне — это казалось чистым самоубийством.

Через час мы сделали привал, и кавалерия отправилась на разведку. Затем м-р Джордж У. Смолли из «The Tribune» сказал мне:

— Через пять минут они вернутся. Давайте проедем немного вперед и посмотрим.

Поскакав далее по дороге, и подождав две-три минуты, мы услышали три выстрела шестифунтовых — через очень небольшие промежутки — а потом, взобравшийся на дерево маленький флейтист закричал:

— Вот они, несутся как черти, мятежники за ними!

Вскоре из огромного облака пыли появились наши солдаты, вернувшиеся в большой спешке и полном беспорядке. Они внезапно нарвались на вражеских артиллеристов, и те сразу же открыли по ним огонь.

— Мы разгромим их, — сказал Хукер после того, как командир отряда отчитался о поездке.

— Как, генерал, — в ответ спросил майор, — у них же пушки!

— Ну, сэр, — ответил Хукер, — а разве у нас меньше? Вперед!

Макклеллан, который до сих пор шел в авангарде, отошел в тыл. Хукер, вместе с командующим дивизией генералом Мидом, рванул вперед. Генерал Мид — темноволосый, очень похожий в своих очках на школьного учителя. Зеленые луга, сверкающие ручьи и пышные леса своей тихой красотой обволакивали нас. Подняв свои блестящие ружья, в великолепных новых мундирах и под развевающимися знаменами, люди Хукера уверенно пошли вперед.

«И кто спешит героям вслед,

Кто к шуму битв привык,

Отдаст десяток мирных лет

За этот славный миг!»[132]

Предшествуемые огромным количеством стрелков мы шли вперед, но врага перед нами не было. Наша линия составляла три четверти мили в длину. Хукер находился на краю правого фланга, вместе со своими стрелками.

Приблизившись к кромке леса, издалека, с левой стороны, до нас донесся звук ружейного выстрела. Потом был другой, потом еще один, и в одно мгновение вся наша линия вспыхнула, словно груженый порохом обоз — одним ярким языком пламени.

Прямо перед нами, за узкой полоской леса, так близко, что казалось, что мы можем добросить до нее камешек, пряталась огромная орда мятежников, почти мгновенно исчезнувшая в облаке дыма своих пушек и ружейных выстрелов.

Мой коллега и я находились лишь в нескольких ярдах от Хукера. Это было очень жаркое место. Мы не слышали визга отдельной пули, напротив — объединившись, они слились в общий гул, похожий на шум большой фабрики Лоуэлла. Воздух был наполнен ядрами и снарядами, но все они тогда пролетали над нашими головами.

Хукер — до сего момента обычный человек — в тот момент, когда загремели пушки, вдруг стал могучим гигантом. Его глаза сверкали великим гневом битвы. Казалось, он точно знает, что нужно сделать, чтобы показать всем, что он тут хозяин, и произвести впечатление на всех его окружающих. Обратившись к одному из своих офицеров и указывая на какую-то точку, он сказал:

— Идите и скажите капитану…, чтобы он немедленно поставил там свою батарею!

Он отправил еще несколько распоряжений различным своим подразделениям и батареям, и у него остался только один адъютант. Снова нетерпеливо оглядев лес, Хукер приказал ему:

— Идите и скажите капитану…, чтобы он сию секунду установил здесь свою батарею. Боже мой, как он сможет отсюда всыпать их пехоте!

К этому времени несколько из наших гвардейцев уже погибли. Наши лошади постоянно вздрагивали и шарахались в разные стороны. Один снаряд вспахал землю прямо перед моим вздыбившимся конем, а другой взорвался недалеко от м-ра Смолли, взметнув в воздух громадное облако пыли. Перепрыгнув через невысокий заборчик, Хукер на своей белой лошади оказался в находившемся поблизости саду, и мы с удовольствием последовали за ним. Хотя до него было не более 30-ти ярдов, тем не менее, чтобы добраться до него, нам потребовалось время.

Тут, подстегнутая тремя пришедшими один за другим приказами, на взмыленных лошадях примчалась долгожданная артиллерийская батарея. В мгновение ока она развернула свои пушки и тотчас принялась поливать огнем противника, который также нес очень большие потери и из-за наших стрелков. Прошло лишь несколько секунд, и они дрогнули. Сквозь клубы густого дыма мы видели как, то назад, то вперед, двигались их ряды, а затем они треснули, словно лед весной на реке. Хукер поднялся в седле и громовым голосом воскликнул:

— Они бегут! Бог проклял их! Вперед!

И все сразу же пошли вперед. Наступил вечер, начало темнеть. Проведя с «Забиякой» Джо Хукером достаточно много времени, я отправился назад. Свежие войска шли вперед, а отставшие среди скал деревьев следовали за ними.

Потихоньку двигаясь вдоль травянистого склона, искренне считая, что я в полной безопасности, я был вырван из своих глубоких размышлений пушечным ядром — вызванный им ветерок освежил мне лицо и заставил мою лошадь немного отступить назад и встать на дыбы. Через мгновение за моей спиной пролетело еще одно, и в свете вспышки от взрыва железнодорожной колеи, которую проложили наши солдаты, я увидел, как оно словно мяч катится по склону прямо поперек нашей одетой в синее и неуклонно идущей вперед колонны. Разрыв, который оно произвело в ней, сразу же закрылся.

Санитары на носилках относили раненых в повозки.

В девять часов вечера вышел к одному фермерскому дому, окруженному несколькими нашими пикетами. Мы не осмелились зажечь свечи, мы все еще находились в радиусе действия неприятельских пушек. Хозяин дома и его семья ушли. Я привязал лошадь к яблоне и лег на пол в гостиной, вместо подушки подложив под голову седло. В течение всей ночи, время от времени мы слышали звуки ружейной перестрелки, и первым кого я увидел на рассвете, был командир пикета, трясший меня за плечо.

— Друг мой, — сказал он, — вам лучше как можно скорее уйти. Здесь слишком жарко для штатских.

Я поехал по полю, потому что на лугу было уже опасно.

Так началось долгое и упорное сражение при Энтитеме. Наши позиции составляли три мили в длину с Хукером на правом фланге, Бернсайдом на левом и большим участком посередине, занятым только артиллерией, а Фитц-Джон Портер и его храбрый корпус стояли в резерве. С рассвета и почти до самой темноты обе великие армии сражались как атлеты, напрягали каждый мускул, теряли в одном, восполняли в другом месте, а во многих местах упорно сражались на одной и той же земле, атакуя друг друга снова и снова. Это был жестокий и кровопролитный бой, и никто не мог знать, как он закончится.

С одного из холмов за ним наблюдало около 5-ти тысяч зрителей. Поскольку он находился довольно далеко, в тот день из них пострадало не более трех человек. Макклеллан и его штаб заняли другой — в полумиле от места боя.

«О Боже! Как это красиво,

Для тех, чьи брат и друг тут не сражались»[133].

Никто из тех, кто видел эту величественную панораму, не мог ни описать ее, ни забыть ее. Бились отчаянно — за каждый холм и долину, за каждое кукурузное поле, за каждую рощу и каждый куст.

Пушки палили непрерывно. Частенько мы насчитывали до 60-ти выстрелов в минуту. Это было похоже на гром, а ружейные выстрелы звучали словно дробь дождевых капель во время апрельского ливня. По огромному полю носились потерявшие наездников лошади и обезумевшие люди. Фонтаны грязи от ударов ядер и взрывающихся снарядов, длинные темные пехотные шеренги, покачивающиеся туда и сюда, окутанные клубами ружейного дыма, ярко-красные вспышки и струи белых дымков с каждым выпущенным снарядом — и над всем этим — ослепительные лучи яркого солнца, озаряющие и поле сражения, и его окрестности — от далекого леса на горизонте, до синих гор на южном берегу Потомака.

Мы ясно видели всю нашу линию, кроме крайнего левого фланга — Бернсайд был скрыт холмами. А иногда и пехоту, и кавалерию мятежников. Мы видели, как они давят на наших людей и слышали их ликующие вопли. Затем наши синие колонны двигались вперед, и с крепкими отборными проклятиями оттесняли их назад. Один раз мы видели как большой отряд одетых в коричневое и серое мятежников, в погоне за федералами быстро прошел через кукурузное поле. На мгновение и те, и другие исчезли за холмом. А затем на склоне показались наши измученные солдаты, яростно преследуемые разгоряченным врагом. Но тут появились две длинные, вооруженные сияющими ружьями шеренги синих, которые до сих пор прятались за холмом и ждали. Дистанция была небольшая, и их огонь был смертельным.

Мятежники мгновенно подались назад и снова скрылись за холмом, а наши войска горячо их преследовали. Через несколько секунд они снова появились уже на кукурузном поле. И тогда, когда они шли так плотно, словно пчелиный рой, одна из наших ближайших к ним батарей открыла по ним огонь. Мы отчетливо видели взрывы снарядов, а иногда даже думали, что видим и летящие по воздуху куски человеческих тел. Посетив это поле на следующий день, я насчитал тела 64-х мертвых врагов, лежащих почти одной сплошной массой.

Хукера ранило еще до полудня, и его унесли с поля. Если бы его не вывели из строя, он, вероятно, поставил бы уверенную точку в этой битве. Прекрасно осознавая, что это был один из величайших дней в истории мира, он сказал:

— Я с радостью принял бы смерть от руки врага ночью, если бы я смог сражался с рассвета до заката.

На левом фланге Бернсайду, под контролем которого был крепкий и высокий каменный мост, было очень тяжело. Макклеллан отклонил все его настойчивые просьбы о подкреплении, несмотря на то, что в резерве оставался лучший корпус всей армии.

15-й Массачусетский пехотный повел в бой 550 человек, а вернулся только со 150-тью. 19-й Массачусетский, из 406-ти человек, потерял всех, кроме 147-ми, в том числе всех сержантов и первого лейтенанта. 5-й Нью-Хэмпширский — 300 храбрых солдат — потерял 110 рядовых и 14 офицеров. Полковник Кросс, который редко покидал битву без ранений, в самом начале дня был поражен в голову осколком снаряда, но с багрово-красным лицом и затуманенными кровью глазами он вел своих людей до тех пор, пока не закончил битву.

Ночью четверо корреспондентов «Tribune» — свидетелей битвы, собрались в небольшом фермерском доме. При скупом свете тусклой свечи, в крохотной, набитой ранеными и умирающими комнате, они готовили свои короткие и поспешные сообщения.

Мистер Смолли был рядом с Хукером с того момента, как выстрелила первая пушка. Под ним погибли две лошади, его одежду дважды порвали пули. Без пищи, без сна, сильно измученный как физически, так и морально, он отправился в Нью-Йорк, составив свой доклад уже в поезде, при слабом свете свечного огарка.

В Нью-Йорк он прибыл в семь часов утра, станки уже ждали его. И лишь через час о его рассказе об этой битве, заполнившей 5 колонок «Tribune» на улицах во все горло кричали мальчики-разносчики газет. Несмотря на плохие условия, в которых он рождался, он был ярким и правдивым и считался лучшим боевым репортажем за всю войну.

Глава XXIV

«Сомнение — предатель:

Из-за него мы многое теряем,

Боясь рискнуть»[134].

В минуту некоторого затишья Макклеллан решил проехаться вдоль линии передовых позиций. По дороге он встретил генерала из Массачусетса — своего старого друга и одноклассника.

— Гордон, — спросил он, — как твои люди?

— Они сражались превосходно, — ответил Гордон, — но теперь они несколько разбросаны.

— Соберите их сейчас, мы должны сражаться сегодня ночью и завтра тоже. У нас прекрасные возможности. Мы либо сломим мятежников здесь, либо погибнем на этом поле.

Армия была воодушевлена. Все ожидали, что наутро Макклеллан возобновит атаку, но, несмотря на то, что он обладал многотысячным свежим резервом, и поражение для него означало лишь прекращение атаки, но для врага — с рекой в его тылу — она закончилась бы полным разгромом, он, все же, не решился продолжать. Поступив так, он совершил самую большую ошибку из всех, что совершались в этой войне.

Четверг был определен днем отдыха — отдыха в виде трехмильной прогулки, чтобы собрать и вывезти в тыл всех раненых, а мертвых похоронить. Это был день, когда войска стояли на своих позициях, но битва не велась — лишь одиночные ружейные и пушечные выстрелы — но никаких атак и попыток пройти вперед стороны не предпринимали.

Проезжая через позиции генерала Кауча, я видел как мятежники и наши солдаты, свободно перемещаясь по оспариваемой земле, собирали своих раненых. В четверти мили находилась вражеская батарея, я рассматривал ее через бинокль, и тут один из часовых крикнул мне:

— Оставьте его, сэр! Если «Джонни»[135] заметят его у вас, они вас тотчас застрелят.

Перед позициями Хэнкока реял белый флаг. Хэнкок — прямой и подтянутый, с гладко выбритым лицом, светлыми глазами и каштановыми волосами — самый элегантный генерал нашей армии — в сопровождении Мигера, выехал на кукурузное поле и встретился там с молодым и очень боевым бригадиром мятежников Роджером А. Прайором. Прайор утверждал, что он увидел белый флаг, и в связи с этим спрашивал, не означает ли это, что мы просим о перемирии, чтобы забрать своих мертвых и раненых. Хэнкок с негодованием отвергнул это предположение и заявил, что поскольку мы весь день стояли на этой земле и помогали всем раненым независимо от того, в чьей они армии они сражались. Он предложил прекратить любую стрельбу, пока эта работа не будет завершена. Прайор отказался, и через десять минут стрельба возобновилась.

Нет ничего ужаснее великой победы за исключением великого поражения, говорил Веллингтон. Хотя битва при Энтитеме и не закончилась полной победой, но все же она была очень впечатляющим сражением. Наши потери составляли 12 352 человека, из них около 2 000 погибших.

У придорожных оград кукурузных полей, на протяжении ста ярдов, я насчитал более двухсот мертвых мятежников — оставшихся там, где они встретили свою смерть. В других местах они лежали и поодиночке, и группами, а иногда и массой, словно куча дров. Они лежали — одни — сильно изуродованные, другие — без явных внешних ран — в самых разных и иногда странных положениях. У всех были почерневшие лица. Некоторые все еще сжимали в руках свое оружие, другие — с поднятыми руками, а иные — указывая пальцем в небо. Несколько человек лежали на ограде, через которую они как раз перелазили, когда их настигла смерть.

На то, чтобы вывезти всех раненых ушло несколько дней. Многие из них были ужасно изуродованы, но самое ужасное из того, что я видел — солдатом, с рукой, с которой пуля срезала три пальца, оставив на их месте лишь клочки окровавленной плоти.

Враждующие армии до самого заката стояли напротив друг друга, пикеты могли бы даже камешками перебрасываться. В пятницу утром армия мятежников находилась в Вирджинии, а национальная — в Мэриленде. Ночью Ли увел свою армию за реку. Он не оставил нам никаких земляных укреплений, но после него осталось изрытое снарядами, пропитанное кровью и покрытое толстым слоем мертвых поле. В его опустевших лагерях кроме разного мусора мы нашли две поврежденные пушки, несколько сотен отставших от его армии солдат, 2 000 раненых и огромное количество непогребенных мертвецов, но ни одной полевой пушки или зарядного ящика, санитарной повозки или фургона, ни одной палатки, ни даже фунта боеприпасов. Он унес с собой все, что ему удалось взять в Мэриленде, и Харперс-Ферри.

Армия и вся страна были очень разочарованы.

Боливарские высоты, 25-е сентября 1862 года

Прощай западный Мэриленд и его несчастные и преданные Делу люди! Прощай Шарпсбург, изуродованный пулями и снарядами, как никакой другой городок Америки, но оказавший нам такой теплый прием, который может исходить только от чистого сердца! Прощай Энтитем и та славная среда, когда наша армия совершила подвиг, не имеющий равного в мировой истории, и роковой четверг — когда она разрешила противнику легко и неторопливо сойти в долину, преодолеть непростой брод и уйти к Виргинским высотам! Наша армия могла быть остановлена, но никогда — быть взятой в плен или разгромленной. Поражение означало только остановку, успех — полной и окончательной победой. Враг понял это и выскочил из западни.

Три дня назад наша армия двигалась вдоль левого берега Потомака, по узкой, извилистой дороге вдоль Мэрилендских высот, вброд через реку, чуть выше черных опор железнодорожного моста, затем по руинам Правительственного Арсенала, мимо ставшего знаменитым благодаря Старому Джону Брауну паровозного депо, через грязный, старомодный, похожий на азиатский, Харперс-Ферри, почти полностью уничтоженный войной и городок Боливар — на эти высоты, где мы разбили наши палатки.

Позади и ниже нас неслась бурная река, со сверкающей на перекатах обычно темной водой. По ним, спотыкаясь и падая, шли наши отставшие солдаты. Дальше — мрачные, густо поросшие лесом Мэрилендские высоты. А вдали, на том берегу змеящейся между холмами реки — дивизионный обоз — снежно-белые крыши фургонов — очень четко видимый на более темном фоне реки и гор.

Две недели назад Армия Рабства обменялась несколькими выстрелами с Армией Свободы как раз у этого депо, где в течение двух дней Старый Джон Браун держал в страхе всю Вирджинию. Неделю назад покой его стен снова были потрясен громом канонады, когда армии снова встретились в безрезультатной битве. Вчера вечером, на расстоянии ружейного выстрела от него, 30 000 солдат радостно приветствовали президентскую «Прокламацию об освобождении рабов».

2-е октября

Вчера прибыл Президент Линкольн, вместе с Макклелланом, Самнером, Хэнкоком, Мигером и другими генералами он осмотрел войска. Он был в черном и шелковом цилиндре, и его высокая и стройная фигура и простая одежда, невероятно контрастировали с широкими плечами, синими мундирами и золотым шитьем командующих генералов.

Он необычайно тих и молчалив, выглядит усталым и озабоченным. Он с большим интересом осмотрел старое депо. По его словам, он напомнил ему об обычае Иллинойса называть паровозы в честь животных, как на принято на флоте, например, «Олень», «Антилопа», «Летучий голландец», etc. Во времена Джона Брауна новый локомотив был назван «Трусливые Вирджинцы».

Везде, где он появлялся, армия восторженно приветствовала его.

13-е октября

Кавалерийский рейд генерала-мятежника Стюарта, по тылам нашей армии, через Мэриленд, Пенсильванию, и обратно, включая вполне благополучный переход через Потомак, является одной из постоянных тем всех наших разговоров. Это было сделано дерзко и великолепно. Возвращаясь, Стюарт прошел в пяти милях от штаб-квартиры Макклеллана, которая располагалась в полумиле от всей армии и охранялись только нью-йоркским полком. Некоторые из офицеров штаба очень возмущались, когда им говорили, что у Стюарта имелись все возможности запросто взять в плен нашего командира.

Чарльз-Таун, штат Вирджиния, 16-е октября

Разведывательный рейд под командованием генерала Хэнкока. Колонна быстро прошла по широкой дороге, обширным, засеянным кукурузой полям, мимо утопающих в садах величественных фермерских усадеб, окруженными стогами сена амбаров — далеко за пределы расположения наших войск, по оспариваемым землям, в обход вражеских пикетов, до самого Чарльз-Тауна, и, тем не менее, врага нигде не было видно.

Мы уже начали подумывать, что Конфедераты — это миф. Но внезапно раздался выстрел, потом еще один, и еще, и, вокруг нас запели винтовочные пули, с резким звуком срезающие тонкие ветви деревьев.

Обе наши батареи мгновенно зарядили пушки и ответили. Наша колонна вышла на дорогу. Почти все снаряды мятежников угодили в яблоневый сад в двадцати ярдах от нее, но наши люди, тем не менее, несмотря на ужасный обстрел, хотели взобраться на деревья и набрать яблок.

Я еще не привык инстинктивно наклонять голову при звуке летящего ядра, но некоторые из бывалых солдат сидели совершенно прямо и смеялись, что напомнило мне о том, что сказал Наполеон одному молодому офицеру: «Друг мой, если бы это ядро действительно было твоей судьбой, оно обрушилось бы на тебя и убило насмерть даже, если бы ты сидел в ста футах под землей».

Мы хорошо видели кавалерию мятежников. Идущий впереди был на молочно-белом коне — это делало его очень заметным. Но стрелкам никак не удавалось снять его, пока он весьма самодовольно наблюдал за артиллеристами, словно наслаждаясь этим зрелищем. Некоторые из наших офицеров утверждают, что они видели этого уникального коня и его хозяина во всех битвах — от Йорктауна до Энтитема.

Артиллерийская перестрелка продолжалась около часа, в ней мы потеряли восемь или десять человек, затем мятежники покинули Чарльз-Таун, и мы вошли в него.

Солдат очень интересовало все связанное со знаменитым стариком, который два года назад погиб на поле, которое находится недалеко от нашего лагеря. Они посещают его сотнями, а также и корт-хауз, ныне разоренный и заброшенный — где его судили, и где он произнес свою бессмертную речь. Они внимательно осматривают тюрьму, где он писал и произнес столько зажигательных речей. По мере того, как наша колонна проходила мимо нее, лишь одно лицо смотрело оттуда на нас — лицо негра за зарешеченным окном. Как же он оживился, заметив нас, а его слова:

«Его душа идет в поход»[136].

подхватил весь Пенсильванский полк!

Наши пикеты заметили одинокого всадника с корзиной на локте, довольно бодро трусившего прямо к ним. Это был темный мулат, лет около 35-ти, и по их приказу он остановился.

— Откуда вы?

— Южная армия, капитан.

— Куда направляетесь?

— К вам.

— Чего вы хотите?

— Защиты, босс, ведь вы не вернете меня назад, не так ли?

— Нет, конечно. Чей вы слуга?

— Капитана Ретта из Южной Каролины. Вы слышали о м-ре Барнуэлле Ретте — редакторе «The Charleston Mercury», капитан — его брат и командует батареей.

— Как же вы ушли?

— Утром капитан дал мне 15 долларов. Он сказал: «Джон, поезжай и купи масла и яиц». И вот, босс (широкая улыбка), я отправился в путь. Я надвинул шляпу на глаза и на лошади капитана с этой корзиной на локте прошел через все наши пикеты. Они ни разу не остановили меня, но если бы так случилось, я бы им показал это.

И он извлек из кармана написанный карандашом приказ капитана Ретта, пропускать его слугу Джона на его лошади, отправленного за маслом и яйцами.

— А зачем же тебе тогда защита?

— Так говорили в Мэриленде, перед «Прокламацией».

— Что ты знаешь о «Прокламации?»

— Прочел об этом в ричмондской газете, сэр.

— О чем же?

— О том, что каждый раб будет свободен после 1-го января. Разве не так, босс?

— Что-то вроде этого. Как ты научился читать?

— Меня научила одна леди из Нью-Йорка.

— Ты когда-нибудь слышал о Старом Джоне Брауне?

— Слышал ли я о нем! Да благословит вас Господь, его жизнь в моем сундучке в Чарльз-Тауне, я читал ее многим цветным людям. Они просто боготворят Джона Брауна. Просто скажите, что вы его друг, и любой раб расцелует ваши ноги, если вы позволите ему. Они считают, что если бы он только был жив сейчас, он был бы королем. Как его боялись белые люди! Это было в воскресенье утром. Я прислуживал за столом в Миллс-Хауз, в Чарльз-Тауне. За столом завтракала леди из Массачусетса. «Джон, — говорит она, — я хочу увидеть негритянскую церковь. Какая самая лучшая?» «Сегодня не получится, миссус», — сказал я ей. «Почему же нет?» — «Потому что м-р Джон Браун поднял восстание в Вирджинии, и сегодня никто не пускает негров на улицу». «Что ж, — говорит она, — им бы лучше позаботиться, чтобы церкви для белых не закрылись».

Этот действительно, по-настоящему, хорошо воспитанный и разумный беглый раб, будучи приведенный к Макклеллану, очень ясно и скромно отвечал на все вопросы о численности и организации армии мятежников. В конце беседы он с тревогой спросил:

— Генерал, вы ведь не вернете меня назад, не так ли?

— Да, — ответил Макклеллан с улыбкой. — Полагаю, я это сделаю.

— Я надеюсь, вы не сделаете этого, генерал (очень серьезно), я пришел к вам за помощью, и я надеюсь, что вы этого не сделаете.

— Ну, тогда, Джон, ты можешь либо остаться с армией, если хочешь, или поехать туда, куда тебе угодно. Никто и никогда не сможет снова сделать тебя рабом.

— Да благословит вас Бог, генерал! Я верил, вы меня не выгоните. Вы лучший друг, который когда-либо у меня был. Я никогда не забуду вас, до самой смерти.

Боливарские высоты, 25-е октября

— Вид, открывающийся с гор у Харперс-Ферри, — сказал Томас Джефферсон, — стоит путешествия по Атлантике.

Давайте попробуем получить такое удовольствие немного попроще, взойдя на Мэрилендские высоты. Сегодня воздух свеж и приятен. Это сезон, когда:

«… мороз

Готовит путь зиме,

Когда осень, задумчиво уходит,

И с нею тихие деньки;

И лето снова думает вернуться,

Чтобы вновь взглянуть на горы и долины,

Пересчитать готовые снопы,

И убедиться в том,

Что урожай богатым получился»[137].

На полпути до вершины, вы даете своей лошади возможность отдохнуть, и сами отдыхаете среди бутылкообразных дальгренов, уверенно убивающих с 35-ти сотен ярдов и способных бросить свой снаряд на три с половиной мили, черных и внушительных парротов, с их железными затворами и блестящих бронзовых гаубиц. Вдали, достижимый только пешим, длинный земляной бруствер, где две наши роты отразили атаку полка южан. Какой же высоты должен был достичь вал войны, если его брызги долетели до самых горных вершин! Здесь, на самом ее пике, находится открытая палатка Сигнального Корпуса. На ней табличка:

«ИНСТРУМЕНТОВ НЕ ТРОГАТЬ, ВОПРОСОВ НЕ ЗАДАВАТЬ!»

Внутри два наблюдателя через стационарные бинокли смотрят на отдаленные высоты и периодически сообщают — «45», «169», «81,» etc., а третий их записывает. Каждое число — это буква, слог или сокращенное слово.

Глядя через длинную трубу на одну из семи сигнальных станций, находящуюся от четырех до двадцати миль отсюда, вы видите белый флаг с нарисованной на нем какой-то черной фигурой. Он поднимается — несколько махов вправо, столько же влево. Затем появляется другой флаг, и так они по очереди сменяют друг друга.

Таким образом на расстояние передается от одного до трех слов в минуту. Сигнальщик медленно читает вам прибывшее издалека сообщение: «Двести — кавалеристов — мятежников — везут — сюда — по — дороге — из — Чарльз-Тауна — пушку», и на это уходит пять минут. Пять миль — это немного, но сообщения могут быть отправлены и на двадцать миль. Сигнальный корпус идет впереди — он выполняет очень важную работу. Несколько сигнальщиков были убиты, несколько получили ранения.

Вы сейчас на самом пике Блу-Ридж, на 4 000 футов выше уровня моря, и на 1 000 футов выше Потомака.

По тропинке, по которой вы пришли сюда, идет пони. На спине пони — негр. На голове негра — ведро с водой. Далее — мул, везущий мешок с кофе и два бочонка с водой. Так сюда доставляется провизия. Ранним утром вы имели возможность любоваться только безбрежным морем холодного белого тумана. Теперь — вы видите все вокруг в радиусе двадцати миль так же хорошо, как свой сад с крыши собственного дома.

Вы видите серебряной ниточкой убегающий вдаль Потомак, время от времени исчезающий за кустарниками, скалами и островами. У ваших ног лежит Плизант-Вэлли — гигантский каньон — на две мили пропахавший горы. В нем полно лагерей, белых палаточных городков и пушек. Вы видите уютные домики, большие и хорошо заполненные амбары, краснокирпичные мельницы, соломенно-желтые поля, засеянные кукурузой, темные лесистые холмы, зеленые луга, многокрасочные сады и маленький искристый ручеек. Туманная дымка дополняет этот горный пейзаж, а легкий ветерок словно поет вместе с Уиттьером:

«Но терпелив и тих Природы нрав,

Она свои обеты выполняет,

Хоть буйство зелени и многоцветье трав

Дыханье жаркой битвы обвевает.

И все же в эти золотые дни

Счастливых фермеров она не забывает,

Плодами — самоцветами Земли

Своей рукой их щедро одаряет»[138].

Вы видите полки на строевом смотре, длинные темно-синие шеренги и ярко сияющие штыки. Поступает команда разойтись, шеренги превращаются в ротные колонны, и в движении к своим квартирам, они похожи на чудовищных допотопных и тысяченогих рептилий.

А на вершине далекого холма, у кромки леса, в центре палаточного городка находится штаб-квартира Бернсайда. Через увеличительное стекло вы видите перед ней солдата, чье честолюбие все же имеет предел. Он дважды отказался стать главнокомандующим всей армии. Вон он — Бернсайд, любимец солдат, в синей рубашке, вязаном жакете и кавалерийских сапогах — с откровенным, мужественным лицом и смеющимися глазами.

Под вашими ногами и Боливарские Высоты, увенчанные палатками Кауча — выцветшие от долгой службы — словно тусклый весенний лед. Вы видите причудливый старый городок Харперс-Ферри и блики Потомака — золотистые при закатном свете — деревья и скалы, отражающиеся в его сонном лице.

Солнце садится, и по мере того, как вы медленно идете вниз, тускнеет красота западных холмов, но та великолепная картина, которую вам посчастливилось увидеть, навсегда, в самых ярких красках запечатлевается в вашей памяти.

Глава XXV

«И злая женщина в сердцах — источник мутный,

Нечистый, тинистый и неприглядный»[139].

После того, как армия покинула Харперс-Ферри, небывало ускоренным шагом за 9 дней она прошла 30 миль!

Вирджинцы восточнее Блу-Ридж в большинстве своем были убежденными сецессионистами. Войска, которые вели себя очень прилично среди юнионистски настроенных жителей штата Мэриленд, ощущали эту разницу и, естественно, грабили этих «египтян». Я думаю, если бы фараон увидел, что по территории его страны идет голодная и враждебная сила, он бы, наверняка сразу же отпустил людей.

В присутствии армии многие исповедовали своего рода лояльный нейтралитет или нейтральную лояльность, но я не слышал ни об одном белом вирджинце, который бы заявлял о себе, как о безусловном юнионисте.

Однажды вечером, в Вудгроуве, узнав, что нам не нужно быть в лагере до полуночи, я искал ужина и ночлега в самом лучшем из имевшихся тут домов. Мой хозяин — джентльмен среднего возраста и его две молодые незамужние сестры были рады развлечь хоть кого-нибудь имеющего отношение к армии, чтобы защитить свое жилище от всяких бродяг.

Старшая девушка, 18-ти лет, была просто помешана на войне. Она заявила, что твердо отказалась бы от рая, если бы узнала, что там есть кто-то из янки. Она скорее бы с радостью поцеловала самого грязного и оборванного солдата из армии мятежников повстанцев. Я решил не говорить с ней о политике, и мы беседовали на другие темы.

Вечером на ночлег прибыли генералы Горман и Бернс. Убедившись, насколько чувствительна эта бедная девушка, они выражали свои взгляды в весьма категоричной форме. Хорошо образованная и с весьма острым язычком, она очень волновалась, и кровь очень часто приливала к ее лицу, но она справлялась с ними.

— Кстати, — весело спросил Бернс, — вы когда-нибудь читали «The Tribune»?

Она возмущенно ответила:

— Сами ее читайте! Я бы даже щипцами к ней не прикоснулась! Это самая мерзкая и жалкая негро-аболиционистская газетенка в мире!

— Да, так многие считают, — продолжил Бернс. — Тем не менее, здесь присутствует один из ее корреспондентов.

— В этой комнате?

— Да мадам.

— Он даже хуже вас пришедших сюда, чтобы погубить нас! Где он?

— Вот он, в уголке, читает письма.

— Я думаю, вы меня обманываете, это не корреспондент «Tribune», я вам не верю. (Обращаясь ко мне) Этот офицер янки говорит, что вы пишете для «The New York Tribune», но ведь это же неправда, не так ли?

— Увы, правда, мадам.

— Ну, как же, ведь вы же, похоже, джентльмен. Это неправда! Вы просто решили разыграть меня!

Наконец, убедившись, что ожидаемой от меня вспышки ярости она не дождется, она так энергично атаковала Бернса, что тот был очень рад, когда смог избежать столь неравного поединка. Она неустанно настаивала на том, чтобы он всегда носил свою звезду, иначе никто не догадается, что он генерал, если он появится без мундира, что он хуже самого паршивого янки, etc.

На следующий день в Аппервилле я спросил у настороженно рассматривающей нас из-за двери женщины:

— Видели ли вы сегодня утром пикеты мятежников?

Она с негодованием ответила:

— Нет, а почему вы называете их мятежниками?

— Как вам угодно, мадам, а как вы их называете?

— Я называю их героями Юга, сэр!

После того, как пришло разрешение, в нашу армию стали приходить негры.

— Что ж, дядюшка, — спросил я у седовласого патриарха, — ты тоже мятежник, как и все остальные?

— Нет, сэр, с чего это мне быть мятежником? Я много раз хотел прийти к вам, да вот все ждал и наблюдал.

Наблюдение и ожидание! Четыре миллиона негров наблюдали и ожидали с начала войны до самой «Прокламации» Президента Линкольна.

Будучи на марше, майор О'Нил из штаба генерала Мигера отправился к Бернсайду с сообщением — тот шел в нескольких милях левее нас. По дороге он встретил отряд одетых в синие мундиры кавалеристов, но он ничего тогда не заподозрил. Чуть позже он обнаружил, что это были переодетые люди Стюарта, и что он стал их пленником. О'Нил только что по обмену вышел из Либби-Призон, и будущее его теперь было печальным. Обрадованные мятежники отправили его в свою штаб-квартиру в Блумфилде — с лейтенантом и еще двумя конвоирами. Однако, по прибытии, они увидели, что в городе пусто.

— Интересно, куда же они подевались, — сказал офицер мятежников. — А, вот они! Охраняйте пленного, а я пока поговорю с ними.

И он помчался по улице к приближающемуся отряду конников. Как только он приблизился к ним, они вскинули свои карабины и закричали:

— Сдавайтесь!

Он совершил ту же ошибку, что и майор О'Нил, и принял нашу кавалерию за своих людей. Итак, проведя в руках мятежников три часа, О'Нил снова оказался среди своих в компании трех взятых в плен мятежников.

Рабовладельцы очень жаловались на наших грабителей-солдат. Один очень богатый плантатор, который сам не сильно пострадал, нарисовал мне ужасную картину надвигающегося голода.

— Я-то стерплю! — восклицал этот вирджинский пексниф[140], — но это так тяжело для моих негритят, которые мне так же дороги, как и мои собственные дети, очень тяжело!

На его коленке сидел один из этих юных африканцев, — такой же белый, как и бегавшие по комнате «его собственные дети». Единственное весьма ощутимое различие заключалось в том, что его волосы были кудрявыми, а у них — прямые.

7-го ноября в Уоррентоне Макклеллан был освобожден от обязанностей командующего Потомакской армией. Вот его прощальное слово:

«Согласно приказу Президента командование армией возлагается на генерал-майора Бернсайда. Расставаясь с вами, я не могу словами выразить всю ту свою любовь и благодарность, которые я к вам испытываю. Как армия, вы выросли под моей опекой, вы всегда действовали уверенно и хладнокровно. Битвы, в которых вы сражались под моим командованием, навсегда войдут в историю нашей страны, а с ними и заслуженная вами слава, и наши общие невзгоды и лишения, и могилы наших товарищей, погибших как в бою, так и из-за болезней, оторванные руки и ноги тех, кого раны и болезни сделали инвалидами — все это навсегда останется в людской памяти. И, тем не менее, мы все равно вместе, и всегда будем товарищами и соратниками в деле защиты Конституции нашей страны и национального единства ее народа».

Политические единомышленники и близкие друзья Макклеллана были крайне огорчены и возмущены его отставкой в самый разгар кампании. Три его штабных офицера по глупости даже попытались избить корреспондента «Tribune» из-за якобы недоброжелательного отношения этой газеты к их командиру. Узнав об этом, генерал Макклеллан, опубликовал опровержение и публичные извинения, а потом вслед за ним то же самое сделали и опозорившие себя офицеры.

Прощание с армией было весьма драматичным и торжественным. Сразу же после оглашения прощального обращения всем войскам был устроен последний смотр, вовремя которого уходящие и генералы и их преемники со своими штабами проехали вдоль шеренг. Прогремели пушки, флаги были приспущены. Некоторые полки тепло приветствовали генералов, но только что сформированные «героически молчали». Основной силой Макклеллана были его солдаты.

Бернсайд быстро продвинул армию к Раппаханноку. Мятежники стояли в Фредериксберге, на его южном берегу. Люди свободно переправились через реку. Однажды я услышал такой диалог:

— Привет, «ореховый»!

— Привет, «синебрюхий»!

— Что случилось с вашей батареей во вторник вечером?

— Вы слишком погорячились, ваши снаряды распугали артиллеристов, и они все еще бегут. Пришлось нам, пехоте, выйти и забрать пушки.

— Вы, пехота, в одно прекрасное утро тоже побежите.

— А когда?

— Когда будем готовы.

— Что вам нужно?

— Фредериксберг.

— Уж конечно, еще бы не хотелось!

Тут подошел наш офицер и увел своих людей.

К этому времени в «Армии военных корреспондентов» «сражалось» несколько сотен перьев. От «The Tribune» — 5–8 человек в Потомакской армии и около 12-ти западнее Аллеган. Я жил в штаб-квартире генерал-майора О.О. Ховарда, который впоследствии прославился в Теннесси и Джорджии и был очень талантливым, искренним и храбрым офицером.

Мои репортажи, как правило, были всегда готовы, а мои коллеги свои присылали мне по ночам. Перед рассветом в моей палатке появлялся специальный курьер, который и увозил их либо на лошадях, либо по железной дороге и пароходом в Вашингтон, откуда их отправляли в Нью-Йорк по почте или телеграфом.

Корреспонденты, как правило, жили при штаб-квартире какого-нибудь генерала, внося свою должную долю в общие расходы на питание, но что касается корма для лошадей и перевозки их багажа, тут им приходилось полагаться на щедрость квартирмейстеров.

Не имея ни звания, ни воинской обязанности, они иногда подвергались чрезмерному давлению со стороны молодых штабных офицеров. Они были уверены в вежливости и уважении со стороны генералов, но, тем не менее, особенно в регулярной армии, было принято считать, что они вполне заслужили характеристику Халлека как «посторонние». Чтобы поощрить лучших журналистов к сопровождению армии, должен существовать закон, четко разрешающий свободным от других заданий представителям прессы сопровождать войска во время боевых действий и приобретать фураж и продовольствие по тем же ценам, по каким их приобретают армейские офицеры. Разумеется, они несут полную ответственность за публикацию информации, которая могла бы как-то оказаться полезной для врага.

По ночам в нашем лагере можно было увидеть негров всех возрастов. Которые с похвальной жаждой знания штудировали справочники по правописанию.

Один мальчик, четырнадцати лет, считался несколько чокнутым — в течение всего своего двенадцатимесячного пребывания в армии, он видел лишь тяжелый труд, суровую жизнь и безденежье. Я спросил его:

— Работал ли ты на своего старого хозяина так, как ты здесь работаешь?

— Нет, сэр.

— Он хорошо к тебе относился?

— Да сэр.

— Ты был одет так же, как сейчас?

— Лучше, сэр.

— И было больше удобств?

— Да, сэр, я всегда имел крышу над головой и никогда не мок под дождем и не мерз от холода.

— Может, лучше было бы остаться там?

— Если бы я так думал, я бы не ушел, сэр.

— А пришел бы ты, если бы заранее знал, как будет тяжело?

— Да, сэр, я бы предпочел быть свободным!

Как видите, он не был чокнутым — вполне нормальным человеком!

В декабре произошла битва при Фредериксберге. Позиция противника была очень сильной — почти неприступной. Нашим людям пришлось укладывать свои понтоны под безжалостным дождем пуль вражеских стрелков. Но они не дрогнули и сделали это. И наши войска — рота за ротой, шеренга за шеренгой, под командой своих офицеров, вошли в пасть смерти.

Мы атаковали тремя колоннами, но изначальный замысел заключался в том, что главный удар должен был нанести левый фланг генерала Франклина. Дорога, к которой прорывался Франклин, позволила бы ему обойти Фредериксберг и заставить врага либо оставить свои укрепления, либо сдаться. Но Франклин слишком поздно начал. Он сумел один раз выйти на эту дорогу, но, не зная, как действовать дальше, отступил. Таким образом, ключ к вражеским позициям был утерян.

Центр наших войск были отброшен сильнейшим огнем, и был вынужден отступить после ужасной бойни. Это было более похоже на резню, а не на битву. Убитыми и ранеными мы потеряли более 10 000 человек.

Я не видел этого сражения, но вернулся в армию через два-три дня. Бернсайд держался на редкость достойно и великодушно. Во время рассказа о напрасно погибших храбрецах, в его глазах блестели слезы, а голос дрожал от волнения. Когда я спросил его, не медлительность ли Франклина стала причиной их гибели, он ответил:

— Нет. Я прекрасно понимаю, что, когда генерал, командующий армией, несет поражение, он один ответственен, и я не буду пытаться переложить эту ответственность на кого-либо другого. Никто и никогда не узнает, как близко мы находились от великой победы. И теперь мне иногда кажется, что именно я со своим старым 9-м корпусом должен был сделать эту работу.

И в самом деле, Бернсайд хотел так поступить, но его отговорили его помощники. 9-й корпус пошел бы с ним куда угодно, но это непременно закончилось бы его гибелью.

По крайней мере, Бернсайд был по-настоящему велик своей искренностью, нравственной чистотой и человеческой целостностью. Лучше было пойти в бой, чем в бездействии стоять на одном месте несколько месяцев и приносить в жертву разным лихорадкам и дизентерии бесценные человеческие жизни. Для солдата лучше принять смерть от оружия противника, чем сгинуть в безымянной могиле в болотах Чикахомини или окопе перед Коринфом.

Получив приказ идти вперед, Бернсайд, немедленно, без придирок и возражений бросил свою армию на мятежников. Результатом стало поражение, но в этом решении заключалось наше спасение, под этим знаком мы победили.

Каждый рядовой знал, что битва за Фредериксберг была дорогостоящей и кровавой ошибкой, но все же я думаю, что в тот день или неделей позже солдаты шли в бой с тем же воодушевлением, как и раньше. Чем больше я узнавал Потомакскую армию, тем больше я восхищался ее непобедимым духом, который ничто не смогло сломить.

В январе среди зрителей в Вирджинии был достопочтенный Генри Дж. Рэймонд из «The Times». В армии служил его брат, и однажды он получил эту телеграмму:

«Труп вашего брата находится сейчас в Белл-Плейн».

Приехав в часть с такой скоростью, какую мог выжать паровозный двигатель, готовый исполнить свой последний долг, он нашел своего родственника не только живым, но и вполне здоровым. По какой-то непонятной причине, в телеграмме вместо слова «корпус» оказалось слово «труп»[141].

22-го января Бернсайд предпринял попытку еще одного наступления, предполагая тремя колоннами перейти Раппаханнок. В течение долгого времени стояла прекрасная погода, но спустя несколько часов после начала марша небеса разверзлись и превратили дороги Вирджинии в почти непроходимое болото. О дальнейшем продвижении не могло быть и речи, и через два дня войска вернулись в свой лагерь. Узнав об этом, мятежники поняли причину неудачи и на своем берегу, так, чтобы его видели наши пикеты, водрузили огромный плакат с надписью «Застрял в грязи!».

Потомакская армия, недалеко от Фолмута, штат Вирджиния, понедельник, 24-е ноября

Все еще на северном берегу Раппаханнока! На высоких мысах, на три мили вдоль берега, 24 наши пушки угрожающе направлены на врага. В оврагах позади них — еще более сотни ждут, когда их расставят по их местам.

На холмах южного берега — на расстоянии от тысячи до пяти тысяч ярдов, им противостоят пушки мятежников. Еще несколько мрачно выглядывают их амбразур наспех возведенных земляных укреплений. Некоторые из них выглядывают из-за вала, некоторые в кустарниках — их почти не видно. Мы уже насчитали 18, но во время канонады станет ясно, сколько их там всего.

«Как дики и ужасны будут звуки,

Когда коснётся клавиш быстрых смерть,

И к небесам возденут люди руки,

Симфоний жутких слыша круговерть»[142].

Перед пушками нашего правого фланга, но далеко внизу и за ними, старинный, небольшой и полуразрушенный городок Фолмут словно обнимает изгиб реки. Перед батареями мятежников, на виду обеих сторон — большой и солидный город Фредериксберг с его большими фабриками, высокими колокольнями и кирпичными зданиями, является заманчивой целью для наших орудий. Река, которая течет между ними — хотя Фредериксберг лишь полумиле ниже Фолмута — сейчас настолько узка, что даже мальчик может перебросить через нее камешек.

За нашими батареями и защищающими их холмами стоит пехота Великой дивизии. Корпус генерала Кауча разместился в долине, имеющей форму полумесяца — идеальной формы природный амфитеатр. По вечерам лагеря озарены светом тысяч костров, и с «авансцены» — холм на которой увенчан штаб-квартирой генерала Ховарда, открывается затмевающая всю мировую живопись картина. За батареями мятежников, в густом лесу, их пехота занимает полосу земли протяженностью в пять миль. По ночам мы видим их мерцающие огни, днем — только тонкие струйки дыма над их лагерями.

Все горожане наперебой просят солдат, чтобы уберечь их дома, но очень немногие получили такую помощь. «Я не буду защищать того, — ответил генерал Ховард одному из этих заявителей, — кто не хочет потерять столько, сколько потерял я, защищая Правительство». Вирджинец долго смотрел на пустой рукав мундира генерала — он потерял правую руку в битве у Фэйр-Оукс — а потом ушел — живое воплощение отчаяния.

Потомакская армия, воскресенье, 21-е декабря

Общий настрой армии хорош — гораздо лучше, чем можно было ожидать. Есть немного сожаления о нашей неудаче, заботливое отношение к нашим раненым, печаль по нашим доблестным погибшим, но никакого разочарования и полное отсутствие деморализации.

Во многом это объясняется великолепным руководством всей нашей армией. Люди продолжают надеяться, потому что их не мучает какая-то зависть, или нечто подобное. Никому в голову не приходит сказать: «Если бы эту дивизию не разбили» или «если бы этот полк выполнил свою задачу, мы бы победили». Все единодушно полагают, что каждый солдат каждого подразделения сражался лучше, чем когда-либо раньше, и заявляют, что они — лучшая в мире армия. У нас были победы без заслуг, но это было поражение без позора.

Во многих аспектах — во всех отношениях, за исключением потери жизненно важного стратегического объекта — битва при Фредериксберге была самой прекрасной битвой всей войны. Укладка моста, переправа армии, а после поражения — благополучный отход — все было сделано великолепно — и все это — исключительно благодаря мастерству генерала и героизму его солдат.

А об этих людях — солдатах и офицерах 7-го Мичиганского, 19-го и 20-го Массачусетского и 89-го Нью-Йоркского, которые под дождем безжалостных пуль энергично и с воодушевлением на открытых лодках переправились через реку и разгромили державших в страхе всю нашу армию стрелков — что мы скажем о них? Пусть теперь имя каждого из них будет начертано и сохранено в Списке Чести, пусть Конгресс наградит медалями и лентами каждого из них в знак благодарности Республики всем, кто приложил столько усилий, чтобы защитить ее. К оставшимся в живых, мы, по меньшей мере, должны быть справедливы. Сотни погибших, оставшихся лежать мертвыми на поле боя, мы не можем вознаградить, но Он — тот, «кто не позволяет даже малой птице упасть на землю незамеченной»[143], позаботится о том, чтобы ни одна капля их драгоценной крови не была напрасной.

Глава XXVI

«Господствовал так мягко, так был светел

В великом сане, что его дела,

Как ангелы, воскликнут гласом трубным

Об ужасе его уничтоженья»[144].

Убийство президента Линкольна, в то время, когда эти главы находятся в печати, придает печальный интерес ко всему, что связано с его памятью.

Во время предвыборных дебатов за место в Сенате Соединенных Штатов, между м-ром Линкольном и м-ром Дугласом, вопрос о праве Конгресса отменять рабство на территориях был основным, горячо обсуждаемым вопросом. Канзас был единственным регионом, в котором оно было реализовано, и мы, живущие там, читали эти дебаты с особым интересом.

В Америке никогда до сих пор не было такой битвы интеллектов. Необразованный, более чем любой политик того времени, незнакомый с книгами, Дуглас, получивший прозвище «Маленький Гигант», как никто другой безошибочно чувствовал людей. Тот, кто практически нигде не учился и без подготовки мог справиться с Уэбстером, Сьюардом и Самнером, без сомнения, заслужил этот титул. Он презирал тщательную подготовку речей. Поднявшись после одного из самых витиеватых и заумных выступлений м-ра Самнера, он сказал: «Господин Президент, все это, конечно, красиво и правильно, но мы все прекрасно знаем, что сенатор от Массачусетса целый месяц ежедневно репетировал эту речь перед зеркалом при свете свечи, которую держал его негр!»

Дуглас был над своими современниками — простыми людьми. Линкольн тоже отличался от них, но он являлся воплощением реальности хотя и скромных, но высоких стремлений, всего лучшего, чем они обладали. В Дугласе же было все — как хорошее, так и не очень. Стоя на трибуне, своей плавной речью, разумными доводами и его чудесный голос, который то гремел бурным водопадом, то шептал тихим ветерком, подчинял и завораживал его слушателей.

Непобедимый в своем штате, теперь он нашел достойного соперника. По всей стране люди начали спрашивать об этом «Достойном Эйби Линкольне», о котором ходило столько забавных историй — но в то же время, и о его несокрушимой логике, о его скромности, справедливости и прямоте, вызывавших уважение его политических оппонентов, о том, кто «без исключения» пользовался поддержкой многочисленной оппозиции в штате Иллинойс, от аболициониста Оуэна Лавджойса северных штатов, вплоть до «консервативных» старых вигов египетских графств, все еще веривших в божественную природу Рабства.

Те, кто не был свидетелем этого, никогда не поймут того ужаса, которое охватывал каждого жителя южного Иллинойса при словах «равноправие негров». Республиканские политики поддались ему. И публично, и на страницах своих газет они иногда вполне отчетливо говорили: «Нам нет дела до негров. Мы выступаем за изгнание их нашего штата. Мы выступаем против рабства на наших территориях только потому, что это проклятие для белого человека». М-р Линкольн никогда не опускался до этого уровня. Простым языком, спокойно и примирительным образом он убеждал своих простых слушателей, что в этом вопросе правда, а что вымысел — и что великая Декларация их отцов имела в виду то-то и то-то. И всегда — в чем он был сильнее всех — он так ясно доводил все до всеобщего понимания и настолько осторожно влиял на чувства людей, что его оппоненты сами соглашались, что их прежние вопли — «Аболиционист» и «Негропоклонник» просто глупы и бесполезны.

Его поражение — с весьма небольшим перевесом в количестве голосов — оказалось неявной победой. Дебаты сделали его национальным лидером. Исполнительные комитеты республиканцев других штатов публиковали стенографические отчеты о выступлениях Дугласа и Линкольна, последовательно, по мере их поступления. Они воспроизводили их такими, какими они были — без всяких комментариев, как самый убедительный аргумент в пользу их дела. Трудно вспомнить другого такого человека, столь щедро вознагражденного таким образом, как м-р Линкольн.

В Канзасе его речи приобрели неслыханную популярность — о них говорили все и повсюду. Молодые юристы, врачи и другие политики, обретшие здесь свою новую родину, цитировали его доводы в своих публичных выступлениях и воспринимали его как образец своей политической веры.

В конце осени 1859 года он посетил Территорию — в первый и последний раз. Чтобы увидеть и послушать его, с конгрессменом Маркусом Дж. Парроттом, А. Картером Уайлдером, впоследствии членом Палаты представителей и журналистом Генри Виллардом я отправился в Трой в графство Донифан. Красочным языком жителей пограничья, Трой был «городком» — возможно, даже, городом. Но, имея лишь обшарпанный корт-хауз, таверну и несколько хибар, он являлся городом только для того, кто искренне верил в это. Было очень холодно. Бурный ветер прерий сотрясал эти немыслимые постройки и, словно нож, терзал лица путешественников. Мистер Уайлдер очень замерз по дороге туда, а м-р Линкольн прибыл закутанный в бизоньи шкуры.

На небольшом дворике корт-хауза собралось менее сорока человек. Не было той магии огромного множества людей, так необходимое долговязому и несколько неуклюжему оратору, занявшему свое место за грубо сколоченным столом. Без особой жестикуляции, немного скованно, он начал — но не декламировать, а просто говорить. Самым обычным тоном беседы он рассказывал о проблемах вопроса о рабстве на территориях, языком обычного официанта штата Огайо или Нью-Йорка. Я подумал: «Если иллинойцы считают его великим человеком, они, должно быть, люди особенные».

Но по истечении 10-ти или 15-ти минут я был совершенно бессознательно и окончательно очарован ясностью и точностью его аргументов. Звено за звеном складывались в прочную, словно выкованную кузнецом цепь. Он сделал несколько утверждений, но только раз спросил: «Ну разве не так? Если вы признаете это, значит ход рассуждения был верным, не так ли? Дайте ему точку опоры, и его выводы будут неумолимы как смерть».

Его справедливость и откровенность были очень заметны. Он ничего не осмеивал, ничего не обшучивал и не искажал. Никоим образом не коверкая точки зрения м-ра Дугласа и его сторонников, он изложил ее точнее, чем это мог сделать любой из их приверженцев. Затем, очень скромно и вежливо, он спросил — насколько она разумна. Он был слишком добр, чтобы быть ожесточенным и слишком велик, чтобы просто злобствовать.

Разумеется, приводимые им примеры, были удачными и очень показательными. Он сделал общий обзор извилистого пути мнения демократов по вопросу о рабстве — от Томаса Джефферсона до Франклина Пирса. Всякий раз, когда он слышал, как кто-то заявляет о своей решимости неукоснительно придерживаться принципов Демократической партии, он напоминал ему, как он выразился о «небольшом инциденте» в штате Иллинойс. Один работавший на пашне парень спросил отца, в каком направлении он должен проложить новую борозду. Отец ответил: «Иди до тех пор, пока быки не окажутся на противоположном конце поля». Потом отец ушел, а парень приступил к делу. Но как только он начал, волы тоже пошли. Он следовал за ними, а они все шли и шли. Вместе с ними он обошел все поле и вернулся к исходной точке, закрутив круг вместо прямой линии!

Он выступление длилось час и еще три четверти часа. Без риторики, какого-либо изящества или особого красноречия, тем не менее, оно было очень увлекательным. Люди пограничья невероятно честны и считают, что высказаться имеют право все стороны. Поэтому после Линкольна слово взял пожилой джентльмен, бывший кентуккиец, самый крупный рабовладелец Территории. Он начал так:

— За всю свою жизнь я слышал всех самых выдающихся публичных ораторов — всех видных политиков прошлого и настоящего. И хотя я совершенно не согласен ни с одним высказанным в этой речи утверждением и намерен опровергнуть некоторые из них, я могу сказать, что это самая талантливая и разумная речь, какую я когда-либо слышал.

Я уже рассказывал ранее, обращая особое внимание на сообщения о том, что м-р Линкольн будет убит — как утверждали на Юге — в день его первой инаугурации. Позднее, в моем присутствии, несколько представителей богатого рабовладельческого класса обсуждали этот вопрос, а некоторые даже бились об заклад, что так произойдет. Лишь от одного человека я слышал слова осуждения этого предполагаемого убийства, и этот человек был юнионистом. Снова и снова, считавшиеся самыми авторитетными газеты, спрашивали: «Неужели не найдется такой Брут, который избавит мир от этого тирана?» За голову Президента совершенно открыто предлагалось вознаграждение. Если бы м-ра Линкольна убили в Балтиморе, любая поддержавшая Сецессию газета Юга прямо или косвенно выразила бы свое одобрение. Конечно, я не верю, что народ или все сецессионисты хотели так запятнать имя американца, но даже после этого, когда они убивали и морили голодом наших пленных солдат, те люди, которые вели и командовали мятежниками, оказались глухими к голосу гуманности и порядочности. Назвать их просто безумными — будет очень милосердно, но слишком много логики было в их безумии.

Это их последнее, самое тяжкое преступление, прежде всего, возможно, было необходимо для того, чтобы навеки запечатлеть в истории мощь философии рабства. И весьма символично, что те, кто убил Лавджоя, те, кто окрасил в красное одежды юного Канзаса, те, кто направил удар величайшей Измены в самое сердце республики — еще до того, как занавес опустился — увенчали свой позор этим беспрецедентным преступлением. Очень символично, что они охотились за жизнями Президента Линкольна, генерала Гранта и секретаря Сьюарда — именно этих трех политиков, наиболее знаменитых своей мягкостью и умением прощать. И безусловно, нужно было убить именно этого Великого Управляющего, настолько добросовестного и дотошного, что лежащая на нем чудовищная ответственность обременяла его жизнь как мельничный жернов, настолько чистого, что злоба убийцы не оставила ни пятнышка на его одежде, настолько мягкого, что его недостатки стали его добродетелями и настолько милосердного, что подобно вечному ангелу-хранителю он хранил их справедливого гнева Нации.

Газеты мятежников писали что он — человек, который ни разу не пробовал алкоголя и не курил — постоянно пьян. Они задыхались в поисках подобных эпитетов. Но более всего они ненавидели его за его происхождение. Он символизировал собой «Демократическую идею», которая была им невероятно отвратительна. То, что он являлся человеком из простой семьи, всю жизнь зарабатывал физическим трудом — работал на лесопилке с самого детства — и стал главой Правительства, в которое входили южные джентльмены, безумно раздражало и злило их!

28-го декабря 1862 года Шерман сражался у Чикасоу-Байу — одна из наших первых бесплодных попыток взять Виксберг. Грант должен был поддержать его атакой с тыла, но его линия снабжения растянулась до самого Колумбуса, штат Кентукки, хотя он имел возможность сделать своей базой Мемфис, намного ближе к тому месту. Ван Дорн оборвал его связи с Холли-Спрингсом, Миссисипи, и Гранту пришлось отступить.

Атака Шермана закончилась страшной катастрофой. Наши войска были оттеснены на почти неприступный мыс, где мы потеряли около 2 500 человек, после чего были вынуждены отойти назад.

В вечном конфликте между Шерманом и прессой, как обычно, виноваты обе стороны. Некоторые корреспонденты несправедливо и жестко критиковали его, но он не умел быть таким тихим, терпеливым и оптимистичным каким был бы Грант при подобных обстоятельствах. Он был очень раздражен и временами не сдерживал гнева.

Известный корреспондент, м-р Томас У. Нокс, который видел это сражение, составил о нем отчет, надлежащим образом запечатал и полевой почтой Шермана отправил его одному обычному гражданину. Один «полковник» — А. Г. Марклэнд, из штата Кентукки и почтовый агент Соединенных Штатов, догадываясь о его содержании, изъял это письмо и вскрыл. Впоследствии он утверждал, что это по прямому приказу Шермана. Шерман отрицал существование подобного приказа, но поступок Марклэнда одобрил.

За вскрытие правительственной переписки, Марклэнда, который присягал защищать ее, следовало взять под арест. Но поскольку не было никаких доказательств для утверждения, что это письмо может снабдить врага полезной информацией, значит, он не поставил под угрозу общественные интересы. Если бы генерал Шерман принял отчет в этом письме, как личное оскорбление, он бы мог решить этот вопрос в установленном законом порядке.

Изъятое и вскрытое письмо четыре или пять дней провалялось в штабе Шермана, и любой из офицеров мог ознакомиться с ним. Наконец, по письменному запросу Нокса, оно было возвращено ему, хотя карта, которой он дополнил сообщение, осталась — как он весьма точно предположил, для информирования вышестоящих военных властей!

Нокс очень мягко описал действия генерала во время битвы. Но сразу же после этого, он отправил второй отчет, в котором высказал свои взгляды по этому вопросу весьма простым английским языком. Публикация этого документа вызвала бурю в штаб-квартире Шермана. Нокса арестовали и поставили перед военным трибуналом, обвиняя его по трем пунктам:

I. Предоставление врагу важной информации;

II. Шпионаж;

III. Нарушение пятьдесят седьмой статьи Устава, которая запрещает написание писем для публикации из любого подразделения армии Соединенных Штатов, без одобрения командира данного подразделения.

Военный трибунал заседал 15 дней. Он оправдал Нокса по первому и второму пунктам. Разумеется, он был признан виновным по третьему. После некоторого колебания между двумя вариантами приговора — либо подвергнуть его письма цезуре, либо изгнать из армии Гранта, был выбран последний, и Нокс покинул армию.

Когда информация об этом процессе дошла до Вашингтона, журналисты сразу объединились в своем воззвании Президенту, в котором они попросили его отменить приговор, поскольку в целом Устав уже полностью устарел, а практика отправки газетных отчетов без какой-либо официальной проверки с самого начала войны давно уже действовала повсеместно и при полном одобрении Правительства. Далее было сказано, что м-р Нокс абсолютно верен Правительству и самым тщательным образом заботился о том, чтобы ни в одном его репортаже не было ничего, что могло хоть как-то содействовать. Воззвание было составлено полковником Джоном У. Форни и все вашингтонские журналисты подписали его.

Однажды вечером, с м-ром Джеймсом М. Уинчеллом из «The New York Times» и м-ром Г. П. Беннеттом — конгрессменом от Колорадо, я отправился к Президенту для представления этого документа.

После того, как генерал Зигель и Джон Б. Стил ушли, у него случайно оказалось несколько минут свободного времени. Я представился и он заметил: «О, да, я прекрасно помню вас — вы были со мной в прериях в тот зимний день, когда все мы страшно замерзли, вы тогда представляли „The Boston Journal“ С вами был немец из Ливенуорта — как его звали?»

«Может, Хаттершайт?» — предположил я. «Да, Хаттершайт!» Кстати (указывая нам на стулья и усаживаясь в кресло, перебросив ногу через подлокотник), я вспомнил небольшую историю, которую рассказывал мне Хаттершайт во время этой поездки. Он купил пони у одного индейца, который не очень хорошо говорил по-английски, но который, уже после завершения сделки сказал: «Овес — нет! Сено — нет! Кукуруза — нет! Тополь — да! Очень!» Хаттершайт подумал, что это просто пьяный бред, но спустя несколько дней он поставил свою лошадь в конюшне, сколоченной из тополевых досок, насыпал ему сена и кукурузы, после чего мирно пошел спать. На следующее утро он нашел зерно и сено совершенно нетронутыми, но в конюшне больше не было ничего кроме огромной дыры в одной из ее стен — ее прогрыз пони. Затем он выбрался наружу и был таков! Вот тогда-то он и понял примитивный английский старого индейца.

Эта история тотчас вызвала из памяти другое воспоминание о той же западной поездке. Где-то в Небраске путники дошли до небольшого ручья, название которого с индейского можно было перевести как «Плачущая вода». Посему м-р Линкольн заметил, что если по мнению Лонгфелло, «Смеющаяся вода» на индейском — «Минне-Ха-Ха», то более чем вероятно, что этот ручей они называют «Минне-Хны-Хны».

После этой неизбежной преамбулы, мы представили воззвание, в котором звучала просьба Президента вмешаться в дело м-ра Нокса. Он быстро ответил, что сделает это, если Грант поддержит его. Мы напомнили ему, что этого не может быть, так как Шерман и Грант — хорошие друзья. После минутной нерешительности он ответил — любезно, но твердо:

— Я был бы рад помочь вам, или мистеру Ноксу, или любому другому лояльному журналисту. Но сейчас наши генералы на поле более важны для страны, чем любой из нас, или даже всех нас Я твердо решил не делать ничего, что могло бы огорчить любого из них, и поэтому я буду продолжать осуществлять то, о чем я говорю, но это все, что я могу сделать.

Этот его аргумент был слишком здрав и разумен, чтобы продолжать обсуждать этот вопрос. Президент взял перо и, время от времени останавливаясь, чтобы подумать, написал следующее:

«ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ОСОБНЯК, ВАШИНГТОН,

20-е марта 1863 года.

ВСЕМ, КОГО ЭТО КАСАЕТСЯ.

Принимая во внимание, что, к моему удовлетворению, Томас У. Нокс, корреспондент „The New York Herald“ согласно приговору военного трибунала был отстранен от пребывания в армии генерал-майора Гранта и генерала Тейера председателем этого трибунала, генерал-майор МакКлернанд и многие другие уважаемые люди полагают, что преступление м-ра Нокса было совершенно неосознанным, а не преднамеренным, и что данный приговор должен быть отменен. В связи с этим, данный приговор отменен настолько, чтобы позволить м-ру Ноксу вернуться в штаб-квартиру генерала Гранта и остаться при ней с разрешения генерала Гранта, но он будет обязан покинуть ее, если генерал Грант будет против.

А. ЛИНКОЛЬН»

Он снова внимательно прочитал текст, протянул его мне и облегченно вздохнул. Затем разговор продолжился. Подавленный огромной массой свалившихся на него и мучивших его забот, он мог найти облегчение только в задушевной беседе. Откровенно и с большим чувством он сказал: «Один Бог знает, что я хочу поступать только мудро и правильно, но иногда очень трудно сделать выбор».

Он свободно разговаривал о военных делах, но вдруг заметил: «Ну, вот, снова я об этом! Вы, разумеется, понимаете, что это дружеская беседа, и что ничего из сказанного публикации не подлежит».

По вопросу атаки Чарльз-Тауна, о которой так много говорили, он сказал, что несколько недель назад Дюпон обещал — при условии, что он получит все необходимое — назначить конкретный день для его штурма. Ему тотчас отправили все требуемое. Затем прошел целый день, но новостей от него никаких не было. Несколькими днями позднее он отправил офицера в Вашингтон — с просьбой дать ему еще три броненосца и очень много палубных настилов, необходимых для общей подготовки.

— Я велел офицеру передать коммодору Дюпону, — заметил мистер Линкольн, — что я боюсь, что он вообще не понимает ценности времени.

Далее говорили о Потомакской армии. Разгром под Фредериксбергом все еще мучил сердца людей. Но о генерале Макклеллане Президент говорил с осторожной категоричностью:

— Я не склонен считать Макклеллана ни изменником, ни бездарным офицером. У него иногда бывают плохие советники, но он лоялен, и он прекрасный солдат. Я прислушивался к его мнению и тогда, когда почти все мои официальные советники утратили в него веру, но знаете ли вы, когда я расстался с ним? После Энтитема. Блу-Ридж был тогда как раз между нами и генералом Ли. Мы наслаждались этим большим преимуществом, ведь, как правило, они всегда превалировали над нами — мы стояли компактно, а они растянулись до самой «Столицы мятежников». Я поручил Макклеллану решительно идти на Ричмонд. Прошло 11 дней, прежде чем его первый солдат перешел через Потомак, а еще через 11 его преодолел последний его солдат. Таким образом, ему потребовалось целых 22 дня на переход через реку в значительно более подходящем для этого месте, чем то, где Ли перевел через него всю свою армию — от заката до рассвета — и утром был уже на месте. Это событие оказалось последней песчинкой, которое сломало спину верблюда. Я сразу же отстранил Макклеллана. Что касается Хукера, я сорок раз ему говорил, что я боюсь, что он может ошибаться так же, как Макклеллан или любой другой — быть таким же отважным, как Макклеллан, но и чрезмерно осторожным.

Он интересовался ходом кампании у Виксберга. Наши армии сейчас были на Язу-Ривер — замысел состоял в том, чтобы с помощью каналов и ее притоков обойти город и перекрыть линии его снабжения. М-р Линкольн сказал:

— Конечно, те, кто сейчас там, знают намного больше, чем я, но прямо перед Виксбергом, где река разливается на милю, мятежники установили свои батареи, которые полностью блокируют весь наш флот. Поэтому мне кажется, что такие узкие речушки, как Язу, Ялобуша и Таллахачи, недостаточно широки для больших судов, и если какой-нибудь из посланных по ним наших пароходов вернется, это будет странно. Если враг разрешит им уйти, значит он либо недостаточно храбр, либо не в своем уме.

Несколькими месяцами позже м-р Линкольн смог объявить народу: «„Отец всех вод“[145] снова свободно идет к морю».

В памяти об этой беседе не осталось ничего гротескного — о том, как сидел Президент, о его огромных руках и ногах, его крупном рте и скуластом лице. Мы помним лишь о невыразимой нежности, сиявшей в его искрящихся глазах, о его детской простоте, его полной целостности и его поглощающей любви к своей стране.

Свобода от ненужного этикета и условностей, полное отсутствие манерности, его страстное нежелание причинять боль, его прекрасное отношение к чувствам других, сделали его

«Достойным гордо нести

Великий старый титул — Джентльмен»[146].

Сильный, хотя и не атлет, красноречивый — но не пустослов, верующий — но без фанатизма — нежный, милосердный, прощающий, глубоко верующий в Божественную любовь — Авраам Линкольн был, пожалуй, лучшим вкладом, который Америка сделала в Мировую Историю.

Его скромное происхождение, природное чувство справедливости — что намного ценнее школярской начитанности, его совершенная целостность характера, и даже его худоба и неуклюжесть, сделали его самым ярким представителем молодой нации, которая любила и уважала его.

Никогда больше над нашим бурным праздником не прозвучит его мудрое предостережение: «Будем же благоразумными». Никогда больше в разгар страстей нашего времени не ворвется легкий ветерок его мягкой мольбы, чтобы суд не забывал о милосердии. Его миссия закончена. Ничто не могло еще более укрепить и возвысить его посмертную славу, как этот трагический конец. Он уходит, чтобы занять свое место в Истории, где очень мало подобных ему. Несчастный негодяй, который нанес свой удар, будет судим вечно вечной Справедливостью и вечным Милосердием. Так же, как и другие — косвенно ответственные за убийство и напрямую виновные в разжигании этой войны. Не будем фарисействовать, но помнить о них и благодарить Бога не за то, что мы не они — а за его предостережение, что иногда благородная раса может стать злобным и несправедливым угнетателем.

Некоторые из последних слов Президента были словами милосердия для его врагов. За несколько часов до его смерти, в длинном интервью с его доверенным и почетным другом Шайлером Колфаксом, он заявил, что хотел бы дать лидерам мятежников возможность покинуть страну и избежать мести народа, которая, возможно, могла их настигнуть здесь.

Америка никогда не сможет снова испытать то чувство всеобщего горя, накрывшего страну после убийства Авраама Линкольна. Даже улицы ее великого Метрополиса затихли. Можно было пройти многие мили, но не было дома, который бы не оделся в траур. Менее всего печалилась эта «квази-аристократия», которая не было никакого дела ни до Союза, ни до Демократической идеи. Искреннее всех были «простые люди» и бедняки.

Какая смерть счастливее, чем, таким образом, плакать смиренным и угнетенным, как друг и защитник! Какая жизнь более благородна, чем, таким образом, быть наполненными своими золотыми словами: «с милосердием ко всем, со злобой к никому!»

Что может быть лучше такой смерти, чем такая, когда смиренные и угнетенные оплакивают тебя как друга и защитника! И какая жизнь благородней той, чем та, что пронизана идеей его собственных слов: «Не испытывая ни к кому злобы, с милосердием ко всем!»

Глава XXVII

«И если выше и достойней нет

На свете добродетели, чем доблесть,

То нету в мире равного тому,

О ком я речь веду»[147].

В течение всего марта генерал-майор Эдвин В. Самнер находился в Вашингтоне, чувствовал он себя прекрасно. Его только что назначили командующим Департаментом Миссури. Одним субботним вечером, после получения всех приказов, он собирался посетить свой дом в Сиракузах, Нью-Йорк, где он планировал перед Сент-Луисом провести несколько дней.

Я пришел попрощаться с ним. Ходили слухи, что это назначение тем, что его предшественник генерал Кертис занимался финансовыми махинациями. «Я уверен, — сказал он, — это неправда. Ни один генерал не может использовать свое положение, чтобы выйти за пределы официального жалованья». Он поделился со мной некоторыми планами на будущее, отметив: «Пока я останусь в Сент-Луисе, но как только появится возможность встретиться с врагом, я сам поведу войска. Некоторые умеют воевать с помощью телеграфа, но вы же знаете, я таким талантом не обладаю».

Он пожал мне руку и уехал домой. Конечно, к себе домой. А через неделю страна была ошеломлена известием о его внезапной смерти. Он, который в течение сорока восьми лет мужественно переносил все тяготы кампаний и опасности сражений, казалось, счастливчик и любимец Фортуны, был внезапно сражен болезнью в собственном доме, в окружении родных и любимых им людей.

«Того, кого щадила Смерть,

Стрела покоя поразила»[148].

Почти полвека Самнер отдал армии Соединенных Штатов, но он неуклонно отказывался быть включенным в список пенсионеров. Придя на службу из гражданской жизни, он был свободен от профессиональных традиций и консерватизма. Сенатор Уэйд однажды спросил его: «Как долго вы учились в Военной академии?» Он ответил: «Я ни разу в жизни не переступал ее порога».

Порывистый и простоватый житель Огайо вскочил и горячо пожал его руку, воскликнув:

— Слава Богу, что в армии есть хотя бы один генерал, который никогда не учился в Вест-Пойнте!

Во время Канзасской войны, Самнер, тогда полковник, со своим драгунским полком находился на Территории. Такие же беспринципные, как и администрации Пирса и Бьюкенена, в своих усилиях узаконить рабство в Канзасе, ненавидящие — как и весь народ — любые войска — в основном «миссурийских головорезов» — они уважали Самнера. Они знали, что он справедливый человек, который сочувствует им и никогда сам по доброй воле не станет принуждать их.

С самого начала восстания рабовладельцев, его имя было одним из самых ярких в этой благородной, но несчастной армии, которая являлась образцом северной дисциплины и доблести, проявленной во многих кровавых битвах, но которая еще не одержала ни одной победы. Он всегда был в самой гуще боя. Он был настоящим солдатом. Он наслаждался битвой. Он чувствовал «восторг борьбы» и отдавался ему с мальчишеским энтузиазмом.

Постоянно идя впереди, он был воплощением безрассудства. Каждый раз его друзья удивлялись, что он выходил из битвы живым. Наконец, как и он, они начали верить, что он неуязвим. Пули поражали его шляпу, мундир, сапоги, седло, лошадь, а иногда и его лицо, но никогда он не был серьезно ранен. Его солдаты с большим удовольствием рассказывали, что во время Мексиканской войны, ударившая его в лоб пуля упала на землю, даже не поцарапав его, словно от головы буйвола. Благодаря этой истории он получил прозвище «Старый Буффало».

В Фэйр-Оукс его войска стояли под ливнем пуль, в то время как он скакал вперед и назад вдоль передовой линии, то есть там, где погибнуть было легче всего.

— Что за полк? — спросил он.

— 15-й Массачусетский, — ответила ему сотня голосов.

— Я тоже из Массачусетса, трижды ура нашему старому штату Пролива!

И, размахивая шляпой, генерал удалился, а солдаты трижды прокричали «Ура!» Враг удивленно смотрел на эту странную сцену, но спустя мгновение мощным залпом был жестоко отброшен назад.

Это выглядело потрясающе. Всякий раз, когда начинали палить пушки, его глаза вспыхивали. Он вынимал изо рта свои искусственные зубы, которые очень мешали ему во время жаркой битвы, и осторожно клал их в карман, затем, чтобы лучше видеть на расстоянии, передвигал очки на лоб, и уж потом, отдав подчиненным необходимые приказы, мчался в самую гущу боя.

Сотни солдат прекрасно знали по высокому росту, копне снежно-белых волос и открытому лицу этого замечательного старика, который летя сквозь огонь и дым на самом опасном участке и сметая словно коса траву всех, кто попадался ему на пути, кричал:

— Спокойнее, спокойнее! Не волнуйтесь! Послужите с мое, поймете, что это ерунда. Стойте твердо и помните о своем долге!

Не предпринимая ничего, чтобы добиться драматического эффекта, он просто проявлял тихий героизм, достойный самых ярких страниц истории. Однажды, совершенно неосознанно воспроизведя давнюю историческую сцену, он почти слово в слово повторил обращение Фридриха Великого к своим офицерам перед битвой под Лейтеном. Это произошло на кровавом поле Фэйр-Оукс вечером второго дня. Он командовал войсками, которым было необходимо преодолеть бурную речку. Но прежде чем все они собрались, мосты были разрушены. Затем его армия стала еще вдвое меньше, и Самнер с остатками трех разгромленных корпусами остался на милость всех сил противника.

В тот воскресный вечер, после того, как он отдал указания о принятии атаки, он послал за генералом Седжвиком — своим близким другом и самым доблестным солдатом:

— Седжвик, вы понимаете сложившуюся ситуацию. С рассветом враг, несомненно, атакует нас. Подкреплений не будет, он вполне в состоянии сломить и уничтожить нас. Но для страны мы не должны быть побежденными. Нам остается только одно — мы должны сражаться и умереть как мужчины! Скажите офицерам, что мы должны стоять до последнего человека — последнего! Возможно, мы больше не увидимся снова, прощайте, Седжвик.

Два суровых солдата пожали друг другу руки и расстались. Наступило утро, но враг, не зная, в каком мы критическом положении, не атаковал. Мосты были восстановлены, и жертва не состоялась. Но Самнер был из тех людей, которые всегда следуют своим решениям.

После этого он оставил свои старые позиции, и палатки его штаба были выдвинуты вперед. Они находились в радиусе действия батареи мятежников, и каждое утро генерал и его адъютанты просыпались под грохот выстрелов и визг падавших вокруг них ядер и снарядов — это длилось три часа подряд. Самнер просил разрешения захватить или отбросить назад вражескую батарею, но ему было отказано по той причине, что это может привести к полномасштабной битве. Он был вне себя от ярости. «Это самое большое унижение для меня за всю мою жизнь, — сказал он, — что мне приходится действовать по разрешению». Но Макклеллан упорствовал. Самнер получил приказ переместить штаб в безопасное место. Он стоял там две недели и, наконец, после второго приказа, отступил.

Это двухнедельное бесполезное стояние — яркое подтверждение одного из частых чудес войны — сколько железа и свинца может валиться на головы солдат и фактически не причинить им существенного вреда. За все время бомбардировки пострадали только два человека — хирург — слегка оцарапанный осколком влетевшего в палатку снаряда, и рядовой, спрятавшийся за лежащим бревном — он мгновенно умер от удара осколка, снесшего ему часть головы, но из остальных никто даже царапины не получил.

После Энтитема апологеты Макклеллана утверждали, что все его генералы были против возобновления атаки на второй день. Я спросил генерала Самнера, верно ли это. Он ответил — четко и раздельно: «Нет, сэр! Меня никто не выслушал, и я не по своей воле поступил так. Но лично я, безусловно, был за возобновление атаки. Да, это так, и хотя мы понесли большие потери, мы были полностью готовы в тот день, а если учесть, что за спиной противника была река, он потерпел бы сокрушительное поражение».

У Фредериксберга, согласно прямому приказу Бернсайда, во время битвы Самнер реку не переходил. Эта предосторожность спасла ему жизнь. Если бы он попал в это море огня, он никогда бы не вернулся, чтобы рассказать о том, что он видел. Но он был искренне огорчен этим запретом. Вечером того дня славных, но бесплодных усилий, он прохаживался перед Лейси-Хаусом, одной рукой обняв за шею своего сына, его лицо застыло в маске мук печали и тревоги, а глаза его, напряженно вглядывающиеся вдаль, упорно следили за каждым из прибывающих ординарцев.

Он был не только патриотом, но и очень амбициозным человеком. Однажды, услышав, как генерал Ховард заметил, что он не стремится к командованию корпусом, он воскликнул: «Генерал, вы меня удивляете. Я бы командовал всем миром, если бы мог!»

Его называли деспотом, но он очень любил своих солдат, особенно старых боевых товарищей. Один полковник рассказал мне смешную историю о том, как он просил его о 10-ти дневном отпуске, в то время как это было запрещено. Самнер решительно отказал ему. Но офицер уселся рядом с ним и начал рассказывать о кампании на Полуострове — битвах, в которых он участвовал — и все это под пристальным взглядом Самнера — и прошло немало времени, прежде чем генерал удовлетворил его просьбу. «Если бы он только дождался, — завершая свой рассказ, добавил полковник, — описания кое-чего, что я видел при Энтитеме, я уверен, что он дал бы мне двадцать дней, а не десять!»

Его общение с женщинами и детьми отличалось особой рыцарственностью и мягкостью. Он вернул к жизни старый идеал солдата — ужасного в бою, но с открытым и щедрым сердцем.

Со своим младшим сыном — капитаном его штаба — он был связан необычайно теплыми и дружескими отношениями. «Сэмми» сопровождал его повсюду. Будучи наедине, он, обнимая его, спрашивал его совета по самым простым вопросам. Это была очень трогательно — такое единение душ седого и закаленного войной ветерана и его ребенка — опоры в его старости.

Были и более великие капитаны, чем Самнер, но такие прекрасные солдаты и храбрые патриоты, как он. Слова, слетевшие с его холодеющих губ — «Да благословит Бог мою страну — Соединенные Штаты Америки», являлись девизом в его жизни. Пусть всегда зеленеет трава над ним!

Луисвилл, Кентукки, 5-е апреля 1863 года

На прошлой неделе я побывал на Северо-Западе. Никогда за все время войны люди не были так воодушевлены. Теперь, когда вопрос состоял в том, чтобы выдержать все это, в полный голос заговорила их северная кровь. «Они хорошо стреляют, джентльмены, — сказал Веллингтон у Ватерлоо. — Но, посмотрим, кто будет стрелять дольше». И таким образом, несмотря на то, что «копперхеды» — «просто пыль и плевел на Божьем гумне» — подавляющее большинство готово бороться с ними до последнего человека и до последнего доллара.

Вы уже привыкли к фразе: «На Запад всегда можно положиться в случае войны. Он никогда не откажется от своей прекрасной Миссисипи». Это правда, думать, что его лояльность зиждется только на материальных интересах, неправильно и несправедливо. Запад пролил кровь своих лучших людей, и не за решение какого-нибудь мелкого вопроса о судоходстве или торговле, во имя более высокого — за Свободу и Нацию.

Житель Нью-Йорка или Пенсильвании может поверить в величие страны, житель Канзаса или Миннесоты, который преодолел одну или две тысячи миль, чтобы в прерии построить свой дом, верит только своим глазам, а не ощущениям. Для него Великая Республика будущего — это не риторический образ или полет фантазии, а живая истина. Его чувство национального очень сильно, его вера — в самой глубине его души. Пусть ему никогда не пригодится жесткое утверждение Эмерсона: «Американский орел хорош, защищай его, береги его, но остерегайся американского павлина!»

Вы слышали, что недавно сказал Прентис, после того, как выдуманный мятежниками миф о том, что «Хлопок — истинный король», лопнул как мыльный пузырь? Он сказал: «Они пошли за хлопком, а теперь ходят в грубой шерсти!»

Мерфрисборо, штат Теннесси, 10-е апреля

Я — в армии Роузкранса. Вчера проехался по месту исторического сражения при Стоун-Ривер, среди окопчиков для стрелков и брустверов, огромных, оцарапанных пулями дубов и целых полей солдатских могил.

Интересно услышать от солдат воспоминания об этой битве. Возможно, Роузкранс и не очень силен в планировании военной кампании, но гром пушек пробуждает в нем такой высокий военный гений, который у любого другого генерала нашей армии пока еще проявлял себя. Ощутив «великий гнев битвы», он моментально видит, что и как надо сделать и инстинктивно, как это свойственно великим полководцам, в момент наивысшего напряжения, обретает победу тогда, когда поражение кажется неизбежным. К нему вполне подходит описание герцога Марлборо, каким его видит Аддисон:

«Он в мирных размышлениях поле битвы осмотрел;

Чтобы помощь нужную послать слабеющим войскам;

И, вдохновить упавших духом батальоны,

Идти туда, где тяжелей всего»[149].

Во время недавней кровавой битвы, начавшейся с катастрофы, которая заставила бы обычного генерала отступить, он казался вездесущим. Благочестивый католик, перед началом сражения он торжественно выполнял предписанные его церковью обряды. Глубоко верящий в судьбу, он вел себя как человек, ищущий смерти. В нескольких футах от него ядро снесло голову Гэрэшу, его другу и доверенному начальнику штаба.

— Храбрецам свойственно умирать, — сказал он и снова погрузился в битву.

У него находилось слово для любого. Остановившись у лежавших на земле солдат из Огайо, он спросил:

— Парни, вы видите этот лес?

— Да сэр.

— Что ж, примерно через пять минут, из него выйдут мятежники и пойдут прямо к вам. Лежите, пока не увидите пуговицы на их мундирах, а потом отправьте их обратно. Ясно?

— Да сэр.

— Ну, это так же просто, как бревно откатить, не так ли?

Они расхохотались, а «Старый Рози», как его называли солдаты, поехал дальше, чтобы так же точно поощрить и другой какой-нибудь полк.

Это армия ветеранов. Каждый полк уже побывал в сражении, а некоторые прошли три тысячи миль за все время этой изменчивой и такой разной кампании. Их мундиры грязные и потрепанные, но зато пушки — чистые и блестящие, а на их маневры можно смотреть бесконечно. Они дисциплинированы, полны энтузиазма и веры — как в своего генерала, так и в самих себя.

Роузкранс — это прямой, крепкий мужчина весом в сто семьдесят пять фунтов, чьи сорок три года лишь слегка отразились на его лице и фигуре. У него ясные, светло-голубые глаза, иногда вспыхивающие от волнения, благородный римский нос, высокие скулы, румяное лицо, губы и подбородок — под темно-коричневой бородой, слегка припорошенные серебром волосы, обрамляющие высокий, полный, но не широкий лоб. Во время беседы он всегда улыбается. Подобно Гамлету, готовому отдать тысячу фунтов за каждое слово призрака, так и вы доверитесь этому лицу, на котором таким удивительным образом соединились верность, скрытая сила, невероятное чувство юмора и властная воля.

Мемфис, штат Теннесси, 20-е апреля

Вчера, возле Элмвуд-Семетери, я был свидетелем одного любопытной картины из жизни Юга. Это были негритянские похороны — кортеж длиной в одну милю, только сейчас входил в ворота этого города мертвых. Коляски были заполнены негритянскими семьями, и, почти всеми ими управляли только белые. И если такое зрелище можно будет увидеть в Бостоне, оставят ли те, кто постоянно кричит о равноправии негров нас, наконец, в покое?

Часть III. Тюрьма

Глава XXVIII

«О нет, не для того мы уцелели!

Все, что случилось с нами, лишь пролог

К тому, что мы с тобой должны свершить!»[150]

В воскресенье вечером, 3-го мая, вместе с м-ром Ричардом Т. Колберном из «The New York World», я добрался до Милликенс-Бенд, что на реке Миссисипи, в 25-ти милях от Виксберга. Штаб Гранта находился в Гранд-Галф, в 55-ти милях ниже Виксберга. Битва уже началась.

Мы встретились с моим коллегой — м-ром Джуниусом Г. Брауном из «The Tribune», который приехал несколько раньше и ждал нас. Мучивший людей жестокий информационный голод и сильнейшая конкуренция между различными печатными изданиями сделали для военного корреспондента один день битвы, вполне стоящим целого года осады города или жизни в полевом лагере. Служебный долг требовал, чтобы мы как можно скорее присоединились к армии.

Мы могли бы пойти вниз по течению вдоль Луизианского берега, и если нам удастся избежать встречи с вражескими партизанами, мы бы дошли до Гранд-Галф за три дня. Но наш маленький отряд намеревался пройти как раз мимо пушек Виксберга. Если он переживет огненный шторм, он прибудет в штаб-квартиру Гранта через восемь часов. До сих пор три четверти всех судов, пытавшихся обойти пушки, избежали катастрофы, и, уступая соблазнительной теории вероятности, мы решили попробовать более короткий или водный путь. Но он оказался очень долгим.

В десять часов мы выступили. Наша экспедиция состояла из двух груженых фуражом и провизией барж и небольшого буксира. В течение нескольких дней Грант получал все необходимое для армии таким образом — значительно дешевле и легче, чем по плохим дорогам Луизианы. Жизни людей, которые входили в состав нашего отряда были столь же ценны для них, как и моя для меня, и я полагал, что все необходимые меры предосторожности для обеспечения безопасности путешествия были приняты. Но уже в пути выяснилось, что все абсолютно не так, как надо. В самом деле, едва мы взошли на борт, как сразу увидели, что экспедиция так небрежно организована, будто она специально была создана для того, чтобы захватить ее.

Наступила ночь — одна из самых светлых ночей года. У нас было всего два ведра и ни одной шлюпки. Для управления громоздкими судами требовалось два буксира, и это позволило бы нам походить 12 или 15 миль в час. С одним мы могли проходить только семь, да и то с помощью быстрого течения Миссисипи.

На борту находилось 35 человек — все волонтеры. Экипаж буксира, капитан Уорд и хирург Дэвидсон из 47-го Огайского пехотного, четверо рядовых новобранцев, чтобы отражать нападения тех, кто попытается взять на абордаж, а также несколько офицеров и гражданских.

В течение двух или трех часов мы тихо скользили по стеклянным водам между густо поросшими деревьями берегами, ветви которых, обремененные тяжелой и пышной листвой, наклонились до самой воды. Тихий и умиротворяющий пейзаж. Внезапно капитан Уорд вспомнил, что в его чемодане есть еще немного катобы. Ему посоветовали обезглавить бутылку саблей, чтобы ни капли вина не пропали даром. Из солдатской гуттаперчевой чашки мы выпили за успех нашей экспедиции.

В час ночи запущенная с Миссиссипского берега ракета сообщила мятежникам о нашем появлении. Через десять минут мы увидели яркую вспышку и услышали грохот пушечного выстрела. У них уже был опыт, и они выставили пушки на правильное расстояние. Снаряд ударил в борт одной из наших барж и взорвался.

Вскоре мы оказались под сильным огнем. Пушки мятежников простреливали реку почти на семь миль. Миссисипи здесь очень извилиста, ее русла извивается в форме буквы S, и в некоторых местах мы находились в двухстах ярдах от десятидюймовых орудий, бивших по нам прямой наводкой. Когда же мы огибали повороты, по нам стреляли одновременно и справа и слева, спереди и сзади.

Любопытство и чувство долга, объединившись, побуждали нас продолжать экспедицию. Нам очень хотелось почувствовать себя среди этих изрыгающих огонь вулканов. И я получил полное удовлетворение, когда лежа на тюках с сеном мы медленно скользили мимо них. Я думал, что неплохо испытать эти чувства один раз, но поскольку мы выжили, я впоследствии никогда не испытывал желания повторить такой эксперимент.

Мы обняли тюки в полном согласии с мнением Основы, что — «Хорошее, сочное сено — что может с ним сравниться?»[151]

Осторожность, как лучшая черта доблести, являлась значительной частью моей собственной, и я спрятался внутри. Но два или три раза я все же подскакивал, не в силах удержаться от внезапного желания выйти наружу и осмотреться. Какие огромные языки пламени вырывались их пушечных жерл! Как визжали и выли снаряды! Как они гремели и взрывались, ударяясь о борта барж!

Едва ли в тот момент я мог безмятежно размышлять о чем-либо или предаваться сентиментальным воспоминаниям, но наблюдая за этим зрелищем, в моих ушах звенели стихи Теннисона:

«Пушки бьют справа,

Пушки бьют слева,

Пушки бью прямо

По ним — но вперёд

Легкая мчалась в атаку бригада.

Право, нужна ли такая бравада?

В челюсти смерти,

Прямо в пасть ада

Скакали шестьсот»[152].

Джуниус с трудом удерживался на ногах, все хотели посмотреть на выстрелы. Но когда совсем недалеко ударил очередной снаряд, он пошатнулся и тяжело рухнул среди тюков сена. Я никакими словами не могу рассказать о том ужасе, который я тогда испытал. Мой язык присох к небу — я был не в силах спросить его, жив ли он. Я не осмеливался тронуть его рукой, боясь, что она коснется его изуродованного тела. Наконец он сам заговорил, и мне стало легче. Он всего лишь поскользнулся и упал.

Каждый раз, после выстрела, в успокаивающей тишине мы слышали — «пуфф! пуфф! пуфф!» — нашей маленькой паровой машины, и, услышав, говорили себе: «Что ж, по крайней мере, с нами все в порядке!»

Теперь мы находились ниже города, пройдя пятимильную полосу батарей. Еще десять минут — и мы в безопасности. Мы уже начали поздравлять друг друга с нашей удачей, когда вдруг все изменилось.

Чудовищный грохот, словно взрыв некоего огромного склада, оборвал наше дыхание и, казалось, потряс землю до самого ее центра. И крик, который я никогда не забуду, хотя он, наверное, длился менее секунды. Это был предсмертный крик нашего капитана, убитого прямо возле штурвала. За небрежную подготовку экспедиции он заплатил своей жизнью.

Мы продолжали прислушиваться, но дружеский голос буксира замолк. Теперь мы абсолютно беспомощно дрейфовали перед вражескими пушками!

Некоторое время было тихо. А потом с берега донесся пронзительный, громкий и хриплый вопль, знакомый каждому, кто был в сражении, который не имел ничего общего с теми радостными криками, которыми наши люди отмечают какое-нибудь радостное событие. Я много раз слышал мятежников, но этот вопль был особенно громким и полным невероятного ликования.

Заметив, что некоторые из тюков горят, Колберн и я тщательно, надев перчатки, потушили огонь. Но потом, уже покинув наше укрытие, мы поняли, что это была напрасная трата времени.

Этот снаряд поработал поистине, замечательно. Он убил капитана, взорвал котел, а затем перешел в топку, где и взорвался, осыпав обе баржи дождем горящих углей. Он разорвал буксир надвое, его останки камнем пошлина дно. Мы пытались высмотреть его, но он исчез. Кресла, стулья, детали машины поверх деревянных обломков, но самого буксира не было.

Баржи, груженные тюками сухого сена, вспыхнули как трут, и теперь, на корме каждой из них красовались огромные языки пламени, вздымаясь к небесам, озарявшие ночь блеском полуденного солнца.

На самом большом тюке, бледный и озаряемый заревом пожара, стоял Джуниус — открытый всем врагам и в состоянии полной отрешенности. Сперва мне подумалось, что для полной завершенности этой картины не хватает только театрального бинокля. В ответ на мою серьезную просьбу уйти с этого небезопасного места, он ответил, что если говорить о безопасности, то в нынешние времена таких мест почти нет.

Между тем, мы сейчас находились в как никогда жарком месте. Из-за всей этой суматохи я совершенно перестал понимать, где север, а где юг и спросил:

— В каком направлении Виксберг?

— Там, — ответил Джуниус, указывая на дым.

— Мне кажется, он на другом берегу.

— О, нет, подождите немного, и вы увидите вспышку пушечного выстрела.

Сразу же после его слов я увидел даже больше вспышек, чем мне хотелось, и до нас донеслись четыре или пять громовых раскатов.

Колберн и я инстинктивно присели за ближайшими тюками. Через мгновение мы с удивлением заметили, что мы прятались не стой стороны — а прямо перед пушками мятежников. Нашу баржу так часто поворачивало, что мы полностью перестали ориентироваться в пространстве.

Нечасто с человеком случается так, что в течение четверти часа он может увидеть смерть в таком большом количестве форм, какие сейчас представали перед нами — от вражеских снарядов, от ожогов воды взорвавшегося котла, в огне или в воде. Это было довольно неприятно, но не так волнительно, как можно было предположить. Воспоминания поражают меня гораздо глубже, чем связанные с ними события. Я помню, как слушая во время небольшой паузы звук собственного голоса, я спрашивал себя, были ли его тон спокойным и хладнокровным. Я, полагаю, что нет.

— Похоже, нам придется сдаться! — воскликнул один ошпаренный несчастный.

— Сдаться? Черта с два! — рявкнул Колберн. — Мы будем сражаться!

Это было очень славное заявление нашего храброго соратника, но наши боевые возможности, мягко говоря, в тот момент оставляли желать лучшего.

Мои товарищи усердно помогали всем раненым и ошпаренным — они вытаскивали их из воды и осторожно укладывали на тюки. Оставаясь там, мы могли бы все потерять и ничего не выиграть, посему я предложил:

— Я думаю, нам надо уходить.

— Да, — ответили мои друзья, — но чуть позже.

Вскоре я повторил это предложение, а они повторили ответ. На церемонии времени не было. Я прыгнул в реку — с 12-ти или 15-ти футов. Они кинули мне тюк сена. Забравшись на него, я обнаружил, что тюк — удивительно удобное средство навигации. Наконец, освободившись от мучительного страха быть пораженным каким-нибудь случайным осколком, теперь я почувствовал, что если в меня вообще попадут, то это будет единственный и окончательный выстрел. От этой мысли мне стало намного легче.

Бессознательно предполагая — пока еще точно не зная, ведь я только потом точно узнал об этом — что одежда в Южной Конфедерации была большим дефицитом, я снял сапоги, связал их своим шнурком от часов и привязал их к одному из обтягивавших тюк обручей. Так же я поступил и с пальто.

Я собирался уплыть, испытывая решительное, но зыбкое и неосознаваемое нежелание попасть в плен еще тогда, когда в первый раз в своей жизни я увидел летящий на меня снаряд. В этом вопросе я всегда был скептиком. Очень многие уверяли меня, что они могут видеть приближающийся снаряд, но мне казалось, что они ошибаются.

Теперь, далеко вверх по течению реки, я очень отчетливо увидел летящее ядро. Каким же круглым, гладким, блестящим и черным оно было, когда мчась над водой, оно то погружалось в воду, взметая вокруг себя разлетающиеся в разные стороны веерообразные потоки воды, то снова выныривало и продолжало свой путь! Оно разорвалось в 4-х футах от моего тюка, который уже на несколько ярдов отошел от горящей баржи.

Огромный окативший меня фонтан воды, совсем закрыл меня от Колберна и Джуниуса, которые стоя на носу баржи уже попрощались со мной. Сначала они подумали, что я погиб. Но это ядро лишь перевернуло мой тюк, и я свалился в воду. Больше или меньше сырости — теперь для меня это не имело значения. Это был последний выстрел, который я видел или слышал. Потом мятежники прекратили огонь и крикнули:

— У вас что, нет лодок?

Узнав, что у нас их нет, они выслали ялик. Я оглянулся вокруг в поисках какой-нибудь доски, но ничего подходящего не было. На обоих берегах реки — пикеты мятежников, а 10-тью — 12-тью милями ниже по реке — в том месте, которое можно было пройти только днем — их пушки. Кроме капитуляции других вариантов не оставалось.

Двумя днями раньше, в Мемфисе, я получил пакет писем, в том числе два или три из редакции «Tribune», и несколько адресованных разным общественным деятелям. Одно из них, от адмирала Фута, содержавшее очень много теплых слов, пропало, и я очень сожалел об этом. Но пакет был слишком ценным, чтобы попасть в руки врага. Я берег его до последнего момента, но когда ялик мятежников приблизился ко мне на 20 футов, я изорвал письма и выбросил клочки в Миссисипи.

Ялик был почти полон. После меня он принял на борт двоих ошпаренных, которые барахтались в воде и громко стонали.

Нас высадили на берег и оставили под охраной четырех или пяти солдат в сером, а потом ялик отправился обратно, чтобы забрать остальных. Среди спасшихся я нашел хирурга Дэвидсона. Он не умел плавать, но кто-то осторожно посадил его на тюк с сеном. Добравшись до берега, он сел на стульчик, который ему удалось выловить в реке, разложил на коленях свое пальто, а рядом с собой поставил свой саквояж. Это был уникальный случай — о других я никогда не слышал — когда человек, который потерпел такое катастрофическое кораблекрушение, спас весь свой багаж и даже не намочил ног.

Вскоре вернулся ялик. К моему бесконечному облегчению, первые люди, которые спрыгнули на берег, были Джуниус и Колберн. С точки зрения портного они были менее удачливы, чем я. Одни потеряли свои пальто, а другие остались без обуви, чулок, пальто, жилета или шляпы.

При свете луны, окруженные штыками мятежников, мы пересчитали спасшихся, после чего выяснилось, что только 16 человек — меньше половины общего состава экспедиции — остались живыми и невредимыми. Остальные либо погибли, либо получили ранения или ожоги кипятком уничтоженного парового котла.

Некоторые из ошпаренных выглядели просто ужасно. Человеческая плоть, казалось, почти отрывалась от их лиц, они бегали то туда, то сюда, сходя с ума от мучительной боли.

Все, кто был ранен, могли самостоятельно идти, хотя у одного или двоих из них были сломаны руки. Большинство из них получили лишь несколько небольших ушибов, от которых через несколько дней даже следа не осталось.

Без вести пропало 8 или 10 человек, ни об одном из них никто больше никогда не слышал. Полный и верный список их имен составить невозможно, поскольку многие из них не были знакомы ни с нами, ни между собой, а общего списка экспедиции и вовсе не было изначально.

Будучи в двух милях от города, мы увидели, как к нам направляется лейтенант — начальник нашего конвоя.

Глава XXIX

«Узнику не годится быть слишком скупым на слова»[153].

По дороге один из наших людей посоветовал мне и моему коллеге:

— Вам бы лучше мятежникам о «Tribune». Скажите им, что вы корреспонденты, но какой-нибудь другой, менее неприятной для них газеты.

Несколькими месяцами ранее я поинтересовался у троих освобожденных под честное слово офицеров-конфедератов:

— Что бы вы сделали с корреспондентом «Tribune», если бы взяли его в плен?

Со своей обычной несдержанностью двое из них ответили:

— Мы бы на ближайшем дереве его повесили.

Воспоминание об этом никак меня не подбадривало, но поскольку мы были первыми попавшими в руки врага корреспондентами радикального северной газеты, после недолгого обмена мнениями, мы решили держаться своих знамен и говорить правду. Это было очень правильное решение.

Один из спасшихся — человек без пальто и без шляпы, с покрытым копотью лицом, черный, словно уроженец Тимбукту, дружески поздоровался со мной. Не узнавая его, я спросил:

— Кто вы?

— Ну, как же, — ответил он, — я капитан Уорд[154].

Когда произошел взрыв, он стоял на штормовом мостике буксира. Это была очень уязвимая позиция, но офицеры лодки проявляли признаки страха, и он решил, что его револьвер позволит ему контролировать их, если они попытаются сбежать и бросить нас.

От удара осколком по голове он потерял сознание. Когда он очнулся, буксир уже ушел на дно, а сам он барахтался в воде. У него хватило сил, чтобы ухватиться за свисавшую с борта баржи веревку и держать голову над водой. Позволив своей сабле и револьверу — весьма немало весившим — спокойно утонуть, он позвал своих людей. Под интенсивным огнем пушек и ружей они из своих поясов сделали веревку и бросили ему конец. Он обвязался ей, после чего они подняли его на баржу.

Командир городской гвардии Виксберга записал наши имена.

— Надеюсь, сэр, — сказал Колберн, — что вы предоставите нам удобные комнаты.

Слегка удивленный, майор сухо ответил:

— О, да, сэр, самые лучшие, которые у нас есть.

Эти «самые лучшие комнаты» оказались хуже некуда. Незадолго до рассвета нас отвезли в городскую тюрьму. Его грязный двор был наполовину заполнен преступниками и другими узниками — черными и белыми, поголовно грязными и кишащими паразитами. В центре двора находился канализационный сток диаметром 12 или 15 футов, огромный резервуар для всей тюремной грязи. Жар восходящего солнца этого знойного утра проник в его вонючие глубины, и воздух наполнился смрадом чумного барака.

Мы сушили нашу одежду у разведенного на дворе костра, беседовали со злодейского вида тюремными птичками и со смехом обсуждали столь неожиданные результаты нашего путешествия. Мы были готовы к смерти или ранениям, но никому из нас не приходило в голову, что мы можем быть взяты в плен. Один из рядовых заплатил доллар за право принять участие в этой экспедиции. На наш вопрос, согласен ли он с тем, что он не зря потратил свои деньги, он ответил, что не пожалел бы об этом, даже если бы дал в десять раз больше. Один юноша, получивший срок за воровство, задал нам вопрос, благодаря которому мы вскоре стали хорошими друзьями:

— Зачем вы здесь, чтобы украсть наших негров?

В полдень нас вывели из тюрьмы и повели по улице. Голые и кровоточащие ноги Джуниуса обратили на себя сочувствие одной леди, которая немедленно прислала ему пару чулок с просьбой, что если он встретит на Севере такого же страдающего «нашего солдата», он тоже поможет ему. Эта благодетельница — миссис Артур — была очень серьезным юнионистом, особой симпатии к «нашим солдатам» не испытывала, но выразилась именно так, как тогда обычно выражались лоялисты.

Во время ожидания в офисе прово, я заметил, что меня взглядом изучает какой-то негр. Прямо за открытым, простиравшимся до пола окном, стоял африканец — с большими и сияющими глазами, выражая свое сочувствие невероятными гримасами, ужимками, поклонами, расшаркиваниями и

«Сверкающий своими белыми, словно слоновая кость, кукурузными зернами».

Вокруг него было много солдат и граждан-мятежников, несколько встревоженный, я полагал, что ему не следовало бы вести себя так демонстративно. Но «самбо» знал, что он делает, и никто из окружающих ничего не заметил.

Прово — капитан Уэллс из 28-го Луизианского пехотного, любезно пригласил нас на второй этаж корт-хауза, оставив у двери часового.

Майор Уоттс, член Комиссии по обмену военнопленными от мятежников, вызвал нас и показал нам документ об освобождении под честное слово:

«КОНФЕДЕРАТИВНЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ.

Виксберг, Миссисипи, 4-е мая 1863 г.

Сим подтверждается, что в соответствии с „Договором об обмене военнопленными“, заключенным между Правительствами Соединенных Штатов Америки и Конфедеративных Штатов Америки 22-го июля 1862 года, Альберт Д. Ричардсон, гражданин Нью-Йорка, который был взят в плен 4-го мая в Виксберге и с тех пор являющийся военнопленным упомянутых Конфедеративных Штатов, отпущен под честное слово с полным правом на возвращение в свою страну на следующих условиях, а именно: что он больше не будет сражаться, или служить в военной полиции в любом форте, гарнизоне или армейском подразделении, принадлежащем какой-либо из указанных сторон, а также охранником военнопленных, складов или хранилищ, и не будет выполнять никаких обязанностей, обычно выполняемых солдатами, до тех пор, пока не будет обменен в соответствии с условиями упомянутого Договора. Вышеупомянутый Альберт Д. Ричардсон, который по доброй воле и полностью согласен с указанными условиями и, подписав этот документ, торжественно подтверждает свое слово и обязуется честно держать его.

АЛЬБЕРТ Д. РИЧАРДСОН.

Н.Дж. Уоттс, майор армии Конфедерации и член Комиссии по обмену военнопленными».

Такое письменное обязательство являлось обычной и окончательной формой, которая в пункте обмена предъявлялась уполномоченному Договором офицеру. Майор Уоттс сообщил нам, что ему не позволили передать нас через боевые позиции в Виксберге, только потому, что действия Гранта не способствовали связи с его армией под защитой белого флага. Он заверил нас, что, хотя он и вынужден отправить нас в Ричмонд — единственный имеющийся другой пункт обмена, нас не задержат там, и мы отбудем с первой же присланной за нами лодкой.

Затем, когда с формальностями было покончено, майор — очень любезный, добродушный и немного самодовольный невысокого роста офицер, попытался немного утешить нас.

— Джентльмены, — невероятно напыщенно сказал он, — вы сейчас далеко от дома, но не унывайте, я видел очень многих подобных вам, и я уже отпустил несколько тысяч. И я действительно, очень бы хотел и уверен в том, что через 10 дней я увижу в этой комнате командующего вашей армией генерал-майора Гранта.

Конечно, мы знали об этом! Конечно, мы имели представление о численности армии Гранта, и еще до того, как провести множество часов среди войск мятежников, мы видели юнионистов, которые подробно рассказали нам о силах Пембертона. И мы ответили пророку, что, мы совершенно не сомневаемся в том, что он увидит генерала Гранта, но только не в статусе военнопленного!

Колберн — которому повезло в тот момент быть сотрудником «The World», и который, добравшись до Ричмонда, был отправлен домой с первой же лодкой — вернулся в Виксберг в тот момент, когда он пал. Одним из первых, с кем он встретился после захвата города, был Уоттс. Он разыграл перед ним ту же сцену, но только уже в другой роли.

— Майор, — самым обычным тоном тонко заметил он, — вы далеко от дома, но не унывайте, я видел очень многих подобных вам людей. Я считаю, что здесь сегодня их около 30-ти тысяч. В том числе и генерал-лейтенант Пембертон — командующий вашей армией.

Мы пробыли в Виксберге двое суток. Наше шумное прибытие вызвало настоящий ажиотаж. Нас навестили некоторые журналисты мятежников, они предлагали нам одежду, деньги и любую другую помощь, которую они могли оказать. Офицеры и граждане Конфедерации очень интересовались Севером и тем, что думают люди об этой войне.

Некоторые сетовали на то, что арестованные офицеры северян, находясь в заключении, говорили им: «Мы, конечно, сейчас сражаемся на стороне Союза, но все мы против этой развязанной аболиционистами войны за расовое равенство», но стоило им вернуться домой, они становились еще радикальнее и кровожаднее.

Поскольку все разговоры шли только на политические темы, у нас была прекрасная возможность предотвратить любые кривотолки относительно нас самих. Абсолютно прямо и откровенно, мы говорили им, что мы выступаем за войну, освобождение и вооружение негров. Они просто кипели от возмущения, но сильных выражений не употребляли. Их волновали только два вопроса, и они неизменно в каждом разговоре задавали их нам:

«Что будет с нами после того, как вы захватите нас?», и — «Как вы поступите с неграми после того, как они станут свободными?

Они очень активно обсуждали наших командующих, и все, похоже, считали Роузкранса лучшим генералом Союза. Почти все использовали стереотипное мятежническое выражение:

— Вы никогда не сможете победить 7 000 000 человек на их собственной земле. Мы будем сражаться до последнего человека! Мы умрем в последнем окопе!

Мы напомнили им, что решимость, которую они выражали, отнюдь не была изначально свойственна им — имея в виду Бэнкрофта, как доказательство того, что даже индейские племена, воюя с ранними поселенцами Новой Англии, говорили тем же языком. Мы спросили у одного техасского полковника, которому особенно нравился „последний окоп“, что он, собственно, имеет в виду за этим выражением — неужели он в самом деле намеревался сражаться даже после того, как их армии будут разгромлены, а города захвачены.

— О, нет, конечно! — восклицал он. — Вы же не считаете меня безумцем, не так ли? Пока у нас есть армия, мы будем сражаться с вами. Если вы одержите победу, большинство из нас уедут в Южную Америку, Мексику или Европу.

В понедельник вечером генерал-майор Форни из Алабамы отправил офицера, чтобы тот проводил нас в его штаб-квартиру. Он принял нас очень холодно, и мы старались отвечать ему тем же. С некоторыми из его штабных офицеров, очень любезных молодых людей, получивших свое образование на Севере, у нас состоялась очень приятная беседа.

Джейкоб Томпсон из Миссисипи, Министр Внутренних Дел при Бьюкенене, а теперь полковник штаба генерал-лейтенанта Пембертона, тоже был там. Со свойственным старым политикам упрямством, он беседовал с нами два или три часа. Он утверждал, что некоторые из наших солдат жестоко обращались с его престарелой матерью. Он заявил, что в тюрьмах Севера в настоящее время содержится как минимум 3 000 мирных южан, которые никогда в руках не держали оружия и сидят за решеткой только за то, что они якобы нелояльны.

Многие офицеры мятежников рассказывали о том, что на Севере людей запросто хватают и сажают в тюрьму без всякого повода. Они очень серьезно заверяли нас, что с самого начала войны на Юге под арест не попал ни один гражданин — за исключением случаев, предусмотренных законом и в полном соответствии с четко определенными и открыто оглашенными обвинениями. После этого мы не раз удивлялись, когда выяснялось насколько наглой и беззастенчивой ложью были все их рассказы.

Во вторник вечером мы отправились в Джексон, штат Миссисипи, в составе отряда из сорока других пленных северян. В основном это были солдаты из Огайо — молодые годами, но как солдаты — ветераны — сыновья фермеров, с умными и серьезными лицами. Армия Пембертона находилась на марше. Наш поезд медленно шла мимо его лагерей, а вовремя получасовых остановок частенько оказывался полностью окруженным огромными толпами вражеских солдат.

Ребята из Огайо и их конвоиры находились в наилучших в такой ситуации отношениях — пили виски и играли в юкер. Они высовывались из вагонов и, вступая в длительные словесные перепалки с находящимися снаружи солдатами, кричали:

— Эй, вы! Слышите? — это янки идут! Не останавливайтесь, если не хотите, чтобы старый Грант схватил вас!

— Как дела на Севере? — отвечали конфедераты. — В Нью-Йорке хлопок — доллар и двадцать пять центов за фунт!

— А что на Юге? Мука в Виксберге 155 долларов за баррель, и ни у кого ее нет!

Тщетно ожидая ответа на этот ошеломляющий удар, Бакайс спел „Янки-Дудль“, „Звездный флаг“ и „Тело Джона Брауна“, тем самым окончательно добив сбитых с толку противников.

В Джексон мы прибыли еще дотемна. Несмотря на то, что я был пленником, я вошел в него с гораздо большим удовольствием, чем в последний раз — потому что мой язык теперь был свободен, и мне не нужно было ни под кого маскироваться. В маленьком и унылом городе царила паника. Мы вышли, но не прошло и пяти минут, как к нам подбежал мальчик-газетчик с криком: „The Mississippian“! Экстренный выпуск!» А потом уже немного потише он обратился к нам:

— Как дела, янки? Вы прибыли в столицу в самое время. Такой паники вы никогда раньше не видели. Все бегут. Губернатор Петтус призвал людей стоять твердо и держаться, а сам сбежал раньше, чем чернила высохли.

В Джексоне мы побыли три дня. После подписания обязательства нам разрешили пообедать в пансионе, расположенном в нескольких кварталах от тюрьмы, а также посетить редакцию «The Appeal». Эта газета, изначально печатавшаяся в Мемфисе, после появления нашей армии переехала Гренаду. Когда в Гренаде стало опасно, она перебралась в Джексон, оттуда в Атланту и, наконец, в Монтгомери, штат Алабама. Это был и в самом деле, весьма подвижный «Appeal».

Его редакторы очень любезно снабдили нас одеждой и деньгами. Они, казалось, были одержимы войной и не верили в дело мятежников, во имя которого они пожертвовали очень многим, отказавшись от своей 30-ти тысячной мемфисской недвижимости. Теперь они являлись самой предприимчивой и читаемой газетой Юга. Их не мучило злорадство — они называли Президента «м-ром Линкольном», а не «Иллинойским бабуином», а нас — «мерзавцами-янки», а «нежеланными гостями».

«Джентльмены, которые пытались ночью проскочить мимо артиллерийских батарей, и после того, как им удалось избежать смерти от снарядов и ядер, от кипящей воды паровой машины и от огня, охватившего их судно, были выловлены из реки спасательной командой. Каждый из них, чтобы спастись, крепко держался за тюк с сеном».

Армия Гранта шла к Джексону. Мы жаждали его прихода, постоянно напрягая свой слух, чтобы услышать гром его орудий. Мятежники, как обычно, объявили, что город не может быть взят, и будет защищаться до последней капли крови. Но накануне нашего отъезда нам доверительно сообщили, что авангард федералов уже в 25-ти милях, и некоторые подразделения уже вошли в город.

В обществе 45-ти безоружных военнопленных нас посадили на груженый боеприпасами поезд — при нем находилось менее дюжины охранников. Солдаты попросили капитана Уорда возглавить их и позволить им захватить поезд. Мы все считали этот проект вполне выполнимым. Для уничтожения вагонов требовалось не более десяти минут. Имея 12 пушек, следуя по не очень густо заселенной местности, мы могли легко пройти двадцать миль и воссоединиться с Грантом.

Но ведь мы же дали обязательство! Еще раз, тщательно перечитав его, мы окончательно осознали, что если наш замысел потерпит поражение, враг — согласно законам войны — будет совершенно прав, покарав нас смертью за это, и после долгих дебатов мы отказались от нашего проекта.

В Виксберге офицеры мятежников заверяли нас, что проезд по территории Конфедерации от Миссисипи до Атлантики по железной дороге — намного опаснее, чем плаванье мимо речных батарей. Поезда находились в очень плохом состоянии, и несчастные случаи со смертельным исходом случались очень часто, но мы путешествовали по старинке — очень неторопливо — со средней скоростью 8 миль в час, с частыми остановками и очень редко в ночное время.

Глава XXX

«Я надивиться не могу на них:

Их музыка, их жесты, их движенья

Красноречивей, чем потоки слов»[155].

Из всего того времени, что мы провели в заключении, нам потребовалось совсем немного, чтобы научиться видеть, понимать и доверять выразительности и правдивости человеческих глаз. Мы узнавали приверженцев Союза по их дружелюбным взглядам прежде, чем они произносили хотя бы одно слово.

Наш поезд остановился близ одной одинокой таверны Миссисипи — мы решили перекусить здесь. У двери в обширный обеденный зал стояла хозяйка, женщина лет тридцати пяти. Когда я вручил ей 20-ти долларовую банкноту Конфедерации, она спросила:

— А мельче денег у вас нет?

— Если Конфедерации, тогда нет, — ответил я.

— Северные тоже сгодятся.

— У меня нет ничего, кроме этого чека и Казначейских облигаций Соединенных Штатов.

Ее безразличное лицо мгновенно осветилось дружелюбием и сочувствием.

— Вы один из пленников?

— Да мадам.

— Из Виксберга?

— Да.

— Как вы считаете, что будет дальше?

— Грант наверняка возьмет.

— Конечно, он сможет (с большой серьезностью), если попробует! Там нет никого, кто бы мог помешать ему.

Тут начали подходить и другие пассажиры, и я отошел, но я без колебаний доверил бы этой женщине и мою свободу, и мою жизнь.

Основной темой для разговоров был рейд Грирсона — им удивлялись и восхищались. Этот лихой кавалерист, великолепно и продуманно выбиравший свои дороги, искусно уклонялся от всех крупных противостоящих ему сил, и побеждал все меньшие, а сам неторопливо разъезжал по всей долине Миссисипи, взрывая железные дороги и сжигая мосты. Иногда, со своим оригинальным юмором, он разговаривал с местными жителями. Одной старушке, которая слезно просила его не уничтожать ее имущество, он ответил:

— Разумеется, вы, безусловно, будете защищены, мадам. Я не собираюсь никому причинять зла. Не все еще знают, но, по правде говоря, я кандидат в губернаторы, и сейчас я объезжаю свой штат.

То, что мы ехали медленно, позволило нам подолгу и часто разговаривать с людьми и постоянно проповедовать им основные концепции Союза. Но они настолько сильно были пропитаны пропагандой Джефферсона Дэвиса, что совершенно не обращали никакого внимания на наши предупреждения, что скоро им придется ответить за все, и это обязательно произойдет.

Наш поезд шел по густым лесам — бок о бок росли сосны, пальмы и магнолии, украшенные длинными и широкими гирляндами испанского мха. На попадавшихся по дороге плантациях 3-х дюймовые ростки молодого хлопка выглядели словно проросшая фасоль.

Грубоватая и сдобренная некоей торжественностью шутливость Колберна постоянно проявлялась в каждой его беседе. Однажды, он долго беседовал с одним крепкого сложения техасским офицером, который с большой запальчивостью рассказал, как он помогал в повешении троих аболиционистов на суку одиноко стоявшего блэкджека[156] — прямо напротив крыльца его собственного дома. И, как обычно, добавил:

— Мы будем сражаться до последнего человека! Мы умрем в последнем окопе!

— Хорошо, сэр, — ответил Колберн с предельной серьезностью, — если вам придется это сделать и вы все погибнете, мы будем очень сожалеть об этом!

Как и большинство южан, техасец не понимал шуток. Восприняв его слова буквально, он дважды повторил:

— Мы сделаем это, сэр! Да, мы сделаем это!

— Прекрасно, сэр, но как я уже сказал прежде, если вы это сделаете, и получится так, что погибнут все, до единого человека, сердца всего Севера будут окончательно разбиты!

Только теперь ощутив, сколько насмешливой иронии было вложено в это сочувствие, техасец страшно рассердился. Несколько секунд его глаза были озарены огнем такой злобы, какой я никогда еще не видел ни в одном человеке. Он был готов кинуться на Колберна и разорвать его на части, но больше никаких бравад уже не было.

Один из наших собратьев по несчастью проявил больше беспокойства, чем другие, когда мы беспомощно дрейфовали по реке мимо Виксберга. Не думаю, чтобы он испытал больший страх, но он потерял контроль над собой, бегал туда и сюда по пылающей барже, заламывал руки и кричал: «Боже мой, Боже мой! Мы все погибнем!»

Тремя днями позже Колберн спросил его:

— Вы когда-нибудь горели до той воскресной ночи?

— Никогда, — ответил тот, вопросительно и тревожно посмотрев на Колберна.

— Что ж, сэр, — торжественно продолжил шутник, — я думаю, учитывая это обстоятельство, вы вели себя намного «прохладнее», чем любой из людей, каких я когда-либо знал!

Несчастная жертва очень недоверчиво посмотрела на своего мучителя, а мы с невероятным трудом старались сохранить серьезность своих лиц. Из неподвижного лица Колберна ему ничего не удалось выудить, и, в конце концов, он принял его слова за истинный комплимент. И с того момента, к вящему восторгу Колберна, он получил возможность ежедневно добавлять к своей ремарке все больше и больше восхищения:

— Мистер…, я не могу еще раз не упомянуть, как вы великолепно владели собой во время этих захватывающих минут. Ваше хладнокровие поразительно для человека, который в первый раз оказался в огне.

Задолго до того, как мы добрались до Ричмонда, новоиспеченный герой уже привык принимать эти восторги спокойно, самодовольно и снисходительно. Он, без сомнения, потом расскажет своим детям и внукам о том, что он был отважнее своих спутников, которые «родившиеся и возмужавшие на Дороге Смерти, всегда противостояли ей»[157].

В Демополисе, штат Алабама, мы встретились с одним беглым плантатором из Миссисипи, на территории которого Грирсон и Грант быстро свели к нулю цену рабовладельческой собственности. С ним было множество негров, некоторые из которых были попарно соединены ножными кандалами.

Когда поезд остановился, молодой кентуккиец — капитан и комиссар армии Конфедерации, отвел меня в свою комнату под предлогом «пропустить стаканчик».

— Когда началась эта война, — сказал он, — я думал, что это будет небольшая и приятная прогулка, недели на две, в хорошей компании и без кровопролития. Теперь я отдал бы свою правую руку, чтобы выйти из нее. Но мне не повезло. Когда вы вернетесь на Север, напишите моим друзьям, передайте им, что я их люблю и что я последую любым их советам.

На станционном перроне одна приятного вида леди раздавала пирожные — и солдатам Конфедерации, и пленным северянам.

В Сельме командование нашей группой перешло к другому офицеру. Его предшественник объяснил ему, как обращаться с рядовыми, и, указывая на двух офицеров и трех журналистов, добавил:

— Эти господа не просто под охраной конвоя — но под вашей личной охраной.

Потом на пароходе мы пошли по Алабаме. Мы любовались прекрасной рекой и получали большое удовольствие от забавных комментариев негров-стюардов:

— Какие же страшные эти южные солдаты! Но только глянь на этих янки! Ну кто может догадаться, что они люди самого Бога!

Капитан парохода, уроженец Алабамы, отвел меня в сторону, заявив, что он, безусловно, человек Союза. Он подробно и с любопытством расспрашивал меня о делах на Севере, который, как он опасался, мог в любой момент отказаться от дальнейшей борьбы.

Воскресенье, 11-го мая, мы провели в приятном городе Монтгомери — с удовольствием прогулялись по его тенистым улицам, а вечером купались в Алабаме, вплавь обошли вокруг огромного броненосца, а потом вернулись назад. Мы получили некоторые знания о его вооружении, конструкции и размерах — и все эти данные после прибытия в Ричмонд нам удалось передать нашему Правительству.

Ответственный за нас офицер ночевал со своими людьми в лагере, но мы провели ночь в «Exchange Hotel». Когда мы регистрировали наши имена, другие постояльцы и гости отеля — с присущими им широкополыми шляпами, длинными курительными трубками и тяжелыми южного типа лицами — проявили немало любопытства, чтобы увидеть и поговорить с теми, кого называли «двумя старыми корреспондентами Грили». Они много расспрашивали нас о Севере и о наших военных приключениях. Некоторые из них заметили, что, если война затянется, люди «сами возьмут это дело из рук политиков и сами уладят».

В Атланте нас поместили в грязную, военную, кишащую паразитами тюрьму. Ободренные комплиментами, которыми нас осыпали газеты мятежников, мы через коменданта отправили в одну из редакций письмо с просьбой поспособствовать обмену. Невнимательный посланник совершил большую ошибку, доставив его в офис исключительно злобного издания, которое называлось «The Confederate». На следующее утро нам запретили покупать газеты. Узнав, что «The Confederate» прокомментировала нашу просьбу, мы попросили одного из тюремщиков скрытно принести нам этот номер, в котором и была следующая статья:

«Вчера вечером в составе взятой в плен несколько дней назад под Виксбергом небольшой группы, в наш город прибыли несколько корреспондентов „The New York World“ и „New York Tribune“ Не пробыв здесь и получаса, эти как наглые мерзавцы побудили одного из тюремных охранников обойти местные редакции со своим „письмом“, с просьбой о том, чтобы им помогли при обмене. Такую их наглость можно объяснить только тем, что они принадлежат к пресс-банде янки. Янки вообще исключительные наглецы, но газетчик янки — это квинтэссенция их наглости. Мы полагали, что довольно неплохо изучили и знаем их по прошедшим временам (некоторые из них уже были замечены на Юге), но неслыханная дерзость, которая побудила этих злодеев, которые с удовольствием сотрудничают с грабителями и вандалами, вторгшимися в нашу страну, опустошающими наши дома, убивающими наших граждан, уничтожающими наше имущество, насилующими наших жен, сестер и дочерей, столь смело требовать от прессы Юга любезности и доброжелательности, с которой джентльмены прессы обычно общаются друг с другом, выходит за рамки нашего понимания. Они пришли вместе с северными вандалами, чтобы записать их рассказы об их жестокости, поджогах, грабежах и убийствах, а затем представить их миру как величайшие образцы героизма, величия и славы. Это и есть наши самые жестокие и беспринципные враги — гораздо более отягощенные грехами и заслуживающими смерти гораздо более чем самый гнусный из когда либо топтавших нашу святую землю вандалов. Мы очень охотно посодействуем в том, чтобы их повесили как нелюдей, без всякого снисхождения и милосердия. Мы полагаем, что даже самый обычный грабитель, вор или убийца достойны большего уважения, чем эти люди, поскольку он никогда не оправдывают и не прославляют свои преступления, напротив — стараются, чтобы никто не знал о них. Но эти люди пришли в нашу страну с ни от кого не прячущимися разбойниками и убийцами нашего народа, с явной целью обелить их адские преступления и представить их миру как великие и героические благодеяния. Они заслуживают петли, и свои преступления они могут искупить только смертью».

Власти мятежников очень уважали мнение газет. Проявив необычайную строгость, они вдобавок отказали нам питаться за пределами тюрьмы за едой, хотя взамен предлагали за наш счет доставлять ее из наилучшего отеля. Нам сказали, что редакторами «The Confederate» являлись два беглых вермонтца.

— Лично я не очень люблю янки, — заметил Ханникатт — коренастый, крепкий, с широким лицом и тяжелой челюстью, лейтенант — комендант тюрьмы. — Я так же, как никто, согласен с тем, что их надо вешать, но эти вермонтцы, о которых полгода назад еще никто не знал, слишком жестоки. У них нет своих ниггеров. Это неестественно. С ними что-то не так. Если бы при случае мне пришлось повесить несколько янки, я думаю, что начал бы с них.

Надзиратель-ирландец сходил к еврею и принес 300 долларов деньгами Конфедерации — в обмен на 100 долларов Соединенных Штатов. За 50 долларов он приобрел мне кепи местного производства, взамен моей шляпы, которую забрал у меня офицер из Южной Каролины. Мой новый головной убор — шедевр ворсистости и уродства, очень повеселил моих товарищей.

До сих пор мы путешествовали почти без ограничений, без сопровождения мы могли бывать везде, где нам было угодно. Но на пути из Атланты в Ричмонд за нами присматривали очень строго. Командир мятежников попросил Джуниуса отдать ему его прекрасный карманный нож с перламутровой рукояткой. Получив его, он сразу же почувствовал желание завладеть еще и его золотым кольцом. Тут уж любезность моего коллеги не выдержала, и он решительно отказал ему.

Ответственный за нас капитан заявил, что ему приказано держать нас подальше от газет и ни в коем случае не позволять нам покидать железнодорожный вагон. Но, обнаружив, что газеты мы все-таки, получаем и читаем, он, сделав вид, что поневоле вынужден пойти на доброе дело и очень изящно согласился. В конце концов, после того, как пленники пригласили его к своей трапезе, которую сами же и оплатили, он даже позволил нам пообедать непосредственно на самом вокзале.

Глава XXXI

«…Дай выпить мандрагоры мне.

Хочу заснуть и беспробудно спать»[158].

В субботу, 16-го мая, в 5 часов утра, мы прибыли в Ричмонд. В такой ранний час, правительственный вещевой склад Конфедерации был окружен толпой несчастных и плохо одетых женщин, которые пытались найти себе работу.

Нас отправили в Либби Призон. До этого момента нас ни разу не обыскивали. У меня до самого Джексона в кармане лежал револьвер, но зная, что впоследствии утаить его не удастся, я отдал его своему другу. Теперь же сержант внимательно осмотрел нашу одежду. Все деньги, за исключением нескольких долларов, они забрали у нас, а несколько грубоватый, плохо воспитанный и низкорослый тюремный клерк по имени Росс с многочисленными и невежливыми по отношению к м-ру Грили комментариями, выдал нам квитанции.

Проходя через хорошо охраняемые железные ворота, я невольно поднял глаза к арке в поисках соответствующей надписи:

«Оставь надежду, всяк сюда идущий!»[159]

Пройдя в сопровождении охранника три лестничных пролета, мы очутились в комнате, размерами примерно 50 на 125 футов, заполненную офицерами, лежащими на постеленных на полу одеялах и грубо сколоченных нарах. Некоторые закричали: «Еще янки, а вот и еще янки!», а другие тотчас окружили нас, чтобы услышать нашу историю и узнать новости с Запада.

Вскоре мы обзавелись друзьями и полностью освоились в своем новом жилище. С американской тенденцией к организации заключенные делились на четыре компании. Наше журналистское трио и капитан Уорд перестали быть индивидуумами, став просто «Группа № 21».

Потом в нашу камеру принесли и свалили кучей большое количество разной провизии — в то время состоящей из хорошей муки, хлеба и соленой свинины. Старший по камере — выбранный самими заключенными, разделил все эти продукты поровну между группами.

Разобрав рыжие от старости оловянные миски и кривые, словно скрученные ревматизмом ножи и вилки, мы занялись нашим домашним хозяйством. Подготовительная работа была несложной. Задача состояла в том, чтобы изготовить несколько хлопчатобумажных мешочков для соли, сахара, перца и риса, повесить полку для мисок и постелить на пол одеяла, которыми нас снабдили наши новые товарищи. Эти одеяла Правительство Соединенных Штатов когда-то прислало в Ричмонд специально для заключенных.

Власти Либби и все, кто имел к ней отношение — и белые, и негры, всегда были жадны до денег и с удовольствием готовы обменять доллары Конфедерации на доллары США. Курс был очень гибким. Самый низкий — два к одному. В тюрьме я покупал 14 долларов Конфедерации за 1 доллар Союза, а спустя несколько недель после побега, мог купить уже 30.

Каждое утро тюремный сержант выходил за покупками. Он производил впечатление честного человека, и по совершенно экстравагантным ценам мы могли приобрести при его содействии сушеные яблоки, сахар, яйца, мелассу, кукурузную муку, пшеничную муку и кукурузные зерна — обжаренные и смолотые — в качестве заменителя кофе. Без всего этого наша жизнь была бы просто невыносимой.

Каждый член из нашей группы в течение всего дня, когда наступал его черед, что-то готовил. В душной и жаркой комнате постоянно стояла дикая вонь смеси ароматов жарящейся свинины, выпекающихся лепешек и кипящего кофе, вокруг полуразбитой, старой и чадящей печи постоянно толпились люди — это было просто омерзительно. Тюремные часы тянулись тягостно, но все-таки, дни, когда люди готовили себе еду, очень раздражали.

Генеральная уборка происходила три раза в неделю, и кроме того, по утрам комната окуривалась. В углу стоял огромный деревянный короб — доверху наполненный водой — в нем мы могли с удовольствием плескаться.

Вши являлись самой отвратительной особенностью тюрьмы, привыкнуть к ним было практически невозможно. Никакая гигиена не могла защитить нас от этих паразитов. Только постоянный просмотр одежды и уничтожение найденных раз или два в день, могло хоть как-то ограничить их активность. В течение первой недели я не мог думать о них без тошноты и брезгливости, но со временем я научился делать проводить эти ежедневные энтомологические исследования спокойно, и даже получая от них некоторое удовлетворение.

За две недели до нашего пленения, в Нэшвилле я встречался с полковником А. Д. Стрейтом из Индианы. Возглавив фуражную команду армии Роузкранса, он готовился к рейд у по Северной Алабаме и Джорджии. Та экспедиция, в которой я тогда был, и которая сулила мне больше романтики и свежих впечатлений, чем обычная армейская жизнь, в последние дни немного потускнела, и мне захотелось присоединиться к нему, но обстоятельства не позволили мне этого сделать. Я был в Либби всего четыре часа, когда в камеру вошел Стрейт, а с ним и его офицеры. Мы шли разными путями, но пункт назначения у них, как оказалось, был один.

Команда Стрейта использовала мулов, в среднем, каждому из них было около двух лет, и под седлом они разу не ходили. Совершенно бесполезные для данной задачи, они вскоре все передохли, и с большим трудом ему удалось пересадить своих людей на изъятых у местных жителей лошадей. Но эта задержка оказалась фатальной.

Его настиг генерал мятежников Форрест — его силы значительно превосходили Стрейта. Стрейт — предприимчивый и храбрый офицер, его измученные люди прекрасно показали себя в четырех или пяти стычках, но в конечном итоге, недалеко от Рима, Джорджия, потеряв треть своей команды, полковник был вынужден сдаться. Мятежники ликовали, а Форрест — бывший работорговец из Мемфиса и значительно более яркий выдумщик, чем сам Борегар, — сообщил телеграфом, что со своими четырьмястами человек он захватил две тысячи восемьсот.

Лейтенант Чарльз Пэви из 8-го Иллинойского, командир артиллерии Стрейта, прибыл в изорванном в лохмотья мундире, осколок вражеского снаряда ударил его в спину, но лишь слегка задел его. Почувствовав этот удар, он инстинктивно схватился за свой живот, чтобы убедиться, что в нем зияет дыра — так ему показалось, что осколок насквозь пробил его тело!

Заключенные очень весело и с юмором переживали свое заключение. Долгими вечерами они все вместе пели «Звездный флаг», «Старую сотню», «Старого Джона Брауна» и другие патриотические и религиозные песни. «The Richmond Whig», потрясенная тем, что эти негодяи и нечестивцы янки так дерзко позволяют себе петь «Старую сотню» — они считали ее богохульством.

Мне сказали, что капитан Браун и его офицеры с канонерской лодки Соединенных Штатов «Индианола» сидят здесь уже 3 месяца. Я удивлялся и очень симпатизировал им. Мне казалось совершенно невозможным, продержаться тут хотя бы вполовину меньше. Но, со временем, после всего того, что произошло позднее, я стал намного добрее к новичкам и с некоторой слегка высокопарной снисходительностью относился к тем, кто провел здесь лишь 12 или 15 месяцев! «Отец Маршалси»[160] стал понятным и родным нам персонажем, с которым мы общались бы с величайшим восхищением и удовольствием.

Как только мы прибыли в Ричмонд, офицер бюро по обмену получил письмо с просьбой от редактора «The World» об освобождении м-ра Колберна. Он оказался столь же эффективным, как если бы это был приказ самого Джефферсона Дэвиса. После десятидневного заключения в Либби Колберн был отправлен домой на первом же судне. Верный соратник и бескорыстный и преданный друг, он согласился уйти только благодаря уверенности, что, поскольку здесь в тюрьме он ничего не может для нас сделать, на Севере у него будет больше возможностей.

Перед отъездом он передал мне через коменданта тюрьмы капитана Томаса П. Тернера 50 долларов в валюте Соединенных Штатов. Через день или два Тернер передал мне эту сумму в бумажках Конфедерации, доллар в доллар, утверждая, что именно эти деньги он и получил. Ничтожный и мелкий мошенник в свое время закончил Вест-Пойнт и утверждал, что он вирджинский джентльмен.

Джуниуса мучила лихорадка. Погода была очень жаркая. В крыше имелось небольшое закрытое люком отверстие, и мы поднимались к нему по лестнице. Поток воздуха, пробивавшийся через него внутрь, был вонючим и горячим, словно дыхание печи. По ночам, чтобы немного освежиться, мы вылезали на крышу. Когда начальство тюрьмы узнало об этом, через Ричарда Тернера — бывшего балтиморца, наполовину игрока, наполовину шулера, а ныне тюремного надзирателя — оно сообщило нам, что, если мы и дальше будем продолжать в таком духе, этот люк просто наглухо заколотят. Это была весьма изысканная и изощренная пытка.

Однажды Тернер ударил капитана из Нью-Йорка в лицо за то, что тот очень вежливо выразил свой протест, когда у него хотели отобрать небольшой осколок, который он хранил у себя как память о битве. А сержант-охранник жестоко избил другого капитана армии Союза, который случайно толкнул его, когда в камере собралось очень много людей.

За эти небольшие проступки офицеров посадили в подземный карцер, такой темный и грязный, что когда я вновь увидел лейтенанта из Пенсильвании, просидевшего в нем пять недель, его борода покрылась таким слоем плесени, что раз дернув, из нее можно было вырвать огромный клок!

Узники, лишь на мгновение прислонившиеся к оконной решетке или даже просто идущие к окну могли быть застрелены. Одному стоявшему возле окна офицеру охранник приказал отойти назад. Но из-за уличного шума то не услышал его слов. Охранник мгновенно выстрелил ему в голову, и тот уже больше никогда ничего не сказал.

Полковник Стрейт был самым видным узником. С тюремными начальниками он разговаривал с довольно неосторожной, но восхитительной откровенностью. Я не раз слышал, как он говорил им:

— Вы не посмеете! Вы ведь знаете, что наше Правительство никогда не допустит этого и в свою очередь, так же будет поступать с вашими пленными офицерами.

Когда наши пайки, состоявшие из грубого кукурузного хлеба и испорченного мяса, урезали, он направил Джеймсу А. Седдону, Военному Министру Конфедерации письмо, в котором возмущался поведением тюремной администрации, и спрашивал его, может, он стремится уморить заключенных голодом? Мятежники особенно ненавидели его, намного сильнее остальных.

Пять ежедневных ричмондских газет скрашивали наши долгие и скучные часы заключения. Чуть только всходило солнце, как старый раб по имени Бен вырывал нас из сладкой утренней дремоты громким криком:

— Прекрасные новости! Отличные вести от Вирджинской армии! Красочные сообщения с юго-запада!

Он продавал газеты по 25 центов за номер, но потом поднял ее до 50-ти.

Лейтенанту армии Гранта, сражавшемуся на одной из батарей позади Виксберга, пуля угодила прямо в лицо, и он лишился глаза. Спустя десять дней он оказался в Либби. Он прошелся по нашей комнате с повязкой на голове, спокойно дымя сигарой, видимо считая засевшую в мозгу пулю какой-то не стоящей разговора мелочью.

Мы попытались отпраздновать 4-е июля. Капитан Дрисколл из Цинциннати и другие очень находчивые офицеры пошили из своих рубашек национальный флаг — он висел над головой полковника Стрейта, который затем занял свое председательское кресло, или, скорее, кровать — так уж получилось, ведь других вариантов не было. Он произнес две или три речи, и уже было собрался посвятить ораторскому искусству еще пару часов, когда подошедший сержант сказал ему:

— Капитан Тернер приказывает вам прекратить этот спектакль!

Осмотрев флаг, он приказал офицерам помочь ему снять его. Конечно, никто даже не пошевелился. Тогда он сам добрался до него, сорвал со стены и вместе с ним отправился в кабинет коменданта. Затем состоялось длительное обсуждение на тему повиновения приказам Тернера. На дебаты ушло почти столько же времени, сколько потребовалось для проведения праздничной программы, и после множества тостов — сухих тостов — было единогласно принято повиноваться им. Вот таким образом, собрание, от которого ожидалось принятие стольких важных и патриотических резолюций, было так неожиданно резко перенесено на другую дату.

Тюремщики беспрепятственно забирали себе все деньги — иногда очень значительные суммы, — которые из дома получали заключенные, а временами приостанавливали закупки всего необходимого, утверждая при этом, что они поступают так в ответ на аналогичное обращение с их взятыми на Севере в плен солдатами. Тем не менее, наши офицеры жили несравненно лучше, чем умирающие от голода рядовые солдаты армии Союза, которых держали в тюрьме на Белль-Айленд. Мы не в полной мере верили рассказам о том, как страдают узники этой тюрьмы, и, тем не менее, гравюры, иллюстрирующие, как они истощены и как их пытают там, публикуемые нью-йоркскими иллюстрированными газетами, которые изредка попадали в наши руки, настолько злили мятежников, что мы очень часто обращали на эти рисунки их внимание. Но освобожденные под честное слово наши офицеры, которым разрешалось раздавать пленным солдатам присылаемую нашим Правительством одежду, заверили нас в том, что в целом, эти гравюры правдивы.

Глава XXXII

«Прекрасно! Кто ж остался духом тверд?

В сумятице кто сохранил рассудок?»[161]

«Ах, беды,

Когда идут, идут не в одиночку,

А толпами»[162].

6-го июля поступил приказ всем капитанам спуститься в комнату этажом ниже. Как раз в тот момент, как обычно, говорили о возобновлении обмена. Они отправились в эту комнату в приподнятом настроении, предполагая, что их собираются освободить и отправить на Север. Спустя полчаса, когда вернулся первый из них — бледный и измученный — по его виду было понятно, что разговор был не из приятных.

После того, как их построили в ряд, им приказали тянуть жребий — двоих из них предполагалось казнить в отместку за смерть двух офицеров-мятежников, которых застрелил Бернсайд, когда они пытались агитировать наших солдат перейти на сторону мятежников.

Несчастливая судьба постигла капитана Сойера, из 1-го Нью-Джерсийского кавалерийского и капитана Флинна из 51-го Индианского пехотного. Их отвезли в офис генерала Уиндера, который заверил их, что приговор будет приведен в исполнение, а затем, без всякой жалости и какого-либо уважения, они целый час издевались над ними, называя их подлыми янки, которые «пришли сюда, чтобы убивать наших сыновей, сжигать наши дома и опустошать нашу страну». Но все эти оскорбления они внесли спокойно и с достоинством.

— Идя на войну, — ответил им Флинн, — я знал, что я могу погибнуть. Я не знаю когда, но точно так же, как и любой другой.

— У меня есть жена и ребенок, — сказал Сойер, — которые мне очень дороги, но если бы у меня было сто жизней, я бы с удовольствием отдал их все ради своей страны.

Через два часа они вернулись. Сойер нервничал, Флинн был спокоен. Они оба были уверены, что приговор будет исполнен. Мы же, напротив, нет. Я сказал Сойеру:

— Они никогда не посмеют выстрелить в вас!

— Ставлю 100, что посмеют! — запальчиво воскликнул он. Я сказал Флинну:

— Десять к одному, что они не сделают этого.

— Я знаю, — ответил он. — Но, когда мы тянули жребий, у меня был шанс один из тридцати пяти, и я проиграл[163]!

В тот же вечер пришло сообщение, что в окрестностях одного захолустного городка в Пенсильвании, который называется Геттисберг, Мид, после достойного Ватерлоо разгрома, оставил мятежникам 40 000 пленников, а сам скрылся в горах Пенсильвании, и что теперь эти самые 40 000 и в самом деле движутся в сторону Ричмонда. Было очень интересно ознакомиться с этими размышлениями газетчиков о том, как поступить с этими 40-ка тысячами янки — где взять столько людей, чтобы охранять их, и где разместить — и как кормить их так, чтобы при этом граждане Ричмонда не голодали.

Мы не верили в правдивость этого сообщения, но оно касалось почти каждого. Все то плохое, что имело отношение к нашей армии, глубоко волновало души узников тюрем мятежников и словно тяжелый мельничный жернов, отягощало их сердца.

А вот успехи, естественно, радовали. Я видел как больные и умирающие пленники, лежащие на холодных и грязных полах убогих госпиталей, оживали — их печальные, умоляющие глаза озарялись новой надеждой, их бледные лица розовели, а слова лились ликующим потоком, когда они слышали, что наше Дело побеждает. Жизнь становилась светлее, а смерть менее печальной.

Ужасно переживая за Флинна и Сойера и разочаровавшись в новостях из Пенсильвании, мы узнали о том, что Грант полностью отброшен от Виксберга, началась осада, и в целом кампания потерпела фиаско. От слияния таких мрачных вестей, ночь нам показалась чернее обычной. Тюрьма затихла и ушла на покой на несколько часов раньше обычного. Нам было слишком тяжело, чтобы о чем-то разговаривать.

Но внезапно все изменилось. Среди чернокожих заключенных был один старик, лет семидесяти, который особенно заинтересовал меня тем, что, в разговоре с ним о Национальном конфликте, он, в стиле «копперхедов», ответил, что это война между биржевыми спекулянтами и дельцами обоих сторон, которые ему абсолютно не интересны, и что он никому не собирается помогать и что ему совершенно безразлично, когда и как это закончится. Я часто спрашивал себя, отмалчивался ли он нарочно, боясь, что если его мнение станет достоянием публики, он утратит свои привилегии, а может просто потому, что он — иной — негр, которому война не интересна.

Но, тем не менее, после обеда, около пяти часов вечера, он вошел в нашу комнату, и когда дверь закрылась и охранники его уже видеть не могли, он вышел в центр комнаты — и тотчас пустился в пляс так, как весьма необычно и замечательно для семидесятилетнего и страдающего ревматизмом мужчины. Мы сразу же окружили его и спросили:

— Генерал (так его прозвали в тюрьме), что это значит?

— Янки взяли Виксберг! Янки взяли Виксберг!

И он танцевал снова и снова.

Как только мы смогли немного успокоить его, он вытащил из кармана газету — краска еще не высохла — которую он украл у одного из тюремщиков. Вот оно! Янки взяли Виксберг, и более 30-ти тысяч мятежников попали в плен.

Хорошие новости, как и плохие, редко приходят без компании. Вскоре после этого мы узнали, что в сообщение о Геттисберге также вкралась небольшая ошибка — это Ли, а не Мид, в панике бежал оттуда, и что, в то время как наши люди взяли в плен 15 или 20 тысяч мятежников, этих 40-ка тысяч пленных янки в глаза никто не видел.

Как возликовали наши сердца от этих радостных новостей! Как внезапно затхлый тюремный воздух стал сладким и чистым, словно ароматное дыхание гор! Смеялись, пели, танцевали — ведь старый негр был совершенно не против хороших партнеров. Кто-то крикнул: «Славься, славься, Аллилуйя!» М-р МакКейб, капеллан из Огайо, чей ясный и звучный голос, которым он скрасил немало самых мрачных наших часов, мгновенно понял намек и начал этот прекрасный гимн миссис Хау, в котором «Славься, славься, Аллилуйя!» поет хор:

«Я увидел, как во славе сам Господь явился нам».

Голос каждого, кто присутствовал в этой комнате, присоединился к нему. Я никогда не видел иных более взволнованных и одухотворенных людей, чем те триста или четыреста заключенных, которые слышали последние завершающие слова гимна:

«Среди благодатных лилий за морем Христос рождён,

Его кровью, Его телом мир вокруг преображён

Освятив нас, Он умер — за Свободу мы умрём»[164].

Тем не менее, несмотря на чтение, беседы и вырезание перстней, колечек для салфеток, заколок и крестиков из выловленных в мисках говяжьих костей, в чем некоторые заключенные достигли невероятных успехов, время тянулось для нас очень медленно. Мы создали дискуссионный клуб, и много времени было потрачено на обсуждение животного магнетизма и других интересных явлений. Иногда мы устраивали шутовские суды, оттачивавшие в нас красноречие и остроумие.

В конце июля начался мания учения. Были учреждены классы греческого, латинского, немецкого, французского, испанского, алгебры, геометрии и риторики. Мы обратились в лавки Ричмонда за учебниками и преподавателями всех наук, поскольку пестрая компания офицеров состояла из уроженцев всех цивилизованных штатов.

30-е июля очень запомнился нам. Заключенные очень волновались, пытаясь решить, какие обеденные группы лучше — большие или маленькие. Для обеспечения трехсот семидесяти пяти офицеров имелись всего кухонные печи. Большинство считало, что лучше всего разделить людей на группы по 20 человек, в то время как другие, предпочитая небольшие группы — от 4-х до 8-ми человек, решили сохранить их в таком виде. Теперь арестанты жили в пяти комнатах и общались между собой.

Общее собрание проходило в нашей комнате, где председательствовал полковник Стрейт. После открытия последовали жаркие дебаты. Партия «больших групп» настаивала на том, что править должно большинство, а меньшинство подчиняться и разделиться на двадцатки. Партия «маленьких групп» ответила:

— Мы ничего не должны — мы — треть числа всех заключенных. Мы настаиваем на нашем праве на одну треть кухни, одну треть топлива и одну из трех кухонных печей. И мы сами вправе решать, по сколько человек мы будем делиться — по два или по сотне.

Я никогда до сих пор не присутствовал ни на каких дебатах — парламентских, политических или религиозных, которые были бы столь же ожесточенными. Собрание приняло резолюцию, утверждающую большие группы. Партия «малых групп» отказалась голосовать за него и заявила, что никогда не подчинится этому решению! Вопрос был улажен тем, что всем разрешалось делать все, что угодно.

Заключенным, которых держали в подземном карцере, часто приходилось выслушивать омерзительные истории. Охранники рассказывали им, что тела умерших, которые за день-два до погребения в соответствии с установленным порядком укладывали в смежной комнате, очень часто съедали крысы.

Из-за отсутствия овощей и разнообразия продуктов питания, цинга стала обычным явлением. Как и многие другие, я тоже пострадал от нее. 13-го августа от нее внезапно скончался майор Моррис из 6-го Пенсильванского кавалерийского. Его собратья по заключению хотели, чтобы его тело забальзамировали. Мятежники присвоили себе принадлежавших майору 100 долларов Соединенных Штатов и категорически отказались оплатить ими эту процедуру. Поэтому узники своими силами собрали 400 долларов Конфедерации. Некоторым офицерам — близким друзьям покойного — разрешили проводить его в последний путь.

В комнату под нами привезли 30 или 40 северян — мирных граждан. Их поселили вместе с дезертирами янки и обращались с ними невероятно жестоко. Их пайки были очень малы, а покупать что-либо им запрещалось. Мы проделали в полу отверстие, и каждый вечер отправляли им через него сухари и кукурузный хлеб. Узнав, что сейчас им будут выдана еда, они толпой стояли под отверстием, запрокинув головы, и даже подпрыгивали, чтобы схватить малейшую крошку, зачастую готовые сражаться за самые маленькие кусочки и тем больше напоминавшие хищных животных, чем людей. Некоторые из них, привыкшие к вкусной домашней кухне, ели арбузную кожуру и даже то съестное, которое им удавалось найти в плевательницах и других, еще более отвратительных местах.

Некоторые планы побега были изобретательны и оригинальны. Они отличались особой дерзостью. Четверо или пять офицеров, беседуя по-французски и будучи одетыми в мундиры Конфедерации, спокойно прошли мимо часовых. Капитан Джон Ф. Портер из Нью-Йорка, переодевшись в штатское платье, вышел из тюрьмы средь бела дня, свободно пройдя мимо всех часовых, которые думали, что это либо священник, либо просто мирный житель Ричмонда. Некоторое время его у себя прятала одна леди. Через негров он попросил у своих товарищей немного денег, и немедленно получил их. Потом с помощью проводника, он преодолел болота и добрался до позиций федеральной армии. И, уже будучи в полной безопасности, он в назначенный день попросил у ждавшей его дома юной леди ее руки и сердца. Вот таким он оказался предприимчивым женихом.

Долгими вечерами, когда все мы — слабые и бледные, страдали от столь скудной пищи, некоторые из моих товарищей с болезненным красноречием предавались полетам в эпикурейских небесах — подробно обсуждая, какие блюда они закажут, когда вновь посетят лучшие отели Нью-Йорка или Филадельфии. Эти душераздирающие дискуссии так меня раздражали, что я неизменно избегал участия в них, испытывая иногда страстное желание избить тех, кто постоянно подогревает эту неприятную тему и вынуждает меня постоянно думать о голоде, о котором я изо всех сил старался вообще забыть.

Обмен пока полностью приостановили, и пока в Либби не собралось несколько сотен офицеров, новые заключенные прибывали постоянно.

Среди узников постоянно ходили самые разнообразные слухи обо всем на свете, трудно вспомнить день без какой-либо сенсационной новости. Но они не были чистым вымыслом, но в тюрьме, как и в других местах, когда наступают трудные времена, казалось, сам воздух порождает подобные дикие фантазии, которые, передаваясь из уст в уста, разрастаются до невероятных размеров.

Глава XXXIII

«Я бы сорок фунтов отдал, только бы сейчас быть дома»[165].

Вечером 2-го сентября все северяне были переведены из Либби в Кэстль-Сандер. Оказавшись на свежем воздухе, мы почувствовали наплыв странной слабости. Медленно и пошатываясь, мы преодолели разделявшие тюрьмы 300 ярдов.

Первую ночь мы провели в душном и грязном подвале, почти таком же отвратительном, как и виксбергская тюрьма. Но мы спокойно курили наши трубки, помня о том, что «Фортуна неустойчива, непостоянна, ненадежна и вечно меняется»[166], и спрашивали себя, что же еще преподнесет нам эта капризная леди. А в перерывах между этими размышлениями наш сон на грязном полу нарушался веселыми и игривыми крысами, радостно прыгавшими по нашим рукам и лицам.

На следующее утро нас построили в ряд, а потом наши имена записал старый надзиратель по имени Купер, который в очках и выцветшей шелковой шляпе выглядел как один из диккенсовских бидлов. На его вопрос о том, есть ли у нас деньги, все, как один ответили отрицательно. Когда он спросил, есть ли у нас ножи или другое оружие, все мы дали тот же ответ, кроме одного, который заявил, что в его жилете спрятана 10-ти дюймовая колумбиада.

Комендантом Кэстль-Сандера был капитан Джордж У. Александер, бывший мэрилендец, который участвовал в захвате «Французской Леди»[167] парохода «Св. Николай» недалеко от Пойнт-Лукаут, а впоследствии провел несколько месяцев в Форте Мак-Генри. Раньше он состоял на службе в военно-морском флоте Соединенных Штатов в качестве помощника инженера. Он увлекался литературой, в частности, написал несколько небольших пьес для ричмондских театров. Напыщенный и исключительно тщеславный, очень гордящийся своими перчатками, сапогами, огромными револьверами и красным поясом, он иногда бывал несдержан, но в целом, к узникам относился неплохо. Он поместил нас в «Комнату для гражданских», которую он назвал тюремным залом. Его стены побелены, на всех четырех окнах железные решетки, а в воздухе витали ароматы смежной «Клетки осужденных», невероятно грязной и вонючего помещения. «Зал» освещался газом, имелась печь для приготовления пищи, несколько коек и чисто вымытый пол.

В Кэстль-Сандер держали около полутора тысяч заключенных — тут были мирные штатские северяне, южные юнионисты, дезертиры янки, каторжники Конфедерации и 82 свободных негров, которые состояли при федеральных офицерах в качестве слуг.

Репутация этой тюрьмы была хуже, чем у Либби, но, как это всегда бывает, выяснилось, что не так страшен черт, как его малюют. Мы очень скучали по обществу офицеров Союза, но комендант и его подчиненные, в отличие от тюремщиков Тернера, относились к нам вежливо, они ни разу не оскорбили никого из нас.

В «Комнате для гражданских» были два северянина, которых звали Льюис и Скалли. Они прибыли в Ричмонд с секретным заданием от нашего Правительства, которое поручил им генерал Скотт еще до битвы при Булл-Ране, и с тех пор ни сидели за решеткой. Один из них был католическим священником, и благодаря его усилиям оба они до сих пор оставались живы. Но выглядели они очень плохо, и я не удивлялся тому, что из-за столь долгого пребывания в этом ужасном месте волосы Льюиса подернулись сединой, а на изможденных лицах их обоих застыло напряжение и беспокойство.

Побывав в разных тюрьмах Юга, я с восхищением наблюдал, с как заботливостью римская церковь относится к своей пастве. Священники часто посещали тюрьмы, чтобы побеседовать с католиками и удовлетворить их как духовные, так и телесные потребности. Капеллан Кэстль-Сандер был пресвитерианцем. Он раздавал тексты с молитвами, и каждое воскресенье проводил службу или во дворе, или в одной из больших комнат. Он бы даже безногого убедил в грехе занятий танцами.

С нами вместе здесь сидели преподобный Уильям Г. Скэндлин и д-р Макдональд из Бостона — члены Санитарной комиссии Соединенных Штатов. Доктор очень страдал от сильнейшей дизентерии. Комиссия никогда не делала разницы между страждущими юнионистами и конфедератами, одинаково даря и тем и другим свою щедрость и нежность, и, тем не менее, этих джентльменов, взятых в плен у Харперс-Ферри со всем их имуществом, мятежники продержали у себя более трех месяцев.

Джуниус был очень слаб, но в течение многих месяцев он проявлял удивительную жизнеспособность. Его ненависть к врагу и твердое желание не умереть в тюрьме мятежников, очень укрепили его. Подобно герцогине Марлборо, он не желал ни истечь кровью, ни просто сдохнуть.

Один вирджинец сидел тут за торговлю «зелеными» — преступление, за которое по законам Конфедерации полагалась тюрьма. Но не прошло и пяти минут после того, как его в комнату ввел один из охранников, как он спросил:

— Есть ли здесь кто-нибудь, у кого есть «зеленые»? Я дам четыре доллара за один.

Негры занимались уборкой и разноской сообщений из тюремного офиса по другим помещениям. Наши верные друзья, они тайком передавали записки нашим товарищам, которые сидели в других комнатах, а частенько и тем юнионистам, которые собирались на улице у входа в тюрьму.

Когда мы сидели еще в Либби, одного смышленого мулата из Филадельфии наказывали за какое-то тривиальное преступление. Его пронзительные крики сопровождали каждый удар плетью, один из моих товарищей, который подсчитывал их, заявил, что он получил 327 ударов. Через месяц я осмотрел его спину и увидел, что она все еще была покрыта шрамами.

В Кэстль негров часто наказывали 5-тью — 25-тью ударами плетью. Мальчиков — не старше 8-ми лет — укладывали на бочку и били ремнем — это я видел своими собственными глазами. С одной пожилой женщиной — старше 60-ти — били точно так же. Эта негритянка была известна как «Старушка Салли». Она заработала немало долларов Конфедерации, обстирывая заключенных, но почти все эти деньги она потратила на пищу для тех несчастных, у кого вообще не было никаких средств. Около трех лет она провела в скитаниях по разным тюрьмам.

Еще одним из старожилов была Крошка Доррит — небольшая беспородная собака, родившаяся и выросшая в Кэстле. Несмотря на свое врожденное добродушие, она, как и другие собаки, не любила негров и побоев.

Вскоре после нашего прибытия, один из узников — Спенсер Келлогг из Филадельфии, был казнен за шпионаж. Он состоял на секретной службе Соединенных Штатов, но в момент пленения служил на флоте. Он держался невероятно хладнокровно и выдержанно, заверяя повстанцев, что он будет рад умереть за свою страну. Даже стоя на эшафоте, он не проявил ни малейшего волнения. Пока палачи готовили веревку, он случайно сбил шляпу с прохожего, но тотчас весьма учтиво сказал ему: «Я очень прошу вас простить меня, сэр».

Крепость убеждений южных юнионистов просто невероятна. Одного седовласого от времени теннессийца представили перед прово — майором Кэррингтоном, и тот сказал ему:

— Вы уже не молоды, так что я решил отправить вас домой, если вы дадите слово.

— Сэр, — отвечал узник, — если бы вы знали меня получше, я бы мог подумать, что вы хотите оскорбить меня. Мне 70 лет, и, да поможет мне Бог, я не сделаю ничего, чтобы в позоре провести остаток своей жизни, и вечно сожалеть о своем поступке. В армии Союза сражаются четверо моих сыновей, и все они там — по моему совету. Если бы я был достаточно молод, чтобы нести ружье, я бы вместе с ними сражался сегодня с мятежниками.

Старый и верный лоялист умер в тюрьме.

Истории, подобные этой, случались очень часто. Почти все люди, такие же, как и герой этой истории, которые сидели вместе с нами, уроженцы горных районов Юга. Многие из них ходили в лохмотьях — это бедняки. Они очень редко получали письма из дома. Они были вынуждены жить исключительно на тюремном пайке — только, чтобы не умереть от голода. Некоторые из них были осуждены на два или три года, а их дома были разорены и сожжены. В отличие от Севера, они точно знали, что такое война.

Тем не менее, факел их лояльности яростно пылал. Они никогда не называли частенько пренебрегавшее ими Правительство, преступниками и негодяями. Они никогда не унывали, даже в самые тяжелые времена, когда нерешительность Кабинета и робость командиров ставили под угрозу само существование дела Союза. Они никогда не шли на поводу у своих поработителей. Голодные, мерзнущие, оборванные — они терпели, терпели и терпели — тягостными месяцами и годами — и больные, и на пороге смерти, они были крепки как сталь. Немного История может рассказать о такой стойкой преданности. Восхвалим же ее благоговейно с непокрытой головой, как Святую Святых нашего храма Патриотизма!

Глава XXXIV

«За краткий счастья миг

Получишь ряд ночей бессонных, тяжких»[168].

Мы много беседовали, читали и играли в вист. По вечерам мы устало гуляли по нашей небольшой комнате, не видя внешнего мира, за исключением мельком пробившихся через оконные решетки отблесков ясного голубого неба и слабого мерцания звезд.

Тем не менее, изо всех сил стараясь держаться, мы часто шумели и веселились. В числе наших собратьев по несчастью были два корреспондента «The Herald» — м-р С. Т. Балкли и м-р Л. А. Хендрик. Хендрик — неистощимый и неугомонный шутник. Однажды вечером к нам привели одного вирджинского фермера — не блещущего особым интеллектом — он был осужден за какое-то мелкое правонарушение. Излив все свои печали в сочувственное ухо корреспондента, он внезапно спросил:

— А вы тут почему?

— Я — жертва, — ответил Хендрик, — грубой и вопиющей несправедливости. Я изобретатель нового артиллерийского орудия, известного как пушка Хендрика. Это самая дальнобойная пушка в мире. Неделю назад, на ричмондских укреплениях, где ее установили, я присутствовал при ее испытаниях. Один из ее снарядов случайно поразил и потопил блокадопрорыватель, который как раз в тот момент входил в порт Уилмингтона[169]. Но я не виноват. Я вовсе не хотел топить это судно. Я просто хотел, чтобы это оружие послужило на благо моей страны. Но эти тупые ричмондские чиновники захотели, чтобы я непременно заплатил за это судно. Я послал их, а они заточили меня в Кэстль-Сандер, но я все равно не дам ни цента никогда и никому.

— Вы совершенно правы, я тоже на вашем месте отказался, — ответил наивный вирджинец. — Это самая возмутительная несправедливость, о которой я когда-либо слышал.

Один заключенный был избран старостой нашей камеры — он распределял пайки. Однажды вечером собрался суд — его обвиняли в «злоупотреблении служебным положением». В обвинительном акте было сказано, что он выдавал только суп — а мясо воровал и продавал его, таким образом, наживаясь на этом. Один из корреспондентов выступал в роли прокурора, другой — адвоката, а третий — председательствующего судьи.

В качестве возражения, была представлена выдержка из ричмондской газеты, в которой утверждалось, что все, что публиковалось в какой-либо из газет, является правдой и компетентным доказательством для данного суда. Этот замечательный закон был приведен на греческом, латинском, немецком и французском языках. Адвокаты были оштрафованы за неуважение к суду, а присяжные — наказаны за то, что заснули во время заседания. Когда зрители начали высказывать свое возмущение, шерифу было приказано очистить зал суда, а потом судья потребовал, чтобы леди тоже покинули помещение.

Присяжные признали ответчика виновным, и после долгих разглагольствований о том, какое неслыханное по своей жестокости он совершил преступление, виновный был приговорен к тому, чтобы съесть целую кварту[170] своего супа за раз. Этот суд был очень веселым действом для такого кишащего паразитами места, где тишина ночи периодически нарушалась звяканьем и грохотом кандалов несчастных узников.

Многие заключенные проявляли исключительную смелость и изобретательность в своих попытках сбежать отсюда. Кэстль-Сандер охранялся очень хорошо, как изнутри, так и снаружи.

В смежной камере сидел офицер мятежников Бут, со своими тремя товарищами, приговоренными к смертной казни за убийство. Все они были очень сильно закованы. Ночью, незадолго до приведения приговора в исполнение, они невероятно удивили нас тем, что как раз тогда они затеяли танцы, громко пели и неистово грохотали своими цепями. 22-го октября, в час ночи, мы проснулись от криков и ружейных выстрелов. Вся тюрьма вскочила на ноги, охранники помчались к месту происшествия.

С помощью сделанной из футляра для ножа пилы, Бут пробил дыру в полу его камеры, в то же время его товарищи, чтобы заглушить шум его работы, затеяли дикое веселье. Они были вынуждены быть очень осторожными, поскольку стражник, которому было велено строго наблюдать за ними, находился всего в шести футах от них. Затем, избавившись от кандалов, они осторожно спустились через отверстие в помещение склада, где нашли четыре ружья. Будучи в полной темноте, они открыли дверь, и каждый, взяв ружье, перешел в другую комнату, откуда можно было выйти на улицу. Попавшегося им по дороге часового они отбросили на 10 или 12 футов сильнейшим ударом ружейного приклада. Охранник у внешней двери поднял тревогу и попытался выстрелить, но не успел — Бут прострелил ему голову.

А затем трое бывших заключенных понеслись по улице — им удалось уклониться от нескольких выпущенных наугад по ним пуль — часовые не решились покинуть свои посты. На длинном мосту через Джеймс-Ривер они сбили с ног еще одного попытавшегося остановить их охранника. После ночного путешествия по лесам, они, в конечном итоге, дошли до мест расположения армии Союза.

Очень большая группа заключенных, чтобы вызвать раздражение, смазала свои лица кротоновым маслом[171]. Хирург, вызванный в правильно выбранный момент, констатировал оспу. Их повезли в госпиталь на неохраняемых санитарных повозках — а они выпрыгнули из них и разбежались в разные стороны. Врач никак не мог понять причины такой шустрости до тех пор, пока, внимательно не исследовав одно лицо уже после того, как волдыри начали понемногу исчезать, он не обнаружил, что они были вызваны искусственно.

В штате Теннеси на территории мятежников были задержаны два капитана из Индианы. Фактически, они являлись шпионами, выполняли секретное задание Правительства — изучали и осматривали лагеря конфедератов, но их арестовали как дезертиров и доставили в Кэстль. Один из них рассказал мне свою историю, в конце добавив:

— Они освободят нас, если мы присягнем на верность Южной Конфедерации, но я не могу так поступить. Я хочу вернуться в свой полк, и пока идет эта война, сражаться с мятежниками. Я должен бежать, и я не могу позволить себе потерять ни секунды времени.

Он поступил так же, как и думал — ночью он снял одну из досок, спустился в подвал и начал рыть туннель. После долгих и тяжелых бессонных ночей, когда подкоп был почти готов, он был обнаружен тюремной администрацией. Тогда узник начал рыть другой. И его тоже постигла та же судьба — лишь за несколько часов до успешной реализации плана. Затем он попробовал кротоновое масло — и тогда, уже через десять дней, он снова сражался под старым флагом.

Один из арестантов раздобыл у негров немного старой одежды, смятую шляпу и кусок обожженной пробки, облачился в нее, а пробкой зачернил лицо. С ведром в руке и в компании негров он преодолел три лестничных марша и миновал четырех часовых. Затем, спрятавшись в их помещении, он дождался когда стемнеет, и выпрыгнул из окна прямо перед носом охранника, но прежде чем тот успел спустить курок, он уже исчез за углом.

Другому заключенному приказали явиться в кабинет генерала Уиндера для допроса. По дороге он сказал своему тупому и флегматичному стражу, что он клерк этой тюрьмы и твердым тоном добавил:

— Идите по этой улице до перекрестка и ждите меня там, я должен зайти к прово. Не беспокойтесь, я вернусь через пятнадцать минут.

Ничего не подозревающий охранник подчинился приказу, а заключенный неторопливо ушел прочь.

Капитан Лафайетт Джонс из графства Картер, штат Теннесси, был задержан по обвинению в разбое на дорогах и вербовке в ряды федеральной армии. Если бы он предстал перед судом, он, несомненно, был бы осужден и расстрелян. Но ему удалось утаить от тюремщиков свое настоящее имя, и после зачисления в ряды армии Юга как Леандер Йоханнес, он получил свободу.

Джорджа У. Хадсона из Нью-Йорка схватили в Луизиане — он шпионил в пользу Союза. Вернувшись в тюрьму после предварительного допроса у генерала Уиндера, он сказал:

— Они нашли все мои бумаги, которые были зашиты под подкладкой моего чемодана. У них полно доказательств, чтобы двадцать раз меня повесить. У меня теперь только один способ спастись — это побег.

Он внимательно изучил несколько вариантов, и, наконец, выбрал один из них. А затем весело заметил:

— Ну, я еще не совсем готов, я должен обзавестись новым чемоданом и чистой одеждой, чтобы покинуть это место красивым и опрятным.

Три или четыре дня спустя, завершив все свои приготовления, он написал приказ о своем освобождении — лично заверив его поддельной подписью Уиндера. Этот документ был очень похож на подлинные приказы Уиндера об освобождении заключенных. Хадсон дал немного денег негру, чтобы тот незаметно положил эту бумагу на стол помощника коменданта. Как раз в тот период времени, за попытку сбежать, я сидел в карцере. Однажды утром кто-то постучал в мою дверь. Через маленькое окошечко я увидел Хадсона с чемоданом в руке, а позади него — надзирателя.

— Я пришел, чтобы попрощаться. Я свободен. (Затем шепотом) Наклонитесь ближе. Мой план сработал — свершилось чудо. Такого вы никогда еще не видели.

Он пожелал мне всего хорошего, немного побеседовал с тюремными офицерами, а потом неторопливо зашагал по улице. Некоторое время он прятался у одной юнионистки, и когда мятежники вновь услышали имя Хадсона, он уже воевал в Потомакской армии, служа в штабе генерала Мида.

Роберта Слокума из 19-го Массачусетского волонтерского, привезли в Ричмонд в качестве военнопленного. Через два дня он сбежал, и с помощью своих друзей-негров раздобыл гражданскую одежду. Затем, выдавая себя за англичанина, недавно прибывшего в Америку на блокадопрорывателе, он попытался из Уилмингтона уйти в Нассау. За какую-то неточность в паспорте его задержали и поселили в Кэстль-Сандер. Адвокат помог ему выйти на свободу. Все еще придерживаясь своей первоначальной истории, он много месяцев прожил в Ричмонде. Он часто писал нам, присылал необходимые вещи и продукты питания и очень помогал нам в наших попытках сбежать из этой тюрьмы. Однажды он написал мне интересное описание визита в Ричмонд Президента Дэвиса, на котором он побывал накануне вечером.

Глава XXXV

«По нужде с кем спать не приходится!»[172]

Некоторое время мы делили камеру с грабителями, ворами, баунти-джамперами[173] и разного рода мошенниками. Вот как это произошло.

Однажды мы договорились с командовавшим четырьмя солдатами капралом-охранником, что в полночь он выпустит нас. В Ричмонде у нас был друг, но где точно находится его дом, мы не знали. Нас это очень интересовало, и, к счастью, в тот самый день он прислал нам еду. Осмотрев блюдо, я спросил у интеллигентного молодого темнокожего балтиморца, который принес ее:

— Мой друг ждет вас внизу?

— Да сэр.

— Я могу увидеться с ним, хотя бы на минутку?

— Думаю, да, сэр. Пойдем со мной, попробуем.

Молодой человек повел меня по коридорам и вниз по лестнице — мы миновали четырех охранников, которые думали, что он выполняет приказ начальства. Спустившись на первый этаж, я увидел своего друга — он и еще несколько тюремных офицеров стояли у выходной двери. Я махнул ему рукой, и он двинулся ко мне. Мы стали возле небольшой разделявшей нас оградки. Затем, буквально над штыком часового, последовал этот тихий, в основном, шепотом, диалог:

— Думаю, мы сегодня вечером выйдем, мы сможем укрыться в вашем доме?

— Конечно, когда вы придете?

— Мы надеемся, что между полуночью и часом ночи. Где вы живете?

Он назвал мне улицу и номер дома. Тут, офицеры, догадавшись, что происходит, очень грубо и с руганью прервали наш разговор. Они категорично и твердо приказали моему другу выйти. С безмятежным видом он удалился. А негр, с того самого момента, когда мы встретились, очень предусмотрительно исчез, и таким образом избежал сурового наказания.

Офицеры приказали мне вернуться в свою камеру, но когда я уже поднимался наверх, снизу, позади себя, я услышал целый взрыв их негодования. На меня они особенно не злились, вполне признавая тот факт, что находящийся под стражей заключенный имеет право делать все, что он может, напротив, они были возмущены и тем, что правила тюрьмы позволяют заключенному в самой строго охраняемой камере Кэстля, пройти мимо четырех часовых к выходной двери и разговаривать с человеком, не получившим на это никакого разрешения от руководства тюрьмы.

Через десять минут от коменданта пришел мальчик, с сообщением — и на этот раз с совершенно официальным разрешением — что ко мне пришел еще один посетитель. Я спустился вниз, и возле той же решетки, через которую нам разрешали общаться с посторонними, я увидел леди, которая обратилась ко мне по имени. Я не был с ней знаком, но ее глаза сказали мне, что она друг. Рядом стоял офицер, следя за тем, чтобы между нами кроме разговора ничего не было. Некоторое время мы просто болтали, но когда представилась такая возможность, она сказала:

— Я жена вашего друга, который недавно был здесь, он не осмелился вернуться. Мне удалось получить разрешение на встречу. У меня есть записка для вас. Я не могу отдать ее вам немедленно — офицер смотрит, но когда мы будем прощаться, я вложу ее вам в руку.

Вот оно — это теплое и дружеское письмо:

«Мы сделаем для вас все, что только сможем сделать. Мы приютим вас в нашем доме, но если он покажется слишком шумным для вас — тогда — у любого из наших друзей — на ваш выбор. Мы найдем для вас лучшего проводника, который выведет вас из Ричмонда, мы обеспечим вас одеждой и деньгами — всем, что потребуется. Если вы захотите, мы пришлем полдюжины молодых людей, которые около полуночи будут прятаться недалеко от Кэстля, а в нужный момент, накроют одеялами всех охраняющих его главный вход часовых».

В час ночи капрал подошел ко мне и тихо сказал:

— Все готово, на постах стоят мои люди, и мы можем беспрепятственно вывести вас на улицу. Если в дальнейшем вы встретите какой-нибудь патруль, сегодняшний пароль — «Шайло». Я знаю всех вас, и, безусловно, доверяю вам, но некоторые из моих людей — нет, и прежде чем вывести отсюда вас шестерых, они хотят убедиться, что у вас есть обещанные вами деньги. (70 долларов Соединенных Штатов и двое золотых часов).

Это был разумный аргумент, и Балкли тотчас передал капралу свою часть. Но через пару секунд, рассмотрев их под газовым фонарем, он вернулся и сказал:

— Тут какая-то ошибка. Эти банкноты по одному, а не по пять долларов.

Мой друг настаивал, что никакой ошибки нет, и нехотя, нам пришлось согласиться с тем, что охранники просто хотели получить наши деньги, и все. Таким образом, этот план потерпел фиаско.

На следующее утро выяснилось, что капрал был прав. Мой друг просто дал ему не те деньги. Мы надеялись в ближайшее время повторить эту попытку, но для того, чтобы на постах стояли нужные люди, нужно было приложить немало усилий и хитрости. А пока нас по обвинению в попытке сбежать посадили в подвал. Там мы провели 10 дней.

Нашими товарищами по камере были грабители и мошенники — «низкосортное отребье» — бессовестные и беспринципные, живущие лишь по своим понятиям. Они откровенно делились с нами своими рассказами о том, как они много раз нанимались на службу к мятежникам, получали вознаграждение, убегали, снова возвращались, и снова убегали, похищали, а потом продавали негров, крали лошадей, etc. Но они разговаривали с нами с подчеркнутой вежливостью, и, несмотря на то, что их пайки были ужасно малы, они никогда не притязали на нашу сушеную говядину, окорок и другую еду, которые в любую ночь они могли спокойно украсть.

Оспа свирепствовала в основном в холодное время года. С одним из заключенных — иллинойсцем по имени Патмен, произошел замечательный случай. Он был вакцинирован, а через два или три дня его атаковал вариолоид[174]. Только он оправился, как тотчас заболел очень тяжелой формой оспы, а поскольку вакцина, введенная в его руку, все еще действовала, от локтя до плеча рука его болела непрерывно. Спустя несколько недель он вернулся в тюрьму с лицом, покрытым оспинами размером с горох. Иногда, после появления сыпи, заболевшие еще два или три дня оставались в нашей камере. Один из моих сокамерников чуть не умер, но все же пережил эту болезнь.

Нам разрешалось покупать все, что продавалось на ричмондском рынке, а готовить нашу еду — в тюремной кухне, оплачивая услуги старого чернокожего повара. Таких привилегий не было ни кого из других заключенных. Все стоило очень дорого, и по городу бродила популярная шутка, что идя на рынок, люди должны были укладывать деньги в свои плетеные корзины, а все купленное — в своих портмоне. Наша обеденная группа состояла из четырех корреспондентов и м-ра Чарльза Томпсона — жителя Коннектикута, чьи демократические убеждения, возраст и солидность неизменно делали его нашим представителем во всех случаях, когда нам требовалось общаться с тюремными властями. Поскольку они невероятно враждебно относились к нам, мы тихонько уходили на задний план, но благодаря кроткой настойчивости м-ра Томпсона — перед которой просто нельзя было устоять, кроме как уступить ей — а также «зеленые», перед которыми тюремщики вообще были бессильны — мы жили все-же намного лучше, чем при иных обстоятельствах.

Письма из дома мы получали регулярно и без всяких задержек. Те же, которые исходили от других адресантов, в большинстве своем, удерживались. Роберт Ульд, член Комиссии по обмену от мятежников, злобствовал, и ни разу не пропустил к нам ни одного письма из «The Tribune». Все вложения, за исключением денег, а иногда и их тоже, постоянно выкрадывались. В конце концов, я написал на Север следующее:

«Разве может позволить человек, который постоянно изымает из моих писем газетные вырезки, фотографии детей и почтовые марки, даже небольшому стихотворению достичь места его назначения, если он совершенно уверен, что эта опасная контрабанда угрожает ему и его стране?»

По-видимому, немного устыдясь, цензура мятежников после этого прекратила очищать мои письма.

Какое-то время посылки с Севера доставлялись нам аккуратно и своевременно. Предполагая, что это может скоро закончиться, мы решили в полной мере воспользоваться текущим моментом. Однажды, во время обеда, мой нож, отрезая кусочек от присланного из дома масла, наткнулся на нечто твердое. Мы извлекли этот предмет и обнаружили, что это маленький и герметично закупоренный стеклянный пузырек. Мы открыли его — в нем лежали «зеленые!»

Мы в полной мере оценили этот намек и начали действовать. В то время, когда мы не могли получать известий с Севера в виде писем, мы всегда могли контрабандой оправлять свои через обмениваемых заключенных, которые зашивали их в своей одежде или каким-то другим способом прятали их. Мы сразу же попросили присылать нам все в пакетах и коробках — и все эти посылки — за исключением двух или трех — благополучно дошли до наших рук, и «в чаше вельможеской принесли молока наилучшего»[175]. Банкноты так искусно вклеивались в книжные обложки, что их абсолютно нельзя было обнаружить. Таким вот образом, один из моих товарищей в присланной ему Библии нашел 250 долларов. Бурный поток огромных денежных сумм, пересылаемых таким способом, прошел через очень многие тюрьмы — он был поистине бесконечным.

Все заключенные, которые были доставлены в Ричмонд вместе с нами, получили одинаковые приговоры. Во всех случаях, кроме нашего, мятежники подтверждали данное ими честное слово и отпускали их. Но о наших они словно забыли. Мы чувствовали, что они получили особого рода приказ хранить их и время от времени напоминать нам о том, какие торжественные, полностью добровольные и изложенные в письменной форме, мы должны выполнять перед ними взятые на себя обязательства. Первым делом, мы обратились к нашему адвокату — генералу Хэмфри Маршаллу из Кентукки. С Робертом Ульдом он был в прекрасных отношениях. Получив несколько довольно значительных денежных вознаграждений долларами Соединенных Штатов, он добился освобождения нескольких граждан, хотя другим адвокатам до него этого никак не удавалось сделать. Заключенные полагали, что Ульд был с ним в доле.

Генерал Маршалл подробно и письменно изложил суть нашего вопроса, добавив в конце свое прошение о нашем освобождении:

«Эти джентльмены поручили мне не просить ни о чем, а просто обеспечить их ясные, законные и неоспоримые права, которыми они обладают, письменно подтвердив свою подпись под этим документом».

Комиссар Ульд сопроводил его слова заявлением, что он полностью отказывается признавать это письменно данное нами честное слово. Генерал Маршалл сказал нам:

— Я не чувствую себя вправе брать у вас плату за свои хлопоты, поскольку считаю ваше дело безнадежным.

В начале нового года мы обратились с воззванием к м-ру Седдону, Военному Министру мятежников. В нем мы попытались проанализировать наше дело с точки зрения права и доказать, что наше удержание является вопиющим и жесточайшим нарушением всех действующих законов. Мы очень гордились тем, что так красочно и логично изложили в письме все, что мы думали об этом деле, но м-р Седдон очень просто и убедительно опроверг все наши аргументы. Он всего лишь распорядился о том, чтобы нас отправили в тюрьму Солсбери, штат Северная Каролина, где мы должны были оставаться до конца войны в качестве заложников — в отместку за тех сецессионистов, которые сидели в тюрьмах Севере, и как ответ на ту доброту, которое наше Правительство проявляло по отношению к ним!

Подобно тому легендарному римлянину, личность которого была подавлена владеющим пятьюдесятью легионами императором, мы смиренно уступили аргументом Министра, за спиной которого стояла вся армия Конфедерации, и поэтому мы отправились в Солсбери.

Вечером, накануне нашего отъезда, надзиратель, беженец из Мэриленда по имени Уайли, приказал нам перейти в очень грязную комнату на первом этаже, чтобы таким образом быть готовыми к утреннему поезду. Мы обратились к капитану Ричардсону, коменданту, и он несколько изменил приказ, разрешив нам ночевать в более чистом помещении. Через десять минут в комнату вошел один из слуг-негритят, и, призвав меня наклониться к нему поближе, прошептал:

— Как вы думаете, что сказал мистер Уайли после того, как капитан Ричардсон позволил вам остаться на ночь в этой комнате?

Как только капитан вышел, он сказал:

— Жаль, что к Ричардсону и Брауну относились лучше, чем к другим заключенным. Почему, черт бы их побрал?! Ведь они же аболиционисты!

На пути в Солсбери за нами очень строго наблюдали, но у нас было очень много возможностей ночью легко выпрыгнуть из вагона и сбежать.

В Роли, приятном маленьком городе с пятитысячным населением и названным в честь великого сэра Уолтера, искушение сбежать было сильно как никогда. В темноте, когда царила неразбериха и путаница, когда мы переходили с одного поезда на другой, мы могли бы с легкостью ускользнуть от наших конвоиров, но мы были истощены, очень далеко от наших войск и совершенно не знали этих мест. Мы пренебрегли прекрасной возможностью, поскольку арестанту значительно проще сбежать, когда его куда-то перевозят, чем когда он закрыт в камере.

Вечером 3-го февраля мы добрались до Солсбери и были доставлены в тюрьму. Это кирпичное строение, примерно 100 на 40 футов, четырехэтажное, изначально задуманное как цех для хлопчатобумажной фабрики. Кроме основного здания имелось еще шесть других, поменьше — раньше они были жилыми, многоквартирными домами, недавно построенный госпиталь с чистыми, набитыми сеном тюфяками и койками для сорока пациентов. Все здания, в которых предполагалось держать заключенных, были заполнены ими полностью. Уголовники мятежников, дезертиры янки, заложники — около 20-ти моряков нашего военно-морского флота и 3 офицера Соединенных Штатов, 150 южных юнионистов и 50 мирных штатских северян — вот такие люди сидели в этой тюрьме.

Глава XXXVI

«Надеждой на помилованье, значит,

Живешь?»[176]

«Ты можешь исцелить болящий разум,

Из памяти с корнями вырвать скорбь?»[177]

Поистине верна итальянская пословица: «На свете нет уродливых любовников и прекрасных тюрем». Тем не менее, условия в Солсбери были довольно сносными. Капитан Свифт Хэллоуэй, комендант, хотя и убежденный конфедерат, обращался с нами вежливо и любезно. Помещение, в котором мы жили, битком набитое грязными людьми, кишащее паразитами, пропитанном невероятной вонью, просто не поддается описанию. Ни один уважающий себя северный фермер даже своей лошади или быку не позволил бы в ней жить.

Но двор, площадью около четырех акров, очень похожий на дворы некоторых других старых тюрем, с большими дубами и колодцем сладкой чистой воды, был доступен нам в течение всего дня. Здесь, впервые за последние девять месяцев, наши ноги прикоснулись к родной матери-земле, а благословенный свежий воздух наполнил наши легкие.

М-р Люк Блэкмер, из Солсбери, любезно разрешил нам пользоваться своей обширной, состоящей из нескольких тысяч томов, библиотекой. Всякий раз, когда мы хотели что-нибудь почитать, нам стоило лишь написать записку, и через несколько часов в тюремные ворота входил негритенок, неся на своей голове целую корзину книг. Чтение очень оживляло нашу жизнь и делало ее менее похожей на заточение в склепе, как это было во всех тюрьмах, в которых мы жили раньше.

И все же эти долгие летние месяцы были очень унылыми, потому что нас угнетало тяжелое и угнетающее чувство, что мы в плену и лишены свободы. Тюремная жизнь тяжела не из-за скудной еды или холода, болезней или смерти. Лишь из-за полного безделья, пустоты, ощущения бессмысленности такой жизни. Медленно тянутся долгие часы, а с ними и дни, и ночи — а затем и недели, месяцы и года — и если человек живет так долго — абсолютно никак не напрягаясь — ни умственно, ни физически — его рассудок слабеет и покидает его, чтобы таким образом пожертвовать собой во имя жизни его хозяина.

«Какой изгнанник из своей страны

От самого себя спастись сумеет?»[178]

Несомненно, мы теперь выглядели настоящими арестантами — тревожное, полудикое выражение глаз и свидетельствующий о тяжелых и мучительных размышлениях прорезанный морщинами лоб.

Мы были невероятно потрясены этим утром, когда выйдя из своей камеры и проходя мимо госпиталя, мы увидели на скамейке тела тех, кто умер прошлой ночью. Когда мы приподняли покрывало, чтобы узнать, кто же, в конце концов, обрел истинную свободу, единственное, что произвело на меня неизгладимое впечатление — это потрясающее умиротворение, печать сладкого и неописуемого покоя на этих бледных, исхудавших лицах. В течение нескольких месяцев я не мог без зависти смотреть на этих людей. И лишь потом понял истинное значение слов: «Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах»[179], и в полной мере почувствовал уверенность в том, что «возлюбленному Своему Он дает сон»[180].

Некоторым заключенным было особенно тяжело. Это были южные юнионисты — из Теннесси, Северной Каролины, Западной Вирджинии и Миссисипи, чьи семьи жили на пограничье. Они знали, что в любой день им могут сообщить, что их дома либо разорены, либо сожжены, а их жены и маленькие дети либо нищенствуют, либо живут милостью своих друзей. Это непрерывное чувство тревоги обессиливало их. Им было намного труднее, чем северянам бороться с болезнями и лишениями — и потому на каждого умершего северянина их приходилось четверо или пятеро. Я не мог не удивляться, с каким пылом, чувством и воодушевлением, они по ночам пели один и тот же гимн:

«Погрузится моя усталая душа

В небесного покоя океан;

Не потревожит больше ничего

Моей груди умиротворенной»[181].

Тем не менее, чаша других содержала еще более горький ингредиент, который и заполнял ее до самой кромки. Я поражен тем, что отхлебнувшие из нее, остались живы и могли рассказать свою историю. Они получили очень плохие новости из дома — о том, что их самые близкие и родные люди, не вынесли столь суровых испытаний. В течение долгих тюремных часов им более не о чем было думать, кроме как об опустевших домах, затихших голосах и разоренных очагах. Надежда — единственное, что поддерживает силы заключенного — исчезла. Образ дома, которым он любовался, словно истинный верующий божественными небесами, растаял и пропал навсегда. Несчастный узник знал, что даже если и наступит когда-нибудь счастливый час его освобождения, ни теплые приветствия, ни радость его друзей, никогда не заменят ему любви бесконечно дорогих ему близких людей.

Наступила весна, и мы с восторгом встретили новость о том, что полковнику Стрейту удалось сбежать из Либби. Офицеры сделали прекрасный подкоп, благодаря которому 114 человек обрели свободу. Стрейт, чьи пропорции очень близко напоминали фальстафовы, очень боялся, что он не сможет пройти через него до конца и застрянет. Но, тем не менее, сумев избежать судьбы «застрявшей в яме» жадной лисы, он, в конечном итоге, протиснулся через него. Мятежники особенно ненавидели его, поскольку по единодушному желанию своих собратьев по заключению, он первым вышел из тюрьмы. Почти две недели он прятался в Ричмонде у знакомой юнионистки. Добравшись до расположений наших войск, офицеры сразу же сообщили через нью-йоркские газеты, что Стрейт уже прибыл в Форт-Монро. Узнав об этом, власти Ричмонда прекратили поиски, и, наконец, в сопровождении опытного проводника, путешествуя с большой осторожностью в течение одиннадцати ночей, преодолев чуть меньше ста миль, Стрейт оказался под защитой Звезд и Полос.

Наши тюремные пайки, состоявшие из кукурузного хлеба и говядины, были вполне приемлемыми, как по количеству, так и по качеству. На рынке Солсбери тоже можно было достать чего-нибудь съестного — главным из всего предоставленного нам ассортимента были яйца. Мы дали волю своей расточительности — в течение некоторого времени наша обеденная группа являлась счастливым обладателем 72-х дюжин — стоимость которых деньгами Конфедерации составляла около двухсот долларов.

Вскоре мы познакомились с несколькими верными Союзу жителями Северной Каролины. Респектабельным гражданам тюрьму посещать разрешалось. Юнионисты неизменно находили возможность поговорить с нами. Как и все лоялисты Юга, белые и черные, они безоговорочно верили пленным северянам. Террор достиг такого уровня, что они даже друг с другом опасались разговаривать совершенно откровенно и просили нас не сообщать об их лояльности их друзьям и соседям, хотя их приверженность Союзу была такой же сильной, как и их собственная.

Капитаны Джулиус Л. Личфилд из 4-го Мэнского пехотного, Чарлз Кендалл из Сигнального Корпуса и Эдуард Э. Чейз из 1-го Род-Айлендского кавалерийского сидели в камере над нами. Будучи заложниками некоторых офицеров-мятежников, сидевших в тюрьмах Элтона, штат Иллинойс, они были приговорены к тюремному заключению и каторжным работам. Лишь один раз их попытались заставить выполнять очень тяжелую работу. Им приказали поднять несколько тяжелых камней — из тех, что валялись на тюремном дворе — потом перенести их на несколько ярдов, а затем вернуть на старое место. Несколько минут они стояли рядом с сержантом — молча и со скрещенными на груди руками. Потом Чейз сказал охраннику:

— Пойдите к капитану Хэллоуэю и скажите ему со всей любезностью, поскольку, вполне возможно, я так же хорошо воспитан, как и он, — что будь он на моем месте, он вряд ли он сумел бы выполнить эту работу, и что я скорее раньше увижу всю Конфедерацию в «Бездонной Яме», чем подниму хотя бы один из этих камней!

После этого Чейза и его товарищей больше никогда не заставляли работать. Время от времени прибывали и другие офицеры Союза, которые тоже были заложниками. Восьмеро из них — прибывших из Ричмонда — 45 дней отсидели в том ужасном карцере Либби, где борода лейтенанта из Пенсильвании покрылась плесенью. Невероятно мучаясь от холода, каждый день съедая свои скудные тюремные пайки сразу же после того, как их приносили, оставшиеся 24 часа им приходилось поститься, за исключением случаев, когда им удавалось поймать несколько крыс, которых они весьма охотно съедали тоже. У некоторых из них были повреждены руки или ноги, и все были ужасно бледными и истощенными. Слова «голод» и «холод» произнести просто, но эти джентльмены точно знали, что именно они означают.

Четверо из них удерживались в отместку за взятых в плен кентуккийских бушвакеров[182], которых один из наших трибуналов приговорил к смертной казни, что они явно заслужили в соответствии с четко определенными военными законами. Но если бы они были казнены, мятежники не осмелились бы тронуть даже волоска на головах этих заключенных. Но душевная доброта Линкольна побудила его заменить расстрел тюрьмой, тем самым невольно подвергнув такому варварскому обращению наших офицеров.

Эти заложники были умны и предприимчивы, они очень часто предпринимали попытки сбежать отсюда. Однажды ночью они спустили из окна четвертого этажа веревку — сделанную из их собственных одеял. Капитан Ив, из 10-го Массачусетского пехотного, спустился благополучно. Отважный и преданный дезертир мятежников, Кэрролл, из Восточного Теннесси, который решил довести их до наших позиций, последовал за ним, но веревка не выдержала, и он пролетел все четыре этажа вниз головой. Будь на его месте кто другой, он бы точно погиб, но Кэрролл, проведя ночь в караулке, омыл водой свою опухшую голову и больше не вспоминал об этом.

Капитан Б. К. Д. Рид из Зейнсвилля, штат Огайо, убежать пытался постоянно. Казалось, он стал бы несчастнейшим человеком на земле, если бы раз в две-три недели он не пытался сбежать. Но его попытки, как правило, заканчивались тем, что ему либо сковывали руки и ноги, либо несколько дней держали в очень грязной камере.

Но, рано или поздно, настойчивость вознаграждается. Однажды, мучаясь от приступа такого острого ревматизма, которым он обзавелся в подземелье Ричмонда, что едва мог передвигаться, он совершил очередную и успешную попытку вместе с капитаном Личфилдом. Дождливым мартовским вечером, около 9-ти часов, закутанные в одеяла, они хладнокровно подошли к воротам. Остановившего их охранника они строго и с негодованием отчитали за то, что он не знает — что они — офицеры главного штаба! Наглость одержала победу. Абсолютно сбитый с толку часовой пропустил их. Они пошли прямо через кабинет капитана Хэллоуэя, в котором к счастью, в тот момент никого не было, и дошли до внешней ограды. Личфилд помог своему более слабому компаньону, и затем они сами могли решать, куда им идти. Они проехали сто двадцать миль, но в горах Восточного Теннесси были пойманы и привезены обратно.

Нисколько не обескураженный, Рид пробовал снова и снова. В конце концов, в Чарлстоне он выпрыгнул из поезда, нашел негра, у которого некоторое время пересидел, а ночью тот на лодке отвез к нашим в Бэттери-Вагнер. Рид вернулся на свое место в армии Томаса и впоследствии был убит в одном из сражений у Нэшвилла. Начав службу рядовым, и, довольно неплохо продвинувшись по служебной лестнице, он был отличным образцом «мыслящих штыков» — молодых людей, которые охотно посвящали свои жизни «нашей дорогой стране».

В начале лета наша команда получила приятное пополнение в лице м-ра Уильяма Э. Дэвиса, корреспондента «The Cincinnati Gazette» и секретаря Сената штата Огайо. Своим арестом Дэвис был обязан глупости своего мула. Неторопливо двигаясь по дороге вдоль позиций армии генерала Шермана, более чем в миле от передовой, ему нужно было пройти через небольшой промежуток между двумя отдельно стоящими корпусами. Он внезапно он столкнулся с мятежником, который прячась за деревом, выстрелом из двуствольного дробовика велел ему остановиться. Как человек, которого трудно напугать, Дэвис попытался развернуть своего мула и, следуя в обратном направлении спасти свою жизнь и свободу. В полном соответствии со свойственным этой породе упрямством, животное воспротивилось узде, словно требуя для этого дела 10 акров земли и три дня на разворот — вот потому-то всадник и попал в руки филистимлян.

Книги помогли нам провести очень неплохо много утомительных часов. Как и Эдмон Дантес из «Графа Монте-Кристо», вышедший на свободу после двенадцати лет тюрьмы «очень образованным человеком», мы могли бы стать воистину всеведущими, но они наскучили нам, и нам больше уже не хотелось читать.

Наши солсберийские друзья очень щедро финансировали нас. Редакторы «Memphis Appeal» часто предлагали мне столько денег, сколько бы мне хотелось, и приложили много усилий, чтобы ускорить мой обмен.

Тюремные власти периодически устраивали нам личный досмотр, но симпатизирующие нам и Союзу охранники или офицеры всегда своевременно предупреждали нас, чтобы мы вовремя спрятали наши деньги. Один (чисто формально) лейтенант мятежников, после того как нас выстраивали в ряд и начинали обыскивать, сам забирал случайно найденные банкноты, но по окончании процедуры сразу же возвращал их нам обратно.

Однажды, во время одного из досмотров, на мне была шляпа с зашитыми в ней сорока долларами Соединенных Штатов. Этот предмет одежды никогда раньше не досматривался. Но теперь, глянув вдоль шеренги, я увидел, как охранник вдруг начал внимательно изучать шляпы заключенных. Вынув из своей шляпы деньги, я отдал их лейтенанту Холману из Вермонта, но оглядевшись, я заметил, что два стоявших прямо за нами офицера-мятежника, стали свидетелями этого маневра. Холман сразу же передал банкноты Джуниусу, который стоя рядом и читая толстенную книгу, тотчас сунул их между страниц. Холмана мгновенно вывели из строя и строго обшарили с головы до ног, но вожделенные «зеленые» мятежникам так и не достались.

Тюремные офицеры, согласно жесткому распоряжению ричмондских властей, иногда удерживали деньги, присланные почтой. Таким образом, я в течение года не мог получить свои 200 долларов Конфедерации. Твердо решив, что власти мятежников ни секунды не должны пребывать в состоянии блаженного покоя, я писали им письмо за письмом, четко отбрасывая и реагируя на все их отговорки. Наконец, после того, как я потребовал, чтобы они либо отдали мне мои деньги, либо положительно отреагировали на свои собственные письма, они вернули мне требуемую сумму. Под самыми незначительными предлогами, или даже вовсе без них, они украли у заключенных многие тысячи долларов.

Но наши неоднократные попытки сбежать все еще терпели сокрушительное поражение. Однажды, мы договорились с дружелюбно относившимися к нам охранниками, что в полночь они выпустят нас. Задолго до того времени, когда наши камеры на ночь запирались, Джуниус и я спрятались недалеко от госпиталя, откуда с помощью верного стража уйти было намного легче. Но именно тогда мы случайно оказались без денег, и Дэвис ждал, когда тюремщик-юнионист принесет ему полученные от одного из наших друзей 400 долларов. Посланник, в первый и последний за прошедшие одиннадцать месяцев раз, напился, и принес деньги на пять минут позже, чем следовало, и Дэвис не смог присоединиться к нам. Мы решили не оставлять его, и попытаться еще раз следующей ночью, но утром того охранника арестовали и отправили на фронт в армию Ли.

Эти постоянные провалы стали притчей во языцех среди наших товарищей по несчастью, они постоянно шутили и посмеивались над нами. Но вот в один из невероятно жарких летних дней, Джуниус сбрил все остатки волос со своей головы, в качестве разнообразия оставив на своем бледном лице только пышные германские усы. На все шутки и колкие замечания по этому поводу он ответил, что на самом деле он не корреспондент, за которого его собеседники так долго принимали его, а почтенный и знаменитый китаец Но-Гоу[183].

С дезертирами янки, за которых некому было заступиться, обращались очень жестоко. В течение одного дня шестерых из них привели в караулку и всыпали им в общей сложности 127 ударов многохвостых плетей как наказание за рытье подкопа. Многие из них были баунти-джамперами и отчаянными головорезами. Они обчищали карманы каждого новоприбывшего дезертира. Отнимали у него все его деньги, а если тот сопротивлялся — безжалостно избивали. После экзекуции, по их собственной просьбе их статус был изменен, и их отправили как военнопленных в Андерсонвилль, штат Джорджия. Там же, заключенные юнионисты, узнав в них участников и организаторов нескольких грабежей и убийств, организовали военный трибунал, приговорили их к смерти и повесили шестерых из них на нескольких, росших на территории тюрьмы деревьях, воспользовавшись веревками, которыми обеспечил их для этой цели комендант.

В течение семи месяцев нам не разрешалось получать никаких писем, даже от родных. Это очень добавило к уже переполнявшей нас усталости. Я никак не мог понять сентиментального пафоса бесхитростного языка Стерна, пока не услышал его печальной летней ночью из уст Джуниуса. Еще несколько недель после этого, в моих ушах стоял крик бедного скворца: «Я не могу выйти! Я не могу выйти!»[184]

Глава XXXVII

«Ни души!

Трясло безумье всех и заставляло

Впадать в отчаянье»[185].

«Как все вокруг таинственно и странно,

Тревожно и зловеще»[186].

В начале октября тюрьма Солсбери внезапно изменилась. Почти 10 000 военнопленных, полуголых и беззащитных, были согнаны в загон, где не могло разместиться и шестисот. Он превратилась в логово смерти и неописуемых страданий. Каждый час, каждый день и каждую ночь мы были свидетелями таких ужасов, которые впоследствии словно раскаленное железо горели в наших воспоминаниях.

Раньше мы никогда не сидели в тюрьме, где содержали наших рядовых солдат. Несмотря на многие заверения об обратном, мы скептически воспринимали все, что нам рассказывали о том зверском отношении, с которым к ним относились в Белль-Айленде и Андерсонвилле. Мы не могли поверить, что люди, носящее славное имя американца, способны на такое. Теперь же, спокойно вспоминая о наших двух последних месяцах в Солсбери, вряд ли можно сказать, что в этих рассказах много преувеличений.

После взятия в плен, первым делом, захваченных грабили и отнимали большую часть одежды. В Солсбери они прибывали полуголыми, тысячи без всякой обуви, едва ли один из двадцати имел шинель или одеяло, а многие сотни вообще без шинелей и мундиров.

В течение нескольких недель они жили просто под открытым небом. Позднее на каждую сотню стали выделять одну палатку. Даже если бы они лежали вповалку, в палатке могло вместиться не более 50-ти человек. Остальные были вынуждены либо жаться к стенам, хоть каких-либо строений, либо спать прямо на грязной, промерзшей и покрытой снегом земле. В октябре, ноябре и декабре снег выпал несколько раз. Слезы наворачивались на глаза при виде этих несчастных, без шинелей, без шляп и без ботинок, корчившихся от холода на тюремном дворе.

Их разделили на группы по одной тысяче, в ней — на отряды — по сто человек. Почти каждый день одна или несколько групп не получала ежедневного пайка, и ей приходилось в течение 24-х часов обходиться без пищи. Несколько раз некоторые из них не получали никакого пайка и в течение двух суток подряд. Те немногие, у кого были деньги, платили от пяти до двадцати долларов Конфедерации за небольшую буханку хлеба. Некоторые просто снимали шинели и ботинки и тут же обменивали на еду.

Когда один из офицеров спросил коменданта — майора Джона Г. Джи: «Мне выдать пленникам полный паек?», он ответил: «Нет, дьявол бы их побрал, выдайте только четверть!»

Тем не менее, в это самое время, один из наших друзей Солсбери — достойный доверия джентльмен и истинный христианин, как-то раз, в тайном разговоре сообщил нам:

— Насколько я знаю, размещенный в этом городе большой комиссариатский склад до самой крыши забит кукурузой и свининой. И я точно знаю, что по этой причине коменданту тюрьмы не дают обзавестись собственным складом.

После нашего побега мы сами убедились в том, что во всем этом районе было полно свинины и кукурузы. В Солсбери находился главный склад, в котором хранилось все необходимое для армии.

Эта часть штата изобилует густыми лесами. Поезда доставляли дрова непосредственно на территорию нашей тюрьмы. Если бы мятежникам не хватало палаток, они могли бы легко вывести наружу 200 или 300 заключенных и заставить их заготовить бревен, из которых за одну неделю можно было бы построить бараки для всех военнопленных. Но комендант не пошел на это. Он не заготовил даже половины требуемого количества дров.

Холод и голод страшно отразились на крепких молодых людях, еще недавно сражавшихся, а теперь сидящих в тюрьме. Люди болели самыми разными, подчас смертельно опасными болезнями. Процветали пневмония, разные простуды, диарея и дизентерия, но истощенные голодом и холодом умирали наверняка. Поэтому от лекарств пользы было мало. Ослабленные люди не могли сопротивляться болезням, посему мертвецкие никогда не пустовали.

По приказу тюремных властей я со своими двумя товарищами был обязан работать в госпитале — а на территории тюрьмы их было девять. Сцены, которые нам пришлось видеть постоянно, могли бы сломить даже самые крепкие нервы, но мы трудились и старались облегчить страдания наших товарищей. Мы очень немногое могли сделать — лишь подать чашку холодной воды и проследить, чтобы с пациентами обращались доброжелательно и сочувственно.

Комендантом тюрьмы был м-р Дэвис и свои тяжелые обязанностям выполнял разумно, энергично и с неизменно любезным отношением ко всем.

Джуниус был обязан разносить лекарства «больным вне госпиталя». Госпитали — когда было особенно много больных — могли обеспечить кроватями около шестисот человек, но больных, которые никак не могли сами явиться на прием, было в несколько раз больше. Эти несчастные устало ждали своей кончины в палатках, в подземных ямах, у стен госпиталей или просто на земле. Нежное сочувствие моего товарища смягчило последние часы многих бедняг, которые благодаря ему очень долго странствовали под

«Дождю подобной музыкой его ласковых слов,

Иль, словно солнце, ободряющей улыбкой»[187].

А меня назначили вести все больничные книги — записывать имя каждого пациента, его болезнь, дату его поступления и выписки или дату смерти. По моему настоянию главный хирург мятежников также разрешил мне забирать оставшуюся после смерти больного одежду и отдавать ее живым. Я старался делать это систематически, постоянно ведя списки нуждающихся, которые действительно составляли девять десятых всех заключенных. Ежедневно умирало от 20-ти до 48-ми человек, так что одежды было много. Каждый день, в такую ужасную холодную погоду, ко мне приходили бледные и исхудавшие мальчики — они должны были быть сейчас дома, рядом со своими матерями и сестрами — а у них не было ничего, кроме пары изношенных хлопчатобумажных брюк и тонкой хлопковой рубашки.

Доктор Ричард О. Керри, беженец из Ноксвилля, был главным хирургом. Но, несмотря на свои твердые мятежнические убеждения, в силу присущей ему доброты и справедливости, он делал все возможное, чтобы изменить столь ужасное положение дел. Снова и снова он забрасывал Ричмонд своими возмущенными письмами, приезжали нескольких инспекционных комиссий, в задачи которых входила проверка состояния тюрьмы и госпиталей, но положение оставалось тем же.

Нам не хотелось верить в то, что власти Ричмонда сознательно шли таким путем, чтобы уменьшить силу наших армий. Но Рабство — словно голова Медузы — превратила их сердца в камень. В то время в их руках находилось около 40 000 заключенных. В нашей тюрьме ежемесячно умирало 13 % общего числа узников. Многие вступали в армию мятежников. Таким образом, можно сказать, что наших солдат в месяц умирало более 25-ти процентов, но в то же время, противник не терял ни одного человека.

Очень часто, когда на два, когда на три дня, д-р Керри воздерживался от посещения тюрьмы — он не желал созерцать те отвратительные сцены, от которых мы никак не могли сбежать. Я рад, что смог осветить хотя бы одним лучиком света такую мрачную картину. Почти все хирурги проявили истинный гуманизм и лучшие свойственные человеку качества, присущие характеру их профессии. Они были лучшим из всех видов мятежников, с которыми нам пришлось столкнуться. Они искренне и открыто критиковали условия, в которых были вынуждены лечиться заключенные, и пытались смягчить их страдания.

Назвать эти жуткие бараки «госпиталями» — значит просто надругаться над английским языком. Мы не могли получить метла, чтобы содержать их в чистоте, у нас не было даже холодной воды, чтобы омывать руки и лица больных и умирающих. Здесь, где в амбаре каждого фермера хранились горы зерна, мы не могли достать чистой соломы для подстилок. Большую часть времени они были вынуждены лежать на холодном, лишенном всякого покрытия грязном полу — даже с домашним скотом обращаются намного ласковей. Худые тела и печальные, умоляющие глаза этих страдальцев, устало ожидающие своего конца — без всяких удобств, без единого слова сочувствия или слезинки любви — никогда не перестанут преследовать меня.

Постоянно, ежечасно, круглосуточно, мы слышали это ужасное — кха! кха! кха! — казалось, с этим кашлем несчастные теряли частицу своей жизни. Этот кашель был самым страшным звуком в этом страшном месте.

И в финале появлялась повозка для мертвых — трупы лежали словно бревна — их раскачивающиеся руки, белые ужасные лица, с открытыми ртами и окаменевшими, широко оглядывающими, сопровождающих глазами — с грохотом проезжала вдоль внешней стороны ограды, храня свой драгоценный груз до тех пор, пока его не сваливали беспорядочной кучей в заготовленные траншеи и не присыпали сверху тонким слоем грунта.

В только что прибывшей партии заключенных ни больных, ни раненых не было. Но по прошествии 6-ти недель, Джуниус, как никто разбиравшийся в этом вопросе, утверждал, что среди 8-ми тысяч человек здоровых было не более пятисот человек. Хирурги мятежников считали точно так же.

Пайки, выдаваемые крайне нерегулярно, были скудны и не могли поддерживать жизнь узников. Люди ослабевали, не прожив на них и недели, но им запрещалось покупать еду в городе, и им даже не разрешалось питаться тем, что присылали им их друзья. Воспользовавшись своим положением, нам удалось наладить поставки извне и таким образом улучшить питание. Арестанты с удовольствием пожирали картофельные очистки, которые оставались после нас. Они ели крыс, собак и кошек. Многие обшаривали двор в поисках обглоданных костей и пытались найти хоть что-нибудь съестное в помоях и других не менее отвратительных субстанциях.

Они постоянно просили нас поместить их в госпиталь, для приюта и пищи, которой мы не могли их обеспечить. Мы чувствовали себя чуть ли не страшными грешниками, оттого, что пребывая под защитой от капризов природы и наслаждаясь едой, мы могли поддерживать себя посреди этого кошмара.

В дождливые дни земля превращалась в вязкую и глубокую топь — беспомощные бедняги жадно пытались согреться, зарываясь в землю. Две сотни чернокожих заключенных практически ходили голыми и другого способа согреться найти не могли. Власти относились к ним с необычайной строгостью — охранники убивали их совершенно безнаказанно.

Ни песен, никакой гимнастики, ни смеха — ничто не нарушало тюремной тишины. Это — дворец Сатаны — но без его позолоченных полов, хрустальных ваз и ослепительных залов, напротив — со всей его угнетающей тишиной и синюшными губами и впалыми глазами его призрачных обитателей, живительный огонь в сердцах которых, уже давно потух.

Постоянное созерцание страданий заглушало наши чувства. Вскоре мы могли уже совершенно спокойно ходить по госпитальным коридорам, нисколько не смущаясь окружавшими нас ужасами, но за исключением тех случаев, когда пациенты лично обращались к нам, пытаясь найти ответ на волнующие их вопросы.

Доверчивость нашего Правительства по отношению к врагу просто невероятна. Каждый месяц лодки под белым флагом передавали тысячи посылок для осужденных северян, в то время как мятежники, которым уже наскучило — как обычно — воровать их понемногу, и постоянно придумывать для оправдания новой кражи свежий предлог, теперь уже не прячась, просто изымали их все. И в то же время, возвращающиеся лодки были битком забиты посылками, отправленными заключенным мятежникам их южными друзьями, а почта исправно пересылала от тех, кто симпатизировал Югу на Севере не меньшие количества и посылок, и писем тоже.

В руках Правительства было много пленников, и мятежники стремились менять человека на человека, но наши власти действовали, опираясь на хладнокровную теорию Военного Министра Эдвина М. Стэнтона, суть которой состояла в том, что мы не могли позволить себе менять сытых и сильных людей на инвалидов и скелетов, — что возвращенные заключенные намного ценнее для мятежников, чем для нас, поскольку их солдаты постоянно находились в армии, в то время как многие из наших, срок службы которых истек, второй раз призыву уже не подлежали.

Солдата, который забывает о своем долге, судят и расстреливают. Власти, похоже, забыли, что обязанность солдата повиноваться обязывает Правительство защищать его. Ясно, что долг наших властей заключался в том, чтобы обменивать наших солдат или защищать их — не от случайно проявленной жестокости, а от продуманного, систематического возмездия — до тех пор, пока власти Ричмонда не будут обращаться с нашими заключенными с той же обычной гуманностью. Запросто можно было бы выбрать несколько офицеров-мятежников, примерно соответствующих по своей значимости пленникам-федералам тюрьмы Солсбери, и поставить их в те же самые условия содержания — по жилью, питанию и одежде.

Когда правительство Конфедерации отправило несколько наших чернокожих солдат на работы по укреплению Ричмонда во время его обстрела, в своем коротком послании генерал Батлер сообщил ему, что точно такое же количество их офицеров он тоже, с лопатами в руках, отправил на свои укрепления. Его письмо благополучно пришло в Ричмонд, и еще до того. Как солнце скрылось за горизонтом, негров вернули в Либби-Призон, и впоследствии их считали только военнопленными. Но из-за какой-то непонятной и слезливой сентиментальности некоторых северных чиновников и редакторов, нашему Правительству было предложено пренебречь этим вопросом и таким образом допустить гибель многих своих солдат — несмываемое пятно на чести всего народа и непростительная жестокость по отношению к тысячам страдающих сердец.

Глава XXXVIII

«Ужасами я объелся»[188].

«Тягчайшая, несчастнейшая жизнь,

Болезни, старость, нищета, тюрьма,

Все бедствия покажутся нам раем

Пред тем, чем смерть грозит»[189].

26-го ноября, когда мы ужинали, со двора пришел Джон Лоуэлл, и прошептал мне:

— Будет восстание, заключенные готовятся вырваться на волю.

Подобные новости приходили настолько часто, что мы почти не верили им, но эта оказалась правдой. Одна из групп заключенных восстала сразу, импульсивно, без заранее подготовленного плана. Невыносимо мучавшиеся от голода, не евшие ничего уже двое суток, они заявили:

— Уйдем из этого ужасного места. Если не от голода, мы с тем же успехом можем погибнуть и от пуль охранников.

Вооруженные палками, они бросились на 16 человек вооруженной охраны — сразу же, как те появились во дворе. Несмотря на слабость и истощенность, они действовали быстро и храбро. Ни вырывали ружья из рук солдат. Один из них попытался сопротивляться, и был заколот на месте. Мгновенно, на стене здания, у которого он стоял, расплылось огромное кровавое пятно. Другой поднял свое ружье, но выстрелить не успел — пуля разнесла ему голову. Охранников обезоружили всех — и в ужасе они убежали в расположенный вне тюрьмы свой лагерь.

Если бы 400 или 500 человек атаковали сразу в нескольких местах, они, возможно, полностью бы рассеяли охранников и вырвались на свободу. Но несколько тысяч узников шли только в одном направлении. Без ломов и топоров, они не могли так просто и быстро разрушить ограду. Тюремный гарнизон отреагировал немедленно. Две пушки сразу же открыли картечный огонь. Восстание — которое не продлилось и трех минут — было подавлено, а те из заключенных, кто уцелел и не был ранен, отошли назад.

Во дворе снова воцарилась тишина. Мы находились в нескольких сотнях ярдов от места стычки. В этой части двора ничего не происходило, но стоявшие на стене охранники целых двадцать минут умышленно стреляли по палаткам и беспомощным, ни в чем не повинным людям. В дюжине ярдов от нас погибло несколько человек. Один, стоявший совсем рядом, был ранен. Пули стучали по доскам, и никто не мог ускользнуть от них и укрыться в нашем бараке. Были убиты 16 заключенных и еще 60 — и это при том, что в восстании из этого числа участвовало не более 5-ти-6-ти человек, ведь подавляющее большинство узнало о нем только тогда, когда заговорили пушки.

После этой резни убийства участились. Любой охранник, в любой час дня или ночи, мог совершенно спокойно поднять ружье и выстрелить в любого из заключенных, черного или белого, совершенно безнаказанно. Его даже не сняли бы с поста.

Один офицер Союза был убит просто так — он вообще никак не нарушил тюремной дисциплины.

Мозес Смит, негритянский солдат 7-го Мэрилендского пехотного, был застрелен в голову в тот момент, когда он, стоя у нашего барака, просто спокойно беседовал с Джоном Лоуэллом. В качестве другого примера, упомяну двух белых коннектикутцев, застреленных в их палатках. Мы спросили одного из хирургов о причине этого убийства. Тот ответил, что охранник заметил, что три негра находятся на доступном ему расстоянии, и, зная, что у него, возможно, никогда более не будет такой хорошей возможности, он выстрелил в них — но промахнулся и убил не тех людей! Это было воспринято как досадное недоразумение.

Хотя я и мои товарищи, либо благодаря хитрости, либо деньгам, очень часто преуспевали в получении особых привилегий от тюремных офицеров, власти Конфедерации была безжалостны. Наш адвокат, м-р Блэкмер, после поездки в Ричмонд заверил нас, что он не уверен, что нас отпустят до окончания войны — разве что нам удастся благополучно сбежать. Роберт Ульд, который обычно отрицал свою особую к нам враждебность, однажды, в своей обычной манере так заметил представителю Комиссии по обмену от Соединенных Штатов:

— «The Tribune» сделала больше, чем любая другая газета, чтобы начать эту войну. Об обмене корреспондентов мне вы можете ничего не говорить. Эти люди очень нам нужны, и отпускать их мы не собираемся.

Наше Правительство совершило большую ошибку, отпустив множество журналистов-мятежников без обмена. В конечном итоге, пребывая среди всех ужасов Солсбери, мы узнали, что Эдвард А. Поллард — отъявленный мятежник и редактор «The Richmond Examiner» — самой злобной из всех газет Юга, после нескольких недель тюрьмы на Севере, был отпущен под честное слово в город Бруклин. Эта новость, словно молния, оглушила нас. Мы — после почти двух лет пленения, в этой грязной, кишащей паразитами и пропитанной жестокостью тюрьме — а он купается в роскоши одного из лучших городов мира! Нам было так горько, что даже спустя несколько недель после получения этого известия мы ее между собой не обсуждали. М-р Уэллс — Министр военно-морского флота, был тем человеком, который подарил Полларду свободу. Я упоминаю о нем не для того, чтобы придать этому случаю какое-то особое значение, а по той причине, что по сходным причинам пострадали многие сотни заключенных юнионистов.

В тюрьме Солсбери, в одной камере с мужчинами, сидела одна спокойная и респектабельная женщина из Северной Каролины — ей дали 2 месяца. Суть ее преступления заключалась в том, что она кормила конфедерата-дезертира! А в Ричмонде очень много времени с нами провел семидесятилетний вирджинец — за то, что он кормил своего сына, который сбежал из армии!

В сентябре несколько заключенных южан, вооружившись ножами и палками, силой отняли у Джона Лоуэлла флаг США, который он до сих пор тщательно прятал. Но после того как пришли новые военнопленные, они издевались над ними везде, где бы они не находились. В течение нескольких дней те мятежники, которые осмеливались сунуться на двор, наверняка возвращались в свои бараки покрытые синяками и с подбитыми глазами.

Во время перемирия, которое, казалось, овладело всем Севером, когда он номинировался на пост Президента Макклеллана, мятежники ходили в приподнятом настроении. Лейтенант Стоктон, адъютант, однажды заметил:

— Вы скоро вернетесь домой, через месяц мы будем жить в мире.

— Что вам дает основания так думать? — спросил я.

— Тон ваших газет и политиков. Макклеллан, несомненно, станет Президентом, и война сразу же закончится.

— Вы — южане — самые наивные люди в мире. Вам настолько неведома свобода слова и печати, что вы вообще ничего понять не можете. На Севере около полудюжины политиков и столько же газет и в самом деле искренне симпатизируют вам, и выражают свои симпатии повстанцев с той или иной степенью открытости. Разве вы не видите, что они какими были, такими до сих пор и остаются? Назовите хотя бы один важный прогноз, который бы они сделали за все время войны. Перед Самтером эти же люди говорили вам, что если мы попытаемся действовать силой, это приведет к войне на Севере, и вы поверили им. Снова и снова они повторяли вам — как и сейчас — что вскоре лояльные штаты сами выйдут из войны, а вы все еще верите им. Подождите до ноября, когда пройдут выборы, а потом расскажете мне о том, что вы думаете.

Час пробил, и нам сообщили, что Президентом стал м-р Линкольн. Заключенные были вне себя от радости. Я сообщил об этом тем офицерам Союза, к которым нас не пускали — отправил им сухарь со спрятанной внутри него запиской. Прошло несколько минут — и их аплодисменты и восторженные крики удивили и невероятно рассердили тюремное начальство. На следующее утро я спросил Стоктона, что он теперь думает о мире. Покачав головой, он печально ответил:

— Это слишком сложно для меня, я не вижу конца.

Рядовой солдат 59-го Массачусетского пехотного покинул Бостон в качестве новобранца лишь за шесть недель до того, как мы встретились с ним. Он участвовал в двух великих сражениях и пяти более мелких стычках, был ранен в ногу, схвачен, сбежал от своих конвоиров, а по пути в Джорджию, куда он три дня шел пешком, он был снова схвачен и доставлен в Солсбери. За шесть недель он пережил много приключений.

Постоянно ускользающая надежда иссушила наши сердца и уже довольно серьезно повлияла на нашу психику. Мы становились все более раздраженными и обидчивыми и часто едва не ссорились друг с другом. Я помню, что даже злился на своих друзей за то, что они дома, и им хорошо и весело.

Наша тюрьма была похожа на кладбищенский склеп. Голос Севера не проникал в его мрачные глубины. Понимая, что мы совершенно несправедливо брошены нашим Правительством, вполне серьезно думая, что нас оставил и Бог, и люди, мы, похоже, утратили все человеческие интересы и мало заботились о том, будем ли мы жить или умрем. Но я полагаю, что нас подпитывала глубоко скрытая в нас тайная и не осознаваемая разумом надежда. Если бы нас спросили — могли ли мы уверенно утверждать, что мы легко выдержим здесь еще восемь месяцев, я думаю, что мы наверняка с радостью и благодарностью согласились бы, если бы нам предложили быть выведенными отсюда и расстрелянными.

Очень часто, со слезами на глазах, узники спрашивали нас:

— Что же нам делать, мы слабеем с каждым днем? Оставшись здесь, мы непременно последуем за нашими товарищами — в госпиталь и на кладбище. Мятежники уверяют нас, что, если мы запишемся в их армию, у нас будет много еды и одежды, и у нас появится шанс убежать к своим.

Я всегда отвечал, что они не обязаны ни Богу, ни людям, оставаться здесь и умирать от голода. Из тех двух тысяч, кто записался к ним, почти все твердо решили сбежать при первой же возможности. Но другие думали совершенно иначе. Жизнь того, кто присоединившись к повстанцам, хоть на мгновение появлялся на дворе, неизменно подвергалась опасности. Два или три раза такие люди были жестоко избиты и остались живы только благодаря вмешательству мятежников. Эта жестокость была лишь ярко проявляемым глубоким и искренним патриотизмом наших обычных солдат. Эти люди, воевавшие с оружием в руках и получавшие мизерное жалование, уверенно пошли бы на убийство своих товарищей за то, что они перешли на сторону врага лишь для того, чтобы избежать медленной и мучительной смерти.

Мы очень хорошо знали тайную науку рытья подкопов. Его modus operandi[190] таков: копающий, погрузившись в яму глубиной 3, 6 или 8 футов от поверхности, в зависимости от внешних условий, начинает копать по горизонтали, ложится на живот и копает любым имеющимся под рукой инструментом — обычно, простым ножом. Лаз делается таким, чтобы по нему мог проползти человек. Самая большая трудность заключается в том, чтобы спрятать вынутый грунт. Однако в Солсбери такой проблемы не существовало, поскольку многие из заключенных жили в вырытых в земле ямах, которые они постоянно как-то меняли или расширяли. Таким образом, двор изобиловал кучами свежевыкопанной земли и внимания на них никто не обращал.

После большого притока новых военнопленных в октябре, подкопами увлекались почти все. Я знал о находящихся в работе только 15-ти, но, несомненно, их было гораздо больше. Но комендант — просто и гениально нашел способ навсегда покончить с рытьем туннелей.

После тридцати или сорока футов воздух становится настолько спертым, что свечи не горели, а люди едва не задыхались. В большом 65-ти футовом туннеле, благодаря которому полковник Стрейт и многие другие офицеры бежали из Либби, эта трудность была преодолена свойственной янки изобретательностью. Использовав сапожные гвозди, покрывала и доски, офицеры изготовили пару огромных, похожих на кузнечные, мехов. Затем, пока один из них, орудуя своим ножом, за 12 часов продвигался на 4 или 5 футов, а второй загружал его ранец вынутой землей и уносил ее (конечно, ползя ногами назад, поскольку туннель был рассчитан на одного человека и развернуться в нем было невозможно), третий сидел у меха и энергично снабжал своих товарищей свежим воздухом.

Но для Солсбери этот вариант не годился. Я полагаю, что и за тысячу долларов сапожных гвоздей там достать бы не удалось. Их там просто не было. Пробивать вентиляционные отверстия мы тоже, конечно, не могли — они могли бы провалить все дело.

Первоначально существовала только одна линия охранников — на расстоянии около 25-ти футов, на окружавшей тюрьму ограде. Они постоянно прохаживались по ней туда и сюда, встречались и снова расходились по своим постам. При таком раскладе нам нужно было прокопать не менее 40-ка футов, чтобы пройти под оградой, и отойти от нее остаточно далеко, чтобы ночью совершенно незаметно для часовых выйти из подкопа.

Когда комендант узнал (от заключенных, которые действительно очень страдали от недостатка пищи и были готовы почти все, что угодно сделать за кусок хлеба), что строительство подкопов в самом разгаре, он попытался выяснить, кто именно и где копает, но, безуспешно — поскольку неуверенных в себе юнионистов в курс дела никто не ставил. И посему он установил вторую заградительную линию — в ста футах от первой — и вдоль нее тоже туда и сюда прогуливались часовые. Теперь уже требовалось рыть туннель длиной, по крайней мере, 140 футов, но без вентиляции, он был так же неосуществим, как туннель на 40 миль.

Часть IV. Побег

Глава XXXIX

«Умный человек все обратит в свою пользу — и я сумею извлечь выгоду из своих недугов»[191].

Мы постоянно пытались убежать. В течение последних пятнадцати месяцев нашего тюремного заключения я думаю, что не было ни дня, когда у нас не рождался какого-нибудь план, который мы надеялись немедленно воплотить в жизнь. Мы постоянно обсуждали эту тему.

Но мы и в самом деле слишком много теоретизировали. Мы слишком все усложняли. Мы верили в то, что наши тюремщики значительно хитрее и наблюдательнее, чем они были на самом деле. Мы решили, что ничего не будем делать до тех пор, пока все обстоятельства не сложатся для нас благоприятно. Поэтому, в течение долгих и тоскливых месяцев, мы снова и снова видели разных людей — быть может, менее талантливых, но более решительных — и покидающих тюрьму такими способами, которые нам казались совершенно химерическими и неосуществимыми.

Фортуна тоже весьма упорно избегала нас. В самый ответственный момент, когда до свободы, казалось, рукой подать, всегда происходило нечто непредвиденное, и наш план проваливался. Тем не менее, полагая, что дело лишь в нехватке уверенности, мы ежедневно обещали друг другу не сдаваться и либо обрести свободу, либо погибнуть. После той злобы, которую обрушили на нас власти Ричмонда, побег нам казался намного реальнее и предпочтительнее обмена.

Я не осмелюсь назвать точную длину всех туннелей, к которым мы имели отношение, они, как правило, накануне побега, всегда обнаруживались. Мой помощник уже начал поговаривать, что мы никогда не убежим таким образом, если не построим подземную дорогу до самого Ноксвилля — длиной в 200 миль и прямую как стрела!

Даже если бы мы вышли за тюремные стены, шансы добраться до наших казались невероятно мизерными. Мы находились в центре Конфедерации. За десять месяцев, что мы провели в Солсбери, сбежало как минимум человек семьдесят, но подавляющее большинство из них вернули назад, хотя некоторых и застрелили в горах. До Севера, по нашим данным, добрались только пятеро.

Джуниус, похоже, видевший только мрачную сторону в любом из планов побега, часто говорил:

— Если бы нам предстояло путешествие на то же расстояние в Огайо или Массачусетсе, мы могли бы спокойно идти при свете дня, по большим и открытым дорогам, и останавливаться на отдых в любом встретившемся нам на пути городке — хорошо питаться и спать в тепле — но здесь — другое дело, нельзя забывать о подстерегающих нас трудностях. Подумайте об этом ужасном и тяжелейшем марше на 200 миль, в основном ночью, в самый разгар зимы, о том, как мы — слабые, голодные и беззащитные поползем через горы, а вокруг — чужая земля и враги повсюду! Хватит ли у нас сил на это?

И когда, в конце концов, мы отважились на эту попытку, путешествие оказалось почти вдвое длиннее и утомительнее — даже он не представлял себе насколько.

Среди офицеров-тюремщиков были трое убежденных юнионистов — лейтенант, хирург и лейтенант Джон Р. Уэлборн. Это были наши преданные друзья. Их дома и семьи находились на Юге. При попытке сбежать, они, вероятно, были бы схвачены и заключены в тюрьму. Оставаясь, им в какой-то мере приходилось служить мятежникам, но ради сохранения сабли они все же предпочли взять в руки ружья. Таких лоялистов насчитывалось сотнями — все они пребывали в том же затруднительном положении, и потому приняли именно такое решение.

Эти джентльмены изо всех сил помогали нам. Они снабжали нас деньгами, книгами и провизией, обеспечивали почтовую связь между нами и нашими внешними друзьями и постоянно информировали нас о военных и политических событиях — властям, конечно, известных, но от общественности очень тщательно скрываемых.

Лейтенант Уэлборн прибыл в тюрьму лишь за месяц до нашего ухода. Он был членом тайного союза, известного как «Сыны Америки», созданного специально, чтобы помогать юнионистам — любым — и заключенным, и беженцам — вернуться на Север. Все члены этого общества дали торжественную клятву всеми силами помогать своим несчастным братьям. Друг друга они узнавали по особым признакам, рукопожатию и паролям — общим для всех тайных обществ.

Вскоре мы поняли, что Уэлборн являлся не только одним из руководителей общества, но еще и невероятно храбрым, самоотверженным и очень серьезным его членом. Во время первой же нашей с ним тайной беседы он сказал: «Несмотря ни на что вы очень скоро выйдете отсюда». Если бы он был обнаружен, его наверняка бы расстреляли, но он был готов рисковать.

За пределами внутренней линии часовых, куда проникнуть было почти невозможно, находился госпиталь мятежников — в нем хранились все лекарства тюрьмы. После того, как нас назначили работать в госпитале для пленных юнионистов, м-р Дэвис получил пропуск и разрешение на посещение склада медикаментов. Одним из твердых правил тюрьмы было определено, что все, кто имеет такие пропуска, должны письменно подтвердить, что они никогда не попытаются сбежать. Дэвис никогда бы не подписал такой бумаги. Но в суматохе, вызванной большим притоком военнопленных, и еще потому, что медициной заведовали одновременно несколько офицеров — комендант, начальник медицинской службы и адъютант — в то время как эту должность вполне мог исполнять один человек — его никогда не спрашивали, подписывал ли он честное слово, или нет.

Несколько дней спустя тюремные власти дали точно такие же пропуска Джуниусу и капитану Томасу Э. Вулфу из Коннектикута — хозяину торгового судна, который сидел здесь почти столько же, сколько и мы. Через нескольких тюремных офицеров — которым мы хорошо заморочили голову — мы попытались убедить медицинское руководство, что для правильной работы медицинского департамента очень важно, чтобы я тоже имел такой пропуск. Несомненно, со временем мы добились бы полного успеха, если бы не инцидент, из-за которого нам пришлось действовать несколько энергичнее.

В воскресенье, 18-го декабря, мы узнали, что из Мэриленда прибыл генерал Брэдли Т. Джонсон, и что в понедельник он станет новым комендантом тюрьмы. Джонсон был солдатом, он знал свое дело, и, несомненно, отменил бы эту пропускную систему. Времени нельзя было терять ни минуты, и мы решили уйти той же ночью.

Я попросил нескольких заключенных, не сообщив им, с какой целью, выписать из госпитальной книги имена умерших. Я чувствовал, что, во имя успокоения оставшихся дома их друзей, мы должны приложить все усилия, чтобы донести до них эту информацию — и не брезговать никакой из имеющихся у нас возможностей.

В моих госпитальных книгах содержались имена тех заключенных, которые умерли в госпитальных бараках. Имена «внешних пациентов» — те, кто умер вне госпиталя, записывал в отдельной книге другой человек. Я не осмелился обратиться к нему в воскресенье, чтобы не дать ему повода для подозрений. Но лично мной составленный список был просто ужасен. В нем насчитывалось более 14-ти сотен имен заключенных, скончавшихся за последние два месяца, и он свидетельствовал о том, что они теперь умирают из расчета 13 % в месяц — это тот уровень смертности, который бы уничтожил любой город в мире за 48 часов и словно вихрем моровой язвы разметал бы всех людей в разные стороны! Ведь когда их привезли в эту тюрьму, они были молоды и энергичны, как любой из наших сражающихся солдат. Среди них не было ни больных, ни раненых. Их погубили холод и голод.

Когда я дополнительно надевал на себя кое-какую одежду для предполагаемого путешествия, я действовал совершенно неосознанно — почти не веря в успех. За последние 15 месяцев я делал это, по крайней мере, раз тридцать, и только для того, чтобы снова разочароваться и пасть духом — такого бы не выдержал даже самый ярый оптимист.

Мы полагали, что если нас поймают, то впоследствии к нам будут относиться с особой строгостью. Но, все-таки, нас, наверняка, заковывать не будут, а просто запрут в нашем бараке до утра.

В тот день дежурил лейтенант Уэлборн. Мы посвятили его в свой план. Он согласился — в случае провала дать нам ружья, а кроме того, мы предложили вывести нас — закутанных в серые одеяла и в надвинутых на глаза шляпах — в полночь, как будто мы — солдаты мятежников, идем на смену караула. А потом он мог свободно проводить нас до выхода из лагеря.

В тот воскресный вечер, за полчаса до наступления полной темноты (последний момент, когда охранники могли пройти — даже в сопровождении офицера — без пароля), Браун, Вулф и Дэвис отправились якобы за лекарствами для заключенных. Поскольку они множество раз в день посещали склад, и часовые прекрасно знали их, показывать пропуска им не пришлось, а свой Джуниус отдал мне.

Несколько минут спустя вручив длинную, наполненную бутылками для лекарств коробку своему помощнику, я пошел за ними.

Будто не желая терять ни минуты времени, мы быстро пошли к ограде. Около полудюжины моих друзей — либо стоя прислонясь к деревьям, либо с госпитального крыльца, наблюдали за нами. Когда мы подошли к воротам, я взял у мальчика коробку и сказал ему — но, по сути, обращаясь, конечно, к часовому:

— Я выхожу, чтобы наполнить эти бутылки. Я вернусь через пятнадцать минут и хочу, чтобы вы взяли их и распределили между госпиталями. Ждите меня здесь и никуда не уходите.

Этот парень, прекрасно понимая суть дела, ответил: «Да, сэр». И я попытался пройти мимо часового как можно непринужденней.

Я уже давно понял, что если человек идет уверенно глядя вперед, без колебаний, даже с изрядной долей наглости — будучи даже в тюрьме — он может далеко уйти, и никто не осмелится остановить его. Несколько раз, как я уже рассказывал, я видел пленников, которые переодевшись в приличную штатскую одежду, спокойно, средь бела дня, уверенно миновав часового, сбегали из тюрьмы.

Думаю, и я мог бы поступить точно так же, но поскольку, таким образом успешно сбежали двое или трое, часовых, которые тогда стояли на своих постах, очень строго наказали. Охранник с ружьем в руках выступил вперед и спросил меня:

— У вас есть пропуск, сэр?

— Конечно, у меня есть пропуск, — ответил я со всем возмущением, какое только я смог вложить в свой тон. — В первый раз, что ли?

По-видимому, немного смутившись, он тихо ответил:

— Думаю, вы правы, но начальство очень строго относится к нам, и я не был полностью уверен.

Я предъявил ему подлинный пропуск моего товарища:

«ГЛАВНЫЙ ШТАБ ВОЕННОЙ ТЮРЬМЫ КОНФЕДЕРАТИВНЫХ ШТАТОВ,

Солсбери, Северная Каролина, 5-е декабря 1864 года.

Джуниус Г. Браун, гражданин, имеет разрешение на проход через внутренние ворота для помощи в доставке лекарств в госпитальные бараки военной тюрьмы.

ДЖ. А. ФУКУА, Капитан и заместитель начальника охраны».

Мы долго размышляли о том, как мне использовать чужой пропуск, и мои два товарища порекомендовали мне применить столько хитростей и уловок, что если бы они все свои таланты обратили в этом направлении, они бы могли стать поистине выдающимися мошенниками. Но все-таки мы решили, что лучше идти напрямую, потому что, если бы охранника возникли какие-либо сомнения, я бы мог для проверки отправить его в главный штаб. И там, конечно же, ему бы подтвердили истинность моих слов.

Но все прошло гладко. Часовой медленно прочитал его, затем сложил и вернул его мне со словами:

— Пропуск в порядке. Я знаю почерк капитана Фукуа. Следуйте дальше, сэр, извините за задержку.

Я уверил его, что его действия, если учитывать данные обстоятельства, совершенно оправданы и продолжил путь. Больше всего я боялся, что в течение ближайшего получаса, прежде чем я выйду за пределы тюрьмы, я встречу какого-нибудь офицера или другого знакомого мне тюремщика.

Не пройдя вперед и на 10 шагов, я увидел, что по террасе главного штаба прогуливается дезертир из нашей армии по имени Дэвидсон, который узнал и поклонился мне. Я надеялся, что он не выдаст меня, но, тем не менее, все еще волновался по этому поводу. Я продолжал, и несколькими ярдами дальше, в узком проходе, где невозможно было избежать встречи, я увидел идущего навстречу мне одного офицера, который знал меня лучше, чем кто-либо другой — адъютанта-лейтенанта Стоктона. Наблюдая за ним издалека, я подумал, что вот оно — то наше неотвязное невезение, из-за которого так часто рушились наши планы. Но я доволен, зная, что мои соратники смотрят сейчас в окно, и если они увидят, что я попал в беду, то сразу же, по возможности, пройдут внешние ворота и спасутся.

Мы встретились, я пожелал Стоктону доброго вечера и несколько минут говорил о погоде, или о каком-то другом предмете, в котором я не испытывал особого интереса. Затем он пошел в штаб, а я двинулся своим путем. Еще несколько ярдов — и я встретил третьего мятежника — Смита — он хорошо знал меня, поскольку жил в пятидесяти футах от моего барака. В этой тюрьме не набралось бы и шести конфедератов, которые были лично знакомы со мной, но мне уже начало казаться, что именно сегодня все они, словно сговорившись, решили собраться в одном месте.

Не осмелившись войти в госпиталь мятежников, где, я был уверен, меня сразу узнают, я спрятал коробку с лекарствами за дверь и спрятался в небольшом флигеле. Так я и сидел там, ожидая благословенной тьмы и беспокоясь, что сейчас придет сержант с солдатами, чтобы отвести меня обратно. Но все было тихо, никто не пришел. Мне невероятно повезло. Стоктон, Смит и Дэвидсон вряд ли осознавали, что меня уже нет, я покинул тюрьму. Полагаю, что их беспечность объясняется необычайно солидным и убедительным видом коробки для лекарств!

Глава XL

«Несчастные и голые созданья,

Гонимые суровой непогодой,

Что впроголодь блуждаете без крова,

Как защитят дырявые лохмотья

Вас от такой вот бури?»[192]

Как только стемнело, мои трое друзей присоединились ко мне. Мы прошли через внешние ворота прямо перед носом охранника, который думал, что мы были либо хирургами, либо санитарами. И затем, в этот дождливый воскресный вечер, впервые за двадцать месяцев, мы почувствовали себя совершенно свободно на пустой и широкой дороге и без штыков мятежников ни рядом, ни позади себя!

Отойдя на милю от тюрьмы, мы устроили привал на мокрой земле засеянного тростником поля, а Дэвис отправился на поиски друга, который задолго до побега обещал нам приют и ночлег. Мы лежали на земле и вдруг услышали звуки шагов прямо к нам идущего человека. Мы еще плотнее прижались к земле, и, затаив дыхание, прислушивались к биению наших собственных сердец. Он прошел так близко, что его пальто чиркнуло по моей щеке. Мы лежали возле дороги, протянувшейся через поле от одного дома к другому. Вскоре вернулся Дэвис и своим тихим «Сюда!» позвал нас. Мы поползли к нему — он ждал нас у изгороди.

— Все в порядке, — сказал он. — Идемте.

Он вел нас по кустам и лугам, пока мы не увидели нашего друга, который, чтобы спрятаться от дождя стоял под деревом.

— Слава Богу! — воскликнул он, — наконец-то вы здесь. Хотел бы я укрыть вас в своем доме, но в нем полно гостей, и все они мятежники. Но я все же отведу вас в одно безопасное место. Через полчаса я должен покинуть город на ночном поезде, но я скажу…, где вы, он придет, и вы встретитесь с ним завтра.

Он отвел нас в амбар — его было видно из тюрьмы — рассказал нам, как спрятаться, пожал нам руки, пожелал нам удачи, а потом вернулся в свой дом к ничего не подозревающим гостям.

Мы поднялись по лестнице на сеновал. Дэвис и Вулф сразу же зарылись в сено так. Что даже голов не было видно. Джуниус и я, после двух часов нелегкого труда, пробрались в самое безопасное место — у самой стрехи — где голова к голове, мы разлеглись вытянувшись в полный рост, наслаждаясь просачивавшимся сквозь щели свежим ночным воздухом.

Чудесный — чистый и вкусный — он так отличался от того смрада, из которого мы только что вырвались! Как сладко пахло это сено! Как «безмерно довольны»[193] были мы, думая о том, что наконец-то мы свободны! Под крики тюремных стражей — «Десять часов, все хорошо!» мы, подобно Абу Бен-Адему[194], погрузились в глубокий и спокойный сон.

Нам надо было решить два вопроса. Мы хотели встретиться с Уэлборном и узнать от него все мельчайшие детали маршрута, с которым он еще не нашел возможности ознакомить нас. Кроме того, мы ожидали облавы и погони. Власти мятежников хорошо знали привычку сбежавших заключенных вести себя так, будто после первой ночи других уже не будет, и потому шедших вперед столько, сколько позволяли их силы. Так и получалось, что когда они полностью изнемогали и не могли оказать никакого сопротивления, тогда-то их спокойно захватывали и без всяких сложностей возвращали в тюрьму.

Комендант, скорее всего, проверит все дороги и окрестности тех населенных пунктов, до которых можно было добраться за ночь. Мы думали, что правильнее всего будет держаться прямо за спиной у этих скаутов. Будучи в постоянном движении, они вряд ли могли бы что-то узнать о нас. Мы могли узнавать у негров, какие дороги и броды они охраняли, и, таким образом, легко уклоняться от них. Наше убежище, видимое из окон тюремных построек, до которого четко и ясно долетали звуки его утреннего барабана, было единственным местом, где бы им никогда не пришло в голову искать нас.

На следующее утро после нашего исчезновения «The Salisbury Daily Watchman» объявила о том, что мы совершили побег, и заметила, что он несколько огорчил власть, поскольку мы являлись самыми ценными заключенными этой тюрьмы. Но он добавила, что мы можем быть абсолютно уверены, что вернемся назад в течение недели, поскольку скауты заполонили все дороги и весь штат был поднят на ноги. Некоторые из этих скаутских групп обследовали местность в девяноста милях от Солсбери, но, естественно, там о нас никто и ничего не слышал.

II. Понедельник, 19-е декабря

Все еще прячемся в амбаре. В нескольких ярдах от нас находится жилой дом, и когда его дверь открыта, мы слышим разговоры его обитателей. Иногда на сеновал приходят дети — белые и черные — они прыгают и скачут прямо по головам Вулфа и Дэвиса.

Когда стемнело, другой наш друг — офицер армии мятежников, принес нам воды, без которой, также как и без пищи, нам было очень трудно в течение всего прошедшего дня. Но еды он принести не смог. Его жена была южанкой. Не желая подвергать опасности ее свободу и имущество, а может, по какой-то другой причине, он ничего не рассказал ей о нас. Как большинство бережливых хозяек, в домах которых полно негров всех возрастов, все съестное она держала под замком, так что он даже куска хлеба не мог взять без ее ведома.

После того, как он попрощался с нами и ушел, мы вернулись на поле, в то место, где мы были накануне, и там, в точно назначенное время встретили лейтенанта Уэлборна, в обществе другого беглеца — Чарлза Тарстона из 6-го Нью-Хэмпширского пехотного.

Тарстон обладал двумя очень ценными качествами — энергичностью и ловкостью, а кроме того у него имелся мундир солдата Конфедерации. В воскресенье, в десять часов вечера, узнав о нашем побеге и решив, что мы для него — очень неплохая компания, он, следуя за двумя детективами, вышел из тюремного двора — часовой принял его за третьего. Надвинув шляпу до самых глаз, он — с великолепной дерзостью — уселся на лежавшее бревно, на котором отдыхали часовые. Через несколько минут он встретился взглядом с Уэлборном — тот провел его через все посты, называя пароль на каждом, затем вывел его в поле и спрятал в сарае, примерно в полумиле от нашего амбара. В течение всего дня его кормили местные негры — вот он здесь — веселый, жизнерадостный и смелый, готовый идти хоть до самого Северного Полюса.

Уэлборн дал нам письменные указания о том, как добраться до друзей в одном из верных Союзу городков, находившемся в 50-ти милях отсюда. Трудно нам было расставаться с этим благородным человеком. В то время он находился под арестом и ожидал суда по обвинению в пособничестве заключенным. Но его оправдали. Спустя три месяца он привел в Ноксвилль группу из 30-ти заключенных Солсбери.

Мы тепло распрощались, и при свете звезд начали свой путь. Прочавкав по грязи около трех миль, мы вышли к «Western Railroad» и пошли вдоль колеи. Мы видели огни нескольких больших лагерей, но, не зная чьи они, мы обходили их — иногда по дренажным канавам, а иногда — продираясь через густой, почти непроходимый лес.

Здоровье наше было подорвано очень сильно. Будучи в заключении, мы каждый день закапывали не менее 20-ти умерших от пневмонии узников. Я более месяца страдал от этой болезни, тяжело и часто кашлял. Мне было трудно дышать, да и ходьба сильно утомляла меня. Даже опираясь на руку товарища, я еле поспевал за остальными. В полночь, чувствуя, что я вот-вот потеряю сознание, мне пришлось прилечь. Прошло три четверти часа, прежде чем я смог встать и идти дальше.

За ночь мы прошли 12 миль. В три часа утра, в сосновой роще, мы устроили привал.

III. Вторник, 20-е декабря

Мы думали, что устроились в надежном и очень уединенном месте, но днем выяснилось. Что мы находимся в самом центре очень плотно заселенной местности — вокруг нас было много ферм, мы постоянно слышали крики негров, лай собак и квохтанье домашней птицы. Было очень холодно, но развести костер мы не осмелились. Мы сильно мерзли — у Джуниуса даже пальто не было.

Несколько минут мы смогли подремать на сосновых ветвях, но холод не позволил нам поспать дольше. Дорога пролегала всего в нескольких ярдах от нашей рощи, мы видели много верховых и везущих древесину фермеров, но с ними не было ни одного негра.

Вскоре после захода солнца пошел дождь, но необходимость — наш неумолимый конвоир — заставила нас двигаться дальше. У ограды большой плантации мы остановились, а Тарстон отправился на разведку. Он наткнулся на домик, где жила негритянская семья — мужчина и женщина среднего возраста. В тот вечер они были очень заняты — готовили и обслуживали вечеринку своего хозяина, чья усадьба находилась в паре шагов от их лачуги.

Но узнав, что рядом с ними несколько голодных янки, они тут же приготовили и принесли нам большой ужин из свежей свинины и кукурузы. Это был вторник, девять часов вечера, а мы ничего не ели с трех часов пополудни, если не считать трех унций[195] хлеба и четырех унций мяса на одного человека. Мы съели все это, чтобы приглушить терзавшее нас чувство голода, хотя ощущение слабости еще сохранялось. Сидя в сарае, под аккомпанемент стучащих о его крышу дождевых капель, мы невероятно быстро проглотили все принесенное и попросили раба принести нам еще чего-нибудь и побольше.

Около полуночи негр нашел время, чтобы во тьме и под проливным дождем провести нас к железной дороге, от которой мы отклонились на три мили. Это была очень сырая и холодная ночь — через полчаса мы так промокли, как будто снова потерпели кораблекрушение на Миссисипи.

Под ужасным ливнем мы с трудом прошли пять тяжелейших миль. Затем мы сделали привал на одной из плантаций и поговорили с неграми. Они сказали нам, что у них небезопасно, в доме несколько белых, да и сарая нет, но зато они направили нас к соседям. Тамошние рабы повели нас в стоящий у обочины дороги амбар — незадолго до рассвета мы вошли в него.

Глава XLI

«Я не Стефано, а сплошная судорога»[196].

«Каждый выручай всех остальных, о себе нечего заботиться. Все дело в удаче»[197].

В сарае не было ничего кроме отсыревшей зерновой кожуры. Перед тем как зарыться в нее, мы плотно завернулись в наши насквозь промокшие пальто, тщательно закрыв лица, и, смертельно уставшие от такого изнурительного дня, задремали, поскольку крепко заснуть и хорошо выспаться, здесь было невозможно.

Мы встали затемно, с забившейся в каждый шов наших одежд чешуйками раздражавшей кожу шелухи, расчесали наши разлохмаченные волосы и бороды — вот и все, что можно сказать о нашем туалете. Шляпы, перчатки, шейные платки и сумки — все без следа исчезло в шелухе. Замерзшие, голодные, с болью в каждом суставе и еле двигающиеся, мы, казалось, исчерпали все наши запасы выносливости.

Но после десятиминутной прогулки мы вошли в негритянскую лачугу, где, как обычно, мы нашли преданных друзей. Старый негр убил двух цыплят, а затем вышел посмотреть, нет ли патруля, а если бы он услышал стук копыт приближающихся лошадей, он бы вернулся и сообщил нам об этом. Мы стояли перед огромным камином, пытаясь высушить наши исходящие густыми клубами пара одежды, а его жена и дочь тем временем приготовили ужин.

Это было первое настоящее жилище, в котором в последний раз я был почти двадцать месяцев назад. Не очень изящное, можно сказать, убогое, но мне оно казалось роскошнее самого модного и элегантного будуара. Там была мягкая кровать — с чистыми и белоснежными простынями. Как я завидовал этим неграм, и как мне хотелось растянуться на нем во весь рост и спать целый месяц! Были стулья, стол, тарелки, ножи и вилки — самые элементарные бытовые удобства, которые мы — как и вкусную холодную воду, чистую одежду и свежий воздух — начинаем ценить только после того, как лишаемся их.

Мы с большим аппетитом поедали цыплят с горячим кукурузным хлебом, запивая их свежезаваренным зеленым чаем, который наша словно изваянная из эбенового дерева хозяйка, не знакомая с этим напитком, который бодрит, но не опьяняет, готовила по моим указаниям. Прежде чем сбежать я позаботился о том, чтобы очень аккуратно унести в своем кармане весь чай, который я более года откладывал для такого случая. Языком торговцев этот чай являлся чаем Конфедерации. Последний его фунт, который мы купили для себя, обошелся нам в 127 долларов деньгами мятежников, а кроме того, нам пришлось посылать за ним в Уилмингтон, прежде чем мы смогли получить его даже по этой цене.

Но чай на Юге не в моде — здесь больше предпочитают кофе. На протяжении всего нашего пути ни одна женщина — черная или белая — не могла приготовить чай самостоятельно и без подсказок. Капитан Вулф заверял нас, что его отец, будучи в гостях у одного лесосплавщика в Южной Каролине, где, чай считается редкой и дорогостоящей роскошью, видел, как хозяин в конце рабочего дня угощал им своих рабочих. Но, именно из-за нечастого употребления, они получили не чай, а просто отварные листья! После этого необычного банкета одна пожилая леди так выразила общее мнение всех этих по-деревенски простых людей: «Что ж, я никогда не пробовала это раньше. Довольно приятно на вкус, но если бы не название, я бы не сказала, что чай так уж сильно отличается от любого другого вида зелени!»

Во время путешествия по Великим равнинам и Скалистым горам я понял, что в таких суровых природных условиях чай лучше любых других, даже самых сильных бодрящих средств. Теперь же он оказался нам как нельзя кстати. После двухчасового отдыха, освеженные едой и сухой одеждой, мы, казалось, родились заново. Бодрые и энергичные, мы чувствовали, что справимся с любыми трудностями.

— Да благословит вас Бог, — сказала на прощание старая негритянка — искреннее сочувствие и симпатия сияли в ее глазах и глазах ее дочери. Ее муж довел нас до железной дороги и там покинул нас.

В полночь мы находились в 23-х милях от Солсбери и 3-х от городка Стейтсвилль. Но мы решили обойти его, таким образом, оставив убегающую на запад железную дорогу, мы пошли на север. Пройдя две мили, мы должны были у Эллисонс-Милл выйти на Уилксборо-Роуд. Мы, сколько могли, следовали указаниям старого негра, но вскоре начали думать, что нам бы следовало изменить курс. Было очень холодно, и чтобы не замерзнуть, мы шли ускоренным шагом. Еще до рассвета попав на одну большую плантацию, мы разбудили раба и от него узнали, что, после железной дороги, мы прошли 12 миль по кривой и продвинулись вперед лишь на полмили! Существовало два Эллисонс-Милл, и наш темнокожий друг направил нас не к тому, который на самом деле был нам нужен.

— Вы можете спрятать нас сегодня здесь? — шепотом поинтересовались мы у сидящего на кровати негра.

— Думаю, да. Хозяин — ужасный человек, офицер Конфедерации, и он убьет меня, если узнает об этом. Но прошлым летом я в течение пяти дней прятал у себя больного капитана янки, а потом он ушел. Идите в амбар и спрячьтесь там, встретимся, когда я приду кормить лошадей.

Мы нашли амбар, ощупью забрались на сеновал и зарылись в солому.

V. Четверг, 22-е декабря

Пронизывающий ветер выл и свистел в щелях между досками грубо сколоченного сарая, а порой так обвевал нас, что спать было совершенно невозможно. Негр — отнюдь не глупый молодой человек — просидел с нами несколько часов — он очень интересовался Севером. Он принес нам много еды, а заодно и бутылку яблочного бренди, которую он выкрал из кладовой своего хозяина.

Когда стемнело, он отвел нас в свою отделенную лишь небольшой дорожкой от хозяйского дома каморку, где мы подкрепились и согрелись. Потом нас посетил целая дюжина чернокожих, в том числе несколько мальчиков и девочек десяти и двенадцати лет. Среди них была необычайно разумная мулатка — женщина 25-ти лет — симпатичная и аккуратно одетая. Бедняжка очень долго расспрашивала нас о том, как идет война, каковы ее возможные итоги, о чувствах и целях Севера касательно судьбы рабов. Изъясняясь на редкость правильно и благопристойно, она произвела на меня впечатление как человек, который охотно отказался бы от жизни из-за своей несчастливой расы. Благодаря своей воспитанности и талантам она могла бы стать украшением общества. Но она была женой раба, и ее спутники сообщили нам, что ей пришлось стать любовницей своего хозяина. О нем она говорила с сильнейшим отвращением.

К этому времени мы уже поняли, что все негры без исключения являлись нашими друзьями. Среди них мы чувствовали себя в такой же безопасности, как в своих собственных домах. Независимо от пола, возраста или уровня образованности, мы просто знали — они никогда не предадут нас.

Кто-то сказал, что для создания джентльмена нужно три поколения. Но только Небеса знают, сколько поколений требуется, чтобы создать свободного человека! Но мы привыкли считать это совершенное доверие и дружественность качествами исключительно саксонскими. И то, что эти редкие качества так ярко проявились у негров, является предзнаменованием того, что их ждет блестящее будущее, и какими они могут стать, когда восторжествует Справедливость.

Они всегда были готовы помочь любому, кто противостоял мятежникам. Беженцы-юнионисты, дезертиры-конфедераты, беглые узники — они по-доброму относились ко всем. Но если бы к ним обратился солдат мятежников — либо на пути в армию, либо по пути домой — они бы ответили ему лишь холодной любезностью.

В тот момент, когда они встретили нас, они бы повинуясь чистому инстинкту и импульсивности, сделали бы для нас все, о чем бы их попросили. Но потом, когда появлялось свободное время для беседы, и они задавали нам вопросы, чувствовалось, что они несколько обеспокоены. Мало кто из них когда-либо прежде встречался с янки. Они повторяли нам пугающие рассказы своих хозяев о том, как мы их избиваем, чтобы заставить их в армию Союза, чтобы тем самым заставить голодать их жен и детей. В целом, не верящие этим россказням, они, все-таки, хотели быть уверенными, что это ложь. Мы никогда не забудем их настойчивые глаза и серьезные лица. К счастью, мы могли сказать им, что наша нация развивается, опираясь на три великих принципа — Свободу, Образование и равенство Возможностей для развития каждого человека.

В 10 часов вечера мы продолжили свой тяжелый марш по окаменевшей от холода земле. Трудности и недосыпание сильно повлияли на нас. Я думаю, что на каждом из членов нашей группы они отразились по-своему. Дэвис — худой, с кроваво-красными глазами, Джуниус — бледный и мучающийся брюшным тифом, Вулф, со своей вывихнутой лодыжкой, едва ноги передвигал, я — задыхающийся от слабости, непрерывно кашлял. Но Чарли Тарстон был хорошим ходоком, и мы всегда ставили его во главе колонны. В своем мундире конфедерата и с таким хорошо подвешенным языком он был идеален в роли солдата мятежников.

Незадолго до рассвета мы были вынуждены остановиться, развести костер и часик отдохнуть. Мы не знали местных дорог, поэтому Чарли остановил и расспросил о них одного старого фермера. Затем мы продолжили свой путь. Поскольку эта дорога не пользовалась большой популярностью и пролегала через густой сосновый лес, мы разговаривали громче, чем обычно до тех пор, пока позади нас не хрустнула ветка. Мгновенно обернувшись, мы увидели старого фермера — он шел за нами, прятался за деревьями и подслушивал наш разговор. Мы приказали ему остановиться, но с удивительной для семидесятилетнего человека прытью, он побежал назад и через мгновение скрылся из виду.

И в тот самый момент мы тоже сошли с дороги и бежали в совершенно противоположном направлении столько времени, сколько могли нести нас наши усталые ноги. Забавно было бы рассудить, кто из нас был больше испуган — мы — или наш бывший преследователь. Впоследствии мы узнали, что он был убежденным мятежником и ревностным гвардейцем штата. Он, несомненно, пытался проследить нас до самого нашего приюта, чтобы потом привести своих людей и до конца дня взять нас в плен.

Мы бежали почти весь день до тех пор, пока между нами и дорогой не пролегло полновесных пяти миль. Это была очень открытая местность, и нам казалось, что собаки, живущие на ближайших фермах, залают, выдадут нас, а потом нас непременно схватят. Но около девяти часов вечера мы сделали привал в сосновой роще, маленькой, но очень густой, и развели большой костер. Сухие ветки сильно дымили, мы рисковали быть обнаруженными, но нам было так плохо, что теперь мы уже были не в силах смиренно терпеть все капризы погоды.

VI. Пятница, 23-е декабря

Голодные и уставшие, протянув ноги к огню, на этой мерзлой земле мы могли спать урывками, не более часа подряд, а потом просыпались от холода. Когда же после томительного, казавшегося бесконечным, ожидания, нас, наконец, окутала ночная тьма, нам сразу же стало легче — местная гвардия нас уже не тревожила.

Мы встали, и снова, медленно и мучительно пошли вперед. Мы находились в местах, где почти не было рабов, нам никак не удавалось встретиться хотя бы с одним из них. Истерзанный лихорадкой Джуниус так ослаб, что нам пришлось его чуть ли не на руках нести, его голос стал похож на плач младенца. Снова и снова он умолял нас бросить его и продолжать путь самим. Мы очень опасались, что может так выйти, что нам придется оставить его у первых же друзей, каких мы встретим, и в самом деле идти дальше уже без него.

Около восьми часов Чарли вошел в небольшую таверну, чтобы купить немного съестного. Он был в своей любимой роли солдата-мятежника, которого отпустили под честное слово, и который в данный момент возвращается в свой дом в графстве Уилкс для кратковременного отдыха. В обеденном зале таверны тогда присутствовал лишь один пожилой джентльмен. Пока готовился ужин, он приветствовал Чарли условным знаком «Сынов Америки», и моментально получил ответ. Потом они вышли наружу и поговорили.

Затем наш новый друг украдкой вывел з конюшни при таверне своих трех мулов, посадил на них троих из нас, а потом отвел нас в находившийся в пяти милях от таверны дом своего брата — верного и убежденного юниониста. Его брат обогрел нас, накормил, и угостил несколькими бутылками яблочного бренди. Затем он вывел еще двух мулов, и мы снова двинулись вперед. Они просили нас никому не рассказывать о том, что помогли нам, поскольку для них это может закончиться петлей.

Вот так и вышло, что эту холодную зимнюю ночь, когда мы были такими изнуренными и окоченевшими, что едва могли удержаться на лошадях, которых они так любезно предоставили нам, эти добрые друзья проводили нас на 15 миль и доставили нас в тот верный Союзу городок, который мы так упорно искали — он находился в 50-ти милях от Солсбери.

Глава XLII

«Усталость и на камне спит»[198].

«Монтано. И часто он такой?

Яго. То у него пролог ко сну»[199].

24-е декабря, суббота, седьмой день нашего побега. Оставив своих спутников, я постучал в дверь бревенчатого дома.

— Войдите, — ответил голос, и я вошел. Небольшая комната, отец и дети еще в постели, хозяйка уже хлопотала по хозяйству. Я спросил:

— Вы можете помочь мне встретиться с вдовой…?

— Тут живут две вдовы, — ответила она. — Как вас зовут?

В тот момент я искал сведения, а не делился ими, поэтому, проигнорировав вопрос, я добавил:

— Я имею в виду леди, у которой сын — армейский офицер.

— У них обеих сыновья служат в армии, и они офицеры. Не бойтесь, вы среди друзей.

«Друзья» могли означать и Союз, и Конфедерацию, поэтому я сразу же перешел к главному вопросу:

— Этот офицер — лейтенант, и его зовут Джон.

— Ну, — сказала она, — они оба лейтенанты, и обоих зовут Джон!

Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы быть сбитым с толку. Я продолжил:

— Он служит во 2-м полку Основных резервов, а сейчас находится в…

— О, — сказала она, — это мой брат!

Я сразу же сообщил ей, кто мы такие. Чудесный свет радости, удивления и доброжелательности вспыхнул в ее глазах, и она ответила:

— Если вы янки, то все, что я могу сказать — это то, что вы пришли в нужное место!

В полном восторге, она радостно засуетилась, одновременно болтая, подбрасывая топлива в огонь, подавая мне стул, предлагая мне чего-нибудь поесть и прося своего мужа привести сюда моих друзей. В конце концов, ее волнение достигло полного апогея в тот момент, когда нырнув под кровать, она вновь появилась, держа в руках огромный пинтовый бокал до краев наполненный яблочным бренди. Вполне достаточно, чтобы свалить под стол всю нашу компанию! Идея именно таким образом поприветствовать нас в своем доме, возникла у нее в первую же минуту. Позже, когда мы уже получше узнали друг друга, она пояснила:

— Вы — первый янки, которого я увидела в своей жизни. Оглядывая вашу одежду, я была уверена, что вы должны быть одним из них, и я хотела обнять и поцеловать вас!

Мы тепло и искренне поблагодарили ее за это. Единственной из женщин, которую мы боготворили в тот момент, была Богиня Свободы, а эта леди — как минимум — являлась одной из ее служанок.

Вскоре мы все, окруженные нашими друзьями сидели у огромного камина. Будучи членами тайной юнионистской организации, они знали о нашем побеге. Наши ноги были вздувшимися и опухшими, мои же вдобавок к тому, еще и обморожены. Мы освободились от своей одежды и заснули в объятиях мягких пуховых перин. Проспав до самого полудня, мы узнали, что Джуниус тоже спал крепко, как ребенок, и теперь голоден — от этой новости нам стало легче. Хорошо перекусив, мы снова заснули.

Наши друзья постоянно были настороже, но их дом стоял несколько дальше от других, поэтому охранять снаружи его не требовалось. Кроме того, две свирепые сторожевые собаки всегда сообщили бы о том, что в сотне ярдов появился кто-то чужой. Такие стражи были почти у всех — и у юнионистов, и у мятежников. На протяжении всего своего пути мы проклинали эту собачью расу, которая очень часто не давала нам встретиться с местными неграми, но эти собаки были собаками Союза — а это совсем другое дело.

После того, как стемнело, нас отвели в амбар, где, закутавшись в теплые одеяла, мы прекрасно проспали до самого утра.

VIII. Воскресенье, 25-е декабря

Мы сейчас в графстве Уилкс, штат Северная Каролина, среди отдаленных отрогов Аллеганских гор — столь верном идеям Союза, что мятежники называли его «старыми Соединенными Штатами». Подавляющее большинство горцев любого из южных штатов поддерживало Союз. В горных районах, где отсутствовал культ хлопка, негров почти не было, а где не было рабства, там и мятежников тоже не было. Слова Мильтона:

«Свобода — нимфа гор»[200],

истинны во всем мире.

Наши самоотверженные друзья принадлежали к многочисленной семье, занявшей целое поселение, раскинувшееся на много миль. Все они, казалось, приходились друг другу либо племянниками, либо кузенами или братьями, а седовласый патриарх — в свои семьдесят прямой и по-юношески подвижный, — в чьем амбаре мы жили — являлся и отцом, и дедушкой, и дядей каждому из них и главой всего семейства в целом. Он был твердым и непоколебимым юнионистом.

«Гвардия штата, — сказал он, — это, как правило, обычные граждане. Они иногда стреляют в тех, кто прячется, но вскоре после этого одного из них в одно прекрасное утро находят в лесу с дырой в голове! Я думаю, что в этом графстве скрываются тысячи молодых людей. Я всегда призывал их сражаться с гвардейцами и помогал им боеприпасами. Два или три раза здесь солдаты Ли охотились на рекрутов и дезертиров, вот тогда им приходилось бежать. Мой сын тоже в их числе, но они еще не ранили его. Я как-то недавно спросил его: „Неужели ты не убьешь кого-нибудь из них, если они придут за тобой?“ „Конечно, отец, — ответил он, — сложа руки я сидеть не буду!“ Я убежден, что он так и поступит, потому что за эти два года он никогда не ходил без своей винтовки, и в любой момент может сбить белку с вершины вон того дуба на холме».

Амбар стоял совсем недалеко от дороги и очень близко от дома очень симпатизировавшей мятежникам женщины. Опасность состояла в том, что любого входящего в амбар могли заметить либо она, либо игравшие во дворе ее дети.

Но сегодня у нас был настоящий день приемов. Я думаю, нас навестили не менее 50-ти человек. Мы слышали тихий скрип отворяющейся двери, легкий шорох осторожных шагов и тихий голос:

— Друзья, вы здесь?

Мы вылезали из сена и выходили к членам этой большой и дружественной семьи, которые приводили своих детей и других родственников, чтобы они могли посмотреть на янки. Потом следовал недолгий разговор — они неизменно спрашивали, могут ли они тоже сделать что-нибудь для нас, приглашали после наступления темноты посетить их дома, тепло и искренне желали нам успеха — так порывисто, с такой сердечной откровенностью! Мы были очень растроганы. Даже если бы мы были их собственными сыновьями или братьями, они бы не могли относиться к нам нежнее. Конечно, в это Рождество, состоялось немало более ярких встреч, чем наши, но я верен, что ни одна из них не проходила в атмосфере такой самоотверженной дружбы.

Среди наших гостей был и рекрут, который охранял нас в Солсбери. Еще тогда, в тюрьме, он — огромный и румяный, с великим трудом, пыхтеньем и кряхтеньем, подымался вверх по лестнице в нашу комнату. Потом он усаживался, осторожно оглядывался, чтобы убедиться, что кроме друзей тут никого нет, а потом жадно расспрашивал нас о Севере и самыми последними словами проклинал всех конфедератов.

Подозревая его в измене, мятежники решили отправить его в армию Ли. Но он заболел ревматизмом, и поэтому на шесть недель его отъезд в армию был отсрочен! Наконец, за день до отправки в Ричмонд, он получил разрешение хирурга посетить свой родной город. Испуская громкие и жалобные стоны, он с трудом заковылял по улице, но дойдя до ближайшего угла, он отбросил костыли, нырнул в лес и пешком отправился домой. Теперь он со смехом рассказывал нам эту историю, и очень хотел хоть как-то помочь нам.

Он смог дать мне пару своих больших сапог, поскольку мои изорвались полностью. Но в течение всего пути до позиций наших войск, острые камни, горы и пни заставляли меня еще семь раз поправлять и чинить свои сапоги. Двух суток такого путешествия не выдержала бы даже самая крепкая кожа самых толстых сапожных подошв.

Сегодня наши друзья принесли нам вдвое больше еды, как мы и хотели, и мы очень хорошо подкрепились. Уже после захода солнца, встревоженные слухами о том, что гвардия по тревоге поднята на ноги, они увезли нас в несколько миль отсюда в соседнее графство, в очень уединенный дом, в котором жили жена и дочери офицера армии Конфедерации. Там мы прекрасно переночевали в удобных кроватях.

IX. Понедельник, 26-е декабря

Наша хозяйка, миловидная дама тридцати пяти лет, была второй миссис Кэти Скаддер — истинное воплощение изящества. Ее простой бревенчатый дом с белоснежными занавесками, и украшавшими его стены недорогими гравюрами и вырезанными из газет картинками, был скромен, элегантен и уютен. Ее пять дочерей, все одетые в платья из домотканого полотна — сделанного собственными руками, потому им теперь все приходилось делать самим — красивые и опрятные — для невзыскательных мужских глаз казались облаченными в шелк и кашемир принцессами.

Выбор их дома в качестве тихого прибежищам оказался до нелепости неудачным. В этот день мы испытали

«…больше страхов и мучений,

Чем в женщине таится иль в войне»[201].

Но эти леди были так хладнокровны и столько раз доказали, что они готовы к любым неприятностям, что нам оставалось лишь восхищаться ими, не иначе.

Однажды рано утром, стоя в нескольких ярдах от крыльца, я заметил, как внезапно заполнив дверной проем своими юбками, в нем появились хозяйка и ее дочь — они знаками призывали меня уйти с открытого места. Конечно, я сразу же повиновался. Их окликала женщина с сомнительными политическими взглядами, но они сделали так, чтобы она не смотрела в сторону крыльца до тех пор, пока я не ушел.

По дороге поскакали несколько кавалерийских отрядов Конфедерации. Это были остатки армии Брекинриджа, которую недавно разгромили в горах, и теперь эти обломки шли в Вирджинию. Группа из 12-ти человек спешилась и вошла в дом. Он был одноэтажным, три большие комнаты последовательно переходили друг в друга. Но хозяйка принимала их на кухне, а мы прятались в самой крайней комнате на другом конце здания.

Затем залаяла собака. Последовав ее предложению, мы поднялись в кукурузохранилище, находившееся как раз над нашей комнатой. Новый гость оказался соседом, которому она была должна бушель кукурузного зерна, и он на запряженной быками повозке приехал забрать его. С чисто женской смекалкой и очарованием, она сказала ему:

— Вы же знаете, что мой муж ушел, и у меня нет дров. Вы не могли бы мне помочь в этом — хотя бы в качестве рождественского подарка?

Ну кто бы мог отказать женщине в такой мелочи? Сосед отправился за дровами, а она со смехом рассказала нам об этой ее маленькой хитрости. Мы спустились с чердака, и ушли в заднюю комнату, где стояли две кровати — большая и чуть поменьше. Четверо из нас спрятались под большой кроватью, а один уместился маленькой — вот такая случилась история — очень смешная, когда ты вспоминаешь ее, но в тот момент, отнюдь не казавшейся столь уж забавной.

Одна из моих компаньонов был невероятным храпуном. Стоило ему улечься, как он тут же начинал реветь, словно паровой двигатель. Как и все люди такого сорта, когда ему напоминали об этом, он упорно клялся, что за всю свою жизнь ни разу не всхрапнул! Какое-то время он считал, что мы его будим просто для того, чтобы пошутить над ним.

Я до сих пор полагаю, что именно он являлся источником повышенной опасности нашего обнаружения. Мы всегда шли гуськом, словно привидения, а наш ведущий шел впереди так далеко, как хватало нашей зоркости, чтобы хорошо видеть его. Всякий раз, когда он полагал, что видит нечто небезопасное, он поднимал руку, каждый шедший позади него передавал сигнал своему товарищу, а сам тихонько прятался за упавшее дерево или в кустах, ожидая там, пока не поступит команда идти дальше. Мы ступали очень осторожно, никто не кашлял, и не напрягал дыхание, чтобы что-то сказать. В течение дня нас часто прятали в очень посещаемых местах, всего в нескольких футах от дороги, а из-за покрывавшего его снега, мы не могли слышать шагов приближавшегося к нам человека.

Так вышло, что наш «музыкальный» товарищ лежал под маленькой кроватью, и через три минуты мы услышали его бодрый храп. Сначала мы пытались шепотом обратиться к нему, но с тем же успехом мы могли бы поговорить с Ниагарой. Если бы кто-то из нас подошел к нему, стоявший на крыльце сосед, наверняка увидел бы его через открытую дверь, но если бы мы этого не сделали, тогда нас бы обнаружили по храпу. Поэтому я стрелой пронесся по комнате, затем подполз к своему другу и удерживал его до тех пор, пока опасность не миновала.

Вечером леди сказала нам, что за один этот день она приняла столько гостей, сколько не принимала в течение всего прошедшего месяца, и тогда, в ночной тиши, мы отправились к нашему первому убежищу.

X. Вторник, 27-е декабря

Весь день просидели в амбаре. Потом нам принесли записку от наших старых товарищей-заключенных — капитана Уильяма Бутби — моряка из Филадельфии и м-ра Джона Мерсера — юниониста из Ньюберна, штат Северная Каролина, которые провели почти три года за решеткой. Теперь они прятались в амбаре, находившемся в двух милях от нас. Они сбежали из Солсбери двумя ночами позже нас, подкупив охранников восемьюстами долларами Конфедерации.

Тарстон сразу же присоединился к ним. Во время остальной части путешествия были ночи, когда мы путешествовали вместе и прятались тоже вместе, но в особо опасных местах мы снова разделялись на две группы, одна из которых опережала другую на 24 час — чем меньше группа, тем проще ей уйти от опасности.

Теперь, в первый раз со дня побега, у нас появилась вполне определенная надежда на то, что мы дойдем до позиций нашей армии. Но идти предстояло еще долго, и опасностей тоже было предостаточно. Мы читали ужасающий своим объемом список умерших, который я нес с собой из Солсбери, и много говорили об оставшихся на этом ожившем кладбище товарищах. Вспоминая, как искренне они страстно желали и молились за то, чтобы какой-нибудь разумный и заслуживающий доверия голос донес до Правительства и людей правду об их кошмарном состоянии, мы очень торжественно пообещали друг другу, что, если кто-либо из нас до того дня, когда он вновь обретет свою свободу и свой дом, он будет искренне и неустанно прилагать все свои усилия, чтобы привлечь внимание и сочувствие к несчастным и облегчить их страдания.

Здесь, возможно, не так уж неуместно будет отметить, что, достигнув Севера, прежде чем увидеть наши семьи или заняться какими-либо другими делами, мы поспешили в Вашингтон и сделали все, чтобы привлечь внимание властей и всех граждан страны к заключенным тюрьмы Солсбери. В течение многих недель, все, кто был жив — были обменены, но более пяти тысяч — свыше половины числа тех, кого привезли в Солсбери за пять последних месяцев — нашли свой покой на кладбище за пределами тюрьмы.

Эти пять тысяч могил верных юнионистов навсегда останутся ярчайшим свидетельством и вечным памятником жестокости мятежников и бесчеловечности Военного Министра Эдвина М. Стэнтона, который упорно и постоянно неуклонно отказывался обменивать этих заключенных на том основании, что мы не можем позволить себе отдать врагу крепких и здоровых людей в обмен на инвалидов и скелетов, да еще и воздерживались от принуждения мятежников к гуманному отношению к заключенным, поставив в точно такие же — с точки зрения справедливого возмездия — условия, точно такое же количество специально отобранных офицеров-мятежников, из числа тех, которых так много содержалось в наших государственных тюрьмах.

Сегодня, как обычно, мы встретились с очень многими горцами-юнионистами. Их бессознательная, можно сказать, слепая лояльность, во многом схожа с такой же нелояльностью некоторых восторженных мятежников. Они не говорили — «юнионист», или «сецессионист», но всегда своего политического соратника называли так: «Он — правильный человек» — то есть, крепкий в своей вере, и для которого нет других ответов на важнейший вопрос. Они не очень образованы, но начав говорить о Союзе, в их глазах вспыхивал чудесный огонь, а иногда они становились очень даже красноречивыми. Они не верят ни одному, напечатанному в газетах мятежников слову, только статьям из северных изданий, и всему тому, что способствует нашему Делу. Они думали, что федеральная армия не проиграла ни одной битвы. Они постоянно приговаривали — я сам это слышал:

— Соединенные Штаты могут взять Ричмонд в любой понравившийся им день. И они этого не сделали пока не из-за недостатка силы, а потому, что время еще не пришло.

Каждого мятежника они считали закоренелым и неисправимым негодяем, а всех лоялистов — особенно урожденных янки — почти ангелами небесными.

Как горячо и серьезно они расспрашивали нас о Севере! Как они хотели уехать туда! Север для них, действительно, Земля Обетованная. Как горько и зло они обличали крупных рабовладельцев, которые так много сделали, чтобы унизить труд белых и, в конце концов, развязали эту страшную войну.

Они обладали изобилием двух величайших южных ценностей — кукурузного хлеба и свинины. Но они сильно страдали от отсутствия своего любимого напитка и с такой забавной серьезностью спрашивали нас, когда придет наша армия, не могли бы они получить немного настоящего кофе. К изобретенному Конфедерацией суррогату — обжаренной смеси ржаных и кукурузных зерен — они относились с вполне обоснованным отвращением.

Вместо булавок — для скрепления женской и детской одежды — им приходилось пользоваться терновыми шипами. У нас было несколько настоящих булавок — и к их неудержимой радости, мы отдали их им. Но после того, как Дэвис каждой женщине подарил по иголке, их сердца растаяли окончательно. Номинально игла стоила 5 долларов Конфедерации, но реально купить их нельзя было ни за какие деньги.

Некоторые из «прятавшихся» молодых людей хотели сопровождать нас на Север. Одни — сбежали из армии мятежников, другие — более удачливые — уклонились от мобилизации с самого начала войны. Но их жизням — в этом отдаленнейшем графстве Северной Каролины, не считая тех двухсот девяноста миль, которые им еще предстояло пройти, угрожали ужасные перспективы. Они видели много львов на своем пути, и, в конце концов, подобно Фестусу, решили подождать более благополучных времен. Но не из-за недостатка мужества — ведь некоторые из них исключительно храбро сражались с мятежниками.

Наши друзья боялись, что один из соседей — сецессионист и рабовладелец — узнает о нашем присутствии и выдаст нас. Тот выяснил, где мы находимся, но, все-таки, прислал нам приглашение посетить его дом, предлагая нам и еду, и одежду и приют. Он говорил, что он чисто по недомыслию поддержал революцию, поскольку ему сначала казалось, что она победит и он сохранит свою собственность. Но теперь он так не думает и искренне раскаивается.

Возможно, что такое резкое изменение его мышления частично обосновывается тем, что он убедил двух своих сыновей записаться в армию Конфедерации. Одна из них, после многих страданий, дезертировал и теперь «прячется» недалеко от его дома. Другой, раненый и взятый в плен после сражения в Вирджинии, все еще сидел в одной из тюрем Севера — там он пробыл много месяцев. Отец очень хотел послать ему ободряющее письмо.

Но он являлся живым свидетельством того, как изменились взгляды сторонников Сецессии в этих местах. Ведь наша армия тогда не блистала особыми успехами, и мы не настаивали на том, что война скоро закончится. Но верные нам горцы, своим шестым чувством были твердо уверены в том, что конец войны уже близок, и постоянно удивляли нас, говоря о восстании как о давно забытом прошлом. Мы полагали, что отцом этой мысли было исключительно только их желание так думать, но они оказались лучшими пророками, чем мы.

Глава XLIII

«Торопись — пускай

Одна нога другую обгоняет»[202].

В среду, 28-го декабря, вечером, на одиннадцатый день, мы расстались с нашими добрыми друзьями, с которыми мы провели пять дней и четыре ночи, восстанавливая свои силы и вдохновляясь новой надеждой. На прощанье они так сказали нам:

— Помните, излишней предосторожности не бывает. Мы будем молиться, чтобы вы благополучно добрались до своих домов. Не забывайте нас, но отправьте войска, чтобы открыть путь, по которому мы сможем убежать на Север.

В своей простоте душевной, они верили, что янки всемогущи, и что мы вполне способны прислать им армию просто силой своего слова. Они обнимали нас и плакали. Я уверен, что от многих очагов к небесам возносились горячие мольбы Всевышнему благополучно провести нас через все трудности нашего долгого и утомительного путешествия и сохранить нас от всех опасностей, подстерегавших нас на нашем пути.

В десять часов мы прошли в двухстах ярдах от лагеря мятежников. Мы слышали ржанье их лошадей и тяжелые шаги четырех или пяти часовых. Мы шли очень тихо, для наших обостренных чувств каждый звук казался громче, чем он был на самом деле, хруст каждой веточки звучал как револьверный выстрел.

Оставив нас на дороге в нескольких ярдах позади себя, наш проводник вошел в дом своего друга, молодого дезертира из армии мятежников. Не найдя там никого, кроме его семьи, он позвал нас для отдыха у камина, а дезертир встал и оделся, чтобы провести нас на три мили и показать нам тайную тропинку. В течение многих месяцев он «прятался», но в последнее время, когда гвардейцы стали менее бдительны, чем обычно, он иногда отваживался ночевать в своем доме. Его очень юная, похожая на девочку, жена хотела, чтобы он проводил нас вместе с ним, но в самодельной колыбели спал их ребенок, и он не мог позволить себе уйти и оставить их. При расставании она пожала всем нам руки со словами:

— Надеюсь, вы благополучно доберетесь до дома, но путь опасен, и вы должны быть очень осторожны.

В одиннадцать часов наш проводник передал нас на попечение негра, который, после того как мы отогрели свои руки и ноги, повел нас по дороге. Тринадцать миль мы прошли по замерзшим холмам, и к двум часам утра добрались до стоящего в глубокой долине, на берегу быстрого и бурного ручья, одинокого фермерского дома.

С большим трудом проснувшийся фермер, сообщил нам, что накануне его посетил отряд Бутби — и сейчас они спят в его амбаре. Он послал нас к своему соседу, в полумиле отсюда. Тот раздул тлеющие угли в своем большом камине, накормил нас, а затем отвел нас в свой амбар.

— Поднимайтесь наверх, — сказал он. — В шелухе вы найдете два или три одеяла: они принадлежат моему сыну — он прячется там. Этой ночью он со своими друзьями в лесу.

Амбар насквозь продувался холодным ветром, но перед рассветом мы все-же завернулись в «плащ, покрывающий все людские мысли»[203].

XII. Четверг, 29-е декабря

Когда стемнело, наш хозяин, оставив нас в кустарнике, в пятистах ярдах от своего дома, отправился на разведку. Убедившись, что берег чист, он пригласил нас на ужин, а потом угостил нас прекрасным яблочным бренди.

С большим трудом мы уговорили одного из его соседей проводить нас. Хотя и почти не знавший дороги, он был отличным ходоком и быстро вел нас по грубой и каменистой, терзавшей наши разбитые ноги, земле.

В два часа ночи мы добрались до Уилксборо, столицы графства Уилкс. Под хор собачьих голосов мы очень осторожно, буквально на расстоянии нескольких сотен ярдов от крайних домов, обошли его. Затем снова взошли на холмы — сильный снегопад и нестерпимо холодный и пронизывающий ветер.

Мы прошли около мили по густом лесу, но после того, как капитан Вулф, который все время утверждал, что Полярная звезда находится не там, где надо, и убедивший нашего провожатого, что тот ошибся дорогой, мы решили взять правее.

Мы просидели полчаса, отогреваясь в негритянской лачуге, темнокожие обитатели которой рассказали нам все, что они знали о дорогах и мятежниках. Мы очень устали, а наш проводник снова усомнился в правильности пути. Поэтому мы спустились на дно найденного нами в сосновом лесу глубокого оврага, развели большой костер, и сидя возле него, ждали рассвета.

XIII. Пятница, 30-е декабря

Взошло солнце и мы пошли вперед, с большой неохотой вынужденные пройти мимо двух или трех домов.

Мы вышли на берег Ядкин-Ривер как раз тогда, когда к нему приближалась молодая и цветущая женщина — с румяным, словно спелое яблоко лицом. Орудуя длинным шестом, она ловко направила к берегу свое каноэ, в котором находилась она сама, бочонок с маслом и женское седло, что свидетельствовало о том, что целью ее поездки является рынок Уилксборо. Помогая ей сойти на берег, мы спросили ее:

— Не подскажете нам, где живет Бен Хэнби?

— На том берегу, прямо за холмом, — ответила она, с подозрением глядя на нас.

— А далеко до его дома?

— Я не знаю.

— Больше мили?

— Нет (с сомнением), впрочем. Я не считала.

— Как вы думаете, он дома сейчас?

— Нет! (Подчеркнуто) Разумеется, нет! Вы их гвардии?

— Ни в коем случае, мадам, мы — люди Союза, и янки. Мы сбежали из Солсбери и теперь пытаемся вернуться на Север.

Еще раз, внимательно оглядев нас, она полностью доверилась нам и сказала:

— Бен Хэнби — мой муж, и он прячется. Я удивилась — если вы из гвардии, то почему без оружия? Наши дети более часа назад увидели вас с холма, и мой муж, приняв вас за солдат, прихватив ружье, ушел к своим друзьям в лес. Прошел слух, что это армия охотится за дезертирами.

Мы залезли в лодку и набрали немало воды, прежде чем достигли противоположного берега. Среди нас было двое моряков, и мы пришли к твердому выводу, что был бы третий — мы бы наверняка потерпели крушение.

Извилистая лесная тропа привела в одинокий дом, который мы искали, где мы не нашли никого дома, кроме трех детей нашей очаровательной собеседницы и их бабушки. Более двух часов мы не могли убедить ее, что мы не гвардейцы. В последнее время, чтобы успешнее обманывать сторонников Союза они часто выдавали себя за янки.

С таким же возмущением, как и генерал Дама, которого спросили, женат ли он, мы поинтересовались у осторожной женщины — неужели мы так похожи на мятежников. Убедившись, наконец, что мы настоящие янки, она угостила нас завтраком, а потом один из ее внуков отвел нас на залитый солнцем холм в сосновом лесу, где мы сразу же заснули — уставшие и совершенно изможденные после шестнадцатимильного марша.

Вечером нас посетили несколько друзей. Поскольку они были не просто дезертирами-мятежниками, а еще и юнионистами-бушвакерами, мы с большим интересом общались с ними, поскольку мы очень боялись бушвакеров независимо от того, чью сторону они поддерживали.

Каждый из них был словно ходячий арсенал. Каждый при себе имел, прежде всего, надежную винтовку, один или два флотских кольта, большой нож, ранец и сумку для провизии. Они спокойны, вежливы, тона не повышают. Когда наш друг стоял, подбрасывая своего ребенка в воздух, а рядом его маленькая дочь цеплялась за его штаны, он выглядел, как

«… самый нежный из мужчин,

Когда-либо топивший судно иль перерезавший горло»[204],

Он и его соседи приняли этот образ жизни, потому что решили не сражаться со старым флагом. И не пытаться совершить неизвестно чем могущее закончиться путешествие к линии позиций наших войск, оставив свои семьи в руках врага. Обычно очень тихие и рассудительные, но всякий раз, когда речь шла о войне, в их глазах вспыхивал тот странный блеск, который я много лет назад видел в Канзасе и который, похоже, является характерной чертой настоящего охотника. Они говорили нам:

— Если мятежники нас не трогают, то и мы их не беспокоим, а когда они выходят на охоту на нас, мы тоже охотимся на них! Они знают, что мы люди серьезные, и что, прежде чем они успеют убить кого-нибудь из нас, он успеет пробить во льду такую дыру, что легко сумеет увлечь в нее еще двоих или троих из них. Ночью мы спим в кустах. Когда мы дома, наши дети охраняют нас. Они и наши жены приносят нам пищу в лес. Когда гвардейцы решают выйти на охоту, некоторые из юнионистов обычно предупреждают нас заблаговременно, и тогда мы собираем двадцать или тридцать человек, находим подходящее место, и в том случае если они обнаруживают нас, сражаемся с ними. Но после нескольких стычек они поняли, что нападать на нас очень опасно.

Им, похоже, нравилась такая однообразная и скучная жизнь — может они видели в ней нечто романтическое. Пока мы ужинали в доме одного из них, восемь вооруженных до зубов людей стояли на страже. И в этот раз, наслаждаясь тем, чего так тщетно добивался Макбет, мы неторопливо и спокойно насладились нашей едой.

Двое из них были волонтерами федеральной армии, которым удалось потихоньку покинуть ее ряды в Теннесси, чтобы навестить своих родных. Это были первые свободные федеральные солдаты, которых мы увидели за последние два года. Открытые и доброжелательные лица, и их изношенные и испачканные мундиры казались нам частицей лазурных небес. Наши друзья предложили им остаться, один из них сказал:

— На Блу-Ридж и Аллеганах снег еще глубок, мятежники легко могут выследить вас, партизаны необычайно бдительны, и в настоящее время пытаться пересечь горы очень опасно. Три недели назад я отправился в Ноксвилль, но проехав пятьдесят миль, был вынужден вернуться назад. Оставайтесь с нами до тех пор, пока не сойдет снег, и гвардейцы немного ослабят бдительность. Мы возьмем каждого из вас под особую опеку — будем кормить и прятать вас до самого мая месяца — если вы, конечно, согласны.

До Блу-Ридж надо было пройти еще двадцати пять миль, и мы решили двинуться туда, где могло быть опасно, и если бы там действительно было нечто угрожающее нам, мы бы просто шли напролом. Таким образом, бушвакеры провели нас сквозь тьму и леденящий холод на семь миль. В полночь мы подошли к хижине одного юниониста. Он сказал:

— Если в доме будет небезопасно, я буду вынужден переселить вас в свой сарай. Там уже живут два дезертира-конфедерата.

Сарай находился на вершине высокого холма. Прежде всего, мы зарылись в кучу зерновой шелухи, а дезертиры, пребывая в состоянии постоянного страха, думали, что это филистимляне пришли по их души. Пока мы, дрожа от холода, лежали в темноте, они рассказали нам, что они пришли из Петербурга — более пятисот миль отсюда — и потратили на этот марш три месяца. На протяжении всего пути им помогали — и негры, и юнионисты. Оборванные, грязные, без единого цента денег, они заявили очень спокойно, что они либо дойдут до войск янки, либо умрут при попытке добиться этой цели.

Еще до рассвета к нам зашел наш хозяин, и, увидев, что мы страшно продрогли, перевел нас в небольшой, но теплый склад, стоявший недалеко от оживленной дороги. На наш вопрос, разве гвардейцы никогда не осматривали его, он ответил:

— О, да, очень часто, но они никогда и никого в нем не находили.

После того, как мы, закутавшись в одеяла, уютно устроились в куче кукурузных стеблей, Дэвис сказал:

— Этому ужасному путешествию конца не видно! Боюсь, что потухнет скоро факел моей энергии.

Я не удивлялся его унынию. В течение нескольких лет он страдал от жуткой боли в спине. За несколько недель до побега из Солсбери, он очень часто после обеда просто лежал на своей соломенной подстилке, мучаясь от пронизывающей головной боли и сотрясавших его тело нервных судорог. Джуниус и я часто говорили: «Мужество Дэвиса безгранично, но он не дойдет до Ноксвилля».

Но судя по тому, что было потом — пророками мы оказались никуда не годными. Во время ночных маршей он шел впереди — всегда останавливаясь последним и продолжая путь первым. Его «факел энергии» был настолько далек от угасания, что, еще до того, как он достиг наших позиций, он всегда обгонял остальных. Я думаю, что до самого своего последнего дня, я буду страдать от звуков размеренного и уверенного шага этого энергичного страдальца.

XIV. Суббота, 31-е декабря

Весь день, завернувшись в одеяла и зарывшись в фураж, просидели в сарае. Вечером группа Бутби отправилась вперед, так как следующие тридцать пять миль считались особо опасными.

Глава XLIV

«Тсс! Тише! Чтоб и крот слепой не слышал,

Как мы ступаем»[205].

«Во всем моем отряде едва найдется полторы рубахи, да и то половинка рубахи состоит из двух салфеток, сшитых вместе и наброшенных на плечи»[206].

Наша истощенность, тяжелый труд и чистый горный воздух, похоже, решили превратить нас в настоящих хищников. То количество свинины и кукурузного хлеба, которое мы могли запросто употребить за один присест, без преувеличения можно назвать чудовищным — а что касается вкуса — нам казалось, — это нектар и амброзия бессмертных богов. Такая еда в данной ситуации была намного лучше, чем самые изысканные деликатесы цивилизованного мира. В Калифорнии, Австралии и золотых копях Колорадо, в Новом Орлеане, — везде, где процветал тяжелый физический труд, свинина и кукуруза являлись наилучшими продуктами питания.

Все без исключения лоялисты были готовы кормить, прятать и направлять нас, но никто из них не хотел уходить далеко от своего дома. Они так говорили нам:

— Тут проводник не нужен, дорога такая простая, что вы никак не сможете заблудиться.

Но опыт ночных прогулок по узким тропкам показал, что мы могли сбиться с любой дороги, которая бы не была закрыта с обеих сторон высокими оградами. Поэтому мы настойчиво просили дать нам проводника.

К счастью, я покинул Солсбери с двумя стодолларовыми купюрами Соединенных Штатов, каждая из которых была спрятана с внутренней стороны штанин моих панталон чуть выше лодыжки, а еще две зашиты под подкладкой моего пальто. В моем портмоне лежали 50 долларов в северных банкнотах, 5 долларов золотом и 100 долларов Конфедерации. У Дэвиса было примерно столько же. Мы могли бы оставить эти деньги нашим собратьям по заключению, но их наверняка нашли бы и отняли у них, в то время как нам они бы очень помогли, если бы того потребовала ситуация. Теперь же с их помощью мы могли достойно возблагодарить наших белых и черных друзей. Но очень часто горцы говорили:

— Мы делаем это не за деньги. Мы кормили и помогали сотням беженцев и беглых пленников, но никогда и ни от кого не получили за это ни цента.

Их друзья, как правила и пенни в кармане не имели. Но мы были очень благодарны им за их доброту, тем более что оказались настолько удачливы, что могли даже материально вознаградить их за хлопоты. И они не могли устоять против такого аргумента, что когда придут наши армии, им для покупки кофе обязательно потребуются «зеленые».

Каждый, кто кормил нас, укрывал в своем доме или сарае, устраивал в безопасном месте в лесу или хотя бы на милю провожал нас по дороге, прекрасно знал — если его поймают на этом — его либо посадят в тюрьму, либо заберут в армию мятежников — независимо от его состояния здоровья — а его дом обратят в пепел. Во многих местах за такое преступление либо расстреливали, либо вешали перед крыльцом собственного дома.

За все время нашего путешествия мы видели только один дом, в котором жили белые юнионисты, и который ни разу не был разграблен ни гвардейцами штата, ни мятежниками. Почти каждая лояльная семья лишилась во имя Дела кого-то из самых дорогих им людей. Нам так часто говорили: «В этом лесу погиб мой отец», или: «В том ущелье партизаны застрелили моего брата», что, в конце концов, мы осознали весь размах этой трагедии. Горцы, казалось, не осознавали, как геройски и самоотверженно они себя вели. Чем больше они страдали, тем сильнее они верили в триумфальную и окончательную победу дорогого им Союза.

Сонливо размышляя о том, как долго мы можем проспать, мы весь первый день наступившего нового года и пятнадцатый — вновь обретенной свободы — мы провели в постели. После того, как стемнело, мы еще два часа посидели в доме у камина. Сын нашей доброй хозяйки уже сбежал на Север — вот такая ниточка связывала ее материнское сердце с этим идеальным раем. Она накормила нас, поправила нашу одежду и рассталась с нами самым сердечным: «Да благословит вас Бог!».

Ее младший сын, одиннадцатилетний мальчик, проводил нас на пять миль к дому другого юниониста, который принял нас, даже не поднявшись с постели. Он подробно рассказал нам об одной узкой и тайной тропе, которую нам без его помощи было бы непросто найти.

По морозному и обжигающему щеки воздуху мы скорым шагом направились вдоль долины, по дну которой стремительным потоком несся бурный горный ручей — в мрачном обрамлении крутых, в несколько сотен футов высотой, поросших соснами и зарослями болиголова горных склонов. На протяжении 12-ти миль дорога пересекала ручей 29 раз. Мостами служили броды — для верховых и повозок, и легкие мостики для пешеходов. Насквозь промерзшие и окоченевшие, мы обнаружили, что ходьба по обледеневшим и скользким бревнам да еще и в темноте — весьма сложное и опасное искусство. Самым неловким из нас был Вулф — он несколько раз падал в ледяную воду, но, все-таки вовремя и быстро выскакивал из нее. С величайшей смиренностью и безмятежностью он воспринял наше предположение, что даже если допустить, что вода является его родной стихией, он, должно быть, весьма необычный человек, раз предпочел плавание ходьбе, особенно, если учесть нынешнюю температуру воздуха.

На одном из мостиков не хватало одного бревна — его унесло потоком. Мы обошли это место в радиусе ста футов, но не могли найти даже волосинки, с помощью которой Магомет перешел через бездну. Но насколько каноэ древнее кораблей, настолько и ноги проще, чем мосты. Мы вошли в водку по пояс, и перешли реку лавируя между плывущими по ней льдинами.

Наши одежды пострадали так же сильно, как их владельцы. У нас не было зеркал, поэтому я ничего не могу сказать о себе, но мой коллега мог бы стать моделью для живописца. Любой, кто видел его, согласился бы, что это был именно тот самый случай, поскольку такой столь фантастичной и безумной оборванности никоим образом нельзя было достичь при обычных житейских обстоятельствах. Похоже, судьба сама твердо решила — раз Джуниус вошел в Конфедерацию голым — оставив большую часть своего гардероба на дне Миссисипи — следовательно, и выйти из нее он должен был в таком же виде.

Пальто у него не было. Панталоны — в клочья изорваны острыми шипами терновника. Шляпа у него имелась, но это нельзя было назвать шляпой. После того, как он потерял свою в амбаре мятежников, это был дар одного дружественного африканца — «Интеллектуальной Контрабанды» — своему старому другу — «Надежному Джентльмену» — африканцем, который с таким трогательным пониманием приличий понимал, как неловко и униженно чувствовал бы себя корреспондент «The Tribune» разгуливая с непокрытой головой, в то время как в Америке есть, по крайней мере, один негр, у которого есть своя личная шляпа! Это чудо из белой шерсти эпохи Древнего красного песчаника, с округлым, как у сахарной головы верхом, и широкими, как у эскимосского капюшона, отворотами.

Его сапоги являлись «огромным» опровержением всех сообщений о том, что у мятежников плохи дела с кожей. Я хочу, чтобы вы поняли, что это не красочная метафора, а результат аккуратных и точных измерений, благодаря которым их заслуженно можно называть «семимильными» сапогами. Та небольшая часть его тела, которая находилась между верхом голенищ его сапог и нижней части его шляпы, была закутана в старое серое, стеганое одеяло сторонников Сецессии — и в общем, если к тому еще добавить его бледное лицо, в своем необычайном костюме, он выглядел как замечательный гибрид Гения-Интеллектуала и Мятежника-Бушвакера!

Еще до рассвета мы уже стучались в двери одиноко стоящего у подножия Блу-Ридж дома.

— Входите, — приветствовал нас голос.

Мы вошли и увидели сидевшую у камина женщину. Мы начали рассказывать о себе, но она почти сразу прервала нас:

— О, я знаю все о вас, вы — заключенные янки. Ваши друзья, которые были здесь вчера вечером, сказали нам, что вы идете следом, поэтому я сижу здесь и жду вас. Устраивайтесь у огня и просушите свою одежду.

А потом мы в течение двух часов слушали ее рассказы о войне. История почти каждой юнионистской семьи была полна романтики. Каждый неведомый нам горец был смел, проницателен и полон веры, и почти каждая зеленая гора была окроплена именно той алой росой, из которой вызрели столь яркие и спелые плоды.

Спрятаться здесь было просто негде, поэтому мы отправились к ее соседу, который тоже ждал нас. Он отвел нас в свой стоящий у дороги склад.

— Гвардия, — сказал он, — в прошлый четверг напрасно потратила на его осмотр массу времени, так что вряд им захочется навестить его снова.

Вскоре, лежа в теплой постели у жаркой печки, мы погрузились в душевный разговор с богом сна и сновидений.

XVI. Понедельник, 2-е января

Перед закатом от Бутби вернулся наш проводник, и заверил нас, что впереди все спокойно. И уже после того, как стемнело полностью, подкрепленные чаем и яблочным бренди, мы, по извилистым тропкам, вслед за нашим проводником, двинулись вверх по крутому, покрытому соснами склону Блу-Ридж.

Вид с вершины был красивый и впечатляющ, но не для нас — усталых и взволнованных.

Несколькими неделями ранее, провожавший нас юнионист отправил свою маленькую двенадцатилетнюю дочь — одну, ночью, на пятнадцать миль от дома по горам, чтобы сообщить некоторым сбежавшим от мятежников юнионистам, что гвардия выяснила их местонахождение. Они были предупреждены как раз вовремя, чтобы до прихода своих преследователей найти себе другое убежище.

Мы находились теперь на западной стороне хребта. Шел сильный дождь, мы вымокли до нитки, но мы были очень счастливы от того, что наш след затерялся и за нами уже никто не гонится.

«Приятный труд — целитель утомленья»[207],

хотя в данном случае, было приложено столько усилий, что панацея оказалась неэффективной. Томас Старр Кинг рассказывает историю о маленьком человеке, который на вопрос, сколько он весит, ответил:

— Как правило, сто двадцать фунтов, но когда я злюсь, я вешу целую тонну!

Я думаю, что любая из наших мокрых и покрытых волдырями ног, при каждом шаге глубоко увязавшая в раскисшей грязи, весила столько же, сколько и он! Словно жернова тащили мы их по холмам и долинам. Несмотря на то, мы не скучали по роскошествам Египта, мы все еще, с некоторым сожалением вспоминали о наших убогих бараках Солсбери, где, по крайней мере, мы имели крышу над головой и пучок соломы для подстилки. Кроме того, нам никто не запрещал вспоминать о жене Лота, поскольку соляной столп, несомненно, стоил бы невероятно много деньгами мятежников — но у нас не было никакого желания восторженно обсуждать их скудные пайки и убожество их интендантского департамента.

В полночь мы вышли к берегам Нью-Ривер — в том месте ее ширина составляла 250 ярдов. Наш гид перевез нас поочередно, одного за другим, на спине своей лошади. Вероятно, мы находились миль на 500 выше по течению того места, где Грейт-Канова встречается с Огайо, но это была первая река, за которой начинался Север, и так сладостно звенела в наших ушах ее мягкая и нежная песня о доме и свободе. Земля Обетованная простиралась перед нами, и сияющая река казалась нам сверкающим лучом, озарявшим ее границы. Намного красивее Аваны и Фарфара, рек Дамасских, это был Иордан, ведущий ко всему тому, что мы любили и желали достичь.

В два часа ночи мы добрались до твердых и убежденных юнионистов, которые возвели свой дом в романтической, со всех сторон закрытой горами, зеленой долине.

Наш новый друг — человек геркулесовского телосложения и обладатель великолепного трагического голоса, пришел к нам — отдыхавшим у старого коттон-джина — грустным и насквозь промокшим, а затем обратился к нам с пафосом, коему позавидовал даже сержант Бузфуц:

— Джентльмены, — сказал он, — сегодня в моем доме, к сожалению, ночуют два путника — мятежники и изменники. Если они узнают о вас, мне конец. Поэтому, не имея возможности оказать вам то гостеприимство, каковое я хотел бы оказать вам, я предлагаю вам воспользоваться всем, что есть в распоряжении такого бедняка как я. Я поселю вас в своем амбаре — он теплый. И в нем много сена. Я принесу вам еды и яблочного бренди. Утром, когда эти исчадия ада исчезнут, я с удовольствием поприветствую вас под своим кровом. Джентльмены, я с первого дня стоял за Союз и до конца останусь его сторонником. У меня было трое сыновей — один умер в госпитале мятежников, второй был убит в битве при Уайлдернессе, сражаясь — против своей воли — за Юг, а третий, слава Богу, сейчас в федеральной армии.

На этом месте его ораторский пыл иссяк, и вскоре мы — после хорошего ужина, состоявшего из хлеба и яблочного бренди, завернувшись в стеганые одеяла и зарывшись в сено, спокойно заснули.

Глава XLV

«Не говори, смотри, молчи!»[208]

В девять часов утра наш хозяин разбудил нас.

— Я надеюсь, джентльмены, вы хорошо спали. Враг ушел, и завтрак ждет вас. Я поднял вас раньше, потому что хочу вывести вас из Северной Каролины в Теннесси, где есть более безопасное место, чем это.

Впервые после побега из Солсбери мы путешествовали при дневном свете. Наш проводник повел нас по полям и таким крутым холмам, что от такого разреженного воздуха нам часто приходилось останавливаться, чтобы отдышаться.

Мы шли медленно, то поднимаясь на холмы, то спускаясь с них, продираясь через почти непроходимые от густых зарослей овраги, по перекинутым через горные ручьи заснеженным и обледенелым бревнам — и снова перед нами только новые холмы и новые преграды. Только надежда на свободу поддерживала нас. Однажды, у обочины большой дороги, наш проводник внезапно прошептал.

— Тс-с! На землю, быстро!

Лежа за упавшими деревьями, мы увидели две или три санные упряжки, и голоса их возниц.

Наш пилот был абсолютно спокоен, поскольку он, как и все остальные верные Союзу горцы, давно привык к опасности — обычной частью их повседневной жизни. Прошло сообщение, что сегодня гвардейцы патрулирую местность, вот потому он и был таким внимательным и настороженным. Мы перешли дорогу по-индейски — гуськом — каждый аккуратно ступал по следам своего предшественника. Никто бы не подумал, что через дорогу перешли несколько человек.

В 4 часа вечера мы вошли в Теннесси, который, как и Нью-Ривер, казался еще одним большим шагом на пути к родному дому. Приближаясь к поселению, мы сделали широкий полукруг по лесу, желая убедиться, что нас никто не видит. Пройдя еще милю, мы вышли к небольшому сложенному из бревен дому, где нашего друга знали, а хозяйка — цветущая и румянощекая женщина приветствовала нас такими словами:

— Заходите — все, сразу. Я очень рада вас видеть. Я узнала о вашем приближении полчаса назад и подумала, что, должно быть, вы и есть те самые янки.

— Кто же сообщил вам об этом?

— В этих местах прячется немало молодых людей, и мой сын — один из них. Он уже два года не ночует в своем доме, и всегда со своей винтовкой. Сначала я был против этого, но теперь я рада, что так случилось. Они могут убить его в любой день, и если они это сделают, я, по крайней мере, надеюсь, чтобы он первый отправит на тот свет нескольких этих изменников. Никто не может подойти к этому поселению — ни днем и ночью — и не быть при этом замеченным — эти юноши всегда на часах. Как-то раз в полночь внезапно в дом вломились двое гвардейцев — они примчались со всей скоростью, на которую были способны, но весть о них пришла раньше, так что по прибытии они обнаружили, что птички улетели. Сначала мальчики приняли вас за мятежников. У моего сына и двух других, лежащих за бревнами, были винтовки, из которых они могли подстрелить вас с расстояния более трехсот ярдов. Они уже взвели курки, но потом, заметив, что у вас нет оружия, пришли к выводу, что вы, должно быть, те самые люди. Издалека вы очень похожи на местную гвардию — некоторые из вас, одеты как они, один — в военном мундире, а двое — в шинелях янки. Если вы заранее не сообщите людям, кто вы, вам бы и мили не удалось благополучно пройти в этих местах.

После наступления темноты нас отвели в амбар. Мы завернулись в одеяла и улеглись. За последние 24 часа мы прошли 25 миль — что приравнивается к 50-ти милям ходьбы по хорошей дороге — так что уснули мы очень быстро.

XVIII. Среда, 4-е января

Это поселение было исключительно юнионистским, и превосходно охранялось его женщинами, детьми и бушвакерами. Мы пообедали с женой бывшего заключенного Кэстль-Сандера. Она рассказала нам, что Лафайетт Джонс, о чьем побеге из этой тюрьмы я уже рассказывал раньше, лишь несколько дней пробыл в рядах мятежников, потом сбежал к федералам, а затем вернулся в свой дом в Теннесси.

Командир мятежников — тот, кто взял его в плен, был исключительно жестоким человеком — сжигал дома, убивал мужчин-юнионистов и издевался над их беззащитными женами. Он взял у Джонса 200 долларов золотом, пообещав передать их его семье, но так этого и не сделал. Вернувшись домой, Джонс послал ему письмо с требованием либо немедленно вернуть деньги, либо быть застреленным там, где он будет найден. В конце концов, Джонс нашел его. Партизан вытащил свой револьвер и выстрелил, но промахнулся. А потом Джонс застрелил его на пороге его собственного дома. Юнионисты радовались и приветствовали такой славный исход дела. Впоследствии, в чине капитана, Джонс служил в теннессийском полку. Его отец умер в ричмондской тюрьме, один из его братьев — в тюрьме мятежников в Алабаме, а второго его брата мятежники повесили.

А другой партизан — особенно жестоко относившийся к лоялистам, в начале ноября внезапно исчез. За несколько дней до нашего появления, в лесу нашли его останки, с 20-тью обнаруженными среди клочков его одежды пулями. Его часы и деньги благополучно лежали себе в его кармане. Месть, а не желание наживы, вела тех, кто убил его.

Здесь мы встретили еще одного из наших собратьев по Кэстль-Сандер — его звали Гай. Власти Ричмонда точно знали, что он юнионист-бушвакер, и если бы дело дошло до суда, он наверняка был бы повешен. Но он тоже, под вымышленным именем записался в армию мятежников, сбежал из нее, вернулся в Теннесси, и с новым рвением и энергией возобновил свое любимое занятие.

Теперь он и его компаньон были вооружены шестнадцатизарядными винтовками, револьверами и ножами. Брат и отец Гая погибли от рук партизан, он был ожесточен и безжалостен. Если он когда-либо снова попал в руки мятежников, за его жизнь никто не дал бы ни цента. Но он был весел и беззаботен, словно и не слышал никогда о «Короле Террора». Я спросил его, что он теперь думает о своих приключениях в Ричмонде. Он ответил:

— Я бы не взял и тысячи долларов золота за опыт, который я приобрел в этой тюрьме, но даже за десять я не согласился попасть в нее снова.

Гай и его товарищ предпочитали «красться», что означало вести себя очень тихо, но как только они покинули нас, они — словно целое индейское племя — тотчас начали кричать, петь и вопить на всю долину. Иногда они еще и стреляли — возможно, полагая, что их «вокал» недостаточно шумен. Довольно странная манера поведения для странствующих охотников.

— Гай всегда так ходит, — сказала женщина. — Он бесстрашен и невероятно безрассуден. Мятежники знают это и всегда уходят с его пути. Он убил многих из них, но без сомнения, они рано или поздно доберутся до него, так же, как они когда-то добрались до его отца.

Ночью, когда мы уютно устроившись, спали в сарае, нас разбудил наш хозяин:

— Нам сообщили, что недалеко отсюда замечены пять конных мятежников, но за ними идут еще 300. Я думаю, что это правда, но я не уверен. Все знают — я человек Союза, так что, если они придут сюда, все мои комнаты будут тщательно осмотрены. Есть еще один амбар, гораздо более уединенный, милей отсюда дальше по долине, там вам будет безопаснее, чем здесь, и в случае вашего обнаружения никто не пострадает. Если они двинутся в вашу сторону, вас заблаговременно предупредят.

Кольридж не верил в призраков, потому что слишком много повидал их. Поэтому мы несколько скептически восприняли новость о том, что в нашу сторону идет такой большой отряд мятежников. Но мы перешли в другой амбар, и там, на обширном соломенном ложе нашли другого беженца из Северной Каролины, в обществе которого спокойно провели ночь. Он считал это место намного безопаснее своего собственного дома — и это было отрадным признаком того, что опасность росла лишь понемногу.

XIX. Четверг, 5-е января

Сегодня утром добрая женщина, хозяйка нашего гостеприимного амбара, починила нашу потрепанную одежду. Ее муж служил в армии Союза. Я спросил ее:

— Как вы живете и поддерживаете свою семью?

— Очень просто, — ответила она. — В прошлом году я выполняла всю свою домашнюю работу, а также ткала, пряла и вязала, и еще собрала более ста бушелей кукурузы, сама, если не считать помощи моей маленькой одиннадцатилетней дочери. Летом наши свиньи живут в лесу и кормятся сами, так что от голода мы не умрем.

Затем к нам присоединилась группа Бутби — в последнее время она пополнилась новыми людьми — двумя дезертирами мятежников из Петербурга и молодым рекрутом, ранее служившим охранником в Солсбери. В 3 часа дня весь наш отряд, насчитывающий теперь 10 человек, снова отправился в путь.

Дорога наша пролегала через Стоуни-Маунтин — очень каменистую и крутую. Но после того как мы, уставшие до изнеможения, вышли на ее вершину, перед нами открылся великолепный вид — бесконечные горы, иногда прорезаемые долинами, густо заросшими вечнозелеными соснами и пихтами, пронизанными серебристыми ручьями. Наш гид заверил нас, что в Картерс-Депо, в ста десяти милях восточнее Ноксвилля, мы встретимся с федеральными войсками. Но сразу после того, как стемнело, он — к нашему разочарованию и возмущению — заявил, что должен немедленно вернуться назад. После долгих уговоров назвать причину сего решения, его слова о том, что молодая жена, которую он оставил в своем одиноком бревенчатом доме

«…уж очень ослабела

От сладкой кары, женщинам сужденной»[209],

смягчили наш гнев, и мы попрощались с ним.

Затем мы пошли дальше, и затем — искусно обойдя несколько домов — вошли в обитель одного старого юниониста. Выйдя к нам со своей женой и тремя уже вполне взрослыми дочерями, он сердечно приветствовал нас:

— Я очень рад вас видеть, я уже два часа с нетерпением жду вас.

— Почему же вы ожидали именно нас?

— Вчера нам сообщили, что в горах десять янки — один из них в красных штанах и мундире мятежников. Девочки, разведите огонь и дайте этим джентльменам чего-нибудь поесть!

Пока мы перед огромным и жарким камином поглощали наш ужин, заедая его розовыми яблоками — коих хозяин выделил нам целое ведро, он — седовласый, широкогрудый, мускулистый, великолепный образец мужской физической красоты и мужественности — излил нам свое сердце. Он был верен Союзу так же, как любящий мужчина верен своей женщине. Как сильно он ненавидел мятежников! Как блистали его глаза, когда он говорил о старом флаге! Как тверды были его вера и желание дожить до того дня, когда он вновь будет торжествующе развеваться над его родными горами! В борьбе за свою страну один из его сыновей погиб, а двое других все еще продолжали служить в федеральной армии.

Старый джентльмен — через дремучий лес — отвел нас тремя милями далее — в дом своего друга. Теперь мы находились совсем рядом с одним поселением партизан-мятежников — о которых нам говорили, что они безжалостны и беспощадны — известным в этих местах как «Маленький Ричмонд». Нам предстояло лишь в четверти мили пройти мимо них. Существовала серьезная опасность наткнуться на какой-нибудь из их пикетов, и эта часть нашего пути считалась самой опасной, чем любая другая на всем нашем пути из Солсбери.

Наш новый друг, хотя и был не очень здоровым человеком, сразу же встал с постели и выразил желание провести нас через это опасное место. Его жена была очень рада нам, но бдительности не теряла — постоянно подбегала к двери, а иногда во время разговора внезапно замолкала и прислушивалась. Перед самым выходом, она, взяв меня за руки, сказала:

— Да благословит вас Бог и пусть он благополучно приведет вас к тем, кого вы любите. Но вам следует быть очень осторожными. Менее шести недель назад два моих брата отправились на Север той же дорогой, но у Краб-Орчарда на них напали партизаны, и там же на месте хладнокровно убили их.

Мы прошли две мили, наш проводник остановился, а потом, после того как подтянулись остальные, прошептал:

— Мы приближаемся к очень опасному месту, так что теперь ни слова. Ступайте очень осторожно и не теряйте меня из виду. Услышите какой-то шум — сразу ложитесь. Если меня заметят вместе с вами — мне точно конец. Но если я буду один, я скажу им, что просто ищу врача для кого-то из моих родных.

Еще две мили мы медленно и крадучись шли за ним. А потом, через горное пастбище выйдя на дорогу, он сказал:

— Слава Богу! Еще одну группу «правильных» людей я безопасно провел мимо «Маленького Ричмонда». Я болен, жить мне осталось недолго, но мне очень приятно осознавать, что я смог помочь хотя бы нескольким из тех, кто любит и поддерживает созданный нашими отцами Союз.

Указав нам путь к дому жившего в нескольких милях от того места юниониста, он отправился домой.

В три часа ночи мы, наконец, достигли нашей цели. Дэвис и Бутби — наши разведчики — под заполнивший всю долину собачий лай, пошли прямо к этому дому. Пошептавшись с хозяином, они затем вернулись и сообщили нам следующее:

— Сегодня здесь ночует один бродяга-мятежник. Утром он уйдет, а мы пока посидим в амбаре.

Мы зарылись в теплое и ароматное сено, но толком поспать так и не смогли. До самого утра нас изводили прожорливые паразиты, так что к тому времени, когда взошло солнце, мы чувствовали себя такими уставшими, словно пешком за день полземли обошли.

XX. Пятница, 6-е января

В девять часов утра нас разбудил наш хозяин:

— Мой неприятный гость ушел, идемте завтракать.

Он был человеком образованным, весьма неглупым и одним из лидеров местных «консерваторов» или юнионистов, до тех пор, пока не был вынужден — по крайне мере, формально — согласиться на войну. Его дом был очень уютен, а домашние приветливы. Однако теперь, по мере нашего приближения к цивилизации, позиции Союза неуклонно отступали назад. Хозяин сообщил нам, что мы не найдем лояльных войск к востоку от Джонсборо, в девяноста восьми милях от Ноксвилля а возможно даже их нет и восточнее Гринвилля, что в 74-х милях от Ноксвилля.

— Но, — сказал он, — сейчас вы находитесь на самой насыщенной юнионистами территории из всех тех, что принадлежат сейчас мятежникам. Двадцать четыре мили вы можете преодолеть по главной дороге и в дневное время. Незнакомцев, гвардейцев или солдат избегайте, но в каждом мужчине, женщине или ребенке, встреченным вами по пути, вы всегда найдете единомышленника и верного друга.

С легким сердцем и в приподнятом настроении мы двинулись дальше по долине. Нам казалось довольно странным путешествовать по столь многолюдной дороге днем, не прячась заходить в дома, и открыто смотреть людям в лицо.

Мы шли по правому берегу Уотоги — широкой и сверкающей горной реки, обрамленной покрытыми соснами и зарослями болиголова скалами. Женщина на лошади, со своим маленьким, шествующим пешком сыном, несколько миль прошла вместе с нами, заметив:

— Путешествуя без провожатого, вы рискуете попасть в руки партизан и быть расстрелянными.

Вечером один юнионист переправил нас через реку. На левом берегу наши глаза были обрадованы видом троих наших мальчиков в синем — это были получившие несколько дней отпуска наши солдаты. Увидев нас издалека, они вскинули винтовки, но, выяснив, что мы свои, успокоились.

Весь вечер наш хозяин освятил рассказам о войне — и снова мы насладились великим счастьем сна в обычной кровати.

XXI. Суббота, 7-е января

Наш друг еще на 8 миль провел нас каменистыми тропами заснеженных гор, всячески избегая открытых дорог и пространств. К вечеру мы обрели приют в белом, каркасного типа, доме, скрытого горами, и своим главным фасадом выходящим на огромную, украшенную множеством елей, поляну.

Здесь — впервые за много месяцев — нам ничего не угрожало. Мятежники могли нагрянуть только с южного берега реки. Дом стоял на северном — земля у кромки воды была очень вязкая, так что вброд здесь перейти было нельзя, а единственная имевшаяся лодка для переправы находилась в пяти милях и у нашего берега. Таким образом, защищенные с фронта, фланга и тыла, мы в полной мере могли насладиться теплом и домашним уютом.

Рядом с нашим жилищем был большой, невероятной красоты родник. Около дюжины чистых и сверкающих на солнце потоков — на небольшой, 12-ти футовой полянке — дружно пробивались наружу через снежно-белый песок. Мы развели большой костер, поставили на него огромный железный котел, отварили в нем всю нашу одежду и, наконец, окончательно уничтожили всех этих упорных и настойчивых паразитов, которые с первого дня нашего заключения не давали нам спокойно жить.

Затем, омывшись в ледяных водах, мы — словно сирийский прокаженный[210] — вышли из них свежие и обновленные и, погрузившись в уют мягких перин, укрывшись теплыми и чистыми одеялами, забылись крепким и сладким сном незабываемого детства.

XXII. Воскресенье, 8-е января

Новый проводник отвел нас в находившийся в лесу амбар. После обеда мы снова выступили в путь — пожилая леди лет шестидесяти, повела нас к своему дому. Судя по тому, как ровно и мерно она шла, так что мы с трудом поспевали за ней, она была полна сил, и возраст совершенно не тяготил ее.

Уже когда стемнело, во дворе ее уединенного и скрытого в сосновой роще дома мы развели огонь, поужинали, а потом в компании наших 15-ти или 20-ти товарищей, которые так бесшумно, словно появившись из-под земли, присоединились к нам, мы пошли дальше.

Глава XLVI

«Если бы я имел настолько ума, чтобы выйти из этого леса, мне было бы достаточно его для собственного обихода»[211].

Еще задолго до побега мы знали, кто такой Дэн Эллис — знаменитый юнионист и проводник, который с первого дня войны занимался исключительно тем, что помогал преданным Союзу людям достичь мест расположения наших армий.

Эллис — истинный герой, а его жизнь — увлекательный роман. Всего на его счету более 4-х тысяч человек. Возможно, он пережил приключений — в стычках и диких скачках наперегонки с мятежниками, в продолжительных маршах — иногда просто босиком по снегу, а иногда во время переправы через покрытые несущимися по бурному течению льдинами реки — больше чем любой из ныне живущих людей.

За все время войны он потерял лишь одного человека — но тот был жертвой собственной беспечности. Группа шла восемь или десять дней и питалась только печеной кукурузой. Дэн настаивал на том, что человек может проходить 25 миль по снегу питаясь печеной кукурузой так же хорошо, как и на любой другой пищей — по крайней мере, он так думал. Я должен сказать, что я попробовал этот метод, и я так не считаю. Тот человек думал точно так же. Он воспротивился этой кукурузной диете, заявив, что несмотря на риск быть схваченным, он войдет в первый попавшийся дом и непременно съест чего-нибудь более приятного на вкус. Он вошел в первый же дом, был накормлен, а потом схвачен.

После того, как мы преодолели 50 миль, все, кого мы встречали на своем пути, говорили нам: «Если вы найдете Дэна Эллиса и будете выполнять все го указания, вы обязательно вернетесь домой».

Мы нашли Дэна Эллиса. В тот воскресный вечер, в 134-х милях от позиций наших войск, смертельно уставшие, мы два часа ждали на дороге Дэна Эллиса — и, в конце концов, он появился — с партией из 70-ти человек — беженцев, дезертиров конфедератов, возвращающихся после отпуска в свои части солдат Союза и беглых пленников. Около 30-ти из них ехали верхом, а у 20-ти имелось оружие.

Как и большинство людей дела, Дэн был человеком немногословным. Выслушав нашу историю, он сказал своим товарищам:

— Парни — вот эти джентльмены, которые сбежали из Солсбери и которые просто валятся с ног от усталости. Это наши люди, и они пострадали за наше Дело. Они возвращаются домой. Негоже нам ехать верхом, а им идти на своих двоих. Уступите им своих лошадей и помогите им сесть на них.

Итак, они сошли с лошадей, а мы сели на них — а потом галопом помчались вперед.

Во время этой бешеной скачки, я узнал много подробностей необычной и полной приключений истории Дэна и его товарищей. Перед войной он жил в Восточном Теннесси и работал механиком. Преодолев горы, он перешел на подконтрольную Союзу территорию, и, благодаря своей энергии, здравому мышлению, бдительности и исключительному знанию леса, что совершенно естественно, сразу же стал проводником.

Те шестеро или восьмеро, кто ушел вместе с ним, тоже очень хорошо знали все дороги. Они жили по соседству с ним, в графстве Картер, Теннесси — в непосредственной близости от мятежников. Ночевали они, как правило, в лесу, и ни на минуту не расставались с оружием.

Мятежники ненавидели их, и им никак нельзя было оказаться в их руках. Голова Дэна Эллиса была оценена в 5 000 долларов. В те периоды времени, когда он покидал нашу территорию, он ни разу не выпустил из рук свою прекрасную 16-ти зарядную винтовку Генри.

Однажды, когда с ним был только его друг лейтенант Тридэуэй, на него внезапно напали 14 мятежников. Эллис и Тридэуэй спрятались за деревьями и открыли по ним огонь. Противник пошел вперед, а они, продолжая отстреливаться, медленно ушли в лес. Неравная схватка длилась три часа. Несколько мятежников получили ранения, и, в конечном счете, они отступили, оставив двоих храбрых и не получивших ни малейшей царапины юнионистов, хозяевами этого поля боя.

Обычно, Дэн совершал переход на нашу территорию один раз в три или четыре недели, приводя с собой от сорока до пятисот человек. Перед тем, как приступить к делу, он и его товарищи совершали рейд в соседнее, занятое мятежниками графство, забирали у них всех имеющихся хороших лошадей, а потом в Ноксвилле продавали их интенданту Соединенных Штатов.

Только так они зарабатывали деньги, чтобы поддерживать себя и своих лошадей, и никак иначе. У беженцев и беглых пленников денег, как правило, не было, и Эллис, чью симпатию ко всем лоялистам можно сравнить с бурным горным ручьем, был просто вынужден кормить их в течение всего своего путешествия. Все продукты и необходимые вещи, приобретенные у местных юнионистов для своих подопечных, он оплачивал своими личными деньгами.

Сегодняшняя ночь была такой холодной, что мы — больные и изнуренные — еле держались в своих седлах. Основной секрет успеха Дэна заключался в быстроте его передвижений. И сегодня он, похоже, решил, по крайней мере, на один день опередить всех возможных своих преследователей.

Теперь, когда будучи в его руках, мы находились в полной безопасности, я двигался абсолютно машинально, никак не тревожась и задавая никаких вопросов о дороге, но совершенно случайно я услышал, как Тридэуэй спросил его:

— Как вам кажется, не слишком ли труден для нас будет переход через Ноличаки?

— Возможно, — ответил Дэн. — Мы сделаем привал и поговорим об этом с Барнетом.

На том муле, на котором ехал я, в роли седла выступал мешок с кукурузой. Но я еще не достиг того уровня гимнастической ловкости, при котором я бы и сидел удобно, и не позволял ему постоянно соскальзывать и перекашиваться.

Мучимый жаждой и лихорадкой, я остановился у Рок-Крик, чтобы глотнуть воды и поправить кукурузный мешок. А потом, в своих бесконечных попытках снова сесть на него, я проявил столько же ловкости, сколько проявил бы неуклюжий и неповоротливый восьмидесятилетний старик, а мой мул ни секунды не стоял спокойно. В конце концов, мне удалось вскарабкаться на его спину спустя две или три минуты после того, как последний всадник покинул берег.

Мы шли по лесам, по холмам, через болота, не придавая особого значения качеству дороги, но я поступил довольно неосторожно, понадеявшись на то, что мул — следуя своему инстинкту — пойдет по следам нашей кавалькады. Около десяти минут я напряженно прислушивался — тщетно — стояла абсолютная тишина. Я спешился и осмотрел обледеневшую дорогу, но никаких следов лошадиных копыт на ней не было.

Я заблудился! Это означало, что меня могут снова схватить — либо опять тюрьма, либо смерть — в данном случае эти слова были почти синонимами. Я не знал местных дорог и где я нахожусь — среди своих или среди мятежников, я тоже не имел никакого представления.

Поиски нашей скрытной и бесшумной группы ни к чему бы не привели, поэтому я вернулся к ручью, спрятал своего мула в кустарнике, и сидя на бревне, размышлял о своей глупой беспечности, за которую я похоже, получил достойное вознаграждение. Я вспоминал, о попавшем благодаря своему мулу в плен Дэвисе, и спрашивал себя — может и меня ждет нечто подобное?

Мысленно проклиная своего длинноухого друга самыми последними словами, я покормил его кукурузой, а потом залег за лежавшим на обочине бревном — таким образом я бы смог услышать топот лошадиных копыт любого, кто захотел бы прийти за мной. А потом я заснул.

Меня разбудил холод — часы сообщили мне, что сейчас три часа. Энергично побегав назад и вперед до тех пор, пока кровь чуть живее не побежала по моим жилам, я снова улегся за бревном и спал до самого рассвета.

Возвращаясь к ручью, я видел бревенчатый домик — настолько небольшой и скромный, что, по моему мнению, он мог принадлежать верному юнионисту. Через несколько минут — уже после того, как рассвело — из него вышел пожилой джентльмен с мешком на плече. Увидев меня, он совершенно не удивился. Пристально глядя ему в глаза, я спросил его:

— Вы юнионист или сецессионист?

— Я не знаю, кто вы, но я — юнионист — и всегда им был.

— Я чужой здесь, и я в беде. Я прошу вас сказать мне правду.

— Я сказал вам правду, и к тому же оба моих сына служат сейчас в армии Соединенных Штатов.

Он, похоже, был честен со мной — о том свидетельствовал его прямой и искренний ответный взгляд. Я рассказал ему, в какой неприятной и опасной ситуации я сейчас нахожусь, но он сразу же успокоил меня.

— Я знаю Дэна Эллиса также хорошо, как своего собственного брата. Достойнейший и честнейший человек. Куда он намеревался идти?

— Я слышал, как он говорил что-то о Барнете.

— Этот брод — всего в пяти милях отсюда. Барнет — один из правильных людей. Эта дорога приведет вас к его дому. Прощайте, друг мой, и постарайтесь никогда больше не отставать от своих.

Последнего напутствия он, конечно, мог и не добавлять. Барнет сообщил мне, что наш отряд уже на том берегу, и сейчас находится в трех милях отсюда. Он переправил меня через реку в своем каноэ, мой мул плыл рядом. Пройдя еще полмили, я встретил Эллиса и Тридэуэя.

— О! — сказал Дэн. — А мы искали вас. Но я сказал ребятам, чтобы они не беспокоились. Среди нас тут есть люди, которые наткнувшись на какого-нибудь мятежника, выдали бы всех нас — а потом поднялся бы такой шум, что за нами выслали бы гвардейцев, но я был уверен, что вы достаточно осторожны, чтобы позаботиться о себе, и не подвергнуть нас опасности. Идемте лучше завтракать.

XXIII. Понедельник, 9-е января

— Сегодня, — сказал Дэн Эллис, — мы должны преодолеть крутые холмы Рич-Маунтин.

— А далеко до нее? — спросил я.

— Говорят — около десяти миль, но я подозреваю, что на самом деле, скорее, все пятнадцать, да еще и по плохой дороге.

Около пятнадцати миль, да еще по плохой дороге! Звучит, словно пятьдесят по Виа Долороза[212].

Мы выступили в 11 утра. В течение трех миль мы шли вдоль извилистого ручья — всадники медленной рысью раз двенадцать переправлялись через него, пешие держались изо всех сил и только сильно дрожали от столь частых ледяных ванн.

Наконец мы достигли крутого склона этой покрытой снегом горы. Несколько часов мы то поднимались по заросшему соснами склону одного холма, то спускались с него и одолевали следующий, а за ним еще и еще, и, тем не менее, постоянно поднимаясь в высоту. Снежный покров достигал десяти дюймов. Дэн говорил, что никогда еще с таким трудом он не одолевал эту гору, но все таки, он так гнал вперед, словно впереди его ждал рай, а за ним гналась сама смерть.

Разреженный воздух пробудил мою старую болезнь, я задыхался. Эллис дал мне лошадь и большую часть пути я ехал верхом, но склоны были слишком круты — нам пришлось идти пешком, а бедные животные с трудом плелись за нами. Прекрасная пословица — «Ведя лошадь под уздцы идти намного легче», — вряд ли была верна в моем случае, поскольку около сотни раз мне сегодня казалось, что я просто упаду замертво на обочине, а все остальные продолжат свой путь. Но после такого впечатляющего урока минувшей ночи, я вряд ли мог остановиться, до последней капли не исчерпав все свои силы.

Медленно и устало шли выстроившиеся в длинную — на целую милю — кавалькаду, люди и животные. После нескольких часов, которые казались вечностью, и усилий, которые казались совершенно невозможными, мы сделали привал на высокой горной гряде, очистили себе место, и возле чистого горного родника уселись, чтобы немного перекусить. Тут я отважился спросить:

— Мы уже у вершины?

— Примерно на полпути, — таков был обескураживающий ответ Дэна.

— Пошли, пошли, парни, мы не должны тут задерживаться! — крикнул Дэвис, и мы вновь — за этим непоседливым страдальцем — двинулись вперед.

Каждый раз, когда мы поднимались на следующий холм, и нам казалось, что мы уже почти достигли вершины, за ним появлялся еще один — и чуть выше того, на котором мы в тот момент находились. Мы думали, что так будет продолжаться до самого Судного Дня.

Чтобы сделать наш марш еще мучительнее, пошел сильный дождь. Мучительно даже воспоминание об этом дне. Здесь я кладу перо и с удовольствием заканчиваю эту главу на том кульминационном моменте нашего приключения, когда — судя по моим ощущениям — мне казалось, что моя жизнь подошла к концу.

Глава XLVII

«А ночь из всех ночей моих бессонных

Была и самой длинной и тяжелой»[213].

«Но мало кто — один на сотню тысяч -

Поведать мог бы о спасенье чудном»[214].

Когда изо всех сил стараясь не отставать, я — еле передвигая ноги — карабкался по очередному холму, я думал, что это ужасное восхождение и этот мучительный день никогда не закончатся. Но Необходимость и Надежда творят чудеса, и я выдержал это испытание.

В 4 часа вечера облака рассеялись, ярко засияло солнце, а мы стояли на ледяной вершине, любуясь великолепной панорамой со всех сторон окружавших нас гор, долин и многочисленных ручьев.

После короткого привала мы начали спуск. Наша тропа, по которой шли только беженцы и беглые заключенные во главе с Дэном Эллисом, так раскисла, что во многих местах мы утопали в грязи почти по грудь! С каким жаром атаковал Дэн эти крутые склоны! Теперь идти было значительно легче, и я держался рядом с ним.

Сумерки перешли в полную тьму, и снова дождь. В пяти ярдах мы не видели друг друга, но мы неуклонно шли вперед. Мы достигли подножия горы и теперь двигались по мрачной и обрамленной соснами дороге, довольно часто пересекаемой бурными ручьями. Сначала Дэн старался переходить через них по древесным стволам, но из-за темноты на их поиски уходило слишком много времени. В конце концов, он отказался от этой идеи, и когда мы подошли к очередному ручью, он бросился в самую его середину, одним могучим рывком преодолел его и в покрытой стекающими по ней струями воды одежде молниеносно выскочил на берег. Наша колонна растянулась на три мили, но каждый старался как можно ближе держаться к тому, кто шел непосредственно перед ним.

— Сегодня мы разобьем лагерь, — сказал Дэн, — у хижины, которая находится в двух милях ходьбы отсюда.

Придя туда, мы обнаружили, что со дня его предыдущего путешествия по этим местам, кое-что изменилось — лачуга обрушилось, и от нее осталась только бесформенная куча бревен и досок. Но после некоторых усилий нам удалось приподнять и установить часть ее крыши. Худо-бедно, но как-то крыться от дождя под ней было можно, а пока к нам подтягивалась остальная часть нашего отряда, Тридэуэй отправился в ближайший из домов живших тут юнионистов, чтобы узнать, что происходит в здешних местах. Минут через пятнадцать минут мы услышали стук копыт его лошади, а потом и мерцание его переливающейся цветными огоньками головни.

— Здесь что-то не так, — сказал Дэн. — Тут, должно быть, очень опасно, иначе он не принес бы огонь, зная, что в такую ночь нам придется ночевать вне дома. Какие новости, Тридэуэй?

— Плохо, — ответил лейтенант, сходя со своей промокшей лошади и аккуратно закрепляя между двумя досками тлеющую головню. — Здесь партизаны мятежников, их очень много и они очень бдительны. Совсем недавно — несколько часов назад — здесь побывал один из их отрядов. Я так скажу вам, Дэн Эллис, если мы не хотим, чтобы нас схватили, нам нужно смотреть в оба.

Все, кто смог, сгрудились под плохо укрепленной крышей, которая в любой момент могла рухнуть и раздавить их. А сам Дэн и его компаньоны, буквально за несколько минут соорудили для себя свое импровизированное жилище — из покрытых соломой досок и дранки — так, чтобы им не капало на голову. Вскоре они заснули, зажав в руках свои неизменные винтовки, всего в паре шагов от своих лошадей, от которых они никогда не позволяли себе держаться слишком далеко.

Я, как и мои коллеги-журналисты, ценил отдых так же высоко, как и безопасность, поскольку нам нужно было набраться сил. В полном мраке мы нашли тропинку, ведущую в ближайший дом местного юниониста. Жарко пылал камин, но небольшая комната была битком набита уставшими, промокшими и ожидавшими нас нашими товарищами.

Мы перешли через ручей и вошли в другой дом, хозяин которого, почтенный седовласый старик, тоже являлся верным Делу Союза. Он, его жена и маленький сын, тепло приветствовали нас, а потом он сказал:

— Хотелось бы, конечно приютить вас в своем доме, но это небезопасно. Мы дадим вам одеяла, и вы сможете переночевать в амбаре — там тепло и сухо. Если ночью нагрянут гвардейцы, они, скорее всего, сначала будут обыскивать дом, и мой сын или жена успеют вас предупредить. Но если они вас найдут, вы, конечно, скажете им, что мы тут ни при чем, ведь вы знаете — это для меня вопрос жизни и смерти.

Зерновая шелуха была сухой и ароматной, и мы вскоре забыли обо всех наших горестях.

XXIV. Вторник, 10-е января

Позавтракав до рассвета, мы, чтобы никто не заметил, как мы покидаем этот дом, отправились на место общего сбора. Те, кто остался в лагере, насквозь промокли, замерзли и вид у них был очень жалкий.

К девяти часам вернулись те, кто ночевал в соседних домах, а потом состоялось короткое совещание. Все единодушно согласились с тем, что на расстоянии пятнадцати или двадцати миль впереди было очень опасно, и пройти по тем местам почти невозможно. Более того, создавалось впечатление, что войска Союза все еще отступали из тех мест, где по нашим сведениям они должны были быть. Теперь же мы были абсолютно уверены, что их нет в Джонсборо, нет в Гринвилле, и, вероятно, восточнее Строуберри Плэйнс тоже.

Восемь или десять человек решили вернуться. Среди них были три солдата Союза, которые вдели войну и знали, что такое опасность. Но перед тем как пройти по собственным следам через Рич-Маунтин, они сказали нам:

— Идти дальше нет никакого смысла. Никто там пройти не может. Ни один человек не сможет дойти до Ноксвилля, пока не убедится, что путь туда свободен.

Эллис и Тридэуэй слушали их и лишь улыбались. Эти предстоящие опасности никак не нарушали их спокойствия, поскольку самое трудное было уже позади. Мы уже давно оставили за своей спиной все те ужасы, по сравнению с которыми будущие являлись сущей мелочью. Мы уже видели глаза Смерти и уже стояли на Грани Бытия. Мы не сомневались в том, что все эти трудности были значительно преувеличены, и уже ничто не могло нас сбить с ведущей к дому и свободе дороги.

Среди тех, кто пошел обратно, были житель Северной Каролины и его маленький сын — услада его старости. Не желая вновь попасть в сети сладостных обещаний мятежников, он решил закончить войну и заняться своими многочисленными проблемам и неприятностями, и не стараться нажить новых. Приобретая одну из его лошадей, я больше не нуждался в доброте и помощи Эллиса и его друзей.

Мы вышли еще до полудня, и по скрытным тропкам продолжили свой путь по долине. Дождь прекратился, погода была хорошая. У одного из местных юнионистов мы узнали, что буквально час назад в его доме побывали партизаны — 8 человек. Их след еще не остыл, и Дэн, всегда готовый к охоте на мятежников, взяв с собой восьмерых своих друзей, оставив Тридэуэя ответственным за наш отряд, кинулся в погоню.

До наступления темноты мы достигли Келли Гэп, пролегавшую через старый сад, раскинувшийся возле большой фермерской усадьбы, состоявшей из хозяйского дома и множества других построек. Здесь уже давно никто не жил. Один из наших проводников сказал нам:

— Здесь жил один юнионист. В прошлом году мятежники повесили его на этой яблоне, но они срезали его веревку прежде, чем он умер, а потом, очнувшись, он сбежал из штата.

Мы привязывали лошадей к деревьям и запекали на ужин нашу кукурузу. Смеркалось, в окнах загорались огоньки, и ферма оживала, становясь такой же уютной и гостеприимной, как и раньше.

После того, как стемнело полностью, вернулись Дэн и его товарищи вернулись. Партизанам с большим трудом удалось сбежать от них. Но одного они захватили. Для него была выделена одна из хозяйственных построек — туда его, под охраной двоих вооруженных винтовками стражей и поместили. На вид ему было не более 22-х, и у него было тяжелое, грубое лицо. Он постоянно повторял, что он не партизан, в армии мятежников сражался, но потом дезертировал, в Ноксвилле принял присягу на верность Соединенным Штатам, и теперь вновь начать мирную жизнь.

Некоторые из людей Эллиса считали, что он нарушил свою присягу и являлся самым необузданным из партизан. Не смущаясь его присутствием, они свободно обсуждали, каким способом от него можно было бы избавиться. Одни выступали за то, чтобы забрать его в Ноксвилль и передать его властям. Другие, которых, возможно, было большинство, настаивали на том, чтобы расстрелять его в саду. Я думаю, что так считали очень многие. Среди них были те, чьи отцы или братья погибли от рук партизан.

Этот пленник был человеком простым, не очень умным и не очень образованным, он говорил только тогда, когда к нему непосредственно обращались. Его спокойствие, с которым он выслушивал все эти соображения, и в самом деле можно было восхищаться. Один из его судей, а возможно и палачей, спросил его:

— Что ж, сэр, а каково ваше мнение?

— Я в ваших руках, — даже не моргнув ответил он. — Вы можете убить меня, если хотите, но я не нарушал присяги, и я не делал ничего из того, в чем вы меня обвиняете.

Совет продолжался еще некоторое время, а потом офицер армии Союза из Восточного Теннесси сказал.

— Он заслуживает смерти, и он, вероятно, когда-нибудь встретится с ней. Но мы не убийцы, и он не будет расстрелян. Я сам застрелю любого, кто попытается убить его. Истинный воин никогда не обидит своего пленника.

В конечном счете, решили отвезти его в Ноксвилль. Он принял это решение с тем же спокойствием, как если бы ему сообщили о том, что он будет казнен.

Дэн не присутствовал на этом совещании. Он отправился к ближайшему дому за новостями, поскольку все жившие в радиусе нескольких сотен миль юнионисты и их семьи хорошо знали и любили его. Мы же — очень уставшие — улеглись спать в старом саду, подложив под головы седла своих лошадей. Теперь наши мысли текли по более приятному руслу. Мы лишь в 70-ти милях находились от позиций наших войск. Мы шли медленно и неуклонно, и даже принимали участие в приграничных делах!

Незадолго до полуночи кто-то пожал мне руку. Я протер глаза и посмотрел вверх. Это был Дэн Эллис.

— Парни, нам надо уезжать — немедленно. Мы в самой гуще мятежников. Несколько сотен стоят в нескольких милях, а восемьдесят — совсем недалеко. Они устроили засаду для полковника Кирка и его людей. Нам надо разделиться: пешие пойдут в горы, а мы — кто верхом — в гораздо большей опасности, поскольку лошади больше шумят и оставляют множество следов, — если мы хотим прорваться, нам надо уходить прямо сейчас.

Он говорил шепотом. Нашего пленника, до которого уже ни у кого не было никакого дела, отпустили на все четыре стороны. Мы вновь оседлали наших усталых лошадей и немедленно отправились в путь. Я находился почти в самой середине нашей кавалькады. Передо мной шел белый конь — это очень помогало мне.

Мы поскакали в обычном стиле Дэна — с полным безразличием к дороге — вверх и вниз по скалистым холмам, через ручьи, по болотам, перепрыгивая через ограды — как угодно, но только не по дорогам.

Я думал, что мы прошли так около трех миль, когда подъехавший ко мне Дэвис спросил меня:

— Эта юная леди очень хорошо ездит, не так ли?

— Какая юная леди?

— Вон та, которая ведет нас.

Я-то думал, что нас ведет Дэн Эллис, и потому проехал вперед, чтобы посмотреть на эту юную леди.

Это была она! Лица ее в темноте я разглядеть не мог, но мне сказали, что она красивая девушка. Я видел ее изящную фигуру, а те уверенность и непринужденность, с которыми она вела свою лошадь, могли бы послужить образцом для любого мастера верховой езды.

Она была членом той юнионистской семьи, куда Дэн уезжал за новостями. В тот момент, когда она узнала о том, что нужна ее помощь, она сама вызвалась вывести его из этих мест, где она родилась и выросла, и знала каждый акр. Единственная имевшаяся в наличии лошадь — принадлежавшая когда-то офицеру-мятежнику, а теперь стоявшая в отцовском сарае — была тотчас выведена и оседлана. Она прибыла в наш лагерь около полуночи, и теперь вела нас — избегая занятых мятежниками фермерских домов, их лагерей и патрулей.

Она вела нас целых семь миль. Затем мы остановились в лесу, а она по длинному мосту через Ноличаки-Ривер (которую нам снова предстояло перейти) проехала вперед, чтобы узнать, охраняет ли ее кто-нибудь, потом в ближайшем доме выяснила, пикетируются ли дороги, вернулась и сообщила нам, что берег чист. А затем, вдоль всей нашей длинной колонны, она поехала домой. Если бы у нас тогда была возможность безопасно приветствовать ее, мы бы, наверняка, прокричали бы трижды ура этой Безымянной Героине[215], которая так искренне и дружески помогла нам. «Да благословит ее Бог ныне и навсегда!»

Глава XLVIII

«Весела Фортуна

И потому ни в чем нам не откажет»[216].

«Пусть ночь длинна, а все же день придет»[217].

После того, как непосредственная опасность отступает, все дальнейшее превращается в прекрасную и несбыточную мечту. Я очень боялся снова проснуться на старой койке мрачной и убогой тюрьмы Солсбери.

Мы часто были вынуждены очень часто идти пешком и вести в поводу наших усталых лошадей. Бурные горные ручьи по ночам переходить было очень опасно. Несокрушимые горы являлись ужасным злом для наших израненных и обмороженных ног и рук. Дома приверженцев Союза, где нас кормили и наставляли, как идти дальше, были, как правило, очень скромными, подчас лишенными всяческого комфорта. Но мы победили наше Чудовищное Отчаяние и вышли из Долины Смерти. Теперь любой ледяной поток для нас был подобен Реке Жизни. Суровые горы и острые скалы теперь стали для нас Прекрасными Горами, а каждая бревенчатая хижина, где нас встречали наши друзья — дворцом, имя которому — Красота.

Наш очаровательный провожатый покинул нас, но нога Дэна уже почувствовала свою родную землю. Прекрасно зная куда идти, он во весь дух устремился вперед, словно неумолимая Судьба — равнодушная и к людям, и животным. Если до того шли сильные дожди, то теперь внезапно и сильно похолодало. Грязь покрылась ледяной коркой, но еще недостаточно крепкой, и на каждом шагу наши бедные лошади спотыкались и проваливались в нее до самых щеток.

Даже при такой активной ходьбе мне было трудно поддерживать кровообращение в моих больных ногах, но страх отморозить ноги научил меня быть очень осторожным. У одного ехавшего на муле молодого жителя Северной Каролины на ногах не было ничего, кроме пары хлопчатобумажных чулок, и как он ухитрился не отморозить ноги, осталось для меня одной из неразгаданных тайн человеческой выносливости.

В 4 часа утра, будучи на несколько миль севернее Гринвилля, мы, несмотря на свою крайнюю слабость и усталость, завершили долгий, 25-ти мильный марш.

Мы пришли к Лик-Крику, который так раздулся, что был непреодолим для нас. Местный лоялист заверил нас, что партизан очень много и что они очень бдительны. Неужели они никогда не оставят нас в покое?

Подняв на три мили выше по течению, мы перешли через реку по единственному в этих местах существующему мосту. Здесь, по крайней мере, с тыла мы были защищены, поскольку, если бы за нами гнались, мы бы разобрали настил. Вскоре, уже после рассвета, въехав в небольшую, расположенную на склоне холма сосновую рощу, мы сошли с лошадей и всей своей печальной, утомленной и голодной компанией расселись вокруг разведенных нами костров.

XXV. Среда, 11-е января

Сидя на пушистых сосновых ветвях, я поинтересовался:

— А когда мы увидим тех, кто идет пешком?

— После того, как доберемся до Ноксвилля, — ответил Дэн Эллис.

Его ответ дал мне и Дэвису некоторые основания для беспокойства, потому Джуниус остался позади нас. В полночь, когда мы отправлялись, ему предложили лошадь. Так же, как и мы, предполагая, что группы объединятся всего лишь через несколько часов, и, будучи уже не в состоянии ехать на лошади без седла, он отказался и решил идти с пешей партией. С момента нашего пленения это был первый раз, когда мы расстались. Наши судьбы так тесно переплелись между собой, что мы очень хотели вновь объединить их, чтобы и свободу — а может, и смерть — встретить только вместе. Но Тридэуэй прекрасно знал местность, и для пеших, которые могли пройти в горах по тем местам, по которым за ними не мог последовать никакой кавалерист, их путь, вероятно, был менее труден, чем наш.

В лесистом овраге, в двухстах или трехстах ярдах от нашего лагеря, я встретил одного пожилого джентльмена — он раскалывал бревна на доски. Он отправился домой — на целую милю — чтобы принести мне чего-нибудь съестного, а я упал на землю у его костра и заснул как ребенок. Через час он вернулся с корзиной, в котором лежало огромное блюдо с неизбежными в этих местах кукурузным хлебом и свининой. С ним были его жена и дочь — они хотели посмотреть на янки. Простые и бесхитростные люди, они курили длинные трубки, но не лишенные сочувствия и доброты, они искренне интересовались, чем они могут помочь нам.

Около полудня мы свернули лагерь и заставили наших полумертвых лошадей двигаться дальше. Этот участок пути оказался легче и безопаснее, чем мы ожидали. На два или три часа мы остановились на первой же ферме, где можно было приобрести кукурузы — чтобы накормить и позволить хоть немного отдохнуть нашим бедным животным.

Трое из нас поехали в дом одного юниониста и попросили накормить их. Хозяйка, муж которой служил в 16-м (федеральном) Теннессийском пехотном, сразу же приготовила обед. Но до этого, мы целый час убеждали ее, что мы не переодетые мятежники.

Вскоре после наступления темноты мы миновали Расселвилль, и, отойдя от него на две мили, в самой чаще леса разбили лагерь. Ночь была очень холодная, но, несмотря на опасения Дэна Эллиса, что лежавшие неподалеку от нас огромными штабелями доски могли являться собственностью местных лоялистов, часть из них мы пустили на дрова для наших костров. Улегшись на устроенные между ними прекрасные ложа из мягких и ароматных сосновых веток сосны, мы поужинали печеной кукурузой. И таким образом, примерно раз в час подбрасывая топлива в наши большие костры, мы прекрасно провели эту ночь.

XXVI. Четверг, 12-е января

Сегодня утром, хозяйкой на нашем завтраке в фермерском доме, была сестра лейтенанта Тридэуэя. Она очень вкусно накормила нас, в том числе кофе, сахаром и маслом, которые до этого момента мы видели лишь в своих воспоминаниях.

В 10 часов мы продолжили наш путь. Впереди, в качестве разведчиков, находились двое или трое наших вооруженных людей, но теперь мы шли уже не так неуверенно и осторожно.

Некоторые из наших молодых людей, на которых уже очень продолжительное время охотились мятежники, страстно желали при первой же возможности поменяться с ними ролями. Ни необходимость идти как можно быстрее, ни усталость или опасность не могли заставить их в случае обнаружения партизан отказаться от драки. Сегодня на дороге один из наших разведчиков повстречался с каким-то человеком — тот восседал на прекрасной лошади.

— Вы за Юг или за Север? — спросил он, поигрывая курком своей винтовки.

— Что ж, — ответил пожилой и несколько испугавшийся теннессиец, — я с самого начала держался подальше от войны и не помогал ни одной из стороны.

— Ладно, ладно! Быть такого не может. Вы же не думаете, что я так глуп, не так ли? Вы никогда не смогли бы жить в этой стране, не будучи ни тем, ни другим. Вы за Союз или за Сецессию?

— Я голосовал за Сецессию.

— Говорите только правду.

— Что ж, сэр, мои двое сыновей в армии Джонсона. Я с первого дня был сецессионистом, и я такой же добрый южанин, как и все те, кого вы можете встретить в штате Теннесси.

— Хорошо, дружище, а теперь слезайте с лошади.

— В это о чем?

— Я о том, что вы именно тот самый человек, в поисках которого я проехал 100 миль — добрый южанин на хорошей лошади! Я — янки, мы все тут янки, так что слезайте с нее и побыстрее.

Когда щелкает курок винтовки — любые приказы исполняются немедленно. Всадник спешился, парень сел на лошадь и поскакал по дороге, а старый южанин медленно и грустно побрел домой.

Сегодня мы прошли 25 миль, а на ночь разбили лагерь в сосновом лесу у Френдс-Стэйшн.

Поскольку мы находились в довольно безопасных местах, мы с Дэвисом отправились в поисках постели. В первом попавшемся нам доме две женщины заверили нас, что они верны Союзу, но, к сожалению, у них нет ни одной свободной кушетки. Их слова звучали безупречно, но дружественности в их глазах я не увидел. Впоследствии мы узнали, что они были ярыми мятежницами.

Следующим жилищем был просторный, расположенный в центре ухоженного двора, старый фермерский дом. В ответ на наш стук, к двери подошел беловолосый патриарх лет, наверное, семидесяти.

— Вы позволите нам поужинать и переночевать у вас? Мы щедро заплатим и будем весьма благодарны вам за это.

— Я бы с удовольствием, — дрожащим голосом ответил он, — но сегодня моих дочерей нет дома — они поехали на вечеринку. Остались только я и моя жена — беспомощные и больные старики.

Тут к нам привлеченная собственным любопытством, вышла и его супруга, после чего мы вновь мы повторили свою просьбу, обращаясь уже к ней — настойчиво и убедительно — потому что мы очень устали и очень хотели есть, а дом их нам очень понравился. Она весьма сухо ответила нам так же, как и ее муж, но потом понемногу разговорилась. Через некоторое время мы снова поинтересовались:

— И все же, не будете ли вы столь добры, чтобы приютить нас, или нам стоит поискать другое место?

— Но кто же вы, наконец?

— Юнионисты — янки, сбежавшие из Солсбери.

— Что же вы раньше не сказали? Конечно, я накормлю вас! Все, все, заходите!

Старушка приготовила нам невероятно вкусный ужин, а потом рассказала нам свою историю — типичную для этой войны. В течение нескольких часов, сидя у жаркого камина, мы беседовали с этой престарелой парой, чьи трое сыновей сражались сейчас в армии Союза, и которые искренне и преданно любили наше Дело. За себя мы больше не волновались — они заверили нас, что мятежники ни разу еще не обыскивали их дом.

В этом отношении им очень повезло. Их дом был единственным среди сотен домов других юнионистов — в которых мы когда-либо ночевали — ни разу не подвергавшийся налету мародеров-мятежников. Конфедераты забирали у них зерно и сено — стоившее иногда сотню долларов, но к их жилью всегда проявляли уважение.

XXVII. Пятница, 13-е января

Судя по некоторым признакам, мой бедный конь скоро должен был умереть, и я спросил у первого встреченного мной человека:

— Хотите эту лошадь?

— Конечно, незнакомец.

— Хорошо, тогда возьмите ее.

Я протянул ему уздечку, и он повел ее, изредка удивленно поглядывая на меня, но я думаю, что он очень скоро разгадал тайну моей щедрости. Несколько других лошадей нашего отряда либо умерли в дороге, либо просто брошены, как уже бесполезные и ни на что не годные.

Дальность нашего путешествия — первоначально оцениваемая в 200 миль — теперь выросла до 295-ти. А если учесть, сколько раз нам приходилось отклоняться и идти в обход, мы сочли 340 миль весьма скромной оценкой пройденного нами расстояния.

В 10 часов утра этого 27-го дня состоялось наше великое освобождение. Это произошло у Строуберри Плэйнс, в 15-ти милях восточнее Ноксвилля. Здесь — после последнего марша в 7 миль, в течение которого наши отяжелевшие ноги и ноющие от усталости руки становились все легче и подвижнее — в тишине, с преклоненными головами, переполненными чувствами сердцами и мокрыми глазами, мы приветствовали Старый Флаг.[218]

«Из Челюстей Смерти, и из Пасти Ада».[219]

Альберт Д. Ричардсон.

«Tribune», 14-е января 1865 года.

КОНЕЦ

Примечания

1

У. Шекспир. Отелло. Перевод Б. Пастернака.

2

У. Шекспир. Много шума из ничего. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

3

Полное название газеты, в которой тогда работал Ричардсон — «New-York Daily Tribune».

4

Чичероне (англ. cicerone) — гид, проводник. — Прим. перев.

5

+15° по Цельсию. — Прим. перев.

6

Речь идет о штатах вдоль побережья Мексиканского залива — это Техас, Луизиана, Миссисипи, Алабама и Флорида. — Прим. перев.

7

У. Шекспир. Ричард III. Перевод А. Радловой.

8

Ч. Маккей. Вниз по Миссиссипи. Перевод В. Пахомова.

9

У. Шекспир. Зимняя сказка. Перевод В. Левика.

10

Коттон-джин (англ. сокр. от Cotton engine) — первая эффективная хлопкоочистительная машина, которую придумал американский изобретатель Илай Уитни в 1793 году. — Прим. перев.

11

Автор несколько ошибается, правильнее — Дэвиду. Генерал Дэвид Эммануэль Твиггс (1790–1862) — самый старый из генералов Конфедерации. В 1861 году он был назначен командующим Луизианской армией, но по возрасту и состоянию здоровья — ему уже было 70 лет — он отказался от должности, в октябре 1861 года вышел в отставку и более участия в войне не принимал. — Прим. перев.

12

Флаг штата Луизиана. — Прим. перев.

13

Легкая четырехместная коляска. — Прим. перев.

14

В Мексике генерал Твиггс, прикладывая некоторые лекарственные средства к ране на своей голове, обнаружил, что они восстанавливают естественный цвет волос. Будучи человеком предприимчивым, он сразу же разместил на рынке и сам в значительной степени рекламировал то, что он назвал «Twiggs Hair Dye» («Краска для волос Твиггса»). Его изобретение вызвало неоднозначную реакцию в обществе — от восторгов до колких эпиграмм. — Прим. перев.

15

В битве при Буэна-Виста (23 февраля 1847 г.) командир артиллерийской батареи капитан Брэкстон Брэгг получил приказами «удерживать позицию любой ценой». Генерал Тейлор поехал к Брэггу, и после краткого разговора, в котором Брэгг ответил, что он использовал одиночные картечные снаряды, Тейлор приказал: «Дайте двойной залп и отправьте их в ад, Брэгг». Позднее этот приказ, хотя и неверно цитируемый как «дать им немного больше винограда, капитан Брэгг», будет использоваться в качестве рекламного лозунга, который привел Тейлора в Белый дом. — Прим. перев.

16

У. Шекспир. Буря. Перевод. Т. Щепкиной-Куперник.

17

У. Шекспир. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

18

Автор приводит слегка измененную строку из поэмы Вольтера «Генриада». — Прим. перев.

19

Имеется в виду естественный лед с озера Уэнхем, Массачусетс. Лед вырубала специально основанная для этого компания и продавала его тем, кому требовалось охлаждение его продукции — ресторанам, скотобойням и пр. Лед с этого озера шел даже в Европу — им пользовалась даже королева Виктория, ценившая его за чистоту. После изобретения искусственного льда, промысел этого натурального озерного льда закончился. — Прим. перев.

20

Народное название Нового Орлеана. — Прим. перев.

21

Креол — означает «местный уроженец», но в Новом Орлеане так называют только лиц французского или испанского происхождения. — Прим. автора.

22

По современным данным британцы потеряли 700 человек убитыми, 1 400 ранеными и 500 пленными. Американцы — 7 человек убитыми и 6 ранеными. — Прим. перев.

23

En passant (фр.) — Кстати. — Прим. перев.

24

У. Шекспир. Король Генрих IV. Перевод Е. Бируковой.

25

Минитмены — военизированная сецессионистская организация штата, нечто среднее между добровольческой милицией и армией. Минитмены существовали во многих штатах Конфедерации, они активно участвовали в подготовке войны между Севером и Югом. После начала активных боевых действий они вошли в гвардейские полки штатов и их армии. — Прим. перев.

26

Д. Мильтон. Потерянный рай. Перевод В. Пахомова.

27

У. Шекспир. Бесплодные усилия любви. Перевод Ю. Корнеева.

28

Кор. 11:23. – Прим. перев.

29

Американский политик Джон К. Кэлхун разработал теорию согласованного большинства для решения проблемы тирании большинства. В ней говорится, что значимые решения принимаются не просто за счёт численного перевеса, но требуют соглашения или признания со стороны лично заинтересованных в этом общественных групп, каждая из которых имеет возможность блокировать федеральные законы, в случае опасений, что эти законы будут серьёзно ущемлять их права. – Прим. перев.

30

Закон земли является юридическим термином, относящимся ко всем законам, действующим в стране или регионе. – Прим. перев.

31

Долгим парламентом называется парламент, созванный Карлом I 3 ноября 1640 г. после Епископских войн. Он получил такое название из-за событий, которые последовали за актом парламента – он мог быть распущен только с согласия самих депутатов, и они не соглашались с его роспуском до окончания Английской гражданской войны и до конца периода междуцарствования в 1660 г. (когда произошла реставрация Стюартов). – Прим. перев.

32

Т. Мур. Рай и Пери (из «Лалла-Рук»). Перевод В. Жуковского.

33

У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

34

Горы в системе Аппалач, восточная часть Аллеганского плато. Расположены на территории штатов Виргиния, Западная Виргиния, Мэриленд и Пенсильвания. – Прим. перев.

35

Chiel – шотл. парень, человек. – Прим. перев.

36

Дж. Байрон. Английские барды и шотландские обозреватели. Перевод С. Ильина.

37

У. Шекспир. Мера за меру. Перевод М. Зенкевича.

38

У. Шекспир. Много шума из ничего. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

39

Андирон – железная подставка для дров в камине. Это две Г-образные, иногда декорированные скобы, на которых лежат поленья. – Прим. перев.

40

Перевод В. Пахомова.

41

Линия Мэйсона – Диксона (англ. Mason-Dixon Line) – граница, проведённая в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длящегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. Линия чётко определила границы современных американских штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Виргиния. До гражданской войны линия Мэйсона – Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга. – Прим. перев.

42

Правильнее – «У Цезаря был Брут, у Карла I – Кромвель…». Из речи Патрика Генри на заседании Виргинской палаты граждан по резолюциям Генри против «Закона о гербовом сборе», 29-го мая 1765 года. – Прим. перев.

43

Фразеологизм «Громоздить Пелион на Оссу» означает стремление всеми возможными путями выиграть дело, которое считается безнадежным, выискивать сомнительные и непонятные доказательства, нагромождая их друг на друга, и все равно проиграть. – Прим. перев.

44

Согласно Ветхому Завету (1Цар. 17:49–51), великана филистимлянина Голиафа камнем из пращи сразил Давид – будущий царь Иудеи и Израиля. – Прим. перев.

45

Он никогда не весил более 96-ти фунтов, и, глядя на склонившуюся над его столом его дряблую фигуру, узкие плечи и просвечивающие через его одежду тонкие руки и ноги, незнакомый человек мог бы принять его за Джона Рэндольфа нашего времени. Он выглядел как претерпевший большие телесные муки человек. – «Newspaper Biography of Alexander H. Stephens». – Прим. автора.

46

Согласно данным последней переписи, в Соединенных Штатах, в 1860 году, число беглых рабов составляло 803 человека, что ненамного превышало одну пятидесятую часть процента общего числа рабов. Возможно, большинство из них укрылись в дебрях Дисмал Свамп, вечнозеленой Флориде, горных районах Юга и северной Мексике. – «Everett's New York Oration», July, 1861. – Прим. автора.

47

Оливер Холмс. Голос лояльного Севера. Перевод В. Пахомова.

48

У. Шекспир. Макбет. Перевод С. Соловьева.

49

У. Шекспир. Макбет. Перевод В. Пахомова

50

Каллиопа – паровой орган, использующий локомотивные или пароходные гудки. Название инструменту дано по имени древнегреческой музы Каллиопы. Каллиопа отличается громким, пронзительным звуком и не позволяет регулировать громкость – только высоту и длительность. Типичный инструмент включает 32 гудка, на отдельных инструментах их число могло доходить до 67. – Прим. перев.

51

Dixie's Land – Земля Дикси – синоним небес. Возможно, когда-то жил такой добрый плантатор по имени Дикси, который неизвестно когда умер, к сильнейшему огорчению его живой собственности. Они выразили свою печали в песне и утешали себя, утверждая в стихах, что они уйдут туда, куда ушел Дикси, и где, вероятно, его дух будет очень рад их обществу. Обращались ли с ними жестоко после его смерти, и, таким образом, они имели основания сожалеть о его уходе либо просто выражали свое желание попасть на небеса, я не знаю. Но теперь Землей Дикси принято считать отделившиеся штаты, где м-ра Дикси, разумеется, нет в тот момент, когда пишутся эти строки. – «Russell's Diary in America». – Прим. автора.

52

Терпсихора – одна из Муз, покровительница танца. – Прим. перев.

53

Этот джентльмен открыто работал на «The Times» в Чарльстоне и постоянно настаивал на том, чтобы честный и правдивый корреспондент какой-либо северной газеты имел возможность беспрепятственно путешествовать по Югу. Он ежедневно утверждал, что дьявол не так черен, как его рисуют, отвергал обвинения, которые предъявляла чарльстонцам северная пресса, и иногда, наверняка, прикладывал массу усилий, чтобы сказать для них доброе слово. Но во время штурма Самтера его внезапно арестовали, ограбили и на несколько дней посадили в грязную камеру. Наконец ему разрешили уйти, но толпа была так озлоблена, что он с трудом избежал своей смерти. Никто из корреспондентов не подвергался таким издевательствам. «Джаспер» прибыл в Вашингтон, привезя с собой много новой и ценной информации о характере и нравах Южной Каролины. – Прим. автора.

54

У. Шекспир. Два веронца. Перевод М. Кузьмина.

55

Кадмейская победа – победа, доставшаяся слишком дорогой ценой; победа, равносильная поражению. Метафора, относящаяся к победе основателя Фив Кадму. – Прим. перев.

56

Северная Каролина. – Прим. перев.

57

Конечно, безумие проявлялось и на другой стороне. Очень немногие северяне, вплоть до нападения на Самтер, думали, что повстанцы будут делать что-то еще кроме угроз. И задолго до того, как эта заблуждение рухнуло, наши самые компетентные газеты с большим удовольствием обсуждали разницу между ресурсами обоих сторон и после тщательнейшего математического сравнения заявляли, что война долго не продлиться долго, что превосходство Севера как численно, так и финансово таково, что Юг будет покорен быстро и легко. Но они не совершали вопиющей ошибки приписывания такого качества как трусость ни одной категории урожденных американцев. – Прим. автора.

58

Пресса. – Прим. перев.

59

Маунт-Вернон – плантация Джорджа Вашингтона близ города Александрия в графстве Фэрфакс (штат Вирджиния) на берегу реки Потомак, в 24 км к югу от столицы США. Джордж Вашингтон, унаследовав плантацию в 1751 году, построил двухэтажный деревянный усадебный дом и ряд других сооружений (включая винокурню). Он постоянно жил в Маунт-Верноне в промежутках между исполнением государственных обязанностей, до самой смерти в 1799 году. В поместье сохранились мебель первого президента США и его личные вещи. Здесь же он похоронен вместе с супругой Мартой. – Прим. перев.

60

У. Шекспир. Король Генрих IV. Перевод Б. Пастернака.

61

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Перевод И.Мандельштама.

62

Жан-Франсуа Гравеле-Блонден (1824–1897) – французский канатоходец. Все перечисленные трюки он действительно выполнял над Ниагарским водопадом. – Прим. перев.

63

Автор цитирует из «Макбета» У. Шекспира (Перевод С. Соловьева).

64

То есть, такое количество вагонов, которые будучи составленными один за другим, вытянутся в цепочку длиной в 4 мили. – Прим. перев.

65

Ордонанс 87, или Ордонанс о Северо-Западе – в 1787 году Конгресс принял «Законоположение о Северо-Западной территории», основные положения его такие: // 1. Учреждавшее ее как региона для создания новых штатов; // 2. Включение в состав США уже существующих на ней штатов Иллинойс, Индиана, Мичиган, Огайо, Миннесота и Висконсин; // 3. Введение в этих штатах системы государственного образования и запрет рабовладения. – Прим. перев.

66

Д. Мильтон. Потерянный рай. Перевод А.Штейнберга.

67

Сейчас, (апрель 1865 года), когда мы являемся свидетелями заключительных сцен войны, Запад вложил в акции государственного займа больше средств, чем любой иной регион. – Прим. перев.

68

Пуля Минье – пуля для первых дульнозарядных винтовок, которая имеет коническую выемку в задней части. Особенностью данной пули является то, что при выстреле её хвостовая часть расширяется и обеспечивает надёжное зацепление пули с нарезкой ствола винтовки. – Прим. перев.

69

Копперхед (медноголовый щитомордник) – прозвище северян, выступавших против кровопролития и за заключение мира с Конфедерацией, как правило, членов Демократической партии). – Прим. перев.

70

От испанского слова «corral», то есть, загон, огражденный двор. Применительно к нашим границам он, в просторечии, используется как глагол, для обозначения чего-либо окруженного, захваченного, находящегося в полной власти кого-то другого. – Прим. автора.

71

У. Шекспир. Король Генрих IV. Перевод В. Морица, М. Кузьмина.

72

Цитата из «Антония и Клеопатры» У.Шекспира. – Прим. перев.

73

Регистратор – это лицо, которое помогает мэру и другим городским чиновникам в поисках наилучшего решения вопросов правосудия. Поэтому, в соответствии с законом, он обычно является адвокатом или каким-либо другим лицом, имеющим отношение к юриспруденции // Традиционно регистратор выполняет административные и судебные функции, такие как ведение учета и подтверждение ордеров на обыск или ордеров на арест отдельных лиц. Он также может выполнять функции, эквивалентные функциям городского судьи. – Прим. перев.

74

У.Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

75

Несмотря на невероятные трудности и полное пренебрежение со стороны нашего Правительства, они никогда не сворачивали с пути даже на толщину волоса. Очень многие из них покинули свои дома, прошли через горы и, записавшись в армию Союза, сформировали 16 полков. – Прим. автора.

76

Контрабанда была термином, обычно используемым в вооруженных силах Соединенных Штатов во время Гражданской войны в США, чтобы описать новый статус для некоторых беглых рабов или тех, кто связан с союзными силами. Армия (и Конгресс Соединенных Штатов) определили, что США не вернут беглых рабов, которые вступили в армию Союза и классифицировали их как контрабанду. Многие из них были рабочими, и вскоре им начали выплачивать заработную плату. Бывшие рабы создали лагеря возле расположений союзных войск, а армия помогала всем беженцам – как взрослым, так и детям. Когда в 1863 году был объявлен набор в армию, тысячи мужчин из этих лагерей вошли в составы цветных подразделений армии Соединенных Штатов. В конце войны на Юге существовало более ста контрабандных лагерей, в том числе колония Фридмен на острове Роанок, где 3500 бывших рабов работали над созданием собственного самодостаточного сообщества. – Прим. перев.

77

По Фаренгейту – примерно +27° по Цельсию. – Прим. перев.

78

Автор цитирует из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай». – Прим. перев.

79

У.Шекспир. Двенадцатая ночь, или что угодно. Перевод М. Лозинского.

80

У.Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

81

У.Шекспир. Макбет. Перевод С. Соловьева.

82

У.Шекспир. Ричард III. Перевод М. Донского.

83

Так автор несколько исказил немецкое слово «Vaterland» (нем.) – Отечество. – Прим. перев.

84

Queen City – это термин, который часто используется для описания города, который является самым крупным в стране, штате, провинции или территории, но который не является столицей. – Прим. перев.

85

«Молодая Америка» – это политическое и культурное движение среди молодежи Америки в середине XIX века. Вдохновленная европейскими реформаторскими движениями 1830-х годов (такими как Junges Deutschland, Young Italy и Young Hegelians), американская фракция в 1845 году стала политической партией. – Прим. перев.

86

У.Шекспир. Генрих VIII. Перевод В.Томашевского.

87

Дж. Байрон. Дон Жуан. Перевод Т.Гнедич.

88

Благосклонность Правительства к этим людям была воистину замечательна. В течение многих месяцев после начала войны, Брекинридж – в Сенате Соединенных Штатов и Бернетт – в Палате представителей, говорили откровенно изменнические речи, за которые их не только не покарало, но и вознаградило то самое Правительство, которое они пытались свергнуть. Позднее, в августе 1861 года, после Булл-Рана и Уилсон-Крик, Бакнер посетил Вашингтон, и ему было позволено осмотреть все укрепления, а потом оттуда он прямиком отправился в Ричмонд. И уже в Кентукки, он стал одним из генералов армии мятежников. – Прим. автора.

89

У.Шекспир. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

90

Так он назывался, хотя почти все, кто в нем служили, родом из Цинциннати. – Прим. автора.

91

Г. К. Уорк. Царство Господне идет. Перевод В. Пахомова.

92

Elysium (лат.) – Элизиум – в древнегреческой мифологии часть загробного мира, обитель душ блаженных. Прим. перев.

93

У.Шекспир. Макбет. Перевод С. Соловьева.

94

У.Шекспир. Венецианский купец. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

95

Оливер Голдсмит. Путешественник. Перевод В. Пахомова.

96

Ос 9:6.

97

У.Шекспир. Венецианский купец. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

98

Иов 39:25.

99

Лагер (от нем. Lagerbier, пиво, дозревающее при хранении) – легкое, светлое пиво. – Прим. перев.

100

Несколько измененная цитата из поэмы Дж. Байрона «Шильонский узник». – Прим. перев.

101

У.Шекспир. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

102

Корт-Хауз (англ. Court-House) – Здание, в котором находятся главные административные учреждения графства (county), в том числе и окружной суд (county court) – своего рода символ местного самоуправления. – Прим. перев.

103

Эмили Г. Бэгби. Пропавший без вести. Перевод В. Пахомова.

104

Этот офицер – коренной миссуриец, считался заслуживающим доверия и хорошо знал свою страну. Он официально сообщал Фремонту, что вся армия мятежников находится в 11-ти милях от нас, в то время как на самом деле, до нее были все 50. И в то время, и позднее, казалось, что получить точную информацию о противнике совершенно невозможно. Скотт, Макклеллан, Халлек и Грант – все они потерпели неудачу. Роузкранс был первым генералом, которому удавалось точно определять местонахождение, силы и замыслы мятежников. – Прим. автора.

105

Великая Хартия вольностей, ст.39, 40. Перевод Д. Петрушевского.

106

У.Шекспир. Король Генрих VI. Перевод Е. Бируковой.

107

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

108

У.Шекспир. Антоний и Клеопатра. Перевод О. Сороки.

109

Хужер – от англ. «Hoosier» – народное название жителя штата Индиана. – Прим. перев.

110

Иоан. 14:1.

111

У.Шекспир. Генрих V. Перевод. Е. Бируковой.

112

Меласса (чёрная патока, фр. mélasse) – кормовая патока, побочный продукт сахарного производства; сиропообразная жидкость тёмно-бурого цвета со специфическим запахом. – Прим. перев.

113

Перевод В. Пахомова.

114

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

115

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

116

У.Шекспир. Король Генрих IV. Перевод Е. Бируковой.

117

Джон Г. Уиттьер. Йорктаун. Перевод В. Пахомова.

118

У.Шекспир. Два веронца. Перевод В. Левика и М. Морозова.

119

У.Шекспир. Король Генрих IV. Перевод Е. Бируковой.

120

Автор цитирует из пьесы У.Шекспира «Как вам это понравится». Перевод В. Пахомова.

121

У.Шекспир. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

122

Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

123

Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

124

Автор цитирует из комедии У. Шекспира «Веселые виндзорские кумушки». Перевод М. Кузьмина.

125

У. Шекспир. Цимбелин. Перевод А. Курошевой.

126

Из трагедии У.Шекспира «Гамлет». Перевод М. Лозинского.

127

Из религиозной поэмы 19-го века. Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

128

У.Шекспир. Король Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

129

У.Шекспир. Король Джон. Перевод Н. Рыковой.

130

Томас Бьюкенен Рид. Заключительная сцена. Перевод В. Пахомова.

131

У.Шекспир. Двенадцатая ночь. Перевод М. Лозинского.

132

Вальтер Скотт. Дева озера. Песнь шестая. Перевод Игн. Ивановского.

133

Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

134

У.Шекспир. Мера за меру. Перевод М. Зенкевича.

135

«Джонни» – так солдаты Соединенных Штатов попросту называли солдат Конфедерации. – Прим. перев.

136

Слова из знаменитой песни «Тело Джона Брауна», другое название John Brown’s Song – «песня Джона Брауна» – американская песня неизвестного автора времен Гражданской войны в Америке. Песня была посвящена казнённому аболиционисту Джону Брауну. «John Brown’s Body» была очень популярна среди граждан и солдат армии Севера. – Прим. перев.

137

Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

138

Д. Уиттьер. Военное лето 1862. Перевод В. Пахомова.

139

У. Шекспир. Укрощение строптивой. Перевод М. Кузьмина.

140

Пексниф – персонаж из романа Ч. Диккенса «Мартин Чезлвит» – лицемер и проповедник банальных истин. – Прим. перев.

141

Слова «труп» и «корпус» в английском отличаются только одной буквой. Труп – «corpse», корпус – «corps». – Прим. перев.

142

Г. Лонгфелло. Арсенал в Спрингфилде. Перевод В. Филиппова.

143

Мф. 10:29. Перевод выполнен по английскому тексту. – Прим. перев.

144

У.Шекспир. Макбет. Перевод. М. Лозинского.

145

Почтительное прозвище крупнейшей в Северной Америке реки Миссисипи. – Прим. перев.

146

Автор не определен. Перевод В. Пахомова.

147

У.Шекспир. Кориолан. Перевод О. Сороки.

148

О. Холмс. Агнес. Перевод В. Пахомова.

149

Д. Аддисон. Поход. Перевод В. Пахомова.

150

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

151

У.Шекспир. Сон в летнюю ночь. Перевод Н. Сатина.

152

А. Теннисон. Атака легкой бригады. Перевод К. Николаева.

153

У.Шекспир. Бесплодные усилия любви. Перевод Ю. Корнеева.

154

Командир, но не буксира, капитан которого погиб, а солдат, охранявших его и баржи. – Прим. автора.

155

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

156

Один из видов произрастающего на Юге дуба. – Прим. автора.

157

Строка из поэмы Т. Мура «Огнепоклонники». Перевод В. Пахомова.

158

У.Шекспир. Антоний и Клеопатра. Перевод М. Донского.

159

Данте Алигьери. Божественная комедия. Перевод Д. Мина.

160

Персонаж из романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит». – Прим. перев.

161

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

162

У.Шекспир. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

163

Узнав об этом, наше Правительство приказало коменданту Форт-Монро, как только он узнает – официально, или другим образом – что Сойера и Флинна казнили, в качестве ответного хода расстрелять двух офицеров-мятежников – сыновей генералов Ли и Уиндера. Прочитав об этом в утренних ричмондских газетах, узники кричали от восторга. Как они и предполагали, это урегулировало вопрос. О казни наших офицеров никто более не вспоминал. А вскоре после этого Сойера и Флинна обменяли – на несколько месяцев раньше, чем их менее везучих товарищей. – Прим. автора.

164

«Боевой гимн Республики» (англ. The Battle Hymn of the Republic) – американская патриотическая песня, в основе которой лежит музыка песни аболиционистов «Тело Джона Брауна» (первоначально написанной в честь Джона Брауна – борца за расовое равноправие, поднявшего в 1859 году восстание против рабства в США и казнённого за мятеж). // В подавляющем большинстве случаев исполняется со словами, написанными в 1861 г. Джулией Хау и впервые опубликованными в The Atlantic Monthly в 1862 г., приобретшими популярность среди северян во время Гражданской войны в США. – Прим. перев.

165

У.Шекспир. Двенадцатая ночь. Перевод М. Лозинского.

166

У.Шекспир. Генрих V. Перевод Е. Бируковой.

167

Капитан Томас, переодетый «Французской леди», и несколько его изображавших механиков соратников, в Балтиморе взошли на борт парохода. Недалеко от Пойнт-Лукаут они напали на экипаж и захватили судно, превратив его в капера. Позднее, пытаясь повторить подобное нападение, они были взяты в плен и посажены в тюрьму. – Прим. автора.

168

У.Шекспир. Два веронца. Перевод М. Кузьмина.

169

Между Ричмондом и Уилмингтоном около 270-ти миль. – Прим. перев.

170

Примерно 1 литр. – Прим. перев.

171

Кротоновое масло – сильное слабительное средство. В большем количестве оно вызывает рвоту и воспаление желудочно-кишечного тракта. Нанесение этого масла на кожу вызывает воспаление с образованием пузырей. – Прим. перев.

172

У.Шекспир. Буря. Перевод М. Кузьмина.

173

Баунти-джамперами назывались те, кто во время Гражданской войны в США записывались на службу в одну их противоборствующих армий, получали за это вознаграждение, а потом дезертировали. Так зарабатывали очень многие, особенно на Севере, поскольку доллары Союза были дороже долларов Конфедерации. – Прим. перев.

174

Вариолоид – легкая форма натуральной оспы, схожая иногда по внешним проявлениям с ветряной оспой. Вариолоид заразен и может быть источником заболевания тяжёлыми формами натуральной оспы. – Прим. перев.

175

Суд 5:25.

176

У.Шекспир. Мера за меру. Перевод О. Сороки.

177

У.Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

178

Автор неизвестен. Перевод В. Пахомова.

179

Иов. 3:17.

180

Псал. 127:2.

181

Фрагмент гимна, автором которого является Исаак Уотс. Перевод В. Пахомова.

182

Бушвакеры (англ. Bushwackers) – Буквально – «Прячущиеся в кустах». Один из типов нерегулярных вооруженных сил Гражданской войны в США. Назывались так за манеру атаки противника из придорожных кустов – англ. bush. Бушвакерство было популярно как на Севере, так и на Юге. В сущности, это были просто бандиты, хотя многие из бушвакеров впоследствии стали признанными партизанами. – Прим. перев.

183

Это имя тоже шутка и игра слов. По-английски он назвал себя «No-Go», что можно приблизительно перевести как – «Никак не уйдет». – Прим. перев.

184

Автор приводит цитату из романа английского писателя Лоуренса Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». Лоуренс Стерн (1713–1768) – английский писатель XVIII века. Автор широко известных своих романов «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». Будучи священником, он также опубликовал многочисленные проповеди, принимал участие в местной политической жизни. – Прим. перев.

185

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Кузьмина.

186

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

187

Фрагмент поэмы Томаса Н. Телфурда «Иона». Перевод В. Пахомова.

188

У. Шекспир. Макбет. Перевод А. Радловой.

189

У. Шекспир. Мера за меру. Перевод М. Зенкевича.

190

Modus operandi (лат.) – Способ действий, методы кого-либо или механизм действия чего-либо.

191

У. Шекспир. Король Генрих IV. Перевод В. Морица, М. Кузьмина.

192

У. Шекспир. Король Лир. Перевод М. Кузьмина.

193

У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

194

Герой одноименного стихотворения английского поэта, журналиста, эссеиста, драматурга и литературного критика Джеймса Генри Ли Ханта (1784–1859). – Прим. перев.

195

Американская унция составляет примерно 28 грамм. – Прим. перев.

196

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

197

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Кузьмина.

198

У. Шекспир. Цимбелин. Перевод А. Курошевой.

199

У. Шекспир. Отелло. Перевод М. Лозинского.

200

Д. Мильтон. L'Allegro («Веселый»). Перевод В. Левика.

201

У. Шекспир. Генрих VIII. Перевод В. Томашевского.

202

У. Шекспир. Король Джон. Перевод Н. Рыковой.

203

То есть, заснули. Автор цитирует из романа М. Сервантеса «Дон-Кихот» (Перевод по изданию «Academia» 1929–1932 гг. под редакцией Б.А. Кржевского и А.А. Смирнова).

204

Цитата из поэмы Дж. Байрона «Дон Жуан». Перевод В. Пахомова.

205

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

206

У. Шекспир. Буря. Перевод Е. Бируковой.

207

У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

208

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Кузьмина.

209

У. Шекспир. Комедия ошибок. Перевод А. Некора.

210

Сирийский прокаженный – Нееман – сирийский военачальник, современник пророка Елисея. Его история содержится в пятой главе 4 книги Царств (4Цар. 5:1-19). – Прим. перев.

211

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Перевод Н. Сатина.

212

Виа Долороза (лат. Via Dolorosa, букв. «Путь Скорби») – улица в Старом городе Иерусалима, по которой, как считается, пролегал путь Иисуса Христа к месту распятия. – Прим. перев.

213

У. Шекспир. Два веронца. Перевод В. Левика.

214

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского.

215

Теперь уже не безымянная. Когда эта книга находилась в печати, война еще продолжалась, но теперь, когда она закончилась, я могу смело назвать ее имя – мисс Мелвина Стивенс. – Прим. автора.

216

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Перевод М. Зенкевича.

217

У. Шекспир. Макбет. Перевод М. Лозинского.

218

Ноксвилль, Теннесси, 13-е января 1865 года.

219

Немного перефразированная Ричардсоном строка из поэмы А. Теннисона «Атака легкой бригады». (Перевод К. Николаева). – Прим. перев.

Content

Альберт Дин Ричардсон
Секретное задание, война, тюрьма и побег
Перевод с английского В. Пахомова

Предисловие переводчика

Часть I. Секретная служба

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть II. Война

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Часть III. Тюрьма

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Часть IV. Побег

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Примечания