Роуэн Коулман

Отныне и навсегда

Rowan Coleman

FROM NOW UNTIL FOREVER

Copyright © by Rowan Coleman 2023

© Янурова Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Художественное оформление Натальи Каштыкиной

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © LongQuattro / Shutterstock.com

* * *

Посвящается

Ноа Питеру Девитту Брауну

23 апреля 2003 – 8 августа 2022

Раз к Смерти я не шла – она

Ко мне явилась в дом —

В ее Коляску сели мы

С Бессмертием втроем.

Эмили Дикинсон, перевод Г. Нуруллиной

XII

Часы летят,

Цветы увядают;

Новые дни

И новые пути

Проходят мимо!

Любовь остается.

Генри ван Дайк, перевод Л. Януровой

Глава первая

Когда это происходит, мне кажется, что это просто мое воспоминание или его отголосок, будто я уже сотню раз такое представлял. Воспоминание не совсем подлинное или правдивое, но тем не менее существующее.

– Вы пришли один? – спрашивает она. Десять минут назад я смотрел в окно, наблюдал за дождем и думал, что приготовить на ужин. А сейчас меня впервые с моего восемнадцатилетия спрашивают, пришел ли кто-нибудь со мной.

– Да, – говорю я. – Я тут один, док.

– Ладно, – она тянется ко мне через стол и ненадолго накрывает мою руку своей. Трещина в хладнокровном профессиональном образе уже говорит о многом. – Бен, новости не очень хорошие. Как вы уже знаете по опыту прошлого лечения, симптомом синдрома Марфана в вашем случае являются аневризмы. За последние несколько лет мы вылечили часть, но на недавних снимках появилась еще одна рядом со стволом мозга. Она большая, диаметром пять сантиметров, и именно из-за нее у вас головные боли и затуманенное зрение.

Головой я понимаю, что сейчас произойдет худшее событие в моей жизни, но не чувствую этого. Все происходит как будто в замедленной съемке.

– Понятно, – неуверенно говорю я. – Но большую часть времени я нормально себя чувствую. Может, я раздул из мухи слона? – Доктор ничего не говорит. Слышу, как она сглатывает. – Ее вы ведь тоже можете клипировать? Или использовать баллон-ассистенцию?

Миссис Паттерсон качает головой:

– Боюсь, из-за расположения аневризмы мы не можем оперировать ее так, как делаем это обычно. Это очень опасно. Шанс полного восстановления составляет примерно три процента. Гораздо больше вероятность, что вы не переживете операцию, а если и переживете, то с серьезными повреждениями мозга. Следовательно, я не могу посоветовать вам такой вариант. Если мы облегчим симптомы и больше ничего не будем делать, то остаток жизни вы проживете хорошо.

Она выдерживает паузу, хмурится и поднимает взгляд на меня.

– Симптомы не исчезнут, но будут терпимыми. Вы сможете насладиться оставшимися днями. Однако жить вам осталось не так долго.

– «Не так долго» – это сколько? – медленно произношу я, выжидая, когда сказанное обретет форму и воплотится в реальность, в которой я существую.

– Учитывая ее нынешние размеры и скорость кровотока, аневризма разорвется в ближайшие месяцы, недели или… – она колеблется. – Или дни, Бен. Нельзя сказать точно. Когда настанет этот момент, все произойдет очень быстро, не будет продолжительных болей или страданий.

– Вот как.

На улице гром гремит так, словно кто-то встряхнул мешок с костями. Я смотрю на фотографию ее дочки в мантии выпускницы и думаю о своей маме, сидящей за кухонным столом, за которым я вырос. Вспоминаю сестру Китти, которая вкалывает на тяжелой работе, чтобы прокормить ребенка, и свою собаку Пабло, спящую у двери в ожидании, когда я вернусь за чертежный стол к своему почти готовому инженерному проекту, который меня обогатит… должен был обогатить.

– Я выдам вам лекарство от боли и тошноты, – говорит миссис Паттерсон, обходя стол и приближаясь ко мне. – Вас снимут с моего контроля, а участковая медсестра сообщит всю информацию по поводу принятия лекарств. Есть очень хорошие группы поддержки и консультации, про них она тоже расскажет. Но я не собираюсь исчезать, у вас есть мой номер. Как только осознаете все произошедшее, звоните, и я отвечу на любые вопросы.

– Спасибо, док, – киваю я. – Вы лучшая.

– Удачи, Бен.

Сколько всего я не сделал, посчитав время неподходящим. Уходил от женщин, пропускал вечеринки, чтобы учиться, не путешествовал толком, не танцевал до такого состояния, когда сердце выскакивает из груди. Не прыгал из самолета, не учился серфингу, не регистрировался в Инстаграме[1], не купался голышом. Никогда не влюблялся по-настоящему. Я сидел допоздна, в одиночестве развивал свой бизнес – у меня же было столько времени, чтобы пожить «потом». По крайней мере я так думал. Я никогда не стану отцом.

Я встаю и собираюсь пожать доктору руку, но она заключает меня в объятия. Чувствую, как трясутся ее плечи. Наверное, сейчас я должен осознать всю тяжесть происходящего, но мне просто жаль ее. Жаль эту замечательную женщину, которая, наверное, волнуется обо мне больше положенного.

– Извините, – она отходит и разглаживает складки на юбке. – Не очень профессионально с моей стороны.

– Не извиняйтесь за то, что вам не все равно. Мы уже давно друг друга знаем, – говорю я. – Спасибо вам. Спасибо за все.

* * *

Я выхожу из больницы и начинаю, по всей видимости, последние главы своей ничем не выделяющейся жизни. Подставляю лицо дождю, позволяя каплям стекать по шее за воротник, а затем ледяной дорожкой по спине. Никаких слез.

Я думал, что нахожусь в середине своей жизни, а не в конце. А что теперь? Кажется, я утратил способность ориентироваться в пространстве.

– Вечно ливни, да? – бормочет старушка рядом, когда я направляюсь к вокзалу. Под подбородком у нее видны завязки от дождевой шапки, на лице – следы прожитой жизни, глаза сверкают, словно говоря, что у нее на этом свете еще много дел. – Милок, ступай домой. Заболеешь ведь, это опасно для жизни.

Я смеюсь. Стеклянные поверхности запотевают по мере того, как на станцию заходит все больше и больше людей, ищущих укрытие от дождя. В лужицах от торопливо отряхнутых зонтиков отражаются уличные фонари.

– Помочь вам с сумками?

– Не надо, у меня все схвачено, – говорит она, – я с тележкой. А ты иди выпей чего-нибудь горячего, бледный как полотно.

– Как раз собирался, – отвечаю я и смотрю на табло прибытия электричек. Плечи оттягивает тяжелый рюкзак, который я набил вещами первой необходимости на случай, если меня экстренно положат в больницу.

Изучаю табло отправления, вижу электропоезд в Хебден-Бридж, который отбывает через пять минут. Я опять думаю о маме, которая одна сидит за кухонным столом, читает книгу и пьет кофе, о Китти, о ее работе в гараже. Может, у нее выходной, и она проводит время с моим племянником Эллиотом. Они все пребывают в сладостном неведении, ничего не подозревая о новостях, которые я вот-вот на них обрушу. Затем я размышляю о том, с чем мне предстоит разобраться: мой бизнес оптической инженерии, проект, над которым я трудился много лет и почти закончил его, неоплаченные счета, прогулка с Пабло, обещанная ему перед уходом. Я думал, если отложу дела, пара часов ничего не изменит, а теперь это время кажется величайшей драгоценностью, и я не знаю, что мне делать.

Поезд, который отходит перед моим, начинает мигать, зазывая последних пассажиров. Скоростной поезд до Лондона, города, где я никого не знаю и никогда не был, отправляется через три минуты.

Что-то сжимает мое сердце. Возможно, это страх, а быть может, желание. В этот момент я уверен только в одном: мне надо вырваться из обычного порядка вещей, чтобы я мог думать. Чтобы я мог чувствовать.

Я срываюсь с места и влетаю в поезд до Лондона за секунду до того, как двери начинают закрываться. Плюхаюсь на первое попавшееся свободное место. Впервые в жизни у меня нет плана, и я в ужасе.

Глава вторая

Большую часть жизни я мечтала об этом моменте, а теперь, приблизившись к нему, боюсь, что ничего не получится. По ту сторону огромных позолоченных дверей в стиле рококо слышны гул возбужденных голосов и звон бокалов. Они открываются, демонстрируя то, что некогда было бальным залом одного из самых роскошных мест в Лондоне. Теперь это Коллекция Бьянки, названная в честь богатой вдовы, которая завещала свой дом и его содержимое жителям Лондона. Здесь я проработала, вернее, прожила много часов. И именно на это место я возлагала свои хрупкие надежды. Если они снова обратятся в пыль, тогда я пойму, что достигла конца в поисках конца. Не могу представить, что будет после.

В шикарном золотом зале полно замечательных, неплохих и не самых приятных личностей из мира искусства. Они, словно неземные существа, блестят и отражаются в отполированных поверхностях снизу и сверху. Все пришли на предпоказ выставки, над созданием которой я работала многие годы, и вот наконец сохранившиеся портреты Леонардо да Винчи здесь, в этом музее.

– Вита, ты идешь? – Анна, моя начальница, улыбается мне. – Выглядишь прекрасно. Это Диор?

– Это старье? – отвечаю я, указывая на винтажное платье пятидесятых из сизо-серого шелка и тюля, сидящее на мне как влитое. – Да так, просто висело дома.

– Откуда у тебя столько одежды, сшитой на заказ, да еще и в стиле всех десятилетий? – недоверчиво спрашивает Анна. – Тебе впору открывать выставку своего гардероба в музее Виктории и Альберта.

– Черта нашего рода, – говорю я с улыбкой. – Мы не умеем выбрасывать вещи.

Анна берет меня за руку.

– Волнуешься? Ходишь тут неуверенно, как Золушка, – говорит она. – Милая, ты же знаешь, что тебе можно на бал? Это твоя вечеринка. Ты сама себе прекрасный принц, а мы – так, восхищенные почитатели твоей работы.

– Знаю, ты права, – отвечаю я. – Просто мне кажется, будто слишком многое поставлено на кон. Даже больше, чем я ожидала.

Я планировала, договаривалась, умоляла и торговалась с лучшими музеями и галереями мира годами, чтобы собрать почти все сохранившиеся портреты да Винчи в одном месте. И вот момент истины настал.

Анна кивает.

– После этого вечера весь Лондон будет знать твое имя, – уверяет она.

От одной мысли я содрогаюсь.

– Не уверена, что меня прельщает такая перспектива, – отшучиваюсь я, скрывая свои истинные страхи. – Но дело даже не в этом, – я тщательно подбираю слова. – У меня есть много вопросов, связанных с самими картинами. Надеюсь, раз уж теперь они у меня на хранении, я наконец найду ответы.

– Уверена, ты найдешь то, что ищешь, – Анна сжимает мои пальцы. – Ну, идем, прекрасная принцесса, – она улыбается лакеям, которые открывают нам двери, – полюбуешься чудом, которое ты сотворила.

– Это да Винчи сотворил чудо, – говорю я, – а я просто следую за ним.

* * *

К полуночи ушли последние гости, и я осталась почти в полном одиночестве, убаюканная мягкими объятиями тишины и спокойствия. Вечер был замечательный, Анна провозгласила его «оглушительно успешным». Когда я пытаюсь вспомнить отдельные детали, в голове всплывают только вихрь улыбок и поздравления – бесконечные, как шампанское в моем бокале. Теперь, когда почти все ушли, создается впечатление, будто сам музей настороже, словно он пробудился от векового сна. Воспоминания кружатся, кажется, стоит мне завернуть за угол, и я услышу эхо голосов спускающихся по парадной лестнице.

Это похоже на сказку. Я чувствую себя дома.

– Мо, можно тебя кое о чем попросить? – спрашиваю я нашего главу службы безопасности, когда он проверяет что-то напоследок, перед тем как вернуться в центр управления в подвале. – Не возражаешь, если я пять минуток побуду одна, прежде чем ты выставишь меня за дверь?

– Ладно, тебе можно, – говорит Мо. Он добрый отец пяти дочерей, потворствующий всем их капризам. Благодаря дочкам у Мо поразительно обширные познания в сфере корейской поп-музыки, про которую он мне рассказывает, когда нам случается оказаться в кафетерии в одно и то же время. – Но если попытаешься сбежать с Моной Лизой под пальто, получишь.

– У нас нет Моны Лизы, – напоминаю я ему. – Лувр категорически отказался с ней расставаться.

– Она мне все равно никогда не нравилась, – говорит он и подмигивает. – Не торопись, наслаждайся моментом. Ты много работала, Вита. Выглядишь так, словно упала с небес.

– Не уверена, что это значит, но сочту за комплимент, – отвечаю я.

* * *

Картины сверкают в темноте, как драгоценные камни. Каждая из них освещена определенным образом, чтобы создавался эффект левитации. Сами изображения так хорошо знакомы, что стали почти обыденными, но от возможности видеть их здесь все вместе тело пробирает дрожь благоговения и восторга. Их глаза выискивают мои, губы приоткрыты, будто они собираются произнести мое имя.

Я останавливаюсь перед Дамой с горностаем, портретом Чечилии Галлерани. Вечно капризная и кокетливая любовница герцога Миланского всегда освещала комнату своим остроумием и грацией. Затем перехожу к портрету Джиневры де Бенчи, бедной бледноликой девушки в преддверии свадьбы не по любви. В чертах ее лица столько усталости и печали, словно она уже приготовилась к смерти, которая настигнет ее через пару месяцев после завершения картины. Мне хотя бы посчастливилось испытать настоящую любовь. Печальный взгляд Джиневры де Бенчи всегда напоминает мне об этом.

Каждая картина удивительна по-своему, каждая – произведение искусства. Но не они заставляют мое сердце трепетать от волнения. Та особенная ждет меня в самом конце выставки; ее кожа цвета слоновой кости светится в темноте.

«Прекрасная Ферроньера», или же «Портрет неизвестной», как ее еще называют. Серьезное овальное лицо обрамлено темными, прямыми волосами, голова слегка наклонена. Когда я подхожу ближе, мне начинает казаться, что она следит за мной взглядом, словно ждала моего прихода. Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Оказавшись лицом к лицу, мы смотрим друг другу в глаза, как в отражение. Я размышляю о ее тайнах. Ее имя было утрачено сотни лет назад, и историки до сих пор спорят, кто же это мог быть. Но для меня важно не ее имя, а то, кем она является сейчас. Она – это каждая потерянная женщина, застигнутая в момент между улыбкой и плачем. И где-то за этими полувсхлипом и полуулыбкой прячутся секреты, известные только ее создателю.

Глава третья

Мне было почти шестнадцать, когда я узнал, что у меня редкое генетическое заболевание.

Я неделями мучился от головных болей и размытого зрения. Мама отправила меня к окулисту, а он посоветовал обратиться к неврологу. Все были убеждены, что причин для беспокойства нет; мы ехали в Лидс, и я ни о чем не подозревал. Мама болтала всю дорогу, я притворялся, что слушал, а в действительности смотрел в окно и думал о девчонках и футболе.

Тогда я впервые встретил миссис Паттерсон. Она раскрыла мне секреты, которые скрывало мое тело. Синдром Марфана – редкое генетическое, чаще всего унаследованное заболевание, хотя, как мы позже узнали, мои гены просто решили мутировать в утробе, и никто не мог дать этому объяснение. Из-за этого я был самым высоким в классе, а еще гибким и близоруким. «Волноваться не о чем», – сказала нам миссис Паттерсон. Да, за течением болезни нужно было следить, но девяносто процентов пациентов с таким диагнозом доживали до семидесяти лет. Мне казалось, что мне до этого очень и очень далеко. И по-прежнему кажется.

– А другие десять процентов? – спросила тогда мама.

– Существует повышенный риск развития сердечных осложнений и аневризм, – сказала миссис Паттерсон. – Но медицина не стоит на месте. Постарайтесь сильно не волноваться. Мы о вас позаботимся.

– И что это значит? – спросил я маму по пути домой.

– В принципе, ничего нового, – ответила она. – Ты сам все слышал. Девяносто процентов людей живут обычной жизнью, то есть почти все. Просто будем следить за твоим здоровьем. Постарайся много об этом не думать, дорогой.

Я снова устремил взгляд в окно. Хотя все говорили, что переживать не о чем, уже тогда у меня в голове мелькнула мысль: кому-то же должно не повезти попасть в те десять процентов. Кто-то получает несчастливый билет, чтобы у остальных был шанс жить спокойно. Каждый год я проходил осмотр, и каждый год все было нормально. В конце концов я перестал волноваться, страх рассеялся. Мне не приходило в голову, что мое время ограничено, и поэтому я так и не начал жить полной жизнью. Я вечно все откладывал, ждал подходящего случая, когда смогу оставить свой след в этом мире, чтобы потом оглянуться на него с гордостью.

И вот пятнадцать лет спустя я стою на станции Кингс-Кросс в Лондоне. Вечер обратился в позднюю ночь. Дворник убирает платформы, люди заходят и выходят из метро, спеша по своим делам. У меня такое ощущение, будто я тоже куда-то спешу, только не знаю куда.

Я сел на поезд, потому что уже тогда, сам того не осознавая, понимал: надо хоть что-то сделать. Сейчас или никогда. Какие-то внутренние инстинкты уводили меня прочь от всего знакомого. Я сел около окна и выключил телефон, не прочитав сообщение от мамы, которая ждала ответа. В голову пришла мысль, что надо снять часы и оставить их. Может, если я перестану следить за временем, то и оно упустит меня из виду хотя бы ненадолго. Часы были хорошие. Я купил их, когда мой бизнес принес первую прибыль. Поэтому я засунул их в щель между сиденьями и пожелал удачи тому, кто их найдет. Что бы ни произошло дальше, это должно иметь хоть какое-то значение. У меня больше нет времени на ерунду. Есть лишь одно оправдание тому, что я сбежал, оставив дом, друзей и семью: я хочу, чтобы что-нибудь произошло, хочу что-нибудь почувствовать до того, как наступит последняя секунда моей жизни. Нельзя, чтобы непроверенная и неизвестная деталь, плод работы, что лежит на моем столе, стала моим единственным наследием в этом мире. Пока поезд проносился мимо пейзажей на скорости сто шестьдесят километров в час, мне казалось, что мое сердце было стрелкой компаса, указывающей на несбыточную надежду.

Теперь я узнаю Би-Ти Тауэр, вырисовывающийся на фоне неба, пережиток эпохи футуризма, которой, казалось, никогда и не было. Зато он похож на ориентир, и поэтому я начинаю уверенно шагать к нему. Уже одиннадцать вечера, но на улицах все еще полно людей и машин, звучат сирены, за закрытыми окнами грохочет музыка. Дверь одного из пабов распахивается, кто-то хохочет, пахнет пивом. Чувствую себя ребенком, который прижался к витрине магазина со сладостями и хочет получить что-то для него недоступное. Вот только мне это доступно, если я того пожелаю. Я приехал с целью потеряться в этом городе-лабиринте, созданном из сказок и вопросов, которых больше, чем ответов. Я приехал сюда, потому что не хочу сдаваться. Я приехал сюда не для того, чтобы найти способ не умереть, а чтобы узнать, как жить.

Глава четвертая

Такие летние ночи, когда ты возвращаешься домой через центр Лондона, окутаны волшебной дымкой. Это уютное, хорошо знакомое тебе чувство с примесью чего-то нового и неожиданного. Я бы не смогла переехать в другой город. Лондон живет вне времени и постоянно меняется.

Еще не совсем стемнело, и воздух оживленно звенит. Я поднимаюсь по Мэлл, где особняк мадам Бьянки спрятался за Институтом современного искусства, к своему убежищу в Сохо. Дорога наполнена красками, воспоминаниями и историями – и моими, и города. Большая их часть переплетается, словно неторопливая Темза. У Трафальгарской площади всегда полно народу, поэтому я иду домой по Чаринг-Кросс-роуд. Через Чайна-таун добираться чуть быстрее, но я люблю смотреть, как театралы вываливаются на улицу, взбудораженные и опьяненные после выступления. Они даже не подозревают, что ходят над секретными тоннелями, построенными богатыми аристократами и скрытыми реками, протекающими глубоко под землей и ведущими к забытым римским храмам. Я то и дело оказываюсь среди гуляк, зашедших выпить после работы. Они обмениваются шутками и телефонными номерами. Я и часть их общества, и нет, и именно это мне и нравится.

На углу Уордор-стрит я немного ускоряю шаг, радуясь, что я почти дома, пробираюсь сквозь группы экстравагантных и привлекательных людей, которые флиртуют так, словно завтра не существует. Тут же и девичник прямо по середине улицы: дамы поют, не попадая в ноты, но зато с энтузиазмом и как можно громче.

Я люблю Лондон всем своим сердцем, точнее, тем, что от него осталось.

Это первое место, куда я сбежала, и оно стало моим маяком во тьме. Это было еще задолго до Доминика. Лондон может быть жесток и суров, но зато он честен. Он спас меня тогда и продолжает спасать и по сей день.

Я заворачиваю за угол. Если бы кто-нибудь наблюдал за мной прямо сейчас, ему бы показалось, что на полпути по Поланд-стрит я ступила в тень и исчезла. Это все потому, что я живу в эдакой захудалой городской Нарнии, попасть куда можно, отодвинув мусорный бак. Мало кто знает, что это место вообще существует.

Я прохожу переулок, ведущий в крошечный дворик. Меня встречает аромат пиццы. Несколько фонарей освещают небольшое пространство, в центре которого в брусчатке встроены солнечные часы тысяча семьсот семидесятого года. Солнечного света они не видели уже лет двести – с тех пор, как первые дома снесли и трудолюбивые викторианцы построили новые. В свете одного из фонарей я вижу свою престарелую соседку.

– Здравствуй, дорогая! – Мэрайя сидит на крыльце, скрестив загорелые ноги, и курит длинную сигарету, вдыхая воздух так, словно она отдыхает на Амальфитанском побережье, а не в подворотне в Сохо. У ее ног стоит джин-тоник. Ей восемьдесят шесть, но она элегантна, как Одри Хепберн. – Чудесная ночь, не правда ли? Ты же придешь ко мне на ужин, милая? Помощниц я отправила домой, хватит с меня на сегодня.

Помощницы – это Вив и Марта, сиделки Мэрайи, которые заботятся о ней круглосуточно. Марта машет мне с порога и пожимает плечами. Я жестом прошу ее пойти лечь спать и позволить мне присмотреть за Мэрайей несколько часов. Я часто так делаю, потому что она мне очень дорога. Существует лишь два человека, от которых мне не нужно прятаться, и она одна из них. Для меня Мэрайя как член семьи.

– Разве мы об этом договаривались? – спрашиваю я, облокачиваясь на узкие кованые перила у каменных ступенек, ведущих к нашим квартирам. Мы не строили планов, но память Мэрайи имеет свойство уводить ее на дни, месяцы и даже годы вперед или назад. Я просто следую за ней, подстраиваясь под реальность, в которой она существует. Так проще. – Уже довольно поздно, почти час ночи.

– Ерунда! Молодежи вроде нас ни к чему волноваться о позднем времени, – говорит она. – Кстати, что ты мне принесла?

Я достаю из кармана разноцветные леденцы и кладу их в протянутую ладонь. Мэрайя радостно улыбается:

– Оставлю их на десерт после ужина.

– Что у нас на ужин, Мэрайя? Я зайду к себе за бутылкой вина.

– Спагетти, Иви. Спагетти на тосте, на десерт заварной крем. Роскошно, да?

– Прекрасно.

Мэрайя часто зовет меня именем моей предшественницы Эвелин. Она была неистовой и бесстрашной. Хотела бы я сейчас быть на нее похожа.

– Еще одну сигарету, – бормочет Мэрайя, когда я иду за вином, – и пойду делать тосты.

Наши с Мэрайей дома, два последних таунхауса в георгианском стиле, совершенно идентичны с их пузатыми эркерами, из которых открывается вид на полное ничего. Пространство вокруг слишком грязное, чтобы зваться двориком, и слишком маленькое, чтобы его можно было отнести к скверу. Наши соседи – черные входы ресторанов и офисов, что нас полностью устраивает. Мне нравится наш тайный уголок, о котором почти никто не знает.

Войдя в дом, включаю свет в прихожей и наблюдаю, как лампочки неуверенно мигают, словно по волшебству освещая узкую лестницу и беспорядок, копившийся десятилетиями во всех комнатах на четырех этажах и чердаке. Они битком набиты книгами, одеждой и шляпами, каждый сантиметр стен занят картинами, набросками и фотографиями. Это памятные вещи – физическое напоминание о временах, давно канувших в Лету.

Когда я впервые зашла в дом после смерти Доминика, то подумала, не вывезти ли это все. Дом стал бы как новенький, совсем как я. Но у меня не поднялась рука. Этот дом – не просто стены и крыша. Это каждая прожитая здесь секунда. Я не могу просто вымести их с пылью и мышами. Этот дом – мой верный товарищ, щит, который делает меня смелей.

Сбросив сумку у подножия узкой лестницы, я быстро спустилась в крошечный, полный пауков погреб и взяла бутылку вина, которое наверняка могло считаться выдержанным еще в детские годы Мэрайи.

По пути к выходу краем глаза замечаю свое свадебное фото, на серебристой рамке которого отражается свет из прихожей. На долю секунды воспоминание о Доминике оживает: его руки на моих бедрах, дыхание у шеи… Смех и радостные возгласы окружают нас, пока мы танцуем на берегу реки Дордонь, потягивая шампанское из бутылок. Я делаю глубокий вдох, изображение рассыпается на осколки; воспоминания такие же невесомые, как паутина у дверного проема.

Глава пятая

– Ты где? – тут же спрашивает Китти, стоит мне взять трубку. Я только включил телефон, и он сразу зазвонил. – Мама с ума сходит! Ты отправил ей сообщение, попросил взять к себе Пабло на пару дней, и на этом все! Что происходит?

– Просто поддался порыву, – преуменьшаю я все произошедшее, открывая дверь в свой номер ключ-картой и заходя внутрь. Каким-то образом я умудрился заблудиться и пришел в этот неплохой отель далеко за полночь. Наверное, поэтому у них свободным остался только полулюкс. – Я собирался домой, увидел электричку до Лондона и решил, почему бы не пожить на полную катушку. Пабло в порядке? Он поел?

– Твоя собака в порядке, Бен, а вот твои близкие – нет. Подожди, ты в Лондоне? – восклицает Китти, прежде чем понизить голос, скорее всего, чтобы не разбудить моего племянника Эллиота. – Утром ты поехал в Лидс, а вечером ты уже в Лондоне?

– Я поехал в больницу на ежегодный осмотр, – медленно произношу я, осматривая номер.

Он ультрасовременный и расположен достаточно высоко, чтобы у меня перехватило дыхание от вида из окна. Я даже вижу Трафальгарскую площадь за крышами домов. Сам номер огромен, здесь есть темно-синий бархатный диван, стоящий перед большим телевизором, и громадная ванна в соседней комнате. Больше всего меня восхищает телевизор, который выдвигается из изножья кровати, на которой я развалился. Этот странный пустой день отзывается в моем измученном, напряженном теле тяжестью. Я изо всех сил оттягиваю момент, когда нужно будет рассказать правду. Я даже не знаю, сколько у меня времени, такая теперь у меня жизнь. На счету дни, часы, минуты и секунды. Нужно использовать их с умом.

– И? – осторожно спрашивает Китти. Не знаю, как ей это сказать. Это просто слова, но они обозначают конец всего. Такое не сообщают по телефону. Я вообще не хочу это произносить. И не произношу.

– Все как обычно.

Я не думал, что солгу, но слова сами вылетают из моего рта.

Сегодня утром я ел хлопья с молоком и подумывал засесть за новый сериал на выходных и, возможно, написать той девушке, которая пару дней назад дала мне свой номер в пабе. А уже вечером я не могу рассказать сестре о своей неминуемой кончине. Это, мягко говоря, тот еще сюрреализм.

– То есть все в порядке? – спрашивает она, тут же заметив, что я уклоняюсь от ответа.

– Да, лучше не бывает, – отвечаю я.

Наступает долгое молчание. Китти решает, что сказать дальше: стоит ли уточнять детали или лучше перейти к другой теме. Надеюсь на последнее.

– Ладно, Бен, тебе надо позвонить маме, – наконец говорит она. Ее голос подчеркивает дистанцию между нами. – Скажи ей, что кризис среднего возраста пришел лет так на десять раньше.

– Да, знаю, – я поворачиваю голову и смотрю в окно. Город снаружи вдруг кажется мне очень большим. Я всего лишь песчинка на фоне Вселенной, биение сердца, по которому не станут скучать, когда оно остановится, потому что человек, которому оно принадлежит, не представляет собой ничего особенного. – Не хочу устраивать сцену. Может, ты…

– Ни за что, – говорит Китти. Это было ожидаемо. – Ты ее расстроишь своим нервным срывом, тебе с этим и разбираться. Так почему именно Лондон? – спрашивает она.

– А почему нет? – парирую я, чем привожу ее в ярость.

– Потому что там все дороже в восемнадцать раз и полно лондонцев?

– Это было спонтанное решение.

– Будешь нюхать кокс в окружении стриптизерш? – спрашивает Китти.

– Не знаю. Всегда хотел побывать в лондонском Тауэре.

– Так ты себе представляешь «жизнь на полную катушку»? Скукота, – говорит Китти, хотя ее тон остается мягок. Неожиданно меня пронзает жгучая тоска по сестре. Поступил ли я глупо, поехав сюда, в противоположную сторону от своих любимых? Безусловно, но мне казалось, что у меня нет выбора.

– Когда вернешься? – спрашивает Китти.

– Когда потрачу все свои деньги, – отвечаю я, – то есть очень нескоро. Шучу, просто устрою себе небольшой перерыв. Хочу собраться с мыслями.

– Ну ты и везунчик.

– Да, знаю, – говорю я.

Боль заполняет грудь.

– Бен?

За моим именем следует тишина, растягивающаяся по всей стране и годам, которые сестра проживет без меня. Сейчас она об этом даже не подозревает.

– Что такое, Китс? – спрашиваю я.

– По-моему, у тебя совсем крыша поехала, – говорит она.

– И я тебя люблю, – отвечаю я.

Глава шестая

– Навевает воспоминания о сорок первом годе. Помнишь? – спрашивает Мэрайя, наливая себе очередной бокал вина. Кухня у нее небольшая и захламленная, но она предпочитает есть здесь. Я смотрю, как она зажигает маленькую, обрубленную свечку, позволяя воску стекать на блюдце под ней.

– Помню, – отвечаю я.

– Помнишь, как я испугалась? – продолжает Мэрайя. – Мама не могла вернуться домой, бомбы падали с неба смертельным дождем. Ты пришла забрать меня в убежище, но я не пошла, потому что испугалась звуков и огня. Мы сидели под этим столом со свечкой, похожей на эту. Ты держала меня за руку, рассказывала истории и пела. А что ты пела?

Мэрайя берет меня за руку и крепко сжимает пальцы, ее взгляд встречается с моим.

– Не могу припомнить. Что-то веселое, вроде We’ll Meet Again?

– Вспомнила! – Ее глаза загораются. – Run, Rabbit, Run! Ты пела ее снова и снова глупыми голосами и с разными акцентами, чтобы развеселить меня. Мы просидели тут до рассвета, пока не пришла мама. Вскоре после этого ты пропала. Куда ты делась, Ив?

– Я вышла замуж за очень привлекательного мужчину, – говорю я. – У него черные волосы, темные глаза и абсолютно порочная улыбка. По такой улыбке сразу понимаешь, что он замышляет какую-то шалость.

– О-ля-ля! – Мэрайя смеется. – Меня всегда притягивали опасные парни. Но мой Лен, когда надо, вел себя примерно. А твой хорош в постели?

– Да, он искусный любовник, – говорю я, лишь отчасти ради того, чтобы увидеть радость в ее глазах. Я уже рассказывала ей про Доминика, но мне несложно повторить. Особенно сегодня, когда я тоскую по тому, что было утрачено. – Ну, хватит обо мне. Расскажи, как ты встретила Лена.

– О, мой Лен. – Черты лица Мэрайи смягчаются: ей снова двадцать, голубые глаза сияют, щеки порозовели от удовольствия. – У него были чудные волнистые волосы, как у кинозвезды. Его мать меня не одобряла, но Лен сказал, что мы все равно будем вместе, нравится ей это или нет. Так мы поженились. Я обожала Сохо пятидесятых, казалось, мир внезапно вспыхнул красками, и нас закружило в вихре событий. Не все из них были положительными, но зато как было увлекательно!

Я откидываюсь на спинку дряхлого кресла с бокалом в руке и слушаю Мэрайю. В своем повествовании она ведет меня от свиданий на танцах и в кинотеатрах ко дню свадьбы с Леонардом Хэйвордом. Как бы мне хотелось быть такой же! Мэрайя приближается к концу своей жизни, но в той не было ни одного хорошего или плохого момента, который она не прожила бы всем сердцем.

Я вижу это в артефактах ее прошлого. Обои в никотиновых пятнах увешаны фотографиями, прибитыми прямо к стене. На полках с запылившейся разноразмерной посудой лежат вещи, которые она хочет видеть каждый день: ваза в стиле ар-деко (она как-то рассказала, что мама ею очень гордилась и обожала), детский чепчик с кружевной оборкой из длинных розовых лент, выцветших почти до белого. Даже миска, принадлежавшая давно ушедшему псу Кипу, по-прежнему стоит у холодильника, будто он в любой момент может вернуться поесть. Иногда, когда Мэрайя теряется, она накладывает в миску еду, относит ее на крыльцо и зовет Кипа до тех пор, пока я не приду и аккуратно не отведу ее в дом. Мэрайя потеряла многое, но не надежду.

Слегка опьяневшая, она опирается на меня, и так бок о бок мы поднимаемся по узкой лестнице к ней в спальню. Марта выходит из комнаты и помогает Мэрайе лечь в постель.

– Я сама ее уложу, – говорю я.

– Уверена? – спрашивает она. – Мне как-то неудобно просто сидеть и читать на работе.

– Да, – заверяю я ее. – Поспи немного, она потом наверняка встанет и будет бродить по дому.

Я включаю пыльную лампу с кисточками и достаю из-под подушки аккуратно сложенную ночнушку Мэрайи, конечно же, из розового шифона. Мэрайя часто приговаривает, что снизить свои стандарты – все равно что сдаться.

– Ты очень хорошая девушка, – говорит Мэрайя, когда я укрываю ее одеялом. – Я вот думаю, если бы у меня были дети, если бы моя маленькая Рози выжила после первой недели, она была бы так же добра ко мне?

– Тебя все любят, так уж ты действуешь на людей. Все, кто работают рядом с нами, на все готовы ради тебя, – отвечаю я, поправляя одеяло, скрывающее ее худенькую фигурку, и убирая волосы со лба.

– Но Бог для меня этого не планировал, не так ли? – Мэрайя вздыхает и закрывает глаза. – У меня было так мало времени с Рози. Мне этого не хватило. Каково это – быть матерью?

Какое-то время я просто молчу, не зная, что сказать. Дыхание Мэрайи становится ровнее, лицо расслабляется.

– Иви, расскажи мне историю.

– Какую тебе хотелось бы услышать? – спрашиваю я.

– О ведьме в Тайберне, – просит Мэрайя.

– Бедная Элизабетта Седжвик. Конечно, на самом деле она вовсе не была ведьмой, – мягко говорю я. – Просто отличалась от других: говорила иначе, с акцентом, знала больше, чем следовало женщине. Она жила одна, без мужа и детей, довольно неплохо зарабатывая тем, что ввозила товары и ароматы из дальних стран, даже из Турции и Египта. Люди, в особенности другие торговцы, ей нисколечко не доверяли. Они боялись этой странной женщины, которая была слишком молодой и незамужней, чтобы так хорошо жить. Они решили, что в этом замешан дьявол. Элизабетта знала, что она в опасности, но все равно не сбегала и не пыталась спрятаться, – я слегка улыбнулась. – Она была очень упряма, и за бесстрашие люди возненавидели ее еще сильнее.

– И что с ней случилось? – бормочет Мэрайя.

– Они казнили ее в Тайберне, – говорю я, зная, что это ее любимая часть истории. – Точнее, пытались. Они признали ее виновной, отвели на виселицу и повесили. Знаешь, что произошло дальше?

– Расскажи, – просит Мэрайя. На ее лице улыбка, стирающая прожитые годы: она выглядит так, словно ей вновь шесть лет.

– Элизабетта не умерла. Ее шея не сломалась, петля ее не удушила. Она просто висела. Люди кидались в нее камнями, но она лишь продолжала раскачиваться на веревке и смотреть на них, бормоча проклятия. Она сказала, что если кто-нибудь подойдет к ней, то она утащит его с собой в ад. Местные, солдаты и служители закона перепугались и убежали, надеясь, что ее заберет дьявол. На рассвете, набравшись достаточно смелости, они вернулись, но ее уже и след простыл.

– Хотя… – шепчет Мэрайя.

– Хотя кто-то из местных клялся, что видел, как на следующий день девушка стояла на носу лодки с невероятно красивым мужчиной; скорее всего, он был тем самым дьяволом, что пришел забрать ее душу.

Мэрайя медленно, довольно выдыхает. Она уснула.

Какое-то время я сижу на краешке кровати, потом ухожу. Открываю входную дверь к себе, останавливаюсь и смотрю на ночное небо в поисках знакомой звезды. Может, той же, что смотрела на виселицу в Тайберне, когда Элизабетта Седжвик выжила. Но сегодня ночь беззвездна.

I

Жизнь – это лишь тень. Тень летящей птицы.

Девиз солнечных часов

Глава седьмая

– Может, подберем вам подтяжки? – спрашивает меня консультантка Амелия.

Я решил закупиться новой одеждой, ведь умирать в джинсах из супермаркета мне совсем не хочется. Но у всего есть предел.

– Меня не пустят обратно в Йоркшир, если я куплю подтяжки, – говорю я. – Я просто хочу выглядеть, как интеллектуал, презентабельно, чтобы меня воспринимали всерьез.

Вот и обратная сторона импульсивных решений: я почти ничего с собой не взял. Я шатался по Чаринг-Кросс-роуд и наткнулся на этот бутик. Обычно я ограничиваюсь парой футболок, но не в этот раз. Отныне я буду париться обо всем, вдруг это на что-то повлияет. И потом, стоило нам с Амелией пересечься взглядами, как всякая надежда пройти мимо была утеряна. Она вышла из бутика и пригласила меня зайти. Я хотел сказать: «Нет, спасибо», но получилось: «Да, давайте».

– Ну что ж, тогда, – Амелия осматривает меня, – как насчет этого? Очень подходит к вашим глазам!

Она держит рубашку с короткими рукавами небесного цвета у меня под подбородком. Я смотрю в зеркало, хмурясь на мужчину, что в замешательстве глядит на меня в ответ.

– Очень красиво, – говорит она. – Подберем темные джинсы и накрахмаленную белую футболочку под нее, и будет что надо. Попробуете?

Примерив одежду, я понимаю, что Амелия права. Я выгляжу… вообще-то неплохо.

Амелия улыбается, когда я выхожу из примерочной, и хлопает в ладоши.

– Осталось подобрать обувь, чтобы завершить образ. Как вам эти, из Италии? Стильные и при этом удобные.

– Пойдет, – говорю я. – А можно…

– Надеть их сейчас? Конечно.

Я оплачиваю покупку, Амелия скрещивает руки на груди и оценивает свою работу.

– Удачи вам, – говорит она. – Отлично выглядите.

Амелия улыбается мне, и я почти уверен, что, если я приглашу ее выпить, она согласится. В конце концов, за этим я и приехал в Лондон – рисковать и жить на полную. Но я просто беру пакет и прощаюсь, момент упущен. Я чего-то жду. Только не знаю чего или кого.

* * *

Я выхожу на оживленную улицу, чуть не спотыкаясь в попытках найти, куда поставить ногу в бесконечном потоке людей. Курьеры на велосипедах заезжают и съезжают с тротуара, девчонки идут, взявшись за руки, и разбивают строй, чтобы, хихикая, обойти меня. Сильно пахнет жареной едой, к горлу подкатывает тошнота. Не помню, когда я ел в последний раз. Улица вдруг накреняется, и меня заносит. Ничего не вижу из-за вспышек света, поэтому вытягиваю руки и нащупываю что-то, за что можно ухватиться. Меня пробирает паника, когда я осознаю, что забыл принять лекарства.

– Осторожней, приятель, – говорит какой-то мужчина. – Не рановато ли напиваться?

Кто-то толкает меня, я отшатываюсь и врезаюсь в стену. Голову пронзает боль, перед глазами плавают мушки. Надо держаться за стену, пока это все не закончится…

Лоб прижимается к чему-то холодному и гладкому, я льну к поверхности, благодарный за поддержку. Вспышки света тускнеют, боль отступает. Я открываю глаза. Люди снуют мимо, будто я невидимка.

Что-то привлекает мое внимание. Я отстраняюсь от опоры, и меня встречает печальный взгляд карих глаз. Это плакат с картиной, на которой изображена женщина из далекого прошлого. Ее серьезные темные глаза смотрят уверенно и непреклонно. Я понимаю, что она чувствует, будучи пойманной в ловушку скорби, тяжелым камнем оседающей в груди; это бремя, от которого нельзя избавиться. Я сжимаю голову с обеих сторон, прислоняюсь лбом ко лбу женщины и жду, пока зрение сфокусируется.

Изображение мне знакомо, причем очень хорошо, настолько, что я перестал обращать на него внимание, пока оно внезапно не попалось мне в необычной обстановке, что позволило посмотреть на него с нового ракурса. Это лицо с обложки большой и тяжелой книги, которую мама в молодости купила в Париже еще задолго до того, как встретила моего отца. Если верить ее словам, она называлась «Картины и изобретения Леонардо да Винчи», вот только весь текст был на французском. Меня это не смущало. В детстве я обожал эту книгу, но тогда меня интересовали не сами картины, а наброски, записи и изобретения. Я садился за стол и делал копии чертежей гигантских арбалетов и анатомических рисунков головы, а Китти раскрашивала бесчисленные версии Моны Лизы. Мы втроем подолгу изучали мир через призму маминой любви к искусству.

Я смотрю на ее лицо, на которое до этого никогда не обращал столько внимания, и вспоминаю, как раньше детали картин да Винчи поглощали меня полностью. Теперь, глядя в эти знакомые, печальные глаза, я чувствую покой, как после встречи с давно потерянным другом. Ниточка из прошлого наконец указывает мне путь. Мне нужно найти эту картину.

Глава восьмая

Я открываю мало кому доступную и очень старую дверь, которая ведет на крышу особняка Бьянки. Только у меня есть ключ, и только я знаю об этой двери, спрятанной в темном углу чердака. Реставрация до нее тоже не добралась. За низким узким проходом находится что-то вроде королевства Червонной Королевы из «Алисы в Зазеркалье». Каменные балюстрады вместо шахматных фигур, фронтоны и башенки – эдакие идеально симметричные топиарии: тайное королевство, в котором я правительница. Главное, не светиться на камерах и оставаться в слепой зоне.

– Знаешь, если меня тут поймают, то уволят, – говорю я Джеку, который принес сэндвичи и полбутылки охлажденного розового шампанского для пикника на фоне небоскребов – так он любит называть наши периодические нарушения правил. Мой самый давний друг оказывает на меня дурное влияние – я рискую только ради того, чтобы он улыбнулся. Здесь стоит отметить, что сам Джек очень даже хорошо вписывается в величественный лондонский пейзаж.

– Очень в этом сомневаюсь, – говорит он, засунув руки в карманы и рассматривая улицы. Я наливаю нам вино. – Ты любимица в мире искусств, в мире музеев, не знаю, как вы там это называете. – Он смотрит на меня и поднимает бокал, готовясь произнести тост. – И я очень за тебя рад. Вита, у тебя получилось. Ты наконец принесла ее сюда. Разве ты не рада?

– Я не знаю, что чувствую, – говорю я, вставая рядом. Отсюда Лондон похож на миниатюру, такую иногда можно найти в садике у какого-нибудь эксцентричного человека. Под небом распростерлись сотни тысяч улиц, проспектов, дорог и небоскребов, заполняющих каждый свободный квадратный сантиметр города. Здесь живут миллионы людей, но сейчас они так далеко, что кажутся мне ненастоящими.

– Попробуй описать, – говорит он, поворачиваясь ко мне. Его карие глаза полны света.

– Я напугана, взволнована и подавлена, – отвечаю я. – Я смотрю на Прекрасную Ферроньеру и вижу, какая она молодая. Это разбивает мне сердце. Теперь я подобралась к ней так близко, что могу самостоятельно изучить картину и узнать, что она скрывает, а не читать чужие исследования. Надеюсь, она простит меня и даст ответы, которые я так долго искала.

– Все ответы? – спрашивает Джек, его улыбка гаснет. – Уверена?

– Уверена, что больше так не могу, – говорю я. – Не могу постоянно гадать, не зная наверняка.

– На мой взгляд, знание сильно переоценивают, – говорит Джек. Я замечаю в его голосе грусть и что-то еще, что-то еле уловимое. – Когда никакой загадки нет, становится скучно, уж поверь.

Я наклоняю голову набок и изучаю его чуть внимательнее.

– Так зачем ты на самом деле приходишь и убеждаешь меня нарушить где-то с сотню правил техники безопасности? – спрашиваю я.

Он глубоко вздыхает и опирается на балюстраду. Его бокал, теперь уже пустой, опасно покачивается, грозя выпасть из элегантных пальцев.

– Набираюсь смелости пойти посмотреть твою выставку, – наконец произносит Джек. – Не могу же я пропустить работу всей твоей жизни, верно? Думал, что начну здесь и постепенно спущусь. Наверное, понадобится целая бутылка вина… Или две.

– Ты не обязан, – говорю я. – Я все понимаю. Это больно.

– Если бы не он, мы бы не познакомились, – отвечает Джек. – Прошло столько времени с его смерти, я не хочу позволять ему иметь столько власти надо мной из могилы, что я не могу пойти посмотреть работы да Винчи. Это жалко. Мне уже даже не нравится думать о нем, все это в прошлом. И все же, наверное, я боюсь, что выставка напомнит мне, как сильно я любил его когда-то. Напомнит, что раньше я был молод, падок на приключения и… – он выдерживает паузу, подыскивая подходящее слово, – и у меня была вера. Я так долго выстраивал стену цинизма не для того, чтобы все труды пошли насмарку.

Он смотрит на меня.

– Не хочу вдруг обнажить перед всем миром потаенные уголки своего сердца. Предпочитаю тщательно их оберегать.

Улыбаясь, накрываю его руку своей.

– Давай ты вернешься после закрытия выставки, и я пройдусь с тобой? Только мы вдвоем.

– Не сегодня, – он долго смотрит на меня, потом слегка пожимает плечами. – Мне нужно поработать над этим с алкоголем разной крепости. Возможно, следующий на очереди будет коньяк.

– Я здесь, – говорю я.

– Ты всегда здесь, – отвечает он, осматриваясь. – Хотелось бы, чтобы так и оставалось.

– Ты же знаешь, о чем я.

– Да, но ты можешь снова стать частью всего этого, – в тысячный раз говорит он и кивает на город. – Проживала бы жизнь на полную, а не наблюдала со стороны. Ты можешь все вернуть, если захочешь.

– Но я не хочу. Мы с тобой разные.

Джек обожает своих любовниц на любой вкус. Непохожесть будоражит и увлекает его, как и секс, и хаос, приходящие вместе с ней. Но с меня хватит. С тех пор, как появился Доминик, мне это больше не интересно. Я позволяю своему сердцу очерстветь и совсем не жалею – оно приносит только боль.

– Обо мне не волнуйся, я в порядке.

– Я же не предлагаю тебе удариться в гедонизм, – говорит Джек. – Такая жизнь утомляет, и порою мне становится одиноко, хоть я и пытаюсь восполнить все, чего мне не досталось, – на мгновение он отводит взгляд. – Я пытаюсь сказать, что «в порядке» – это не лучший вариант. Существовать – значит бросаться в гущу эмоций, а не… плыть по течению, – внезапно он хватает меня за руку и притягивает ближе к себе. – Пойдем потанцуем. Только мы, как в старые добрые, но еще лучше. Позволь мне снова тебя осчастливить.

– Боюсь, мне слишком нравится плыть по течению, – поддразниваю я Джека и отталкиваю его ладонью. – Это мое призвание.

– Ты невозможна, – он глубоко вздыхает.

– Не невозможная, просто очень уставшая, – говорю я. – Мне нужно, чтобы это закончилось, Джек. Очень нужно.

– Все рано или поздно кончается, – отвечает он. – А что-то даже не начинается.

Меня удивляет скорбь в его голосе.

Глава девятая

Я так заплутал в собственных мыслях, что не сразу понял, что стою столбом перед кафе в склепе Святого Мартина. Выжидаю минутку. Приступов боли нет, голова не кружится, вижу нормально, хотя очки сидят немного неустойчиво. Я голоден и хочу пить. Спускаюсь по ступенькам в прохладное пространство с арочным сводом за чашкой чая и жареным сэндвичем с сыром.

Странно обнаружить когда-то безмолвное и мрачное место упокоения мертвых забитым болтающими людьми, которые ходят туда-сюда по надгробиям в полу. Прячусь в укромном уголке. Я так и не позвонил маме. Не знаю, как ей солгать, не знаю, как сказать правду. Это несправедливо по отношению к ней и Китти, но стоит мне лишь представить, что я им все расскажу, и вся смелость тут же испаряется.

Обо мне не переживай, просто привожу голову в порядок. Позвоню позже. Не забудь, Пабло любит спать со своим плюшевым мишкой. х

Я отправляю сообщение и выключаю телефон, чтобы она мне не звонила.

Глава десятая

С воспоминаниями мы все равно что некроманты: день за днем воскрешаем мертвых. Возможно, их стоит оставить в покое, – но как, если призраки – это все, что осталось? После пикника на крыше с Джеком и его рассуждений о днях минувших призрак Доминика сопровождает меня, когда я пробираюсь через густую толпу, возвращаясь из Национальной портретной галереи. Он, как и присуще воспоминаниям, материализуется внезапно, из ниоткуда. Сначала он смеется, темные глаза сверкают. Потом в голове возникает расплывчатая картинка: он хватает меня за руку и подносит ее к губам, заставляя сердце пропустить удар.

Образ настолько правдоподобен, что я чуть не спотыкаюсь о девчушку лет четырех с красными лентами в косичках. На ее милом личике сияет безграничная радость. «Автобус! Черное такси! Голубь!» – она поражается каждой банальной вещи. Мама виновато смотрит на меня, когда ее дочь снова принимается прыгать передо мной. Она тянет женщину за руку и настойчиво просит сфотографировать ее сидящей на голове льва.

– Мама, лев! – кричит она на французском, указывая на громадную бронзовую скульптуру.

Трагедия разворачивается за считаные секунды.

Девочка высвобождается из хватки матери и бежит вперед, прямо под автобус. Время ускоряется и замедляется. Только я могу ее спасти. Это факт, на который я не могу закрыть глаза. Я выбегаю на дорогу, хватаю девочку, прижимаю ее к себе и отступаю в узкое пространство между двумя полосами движения, стараясь занимать как можно меньше места. Визжат тормоза, водитель такси жмет на клаксон. Мир распадается полосками цвета и шума. Я чувствую горячее дыхание смерти на шее и подставляю щеку для поцелуя.

Кто-то кричит. Кажется, я не могу даже шевельнуть ногой или выдохнуть загрязненный воздух. Выхлопные газы осели в легких. Я не уверена, будет ли под моими ногами земля, если я сделаю хоть шаг.

Рука касается моего локтя. Доминик. Я смотрю, как он бережно отводит меня в безопасное место. Еще долю секунды я вижу две фигуры, после чего Доминик пропадает, оставляя после себя настоящего человека, высокого, стройного, светловолосого мужчину.

Девочка плачет и зовет маму, которая тут же забирает ребенка из моих рук, ругаясь и одновременно осыпая поцелуями каждый сантиметр заплаканного личика. Они обнимаются и оседают на тротуар. Женщина, дрожа, укачивает дочь и бормочет ей что-то в волосы.

Остаемся только я и он. Мы стоим и смотрим друг на друга. Шум машин исчезает, наступает тишина. Пошатываясь, я подхожу к незнакомцу и на короткое мгновение касаюсь его груди. Кто этот человек, разделивший тень с моей потерянной любовью?

– Это было нечто, – говорит он, разрушая чары. По крайней мере, частично. – Ты как? Тебя же могли сбить.

– Не было времени об этом думать, – отвечаю я. К рукам постепенно возвращается чувствительность, я шевелю пальцами и смотрю на ладони так, будто вижу их впервые. Беру себя в руки и перевожу взгляд на мужчину, ощущая внезапное стеснение. Голубые глаза прячутся за стеклами очков, на губах легкая улыбка. – Это ты остановил движение? Спасибо.

Мать с дочерью ушли: нити наших жизней распутались так же быстро, как переплелись. Я вижу, как ленты в волосах девочки пляшут, когда она бежит к стае голубей, позабыв о произошедшем.

– Ну мне пора возвращаться к работе, – говорю я.

– Типичный Лондон, – смеется он. – Противостоять смерти, а потом сразу возвращаться к электронным таблицам.

– Да? – теперь смеюсь я. – Я действительно не знаю, чем еще можно заняться.

– Неужели даже чашку чая не выпьешь? Ты же чуть не умерла! – он замечает брошюру у меня в руках. – Ты была на этой выставке? Там много людей? Я сейчас направляюсь туда и надеялся купить билет на месте.

– Серьезно? – восклицаю я. – Это моя выставка, я ее организовала. Столько лет собирала картины, и теперь мне лучше заткнуться, иначе меня не остановишь. – Я протягиваю ему руку. – Вита Эмброуз.

– Бен Черч, – говорит он, и наши пальцы соприкасаются. – Наверное, нам суждено было встретиться. Или же этому есть рациональное и логичное объяснение, – добавляет он, насмехаясь над самим собой.

– О, я верю в судьбу, – улыбаюсь я.

Глава одиннадцатая

Я искоса осматриваю Виту Эмброуз, пока иду рядом. В Хебден-Бридж мы привыкли к людям с причудами, но даже здесь, где каждый третий творец, она выделяется своей эксцентричностью. Ее макушка достает мне до плеча. Темные волосы ниспадают до середины спины, создавая контраст с ярким желтым платьем в крошечный белый цветочек. В своих зеленых конверсах и неоновых солнцезащитных очках она все равно что взрыв цветов, а я еще никогда не чувствовал себя таким монохромным.

Люди приветствуют Виту теплыми улыбками, когда мы проходим в прохладный мраморный вестибюль Коллекции Бьянки. Меня окружают позолоченные колонны, на потолке – картина с птицами и ангелами, на стене – огромный портрет женщины, похожей на Марию-Антуанетту, в напудренном парике и платье. Наверное, это и есть ранее упомянутая мадам Бьянки.

– Я займу нам столик, – говорит она, когда я встаю у прилавка в кафетерии. – Реми, мне, пожалуйста, как обычно!

Как я уже понял, проблема скорой и неминуемой смерти заключается в следующем: тебе кажется, что каждая секунда твоего дня должна быть наполнена чем-то важным, включая знакомство с Витой Эмброуз. Я жду какого-то открытия или прозрения, хотя в действительности всего лишь собираюсь выпить кофе. Я бросаю взгляд на девушку, которая уже погрузилась в какую-то книгу и ручкой делает пометки. По мнению моей сестры, так поступают только психопаты. Похоже, ее мысли витают совсем в другом месте.

Я подхожу к столику, Вита убирает волосы от лица и закрывает книгу, используя ручку в качестве закладки.

– Итак, ты собирался ко мне на выставку, – говорит она. – Поклонник творчества да Винчи?

– А кто его не любит? – говорю я. – Я любил его творчество, когда был ребенком. Сейчас я работаю инженером, – я замолкаю, вспоминая о своих чертежах на кухонном столе. – Его записи, изобретения и идеи удивительны. Но на самом деле я пришел не за этим. Я и не собирался сюда, пока не увидел ее, – киваю на портрет на лицевой стороне брошюры. – Тогда я понял, что нужно прийти поздороваться.

– Серьезно? Именно с этим портретом? – спрашивает Вита, слегка наклонив голову. – Почему?

– Она выглядит… – я колеблюсь и качаю головой. – Это очень глупо.

– Уверяю, ничего глупого в этом нет, – говорит она. – Любое отношение к искусству является правильным. И я говорю не только о великих картинах старых мастеров, а об искусстве в целом.

– Когда я посмотрел на нее, то увидел не да Винчи и не саму девушку, – говорю я. – Я увидел себя.

Вита откидывается на спинку стула, ее губы приоткрываются.

– Сказал же, глупость, – добавляю я.

– Нет, это совсем не глупо, – она делает глоток чая. – Во мне Прекрасная Ферроньера вызывает точно такие же чувства.

Я хмурюсь, и она продолжает:

– Девушку на картине часто так называют из-за фероньерки на голове. Ее настоящее имя никто не помнит.

– Печально, – произношу я. – Интересно, сколько лет должно пройти после смерти человека, чтобы все забыли, что он вообще существовал?

– Ну, взять, к примеру, да Винчи, – говорит Вита, – он будет жить вечно. Может, эту девушку никто и не помнит, но многие ею очарованы. Я почти всю жизнь пытаюсь раскрыть ее секреты.

– Какие? – заинтересованно спрашиваю я.

– Моя очередь говорить глупости, – она понижает голос и подается ближе, оглядываясь, будто боится, что нас подслушают. – В то время, когда Леонардо писал этот портрет, он строил планы по дискредитации алхимиков, так как считал их мошенниками и лжецами. Но если верить легенде, которую почти никто не помнит, все получилось с точностью до наоборот: он случайно совершил открытие, о котором алхимики грезили веками. Некоторые люди верят, что да Винчи смог раскрыть секрет вечной жизни, нашел лекарство от любых болезней, то есть обрел все, о чем ты читал в книгах или видел в фильмах. И секрет этой силы заключен в Прекрасной Ферроньере.

Вита выдерживает паузу.

– Не знаю, почему я тебе это рассказываю. Я никому об этом не говорю, но я одна из тех, кто пытается разгадать этот секрет. Другими словами, я сумасшедшая.

– Ты действительно веришь в вечную жизнь? – спрашиваю я, внезапно ощутив, как гулко в груди колотится сердце.

– Скажем так: я верю, что да Винчи совершил какое-то безумное открытие, которое современному человеку покажется невозможным, – отвечает она. – В его работах полно загадок, знаков и символов, так почему бы не включить в этот список портрет? Мне хотелось бы стать той, кто раскроет его секрет. Сейчас, пока картина под моей крышей, я провожу все возможные исследования, но пока не нашла ничего нового. Каждая сохранившаяся работа да Винчи уже проанализирована, просвечена рентгеновскими лучами и сфотографирована столько раз, что теперь я вряд ли найду секрет эликсира вечной жизни в складках платья Ферроньеры, – она вздыхает, и это похоже на искреннее сожаление. – Но я не могу сейчас опустить руки. Никому не говори, но я достала эту картину в надежде, что в реальности взгляну на нее по-новому, увижу то, что не смогли заметить другие. Это настоящая одержимость. Теперь понимаешь, я не шутила, когда сказала, что сумасшедшая.

Наступает тишина, я усердно пытаюсь подобрать слова. Надо быть осторожным. Нельзя, чтобы мое отчаяние обернулось безумством. Будь у меня все время в мире, я бы подавил волнение внутри, приглушил бы его прозаичностью бытия. Но времени у меня нет, поэтому я этого не делаю.

– Я не особо верю в судьбу, – говорю я. – Но, возможно, ты не зря врезалась в меня после того, как чуть не столкнулась со смертью. Я работаю в сфере, где вижу то, что не видят другие.

– Правда? – со скептичным видом спрашивает Вита, и мне это нравится.

– Я инженер-оптик, – отвечаю я. – Разрабатываю линзы для лабораторий. Говоришь, при исследовании картины уже использовали все последние высокочастотные технологии?

– Да, – медленно кивает Вита. – Ничего не нашли, даже никаких значимых перекрасок. Похоже, да Винчи точно знал, что и как хотел написать. По крайней мере, на этой картине.

– Хм-м, – мычу я.

– Хм-м что? – спрашивает она.

– Последние несколько лет я работал над линзой нового поколения, возможно, именно она тебе и нужна. Это высокочастотная линза с совершенно новым программным обеспечением, разработанным мной. Она разделяет отдельные элементы на молекулярном уровне и отображает слои представленного предмета, показывая, как его собрали и когда. Я думал приспособить ее к астрофизике и исследованиям в области химии, но она могла бы явить картину в таком свете, в каком ее еще никто не видел. Могу, не знаю, оставить тебе визитку, чтобы ты связалась со мной позж… – я обрываю себя на полуслове, не договорив. – Могу отправить изобретение, если ты захочешь.

Не знаю, какой реакции я ждал, но ее лицо непроницаемо.

– Очень мило с твоей стороны, – наконец говорит Вита. – Но, к сожалению, не все так просто.

– Вот как? – я отвожу взгляд, чтобы она не уловила в нем мое разочарование.

– Для того чтобы ты мог использовать специальное оборудование, нам придется заполнить кучу протоколов, не говоря уже о том, что Прекрасную Ферроньеру мы одолжили у Лувра. Я много лет вела переговоры, чтобы эта сделка состоялась, да и картину уже тщательно изучили с помощью самых передовых технологий. И… – она хмурится, – я понимаю, что твое изобретение может открыть что-то новое, но тебе не разрешат протестировать его на да Винчи. Сначала нужно будет его проверить, собрать данные, а еще обзавестись связями и получить рекомендации. В теории это выполнимо, но потребуются годы. В этом мире все движется так медленно. Мы примерно на два столетия отстаем от остальных.

Я киваю.

– Извини, должно быть, выгляжу идиотом, – говорю я, качая головой. – Я не планировал вваливаться в твой музей и указывать, как тебе выполнять свою работу.

– Нет, – с чувством произносит Вита. – Нет, ты не идиот. Я очень рада, что мы встретились, Бен. Твои чувства к ней, – она касается щеки девушки на портрете на брошюре, – все равно что дар для меня. Спасибо за них и за чай.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не рухнуть под тяжестью разочарования. Так я и сижу, не шевелясь, пока Вита Эмброуз слегка касается моей руки в знак прощания и уходит.

Глава двенадцатая

– Подожди. Ну-ка расскажи мне еще раз, что произошло, – просит Джек. Мы сидим в баре через дорогу и ждем, когда последние гости уйдут из Коллекции, чтобы я могла отвести его на выставку, где не будет «массы», как он любит называть всех, кто не он или я.

– Он появился из ниоткуда, – говорю я. Девушка-бартендер ставит передо мной огромный бокал вина, который я тут же осушаю наполовину. – Я вышла на дорогу, а там он, мы поговорили, и оказалось, что ему нравится Прекрасная Ферроньера, более того, он разделяет мое мнение о ней – это было прямо как глоток свежего воздуха.

– Могу себе представить, – говорит Джек и отпивает мартини. – Расскажи еще раз про случай на дороге.

– Там не было ничего важного, – быстро продолжаю я. – Важно то, что мужчина появился из ниоткуда, сказал, что Прекрасная Ферроньера напоминает ему самого себя, и предложил помочь с исследованиями. Он утверждает, что у него есть новейшая технология, которая проводит анализ изображения на совершенно другом уровне. Странно, да? Здесь наверняка что-то нечисто. Хотя мне показалось, что он действительно разбирается в теме, но я, конечно же, отказалась.

– Почему? – спокойно спрашивает Джек, рассматривая меня через свой бокал. Я не могу разобрать выражение его лица. – Потому что это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой?

– На самом деле, думаю, он и впрямь не врал, – поразмышляв немного, говорю я. Мне запомнились выражение его лица и искренность в голосе. Я встречала более чем достаточно недобросовестных подрядчиков, и он на них не похож. – Но нынешние протоколы и страховые требования убийственны для такого рода вопросов.

– И что планируешь делать? – Джек отставляет бокал и жестом просит бармена повторить в двойном размере. – Все желаемое у тебя есть: портрет, его история, возможность проводить исследования. Прошло пятьсот лет, что нового ты рассчитываешь найти?

– Не знаю, – признаюсь я. – Я надеялась, что если соберу всю информацию в одном месте и изучу ее свежим взглядом, то все само встанет на свои места. Ждала озарения.

– Ты столько лет организовывала эту выставку, и все из-за смутной надежды на озарение? – спрашивает Джек. – Я в это не верю. Ты же гениальный человек. Все это время я был убежден, что у тебя есть беспроигрышный план.

– Не совсем, – теперь, когда я произношу это вслух, идея и впрямь начинает казаться безумной. – Мой план заключался в том, чтобы доставить ее сюда, что само по себе тяжело. Теперь я могу только начать новое расследование с уже имеющейся информацией, надеясь, что всплывет что-то еще. Старый добрый метод унылых и изнурительных поисков. Так и совершаются все самые важные открытия.

– Может, тот джентльмен, который так хотел показать тебе свое изобретение, и есть помощь свыше, что ты ждешь? – предполагает Джек. – Сама судьба вывела его на дорогу к тебе.

– Ты же не веришь в судьбу, – напоминаю я, размышляя о том ноющем чувстве внутри, которое преследует меня с тех пор, как я совершила чудовищную ошибку, отказавшись от предложения Бена.

– Не верю, – подтверждает он. – Ваша встреча – это всего лишь предсказуемое совпадение: если ты врезаешься в кого-то неподалеку от Коллекции Бьянки, очень велика вероятность того, что этот «кто-то» как раз туда и шел. Особенно учитывая тот факт, что весь Лондон обклеен афишами. – Он берет бокал, не обращая внимания на очевидные попытки барледи пофлиртовать с ним, и хмурится. – Вас свела не судьба, а маркетинг.

– Вот-вот, – соглашаюсь я.

– И тем не менее, – его губы медленно растягиваются в широкой улыбке, он дразнит меня, – шансы того, что ты встретишь кого-то с нужными тебе технологиями, гораздо меньше. Это уже называется «возможность», и вот в нее я верю.

– Возможность, которой я не могу воспользоваться, если хочу сохранить работу, – говорю я, потирая лоб. – По-моему, я окончательно теряю рассудок.

– Ты сошла с ума ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы выжить, – спокойно говорит мне Джек. – Послушай, почему бы нам не сделать перерыв после выставки? Полетим на другой конец света, совсем как раньше, но только в этот раз первым классом. Оживишься, отвлечешься от Прекрасной Ферроньеры. Проведем время вместе. Только ты и я. Иногда скучаю по тем временам…

На мгновение я задумываюсь над этой идеей, вспоминая дни, когда можно было сбежать и начать все заново, окунувшись в приключения. Тогда нам казалось, что весь мир принадлежит нам. С тех пор я сильно изменилась. Теперь я знаю: как не старайся убежать, это ничего не изменит, если ты и есть та самая проблема.

– Я не могу бросить Коллекцию. Не сейчас, – говорю я и вижу разочарование на его лице. – Куда бы мы ни поехали, что бы ни делали, ничего не изменится. Все это так глупо и бессмысленно.

– Ты правда так думаешь? – тихо спрашивает Джек. – И насчет меня тоже?

– Я… иногда, – признаюсь я, понимая, что ранила его. Он так добр ко мне, и я всегда могу на него положиться. А вот я была ему паршивым другом уже долгое время. Это нечестно. – Но дело не в тебе. Ты единственное, что заставляет меня двигаться дальше. Если бы тогда ты не был со мной… – я качаю головой, не в силах подобрать слова, способные описать, каким был бы мир без Джека.

– Слушай, я вижу, что тебе тяжело, я же не слепой, – говорит Джек. В его голосе слышится печаль. – Я надеялся, что выставка поднимет тебе настроение, а если нет, то ты позволишь мне сделать тебя счастливой.

– Все так и есть. И твоя дружба действительно делает меня счастливой, – это звучит неубедительно даже для меня самой.

– Тогда, быть может, тебе стоит искать ответы, в которых ты так отчаянно нуждаешься, а не переживать о возможной потере работы, – шепотом говорит мне Джек, подавшись вперед. Наши лица в паре сантиметров друг от друга. – Найди своего приятеля с технологиями и скажи ему, что передумала. Вряд ли это будет самый скандальный поступок из тех, что ты совершала.

– Наверное, ты прав, – медленно произношу я. Джек отодвигается, заметив взгляд бармена и его обаятельную ухмылку. Скорее всего, задуманные нами планы отложатся, чтобы он постарался избавиться от осколков разбитого сердца. – Но я не уверена, стоит ли втягивать другого человека в свое помешательство. Мне кажется, это неправильно.

– С чего ты взяла? – спрашивает Джек. – А что, если ты тоже предоставляешь ему возможность. Ты честным (или не таким уж честным) способом популяризируешь его изобретение. В конце концов, важен результат, так ведь? – Черты его лица смягчаются, когда я хмурюсь, раздраженная тем, что Джек, в отличие от меня, не утратил способность ясно мыслить. – Иногда позволительно просто делать не думая. Я обычно так и двигаюсь по жизни, работает неплохо. На самом деле лучше всего, когда я вообще перестаю думать. У тебя это раньше тоже довольно неплохо получалось.

– Но тогда у меня был Доминик, – говорю я. – Доминик был любовью всей моей жизни. Последней любовью. Так и должно быть.

«Так и должно быть». Теперь я только и могу, что размышлять о том, что все должно было быть иначе.

Глава тринадцатая

Я уже продолжительное время сижу в баре отеля и пью, размышляя о том, что конец всяких возможностей – это самое тяжелое из того, что ты осознаешь перед смертью.

Закрываю глаза и представляю параллельную вселенную, где я знакомлюсь с интересной девушкой вроде Виты Эмброуз и у меня в запасе еще лет сорок, которые я принимаю как должное. Я бы пригласил ее выпить, и, возможно, она бы даже согласилась. Может, мы бы сразу поладили, а может, и нет. Теперь я это уже не узнаю. Ведь «может» для меня больше не существует.

– Еще? – рядом со мной возникает бармен с бутылкой красного вина. Я киваю, морщусь и допиваю остатки в бокале. Это не совсем то, что я себе представлял, сбегая в Лондон. Хотя, по правде говоря, тогда я вообще ничего особо не представлял, рассчитывал, что приеду и все само собой образуется. На какое-то восхитительно наивное мгновение я действительно в это поверил. А в итоге я лишь накупил кучу модной одежды, которую не успею толком поносить, и опозорился перед искусствоведом.

– Бен? Земля вызывает Бена! – знакомый голос, вытягивающий меня из мыслей, звучит очень странно в этой обстановке. Сначала я думаю, что это слуховая галлюцинация. – Ты тут?

Она обращается к официанту:

– Мне то же, что и у него, пожалуйста.

Я открываю глаза. Сестра смотрит на меня, сведя брови.

– Китти? – спрашиваю я. – Ты что тут делаешь?

– Я вижу твою геолокацию, забыл? – Она садится рядом со мной на диван и бросает большую спортивную сумку себе в ноги.

– Нет, я не о том, почему ты в Лондоне?

– Из-за тона твоего голоса по телефону, – говорит она.

– Какого тона? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чем речь.

– Помнишь, когда ты узнал, что у тебя синдром Марфана, ты стал эмо? Читал Шелли, Китса и Байрона, разгуливал в кожаных брюках и рубашках с оборками, вечно пребывал в экзистенциальном кризисе, влезал в передряги, в которые можно было не влезать, и, как мне кажется, специально позорил свою крутую двенадцатилетнюю сестру. Вот я об этом. Во время телефонного разговора у тебя был такой голос, словно ты вернулся в свою эру мертвого поэта. По моему опыту, ничем путным это обычно не заканчивается.

– Эх, – говорю я, – ты слишком хорошо меня знаешь.

– Так что произошло в больнице?

Китти не отводит от меня взгляд. Ее бледные глаза чересчур жирно подведены карандашом для век.

– Аневризма, – говорю я. – Большая, у ствола мозга.

– Дерьмо! И что с этим делать? – спрашивает она. – Сколько времени потребуется, чтобы ушел гот Бен и вернулся скучный инженер Бен?

– Ничего не сделать, – отвечаю я, приближаясь к сути. От мысли о том, что нужно произнести эти слова вслух, меня начинает подташнивать.

– Потому что все в порядке и аневризма безобидна? – Ее речь замедляется под тяжестью осознания. – Или потому что все не в порядке?

– Все не в порядке, Китс, – выдавливаю я, не в силах посмотреть на нее.

– Ты уверен, что они не ошиблись?

– Уверен, – я вспоминаю лицо миссис Паттерсон. – Не ошиблись. Может, не говорить маме? Мне кажется, будет не так больно, если ей не придется этого ждать.

Китти мотает головой.

– Сколько… сколько осталось?

– Не очень много.

– Надо ехать домой. Расскажем маме. Еще с кем-нибудь проконсультируемся, поищем лечение за рамками нашего здравоохранения, организуем сбор средств… и… и… Подготовимся и победим эту заразу.

– Китс, я пока не собираюсь домой. Я не готов.

– Не готов к чему?

– К чему угодно, – я безнадежно пожимаю плечами. – И уж точно к выражению маминого лица, когда я расскажу ей правду. Не хочу, чтобы она ухаживала за мной, когда мне это не нужно. Не хочу каждый раз задаваться вопросом, будет ли прогулка с Пабло или пинта с Дэнни последней. Не хочу везти это, – указываю на свою голову, – туда, где мне все так знакомо. Хочу, чтобы меня окружало все необычное и другое, потому что я тоже необычный и другой, и я хочу узнать эту часть себя до возвращения домой.

– Ты прав, – говорит Китти. За ее бравадой просматриваются страх и шок. – Я все понимаю. Ну и как твои успехи?

Пауза. Я могу попытаться описать ей пустоту там, где раньше у меня было сердце, а теперь только склизкие лапы страха. Или мы можем просто поболтать и посмеяться, и хоть на какое-то время все станет так, как раньше. Китти пристально смотрит на меня.

– Да никак, – жму плечами. – Все обыденно, прямо как ты не любишь.

– Бен, – говорит она. – Ответь, не увиливая. Это правда может случиться в любую секунду?

– Да, – киваю я. – А может и не случиться. Давай на этом и сосредоточимся. Будем считать, что в ближайшем будущем все нормально. У тебя как дела?

– Мы виделись с тобой два дня назад, мало что успело измениться, – неуверенно произносит Китти. – Все было спокойно, а теперь… вот это. Помнишь, как раньше мы поднимались на холм и запускали воздушного змея, думая только о том, как бы удержать его в небе? И как мы с мамой раскрашивали ее термочувствительные футболки для рейвов всякими психоделическими красками, а потом измазывали ими лица? Тогда все казалось таким простым.

– Помню, – улыбаюсь я. – Хорошее время, да? Мы ведь были счастливы, верно?

– Были. И сейчас счастливы. – Китти смотрит на меня, ее улыбка дрожит. – Не могу представить себе жизнь без тебя. Что я буду делать…

Официант приносит наши напитки, Китти прячет лицо, наклонившись к сумке, и ждет, пока он уйдет.

– Китс, ты как? – Я касаюсь ее руки, но она качает головой, не жалуя проявление излишней сентиментальности в свой адрес.

– Не знаю, как быть, – говорит она. – Но я хочу хоть что-нибудь сделать.

– Так давай просто выпьем, – предлагаю я.

Китти внимательно изучает мое лицо в поисках какой-нибудь трещинки, которая поможет ей узнать, что я думаю на самом деле. Ее глаза наполняются слезами, она яростно мотает головой.

– Почему бы и нет, черт возьми? – говорит она.

– Хорошо, что ты приехала, Китти, – произношу я. – Правда, спасибо. До этого момента я не осознавал, насколько не хочу сейчас быть один.

– Понятное дело. Я всегда рядом, ты же это знаешь, – она выдавливает улыбку. – И потом, мне надо перекантоваться в твоем номере.

– Я сниму тебе отдельный, – говорю я. – Все равно прожигаю свои деньги.

– Ну раз так, пусть алкоголь льется рекой.

Глава четырнадцатая

Когда мой отец воспитывал меня, он часто повторял, что на каждого из нас у Бога есть свой план, и моя жизнь уже расписана, поэтому от меня требуется только следовать и подчиняться, а выбор – это просто иллюзия. Я давно оставила такое мышление позади, но из-за отголосков воспитания каждая моя мысль и чувство по-прежнему пропитаны этой идеей. Мне противна мысль, что всеми нами управляет один и тот же кукловод, дергая за ниточки, но зато я не удивляюсь, когда захожу в вестибюль Коллекции и вижу Бена Черча. Он смотрит на громадный, полноразмерный портрет мадам Бьянки в напудренном парике и шелковом платье. Своим великолепием она окружает гостей ее обожаемого дома с тех пор, как сюда повесили эту картину.

Отступив немного назад, в тень дверного проема, я наблюдаю за Беном. Он стоит абсолютно неподвижно, руки расслабленно висят вдоль тела, глаза изучают кокетливо склоненную голову мадам Бьянки и ее изящные кисти.

– Бен, – я подхожу к нему.

– Вита, – он поворачивается на звук моего голоса и улыбается. – Надеялся тебя встретить. Послушай, я хотел бы извиниться. Мне стыдно, что я предложил тебе изобретение, над которым работал у себя в сарае. Под сараем я, конечно, имею в виду домашнюю лабораторию по стандартам НАСА и чистое помещение, но знай, что он стоит у меня в саду…

– Чистое помещение в саду? – переспрашиваю я. – Круто.

– Немногие определят чистое помещение как что-то «крутое», – улыбается Бен, – но спасибо.

– А я не похожа на остальных, – говорю я.

– Я заметил.

День выдался ясный, и особняк буквально сияет: прелестные преломления света отражаются от всех поверхностей. В голову приходит идея.

– Сходил вчера на выставку?

– Нет, я виделся с сестрой, которая тоже приехала в Лондон, – он неопределенно взмахивает рукой.

– До открытия еще двадцать минут – этого хватит, чтобы избежать толпы. Позволишь мне устроить индивидуальную экскурсию и познакомить тебя с Прекрасной Ферроньерой?

– Серьезно? – Мое предложение, похоже, его очень обрадовало. – Было бы здорово. Спасибо, Вита.

Из его уст мое имя звучит непривычно.

– Наверное, здорово работать в подобном месте, – говорит Бен, оглядываясь по сторонам. – Такое великолепие и красота. Я часто работаю в своей спальне и смотрю разве что на поля да вересковые пустоши за домом. Хотя они тоже по-своему красивы.

– И на какие поля у тебя открывается вид? – спрашиваю я.

– В основном на Уодсворт, Хептонстолл и Студли-Пайк, – отвечает он. – Необузданная страна Бронте и все такое.

– Я как-то жила пару недель в этом районе, – говорю я. – Там действительно очень красиво.

– И что же ты у нас делала? – спрашивает он.

– Гостила у сестер, с которыми познакомилась в Брюсселе. У них была забавная и шумная семья, для меня это было открытием. Я очень завидовала тому, как они любят и ненавидят друг друга. В своей я чувствовала себя чужой.

– Ах, так ты была белой вороной, – говорит Бен. – Я тоже. Долгое время увлекался готической субкультурой, красил глаза подводкой и все такое.

– Смело, – отвечаю я, искоса поглядывая на него. – Да, наверное, можно и так выразиться. Но я скрывала это, а потом просто сбежала и не вернулась.

– Ого, – присвистывает Бен. – Видать, там целая история.

– Долгая и печальная, – заверяю я, удивившись тому, как легко призналась в этом первому встречному. Кроме Джека и, конечно, Доминика, у меня давно не получалось так естественно рассказывать о прошлом. Возможно, это связано с тем, что он кажется мне земляком: не по стране, а по мышлению. Но это уже опасно напоминает сонет. Джеку было бы что об этом сказать.

Освещение приглушенное, только картины, словно процессия прекрасных призраков, сияют во тьме.

– Потрясающе, – Бен делает глубокий вдох, проходя на середину зала и рассматривая первый портрет. – Дух захватывает.

– Спасибо, – отвечаю я, как будто сама их написала.

– Тебе есть чем гордиться. Это же просто невероятно, – он приближается к Джиневре. – Она выглядит очень печальной.

– Она и была печальна, – говорю я, подходя к нему. – Чувствуешь ее боль? В этом да Винчи не было равных. Он умел запечатлеть эмоцию, мысль и чувство так, чтобы они жили вечно.

Он задумчиво кивает, глаза изучают лицо Джиневры.

– Идем, посмотришь на Прекрасную Ферроньеру, пока остальные не пришли, – с улыбкой говорю я и маню его за собой, – сможешь побыть с ней наедине.

– А я ведь могу привыкнуть к обращению как с ВИП-персоной, – ухмыляется Бен. – О, вот и она.

Он быстро подходит к портрету, встречается с девушкой взглядом и наклоняется ближе. На секунду мне кажется, что он вот-вот ее поцелует.

– Еще миллиметр, и заработает сигнализация, – предупреждаю я его с улыбкой.

– Она олицетворяет собой все, что я чувствую, – он вздыхает, не отводя от нее взгляд.

От того, как Бен на нее смотрит и как о ней говорит, создается впечатление, что он уже знает все ее секреты.

– Ты действительно веришь, что секреты жизни и смерти, бессмертия и исцеления от всех болезней кроются где-то здесь? – спрашивает он и поворачивается ко мне, отчего-то разом напрягшись. – В портрете женщины, чье имя уже никто не помнит?

Мир вокруг вдруг опасно накренился.

– Я это знаю, – говорю я. – Но за все приходится платить. Ты бы хотел жить вечно?

Я ожидала, что он посмеется и отшутится, но вместо этого он всерьез задумывается над ответом. Я почти ощущаю, как тяжесть вопроса ложится ему на плечи.

– Да, – наконец говорит Бен. – Я бы все отдал за то, чтобы легенда оказалась правдой и даровала мне столько времени. Да, я хотел бы жить вечно.

Он глубоко вздыхает, и я чувствую напряжение, повисшее в воздухе.

– Правда?

Он невесело смеется.

– У меня аневризма, которую нельзя прооперировать, – тихо произносит он. – Не уверен, сколько времени у меня осталось, но точно знаю, что этого не хватит для осуществления всех моих планов. Я столько всего откладывал еще с самого детства и так много захотел сделать сейчас…

Наши взгляды встречаются. Сама того не осознавая, я хватаю его за запястье, словно это может помочь удержать его в этом мире.

– Бен, мне очень жаль.

Эти слова так бессмысленны и ничтожны, но они – это все, что у меня есть. Мужчина осторожно высвобождает руку.

– Извини, не стоило сваливать такое на незнакомого человека, – говорит он. – Я неспециально.

– Я рада, что ты со мной поделился, – обхожу Бена и ловлю его взгляд.

– В общем, если обнаружишь какие-нибудь секреты, можешь опробовать их на мне, – он пристыженно качает головой. – За этим я, видимо, и пришел – опять выставить себя дураком. Если тебе посчастливится раскрыть тайну вечной жизни, то из меня выйдет идеальный подопытный.

– А ты не боишься? – спрашиваю я. – Вдруг ты узнаешь правду и это знание тебя разочарует.

– Мне кажется, я уже ничего не боюсь, – отвечает он.

Когда-то я тоже так считала.

Глава пятнадцатая

Мы молча покидаем убаюкивающую, интимную тишину выставки. Я должен быть подавлен и смущен, но этого не происходит. Я думал, Вита испугается или ей станет некомфортно от моих слов, но она восприняла сказанное спокойно и с таким изяществом и серьезностью, какие встретишь не каждый день. Она не отвернулась от меня, скорее, наоборот, повернулась. Это превосходит все мои ожидания.

Мы заходим в светлый, позолоченный коридор, и ослепительный свет буквально вонзается в мой мозг. Горизонт кренится, голова кружится, атомы распадаются и отказываются воссоединяться. Боль накрывает меня.

Натыкаюсь на стену, облокачиваюсь спиной и сползаю то ли на пол, то ли на потолок. Руки дрожат.

Глубоко дышу: семь вдохов, одиннадцать выдохов. Боль повсюду. Из нее состоит весь мир и я сам.

Вокруг эхом раздается голос Виты:

– Чем тебе помочь? Вызвать скорую?

– Нет, нет, не надо. Можешь просто побыть рядом? – Я с закрытыми глазами пытаюсь нащупать что-то, что поможет мне отвлечься от боли, и прижимаю ладони к ледяным мраморным плитам.

Теперь остается только ждать, когда это закончится.

Цвета взрываются, мучительная боль волнами пульсирует во всем теле. Находясь в агонии, я внезапно ощущаю, как Вита касается моего предплечья.

Попробуй на этом сконцентрироваться.

Не понимаю, то ли я падаю, то ли пол поднялся ко мне, но чувствую, как щека вместе с коленями и бедрами прижимается к мрамору. Боль уходит медленно и мучительно, а мир собирается из маленьких, разбросанных кусочков. Неизменна только ее рука на моей.

– Бен? – Ее голос выделяется среди бессмысленного шума, за ним – шаги и голоса других людей, гул машин и разговоры, доносящиеся через открытую дверь. Еще, к своему удивлению, я слышу пение птиц.

– Извини, – шепчу я.

– Ты можешь сесть? Принести воды? – Я разлепляю глаза и вижу, что Вита склонилась надо мной, а ее волосы скрывают меня от людей, столпившихся вокруг.

– Мне уже лучше, – говорю я. – Ты можешь попросить их уйти?

– Нечего тут глазеть! – Вита прогоняет их, словно стаю гусей. – Голова разболелась, подумаешь. Идите смотрите на произведения искусства! Мо, поможешь?

– Так, сынок, я с тобой, – слышу мужской голос, чувствую, как меня подхватывают. Вита сжимает мою ладонь. Каким-то образом я оказываюсь в кресле в другой комнате, темной и прохладной. Кто-то – Вита – дает мне в руку стакан воды. Когда у меня не получается его удержать, она обхватывает мои пальцы своими и подносит стакан мне к губам. Спокойная прохлада воды разливается по всему телу.

– Ты как, приятель? – Я фокусирую взгляд на мужчине в форме охранника. У него длинная борода и добрые глаза. – Вызвать тебе скорую?

– Нет, – отвечаю я достаточно громко. Это прогресс. – Правда, не надо. Не хочу тратить время в больнице, раз мне уже лучше. Извините за доставленные неудобства.

– Все нормально, друг, – заверяет меня Мо. – Пустяки. Мне как-то пришлось выпроводить мужчину, который удовлетворял себя перед картинами с обнаженными женщинами.

– Мы можем тебе чем-то помочь? – спрашивает Вита, присевшая рядом. Позади нее мерцают черно-белые экраны с изображениями выставочных залов.

– Вы уже мне очень помогли, – уверяю я ее.

Дверь открывается, тьму прорезает яркий луч света, и к нам заходит очень элегантная женщина.

– Что случилось? – встревоженно спрашивает она Виту.

– Уже все нормально. Бену просто стало нехорошо. Он подозревает, что перегрелся.

Женщина, видимо, начальница Виты, наклоняется, чтобы посмотреть на меня.

– Вы уверены, что вам не нужна медицинская помощь? – спрашивает она.

– Уверен, но все равно спасибо. Чувствую себя немного глупо. Взрослый мужчина, а забыл выпить воды.

– Вита, побудь с ним, пока это не пройдет, – говорит она. – Я отправлю кого-нибудь из кафетерия принести воды и чего-нибудь перекусить.

– Я тоже отойду ненадолго, – говорит Мо и закрывает дверь. Мы остаемся вдвоем.

– Спасибо, Вита, – шепчу я. – Сначала я заявляю, что могу умереть в любую секунду, а потом и впрямь оказываюсь на грани смерти. Обычно я не разыгрываю такую драму.

– Тебе не за что извиняться. Я рада, что была рядом и смогла помочь. – Ее сердцевидное лицо очень серьезно, в темных глазах плещется беспокойство.

– Ты правда очень помогла. Мне, наверное, пора. – Мне отчаянно хочется уйти так, чтобы она, смотря мне вслед, видела обычного тридцатилетнего мужчину. – Со мной все будет в порядке.

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии. – Вита мотает головой, в глазах читается упрямство.

– Я в норме, честно. – Потихоньку встаю. – Йоркширца какая-то головная боль не остановит.

– Но… – Она колеблется и опускает глаза, между бровями появляется небольшая складка.

– Мне пора, – повторяю я. – Со мной все хорошо. Прощай, Вита. Я очень рад, что мы встретились.

– Прощай, Бен.

Мы обнимаемся, Вита крепко сжимает меня, и на мгновение я ощущаю биение сердца под мягким теплом ее тела. Когда я отпускаю девушку, все вокруг воспринимается живее и острее, чувства обрушиваются на меня со скоростью цунами.

Я ухожу так быстро, как только могу.

Глава шестнадцатая

– Вита, ты как? Все еще расстраиваешься из-за того бедолаги? – спрашивает Анна. Она говорила без перерыва на протяжении последних нескольких минут, но я ни слова не услышала.

По правде говоря, я потрясена тем, как на меня повлияло короткое знакомство с Беном. Мы обнялись; я ощутила тепло его тела, видела пульсирующую венку на шее, чувствовала биение сердца. Как это всегда бывает, мне тяжело поверить, что в какой-то момент это все прекратится и человек исчезнет. Уйдет бесследно. Кажется, что такое невозможно, хотя уж я-то должна понимать, что это не так.

– Да, извини, есть такое, – я переключаю свое внимание на Анну и выдавливаю улыбку. – Я внимательно тебя слушаю, честное слово.

– Ты так много работаешь, особенно последние несколько недель. Сделай небольшой перерыв, если нужно, – мягко говорит она. – Я понимаю, что тебе не хочется в отпуск, когда открыта выставка, но пара выходных никому не повредит, – она указывает на картину Мадонны с младенцем, Святой Анной и Иоанном Крестителем, с докладом о которой я должна выступить перед посетителями Национальной галереи. – Скоро наступит небольшое затишье, извлеки из него максимум пользы.

– Спасибо, Анна, – вяло улыбаюсь я.

– Нам всем время от времени нужен отдых, – говорит Анна, похлопывая меня по руке, и поднимается. – Ты всегда можешь со мной поговорить.

– Знаю, – киваю я. – И я тебе за это благодарна.

Анна бросает еще один пристальный взгляд и выходит, оставляя меня в одиночестве. Все силы уходят на то, чтобы не уткнуться лбом в поверхность стола, куда падает солнечный свет, и не заплакать.

Бен взбаламутил спокойные воды моей жизни, воскресив воспоминания обо всех утратах. Чувствовать и помнить опасно – так разрушаются слои защиты, которые я так бережно выстраивала, а за ними прячется одна лишь боль. Я попрощалась с Беном час назад и теперь понимаю, что я не против этой боли. Она напоминает мне, что я живу, и я внезапно чувствую благодарность, хотя долгое время презирала жизнь. Я благодарна, потому что все, чего хочет Бен, – просто жить дальше, но он этого лишен.

Какое облегчение – остаться одной в белой комнате, обшитой панелями. Тишину нарушает только шум дороги, доносящийся через длинное окно. Компанию мне составляет картина матери с ребенком. Да Винчи в лучших своих проявлениях – спонтанный, ласковый и бесконечный. Видна рука мастера. Это не мультяшное изображение, как многие его воспринимают, а набросок. Набросок Мадонны, Иоанна Крестителя у нее на коленях и Анны, матери Марии, сидящей рядом, пока малышка играет со своим двоюродным братом. Казалось бы, просто фигуры, написанные углем и мелом на полотне, сшитом из обрывков холста, но именно эта картина играет особую роль для христианского мира. Как оно и бывает с да Винчи, все гораздо глубже, чем видится вначале. Эта работа – портрет материнства: Анна смотрит на свою дочь, зная, что ей придется пройти через ужасные потери; в ласковой улыбке Марии читается сладкая печаль, словно она предвидит будущее, в котором потеряет детей по воле Бога и человека. Это выражение лица матери, которая осознает, что ребенок недолго будет оставаться рядом с ней.

Я знаю, что такое потеря. Давным-давно, в другой жизни, еще до того, как я освободила себя, я была женщиной, хватавшейся за то, что она не могла удержать.

Быстро выключаю белый экран и поворачиваюсь к нему спиной. Я отпустила эту часть своей жизни, потому что запрещала себе думать о ней, изо всех сил стирая из памяти то, что со мной сделали Бог и человек. У меня не было выбора. Я должна была выжить и двигаться дальше.

Еще задолго до встречи с Домиником я родила мальчика. Сына у меня забрали раньше, чем ему исполнился день.

Что-то в выражении лица Марии заставляет воспоминания подниматься из самых темных глубин. Внезапно я вижу моего ребенка в мельчайших деталях: сияющая кожа медного оттенка, темный пушок на голове, руки сжались в маленькие кулачки, а он сам решительно жмурится, встречая рассвет своей жизни.

Он родился в голубоватом свете раннего утра. Длинные серые тени ползли по комнате, за окном – сельская местность цвета жженой умбры. Я была так молода. В руках уютно устроился мой сын, маленький, но идеальный, готовый к любым возможностям, какие предоставляет жизнь. Помню, как он прижимался к моей груди, и его ушко в виде спирали Фибоначчи. Потоки любви, которые я ощущала к нему, стерли все болезненные, отчаянные и жестокие события, ставшие причиной его появления. Мой драгоценный малыш, которого я полюбила еще до того, как увидела, и с кем я готовилась попрощаться еще до того, как мы встретились.

Тени стали длиннее, пылинки в воздухе начали подсвечиваться золотом восходящего солнца, и какое-то время мы с моим мальчиком нежились в приятном тепле. По небу разлились ручейки расплавленной меди, когда день стал подходить к концу.

Ноги свело судорогой, мочевой пузырь протестовал, спину ломило, между ног не переставая шла кровь. Но я не шевелилась и не отпускала сына, зная, что совсем скоро его заберут, и я больше не буду его мамой.

Когда она пришла за ним, луна висела высоко в небе.

– Куда вы его забираете? – спросила я, отворачивая сына от ее протянутых рук.

– В хорошее место, – сказала она. – Он будет в безопасности, и его будут любить.

Ее слова меня не утешили. Мое материнство подходило к концу. Я не была готова.

– Разве он не может остаться со мной? – умоляла я. – Клянусь, я все сделаю так, как надо, только прошу, не забирайте его.

– Нельзя, – просто ответила она. – Пора.

Я осыпала его лицо поцелуями и шептала обещания.

– Я тебя никогда не забуду, – сказала я. – Буду рядом всю твою жизнь, даже если ты не увидишь меня и не узнаешь. Клянусь, я буду с тобой. Я каждый день буду думать о тебе и о том, как сильно я тебя люблю.

Потом его забрали, и на коже опустевших рук я чувствовала лишь холодный ночной воздух.

После потери Доминика я никому не рассказывала о том, что моего ребенка забрали у меня ясной весенней ночью в монастыре недалеко от Милана в тысяча четыреста девяносто восьмом году, больше пяти веков назад. Никто и не подозревает, что секреты, скрытые в портрете той грустной, потерянной девушки, мне так важны, потому что я и есть она. Я не знаю, что произошло со мной той ночью, как и почему, но вот уже сотни лет я пытаюсь найти способ исправить то, что было сделано со мной без моего согласия.

Веками я наблюдала, как все начинается заново. Любовь, потери, надежды. Я больше не могу выносить этот мир, но сколько бы я ни пыталась покончить жизнь самоубийством и сбежать в объятия смерти, он меня не отпускает. Против моей воли мое сердце каким-то образом сделали неуязвимым.

В своих работах Леонардо скрыл так много секретов. Я из последних сил надеюсь, что в картине, на которой он изобразил меня, бессмертную женщину, пытающуюся умереть и повстречавшую мужчину, который хочет жить, он спрятал ключ к моему освобождению.

II

Крепка держава, что не алчет славы, —

Так скалам не страшны валов забавы.

Покинутая деревня, Оливер Голдсмит, перевод А. Париной

Глава семнадцатая

– Что случилось? – спрашивает Китти, стоит мне открыть дверь в свой номер. Я снял ей отдельный, но она, похоже, ждала меня. Когда я переступаю через порог, сестра роняет телефон на кровать и садится. – Ужасно выглядишь.

– Ты провела здесь все утро? – спрашиваю я. – За дверями тебя ждет огромный город, а ты сидишь тут и пялишься в телефон?

– Бен, я мать-одиночка, сейчас у меня мини-отпуск, а ты платишь за номер в пятизвездочном отеле. Ничего не делать – это для меня роскошь. Кроме того, я уже бывала в Лондоне. Он ничем не отличается от других городов, только по размеру больше и цены выше. Я приехала к тебе, а не ради осмотра достопримечательностей. И вообще, не уклоняйся от ответа. Что случилось?

– Как обычно, ничего, – вру я. Если расскажу, что мне стало плохо, меня заставят сесть и вызовут сюда маму. – Ходил в Коллекцию Бьянки посмотреть на картину да Винчи.

– На Мону Лизу? – спрашивает она.

– Нет, на другую. Прекрасный портрет.

Подойдя к окну, поднимаю жалюзи и смотрю на улицу. Что-то сегодня днем вызвало цепную реакцию, и теперь все, что казалось мне до этого таким нереальным, пугающе близко.

Китти встает рядом.

– Ты что-то недоговариваешь, – она берет меня за руку, всматриваясь в мое лицо. – Бен, что произошло? У тебя такой вид, будто ты увидел привидение.

– Девушка на портрете… Что-то в ней меня зацепило. Она казалось такой грустной и потерянной. Мне захотелось сказать ей, что все будет в порядке, хотя я, конечно, не мог этого сделать. Ее портрет – это просто призрак печальной молодой женщины, которую никто не помнит. Не хочу, чтобы со мной произошло то же самое. Не хочу умереть и исчезнуть, зная, что рано или поздно обо мне даже не вспомнят.

– Бен, – Китти кладет руку на мое предплечье.

– Не надо, – отхожу, качая головой. – Я буду держать себя в руках. Не хочу провести последние дни в слезах от жалости к себе, мне нельзя терять время.

– Тогда поделись со мной своими мыслями и чувствами, – говорит Китти, внимательно следя за каждым моим движением. Но я думаю только об одном. Об одном человеке.

Я подумываю рассказать сестре о Вите и о картинах, одна из которых якобы кроет в себе секрет вечной жизни, попробовать объяснить ей, как одна странная беседа показалась мне божественным вмешательством. Но как доказать Китти, что это случилось не просто так, когда в действительности ничего особенного не произошло? Мы одни во всей Вселенной и всю жизнь перебиваемся чем попало, а когда время заканчивается, узнаем, что никто не готовит для нас счастливый конец по сценарию.

– Это все так глупо, Китс, – говорю я. – Я хотел ответов – почему и зачем. Но их нет. Я впервые осознал, что нахожусь в полной заднице. Дальше нет ничего. И мне страшно, – мой голос надламывается.

Китти обхватывает мою шею руками.

– Пожалуйста, не бойся. Я рядом. Если захочешь, я все это время буду с тобой.

Я отодвигаюсь, чтобы посмотреть на нее, ее взгляд встречается с моим.

– Не трать время в поисках смысла, – говорит Китти и берет мое лицо в ладони. – Ты жив здесь и сейчас. Вот и все, что нужно помнить. Знаю, со стороны всегда легко говорить, но я с тобой, Бен, правда. Постарайся не погружаться в темноту, оставайся со мной. Как тебе известно, у меня есть два способа борьбы со стрессом: пить и помнить о реке в Египте.

– Ты про Нил?[2] – продолжаю шутку, как она того и хочет.

– Именно так, – говорит Китти. – Будем считать, что все в порядке. Давай поступим следующим образом: я схожу в душ, а потом мы пойдем тратить все твои деньги на дурацкие развлечения для туристов по завышенным ценам, что скажешь?

– Звучит как план, – говорю я и заставляю себя улыбнуться ради сестры.

Глава восемнадцатая

Когда я захожу во двор, Мэрайя сидит на крыльце, нежась в лучах вечернего летнего солнца, которое в это время обычно украшает фасад нашего дома. Компрессионные чулки спущены до щиколоток, коленки прикрыты юбкой, лицо поднято к солнцу, а между пальцами догорает длинная сигарета. Сама безмятежность; она знает, как правильно прожить каждый момент своей жизни, даже когда грани ее личности размываются. Я ей завидую.

– Вечер добрый, – я приветствую Мэрайю улыбкой. – Хороший день?

– Прекрасный. Ты принесла конфеты? – спрашивает она и открывает глаза. Сигарета падает на землю, и ей снова десять лет: она хлопает в ладоши с широко распахнутыми глазами. – Мама отправила меня гулять, чтобы я не путалась под ногами, поэтому я спустилась вдоль реки и весь день прыгала по баржам. Добралась до самого Гринвича!

– Да, удалось раздобыть немного, – я высыпаю пригоршню леденцов в сложенные лодочкой ладони.

Мэрайя смотрит на сверкающие, словно драгоценные камни, конфеты так, будто они и впрямь представляют собой ценность, и убирает их в открытую сумочку.

– Оставлю их на особый случай.

– А ты не боялась? – спрашиваю я, присаживаясь на свою сторону ступенек. – Автостопом с незнакомцами, одна…

– Нет, а с чего бы? – спрашивает Мэрайя, смотрит на свою сумку, достает леденец и незамедлительно отправляет его в рот. – А ты боялась, когда сбегала из дома и пересекала море, чтобы добраться до Лондона?

– Я была в ужасе, – отвечаю я, вспоминая свое опасное путешествие через море к месту, совсем не похожему на все, что я видела раньше.

Доски корабля стонали и кряхтели, как человек при смерти. Запах болезни и пота настолько въелся в воздух, что стал почти осязаем. Голодные глаза пристально следили за мной, из-за чего я почти не спала. Одинокая девушка – очень легкая добыча. Многие поддавались искушению и пытались завладеть мной, вот только они не знали, что на самом деле мне больше восьмидесяти лет и что за эти странные восемь десятков я освоила, как постоять за себя, и никому не позволяла прикоснуться к себе без разрешения. О ноже, спрятанном в одеяниях, никто тоже не догадывался. Когда же они все это узнавали, то оставляли меня в покое.

Я поняла, что мне пора, когда услышала, что мой сын умирает. При его жизни я скрывалась в монастыре неподалеку и издалека наблюдала, как он становится мужчиной, с болью и гордостью следила за мимолетными мгновениями триумфа, за трагедиями и потерями, подчеркивавшими его отвагу. Я наблюдала, как он сгибался под тяжестью лет, и смогла прийти к нему только перед самым концом.

Мой мальчик, мой сынок. Я держала его на закате жизни так же, как и на рассвете. Я верю, что, когда я шептала ему колыбельную под звуки дождя, он узнал меня, мои прикосновения. На смертном одре я окружила его материнским теплом, которое не смогла дать при жизни. Когда его не стало, и я по-настоящему осталась одна, тогда я и нашла в себе мужество уехать. Мир, который я знала, обратился в пыль, и все, что мне оставалось, – это жить.

– Ну раз ты в одиночку приплыла сюда на лодке, вряд ли мои прыжки по баржам – это такое уж большое событие, – говорит Мэрайя, возвращая меня в настоящее.

– Ты была совсем малышкой, а мир был так опасен. Не знаю, почему я не волновалась о тебе еще больше.

Почему-то даже тот мир, на который с неба обрушивались бомбы, казался мне безопаснее.

– Времена были другие, – говорит Мэрайя, рассасывая леденец. Лицо принимает обычное выражение, к ней возвращаются ее восемьдесят лет. – Наверное, мне просто повезло. Может, все были слишком измотаны войной и потому не обращали внимания на оборванок вроде меня. У меня была счастливая жизнь с мамой, папой, Леном и тобой. Конечно, были и горе, и утраты, но мне ничего плохого не сделали, в отличие от тебя. Все эти прожитые годы, люди, что умерли на твоих глазах… Не представляю, как ты держишься, Иви.

От Мэрайи у меня нет секретов. Да и зачем? Ребенком она обожала мои сказки, совсем как ее мать в том же возрасте. Теперь же, когда она состарилась, все истории и воспоминания, которыми я с ней делилась, существуют только в ее настоящем. Для нее нет прошлого или будущего, она живет в «сейчас», где возможно все.

– Ты – одна из причин, почему я еще держусь, – говорю я, касаясь ее щеки. – Моя милая девочка, я знаю, что у тебя была мама, но мне нравится думать, что я была твоей любимой тетей и лучшей подругой. Ты – моя любимая дочь.

– Ты тоже мне как дочь, – хихикает Мэрайя. – Забавно, да? Когда ты уехала, я ужасно по тебе скучала. Но я была рада, что у тебя кто-то появился, как у меня появился Лен. Очень рада, Иви.

– Принести тебе что-нибудь? – спрашиваю я.

– Расскажи мне историю, – просит она, положив голову мне на колено. – Про этого, про Исаака Ньютона.

В ее лице я по-прежнему узнаю черты той маленькой девочки: сверкающие глаза, ямочки на щеках. Когда она пугалась самолетов, а мамы не было дома, она приходила ко мне и точно так же клала голову мне на колено. Я заплетала и расплетала ей косы, гладила по волосам и рассказывала истории, пока опасность не миновала.

– Исаак был потрясающим человеком, – говорю я. – Но, когда я с ним познакомилась, он уже почти сошел с ума. Надеюсь, что это не связано со мной.

– А что случилось? – задумчиво спросила Мэрайя.

– Он хотел в одиночку раскрыть все секреты Вселенной, верил, что предмет изучения алхимиков много веков назад действительно существовал.

Мой милый Исаак, всегда хмурый, недовольный и приблизившийся к чему-то то ли чудесному, то ли ужасному – никогда не понимала, к чему именно. Недолгое время он был моим самым гениальным другом.

– Я поехала за ним в Кембридж, потому что узнала, что он ищет нечто невозможное. Решила, что он захочет встретиться с живым доказательством того, что загадки мироздания существуют. Надеялась, что он поможет мне понять, что со мной произошло.

– Помог? – спросила Мэрайя.

– Нет, но попытка была замечательная, – с толикой сожаления говорю я. – Он единственный, кто был так одержим этой идеей. Каждую минуту бодрствования изучал алхимию, исписывал листы заметками, экспериментировал в надежде стать повелителем пространства и времени. Возможно, он бы даже добился своей цели, но раньше, чем это произошло, либо его одержимость, либо работа со ртутью, либо и то и другое привели к тяжелому заболеванию. Я написала его семье, которую он ненавидел, и они забрали его домой. Он очень злился на меня, но я не хотела стать причиной его смерти. Потом Исаак выздоровел, ну а остальное ты знаешь. После этого он больше не занимался алхимией и не публиковал свои исследования. Меня он тоже видеть не хотел, так и не простив за то, что я отправила его домой.

– Ну не знаю, гений он там или нет, но придурок явно, – говорит Мэрайя, и мы обе хохочем.

– Уложим тебя в постель? – спрашиваю я.

– Ой, нет, спасибо, – отвечает Мэрайя. – Я чувствую себя счастливей некуда. Лен скоро вернется, и мы пойдем на танцы. А ты, Иви? Где твой парень?

Провалиться в мир ее воспоминаний, попутешествовать во времени и вернуться к дерзкой и энергичной Эвелин, чтобы танцевать всю ночь так, будто завтра никогда не наступит, – это соблазнительно, но я уже не такая, какой была, когда носила это имя. Теперь я серьезнее отношусь к своим переживаниям.

– Я его давно не видела, – грустно говорю я. – Он уехал.

– Сражается? – спрашивает Мэрайя и смотрит на безоблачное небо. – А сегодня будут бомбы?

– Нет, – заверяю я. – По радио сказали, что бомбежки не будет.

Дверь открывается, появляется Вив с пакетом, который тут же отправляется в мусорный бак.

– На сегодня я закончила, Мэрайя! – говорит она. – Марта скоро приедет. Увидимся завтра. Постарайся не нарываться на неприятности, хорошо?

– Я иду на танцы, – радостно говорит Мэрайя. – Иви сказала, что бомб сегодня не будет.

Я смотрю на свою узенькую переднюю дверь. На мгновение позволяю себе понежиться на солнечном крыльце вместе с Мэрайей, где все происходит одновременно и нет боли, потому что ничего не утеряно.

– Мэрайя, как тебе удается оставаться такой счастливой? – спрашиваю я.

– Просто я не ты, – беззаботно говорит она. – Тебе приходится жить со всем этим грузом, а моя жизнь все равно что секунда для Бога.

* * *

Сидя на кровати, я открываю ноутбук и гуглю Бена. Сама не знаю, зачем мне это, но я быстро нахожу его веб-сайт, согласно которому он занимается «разработкой оптических конструкций для малого бизнеса».

На фотографии он сидит на крыльце с собакой с торчащими ушами, длинные пальцы почесывают шерсть, губы вот-вот растянутся в улыбке.

Чувствую себя так, будто мне отвесили пощечину: здесь он еще не знает, что ждет его в будущем. Надо быть благодарной и радоваться своей судьбе: за десятки прожитых жизней я сумела излечить сломленную, напуганную девчушку и стать той женщиной, которой являюсь сейчас. Мой опыт и боль должны быть причиной двигаться вперед, а не смотреть назад. Я пережила войну, голод и чуму, несмотря на все их решительные попытки меня умертвить. Я всегда подозревала, что не могу убить себя. Однажды после смерти Доминика, окончательно решив, что не хочу жить дальше на этой земле без него, я набрала себе теплую ванну, приняла два десятка транквилизаторов, запила их бутылкой хорошего красного вина и вскрыла себе вены тем же ножом, что привезла из Милана. Завороженно наблюдая, как кровь смешивается с водой, я радовалась, что все закончилось и теперь мое ноющее тело наконец отдохнет. Но следующим утром я очнулась в ванне с холодной розовой водой, на теле не осталось даже шрама.

Тогда я убедилась, что выхода у меня нет.

Все это время я искала ответы, пытаясь понять, что со мной произошло, мечтала умереть. Но что, если я могу помочь кому-то, кто хочет жить?

Но если – если – я свяжусь с ним снова, для кого это будет на самом деле? Для него или для меня?

Закрыв ноутбук, залезаю рукой под кровать и достаю шкатулку из красного дерева – сувенир со времен дружбы с Исааком. Открываю крышку и задумываюсь.

А вдруг я – единственная, кто может его спасти?

Глава девятнадцатая

– И что теперь? – спрашивает Китти, когда мы выходим из автобуса и осматриваемся. – Где мы вообще?

Я разглядываю карту в телефоне.

– Кажется, мы… В Уоппинге. По-моему, мы сели на правильный автобус, но уехали не в ту сторону.

– Уоппинг, значит, – прищуривается Китти.

– Слушай, когда мы бежали за автобусом, ты не выказывала особого недовольства и не говорила, что мы уедем не туда. И вообще, я в Уоппинге не бывал. Так что будем плыть по течению и посмотрим, куда это нас приведет.

– Уоппинг, – повторяет Китти. – Совсем не то, что я себе представляла, но, если ты найдешь мне паб и купишь выпить, я в деле.

– О, смотри, вот отличный вариант, – я показываю ей экран телефона. – Проспект Уитби в пяти минутах от нас, пойдем туда. Похоже, это самый старый паб в Лондоне. А какая у него история! Пираты, контрабандисты, головорезы, все в этом духе.

– Прекрасно, – отвечает Китти без особого энтузиазма, но все же берет меня под руку.

Мы идем в сторону реки, ориентируясь по карте, до тех пор, пока не упираемся в обветшалое георгианское здание из темного кирпича и с эркерами в черных рамах.

– Паб существует примерно с тысяча пятьсот двадцатого года, – читаю я вслух, когда мы заходим внутрь. – Тут даже есть плитняк того времени!

– Главное, чтоб алкоголь лился рекой, – говорит Китти. Она уже собирается к барной стойке, когда я замечаю кое-что интересное и хватаю ее за руку.

– Смотри! – я указываю на плакат А4, привлекший мое внимание. Он висит среди объявлений о квизах, записи на мини-футбол и соревнованиях по дартсу. – Пять минут назад началось на втором этаже. Пошли посмотрим?

Китти возвращается, изучает никудышную ксерокопию плаката с низкокачественным изображением и надписями, сделанными от руки, и смотрит на меня с искренним недоумением.

– С ума сошел? – восклицает она. – У наших ног весь Лондон и твои деньги, а ты хочешь провести вечер в компании каких-то неудачников, называющих себя Клуб «Тайная Вечеря»? Какого черта?

– Тут написано, что они интересуются эпохой Возрождения и да Винчи. Что-то часто он последнее время фигурирует в моей жизни. Может, это знак? Китти, хватит закатывать глаза.

– Извини, это рефлексы младшей сестры, – говорит она. – Продолжай, я слушаю. О, смотри, сейчас счастливый час!

– У меня предчувствие, – говорю я и ловлю ее взгляд.

– Предчувствие, – повторяет за мной Китти. От ее ободряющего сарказма не остается и следа.

– Да, – пожимаю плечами я.

– Бен, мы уже говорили о твоих чувствах, а теперь собирались выпить, – она смотрит на меня. – Тебе кажется, что ты найдешь ответы и причины этой ужасной, несправедливой и совершенно невозможной ситуации здесь, в пабе в Уоппинге. Но это не так. Поэтому я умоляю тебя, не надо.

– Что не надо? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Видеть во всем квесты, в итоге ты только причинишь себе боль.

– Квесты? – переспрашиваю я.

– Да, где ты – Дон Кихот, а я – толстяк на осле.

– Так я мертвый поэт или Дон Кихот? Определись уже.

– Ты – все трагические герои, – мягко говорит она. – Я не могу защитить тебя от того, что творится в твоей голове, но могу хотя бы попытаться спасти от бесполезных поисков чудес в местах, где их нет. Например, в дряхлой комнате на втором этаже паба.

– Я не… – вру я.

– Не вынуждай меня ходить за тобой по пятам, как в детстве, когда я каждую субботу плелась за тобой в тот книжный магазинчик и следила, чтобы тебя не избили парни из школы, пока ты сидел на полу и читал. Так себе выходные для двенадцатилетки. Я должна была ходить с подружками по магазинам и тырить помады. Твоя жизнь слишком коротка, чтобы гнаться за чем-то призрачным, Бен.

– Я просто хочу заглянуть к ботанам на праве ботана, – говорю я. – И вообще, я думал, что тебе тоже нравилось рассматривать книги.

– Ни один интересный человек не любит рассматривать книги, Бен, – говорит она. – Я притворялась ради тебя. Исключение – книги Джилли Купер, надо отдать ей должное, у нее я многому научилась.

– Китс, – я кладу руку ей на плечо. – Я не собираюсь искать там ответы, играя в «битву с ветряными мельницами», я хочу пойти туда, потому что я ботан, и они, по-моему, тоже. Именно так я себе представляю хороший вечер. И ты позволишь мне туда пойти, потому что ты верная и добрая. И потом, представь, как тебе будет весело измываться над нами.

– Это да, – невозмутимо соглашается Китти. – Но не заходи туда с видом потерянного мертвого поэта на осле.

– Скорее, все как раз наоборот, – говорю я. – Мне почему-то кажется, что меня нашли.

Китти заключает меня в крепкие объятия.

– Ты же понимаешь, что теперь я буду вечно дразнить тебя за эти слова?

* * *

Где-то с десяток человек умолкает, когда я открываю дверь в комнату заседания клуба.

– Еще не поздно уйти, – громко шепчет Китти у меня за спиной, хотя уже явно поздно.

– Привет! – говорит один из участников. – Извините, мы не ждали гостей. Несмотря на наши плакаты, к Тайной Вечере никто никогда не присоединяется. Вообще никогда.

– По сути, это первое правило Тайной Вечери – мы единственные сюда и приходим, – говорит другой молодой человек с усмешкой.

– А нам можно? – спрашиваю я. – Не хотелось бы вас обременять.

– Действительно, не хотелось бы, – подтверждает Китти.

– Нет, все в порядке, не уходите, – в разговор вступает еще один участник. – Нам нужна свежая кровь.

– Мы не занимаемся жертвоприношениями, если что. Привет, я Дэв, – добавляет другой молодой человек и обаятельно улыбается моей сестре.

– Но нас уже нужное количество, – говорит первый. – Так что…

– Нужное количество? – спрашивает Дэв.

– Нас тринадцать, тринадцать апостолов на…

– Наш тринадцатый участник давно не появлялся, и вообще, у нас нет такого правила, – парирует Дэв, – иначе зачем было вешать плакаты? И мы никак не ограничены религией.

– Верно, такого правила нет, – вмешивается старший в группе, мужчина лет сорока с седеющей бородой и коротко остриженными волосами. – Мы люди пытливых умов, и нашему любопытству нет предела. Думаю, ты согласишься со мной, Иэн. – Иэн пожимает плечами и садится. – Добро пожаловать в клуб «Тайная Вечеря»!

– Я Бен, а это Китти, – говорю я, присаживаясь рядом с сестрой. – Я инженер-оптик, специализируюсь на разработке линз. Не так давно начал увлекаться работами да Винчи.

– А кто не увлекается, – бормочет Иэн, будто я сказал что-то про S Club[3] на собрании клуба любителей трэш-метала.

– А я просто его несчастная спутница, – говорит Китти.

– Мы все очень рады с вами познакомиться, – говорит старший. – Меня зовут Негаси, я увлекаюсь астрофизикой и древней астрономией. Дэва вы уже знаете, он инженер-механик, Иэн – промышленный химик, – он перечисляет имена остальных, но я тут же их забываю. – На наших встречах мы всегда вкушаем красное вино, пресный хлеб и ассорти сыров. Могу я вам что-нибудь из этого предложить?

– Бокал вина, спасибо, – отвечаю я.

– И побольше, – Китти улыбается Дэву и выглядит куда радостнее, чем вначале.

– Как вы о нас узнали? – спрашивает Негаси, наливая нам вино.

– На самом деле случайно, – говорю я. – Сели не на тот автобус, дошли до паба, увидели плакат внизу. Что-то вроде «оказались в нужное время в нужном месте».

– О клубе «Тайная Вечеря» так обычно никто не отзывается, – шутит Негаси.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь открывается и заходит женщина в длинном бархатном платье цвета пыльной розы, почти подметающим пол подолом, расшитым лимонно-зеленым бисером. В руках у нее большая деревянная шкатулка. Слышатся негромкие возгласы, приветствия и добродушные «Смотрите, кто к нам пожаловал!»

– Знаю. Знаю, я давно не приходила, но, думаю, вы меня простите, увидев, что я… – Глаза Виты расширяются, когда она замечает меня. Губы сначала формируют удивленное «о», а потом растягиваются в красивейшей улыбке.

– Бен, – произносит она.

Глава двадцатая

Мои щеки примерно того же оттенка, что и мое платье Biba из шестидесятых. Я сажусь рядом с Негаси. Друзья в шутку жалуются, что я не удосужилась прийти на несколько последних встреч, и проявляют явный интерес к моей таинственной шкатулке.

– Я-то не против, но это ведь ты основала клуб, – с улыбкой поддразнивает меня Дэв.

– Знаю, знаю, – говорю я. – Немного замоталась с да Винчи.

– Но оно того стоит, – говорит Бен. – Выставка у Виты просто потрясающая.

– Вы знаете друг друга? – спрашивает Иэн.

– Не совсем, вчера познакомились, – отвечает Бен. – Китти, это Вита, куратор Коллекции Бьянки.

– Круто, – улыбается девушка. – Я сестра Бена.

– У вас похожие улыбки, – говорю я.

– Так что ты принесла, Вита? – спрашивает Иэн, когда я бросаю взгляд на Бена. Я и не замечала, какие у него широкие плечи и грациозные руки. Его глаза встречаются с моими, грудь и шею охватывает жар.

– Это мой новый проект – изучаю точки пересечения науки и алхимии. Первые ученые предсказали многие из открытий, совершенных в нынешнее время. Вдруг из прошлого можно извлечь что-то еще?

– То, что нужно, – говорит Дэв, нетерпеливо потирая руки. – Покажешь?

Я ставлю шкатулку, которую успела забрать из лаборатории Исаака до ее закрытия, в центр стола. Все подаются вперед.

– Я нашла этот инструмент в Кембридже несколько лет назад. Шкатулка в хорошем состоянии, создана под размер устройства в начале семнадцатого века. Очевидно, она для чего-то предназначена, вот только я не могу понять, для чего именно. Эта загадка сводит меня с ума. Что, если это ключ к какому-нибудь современному открытию? Понимаю, шансы малы, но ведь нет ничего невозможного.

– Кроме путешествий во времени, – бормочет Иэн.

– Что значит «нашла»? – спрашивает Дэв. – Она что, выпала из кузова грузовика?

– Поверишь, если скажу, что нашла ее на блошином рынке? – отвечаю я.

– Если это поможет делу, то да, поверю, – Дэв одаривает Китти обворожительной улыбкой.

Осторожно открыв шкатулку, я вынимаю ее содержимое, представляющее собой цельную конструкцию. Необычный прибор изготовлен из латуни и оснащен мастерски выполненными стеклянными линзами ручной работы разных размеров и толщины.

– У меня была версия, что это неудавшийся прототип микроскопа, – достаю последнюю деталь, вынимаю ее из бархатного мешочка и аккуратно устанавливаю призму на подставку в верхней части механизма, – или какой-то оптический эксперимент. Но для чего он нужен, я так и не разобралась. Есть идеи?

– Позвольте, – Майк рассматривает устройство поверх очков, в то время как вокруг стола начинает подниматься возбужденный гул.

– Ну и головоломка, – говорит Том. Он начинает тянуться к устройству, но в последний момент замирает в нерешительности. – Можно?

– Период времени не подходит, – говорит Иэн. – Я имею в виду интересы клуба. Мы ведь изучаем Раннее Возрождение.

– Иэн, заткнись, пожалуйста, – говорит Дэв. – Это же потрясающе.

– Ты прав, Иэн, но оно напоминает изобретения из записей да Винчи, – говорю я. – Конкретных доказательств нет, однако мне кажется, что создатель устройства был знаком с работами да Винчи и, возможно, тоже разбирался в алхимии.

Обычно в такие моменты люди улыбаются или даже ухмыляются, но в этой комнате подобного не происходит; примерно по этой же причине и был создан клуб. Мне хотелось собрать единомышленников, которые, сами того не подозревая, смогли бы вместе найти ответ к неразрешимой загадке.

– Согласен с твоим наблюдением, – говорит Негаси, пока остальные бормочут себе под нос.

Все сидящие за столом придвигаются ближе, чтобы получше рассмотреть устройство. Бен держится чуть поодаль, но я вижу, что он тоже с восхищением разглядывает каждую деталь.

Сегодня вечером я шла сюда с мыслями о нем, и вот он собственной персоной. Не понимаю, как это работает, и не могу избавиться от напряжения. Счастливые случайности и осколки надежды – вечные предшественники большой потери. Подобное начинаешь осознавать, только пожив с мое.

– Вы смотрите, а я принесу еще вина, – говорю я.

– Не заморачивайся, хозяин должен сам скоро принести, – отвечает кто-то, но я делаю вид, что не услышала. Надеюсь, Бен найдет причину последовать за мной, чтобы мы вместе «поудивлялись» тому, каким чудом наши пути снова пересеклись.

Я выбрала проспект Уитби для встреч клуба «Тайная Вечеря», потому что это место знакомо мне еще с тех времен, когда я впервые приехала в Лондон много веков назад. Иногда он служил мне настоящим убежищем; какое-то время я даже жила и работала в укрытии этого каменного сооружения, непоколебимо стоящего на фоне бесконечно меняющегося города.

Главный бар претерпел сильные изменения за прошедшие годы, но некоторые детали остались прежними: например, я не раз касалась крепких балок, что поддерживают потолок, и ходила по этому плитняку. Еще одна вещь, которая уже долгое время остается неизменной, – мой бывший начальник за барной стойкой. Он общается с завсегдатаями, положив руку на пивной кран.

– Привет, Хью, – говорю я с легкой улыбкой. – Извини, что так долго была в самоволке, на работе завал.

– Рад тебя видеть, милая, – Хью улыбается в ответ, берет стакан, наливает мне строго определенное количество джина и, чуть подумав, бросает туда пару кубиков льда. Все как я люблю.

– Помощь не нужна? – спрашивает Бен, возникший рядом. Я поворачиваюсь к нему и забываю, о чем говорила.

– Это твой новый парень?

– Ой, нет, – я краснею. – Это Бен, мы вчера познакомились.

– Вот как, – говорит он, вскидывая брови. Он ставит на поднос чистые бокалы и четыре бутылки вина. – Я подумал, может быть… Ну, ты знаешь, прошло много времени с тех пор, как Доминика не стало.

Наступает неловкое молчание.

– Знаете что, – через какое-то время говорит Хью, – вы идите, я сам все принесу. И еще, пообещай попрощаться перед уходом.

– Обещаю, – отвечаю я, через плечо бросая взгляд на Бена и уводя его в более тихий коридор в задней части заведения.

Оставшись наедине, мы оба выжидательно молчим.

– Неожиданная встреча, – наконец произносит Бен.

– Да, – соглашаюсь я. – И правда.

– Но я рад, – добавляет он.

– Это взаимно, – говорю я, аккуратно по очереди касаясь кончиков пальцев. – Я нашла твой сайт и думала связаться с тобой, но сомневалась, стоит ли.

– Думала связаться со мной? – Бен смеется. – Мало кто захотел бы увидеться со мной после того, что случилось. Да я их и не виню.

– Я не боюсь смерти, – говорю я. – Мой муж умер у меня на глазах.

Как и многие другие.

– Боже, – лицо Бена вытягивается. – Мне очень жаль.

– Спасибо. Его звали Доминик. Это было… Прошло много времени.

– Вита, а вдруг это не…

– Бен, я тут подумала…

– Вот ты где! – К нам по лестнице спускается Китти. – Я искала уборную.

Видимо, она не заметила огромную вывеску прямо рядом с комнатой клуба.

– Извини, сестренка, – улыбается Бен. – Я оставил тебя одну с ботанами.

– Вот именно. Но Дэв довольно милый. А вы тут чем заняты?

– Просто болтаем. Я познакомился с Витой перед выставкой. Такая удача, что мы здесь встретились!

– Удача, – соглашается Китти. Она улыбается, но я вижу скрытую в чертах ее лица скорбь.

– Ну что, идем обратно? – спрашиваю я. – Уборная наверху.

Китти поднимается по лестнице. Мы с Беном смотрим друг на друга. Я чувствую, как что-то меняется в воздухе, словно когда-то остановившиеся шестеренки времени вновь закрутились.

Глава двадцать первая

В этом нет никакой логики, но я еще за несколько секунд «до» знал, что Вита войдет в комнату. Такое ощущение, что если ты знакомишься с кем-то при необычных обстоятельствах, то вселенная отказывается оставлять вашу историю недорассказанной, даже если она еще не написана. Увидев Виту, я понял, что даже в самом конце может быть положено начало. Не знаю, начало чему, но оно было положено.

Мы выпили еще вина, и теперь тринадцать членов клуба «Тайная Вечеря» спорят о механизме Виты, получая большое удовольствие от самого процесса. Вопреки собственным ожиданиям, я чувствую себя так близко к счастью, что почти могу его коснуться. Пару минут назад Китти спросила у Дэва его мнение о странном предмете, и теперь они разговаривают, соприкасаясь плечами, не замечая никого вокруг. Я вижу ямочку на ее круглой щеке, а это значит, что сестра улыбается по-настоящему.

– Приспособление для чистки бананов? – предполагает Китти, пока Дэв поглаживает свою бороду.

– Интересный вариант, – говорит он. – Может, прототип мобильного телефона?

– Точно! – Китти поднимает руку как на уроке. Ну нет, в школе она определенно не отличалась таким энтузиазмом. – Это машина времени!

– Невозможно, – говорит Иэн.

– Было бы здорово, – задумчиво произносит Дэв.

– Ой, чтобы путешествовать во времени, тебе это не нужно, – небрежно бросает Китти. – Я вот всегда считала, что достаточно достойного поцелуя, чтобы снова почувствовать себя на двадцать лет.

Дэв поворачивается к ней.

– Ну-ка, расскажи мне поподробнее про эту теорию, – говорит он.

Надеясь снова поговорить с Витой, я беру странный предмет и верчу его в руках. Приятная тяжесть, выдающееся мастерство. Все идеально выполненные детали взаимодействуют друг с другом, радуя моего внутреннего инженера. Линза – плод ручной работы, старательной и точной.

– А ты знаешь, что это? – спрашивает Вита с другого конца стола, как будто у меня и впрямь должен найтись ответ.

– Не совсем, – я еще какое-то время исследую объект. – Опираясь на свои скромные познания, могу сказать, что призма и линза – это две разные вещи. Одна из них преломляет световые волны, другая – усиливает. Может, устройство предназначено для того, чтобы поближе рассмотреть… различные световые волны? Но в этом и в любом другом сочетании это не сработает. Вполне вероятно, что это ранняя и почти успешная попытка изобрести что-то вроде камеры Люмьеров, с помощью которой можно заглянуть под слои краски. Получается, это… – По спине пробегают мурашки, когда я понимаю, на что смотрю. – Очень ранний прототип технологии, которую разработал я.

Губы Виты приоткрываются, глаза распахиваются шире.

– Как интересно, – она наклоняется ко мне. За столом разгорается дискуссия на тему мультиспектральных камер, амплитуд в слоях, отношения сигнал/шум и того, почему я, скромный инженер, ошибаюсь. Посреди всего этого шума ко мне вдруг приходит приятное осознание того, что нас с Витой разделяют сантиметры.

Китти касается моего плеча, и я подпрыгиваю.

– Я возвращаюсь в отель, – говорит она. – Ты со мной?

– Пока нет. – Я смотрю на Дэва, который стоит позади нее и делает вид, что не замечает, как на него пялятся все его друзья. – Но ты иди, веселись.

– Спасибо за прекрасный вечер, ребята, – Китти посылает мне воздушный поцелуй и выходит за дверь.

– Что ж, я все еще не приблизилась к разгадке, но была рада с вами повидаться. Мне тоже пора, – говорит Вита через пару минут после ухода Китти. Толпа разражается стонами и просьбами остаться, пока она убирает странный артефакт назад в шкатулку. – Я должна идти, завтра рано вставать, но я приду на следующую встречу.

Все реагируют одобрительными возгласами. Похоже, клуб «Тайная Вечеря» тоже ею очарован.

– Тебя сопроводить? – поспешно предлагаю я. «Сопроводить»? Кто я, сэр Ланселот?

Долю секунды Вита колеблется, а затем кивает.

– Спасибо, – говорит она. – Шкатулка тяжеловата.

Безмерно довольный собой, я придерживаю для нее дверь, и мы выходим на улицу, окутанную ночной прохладой.

– Ты обещала попрощаться с хозяином, – напоминаю я.

– С Хью? Да, знаю, но, думаю, с меня на сегодня достаточно светских бесед. В следующий раз. – Она перехватывает шкатулку и прижимает ее к другому красиво обтянутому, округлому бедру. – Ты не обязан провожать меня домой, если не хочешь.

– А я хочу, – говорю я. Придурок. Но улыбка Виты того стоила.

– Ты не знаешь, где я живу.

– От Уоппинга все далеко. Так где ты живешь?

– В Сохо, – улыбается она.

– Отлично. Мне в ту же сторону. Могу сесть в другой вагон, если хочешь.

Вита прыскает.

– Ты мне нравишься, – говорит она. – А мне почти никто не нравится.

– Это комплимент? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. – Еще какой.

Вита бросает взгляд на шкатулку в своих руках.

– Тогда ты ее понесешь? Весит целую тонну, – она обрывает себя. – Ой, только если тебе…

– Шкатулки мне носить можно, – отвечаю я. – Они не приблизят мою кончину, да и я надеюсь, что не умру в метро. Ты представь, как разозлятся местные. С другой стороны, я не против их побесить.

В этот раз она смеется, в глазах сверкает свет от уличных фонарей.

Мы заходим в метро.

– Кстати, соболезную твоей утрате, – говорю я. – Твой муж, наверное, был очень молод. Если не хочешь, не будем об этом говорить.

– Все нормально. Порой мне кажется, что о самом серьезном проще говорить с незнакомцами, – говорит Вита, когда подъезжает поезд. – Но не сегодня. Сегодня я хочу сесть вперед и притвориться, что мы машинисты.

– Серьезно? – Теперь настала моя очередь смеяться. – Ты не похожа на человека, который стал бы играть в машинистов. – Я сажусь рядом с ней и кладу шкатулку себе на колени. – И я бы не назвал тебя незнакомкой.

Вита медленно улыбается, словно очнувшись от долгого сна.

– На самом деле я люблю не поезда, а, скорее, электричество, – говорит она. – Оно с нами так давно, и мы стали забывать, что это тоже своего рода магия.

– Магия? – смеюсь я. – Да, вы с клубом «Тайная Вечеря» слеплены из одного теста.

– Пятьсот лет назад это все приняли бы за колдовство, – говорит Вита, указывая на неоновый горизонт. – А в масштабе Вселенной пятьсот лет все равно что секунда.

– А тридцать два года? Сколько это в масштабе Вселенной? – спрашиваю я.

– Этим и прекрасно время, – говорит Вита, провожая глазами длинные, подсвеченные здания – солдат прогресса, мелькающих за окном. – Будучи смертным, ты можешь замедлить его настолько, что почти остановишь.

Внезапно она поворачивается ко мне.

– Если усердно тренироваться, можно заставить один момент длиться вечно.

– Как? – спрашиваю я.

– Просто держись за него. – Ее темные глаза пристально смотрят на меня. – Когда ты счастлив, когда все хорошо или когда ты в ожидании чего-то, прочувствуй этот момент и держись за него так долго, как можешь. Запомни все до деталей: тепло ли было, чем пах воздух. Почувствуй, как под тобой движется поезд, запомни все, и тогда много дней спустя в любой момент ты сможешь сказать: «Я здесь был, я был счастлив, и это было по-настоящему», – она полувздыхает. – Забавно, но только после встречи с тобой я вспомнила, как это делается.

– Со мной? Почему именно со мной? – За последние несколько дней я уже тысячу раз задавался вопросом «Почему я?», но в этот раз все иначе. Сейчас за этим вопросом прячется надежда.

– Просто потому, что ты это ты, – говорит Вита. – Я забыла, как это делается, но ты мне напомнил. Спасибо тебе.

Никто из нас больше не произносит ни слова, пока поезд не подъезжает к станции, где нам нужно пересесть на другую линию. Удивительный и волшебный момент ушел в прошлое, но все равно остался моим. Порыв теплого воздуха, очертания Лондона – города из сверкающего стекла – на фоне фиолетового неба, голос Виты, мягкий и чистый, наклон ее головы, водопад волос и свет в глазах. Это воспоминание останется со мной навсегда.

Оставшуюся часть дороги мы сидим рядом в уютной тишине. В отражении окна я вижу фигуру девушки, ее распущенные волосы, бледный овал лица и наши соприкоснувшиеся плечи. Мы не знаем, свела нас судьба или случайность, но в данный момент это не имеет значения. Сейчас мне хватает того, как Вита опирается на меня, пока мы молча продолжаем ехать.

Глава двадцать вторая

Мой отец был строг и глубоко религиозен, но не из-за любви или веры. Его преданность проистекала из страха. Он так боялся попасть в ад, что почти всю жизнь платил за место на небесах. Он отдал деньги в обмен на вечную жизнь и отдал свою четырнадцатилетнюю дочь влиятельному человеку, чтобы выплатить долг. Каким-то образом это казалось ему логичным, для меня же до сих пор загадка, что творилось в его голове.

Понимание того, кто я и что я готова принять от других людей, менялось с течением времени. Времени, которое, представляясь бесконечным, проносилось за долю секунды. За последние пятьсот лет было несколько прекрасных моментов, заставивших меня поверить в то, что люди достигли необратимого прогресса. Но каждый раз великолепие, созданное усилиями одного, рушилось стараниями другого.

Если я проживу еще пятьсот лет, свидетелем каких новых ужасов и чудес мне придется стать?

Я почти не знала своего отца при жизни. Если бы меня спросили в детстве, я бы ответила, что люблю только его и Бога, даже после того, как он сделал меня любовницей старика.

Что касается моего отца, деньги и молитвы не могли предотвратить превращение в прах. А Бог, если он вообще существует, должен меня ненавидеть, ведь я – насмехательство над природой. Я – то чудовище, что живет во снах и кошмарах. Я – Бессмертная.

Сидя рядом с Беном в поезде, я думаю: если бы он был знаком с настоящей мной, захотел бы – смог бы – узнать меня, как это сделал Доминик?

Мы замедляем шаг и останавливаемся на углу Лоуэр-Джон-стрит и Брюэр-стрит. Здесь наши пути расходятся. Вечер выдался теплым, мы купаемся в его розоватом свечении. На улицах все еще оживленно. Люди обходят нас, придерживаясь собственного маршрута и при этом оставаясь единым целым. Тротуар все еще хранит тепло минувшего дня.

Когда Бен передает мне деревянную шкатулку, его рука касается внутренней части моего запястья, и в этот миг мое тело, одинокое уже многие годы, охватывает горячее желание.

Никто не двигается.

– Можно задать личный вопрос, прежде чем ты уйдешь? – спрашивает Бен, опустив взгляд и засунув руки в карманы. Я киваю. – Твой муж знал, что умрет?

Мне требуется время, чтобы подобрать слова.

– Он был человеком, который всегда ожидал смерти, – наконец отвечаю я. – Постоянно рисковал своей жизнью, когда был здоров и силен, а я сходила с ума от беспокойства. Он ничего не боялся, даже в те моменты, когда любой здравомыслящий человек испугался бы. Наверное, я всегда знала, что он не останется со мной надолго. – На секунду прикрываю глаза, пораженная вспышкой боли. – Когда он заболел, то был ужасно раздосадован тем, что умирает не в бою, а дома со мной, держащей его за руку.

– Понимаю, – говорит Бен.

– Он был живым настолько, насколько это вообще возможно, – я улыбаюсь, думая о Доминике и его черных, искрящихся смехом глазах. – А еще ласковым, смешным и романтичным.

Мы снова на какое-то время замолкаем.

– И как ты справлялась после его ухода? – внезапно спрашивает Бен и тут же одергивает себя: – Если я захожу слишком далеко, скажи. Просто… С тобой так легко говорить. – Он засовывает руки в карманы, глядя себе под ноги. – Тебя как будто ничем не удивить. Знаю, у меня не очень хорошо получается изъясняться, – он смотрит на темнеющее небо. – Я переживаю насчет мамы и Китти. Не знаю, как они это перенесут.

– Плохо перенесут, – говорю я ему. – Потому что они тебя любят. А потом найдут способ двигаться дальше и в конце концов даже снова будут счастливы… потому что они тебя любят.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы они были абсолютно счастливы, – произносит Бен с печальной улыбкой. – Как-то это грубо. Пусть хоть поплачут раз в месяц – вполне подходящая скорбь.

Неожиданно нас окружает толпа подвыпивших девушек, распевающих Адель. На мгновение улицу заполняет свет от блесток, а затем они исчезают, а их голоса эхом разносятся на Голден-сквер.

– А что насчет тебя? – спрашивает Бен, доставая из моих волос серпантин. – Ты снова счастлива?

– Я довольна, – говорю я. – Поэтому…

– Поэтому? – осторожно спрашивает Бен, пока я принимаю решение.

– Я не все тебе рассказала, – даже сейчас, произнося эти слова, я не уверена, что поступаю правильно. Наши взгляды встречаются. – Не хочу обнадеживать тебя почем зря. Да, я сказала, что в Прекрасной Ферроньере, скорее всего, ничего не найти, но это не совсем правда. Я все еще думаю, что в ней скрывается секрет бессмертия, и я хочу его раскрыть.

– Правда? – спрашивает он, но не с насмешкой или недоверием, а с интересом и надеждой. От его лица, выражающего одновременно желание мне поверить и страх, что ничего не получится, все внутри сжимается. Если мы двинемся вперед вместе, его сердце окажется в моих руках, но даже при таком раскладе не попытаться я боюсь больше.

– Если хочешь, можем заняться этим вместе.

– Ты серьезно?

– Может, это невозможно, – осторожно говорю я. – Может, это знание было утеряно или спрятано, или его нельзя понять. Как тогда, с электричеством – наши предки сочли бы нашу обыденную жизнь колдовством, не иначе. То, что сейчас мы считаем научной фантастикой, будет привычным делом через много лет. И насколько мне известно, лучше всего умел предвидеть будущее не кто иной, как Леонардо да Винчи, – я умолкаю, чтобы перевести дыхание. – Я пытаюсь сказать, что если ты готов принять тот факт, что мы, скорее всего, потерпим неудачу, то присоединяйся к прохождению этого квеста. Возможно, – я перехватываю шкатулку поудобнее, – возможно, я смогу найти способ поставить твою линзу перед Прекрасной Ферроньерой.

Бен резко втягивает воздух и обхватывает себя руками в попытках подавить непроизвольную дрожь.

– Тогда увидимся завтра?

– Да, – он вздрагивает.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю я.

– Да, более чем, – отвечает он. – Просто не знал, какой, оказывается, пугающей может быть надежда.

Глава двадцать третья

Вокруг меня кружится Лондон; я в объятиях освещенной неоном галактики, я ее центр, и не существует ничего, кроме «сейчас». Ни лет, предшествовавших этому моменту, ни лет, которые могут и не наступить. Есть только «сейчас». Если я хоть что-то смогу оставить своим близким, тогда пусть это будет понимание.

Когда я несся к электричке до Лондона, то пытался сбежать от того, от чего сбежать нельзя. Я оставил на станции какую-то версию меня, наблюдающую за тем, как я уезжаю.

Мужчина, сознательно выбравший одиночество. Все женщины, встречавшиеся с ним, описали бы его как рассеянного и отстраненного. Мужчина, который не верил в отношения, потому что рос в руинах чужого брака. Мужчина, который упорно работал, стараясь обеспечить себе будущее, и никогда не сомневался, что доживет до этого дня, хотя до цели постоянно оставались то год, то месяц, то неделя… Мужчина, который отрекся почти от всех связей и сетей, добровольно уединившись в чистых комнатах и бескрайних, пустых небесах. Не знаю, кто должен был заставить меня начать жить, но у приближающейся смерти это точно получилось. У нее и у Виты.

Надо быть осторожным и не превращать это все в сказку, не вовлекаться в вымысел после жизни, построенной на прозаичной практичности. Нельзя убеждать себя в наличии связи между моим порывом приехать в Лондон, случайно обнаруженным плакатом и Витой. Скорее всего, она единственная во всем этом мире верит, что существует секрет бессмертия, который в какой-то фантастической вселенной сможет спасти меня от печальной участи.

Я так отчаянно желаю, чтобы это оказалось правдой. Но, как бы мне ни хотелось упасть в кроличью нору и стать полноправным жителем Страны чудес, нужно отойти от края пропасти и напомнить себе, что пусть вера Виты убедительна и привлекательна, ее мечта несбыточна. Не будет никакого чудесного спасения в последний момент, но это нормально, потому что следовать за Витой я готов по другой причине.

Китти назвала бы это «заключительной миссией», в моем же представлении это подходящий способ провести, возможно, последние дни своей жизни. Эзотерический поиск в незнакомом мире. Каков бы ни был исход, я убежден, что не пожалею, потому что, честно говоря, пригласи меня Вита слетать на Луну в построенной дома ракете из втулок и пустых бутылок из-под моющих средств, я бы наверняка тоже согласился.

Не уверен, что если бы я познакомился с Витой год назад, то она оказала бы на меня такое же влияние. Знаю, я счел бы ее красивой и задумался над тем, не пригласить ли ее на свидание, но, скорее всего, в конечном итоге снова замкнулся бы в себе вместо того, чтобы сблизиться с ней. Так обычно и случалось.

Такой женщины, которая не боится ничего, я до этого никогда не встречал; кажется, ее отвага передается и мне. Ей будто не свойственна неловкость, какую люди обычно испытывают рядом со сломленными и ранеными. Вита смотрела мне в глаза и слушала меня с сочувствием, но без жалости. Ничего из сказанного мною не смущало ее, и это успокаивало. Она лихорадочно твердила о секрете бессмертия и в то же время помогала мне понять, что смерть, даже моя, ничего не стоит. Это всего лишь неизменная часть жизни.

Да, я с радостью за ней последую. Куда бы она меня ни повела, я пойду.

III

Время забирает все, кроме воспоминаний.

Девиз солнечных часов

Глава двадцать четвертая

Джек заходит за мной, чтобы проводить на работу. Такое ощущение, что он соткан из золотистого утреннего света, ждущего меня за дверью. Белая футболка, выцветшие джинсы, которые очень ему идут. Он из тех людей, кто мог органично вписаться в любой период истории, но в то же время выделялся бы из-за своей неземной красоты.

Мы медленно идем по узеньким улочкам Сохо и останавливаемся, чтобы взять кофе и перекусить.

– Ты пошел домой с той барледи? – спрашиваю я.

– Нет, после твоего ухода запал иссяк, – отвечает Джек. – Как будто захотелось чего-то более значимого.

– Ты болен? – смеюсь я.

– Приболел, вот уж точно, – он искоса смотрит на меня. – Ты идешь вприпрыжку. Что случилось?

– Что-то очень странное. Я ходила в клуб «Тайная Вечеря».

– Нашла смысл жизни в Уоппинге?

– Там был Бен, парень с линзой, о котором я тебе рассказывала. Это была случайность, и в то же время не совсем.

– Оу, – говорит Джек. – Он следил за тобой?

– Нет, он не знал, что я тоже в клубе. Просто оказался там в то же время, что и я, но это странно, потому что я видела его ранее тем же днем, и он сказал…

Я на секунду останавливаюсь, пытаясь подавить свои чувства от сказанного Беном, чтобы выдать что-то членораздельное.

– Что? – подталкивает меня Джек.

– Он умирает, – произношу я. – Точнее, умрет в ближайшем будущем из-за аневризмы мозга. Он не знает, когда именно, но это может случиться совсем скоро.

– Вот как, – говорит Джек. – Бедолага.

– На следующий день после того, как он узнал об этом в Лидсе, мы встретились в Лондоне из-за Прекрасной Ферроньеры, из-за картины, которая доказывает, что смерть можно одолеть. Понимаешь?

– Понимаю, – осторожно отвечает Джек. – Тебя соблазняет вера в судьбу.

– А тебя нет? – спрашиваю я.

Джек качает головой.

– Я могу найти ситуацию удивительной и ироничной, не связывая это с предназначением, – говорит он. – Помнишь, как мы с тобой познакомились?

– Такое забудешь, – отвечаю я. – Я тебя чуть не убила.

Он ухмыляется.

– Ты была столь напориста и блистательна, что я даже надеяться на такое не смел, – говорит он. – Мы многого добились в первые годы вместе.

* * *

К той ночи, когда я познакомилась с Джеком, я жила в Лондоне, обожала его и уезжала из него с полдюжины раз, а то и больше.

В каждой жизни, которую я выстраивала, в каждой сфере, где преуспевала, вокруг меня вились мужчины и я непременно притягивала внимание не того человека. Стоило попасться на глаза, и меня уже не выпускали из поля зрения. В конечном счете приходилось отступать, перестраиваться и возвращаться под новым именем с новой историей. К тому времени мне исполнилось 200 лет. Я поняла для себя, кто я такая на самом деле и на что способна, в отличие от дочери купца из Милана. Я знала, что я сильная, смелая и, самое главное, умная.

Лондон, к которому я возвращалась снова и снова, все еще принадлежал мужчинам, но за эти годы мы сплелись с ним, как тайные любовники, и расходились только для того, чтобы вернуться друг к другу с большей страстью. Наш тандем был прекрасен: мы совершали сделки, охватывавшие весь мир, покупали и строили целые улицы с недвижимостью, наполняли сундуки золотом и, самое главное, властью до тех пор, пока мужчины, с которыми я отказалась возлечь в кровать или пойти под венец, не заставили меня расплатиться за слово «нет».

С Джеком я познакомилась вскоре после возвращения в Лондон из Франции, где я провела несколько лет, флиртуя с Парижем и всеми возможностями и опасностями, которые он предлагал. Я вернулась домой в другом обличье, под новым именем, но полная решимости в этот раз пустить такие корни, к которым я всегда смогу вернуться. Я была зажиточной вдовой из Италии, молодой и жизнерадостной, обожавшей выходить в свет и обладавшей безукоризненным вкусом. Меня звали мадам Бьянки.

Ночь была теплой и звездной. Фонари сверкающей дорогой вели меня к станции Воксхолл. Я шла, обернувшись в шелка и исследуя атласную темноту, искала приключения и, быть может, спутника, чтобы скоротать часы до рассвета. Наконец я встретилась с Лондоном в такое время, когда женщин вроде меня – знающих, чего они хотят и достаточно смелых, чтобы это взять – могли считать скандальными, но все равно принимали в обществе, если они были достаточно стильными и интересными. Пока что это моя любимая реинкарнация этого города – кокетливая, влюбленная и упоительно тщеславная, манящая сверкающими глазами и бросающая мне вызов.

Я заметила, что за мной мягко следует фигура. Когда она попыталась притянуть меня к себе, мой нож был уже наготове. Мужчина замер с лезвием у горла, поблескивающем в мерцающем свете. Он медленно опустил руки и показал мне ладони, доказывая, что не собирался причинить вред. Я осмотрела его, не оставив без внимания темно-русые кудри, морщинки от улыбок в уголках глаз и красивый изгиб губ. Помню, как подумала, что, если бы он позволил мне себя обыскать, я бы, наверное, затащила его в постель. Потом он заговорил на итальянском, и не просто на итальянском, а на старом диалекте, который давно канул в Лету вместе с местами, где существовал, языке моей юности, который давно превратился в нечто иное и не прекращал меняться. Он говорил со мной из прошлого. Я опустила нож.

– Наконец-то я нашел тебя, Аньезе, – назвал он мое настоящее имя. – Я столько веков тебя искал. Было бы прискорбно, если бы после всех этих стараний ты попыталась меня прирезать. И потом, ты сама знаешь, что у тебя вряд ли бы получилось.

– Кто вы такой? – спросила я, хотя каким-то образом уже знала ответ. Он был моим, а я, так или иначе, была его.

– Друг или, скорее, друг друга, – ответил он. – Перед тем как уйти, близкий мне человек написал мой портрет тем же загадочным образом, каким написал твой. Сначала он променял нашу дружбу на отношения, потом оставил меня умирать. Он ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, что он со мной сделал. Мы с тобой похожи, Аньезе. Мы не можем умереть, а дорогого Леонардо давным-давно уже нет в живых, и все его беды остались далеко позади. Наши же, совсем как наши портреты, никогда не поблекнут.

– Ты – Салаи, – прошептала я имя друга и музы Леонардо. Я знаю это лицо. Оно снова и снова повторялось в его работах.

– Да, это я, – печально улыбнулся Джек. – Пожалуйста, зови меня Джакометти или просто Джек. После смерти Леонардо я нашел его спрятанные записи о тебе. Я верил и надеялся, что не один такой. Я уже почти опустил руки – тебя было сложно найти.

– Пришлось осторожничать, – сказала я. – У людей вошло в привычку сжигать и вешать нестареющих, успешных и одиноких женщин. Правда, нынче общество стало благоразумнее.

– А ты неплохо устроилась, мадам Бьянки, – сказал он, с заметным удовольствием пробуя мое новое имя на вкус. – Твое состояние и связи помогли выяснить, что с нами сделал мой дорогой Леонардо? За те годы, что я провел в поисках тебя, я надеялся хоть что-то понять: встречался с учеными и магами, изучал древние тексты и все, что оставил после себя Леонардо. И в результате я нашел лишь дорожку из хлебных крошек, которая привела меня к другим хлебным крошкам.

– Ты тоже все это время занимался поисками, но встретились мы только сегодня? – я покачала головой. – Я многое узнала, но так и не раскрыла секрет. Но я не собираюсь останавливаться. Возможно, если мы сложим найденные нами фрагменты, то сможем собрать целую картину.

– А если не получится, позволишь мне продолжить поиски вместе с тобой? – спросил Джек, и тоска в его голосе отозвалась в моей груди. – Тогда нам никогда не будет одиноко.

Только после этих слов я ощутила всю тяжесть лет, проведенных в одиночестве, на своих плечах, казалось, будто на них свалился весь мир. Именно в тот момент я поняла, что очень хотела бы избавиться от него.

– Хорошая идея, – ответила я, заключая его в объятия.

– Тогда решено, – сказал он.

* * *

– Поверить не могу, что без Леонардо мы бы никогда не встретились, – говорю я Джеку, когда мы в последний раз поворачиваем и шагаем по широкой зеленой аллее к Коллекции. – Он свел нас, хоть тогда мы об этом и не подозревали. Разве можно отрицать, что этому было суждено случиться?

– Не буду отрицать, я чувствую то же самое. – Джек останавливается и смотрит на меня. – Не буду отрицать, без тебя я бы давно утратил всякую человечность.

– Вот почему, – робко произношу я, – когда я поняла, чего лишится Бен, у которого к тому же имеются отличные познания в нужной сфере, я позвала его помочь разгадать секрет картины.

– Вита, – говорит Джек. – Зачем? Ты же подвергаешь себя – нас – опасности.

– Я не сказала, кто и что мы такое, – отвечаю я. – Только то, что я верю в бессмертие и хочу найти ответы. А он, если захочет, мог бы мне помочь. Ты сам говорил, что наша встреча могла знаменовать новые возможности. Клянусь, я очень осторожна. Правда, из-за него я теперь гадаю…

– Так? – торопит меня Джек.

– Получится ли у него найти то, что скрывает картина? Если да, тогда мы спасем его жизнь, и это все… было бы не впустую.

– Вита, о чем ты говоришь?

– О том, что после смерти Доминика я пыталась найти ответы, чтобы умереть. Но теперь, после встречи с Беном, я подумала, что, возможно, хочу жить.

– Вы знакомы меньше двух дней, но из-за него ты уже полностью пересмотрела свой взгляд на жизнь? – спрашивает Джек.

В выражении его лица читается обида, и я слишком поздно понимаю почему.

– Не из-за него, а из-за его желания жить. Он напомнил мне, как драгоценна жизнь.

Джек поворачивает в сторону, противоположную той, куда мы направлялись.

– Уверена, что хочешь снова через это пройти? – спрашивает он.

– В смысле «снова»?

– Снова влюбиться в кого-то, кто умрет, и не через пятьдесят лет, а скоро. Очень скоро.

– Я в него не влюблена! – смеюсь я в недоумении. – Я с ним только-только познакомилась!

– И тут же посвятила его в свой самый сокровенный – наш самый сокровенный – секрет, не посоветовавшись со мной.

– В самую малую его часть – что я ищу, а не кто мы такие. И об этом я рассказала ему еще до того, как узнала, что его жизнь в опасности.

– Даже не знаю, лучше мне от этого или хуже, – произносит Джек.

– Он бы тебе понравился, – говорю я. – Он забавный.

Джек поворачивается и внимательно смотрит на меня.

– Вита, ты будешь страдать. Если пойдешь дальше по этому пути, боль оставит на тебе шрам. Этого будет недостаточно, чтобы тебя убить, но хватит, чтобы сильно задеть, – он слегка улыбается с оттенком безнадежной ласки и грусти. – Не знаю, хватит ли мне сил снова видеть тебя такой разбитой.

– Ты видишь то, чего нет, – уверяю я.

– А ты забываешь, что я знаю тебя лучше, чем любой мужчина когда-либо знал женщину. И я лишь единожды видел у тебя такое выражение лица. Если ты еще не поняла свои чувства, то для меня они очевидны.

Какое-то время я смотрю на реку. Никогда не узнаешь, насколько холодна Темза и как пугающе сильно ее течение, пока не попытаешься утопиться в ее глубинах, не наглотаешься мерзкой воды и при этом останешься жив. Промерзший до мозга костей оказываешься в черной грязи на берегу и смотришь на свинцовое небо, понимая, что выбраться из этого существования нельзя, потому что смерть отвергла тебя.

Неужели Джек действительно увидел что-то, что я сама пока не осознаю, потому что не представляю?

– Я не могу сбежать от этой жизни, – говорю я. – Тогда почему бы не прожить ее со всей душой так, как будто мое время ограничено?

Джек отворачивается, и я понимаю, что задела его за живое. Кладу ладонь ему на предплечье, и он слегка подается ко мне.

– Мы чуть с ума не сошли от такого существования. Ты задумывалась над тем, на что обречешь Бена, если вдруг сможешь сделать его таким же? Думала, каково это – привязать человека к миру, не оставив возможности его покинуть? Какие потери ему предстоит пережить? Это ответственность, от которой нельзя уйти. Ты учитывала это?

– Нет, – признаюсь я. – Планировала позаботиться об этих проблемах, когда мы подберемся к ним.

Джек раздраженно вздыхает.

– И как же получилось, что моя милая Вита, которая вечно обдумывает все по сто раз, отбросила всякие предосторожности после тридцати лет строжайшей рассудительности?

– Ты даже самую малость этому не рад? – спрашиваю я. – Джек, мы с тобой – доказательство невозможного. Если я – то чудо, которого он жаждет, а я даже не попробую ему помочь, можно ли тогда вообще считать меня человеком? Или я стану просто… отклонением от нормы, которое совсем забыло, что такое смертность? В чем смысл нашего существования, если мы никак не можем его использовать?

– А должен ли быть какой-то смысл кроме нас двоих? – вздыхает Джек. – Ты так долго считала себя монстром, даже в самом начале. Я наблюдал, как после Доминика ты пыталась разорвать себя на части. Вот этого я и боюсь. Со скорбью приходят ужасы и безумие, от которых нельзя сбежать. Ты не сможешь снова через это пройти, да и я тоже. Я тебя люблю. Когда тебе больно, мне тоже больно.

– По-твоему, я больше никого не должна по-настоящему любить? А что тогда мне остается?

– Люби меня, – говорит Джек. Мешкает, потом добавляет: – Так, как ты всегда меня любила. И потом, для нас романтическая любовь – это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы забыть, что на самом деле подразумевает человечность. Ты хочешь чувствовать себя нормальной, но знаешь лучше, чем кто-либо другой, что быть человеком – это значит быть жестоким, эгоистичным и глупым.

– А еще добрым, – говорю я, – щедрым и смелым, изобретательным и творческим, неутомимым и надеющимся. Любовь – это не отвлекающий маневр, это то, что придает всему остальному значение, и от скорого ухода она становится еще прекраснее. Если я не смогу помочь Бену, он тоже уйдет.

– А ты останешься, – говорит Джек. – Со мной.

– Может быть, – отвечаю я.

– Если нет, то нас с тобой больше недостаточно.

Он не произносит это как вопрос, но я все равно не знаю, что ответить.

* * *

Когда я подхожу к Коллекции, Бен сидит во внутреннем дворике в саду среди роз. При виде меня он вскакивает на ноги.

– Привет, – говорю я, радуясь его приходу. – Мы же вроде не договаривались встретиться?

– Нет, – грустно улыбается он. – Я проснулся, солнышко сияет, Китти по-прежнему прячется за табличкой «Не беспокоить», вот я и решил зайти к тебе перед работой, поблагодарить за то, что пригласила меня присоединиться к поискам.

Я смотрю на галерею за его плечом, и ответ приходит сам.

– Может, мне сегодня не идти на работу? Хочешь, вместе ее прогуляем? В конце концов, надо же начать наше расследование. Почему бы не заняться этим сегодня?

Глава двадцать пятая

Мы стоим бок о бок в затемненном зале рукописей в музее Виктории и Альберта перед двумя записными книгами да Винчи. Я тут раньше не бывал, а теперь рассматриваю предметы, которые когда-то держал да Винчи, и это трогает меня даже больше, чем я предполагал.

Никакими фотографиями не передать атмосферу этого места в полной мере; вся эта закрученная и сводчатая красота словно создана для того, чтобы разместить в себе еще больше красоты. Забавная прихоть, отражающая натуру человека: люди тысячи лет создавали произведения искусства, чтобы показать их Вселенной и сказать: «Смотри, как я могу!»

– Музей открылся в этом здании в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, – рассказывает Вита. – Это был первый музей в мире, предлагавший закуски и работавший допоздна, чтобы позволить работающим людям посещать его в нерабочее время, – она улыбается, представляя себе другой век. – Представь этот зал в свете газовых ламп. Ты идешь по огромным залам и смотришь, как эти сокровища сверкают в темноте, хотя обычно подобные вещи сокрыты от глаз большинства. Волшебно.

– Наверное, для них это было тоже, что заглянуть в будущее, – говорю я.

– И правда.

Вскоре зал пустеет, и мы остаемся вдвоем. В отдаленных коридорах эхом разносятся голоса, но в этом месте тишина нарушается лишь тиканьем моих часов и биением сердца. Кажется, будто его построили специально для нас двоих.

По пути сюда Вита сказала, что ведет меня посмотреть на записи да Винчи под названием «Кодекс Форстера». Одновременно в музее выставляют не больше одного или двух томов.

– В Коллекции Бьянки хранятся записи, посвященные природе и искусству, – сказала она тогда, – изучению воды и ветров. В Кодексе Форстера все куда сложнее. Я, конечно, уже читала его, но вдруг ты увидишь что-то, что не заметила я.

– Меня едва ли можно назвать экспертом, – сказал я.

– Это не проблема, – ответила Вита. – Нужен лишь свежий взгляд на вещи. И потом, учитывая твою сферу работы, ты наверняка можешь обнаружить что-то важное. Чтобы просмотреть тома, нужно направить запрос в библиотеку. Ответ придет в течение примерно двух недель.

– Для меня это может быть слишком долго, – сказал я. Вита ласково улыбнулась, ненадолго накрыла мою руку своей и сжала пальцы.

– Лондон прекрасен тем, – продолжила она, – что многие потрясающие вещи доступны для всех в любой момент.

Мы ехали по Лондону на втором этаже красного автобуса. Вита смотрела в окно, погрузившись в свои мысли, городской пейзаж отражался в ее глазах. Пока автобус продолжал движение, я наблюдал за тем, как Лондон и Вита раскрывают себя. Чувствовалась тяжесть времени, оставившая на городе отпечаток, следы истории, которые собирались по кусочкам в единую хаотичную картину, уходящую корнями в самое начало. Странно: я здесь раньше не бывал, но почему-то все казалось очень знакомым.

Я будто вышел на сцену, где моего прихода ждали бесконечно долгие и пустые годы. И теперь наконец началась жизнь.

– Видишь, как текст иногда уходит в обложку и пропадает? Получается, это все – разрозненные записи, – Вита возвращает меня в реальность, нарушая тишину. Мы смотрим на записные книги. – И кто-то, возможно, сам Леонардо, а может, и не он, собрал их вместе.

Она вздыхает.

Я восторженно смотрю на почерк да Винчи, такое ощущение, будто он просто отложил ручку и на секунду вышел из комнаты, оставив записную книгу открытой. Похоже, его удивительные идеи отражались на бумаге параллельно с процессом мышления, это подтверждают быстро написанные предложения, наброски иллюстраций и чернильный отпечаток пальца на заложенном уголке страницы. И все же он был простым человеком со своими проблемами и привязанностями.

– Думаешь, секрет Прекрасной Ферроньеры спрятан где-то в этих книгах? – шепчу я.

– Не в этих, – отвечает она, изучая артефакты, такие крохотные, что они могли бы поместиться в руке, – и не в тех, что находятся у нас в Коллекции. Он не может прятаться в известных всем книгах, потому что их я уже изучила. Да Винчи записывал свои идеи зеркальным способом, чтобы остальным было сложнее их украсть.

– Ты читала все его записи? – я впечатлен. – Вряд ли кто-то знает Леонардо лучше тебя.

– Можно и так сказать. Я изучила все оригиналы, но почти в любом нормальном книжном магазине можно купить переводы, если будет время и желание. В своих работах он изъяснялся пиктограммами и загадками, видишь? – Вита указывает на страницу, которая будто бы исписана иероглифами. – Как нам известно, да Винчи скрыл много информации, написав поверх что-то совершенно другое. Он умел хранить секреты.

В голову приходит мысль. Я поворачиваюсь, и смотрю на ее профиль – прямой нос, нахмуренные брови, – и вижу, как меняется выражение ее лица, когда она понимает, что сболтнула лишнего, и закусывает губу.

– Ты уже давно ищешь секрет, скрытый в Прекрасной Ферроньере, да? – спрашиваю я. – Почему это так для тебя важно?

Приглушенный свет в зале подчеркивает разительный контраст эмоций на ее лице; она выглядит обеспокоенной, словно оказалась в ловушке между признанием и тайной.

– Сложно объяснить…

Прежде чем она успевает закончить мысль, в зал входит группа детей из школы искусств, наполняя пространство шумом.

Покидая зал, Вита бросает взгляд на меня через плечо и кивает на выход. Я следую за ней по светлым коридорам и широкой лестнице, петляя между людьми и экспонатами. Мы выходим на улицу, залитую теплым солнечным светом, а затем оказываемся во внутреннем дворе, потайном оазисе с садом, что укрылся в самом центре громадного здания.

Посередине расположился неглубокий, чистый прудик. Дети снимают с себя носки и обувь и забегают в воду, прижав руки к телу и наслаждаясь прохладой.

Мы садимся на ступеньки, огибающие пруд. Вита разувается и погружает пальцы ног в воду. Ладони лежат на коленях, голова запрокинута к солнцу; она делает глубокий вдох.

– О том, что связывает меня с Прекрасной Ферроньерой, есть две истории: длинная и короткая, – она поворачивается и долгое время изучает меня взглядом. Прежде чем продолжить, ей нужно что-то во мне увидеть. – Когда-нибудь я расскажу тебе длинную, а пока что короткая: я узнала, что Леонардо случайно раскрыл секрет бессмертия, когда была еще совсем маленькая и осталась без людей, которых я любила и которые, как я думала, любили меня. Так я нашла цель, к которой могла двигаться, ведь все и все, в кого я верила, подвели меня. С ней я помнила, к чему стремлюсь, и никогда не бросала поиски истины, – она встает и делает несколько шагов в воду. Затем Вита подхватывает юбку, поднимая ее выше колен, от лодыжек по воде расходятся круги. – Моя жизнь во многих смыслах необычна. Столько всего изменилось, а я все та же потерянная девчушка. Любопытство помогло мне сохранить рассудок, чтение и учеба стали для меня домом и путеводителем, по абзацам раскрывая мое будущее и переворачивая страницы жизни одну за другой. Чем больше я читала, тем больше понимала, но главная тайна да Винчи так и осталась для меня загадкой. И теперь я обязана ее разгадать, другого выбора у меня нет.

Какое-то время я размышляю над услышанным. В голове возникает тысяча разных вопросов, мне хочется узнать, о какой такой необычной жизни она говорит, но по изгибу ее бровей я понимаю, что сейчас она не хочет отвечать, совсем как не хотела обсуждать Доминика прошлой ночью.

– Откуда ты знаешь, что да Винчи был известен секрет бессмертия? – спрашиваю я.

– О, – она смотрит на меня. – Это было очень давно, я уже не помню, как и когда это произошло. Знаю только, что это сразу стало моей целью.

– То есть ты не помнишь, какая легенда очаровала тебя настолько, что ты собрала портреты да Винчи со всего мира в Лондоне?

Как раз в это мгновение малышка в пруду так глубоко заходит в воду, что ее шорты насквозь промокают, вызывая у ребенка дополнительный прилив счастья. Девочка топает и разбрызгивает воду, из-за чего Вита смеется. Я неподвижно сижу, пытаясь осмыслить сказанное. Секрета не существует, даже если в него верит такой гениальный человек, как Вита. Его не существует, но какое это имеет значение? Сейчас, когда я чувствую биение своего сердца и холодную воду у лодыжек, мне все равно. Я почти вижу, как надежда куполом накрывает чистое, голубое небо.

– Очень жарко сегодня, да? Тебе жарко? – неожиданно спрашивает Вита с игривым выражением в глазах.

– Довольно тепло, – отвечаю я, плененный увиденным. Не в силах шевельнуться наблюдаю, как с расцветающей озорной улыбкой Вита пинает воду в мою сторону.

– Какого… – я смеюсь.

– Идем, – говорит она и берет меня за руку, – охладимся вместе.

Я чувствую, как на нас, на двух ребячащихся взрослых, смотрят другие люди, но все эти мысли пропадают, когда я ощущаю, как холодная вода плещется у лодыжек, а ладонь Виты сжимает мою.

Глава двадцать шестая

Вернувшись в галерею и пройдя по залам, мы, спотыкаясь, наконец выходим наружу, моргая от яркого полуденного света и потягиваясь, будто только очнулись ото сна.

– Ну, с записями да Винчи ты познакомился, – взвешивая каждое слово, говорю я. – Дальше, наверное, стоит показать тебе исследования. У меня в Коллекции весь офис ими забит.

– Хм-м, – Бен щурится и в нерешительности смотрит на небо.

– Я тебя совсем измотала, – говорю я. – Давай поймаю нам такси?

– Нет, ты меня неправильно поняла, – смеется он. – Просто не хочу, чтобы это заканчивалось. Может, погуляем еще по Лондону? – спрашивает он. – Такой замечательный день выдался.

Не знаю, сколько еще я смогу балансировать на канате. Сегодня мне повезло – Бен отвлекся и не настаивал на ответе. С ним я слишком беспечна и разбрасываюсь обрывками правды. Надо быть осторожней и с его надеждами, и с моими.

– Куда хочешь пойти?

На мгновение Бен морщит лицо в раздумьях, совсем как мальчишка, выбирающий сладости.

– О, знаю!

Но прежде, чем он успевает рассказать мне, какое место вызвало у него такой энтузиазм, в его кармане звонит телефон.

– Привет, Китс! – отвечает он и слегка отворачивается. – В смысле, где это я был? А ты где была? – Его лицо выражает отвращение. – Ладно, хватит, подробности мне не нужны.

Он качает головой и пожимает плечами, смотря на меня.

– Вот оно как. И теперь, когда он ушел на работу, ты вдруг обо мне разволновалась и заскучала? Понял. Нет, спасибо, – он отходит от меня на пару шагов. – Да, я говорил с мамой. Да. Да. Ага. Ладно. Тогда в следующий раз, когда соберешься уйти в отрыв, вспомни о том, что ты за меня переживаешь, – он смотрит на меня и закатывает глаза. – Меня Вита ждет. Да, да, очень. Хорошо, обещаю. Класс. Пока.

– Сестры – они такие, – с теплотой говорит он, сбросив звонок.

– Так куда ты хочешь пойти? – спрашиваю я, собираясь с духом.

Он делает вдох и разводит руками.

– Я понимаю, что это банально, и туда ходят только туристы, но после клуба «Тайная Вечеря» мне очень захотелось пойти в…

– Тауэр, – заканчиваю я за него.

– Лондонский Тауэр, да, – говорит он. – Хочу посмотреть на резьбу в Соляной башне, ту, что у вас на постере клуба.

Он замечает, что идея меня не воодушевила.

– Совсем не то?

Тени выползают из трещин на залитую солнцем улицу. Я вздрагиваю, хотя мне совсем не холодно.

– Почему же, я за. Давно там не была, с удовольствием схожу.

Глаза Бена загораются, и я отбрасываю все дурные предчувствия. Мы спускаемся по лестнице в длинный прохладный подземный переход.

– Когда я был маленьким, – рассказывает он по пути в метро, – мне никуда не хотелось ходить, а мама вечно нас куда-то таскала, из-за чего мы постоянно ныли. В конце каждой недели или в ее выходной, выпавший на наши каникулы, она собирала нам обед и говорила: «Давайте, дети, идем смотреть замок». А мы такие: «Но мы хотим смотреть телевизор с закрытыми шторами». Я так и не поблагодарил ее, а ведь она показала мне, сколько всего интересного существует в мире, пусть и против моей воли. Раньше я этого не ценил.

– Ты должен сказать ей об этом, – говорю я. – У меня с мамой все было наоборот. Она так защищала меня от всего мира, что я оказалась совершенно к нему не готова.

– К чему конкретно? – спрашивает он.

– Ко всему. Будь у меня сын или дочь, я бы из кожи вон лезла, побуждая их исследовать мир.

– И не откладывать все на потом, как будто время можно поставить на паузу. И ничего не бояться.

– Есть вещи, которых стоит бояться, – говорю я.

– Есть вещи, которых стоит бояться, – повторяет он. Наши взгляды встречаются.

– Но страх помогает нам выжить. Люди должны быть ему за это благодарны.

На Кольцевую линию медленно подъезжает состав, и вся толпа летних туристов подается вперед, к дверям. Мы встаем рядом, держась за поручни и одновременно покачиваясь взад-вперед.

– Когда-то я ничего не боялась, – говорю я ему. – Рисковала, совершала ошибки и какое-то время вела безбашенную и опасную жизнь.

– Опасную жизнь? – с удивлением спрашивает Бен.

– Очень опасную.

– Извини, но со своими шелестящими юбками и ярко-зеленой обувью ты совсем не похожа на рискового человека.

– Не стоит судить книгу по обложке, – отвечаю я. – Пока ты работал над своей линзой, я вовсю изучала мир. Как раз тогда я познакомилась с Домиником и узнала, что бояться есть чего. Когда ты беспокоишься о ком-то и любишь его всей душой и сердцем, то тебе всегда страшно. Но так ты понимаешь, что жив.

Глава двадцать седьмая

Вита ведет меня сквозь толпы туристов, школьников и экскурсий с эффективной и, вопреки моим надеждам, не очень романтичной целеустремленностью. Бравые усатые бифитеры сливаются в алое пятно от того, как быстро она шагает, минуя королевские башни, плахи, оружейные склады и сокровищницы. Мы идем к современной наружной лестнице из металла, ведущей в Соляную башню. Я поднимаюсь за Витой, которая быстро взбегает по ступенькам на самый верх. Неожиданно она останавливается у узкой двери в башню. За ее спиной весь Лондон.

– Что такое? – спрашиваю я, почти врезаясь в нее. Приятно пахнущие волосы на мгновение касаются моего лица.

– Жду, когда все уйдут, – она оглядывается на меня, и я замечаю в ее теле напряжение, которого раньше не было.

– Все хорошо? – уточняю я, когда последние школьники уходят, ругаясь и толкая друг друга.

– Да, все в порядке, – отвечает она, хотя и не очень убедительно. – Ну вот мы и пришли.

Мы оказываемся в небольшом пространстве, на несколько драгоценных мгновений опустевшем для нас двоих. Я стою в центре и медленно поворачиваюсь на триста шестьдесят градусов, пытаясь охватить взглядом все. Значительная часть стен хранит память о бывших заключенных: устаревшие имена, даты из далекого прошлого, выведенные с особой тщательностью и даже с пафосом. Это не граффити, это memento mori – последние желания и завещания людей, погибших или здесь, или на эшафоте, который видели из окна. Они знали, что смерть идет за ними, и потому хотели оставить после себя след, доказательство того, что они жили на этой земле. Этот порыв мне понятен.

Присев на корточки, я впервые вживую рассматриваю таинственные рисунки Хью Дрейпера на стене в тридцати сантиметрах над полом.

– Вот бы их не прятали, – говорю я, касаясь пальцами органического стекла.

– Слишком многие захотели бы сделать то же самое, – она кивает на мои пальцы и тоже садится на корточки, – и тогда рисунки бы стерлись.

– Интересно, почему он разместил их так низко? – спрашиваю я, изучая необычную работу – астрологический рисунок, трехмерное изображение земного шара. Дэв рассказывал, что по нему сразу становится понятно, что у скромного крестьянина Хью были передовые знания в области науки и физики.

– Это не просто имя или стихотворение, – говорит Вита. – Если бы Хью за этим застали, то тут же бы казнили. Он был вынужден чертить рисунок за кроватью, чтобы его не раскрыли. Это именно так ересь, за которую его и посадили в тюрьму.

– Колдовство, – тихо произношу я, смакуя драматизм этого слова на языке.

– Нет, все было гораздо хуже, – отвечает Вита. – Он был бедняком из низов, который рискнул стать образованным и любознательным, хотел улучшить качество своей жизни и жизней тех людей, с кем он жил. Несмотря на то, что он, по сути, был никем, ему удалось привлечь к себе внимание. Он стал человеком, к которому прислушивались, его пример заставлял других останавливаться и задаваться вопросом, по какой причине все устроено именно так, а не иначе, почему они голодны, бедны и живут в грязи и страхе. В конце концов Хью начал представлять угрозу для политической элиты, он мог разжечь восстание и почти разжег.

– Ты потрясающий историк, – говорю я. – Кажется, будто ты все обо всех знаешь.

– В Коллекции много старых текстов, которые еще не оцифровали. Про Хью я узнала совсем немного; даже если проведу там еще сто лет, то не получится прочесть все. Он был очень интересным человеком.

– Говоришь о нем так, словно вы лично знали друг друга, – поддразниваю я ее.

– В том-то и дело. – Вита осматривает пространство. Облака снаружи скрывают за собой солнце, в помещении резко становится холодно и промозгло. – Когда-то все эти имена принадлежали бьющимся сердцам. Они, совсем как мы с тобой, стояли здесь и размышляли, что уготовил для них завтрашний день. Я думаю о них как о живых людях, просто находящихся в другом времени, – она вздрагивает. – Или, что хуже, как о несчастных, застрявших в пытках и мучениях.

– Мне сложно представить, что это все было реально, – признаюсь я, рассматривая через проход в башню ухоженные лужайки и толпы переговаривающихся туристов в ярких одеждах, тянущиеся вдоль древних стен словно конфетти. – Ну убийства и пытки.

– Еще как реально, – говорит Вита с вытянувшимся, напряженным лицом. – В тысяча пятьсот сорок шестом году они привели сюда Энн Аскью и угрожали ей дыбой, убеждая отречься от протестантизма и выдать им имена других последовательниц. Девушка отказалась, поэтому ее подвергали пыткам снова и снова. Затем они привели ее прислугу в качестве свидетельницы, надеясь, что та предаст свою госпожу и подругу. Энн была храбра, целеустремленна, решительна и куда умнее мужчин, что боялись ее и потому хотели казнить. Она выдержала все пытки и не назвала ни одного имени. Месяц спустя они сожгли ее заживо. Ей было двадцать пять лет.

По ее щеке медленно скатывается одинокая слеза.

– Ты точно в порядке? – озадаченно спрашиваю я.

– Да, – Вита смахивает слезу. – Наверное, я думаю об этом чаще остальных, поэтому так остро все воспринимаю.

– Думаешь о чем?

– О скоротечности времени, о мгновении между смертью Энн, чьи крики эхом отражались от этих стен, и нами, стоящими тут. Цепочка жизней между «тогда» и «сейчас» куда короче, чем ты думаешь. До тех событий буквально рукой подать.

Ветер внезапно утихает. На мгновение мне кажется, что мы одни в этом огромном каменном сооружении, будто нам удалось выйти из потока времени, и теперь мир замер для нас двоих. По позвоночнику пробегает дрожь. Жалобный крик рассекает воздух, над нашими головами пролетает морская птица в поисках объедков, оставленных воронами.

Наши взгляды встречаются, и Вита смеется, возвращая нас обратно в шум и суету. Видение закончилось, но я по-прежнему ощущаю души погибших здесь. Они стоят у меня за спиной и смотрят, что я буду делать дальше. Скоро я к ним присоединюсь.

– Ты взорвала мне мозг, – говорю я, за что она легонько пихает меня.

– Пойдем отсюда. Здесь столько печали, что она сгущает воздух.

Мы оказываемся у зубчатых стен; от ветерка становится свежо и легко.

– Итак, может, осмотримся? – спрашиваю я. – Входной билет стоил целое состояние. В идеале я бы за такую цену остался здесь на месяц!

– Извини, – с печальным выражением лица произносит Вита. – Я немного поторопилась, да?

– Это из-за того, что тебе тут грустно? А ты случайно не медиум? Может, ты обладаешь способностью видеть мертвецов?

– Нет, – смеется она. – Я не вижу мертвецов, только живых, что прошли через эти ворота. Ну или, по крайней мере, помню. В этих стенах сосредоточена большая часть истории – судьбы множества людей, которых не стоит забывать.

Я с удивлением обнаруживаю, что Вита скорбит. Она скорее помнит их, чем оплакивает, открывает сердце всему, что произошло, и пропускает это через себя.

– А меня ты запомнишь? – спрашиваю вдруг я, а затем осмеливаюсь поймать ее руку и прижать к своей груди.

Улыбка пропадает с лица Виты. Свободной рукой она нежно касается моей щеки.

– Запомню, – отвечает она.

Глава двадцать восьмая

Я рада, что мы наконец оказались за стенами башни, в суете и шумихе летнего города, и не могу это скрывать. Здесь длинные тени воспоминаний, которым лучше оставаться забытыми, меня не достанут. Мы спускаемся вдоль реки, рассматривая лондонский пейзаж, простирающийся во все стороны. На фоне чистого голубого неба то тут, то там виднеются строительные краны. Этот город всегда будет разрушаться и отстраиваться заново; когда одно распадается, на замену ему рождается другое. И мне, возможно, суждено наблюдать за этим вечно.

– Как ты думаешь, Хью знал секрет бессмертия? – с отсутствующим видом спрашивает Бен.

Я смотрю на широкую и сильную реку. Небоскребы отражают дневной свет, в то время как более старые здания купаются в его золотом свечении.

– Думаю, он почти его разгадал, – говорю я. – Мне кажется, он почти понял принципы мироздания, приблизился к главной тайне и, возможно, в итоге наткнулся на что-то в своих исследованиях. Истории знакомы примеры мужчин и женщин, которые обладали такой же способностью постигать целое, которое намного, намного превосходит сумму всех известных нам частей, пусть и на одно лишь мгновение, прежде чем оно выскальзывало из их рук. Сейчас наши познания о Вселенной обширнее, чем когда-либо, но теперь мы куда меньше руководствуемся интуицией и даже не обращаемся к ней. Если бы современный человек желал постичь неизведанное так же страстно, как и его предшественники, представь, сколько чудес мы бы обнаружили!

– Будь у меня больше времени, – говорит Бен, – я бы постарался все разузнать. Вчера, когда мы попрощались, я не смог уснуть и поэтому решил почитать об алхимиках: кто они такие и какими методами руководствовались. Методы оказались довольно жесткими.

– Женщины там тоже были, – напоминаю я ему. – Хотя все привыкли говорить только о мужчинах.

– Чертовы мужчины, – криво улыбается Бен.

– История забывает о Гипатии, Кристине Шведской, Софии Браге, Изабелле Кортезе… Она потрясающая женщина и мой любимый алхимик.

– Признаюсь, о ней я никогда не слышал, – говорит Бен.

– Она была алхимиком шестнадцатого века и путешествовала по миру в поисках философского камня, большинство мужчин-алхимиков она считала идиотами и пустой тратой ее времени и денег. Она написала книгу «Секреты синьоры Изабеллы Кортезе». Кроме того, в ходе поисков ею были собраны всяческие артефакты и документы, но никто не знает их дальнейшую судьбу.

Это не совсем правда. Я знаю, что с ними случилось.

Где-то в уголке сознания трепещет мысль, за которую я никак не могу ухватиться. Я смотрю на реку и жду, пока она успокоится, словно бабочка, которая присмотрела себе цветок.

– Если Леонардо действительно хотел проверить теории алхимии на своих работах, то он спрятал их в портрете Прекрасной Ферроньеры тем же загадочным путем, каким шифровал все, что представляло для него интерес. Значит, ответ обязан там быть. Однако я тысячу раз исследовала картину взглядом алхимика и искусствоведа, но так ничего и не нашла.

Чувствую, что какая-то важная мысль вновь ускользает от меня, хотя я почти могу дотянуться до нее кончиками пальцев.

– Я знаю все про да Винчи и алхимию, все! Но тем не менее упускаю что-то из виду.

– А если… – Бен колеблется, – а если на самом деле ничего нет? Может, это просто парадный портрет, благодаря которому он зарабатывал на жизнь, а не мистический тайник?

Я кусаю губу и думаю, стоит ли говорить Бену, что будь я кем-то другим, а не той, кто я есть, то, пожалуй, поверила бы в его правоту. Страх узлом завязывается в желудке: я понимаю, что лучше не стоит.

– Я бы согласилась с тобой, – говорю я, – если бы не легенда. Она каким-то образом связана именно с этим парадным портретом. Никто не писал об этом романов, и почти все искусствоведы склонны считать, что легенда – вымысел, но слухи не рождаются из ниоткуда.

– Это напоминает мне процесс работы над проектом, – отвечает Бен. – Разрабатывая линзу, я порой заходил в тупик, видел проблему, но не решение. В такие моменты лучшим решением всегда было отступить и посмотреть свежим взглядом. Давай ты расскажешь мне про символику, технику написания и все-все остальное так, словно говоришь об этом впервые в жизни. Возможно, я смогу заметить то, что не увидела ты.

Я задумчиво киваю.

– Самые здравомыслящие ученые считают, что легенда – вымысел, потому что, когда да Винчи намеренно прячет загадку в своей работе, это отображается во всей картине. Вспомни Тайную Вечерю, Мону Лизу или, например, Спасителя мира: три вкрапления на хрустальном шаре, что держит Иисус, – это зеркальное отражение созвездия Орион. Да Винчи напрямую говорит: «Вот вам головоломка, разбирайтесь», или: «Вот вам загадка, поразмышляйте о Вселенной и своем месте в ней». Но в Прекрасной Ферроньере ничего подобного нет, один лишь заурядный символизм в одежде и украшениях. Да и то, такие крохи, что нельзя даже с уверенностью сказать, кем она была.

Анонимности я благодарна. Возможно, это тоже был продуманный ход.

– Может, ты и прав. Мне нужен твой свежий взгляд. Обратимся к работам других алхимиков и ранних ученых, это, по крайней мере, вдохновит нас.

– Как насчет Ньютона? – предлагает Бен. – Прошлой ночью я узнал, что он тоже какое-то время изучал алхимию.

– Не хочу хвастаться, но я уверена, что никто из ныне живущих не знает Ньютона лучше меня, – честно говорю я. – Однако есть еще один знаменитый алхимик, которого всегда было сложно поймать. Его волшебные изобретения можно хоть сейчас посмотреть в Британском музее, надо только взять такси.

– Здорово, – улыбается Бен. – И что мы будем там изучать?

– Магическое обсидиановое зеркало Джона Ди. Если поторопимся, у нас будет почти час до закрытия.

– Прекрасно, – радостно говорит он.

Выйдя на тротуар, я ловлю такси.

– О женщине-алхимике я тоже вчера читал, – говорит Бен, когда мы садимся в машину. – О Мэри Герберт, придворной Елизаветы I.

– Молодец, Бен Черч, – говорю я. – Молодец.

* * *

– Вот и оно, – произношу я, когда мы останавливаемся перед витриной с инструментами для прорицания доктора Джона Ди.

– Зеркало, через которое можно заглянуть в иное измерение, – читает Бен описание экспоната.

Мы стоим бок о бок и смотрим на небольшое обсидиановое зеркальце сантиметров пятнадцать в диаметре, покорно стоящее в витрине вместе с восковыми печатями, которые Ди размещал на столе рядом с зеркалом, золотым амулетом и небольшим хрустальным шаром, чтобы предсказать будущее. Зеркало мрачно поблескивает и кажется лишним среди других вещей.

– Он считал, что сможет раскрыть истинную природу космоса с помощью зеркала и кристаллов, – говорю я. – Сначала зеркало принадлежало ацтекам. Джон Ди думал, что оно покажет ему небесных жителей, хотя его использовали для связи с мертвыми. Он правда верил, что наука позволит нам разговаривать с ангелами, – я бросаю взгляд на Бена. – Ему нужно было в это поверить. Надежда чем-то напоминает безумие: она помогает совершать открытия.

Бен подается вперед, почти касаясь лбом витрины, и рассматривает предмет с таким выражением лица, какое я замечала у тысяч знакомых мне людей. Он надеется на невозможное и в то же время боится правды.

– Чтобы выжить и одержать верх в этой непостижимой Вселенной, в которой мы каким-то образом существуем, нужно немного сойти с ума: тянуться к неизведанному, сохраняя веру, мыслить за пределами собственных жизни и смерти. Так действовали и Ди, и Леонардо, просто с разной степенью успеха. Для Ди не существовало разницы между математикой и духовным миром: и то и другое для него было наукой, которую предстояло изучить.

– Когда я приехал сюда, то пообещал себе, что найду приключения. Так давай спросим зеркало, как это делал Ди? Ты умеешь гадать по стеклу? Сможешь заглянуть в зеркало и спросить у ангелов совета?

– Нет, я пыталась, но у меня ничего не получилось, – говорю я, искоса бросая взгляд на Бена. У меня нет способностей к предсказанию, зато у него есть потребность верить. – Может, ты попробуешь? Посмотри в зеркало и скажи, что ты в нем видишь.

На мгновение Бен задумывается, потом аккуратно отодвигает меня в сторону, встает перед зеркалом и пристально всматривается в черную отражающую поверхность. Я тайком наблюдаю за ним: брови сосредоточенно свелись к переносице, губы слегка изогнулись, длинные пальцы касаются стекла, будто он ищет опору, чтобы подготовить себя к открытию. Проходит несколько секунд, выражение его лица меняется: глаза распахиваются шире, он завороженно подается ближе к стеклу, поджав губы. Я вижу то ли радость, то ли скорбь на его лице; они переплетены так тесно, что не отличить. Бен резко выпрямляется, трет глаза тыльной стороной ладони, отступает на шаг и поворачивается ко мне.

– Ничего, – говорит он, делая еще шаг назад. – Я ничего не увидел.

– Мне показалось, что разумом ты какое-то время был не здесь, – говорю я. – Ты как?

– Правда? – он сглатывает. – Кажется, у меня был небольшой припадок, так называемый абсанс[4]. – Он постукивает пальцем себе по лбу. – Видимо, мой приятель зашевелился.

– О боже, Бен, – я не успеваю себя одернуть и беру его за руку. – Что нам делать? Поедем в больницу?

– Да нет, все нормально, – отвечает он. – За последние месяцы такое уже пару раз случалось, и ничего, живой. Не о чем переживать. И потом, кажется, благодаря помощи свыше мне в голову пришла идея.

– Слушаю, – говорю я, но не могу с такой же легкостью забыть о припадке. Делаю все возможное, чтобы поддерживать его оптимизм. – В конце концов, откуда браться вдохновению, как не от богов?

– Когда мы были в Тауэре, ты сказала, что много раз рассматривала портрет, но ничего не увидела.

– И?

– Не исключено, что затея покажется тебе глупой, но ведь именно история Прекрасной Ферроньеры окружена тайной и глубиной; картина меняется от перспективы и освещения. Что, если она чем-то похожа на обсидиан? Быть может, ответ кроется не в самом портрете, а в том, чего на нем нет?

Я несколько долгих секунд смотрю на Бена.

– Кажется, ты что-то нащупал, – говорю я. – И подал мне идею.

Глава двадцать девятая

– Куда теперь? – спрашивает Вита, когда мы выходим на Грэйт-Рассел-стрит. Воздух кажется заряженным статикой, мир сияет и блестит, но какая-то часть меня еще остается в музее, стоя перед тусклым темным предметом, заглянув в который я увидел все, чего желал.

Сначала было слышно только тихое жужжание музейных светильников, и меня переполняло привычное волнение от того, что Вита стоит рядом. Я всматривался в зеркало через стекло до тех пор, пока мне не показалось, что остались только я и оно. Тени зашевелились, Вита, зал и само время исчезли. Я увидел себя, но не настоящего, а будущего. Он смотрел на меня в ответ. Волосы поседели и поредели, у рта и глаз залегли глубокие морщины. Мои собственные голубые глаза смотрели на меня с удовлетворением. Я увидел в них любовь, гармонию и спокойствие. Эта версия меня состарилась естественным образом, поняв, что красота жизни заключается в самой жизни.

Когда настоящее внезапно вернулось, у меня перехватило дыхание. Вите я соврал про припадок, но сразу же пожалел об этом, когда заметил обеспокоенное выражение ее лица.

С той минуты я не перестаю гадать, не увидел ли я будущее в зеркале Джона Ди – то развитие событий, при котором я выживу. Теперь, как бы я ни старался, у меня не получается избавиться от уверенности, что все будет хорошо.

– Ты, кажется, сегодня вообще нормально не ел, – говорит Вита, прерывая мои размышления. – Давай поужинаем вместе.

– С удовольствием, – отвечаю я.

Через пару минут мы сидим за столиком в углу ресторана, антураж которого возвращает нас в семидесятые. Толстая штукатурка покрывает стены с опорой на балки, разнообразная искусственная зелень со слоем пыли свешивается с потолка всего в паре сантиметров от наших голов. Однако стоит признать, еда здесь отменная, простая и свежая, а вино, заказанное Витой, мягкое и приятное.

– Спасибо тебе за сегодняшний день, – говорит она, глядя на меня поверх старомодной красной свечи в бутылке, на которой предыдущие свечи оставили после себя плотные восковые дорожки, – и за то, что выслушал треп о моих странноватых интересах.

Два огонька прыгают и мерцают в ее глазах, и я тоже там есть, отражаюсь в полуночных озерах радужек. Вита продолжает:

– Давно я так не веселилась.

– Я каждую секунду провел с удовольствием, – говорю я. – Мне уже сто лет не было так весело.

– Да ладно тебе, – она смеется так громко, что посетители начинают оборачиваться. – У тебя наверняка выдавались дни повеселее, чем этот, где ты таскался за мной по Лондону, пока я читала лекции по истории.

– Так в голову ничего и не приходит, – пожимаю плечами я. – Большую часть взрослой жизни я был сосредоточен на работе. Хотел начать свой бизнес, изобретать всякие штуки. И да, можно заниматься бизнесом и при этом отменно веселиться, из-за чего моя история кажется очень унылой. Но по-настоящему грустно то, что мне очень нравится моя работа. Если бы я точно знал, когда этому придет конец, поступил бы я иначе? Да, наверное, я бы постарался больше путешествовать, подолгу не ложился бы спать по выходным, пробовал бы всякие запрещенные вещества и все такое.

– А как насчет… ну, партнеров? – спрашивает Вита, помешивая в стакане трубочкой воду со льдом.

– Было несколько, – неловко отвечаю я. – Буквально несколько. Со мной очень скучно встречаться. Я не понимаю романтику и не умею делать романтические жесты. Мне все равно, сидеть дома или идти куда-то, и я никогда… – Я смотрю на девушку и понимаю, что во рту вдруг пересохло, и слова не идут. – Ни в кого не влюблялся.

– Каким был твой первый поцелуй? – спрашивает она с озорной улыбкой.

– О нет, – я морщусь. – Совершенно отвратным и унизительным. Я стараюсь его не вспоминать.

– Достижения по работе?

– Ну я патентую свою систему линз. Если она приживется, будет здорово. Она начнет приносить деньги если не мне, так маме и Китти, – говорю я. – Мне интересно мое ремесло, и клиенты довольны, но инженер-оптик – не самая увлекательная профессия. Начнем хотя бы с того, что я не объезжаю город каждый день в попытках решить древнейшую загадку.

– Должен ведь быть какой-то день, в который ты был безмерно счастлив, – говорит Вита.

– Это не какой-то конкретный день, – подумав, отвечаю я. – Скорее совокупность тех, что я провел с мамой и Китти. Отец ушел, когда мы были маленькими; думаю, маме было тяжело, но она защищала нас от всего этого, как могла. Счастливые были времена. Сейчас я это понимаю, хотя раньше мне не всегда так казалось. Мы были близки, нам разрешали быть теми, кем взбредет в голову. Вместо одного в голове всплывает целая коллекция моментов: темные вечера, когда мы сидим за обеденным столом и рисуем, летний пикник и день, проведенный на пляже. Если посмотреть на мою жизнь через мощный телескоп, именно эти дни будут сиять ярче остальных.

Вита ничего не говорит, только смотрит на меня сквозь пляшущий огонек свечи.

– Я тебя расстроил? – спрашиваю я.

– Вовсе нет, – мягко отвечает она. – Хотелось бы и мне провести так время с семьей.

– Я понимаю, что после потери Доминика тебе сложно это представить, – осторожно говорю я. – Но ты еще так молода. Возможно, однажды ты сможешь снова влюбиться и завести семью.

Вита откидывается на спинку, лицо скрывает тень.

– Я не могу иметь детей, – произносит она.

– Ох, Вита, – я опускаю голову совершенно подавленный. – Мне так жаль, я ляпнул, не подумав.

– Ничего, я уже смирилась с этим, – отвечает она. – Но иногда тоскую по весу собственного ребенка, что жмется к моей груди. Видимо, этому было не суждено случиться.

– Тоскуешь? – переспрашиваю я.

– Я потеряла сына, – говорит она, опустив глаза. – Скучаю по нему.

Я медленно пододвигаю ладонь по столу ближе к ней. Ее рука движется навстречу, кончики пальцев соприкасаются. Мы обмениваемся взглядами, полными сочувствия и поддержки.

– Теперь я испортила тебе настроение, – говорит Вита и бросает на меня такой взгляд, от которого кажется, что меня со всей силы ударили под дых.

– Знаешь, – обращаюсь я к ней, с осторожностью изобразив пожатие плечами. – Иногда не так плохо, когда твоя история оказывается не самой трагичной среди остальных.

Губы Виты растягиваются в улыбке.

Я поднимаю бокал, она следует моему примеру. Мы смотрим друг на друга поверх свечи. Я мог бы целую вечность всматриваться в звездные глубины ее глаз.

– Ты сказала мне запечатлевать прекрасные моменты жизни, – говорю я. – Я смотрю на тебя и понимаю, что это один из них.

Вита опускает взгляд и начинает рыться в сумочке в поисках карты. На щеках заметен румянец.

– Я не хотел тебя смутить, – поспешно говорю я.

– Ты меня не смутил, – отвечает она. Водопад волос и взмахи ресниц скрывают выражение ее лица. – Я просто не привыкла к таким ощущениям.

Оплатив счет ровно пополам, на чем настояла Вита, мы выходим на Блидинг-Харт-Ярд и неспешно шагаем в сторону Грэйт-Рассел-стрит. Вечер теплый, из распахнутого окна одного из домов доносится музыка. Воздух пахнет деревьями и выхлопными газами.

– Я знаю одну интересную историю про Блидинг-Харт-Ярд[5]. Моя пожилая соседка обожает слушать ее в бессонные ночи, – говорит Вита, когда мы останавливаемся на углу улицы.

– Ты рассказываешь своей соседке сказки на ночь?

– Я уже давно ее знаю, – объясняет она. – Я забочусь о ней, а она – обо мне. Мэрайя – моя семья.

– Очень мило, – говорю я. – Расскажешь мне эту историю?

– Ну, – она улыбается, предвкушая удовольствие от повествования. – Легенда гласит, что во время бала в особняке молодая и прекрасная леди Хаттон производила на мужчин такое впечатление, что они выстраивались в очередь, надеясь потанцевать с ней.

– Знакомо, – говорю я. – Куда бы я ни пошел, женщин так и тянет ко мне.

– Но затем в зал вошел дьявольски привлекательный молодой человек в черном. Он прошел в самое начало очереди, занял место нынешнего партнера леди Хаттон и танцевал с ней всю оставшуюся ночь, в конце концов уведя ее в танце в сад. Представляешь, как повеселились в тот вечер сплетники? Чем они там занимались? Куда она делась? Репутация девушки грозила быть безнадежно испорченной, а нехарактерное поведение ввело всех в замешательство.

– И что в итоге, ее репутация была загублена? – спрашиваю я, завороженный тем, как загораются глаза Виты. Она рассказывает историю так, будто принимала в ней участие.

– В каком-то смысле ее, наоборот, создали. На следующее утро леди Хаттон нашли за конюшней с разорванным туловищем и оторванными конечностями, и только сердце девушки по-прежнему качало кровь. Люди поговаривали, что она танцевала с самим дьяволом.

– Потрясающе, – говорю я. По спине пробегают мурашки. – А это правда? В смысле, она действительно была убита?

– Ну в книгах по истории это опровергается, мол, она скончалась много лет спустя в своей постели от естественных причин, – отвечает Вита. – Но разве не странно, что улица в Лондоне названа в честь чего-то, чего не случалось?

– Точно, – соглашаюсь я. – А что дальше? Нам скажут, что по Лэмс-Кондюит-стрит[6] не бегали ягнята?

Кажется, что мы смеемся вплоть до того момента, когда приходится прощаться.

– Завтра мне действительно лучше поработать, – говорит Вита. – Не хочешь прийти ко мне в обеденное время? Мы могли бы переговорить с хранителем музея, он многое знает о материалах картин эпохи Возрождения. Когда ты сказал, что история Прекрасной Ферроньеры напоминает тебе обсидиановое зеркало, я сразу подумала, что секрет может крыться не в самой картине, а в том, из чего она сделана.

– Хорошая идея, – говорю я, радуясь тому, что мы договорились о новой встрече. – Тогда увидимся завтра, около полудня?

– Да, около полудня было бы идеально.

У часа, когда я снова ее увижу, есть название.

* * *

– Это я, – я звоню Китти по дороге в отель. – Уже на обратном пути. Ты там как?

– Чувствую себя плохой сестрой. Я должна была присматривать за тобой, но ты вырвался из моих лап. Ты в порядке?

– Да. И ты не плохая сестра, а очень даже хорошая. Я скоро буду. Посмотрим вместе фильм?

– Давай. Хочу заказать доставку в номер и не спать допоздна, долго и тщательно анализируя сообщение, которое прислал мне Дэв. Не могу понять, оно означает, что я ему нравлюсь или что он меня ненавидит.

– Что в сообщении?

– Смайлик и смайлик.

– Думаю, ты ему нравишься, – говорю я.

– Хорошо. Если будет по пути, зайди в магазин за шоколадом и джином. Как вернешься, постучись в мой номер. А еще я хочу послушать рассказ о том, чем ты сегодня занимался, даже самые скучные моменты.

– Ладно. Буду в отеле через десять минут, – отвечаю я.

Ночной воздух теплый, здания поблескивают в свете уличных фонарей, луна медленно плывет высоко над крышами, и я чувствую, как меня наполняет оптимистичный настрой, от которого каждый шаг становится легче предыдущего. Не знаю, сколько времени у меня осталось, но мне кажется, что оно в любом случае будет хорошим.

Глава тридцатая

– Леонардо многим отличался от своих коллег. Например, его интересовал не столько цвет, сколько эффект, который он мог произвести, – рассказывает нам Фабрицио.

Мы сидим за высоким столом в его реставрационной мастерской. Освещение и температура помещения строго регулируются, но при этом Фабрицио удалось обустроить его так, что создается эффект залитой солнцем гостиной. На каждой свободной поверхности размещены зеленые растения, на мраморном полу лежит старый и немного потертый коврик, в углу стоит мягкое обитое кресло с широкими подлокотниками, на которых высятся стопки книг. У двери расположилась эдвардианская вешалка из темного дерева для пальто и шляп, на ней висят потрепанный цилиндр и зеленая бархатная восьмиклинка. Повсюду стоят фотографии его жены и детей.

– Он, конечно, придерживался определенных правил. Да Винчи использовал истинно синий цвет[7] из ляпис-лазури, который за большую цену ввозили из Афганистана. Как результат, такая краска встречалась очень редко, поэтому он приберег ее для «Мадонны в скалах». Красный цвет изготавливался из панцирей жуков, на что уходило много усилий и денег. В то время как синий олицетворял спокойствие и безмятежность, красный символизировал жизненные силы и власть, поэтому использовался в портретах королей и знати.

– А золотые ленты на платье? – спрашивает Бен, а я откидываюсь на спинку стула со стаканчиком кофе в руках. Его лицо выражает глубокую заинтересованность, глаза горят энтузиазмом. – Что означает золотой цвет?

– В церквях всегда много сусального серебра и золота, потому что в священных местах используются только лучшие материалы. Когда вы стоите на коленях при свечах, свет от которых играет на металлических поверхностях, и поднимаете взгляд на произведения искусства, это должно вызывать у вас глубокое переживание, словно искусство воскрешает Иисуса, если вам угодно так думать. Но на этом портрете да Винчи создал лишь иллюзию золота, настоящего золота на картине нет. Он отвергал работу алхимиков, но при этом сам мастерски превращал неблагородные материалы в золото.

– Подождите, но Прекрасная Ферроньера одета в красное, – говорит Бен. – Как это понимать? Может ли это означать, что она сама является символом жизненной силы и бессмертия?

Многие историки посмеялись бы над этим вопросом или отмахнулись от него, но только не Фабрицио.

– Скорее всего, она принадлежала очень состоятельному и властному господину, – говорит он, явно воодушевленный заинтересованностью Бена. – Красивая любовница была показателем статуса, совсем как «порше» или «феррари» сегодня. Наличие на картине большого количества дорогого пигмента также было характерно для обеспеченного человека, коим, собственно, и являлся герцог Миланский в то время.

Какое-то время Фабрицио проводит в размышлениях, разглядывая картину.

– И все же Леонардо вполне мог заложить еще какой-то собственный смысл в использованные пигменты. Он был человеком, которому требовалась личная связь со всем, что он делал, и в его выборе красок для этой картины есть что-то нестандартное.

– Правда? – спрашиваю я, гадая, что такого может быть в этом произведении искусства, чего я еще не знаю.

– Возможно, это несущественно, – говорит Фабрицио. – Вита, ты наверняка знаешь, что в тридцатых годах в Нью-Йорке появилась еще одна Прекрасная Ферроньера. Ханы, ее владельцы, пытались продать картину под видом оригинала и даже утверждали, что в Лувре находится подделка. Все закончилось тем, что обе картины месяц проверяли на подлинность.

– Хотите сказать, это не работа Леонардо? – спрашивает Бен, распахнув глаза.

– О, нет, это безусловно его работа, и даже есть вероятность, что обе картины принадлежат ему. В ходе судебного разбирательства всплыло несколько интересных фактов, опережающих свое время, и вот вам самый любопытный из них: картина Ханов написана дорогими пигментами, которые характерны для работ да Винчи, выполненных по заказу герцога Миланского, а вот картина в Лувре написана пигментами дешевле и доступнее, с земляными тонами. А про использованный красный вообще мало что известно. Почему Леонардо выбрал именно эти пигменты, я не знаю. Возможно, это как-то связано с вашей легендой, и не исключено, что он мог использовать материалы, приписываемые алхимикам. Тут я уже не подскажу.

– То есть такой вариант имеет место быть, – Бен вскакивает на ноги.

– Возможно все, – говорит Фабрицио. – Ибо только те, кто был с ним в мастерской, знают истину.

* * *

– Что дальше? – спрашивает Бен, пока мы идем к вестибюлю.

– Нужно просмотреть исследования пигментов, – говорю я. – Те, что проводились с проверкой на подлинность из-за картины Ханов, я пропустила, ведь с тех пор наука продвинулась вперед. Иногда наши предшественники замечают то, что упускаем мы, – просмотреть документы не помешает.

– Если я смогу установить линзу перед картиной, то мы найдем все ответы на твои вопросы, – говорит Бен. – Как думаешь, получится?

– Я пытаюсь придумать, как это сделать. Пока не преуспела.

* * *

Китти ждет Бена в холле, засунув руки в карманы и ковыряя кафельные плиты носком ботинка.

– Даже не осмотрелась, пока ждала меня? – спрашивает Бен.

– Нет, – отвечает она. – Сдалась мне всякая рухлядь, оставшаяся от мертвецов.

– Извини, сестра у меня невежда, – говорит Бен.

– Куда умнее жить настоящим, чем прошлым, – я улыбаюсь Китти, которая в ответ только пожимает плечами.

– В общем, – говорит она Бену, – Дэв пригласил меня пойти с ним сегодня на вечеринку. Оказывается, его двоюродный брат очень богат и собирается обручиться. И одна часть меня говорит: «Я знаю тебя всего ничего, милый, рановато знакомиться с родственниками». Но, с другой стороны, это костюмированная вечеринка в стиле ревущих двадцатых в самом «ритц», как тут отказаться? Конечно же, я сказала, что не пойду, потому что приехала в Лондон к брату и не могу его просто бросить, и тогда Дэв предложил позвать и тебя. Так вот, знаю, ты не любишь вечеринки, но, может, согласишься разочек? Забежим на минутку?

– Ты сходи и повеселись, – говорит Бен. – А меня не прельщает быть третьим лишним.

Он бросает взгляд на меня.

– Но, возможно, Вита захочет пойти? Тогда я с вами.

– Без тебя я толком не повеселюсь, – говорит Китти, обвивая его плечи рукой. – Думала, тебе понравится эта идея. Когда ты в последний раз был на классной вечеринке? Ты даже на собственный выпускной не пошел.

– Я же не снимаюсь в американском фильме про старшеклассников, которые вступают во взрослую жизнь. Зачем оно мне? – отвечает Бен. – Я пойду, если Вита пойдет, – он смотрит на меня. Чувствую, как от одной мысли об этом все внутри переворачивается.

– Даже не знаю, – говорю я. – В последнее время не особо люблю посещать вечеринки.

Не удержавшись, смотрю на свой портрет у верха лестницы. Из всех моих личностей мадам Бьянки вела самый гедонистический образ жизни. Она бы никогда не отвергла приглашение. Я уже почти не помню, каково это – быть ею.

– Но винтажной одежды у меня полно. Китти, если захочешь, могу занести тебе в отель пару платьев после работы.

– Серьезно? – Глаза Китти распахиваются шире. – Было бы здорово. Спасибо, Вита!

– С мужской одеждой я помочь не смогу, – говорю я Бену, – но, думаю, классический смокинг найти не так уж трудно.

– Вита, идем с нами, пожалуйста, – просит Китти. – Совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы я могла заглянуть и решить, совершаю ли я ужасную ошибку. Бену очень нужен кто-нибудь, с кем не нужно поддерживать светскую беседу. У вас вроде нет такой проблемы. – На этих словах Бен слегка краснеет. – И хочешь верь, хочешь нет, но Бен при желании может выглядеть весьма презентабельно.

Не так сложно найти предлог, чтобы сказать «нет», например шумный зал, полный незнакомцев. Но проблема заключается в том, что причины, по которым я должна отказаться от приглашения, это те же причины, по которым я хочу его принять. Мысль о том, чтобы приодеться, провести время с Беном без разговоров о картинах и чудесах и, возможно, даже потанцевать, слишком притягательна. Может быть, во мне и осталось что-то от мадам Бьянки.

И все же, чем больше времени я провожу с Беном, скрывая, кто я такая, тем опаснее становится эта игра.

– Я не могу… – начинаю я.

– Да ладно тебе, давай поживем на полную катушку, – ласково улыбается Бен, и все мое и без того хрупкое сопротивление рассыпается на осколки.

– Давненько я не носила перья в волосах, – говорю я.

– Да! – Китти подпрыгивает и хлопает в ладоши. – Какие у тебя есть платья? Это странно, но мне очень понравился ботан, с которым я только что познакомилась, и я не хотела бы одеться безвкусно.

– Не переживай, – отвечаю я. – В двадцатых не было такого понятия, как «безвкусно».

Глава тридцать первая

Вита заходит в мой гостиничный номер с охапкой платьев и кидает их на кровать, где они рассыпаются каскадом красок и скользкого, блестящего материала. Есть что-то странно интимное в том, что она в моей спальне. Мозгами я понимаю, что она здесь не за этим, но все равно нервничаю, как подросток.

– Ого, – Китти выходит из ванной и направляется к радуге из тканей на кровати. – Откуда у тебя столько винтажных вечерних платьев?

– Долгая история, но в общем-то я их унаследовала, въехав в дом двоюродной бабушки, – объясняет Вита. – Вещи остались, а выкидывать их рука не поднялась.

Она проводит пальцами по подолу мягкого платья цвета листвы.

– Они потрясающие! – восторженно восклицает Китти. – Но какое мне примерить?

– Мне кажется, ты будешь прекрасно смотреться в этом. – Вита берет в руки небесно-голубое платье под цвет глаз сестры, искусно украшенное бисером. Китти восторженно хлопает в ладоши и хихикает. Девчачья сторона, скрытая в глубинах, пузырится от счастья. Я вдруг радуюсь тому, что согласился пойти на вечеринку.

– Какое красивое! – Китти принимает платье и прижимает его к себе.

– Еще есть вот это, – Вита вытряхивает туфли из пакета на пол. – Они все тридцать восьмого размера.

– Как и у меня, – радостно говорит Китти и выуживает пару серебристых туфель. – Прямо Рождество! Я пойду к себе собираться, стучите, как закончите с тем, чем вы тут будете заниматься.

– Оу, – говорю я, когда Китти вылетает из комнаты, на прощание театрально подмигнув. Вита остается стоять рядом со мной в своих коричневых брюках в клетку и кремовом топе, волосы перекинуты через плечо. – Я думал, вы вместе пойдете переодеваться и краситься – вы же, ну, обе женщины.

– По-моему, твоя сестра неприкрыто пытается нас свести, – говорит Вита с улыбкой.

Я понятия не имею, что на это ответить и куда смотреть. Я хладнокровный, взрослый мужчина, который умеет внятно формулировать свои мысли, но сейчас это все куда-то пропало.

– Нравится мне это в Китти, – произносит Вита в наступившей тишине. – Она тебя очень любит.

– И я люблю ее, – признаюсь я, и вся сила этого чувства комом встает в горле. Когда-то не будет меня и Китти, не будет меня и Виты… и просто меня. Значит, мне надо действовать, опираясь на свои чувства к ней, или, наоборот, не стоит?

Вита бросает взгляд на платья и хмурится:

– Может, мне лучше не вставать между вами. Я могу пойти домой и не мешать.

– Пожалуйста, останься, – тут же говорю я, делаю шаг к ней и останавливаю себя. – Я очень хочу пойти с тобой на вечеринку. Ты прекрасно выглядишь.

– Я еще даже платье не надела! – говорит Вита.

– Ты и без него озаряешь всю комнату, – отвечаю я. – И я знаю, что это самая глупая вещь, которую мужчина когда-либо говорил женщине, но это все, что сейчас пришло мне на ум. Вита, пожалуйста, идем с нами. В конце концов, я даже не был на собственном выпускном.

– Тебе же вроде было все равно? – улыбается Вита.

– Я просто эмоционально шантажирую тебя всем подряд в надежде, что ты останешься, – признаюсь я. – Получается не очень.

– Я останусь, – говорит она, касаясь моей щеки кончиками пальцев.

Легкое прикосновение длится меньше секунды, но успевает послать по моему телу электрический разряд, от которого у меня перехватывает дыхание.

– Знаешь, – говорю я, решив, что кое-какое пространство и закрытая дверь между нами сейчас – это разумное решение, – ты иди в ванную комнату, она огромная и роскошная, с зеркалами с подсветкой и все такое. А мне надо всего лишь надеть костюм и бабочку, и, пока ты будешь переодеваться, я посмотрю телевизор.

– Какое мне выбрать? – спрашивает Вита, глядя на платья.

У меня появляется повод лишний раз посмотреть на нее, отмечая, как темные волосы обрамляют лицо цвета слоновой кости, глаза вмещают в себя всю вселенную, а плавные изгибы от груди до бедер напоминают излучину реки. Я смотрю на беспорядок цветов и вспоминаю Прекрасную Ферроньеру.

– В моде я совсем не разбираюсь, – отвечаю я. – Но как насчет вот этого?

Я достаю платье цвета жженого апельсина; дробленый бархат украшен темным, рубиново-красным бисером.

– Соглашусь, – говорит она, забирая платье из моих рук и прикладывая к себе. – Добавлю аксессуаров и пойдет. Спасибо, Бен.

– Тебе спасибо, – отвечаю я. Жду, пока она закроет за собой дверь в ванную, а затем беру из мини-бара два готовых джин-тоника и опустошаю их один за другим.

* * *

По моим подсчетам, с тех пор как мы вышли из отеля, я сказал слова три, не больше. К счастью, за всех четверых говорит Китти. С большим пером в волосах и подведенными глазами, как у актрис немого кино, она выглядит великолепно. Когда мы вышли из лифта, я заметил, с каким восхищением на мою сестру смотрит Дэв, как загорелись его глаза при виде нее. Должен признать, он и сам достойно смотрится в смокинге. Виту он обнял в знак приветствия, а с Китти они взялись за руки так, словно всю жизнь любили друг друга.

Вечеринка проходит в роскошном банкетном зале в стиле ар-деко: в белых, черных и золотых цветах от пола до потолка; пространство украшено воздушными шарами и бумажными гирляндами, высокие пальмы окружают столики у полированного танцпола, освещенного блестящей люстрой. Джазовая группа на сцене играет современные композиции в ретростиле, официанты во фраках разносят коктейли и крошечные порции деликатесов на серебряных подносах.

До сегодняшнего вечера у меня неплохо получалось притворяться, что я не считаю Виту такой уж ошеломительно привлекательной, но теперь вся надежда утеряна. Я всегда считал ее красивой: и в летних платьях, и в мешковатых брюках с карандашом в волосах, но сегодня ее платье открывает изгиб прекрасной спины до самой талии, и я чувствую себя простым смертным в присутствии богини.

Пока Китти и Дэв танцуют под джаз-бэнд, исполняющий каверы популярных песен, мы с Витой стоим по обе стороны от огромной пальмы в горшке, как два затворника на вечеринке. Мужчины в зале то и дело смотрят на Виту, и я понимаю, что кто-то из них рано или поздно пригласит ее на танец. Я и сам хочу это сделать, но даже сейчас, когда мне нечего терять, не могу подобрать подходящих слов.

– У нас не очень хорошо получается, да? – Вита отодвигает пальмовый лист, придвигается ко мне и продолжает говорить мне на ухо: – Я имею в виду, не получается правильно вести себя на вечеринке.

– У тебя получается, – отвечаю я, стараясь не показывать, что напрочь теряюсь, когда смотрю в ее глаза. – Вита, ты прекрасно выглядишь. Весь мир должен пасть к твоим ногам. Может, тебе пообщаться с гостями?

– Уж лучше выколоть себе глаза ржавыми гвоздями, – с улыбкой отвечает она. – Спасибо, Бен. Ты тоже замечательно выглядишь.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее, пытаясь понять, не шутит ли она. Кажется, нет. Не уверен, хорошо это или плохо, учитывая, что я пытаюсь не влюбиться, но подозреваю, что каким-то образом это и хорошо, и плохо одновременно.

– Во мне нет ничего особенного, – смущенно говорю я. – И я странно выгляжу.

– Ты же не думаешь так на самом деле, правда? – Ее взгляд бегает по моему лицу. – Когда я смотрю на тебя, то думаю о танцоре. Ты выразительно говоришь и двигаешься, полон чувств и красноречия. Ты… – Она на мгновение отворачивается, открывая моему взору свои плечо и шею. – Ты… – она неловко прочищает горло, – физически неотразим.

– Что ж, спасибо. – Я краснею, осознав, что за разговором мы придвинулись ближе друг к другу. – Ты тоже ничего.

– Спасибо, – улыбается она.

– Под «ничего» я имею в виду, что ты прекрасна как внутри, так и снаружи, – добавляю я.

Вита встречается со мной взглядом. Я беру ее ладонь и подношу к своей груди, где быстро и яростно бьется мое сердце. Губы Виты слегка приоткрываются, с внезапной, волнующей уверенностью я понимаю, что мы вот-вот поцелуемся.

И тут моя сестра решает, что настал подходящий момент вмешаться.

– Эй, вы двое! – кричит она. – Идемте танцевать!

– Будем отважными? – спрашивает Вита и протягивает мне руку.

– Я всегда говорю: «Сделай или умри», – отвечаю я, беря ее за руку и позволяя отвести себя на танцпол.

Спустя несколько бокалов мартини мне уже все равно, что мои руки болтаются, словно лопасти у неуправляемой ветряной мельницы. Все, что я вижу, – это то, как смеется моя сестра и веселится Вита, пытаясь научить нас с Дэвом танцевать чарльстон. Получается ужасно, но мы, хихикая, кружимся, стучим ногами и каким-то образом даже попадаем в ритм. В глазах Виты танцуют огоньки, кожа сияет розовым теплым светом, движения ее тела идеально гармонируют с музыкой. Я впервые чувствую себя частью всего: частью толпы, частью вечеринки и этого мира. На этот раз я нахожусь на своем месте.

Тут музыка замедляется, а свет становится приглушенным. Танцующие разбиваются на пары и сливаются воедино. Китти обвивает Дэва руками, и не успеваю я отвести взгляд, как они уже исследуют гланды друг друга. Я ловлю взгляд Виты, вопросительно пожимая плечами. Она кивает и делает шаг ко мне. Положив мою руку себе на изгиб талии, она берет мою ладонь в свою, а шею обвивает свободной рукой, и вот мы уже качаемся в старомодном танце.

– Что это, вальс? – спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на близость между нами.

– С технической точки зрения правильнее будет сказать, что мы просто покачиваемся, – отвечает она. Ее голос низок, ресницы опущены. – Но у тебя очень хорошо получается.

– О, в покачивании я мастер, – говорю я. Музыка пульсирует, Вита прижимается ко мне, я крепче сжимаю талию девушки, и ее голова удобно устраивается под моим подбородком. Я закрываю глаза и цепляюсь за этот прекрасный момент: я, Бен Черч, держал Виту Эмброуз в своих объятиях и танцевал с ней. Ну или покачивался.

Песня заканчивается и темп ускоряется, вот только Китти и Дэв этого не замечают.

– Бен, – говорит Вита, и выражение ее лица внезапно становится очень серьезным, – я немного опьянела, но я не поэтому такая…

– Хочешь подышать свежим воздухом? – спрашиваю я прежде, чем она успевает договорить.

– Давай, – кивает она. Разряды молний пронзают меня насквозь. Держась за руки, мы вместе выходим на улицу Пикадилли, которая окутывает нас своей шелковой шалью с блестками, создавая атмосферу блеска и гламура.

– Хочу, чтобы ты знал, – через какое-то время говорит Вита, – что с первой же минуты нашей встречи ты показался мне замечательным и очень привлекательным.

– Спасибо, – говорю я. Вместе с прохладным воздухом возвращается реальность, и я вспоминаю все.

– После Доминика я больше ни с кем не встречалась и не сближалась, – говорит она. – Как-то это волнительно. Чувствую себя дурой. Ты, наверное, ничего такого не испытываешь.

– Меня переполняет множество чувств, – отвечаю я. – Около восьми миллионов в секунду, и то навскидку. Но тут все сложно. Я не хочу тебя ранить.

Я-то думал, от благородства мне станет легче на душе, но нет. Я посмотрел самому прекрасному последнему шансу в лицо и оттолкнул его. Это так же больно, как если бы с меня медленно снимали слой кожи.

Я не успеваю продолжить, и Вита говорит первой.

– Да, было бы неразумно, – соглашается она, резко втянув воздух. – Было бы неразумно, если бы мы ввязались в любые отношения, кроме платонических.

– Точно, – я набираю в легкие побольше воздуха и отступаю на шаг. – Отлично, значит, договорились. Чувства между нами есть, но дальше этого у нас не зайдет.

Вита стирает расстояние, которое я установил между нами, берет мою руку и подносит к своим губам.

– Именно так, – она согласно кивает, глаза изучают мои. Город тонет в свете, в ее глазах кружатся галактики, и одним махом Вита уничтожает всю нашу решимость. – Или ты мог бы проводить меня домой?

Глава тридцать вторая

– Или ты мог бы проводить меня домой? – спрашиваю я.

До того, как взять его за руку, я подразумевала обычную просьбу – пусть меня ночью проводит друг, которому я доверяю. Но стоит мне набраться решимости, как я снова отбрасываю ее, опираюсь на Бена, скидываю туфли на каблуке и иду в чулках.

– А вдруг ты наступишь на стекло? – взволнованно спрашивает Бен. – Или на иглу?

– Ничего со мной не случится, – говорю я.

Мы идем через Голден-сквер, и я понимаю, что хочу пригласить Бена к себе домой. Я никогда никого не приглашаю, но сейчас хочу, чтобы Бен посмотрел мой дом: пусть узнает меня в небольших обрывках, прежде чем соберет всю картину.

Взяв его под руку, я кладу голову ему на плечо, и мы восхитительно медленно шагаем бок о бок. Ветер мягок и кроток, улицы сияют и шумят, и я чувствую себя счастливой.

Мне требуется минута, чтобы осознать это и по-настоящему поверить.

Впервые за долгое время мне не кажется, что каждый вдох пропитан свинцовой тяжестью и тоской; ощущение счастья невесомо, оно пьянит меня, заставляя голову кружиться. Сейчас это мои истина и действительность.

– Я счастлива, – говорю я Бену, поворачиваясь к нему. – Очень счастлива идти с тобой по улицам Лондона, направляясь домой. Благодаря знакомству с тобой последние несколько дней я счастлива, Бен.

– И я счастлив, – отвечает он. – С тобой я чувствую все то же самое.

Похоже, что город тоже рад за нас: встречные прохожие улыбаются, песни по радио доносятся до нас из открытых окон машин, флаги трепещут на ветру, листья на деревьях скручиваются и танцуют от ветра, словно конфетти.

Мы ступаем на плотно забитые улицы Сохо, полные коротких шорт, рубашек без рукавов и оттенков поздней ночи. Меня охватывает приятное волнение, когда я понимаю, что в этой пульсирующей близости веду Бена в свой личный оазис. Из забитых баров и открытых окон доносится громкий смех, воздух пахнет пивом и парфюмом, к ним примешиваются запахи пота и секса. День остывает, а ночь только разогревается; сегодня мне кажется, что дороги Лондона вымощены страстью.

Видим бурно целующуюся парочку, их тела, прижатые к стене, сливаются воедино, еще пара любовников лежит на траве. Они так потерялись друг в друге, что остальные для них попросту перестали существовать, и своими объятиями они создали свою собственную вселенную. Мы поворачиваем и снова натыкаемся на влюбленных за столиком на террасе кафе: они переплелись между собою, руки и пальцы в волосах, колени соприкасаются. Им жизненно необходимо слиться в единое целое.

Сегодня весь город будто охвачен любовью или, по крайней мере, похотью. Вожделение ощутимо витает в воздухе и между нами тоже. Оно нарастает, словно статическое напряжение. Каждый раз, когда мое бедро задевает его или когда он касается моей спины, заряд становится мощнее.

Наконец мы ныряем в узкий, темный переулок и оказываемся в моем небольшом скверике, освещенном одним-единственным фонарем в викторианском стиле.

– Пришли, – я киваю на свой узенький домик, благодушно смотрящий на нас сверху вниз.

– Как будто в Нарнии оказались, – Бен осматривается и замечает солнечные часы. – Ого. Твой дом построили в тысяча семьсот семидесятом году? Почему у вас здесь солнечные часы?

– Наверное, когда строились дома, это было модно, – говорю я.

– «Преследуйте тени, если угодно. Здесь время навеки останавливается», – читает он строки на основании часов, еле различимые в свете фонаря. – Что это значит?

– Понятия не имею, – отвечаю я.

Воздух будто сгущается, когда он поднимает брови и смотрит на меня.

– Я бы и не подумал, что здесь спрятались два домика, – говорит Бен, по всей видимости, решительно настроенный поддерживать светскую беседу. – На каком этаже ты живешь?

– На всех, – говорю я. – Слева – мой дом, справа – моей подруги Мэрайи.

– Вита, ты богата, но скрывала это? – немного удивленно смеется он.

– Чуть-чуть, – извиняющимся тоном отвечаю я. – И это не мои деньги, а унаследованные. Этот дом принадлежал моей семье с тех пор, как его построили.

– Богатая и красивая, – говорит Бен. – Мне следовало бы поскорее жениться на тебе.

Мы смотрим друг на друга. Его глаза цвета вечернего неба наполнены звездами. Кожу, жаждущую прикосновений, покалывает.

Я влюбилась, и теперь с этим ничего не поделать.

– Зайдешь? – спрашиваю я его.

– Хотелось бы, – отвечает он. – Но есть загвоздка.

– Какая?

– Проблема в том, что я безумно хочу к тебе прикоснуться, – тихо, почти шепча, говорит Бен. Он чуть подается вперед, и мы соприкасаемся лбами. – Хочу держать тебя в своих объятиях и целовать. Но это было бы неловко, ведь мы полчаса назад решили так не делать.

– Только если бы я была против, – отвечаю я на одном дыхании.

– А ты против? – натянутым голосом спрашивает он.

Я касаюсь лица Бена, чувствую легкую щетину под пальцами, притягиваю его к себе и прижимаюсь к его губам своими.

– Я только за, – говорю я, прижимаясь своей щекой к его.

– И кто тут у нас? – Мэрайя открывает входную дверь и смотрит на нас. – Иви, кто этот красавчик?

Бен отступает от меня на шаг и приглаживает волосы, как подросток, которого поймали целующимся за навесом для велосипедов.

– Это мой друг Бен, – говорю я и беру его за руку. – Он пришел ко мне в гости.

– Понимаю, девочка моя, – отвечает Мэрайя. – Не будь мой Лен таким ревнивым, я бы тоже на нем повисла.

– Идемте, Мэрайя, – за ней появляется Марта. – Оставим голубков наедине.

Мэрайя хихикает и закрывает дверь. Я прижимаю руку к губам, пряча улыбку, и смотрю на Бена.

– Это Мэрайя, – говорю я. – Мне не всегда понятно, в каком десятилетии она сейчас находится, но, кажется, это все она говорила про тебя.

– Очевидно, у нее отменный вкус, – отвечает Бен.

– Идем, я налью тебе выпить, – я тяну его за собой к крыльцу.

Внезапно он останавливается.

– Я хочу, но… Вита, для меня это не какая-то интрижка. Прошло всего несколько дней, но… Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя. Хочу, чтобы ты это знала, тогда все будет честно.

Мгновение я колеблюсь. Сейчас подходящий момент, чтобы сказать ему, кто я такая. Но вдруг истина вытеснит все это счастье? Вдруг такого случая больше не подвернется?

– Тогда я меняю свое сердце на твое, – я притягиваю его к себе и кладу руку сначала на его грудь, затем на свою, касаюсь его щеки губами. – Моя кожа трепещет в ожидании тебя.

Я беру его за руку и веду к себе домой.

IV

Скоро грянет ночь.

Девиз солнечных часов

Глава тридцать третья

Как только Вита закрывает дверь, мы оказываемся в мягком, прохладном полумраке, который успокаивает горящие щеки. Повернувшись ко мне лицом, она прижимает меня к закрытой двери, не сводя глаз.

– Можно я тебя поцелую? – спрашивает она.

Я лишь ошеломленно киваю. Упираясь руками в дверь по обе стороны от моей головы, она встает на цыпочки и целует меня. Ее губы нежные и теплые, ресницы касаются щек, мягкое тело сливается с моим; сердце колотится, я обвиваю талию Виты рукой и как можно крепче прижимаю девушку к себе. Сейчас существуем лишь мы: рука к руке, губы к губам, словно ответ на молитву.

Вита чуть отстраняется, прядь волос спадает на лоб.

Ее пальцы спускаются по шее к верхней пуговице рубашки. Одну за другой она расстегивает каждую, водит пальцами по моей груди и спускается к пупку. Отступив назад, Вита расстегивает молнию на своем платье и спускает бретельки с плеч, позволяя ему упасть на пол и обвиться вокруг лодыжек. Я смотрю на богиню: щедрые, кремовые изгибы и мягкая кожа от плеч до прекрасных округлых бедер. Мне хочется упасть к ее ногам и боготворить каждый сантиметр тела поцелуй за поцелуем.

– Идем, – она берет меня за руки, и я еле-еле различаю крутую, узкую лестницу, стены с картинами и старыми фотографиями, запах пыли и старых книг. Электрические лампы мигают, когда мы проходим под ними и оказываемся в огромной спальне. В центре комнаты освещенная неоновыми огнями Сохо стоит очень старая на вид кровать из красного дерева с балдахином.

– Вита, – шепчу я, – от тебя у меня перехватывает дыхание.

Повернувшись ко мне спиной, она подходит к краю кровати. Темные волосы развеваются вокруг нее, как непрерывно двигающаяся тень. Она протягивает мне руку.

Я заключаю Виту в свои объятия, и мы падаем на кровать, не прекращая поцелуи и прикосновения кончиками пальцев.

– Поверить не могу, что я тебя нашел, – шепчу я ей в волосы.

– Поверить не могу, что меня нашли, – вздыхает она.

За этим следует бесконечное блаженство.

* * *

Она лежит, запутавшись в простынях, волосы падают на лицо. Огни Сохо, освещающие комнату сквозь раздвинутые шторы, окрашивают Виту в золотой, белый и розовый цвета.

Мне тоже хочется уснуть крепко и безмятежно, забыться во сне, но разум бдит. Не хочу, чтобы этот день заканчивался.

Я встаю за стаканом воды.

Дом тускло освещен, похоже, его не проверяли с момента изобретения электричества. Темнота, изредка прерываемая вспышками света, позволяет теням свободно бродить по помещению, и дому это идет, да и Вите тоже: она сама как луч света в вековой тьме.

Лампа с густой бахромой стоически мерцает на вершине крутой узкой лестницы – той самой, по которой я, помнится, поднимался ранее, хотя теперь произошедшее кажется сном. Я медленно спускаюсь, рассматривая картины и старые фотографии на стене: набросок серьезной темноглазой девочки, нарисованный красным и белым мелом в стиле Леонардо да Винчи, большая фотография, сделанная на рубеже веков, на которой изображена группа примерно из 20 женщин в массивных круглых шляпах и кушаках, держащих плакат с лозунгом о женском избирательном праве. Я присматриваюсь к зернистым непокорным лицам, ища кого-то похожего на Виту, – например, ее дальнюю родственницу, – но безуспешно, время стерло слишком много деталей.

С каждой ступенькой появляется кто-то новый, кого можно рассмотреть. Я миную уже половину, когда до меня доходит, что каждое изображение – это своего рода портрет. Какие-то из них совсем древние, из-за чего масляные краски на бледных лицах в кружевных воротниках потрескались; тут есть и портретные миниатюры влюбленных в напудренных париках и шелках; портреты из любых отрезков времени за последние пятьсот лет, включая самые ранние дагеротипы.

Я останавливаюсь как вкопанный перед изображением суровой молодой женщины: она прямо сидит на стуле, сложив руки на коленках, а ее выразительные, светящиеся в темноте глаза смотрят на меня. Я долго смотрю на нее в ответ. Это наверняка прямая родственница Виты. Волосы разделены пробором посередине и туго стянуты в строгий пучок, брови нахмурены, уголки рта опущены вниз. Если бы она улыбнулась и распустила волосы, то стала бы копией женщины, что спит наверху.

Интересно, найдется ли в маминых коробках с семейными вещами старая фотография кого-то, кто в точности похож на меня. Надеюсь, однажды в будущем родится ребенок, напоминающий меня, какой-нибудь дальний внучатый племянник или кузен – свидетельство того, что я когда-то жил и передал свою ДНК.

Девушки в мехах и шляпках-клош выбрасывают ноги вверх перед камерой. Невероятно учтивый джентльмен в трилби и полосатом костюме позирует на фоне каменной колонны. Полароидный снимок мужчины в очках с толстыми линзами, который смеется и салютует бокалом вина фотографу. Снимок нечеткий, расплывчатый, но, судя по его воротнику, сделан, наверное, в семидесятые. А это кто?

У подножия лестницы я не сразу нахожу путь к кухне странной формы в задней части дома. Она выложена плиткой персикового цвета, шкафчики стоят как попало, видимо, они из тридцатых годов, потому что у моей прабабушки была похожая кухня. Плита и холодильник, кажется, из этого века, но последний пуст. Я открываю шкафчик с дверцей из рифленого стекла и улыбаюсь при виде аккуратно организованных рядов цветных стаканов и старомодных бокалов для шампанского. Здесь же расставлены рюмки с золотой каемкой и бокалы для вина из красного хрусталя. Я беру себе голубой стакан и иду с ним к крану; тот с секунду колеблется, прежде чем извергнуть из себя дрожащий поток воды.

Сохо за окнами тих как никогда, лишь пара человек на улице неспешно ковыляют домой.

Умиротворение ночного города просачивается в меня и бежит по венам: я чувствую приятную усталость, но при этом меня переполняют эмоции. Впервые в жизни мое тело и разум ощущаются как единое целое, а нервные окончания реагируют на любое воздействие. Я живой. Вот, значит, как ощущается любовь.

Я беру свой стакан с водой и прохожу по коридору в гостиную, окна которой выходят на темный скверик. В стекле вижу свое отражение. Может, нас высадили с Земли, и этот дом – это корабль, что бороздит просторы космоса в окружении звезд.

Гостиная Виты полностью соответствует моим ожиданиям от этого дома – капсулы времени. Щелчок выключателя оживляет люстру над головой, открывая моему взору комнату, которая когда-то и без того была великолепной, но таинственным образом стала еще прекраснее, придя в упадок… Большой викторианский диван из синего бархата величественно восседает в эркере, когда-то роскошная обивка поблекла в тех местах, где на нее падал солнечный свет. По обе стороны камина от пола до потолка стоят два огромных шкафа. На каждом из них искусно изображен лес, мастерски созданный из деревянного шпона и перламутра. У каждого в замочной скважине есть ключ, с которого свисает голубая шелковая кисточка. Огромная картина с изображением штормящего моря занимает почти всю стену напротив дивана; под ней устроились два усталых на вид кресла. В центре комнаты стоит громадный комод со шкатулкой, которую Вита приносила на собрание клуба «Тайная Вечеря». Я собираюсь взять ее в руки, как вдруг замечаю черно-белую фотографию в тяжелой серебристой рамке на каминной полке. Это фото со свадьбы: невеста смеется, порыв ветра откинул ее фату, а новоиспеченный муж держит девушку за руку так, будто они собираются сбежать.

Даже несмотря на то, что изображение разбивает мне сердце сотней разных способов, я не могу отвести от него взгляд. Вита сияет, ее волосы заколоты и открывают длинную шею, глаза радостно сверкают, простое платье опускается чуть ниже колен. Доминик с копной темных кудрявых волос в повседневном костюме и без галстука победоносно улыбается. В этот момент совершенного счастья их осыпают конфетти. Я беру фотографию в руки, чувствуя укол сожаления и ревности, но сильнее всего меня охватывает грусть, ведь Вита потеряла свою любовь. Если мы сблизимся, то скоро она потеряет и меня.

Я сажусь на большой голубой пыльный диван и снова бросаю взгляд на загадочное устройство Виты.

Теперь каждый момент я буду проживать так, словно у меня впереди еще целая жизнь.

Глава тридцать четвертая

Я открываю глаза в комнате, залитой голубым светом. Бена в ней нет.

Внутренности сжимаются от тревоги. Я сажусь на кровати, убираю волосы с лица и ищу признаки того, что он еще здесь. Вижу его рубашку там же, где она была прошлой ночью, и ощущаю облегчение. Дверь в спальню приоткрыта, внизу горит свет. Мерцающие зеленые стрелки старых часов Эвелин подсказывают, что сейчас чуть больше трех утра.

Схватив свой халат с крючка на обратной стороне двери, я спускаюсь по лестнице. Что же он подумает о моем странном музее давно ушедших в прошлое людей и артефактов, которые ничего не значат для ныне живущих?

Не могу подобрать оригинальных слов, чтобы описать, как мое сердце переполняется счастьем, стоит только мне увидеть его. Бен сидит на коленях на полу гостиной с присущей ему угловатой грацией. Камин, который вот-вот потухнет, озаряет его тело светом. Сидя перед моим загадочным оптическим устройством, он так внимательно его изучает, что не замечает меня, в то время как я стою и глазею на него.

– Привет, – выждав минутку, говорю я ему с порога. Он, чуть испугавшись, поднимает на меня взгляд. Мы улыбаемся друг другу. – На минуту я подумала, что ты вернулся в отель.

Прохожу в комнату и сажусь на диван позади него.

– Я рада, что ты остался.

– Хотел дать тебе поспать, – говорит он, поворачиваясь и опускаясь передо мной на колени.

– Спасибо, – отвечаю я. Я еще много чего хочу сказать. Хочу обхватить его лицо руками и целовать до тех пор, пока он не опустится на пол и мы снова не потеряемся друг в друге, но внезапно робею.

– Вита, – говорит он. – Прошлой ночью…

– Еще не рассвело, – произношу я, глядя в темное окно.

– Хорошо, этой ночью… Мне было… Ты… – он колеблется.

– Закончи, пожалуйста, предложение, – говорю я. – Такое долгое напряжение мое сердце не выдержит.

– Я до нелепого влюблен в тебя, – говорит Бен, беря меня за руки. – Бесповоротно, глубоко и по-настоящему. Наша затея Просто Хорошие Друзья провалилась. Я понимаю, что говорить такое слишком рано. Тебе не нужно как-то отвечать или реагировать, но я должен был сказать тебе правду. Сам прекрасно понимаю, что все сложно…

– Нет ничего сложного, – говорю я. – Все очень даже просто. Я тоже влюблена в тебя.

– Правда? – неуверенно спрашивает он. – Я же могу уйти в любую секунду.

– Не будем об этом думать, – отвечаю я, выталкивая тьму наружу, к ночи за окном. – Что бы ни случилось дальше, это не имеет значения, важно только то, что есть у нас сейчас, в эту секунду.

– Боже, Вита. – Его голос срывается, он обнимает меня, стоя на коленях между моих ног. Объятия такие долгие, будто от них зависят жизни. Наши души раскалываются и переплетаются друг с другом.

Бен отстраняется, быстро целует меня и возвращается к устройству. Я провожу ладонями по его плечам, затем поднимаюсь вверх по задней части шеи и пропускаю темные волосы сквозь пальцы.

– Лучше меня не отвлекай, – говорит он. – Кажется, пока ты храпела, я разгадал загадку этого устройства.

– Во-первых, я не храплю, – отвечаю я. – Во-вторых, серьезно?

– Да. У тебя случайно нет свечей? – он смотрит на меня так, будто сомневается в правильности заданного вопроса.

– Всего лишь около тысячи. Сейчас, – я убегаю на кухню, беру три-четыре свечи разной длины и коробку спичек, которую храню рядом с плитой, хватаю с подоконника старый оловянный подсвечник и возвращаюсь со всем этим добром назад.

– Отлично, – он смотрит на картину с морским пейзажем; она висит здесь столько, сколько я помню этот дом. – Можно снять ее на минутку?

– Даже не знаю, – я подхожу ближе к произведению искусства. – Такое ощущение, что ее лет двести не трогали. Возможно, на ней одной держится весь дом.

И все же я снимаю картину, с которой тут же снегопадом осыпается пыль, наклоняю ее и прислоняю к шкафу в стиле шинуазри[8].

– Так. – Бен зажигает свечу и ставит ее обратно в подсвечник. – Очень в духе Ви Вилли Винки.

– В этом доме лучше всегда иметь при себе свечи, – говорю я. – Электропроводка здесь никудышная, ей давно пора на покой.

– Итак, пока ты спала, я воспользовался своим карманным инструментом, – он с гордостью бойскаута демонстрирует мне что-то похожее на огромный швейцарский нож, – и разобрал устройство.

– Разобрал?! Ему триста лет! – я снова присаживаюсь рядом. – А если ты его сломал?

– Вряд ли, – говорит Бен. – Мы все его пристально разглядывали, но это нас никуда не привело. Поэтому я разобрал его, и правильно сделал: теперь я знаю, в чем дело.

– Ну и? – я изучаю линию его плеч и наклон головы; он раскрыл загадку, и теперь его лицо светится от восторга. Пока он поглощен работой, я обвиваю руки Бена своими, чувствуя, как его мускулы перекатываются под моими ладонями, и кладу голову ему на плечо. Я так давно ни с кем не сближалась, что теперь мне почти больно касаться его кожи своей.

– Судя по засохшим комочкам грязи, кто-то очень давно, – говорит он, не прекращая заниматься устройством, – разобрал его на части, а затем снова собрал, – он искоса бросает на меня взгляд. – Неправильно.

– Неправильно? – я отпускаю его руки, сажусь прямо и сверлю шкатулку взглядом. – А что не так?

– Вот эту часть установили вверх тормашками, – он демонстрирует мне небольшую деталь, похожую на латунную люльку или основание лошадки-качалки с металлическим прямоугольником размером с почтовую марку. – Хочешь узнать, как я это понял?

– Жду не дождусь, – искренне признаюсь я.

– Если ее перевернуть, можно обнаружить вот это, – он перекладывает деталь в другую руку.

– Крошечное зеркало, – я убираю волосы с лица, чтобы рассмотреть получше. – Значит, это не часть микроскопа.

– Это часть телескопа, – Бен устанавливает деталь обратно. – Линзы создали для того, чтобы захватывать и увеличивать свет. Зеркало направляет свет через призму, которая потом должна его рассеивать… В теории.

– Хм. Но они и так могли расщеплять световой спектр при помощи призмы, пусть и не так изящно. Тогда для чего это?

– Я не знаток истории, поэтому не знаю, редкость это для того времени или нет, – говорит Бен. – Но это не простая призма, а двойная, и это искусная работа. Вот, смотри, она сделана из двух кусков стекла.

Держа деталь в своих изящных пальцах, он медленно поворачивает ее так, чтобы я могла все разглядеть, потом зажигает свечу и вносит некоторые собственные коррективы в устройство. На голой стене внезапно появляется радуга.

– Работает! – радостно восклицает он. – Блестящая вещь. Ее создатель был очень умен и педантичен. Он мне нравится. В общем, кто бы это ни был, он хотел добиться анализа широкого спектра, но мы не знаем, для чего конкретно. Конечно, за минувшие века с учетом возросших аналитических возможностей люди уже тысячи раз добились этой цели, поэтому изобретение, пусть и такое классное, уже устарело.

– То есть в нем нет никаких великих научных секретов, – говорю я, вглядываясь в устройство.

– Это как посмотреть, – Бен поворачивается ко мне. – Если, как ты говоришь, оно было найдено на каком-то блошином рынке, то это просто любопытная вещица, не более.

Я уже знаю, к чему он ведет.

– Но если ты всю жизнь увлекалась одной картиной и во время своего скрупулезного расследования каким-то образом наткнулась на эту диковинку, то тогда мы бы могли вывести из этого что-то важное.

Я сажусь, поджав под себя ноги.

– Ну, Вита, расскажи мне все.

– Не уверена, что могу, – отвечаю я. – Еще рано.

– Это как-то связано с ограблением? – криво улыбается он.

Я колеблюсь, после чего решаю рассказать ему половину правды, не совсем ложь.

– Она принадлежала одному выдающемуся человеку из Кембриджа, – начинаю я.

– Твоему парню? – спрашивает он.

– Нет, другу. Он был гением, быть может, даже самым умным человеком из всех, кого я знала. Какое-то время он тоже горел идеей раскрыть секрет Прекрасной Ферроньеры. Это устройство находилось в его лаборатории, и он, совсем как ты на собрании клуба «Тайная Вечеря», предполагал, что с его помощью можно попытаться увидеть что-то сокрытое. Кроме того, существует достаточно высокая вероятность, что оно принадлежало алхимику, который изучал легенду этой картины.

– Кому? – заинтересованно спрашивает Бен. – Возможно, я про него читал.

Я могла бы рассказать ему, что мой друг из Кембриджа – это Исаак Ньютон, и это он создал устройство, и что его же я пыталась убедить помочь мне с картиной. Но мы с Беном счастливы, а этот момент идеален. Я не хочу все испортить.

– Так сразу и не вспомню. Исаак… Мой друг… он увлекался многими спорными моментами в истории. Когда вернусь в офис, пороюсь у себя в записях.

– Хочешь сказать, ты помнишь не каждую деталь таинственной легенды о Прекрасной Ферроньере?

– Это ты виноват, – улыбаюсь я. – У меня из-за тебя беспорядок в голове.

– Что ж, это обоюдная проблема, – отвечает Бен.

Он целует меня, и мы опасно близки к тому, чтобы уйти от сути дела. Но в конце концов Бен переключает свое внимание на устройство.

– Дело в том, что со всем этим знанием мы возвращаемся в самое начало.

– Оу.

– Нет, это хорошо. Если кто-то в тысяча шестисотом пытался научиться рассеивать свет, чтобы рассмотреть что-то в Прекрасной Ферроньере, значит, у них были какие-то сведения, утраченные со временем. Подсказка не самая глобальная, но теперь мы знаем, что способны на что-то, с чем не справилось это устройство.

– С твоей линзой, – говорю я.

– Да. Линза широкого спектра, с помощью которой ученые обнаружили набросок под Моной Лизой, считается самой передовой, но на Прекрасной Ферроньере она ничего не нашла, так ведь?

– Да, все верно, – соглашаюсь я.

– Ну она считалась самой передовой линзой широкого спектра… пока я не изобрел свою, – Бен с ухмылкой откидывается назад. – Моя линза умеет всматриваться в темноту и видеть то, что не видят другие. Что бы там ни пряталось, она все обнаружит.

– Несомненно, – подтверждаю я, а сама мучаюсь вопросами.

– Почти всю свою сознательную жизнь я провел в работе над линзой. Уверен, что, как только она попадет на рынок, это изменит всю индустрию. Правда, теперь меня одолевают смешанные чувства, – он хмурится пару секунд. – Но если она поможет тебе и каким-то чудом продлит жизнь мне, значит, так и должно было произойти. Возможно, я не тратил время попусту, а спасал свою жизнь, сам того не подозревая.

Очень хочется верить, что судьба действительно вела такую долгую партию, выжидая подходящий момент, чтобы раскрыть свои карты. Но я знаю судьбу и знаю, как коварно она умеет лгать.

– Если мы каким-то образом сможем разместить ее перед картиной, то тогда… По крайней мере сможем узнать, было ли там что-то сокрыто. Только нужно съездить в Йоркшир за линзой.

– Не проблема, я могу нас отвезти, – я отгоняю прочь дурные предчувствия и обвиваю шею Бена руками.

– Ты умеешь водить и у тебя есть машина? – спрашивает он.

– Конечно, – смеюсь я. – Знаешь, я тут подумала… Совет директоров и Лувр никогда не согласятся отдать картину, но в каком-то смысле сейчас она в моем распоряжении. Думаю, что смогу найти способ, как забрать с выставки на одну ночь. Может быть. И только ради тебя.

– Звучит опасно, – говорит он. – Не хочу, чтобы ради меня ты рисковала работой.

– Это мое решение. – Я дрожу: перед самым рассветом в доме всегда холоднее всего. – И потом, это только часть плана. Давай сначала съездим за твоей линзой, а я пока пораскину мозгами.

Бен зевает, потирая лицо руками.

– Ты устал, – я касаюсь его щеки тыльной стороной ладони.

– Все в порядке, – он отводит взгляд.

– Идем в кровать, свернемся калачиком и проспим до звонка будильника.

– Мне… мне не нравится спать, – смущенно говорит он. – С тех пор, как мне рассказали про аневризму в голове, я боюсь, что если усну… то уже никогда не проснусь.

Бен снова поднимает глаза на меня. Я беру его за руку.

– Пойдем в кровать, – говорю я. – Ляжешь ко мне и поспишь. Я буду охранять тебя, пока ты не проснешься.

– С тобой я и правда чувствую себя в безопасности, – он обнимает меня, пока я помогаю ему встать на ноги.

Вскоре он засыпает, закинув руки за голову и слегка повернув лицо ко мне. Я кладу ладонь ему на грудь, чтобы чувствовать, как она вздымается и опускается. Если есть хоть малейший шанс продлить жизнь Бена, мы обязаны им воспользоваться, ради него и ради меня.

V

Со мной состарься ты!

Лучшее ждет впереди.

Роберт Браунинг, перевод Л. Януровой

Глава тридцать пятая

Вита готовит нам завтрак в старинной сковороде для яиц пашот. Она стоит перед плитой, сосредоточив все свое внимание на кипящей воде и двух тостах на гриле. Теперь я знаю, почему в холодильнике у нее пусто, – масло и сыр она держит в кладовой. По ее словам, молоко – это для неудачников.

Наблюдать за Витой в шелковом халате, свободно повязанном на талии, все равно что наблюдать за произведением искусства в действии. Я мог бы хоть целую вечность смотреть на нее, но чувствую, как мама ментально отвешивает мне легкий подзатыльник и говорит, чтобы я не сидел без дела.

– Приготовлю нам чай, – я поднимаюсь на ноги. – А где чайник?

– Ох, он старый, один из тех, что свистят, – она показывает на тусклую металлическую серую штуковину, обиженно сидящую в сторонке. – Поставь его на плиту, лет через сто вода закипит.

– А тебе не хочется обновить это место? – спрашиваю я, когда обхожу ее, чтобы набрать воды в чайник. Вита вытаскивает слегка подгоревшие тосты.

– У меня отличный вай-фай, – говорит она, бросая по тосту на тарелки и дуя на кончики обожженных пальцев. – А больше мне ничего и не надо. Здесь я чувствую себя дома, тут столько воспоминаний.

– Но ведь не все они принадлежат тебе, – замечаю я.

Вита пожимает плечами.

– Я увидел фото со свадьбы с Домиником.

Она перестает выскабливать содержимое сковороды и замирает. С яйца капает молочно-белая вода.

– В этом доме много меня, – наконец говорит она. – Я все гадала, не будет ли мне неловко… Знаешь, ты бы ему понравился. Странно такое говорить?

– Немного. – Я ерзаю на стуле, пока Вита кладет на мой тост два яйца.

– Только не привыкай, – говорит она. – Анна не против того, что я решила немного отдохнуть, но скоро мне придется возвращаться на работу.

– Но ведь ты так устала, – дразню ее я.

Вита садится напротив, халат на девушке слегка приоткрывается, и мне в голову вдруг приходит куда более интересное времяпрепровождение, чем поедание завтрака.

– Боже, ты потрясающая, – восхищаюсь я. – Ничего идеальнее в своей жизни не видел.

Она замирает, явно подавленная, и запахивает халат поплотнее.

– Извини. Извини, я не хотел тебя напугать.

– Ты меня не напугал, – она хмурится, напряженные плечи словно выстраивают между нами барьер. – Дело в другом. Мы с тобой сблизились, а ты еще многого не знаешь про меня. Надо было все тебе рассказать. Мне кажется, я ввела тебя в заблуждение.

– Ввела в заблуждение? – переспрашиваю я. – Ты же человек, а не дом на продажу. Мне не нужна вся твоя биография, чтобы понять, что ты прекрасна.

– Ты же знаешь, что я была замужем.

– Знаю и уважаю это, – говорю я. – Я понимаю, как сильно ты любишь Доминика и скучаешь по нему, и поэтому все, что происходит между нами, я ценю еще больше. Я знаю, что ты не из тех, кто легкомысленно пускает человека в свою жизнь.

Она кивает.

– Но есть вещи, которые я тебе не рассказала.

– Тебе необязательно делиться тем, о чем тебе некомфортно говорить, – отвечаю я. – Но если захочешь, можешь рассказать мне обо всем в любой момент. Это никак не повлияет на мои чувства к тебе. Их ничто не изменит.

Вита хмурится еще сильнее.

– Я пытаюсь сказать… Я ранена. Даже не требуется приглядываться, чтобы заметить трещины.

– Я вижу только потрясающую женщину, – говорю я, – которая показала мне, что в жизни всегда есть то, за что стоит быть благодарным. И я хочу сказать ей большое спасибо за это. Передо мной не раненый человек, а сильная, совершенная личность.

Вита отворачивается к окну.

– Бен, это не так. Мне не хочется врать тебе…

– Вита, – я беру ее за руку, соскальзывая со своего стула и становясь на колени перед ней. Я не идиот и прекрасно понимаю, что она что-то от меня скрывает. Но я не хочу знать что. Все, чего я хочу, – сохранить эту идиллию, пока могу держать ее в руках. Ничто другое для меня не имеет значения. – Мне не нужно твое признание. Я не за этим пал к твоим ногам. Через что бы тебе ни пришлось пройти, ты сделала это, оставшись самой собой. В ином случае я бы к тебе таких чувств не испытывал. С тобой я ощущаю себя любимым и желанным. И в этом мы равны.

Я тянусь вверх, убираю волосы с ее лица и вытираю большим пальцем слезу, стремящуюся скатиться по щеке. Вита закрывает глаза, когда мои пальцы медленно спускаются по шее к слегка приоткрывшемуся халату. Я задерживаю дыхание и развязываю пояс. Халат в тишине соскальзывает с ее плеч. Вита притягивает меня к себе, ее рука изучает у меня под рубашкой, пробегая по ребрам, ноги обвивают мою талию.

Переплетясь телами, мы падаем на линолеум, окруженные водопадом шелковых, скользящих темных волос. Наши взгляды встречаются, и все остальное исчезает, на кухонном полу Виты мир крутится только вокруг нас.

Глава тридцать шестая

Его голова покоится на моей груди, я сжимаю мужчину в своих объятиях. Пол холодный и твердый, но это не важно, потому что Бен теплый и пышет жизнью. Никогда не думала, что счастливее всего я буду ощущать себя на собственном кухонном полу. Бен сказал, что ничего не изменит его чувств ко мне. Возможно, так оно и есть.

В эту же секунду телефон Бена на столе начинает звонить, а в дверь стучат.

– Никто никогда не стучит в мою дверь, – говорю я не шевелясь. – Даже почтальон оставляет мои посылки у итальянского кафе рядом.

– Значит, ничего хорошего это не сулит, – Бен еще крепче прижимается комне. – Может, просто подождем, пока они уйдут?

– Нет, извини. – Я осторожно высвобождаюсь из объятий и целую его в лоб, после чего поднимаюсь и плотно запахиваю халат. – Вдруг это Мэрайя.

– Надеюсь, что так. Она настоящая легенда, – говорит он. Я улыбаюсь, когда вижу, как он рукой нащупывает свой телефон на столе; похоже, ему тоже приглянулся кухонный пол.

За дверью оказывается Джек.

– Джек? – восклицаю я, чувствуя себя подростком, застигнутым врасплохотцом. – Ты же никогда ко мне не приходишь.

– Извини, – говорит он, указывая рукой на мой халат, явно не дотягивающий до нормальной одежды. Он весь какой-то взволнованный, запыхавшийся и неуверенный. Совсем не похож на самого себя. – Ты не брала трубку, а я подумал, что ты собираешься на работу и я смогу пройтись с тобой. Не хотел поставить тебя в неловкое положение.

– Я на больничном, – отвечаю я, касаясь спутанных волос. Моя кожа порозовела от поцелуев и щетины Бена, и я чувствую вину за то, что прячу в своем доме мужчину.

– Все нормально? – хмурится Джек. – Ты же никогда не болеешь.

– Просто мне понадобился перерыв после организации выставки, – отвечаю я и бросаю взгляд на кухню, где Бен негромко разговаривает с сестрой по телефону. Не знаю, почему я не могу просто сказать Джеку, что Бен здесь, он все равно через минуту об этом узнает. С другой стороны, у меня есть еще сорок пять драгоценных секунд до того, как это станет проблемой.

– Вита, я много думал о нашем разговоре… Я все усложнил. Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я пытаюсь указывать тебе, как правильно жить и с кем не стоит связываться, – он замолкает, отходит на два шага назад, пропуская длинные кудри сквозь пальцы, а потом вновь поворачивается ко мне. – Даже не знаю, как это сказать, хотя после всего, через что мы прошли, это должно быть проще простого…

– Привет, – за мной в дверях появляется Бен в расстегнутой рубашке. Он кладет руку мне на плечо. – Все нормально? Я Бен.

Джек переводит взгляд с Бена на меня и обратно, его челюсть отвисает.

– Привет, – наконец произносит он. – Извините, я не думал, что… В смысле, я не в том смысле… Я не понял…

– Джек, все в порядке, – непринужденно говорю я. – Бен, это Джек, мой лучший друг. Джек, это Бен, я тебе про него рассказывала. Мы теперь… вместе.

Я смотрю на Бена, и он улыбается мне в подтверждение сказанного. Встретившись глазами с Джеком, я вкладываю в свой взгляд послание, которое он, надеюсь, поймет: «Пожалуйста, давай не превращать ситуацию в неловкую. У меня еще есть время, чтобы рассказать Бену правду. Обещаю, я все сделаю правильно».

Он отвечает мне взглядом, значение которого я не могу понять.

– Ну мои дела явно могут подождать, – к Джеку возвращается его беспечный образ. – Там ничего важного.

– Да ладно, – говорит Бен. – Я не буду вам мешать.

Становится понятно, что Бен Джеку очень даже мешает. Он неотрывно смотрит на него, будто не может поверить в его реальность.

Затем Джек улыбается Бену, но без всякой теплоты.

– Отлично, спасибо. Вита, можно тебя на минутку?

– Класс, – Бен целует меня в макушку. – Я сделаю нам еще чая и посмотрю, как быстрее всего доехать до Хебден-Бридж. Китс тоже присоединится, чтобы доехать домой. Надеюсь, ты не против.

– Не против, конечно, – я выхожу наружу и закрываю за собой дверь.

– Куда-то собрались? – спрашивает Джек. От улыбки не остается и следа.

– В Йоркшир. Бен разработал линзу, которая, как он думает, позволит рассмотреть Прекрасную Ферроньеру в деталях, ранее неизведанных. Кажется, будто это предначертано самой судьбой, да? Я встретила Бена сразу после того, как он узнал, что ему осталось не так много, а он оказался обладателем единственной в своем роде технологии, способной обнаружить новые детали картины, которой я недавно завладела. Все сходится в самый подходящий момент. Это больше, чем просто совпадение, так было предначертано.

– Вита, что ты творишь?

– Уже поздно читать нотации, – отвечаю я, задетая его словами. – Джек, послушай, я в кои-то веки счастлива и полна надежды. Неужели это запрещено? Разве ты не хотел, чтобы я была счастлива?

– Хотел. И хочу, – говорит Джек. – Но здесь тебя ждет лишь разбитое сердце, Вита, ведь, скорее всего, ты его потеряешь. Ты собираешься рассказать ему правду о нас?

– Наверное, да. Я только об этом и думаю. Придется рассказать, – отвечаю я. – Он должен узнать меня настоящую. Доминик же в конце концов это принял, и Бен примет.

– Может, и примет, – тихо и напряженно говорит Джек. – Но…

– Что «но», Джек? Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты сам на днях советовал мне вернуться к радостям жизни. И лучше других знаешь, что я не влюбляюсь так просто. Почему же теперь, когда я нашла свою любовь, я должна от нее отвернуться?

– А я, думаешь, просто влюбляюсь? – с горечью спрашивает он. – Думаешь, я не знаю, каково это – влюбиться в кого-то и знать, что вам ничего не светит?

– Джек, – я кладу руку ему на плечо, – прости, что не проводила время с тобой. Я понимаю, как тебе сложно находиться рядом с картиной и слушать разговоры о Леонардо.

– Дело не в этом, – он качает головой.

– А в чем тогда? – совсем теряюсь я.

– Ты правда не понимаешь? – с вызовом спрашивает он.

– Правда не понимаю, – отвечаю я, пытаясь найти хоть какую-то иную причину. – С Домиником ты вел себя по-другому.

– С ним все было иначе, – натянутым голосом отвечает он.

– Почему? Почему с ним было иначе?

– Потому что я знал, что даже если ты проведешь с ним остаток его жизни, то потом все равно вернешься ко мне, и мы снова будем вместе. А Бен? Если ты добьешься своего, вы будете вместе до конца.

– И ты этого не хочешь, – медленно произношу я. – Ты хочешь, чтобы остались только мы вдвоем.

– Разве это плохо? – спрашивает Джек. – Я ждал тебя, пока ты была с Домиником. В ту ночь, когда мы нашли друг друга, мы дали обещание всегда оставаться вместе. И я отпустил тебя к Доминику.

– Отпустил меня? – восклицаю я, но Джек продолжает:

– А тебе не приходилось подолгу меня ждать: когда я был тебе нужен, я всегда был рядом. Я никогда не уходил от тебя на шестьдесят лет, чтобы посвятить себя кому-то еще.

– Потому что ты посвящаешь себя всем подряд! – восклицаю я. – Джек, мы разные. Общего у нас только то, что с нами сделал Леонардо. Если бы не он, наши пути никогда бы не пересеклись. Ты позволяешь жизни обмыть тебя волною и уйти с отливом, а я так не умею. Мне нужно что-то, за что можно держаться. Кто-то.

Джек хмурится, изучая меня взглядом.

– Столько времени прошло, а ты так и не узнала меня по-настоящему, – печально произносит он.

– Неправда, – я беру его за руку. – Я не имела в виду, что тебе плевать и ты не умеешь любить, но… – он издает горький смешок и вырывает руку. – Ты же не хочешь ничего продолжительного.

– Потому что продолжаемся только мы одни, – говорит Джек. – Но ты и это хочешь изменить.

– Я влюбилась в него, Джек. Я этого не искала, не ждала, просто так случилось. И теперь, благодаря Бену, я как никогда близка к раскрытию загадки нашего существования. Если я смогу спасти его жизнь, то так и поступлю. А если не смогу, то все равно останусь с ним, – я колеблюсь. – И не уйду даже ради тебя.

– Тогда убедись, что Бен понимает цену нашей долгой жизни, Вита. Это бесконечный приговор без надежды на помилование.

Что-то между нами сломалось, и впервые в жизни я не знаю, можно ли это починить.

– Все в порядке? – Бен открывает дверь. Мы с Джеком стоим лицом к лицу, моя рука крепко сжимает его предплечье.

– Да, – я отступаю на шаг и улыбаюсь Джеку. – Так, перепалка старых друзей.

– Я тебя не знаю, но ты, наверное, беспокоишься о Вите и переживаешь, что она сближается с кем-то, кто не останется с ней надолго, – говорит Бен, глядя на Джека. – И это справедливо. Будь я ее другом, тоже бы переживал. Но она уже все обдумала и сохраняет трезвую голову, так ведь, Вита?

Я киваю, беру его за руку и бросаю на Джека взгляд, говорящий «тебе пора».

– Ну, главное, чтобы все помнили, что стоит на кону, – многозначительно произносит Джек. Он улыбается Бену и протягивает ему руку. – Ты хороший человек, Бен. Теперь я вижу, почему Вита так о тебе беспокоится. Если понадоблюсь, я рядом.

Джек уходит, но между мной и Беном по-прежнему остается странное напряжение.

– Китти приедет с моими вещами где-то через полчаса, – говорит Бен.

– Да у нас тут целый Пикадилли-серкус[9], – вяло шучу я.

– Что это с ним? – спрашивает Бен, когда я закрываю дверь. – Ты ему нравишься?

– Боже, нет. Ему нравятся все, кроме меня. Нет, он просто пытается меня защитить. Но ты тут ни при чем, не переживай.

Бен кивает и идет за своими вещами в спальню, оставив меня у подножия лестницы с ладонью, приложенной к двери. Джек сказал, что я не знаю его по-настоящему. Не могу избавиться от страха, что если это правда и я его не знаю, то тогда я не знаю вообще ничего, несмотря на все прожитые жизни.

Глава тридцать седьмая

– Ого, а ты отхватил себе богатую птичку, – говорит Китти, когда я открываю ей дверь. На ней солнечные очки, на губах красная помада. Она вручает мне мой рюкзак. – Может, она удочерит меня?

– У нее действительно есть дом, – отвечаю я. – И наверное, он чего-то да стоит, но в остальном она, по сути, такая же, как мы с тобой.

– Вот только дом у нее в центре города и набит дорогущим антиквариатом, – Китти указывает на вещи вокруг.

– Она унаследовала это все от родственников.

– Какая тяжкая ноша, – Китти проходит на кухню и похлопывает меня по груди. – У тебя что-то с рубашкой.

Я опускаю взгляд и вижу, что одной пуговицы не хватает.

– Наверное, оторвалась, когда… – я решаю не заканчивать это предложение. – Ну, как там Дэв?

– Нормально, – она еле сдерживается, чтобы не улыбнуться. – Даже отлично.

– Боже, так ты в него влюбилась, – поддразниваю я.

– Нет, не влюбилась, – она хихикает и мотает головой. – Но он мне нравится, и, кажется, я ему тоже нравлюсь. Он приедет ко мне на следующих выходных.

– У Китти появился парень! – напеваю я.

– Не сглазь, – говорит она. – И вообще, чья бы корова мычала. Сам сбежал со своей аристократкой. И что, она действительно позволила тебе заняться с ней сексом? Чудеса случаются.

– Китс, только не веди себя так, когда рядом Вита, ладно? – прошу я. – Знаю, время совсем не подходящее, но она хорошая. И… настоящая.

– И правда, тебе в новинку встречаться с кем-то настоящим, – ухмыляется Китти. – Конечно же, я не буду вести себя так странно, дурак. Я безумно рада, что ты нашел кого-то, кто тебя терпит. На мой взгляд, с мамой ее знакомить рановато, но, похоже, ничего не поделаешь.

Она широко разводит руки, и мы обнимаемся. Китти сжимает меня так крепко, что ребра начинают трещать.

– Нет, правда, – она легонько шлепает меня по предплечью. – Ты выглядишь очень счастливым. Даже если бы она была стервой, ради тебя я бы притворилась, что она мне нравится.

– Будем надеяться, что я все-таки не стерва, – Вита заходит на кухню. – Привет, Китти. Извините, искала ключи от машины.

– Я привезла твое платье, – говорит Китти. – Оно уже после химчистки.

– Оставь его себе, – смеется Вита. – Тебе оно очень идет.

– Правда? – Китти сияет. – Спасибо. Я позволю тебе купить мое расположение.

Она убирает платье в спортивную сумку.

– А где твоя машина? – спрашиваю я. – Здесь же негде парковаться.

– В гараже, – Вита кивает на противоположную сторону двора.

– У тебя машина в собственном гараже в центре Лондона?

– А где еще ей быть? – Вита в искреннем замешательстве переводит взгляд с меня на Китти.

– Не знаю, но гараж можно продать застройщику тысяч так за двести-триста фунтов, – говорю я и улыбаюсь Китти.

– Но тогда где мне держать свою машину? – спрашивает Вита, и Китти заливается смехом.

– Вита, я тебя обожаю, – говорит Китти, и это задает настрой на день.

* * *

Вита впихнула мне в рюкзак пару вещей, отчего мне до глупого радостно. Парочка влюбленных, отправляющаяся в дорожное путешествие, – я думал, что такая приятная мелочь мне уже не светит. Теперь кажется, что раз такое недосягаемое желание осуществилось, то и другие мечты и желания тоже сбудутся. Сейчас я склонен верить в чудеса.

Вита надела оранжевую юбку-брюки, шелковую ярко-зеленую рубашку и желтые кроссовки – ничего прекраснее в своей жизни я не видел. Она ведет нас к деревянным, окрашенным в черный цвет дверям гаража, – я предполагаю, что он принадлежал кому-то из владельцев бизнеса неподалеку, – и начинает возиться с замком.

– Она иногда капризничает, – говорит Вита, отпирая тяжелый висячий замок. – Но я каждую пару недель куда-нибудь с ней выбираюсь, проверяю, в боевом ли она состоянии.

Она толкает одну тяжелую дверь, Китти – другую, после чего Вита включает светодиодные светильники.

– Это твоя машина? – спрашиваю я, таращась во все глаза.

Вита кажется немного обеспокоенной:

– Да, она уже не молода, но ездит нормально… в основном, – она похлопывает машину по капоту. – Так ведь, подружка?

– Это же «Ягуар Марк 2», произведенная в промежутке между тысяча девятьсот пятьдесят девятым и тысяча девятьсот шестьдесят седьмым. Объем двигателя – три целых восемь десятых литра, максимальная скорость – сто двадцать пять миль в час.

– Он у нас кладезь ненужной информации, – сообщает Китти, качая головой. – Бен, хватит умничать. Вита и так это знает, это же ее машина.

– Да, она уже старушка, но я все равно ее люблю, – говорит Вита.

– И я ее люблю, – я провожу руками по боку машины. – Ты знала, что в шестидесятых эта модель часто использовалась для бегства с места преступления, потому что даже с пятью правонарушителями внутри она развивала высокую скорость? Боже, Вита, а «Астон Мартин» у тебя тут случайно где-нибудь не припрятан?

– Боюсь, что нет, – Вита протягивает мне ключи. – Хочешь сесть за руль?

– Я уже тебя люблю, а не любил бы – влюбился бы сейчас. – Я беру ключи и целую Виту с такой настойчивостью, что Китти изображает рвотные позывы до тех пор, пока мы не останавливаемся.

– Ты же понимаешь, что теперь нам всю поездку будут рассказывать всякую нудятину? – спрашивает сестра у Виты, забрасывая свою спортивную сумку на заднее сиденье. – Тебе-то ладно, ты с ним не так давно.

– Его улыбка того сто́ит, – отвечает Вита, и Китти вдруг обнимает ее.

Я сажусь за руль, Вита садится рядом. Я поворачиваю ключ зажигания, и двигатель заводится с приятным урчанием.

То, что я так долго откладывал, отказывается оставаться в тени.

– Когда приедем, оставьте нас с мамой вдвоем на какое-то время, – говорю я. – Больше не могу скрывать от нее правду.

Вита берет меня за руку, а Китти кивает мне в зеркало заднего вида.

– Ну что, – киваю я. – Посмотрим, оштрафуют ли нас за превышение скорости.

Глава тридцать восьмая

Китти догоняет меня, когда мы делаем перерыв на станции техобслуживания.

– Надеюсь, тебе не очень неловко с нами ехать, – говорю я, пока она подстраивается под мой шаг.

– Все нормально. Честно говоря, мне страшно возвращаться домой. Не представляю, что будет с мамой. Последние несколько дней мне казалось, что это все не взаправду, что ничего не изменилось.

– Так ничего и не изменилось, – говорю я. – Вы все те же люди.

Некоторое время она о чем-то размышляет, а потом кладет ладонь мне на предплечье, останавливая. А затем оглядывается, удостоверяясь, что Бена рядом нет.

– Вита, можно вопрос?

– Конечно.

– Бен по уши в тебя влюблен. Если бы ситуация была другой, нормальной, я бы сказала ему не торопиться, но я рада, что он нашел тебя, а ты – его.

– Я тоже рада, – говорю я. – Он счастлив, что ты не против наших отношений.

– А ты не боишься… того, что произойдет?

– Я в ужасе, – отвечаю я. – Но ничего не попишешь. Я просто выбираю любовь.

– Хочу, чтобы он был безмерно счастлив каждую отведенную ему секунду, – неуверенно говорит Китти. – Но можно тебя кое о чем попросить? Это довольно эгоистично, но я должна это сказать, потому что моя мама на такое не решится.

– Слушаю, – киваю я, уже зная, о чем пойдет речь.

– Просто… Не забирай его, пожалуйста, себе одной. – Ей неловко, и в то же время заметно, как девушку переполняет печаль. – Мне, маме и моему сыну Эллиоту он тоже нужен. Мы хотим быть рядом, пока можем. Потому что потом… Мы будем без него очень долгое время.

Любовь и легкая дрожь в голосе Китти застают меня врасплох. Я быстро, но очень крепко обнимаю ее.

– Я понимаю и не стану присваивать его себе, – обещаю я. – Вы тоже ему нужны. Без вас он не будет счастлив.

Китти кивает, поспешно вытирая слезы рукавом рубашки.

– Он идет, – завидев Бена, она решительно улыбается и машет ему рукой. – Давай притворимся, что болтали о всякой ерунде, ладно?

Последний час поездки мы проводим в тишине, убаюканные рычанием мотора. Все размышляют о тяжелом времени, которое ждет нас впереди. Металлические конструкции и торговые центры Шеффилда расступаются перед другими городами и запутанными кольцевыми дорогами в Лидсе и Бредфорде, после чего мы наконец мчимся по холмам и долинам. Мы едем все дальше и дальше по вересковой пустоши; в мягком дневном свечении кажется, что края лилового вереска пылают огнем. Голубое небо простирается вплоть до самых звезд, которые явят себя ночью. Воздух чист и резок, дорога плавная и пустая. Холмы тянутся бесконечной грядой.

К Хебден-Бридж мы подъезжаем поздним вечером, и я гадаю, почему же я так давно не возвращалась в Йоркшир. Лондон – мой дом и моя любовь, но этот пейзаж все равно что поэзия по сравнению с прозой столицы.

Бен везет нас по извилистым лесным тропам: этот жизнерадостный и симпатичный городок состоит из домов рабочего класса, которые поднимаются и опускаются по крутым склонам. Мы проезжаем через оживленный центр с кафе и магазинами и оказываемся на улочке на вершине холма. Здесь располагаются восемь коттеджей с террасами, свысока смотрящих на город и лес позади.

– Вот мой дом, – говорит Бен, останавливаясь у одного из них. Он сидит, положив руки на руль, и смотрит на темный маленький домик. – Многое изменилось с тех пор, как я вышел из этой двери.

– А вон мамин, – Китти указывает на жилье двумя домами дальше. В окнах мерцает свет, на двери висит венок из подсолнухов. – Она ждет нас вместе с Эллиотом и собакой Бена Пабло.

– Я могу забрать Эллиота и пойти с Витой к тебе домой переждать разговор, – натянутым голосом предлагает Китти.

С секунду Бен, лицо которого скрыто в тени, размышляет.

– Нет, – говорит он. – Вы – моя семья. Вы все. Я люблю вас всех. Если вы не против, я считаю, что мы должны остаться вместе.

– Конечно, – я накрываю его руку на руле своей. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу страх.

* * *

Дверь с венком из подсолнухов открывается. Собака, похожая на колли, выбегает и сразу прыгает в распростертые объятия Бена. Извиваясь всем телом от радости, она вылизывает его сморщившееся лицо. Должно быть, это Пабло.

Следом выходит мальчик лет четырех, он обвивает талию Китти ручками и утыкается лицом ей в живот. Она смеется, поднимает его на руки и кружит. На пороге стоит мама Бена, красивая, высокая и элегантная, совсем как ее сын. В красно-каштановых длинных волосах женщины виднеется седина, на ней платье василькового цвета, а сама она босиком. Подол юбки и пальцы перепачканы в краске.

– Так, а это у нас кто? – она улыбается мне и протягивает ладонь, скорее намереваясь взять меня за руку, нежели пожать ее.

– Мама, это Вита. Мы познакомились пару дней назад, – отвечает Бен.

– Он обычно домой девушек не приводит, – говорит Сара. – Значит, ты ему очень нравишься.

Дверь закрывается, и нас окутывают тепло и свет маленького домика.

– Мама, – Бен берет ее за руку, – мне нужно кое-что тебе рассказать.

* * *

Работы Сары – пейзажи всех возможных размеров, выполненные абстрактными, лирическими мазками – украшают стены. Коврики ручной работы укрывают каменные плиты, а кухня, по словам Китти, представляет собой творение знакомого плотника, созданное из обломков старого дерева, которые она собрала на свалке.

Сара слушает Бена. Пока он говорит, к нему прижимается Эллиот, и Бен обнимает его в ответ. Когда женщина начинает понимать, что к чему, мышцы на ее лице напрягаются. Не отпуская его руку, она наблюдает за лицом сына; боль начинает закрадываться в каждый изгиб и складку ее тела, но каким-то образом она сдерживается благодаря своей мягкой силе.

– Мой мальчик, – наконец произносит она.

– Извини, мама, – Бен опускает голову. – Наверное, надо было сразу вернуться.

Сара смотрит на меня и качает головой:

– Нет. Ты поступил так, как посчитал нужным, и теперь ты здесь.

Она встает со стула, подходит к Бену и прижимает его к груди, заключая в материнские объятия. Эллиот отходит к Китти, забирается к ней на колени и утыкается лбом в изгиб шеи. Сара берет дочь за руку и сжимает ее так крепко, что костяшки белеют. Пабло ерзает у моих ног, и я кладу ладонь ему на голову.

– Думаю, чашечка чая нам не помешает, – говорит Сара, и Бен идет за ней на кухню. Что происходит там, я не знаю. Думаю, мне и не положено знать. Бывают такие моменты между матерью и сыном, предназначенные только для них двоих. Им нужно крепко схватиться друг за друга, прежде чем отпустить.

Я жду их вместе с Китти, которая обнимает сына так крепко, что он инстинктивно понимает, что эти объятия нужны им обоим.

– Вита, познакомься с Пабло, – говорит Бен, взъерошивая уши своему псу, который смотрит мне прямо в душу, пока жует краешек моей кроссовки. То, что у него на щеках высохшие дорожки от слез, Бен не признает. Вместо этого он решительно улыбается, смотря на Пабло. – Китти называет его моей собакой эмоциональной поддержки.

– Потому что так оно и есть, – Китти шмыгает носом и тоже гладит Пабло. – Бедному щеночку приходится слушать столько печальных рок-песен из девяностых…

– Я Эллиот. – Мальчик залезает мне на колени так, словно мы давно разлученные родственники. – Тебя тоже обнять?

– Давай, – говорю я, и он обхватывает мою шею ручками, на мгновение прижимаясь своей мягкой щекой к моей.

Китти с нежностью улыбается сыну, взъерошивая ему волосы.

– Извини, он пока не понимает, что такое личные границы, – говорит она, когда Сара выходит из кухни с тарелкой свежеиспеченного печенья и ставит ее на середину стола. Я понимаю, что так их семья привыкла справляться с бедами: они тихо и скромно собираются за чашкой чая с печеньем, сплоченные и преисполненные любовью.

Эллиот берет по печенюшке в каждую руку и надкусывает по очереди обе.

– Иди сюда, парень, – Бен похлопывает по коленкам, подманивая ребенка к себе. – Посмотрю, как ты потяжелел.

– Не смей, – я улыбаюсь Бену, показывая, что все в порядке. – Это мило. Мне редко выпадает возможность посидеть с детьми или с такой замечательной семьей.

– Теперь ты одна из нас, – Сара разливает чай по кружкам. – Так что привыкай. Только грустно, что завтра вы уже уезжаете, – продолжает она, немного выждав. – Могли бы остаться на какое-то время, я бы о вас позаботилась.

– Нужно решить рабочие вопросы, – я смотрю на Бена. – И мы хотим испытать линзу Бена.

– Правда? Ну ничего страшного, можете и после этого приехать, – говорит Сара.

Я вспоминаю о нашем разговоре с Китти на станции техобслуживания.

– Я не заберу Бена себе одной, – обещаю я.

– Он так на тебя смотрит, – Сара улыбается, а Бен краснеет. – Когда он был мальчишкой…

– О боже, только давайте без вот этих «когда Бен был мальчишкой…», – Бен тянется к томику на полке. – Вита, смотри, вот эта мамина книга о да Винчи меня к тебе и привела.

– Ого, – говорю я, несколько опешив от того, что вижу свое лицо здесь, в этом маленьком домике.

– Знаешь, а вы похожи, – говорит мама Бена. – Даже жутко.

– Да, с тобой можно сделать какой-нибудь мем на тему искусства, – добавляет Китти.

– И правда ведь, – Бен переводит взгляд с обложки книги на меня. – А я раньше этого не замечал. Как странно!

– Я об этом как-то даже не задумывалась. – Сердце колотится быстрее из-за собственной лжи. – Ну, у нас обеих темные волосы.

Сара улыбается:

– Кто-нибудь хочет еще чая?

* * *

Бен сходил за рыбой и картошкой фри, и теперь мы устраиваемся перед телевизором, держа еду на коленях. Я попала в жизнь, какую никогда не знала, жизнь обычной семьи. Даже с Домиником все было по-другому: мы читали книги и ели за столом. Нас окружала любовь, но такого чувства банального комфорта в нашей совместной жизни никогда не было. Время от времени Бен кидает ломтик картошки Пабло, который каждый раз успешно его ловит. После ужина Бен собирает упаковки из-под еды и относит их на кухню. Я беру кружки и стаканы и включаю теплую воду в раковине.

– Не нужно, – говорит Сара. – У меня есть посудомойка.

– А, точно, – смеюсь я. – Я, должно быть, последний человек на земле, у которого ее нет.

– Но все равно очень мило с твоей стороны, – говорит Сара, опираясь о кухонную стойку и изучая меня, пока я мою кружку. – Мама хорошо тебя воспитала.

– Да, она действительно много учила меня манерам, – отвечаю я, вспоминая далекую, крохотную фигурку, сотканную из несчастий. Главной целью для нее было превратить своих дочерей в послушный товар. Я ее не виню: это все, что она знала и понимала. Мне просто хотелось бы узнать мою маму так, как Бен и Китти знают свою. Хотелось бы, чтобы в нашей семье тоже было место для любви. – Она учила меня быть тихой, всегда хорошо выглядеть, делать так, как мне велено, подчиняться отцу и всем мужчинам. В конце концов я сбежала, и готовность мыть кастрюли обеспечила мне первую работу.

Я обрываю себя, готовясь к череде любопытных вопросов, но Сара произносит лишь: «Боже, бедное дитя» – и обнимает меня.

– Как же тяжко тебе было сбегать, сколько смелости потребовалось… Вы еще общаетесь?

– Она умерла, – отвечаю я. Сара выпускает меня из объятий, но продолжает держать за руку.

– Бен сказал, ты вдова?

Я киваю.

Когда она так говорит, моя жизнь кажется состоящей из трагедий, и на самом деле была бы таковой, если бы ее втиснули в те три или около того десятилетия, которые люди приписывают мне. За годы горе и потери растягиваются, словно нити паутины, и становятся почти прозрачными. Почти. Кажется, Доминик умер на моих руках совсем недавно, хотя это было больше тридцати лет назад.

– Бедняжка, на твою долю выпало столько потерь, – мягко говорит Сара. – А теперь еще и влюбилась в моего мальчика, которого тоже скоро потеряешь. Ты уверена, что готова к этому?

Взглянув ей за спину, я вижу Бена, сидящего на коврике в гостиной; он играет с Пабло, на плечах сидит Эллиот.

– Не знаю. Но пока что я не думаю об этом. Сейчас мне просто нужно любить его, а это легко.

– Он хороший парень, – говорит Сара и вдруг отворачивается. Я невесомо кладу руку ей на плечо.

– Вы такая сильная, – мягко произношу я. – Как вы справляетесь?

– С трудом, – признается она. – Мне хочется схватиться за Бена и держать его рядом, но я так не могу. Как бы крепко я в него ни вцепилась, он все равно ускользнет, и это… это тяжело.

– Это тяжело, – повторяю я. – Но я буду с вами, если вы того захотите.

– Ты ангел, посланный нам Богом, – говорит Сара. – Я в Бога не верю, потому что если он существует, то он тот еще ублюдок, но ты, Вита, ты дар Божий.

Женщина целует меня в щеку и возвращается к сыну и внуку. Она садится на пол и притворяется, что кричит, когда Пабло начинает облизывать ее. Семейная жизнь со всеми ее несовершенствами и сложностями бесценна. И даже если такая комбинация или какие-то ее черты повторяются во всех домах на этой улице, в этом городе, стране и мире, каждая из семей бесценна и важна. Каждая из них прекрасна.

Глава тридцать девятая

Ближе к полночи я открываю дверь, приглашая Виту в свой дом и первым делом в свою гостиную. Пабло бегает кругами и приветственно гавкает на свои любимые вещи, например на диван и вытянутую подушку для подкладывания под дверь. Вита сразу подходит к «Звездной ночи», которая висит в рамке на стене.

– Люблю эту картину, – говорит она, оборачиваясь на меня.

– Да? А я всегда думал, что это немного безвкусно с моей стороны – вешать такую популярную картину.

– Совсем нет! – Глаза Виты на мгновение вспыхивают. – Если картина нравится многим, это никак ее не обесценивает.

Когда я улыбаюсь, она добавляет:

– Извини, больная тема.

– Тут я, собственно, и живу, – развожу руками, показывая комнату, и осознаю, что она и впрямь напоминает холостяцкую берлогу: потрепанный кожаный диван, спасенный мною со свалки, четыре игровые приставки, большой телевизор и, в принципе, все. – Это кухня, – я указываю на длинную, узкую комнату, смежную с гостиной. – За ней ванная. Наверху есть две спальни, одна оборудована под мой офис. Вот и весь мой портфель недвижимости.

– Мило, – говорит Вита, медленно кружа по комнате и осматривая обстановку. – Очень в твоем духе.

– То есть скучно и немного обветшало? – спрашиваю я. – Но я могу показать и кое-что довольно интересное.

Я беру Виту за руку и веду ее через кухню – мимо всей посуды, что не помыл перед поездкой в Лондон – в сад.

– Твоя мастерская! – она показывает пальцем на слабо подсвеченные гофрированные стены моего сарая, что находится в самом конце вытянутого, узенького сада с крутым уклоном. – Как здорово!

– Спасибо, – я встаю позади нее и обвиваю девушку руками. – Но я не это имел в виду.

Я приподнимаю ее подбородок, чтобы она увидела чистое небо, усыпанное звездами.

– Вот вы где, – шепчет она. – Я давно не видела таких ярких звезд. Огни Лондона их вечно заслоняют.

– Когда мне грустно и не хватает надежды, я прихожу сюда и смотрю на небо, – рассказываю я. – Мне нравится думать, что в конце концов я окажусь там, не в раю, а там, наверху, среди космической пыли и звезд. Мне бы это понравилось.

– Все мы созданы из космической пыли, – бормочет Вита.

– Ты устала? – спрашиваю я.

– А что, есть предложения? – она поворачивается ко мне, не разрывая объятий.

– Я понимаю, что уже поздно, но как насчет того, чтобы прогуляться и заглянуть в излюбленное мною-подростком и готом место?

– Ну веди, МакДафф, – говорит Вита. Эта женщина не умеет сдерживаться.

* * *

Полная луна сопровождает нас, пока мы втроем идем по петляющей крутой тропинке, ведущей в Хептонстолл.

– Иногда я возвращаюсь домой рано утром и вижу, как долины окутывает туман, – рассказываю я, когда мы поднимаемся в гору. – Кажется, будто ты едешь по облакам: ничего не видно, одна лишь деревня Хептонстолл возвышается над мглой, словно Бригадун – волшебное место, что появляется раз в столетие.

– С удовольствием бы на это посмотрела, – говорит Вита, когда мы выходим на мощеную главную улицу, по обеим сторонам которой выстроились крепко спящие домики с тлеющими угольками в каминах, отбрасывающих слабый свет на окна. Пабло то и дело бросается к кошкам, устроившимся в нишах стен или свернувшимся клубочком на подоконниках, в ответ они меряют его взглядами, полными ледяного презрения.

– Надеюсь, ты не очень пуглива. Я веду тебя на кладбище, – говорю я, когда мы подходим к старой церкви, часть которой теряется во тьме, из-за чего кажется, что она пытается выбраться из земли.

– К счастью, нервы у меня стальные, – шепчет Вита, беря меня за руку. Я веду ее в разрушенную церковь. – Как красиво, – говорит она, поднимая голову и рассматривая руины церкви на фоне звездного неба. – Жутко, конечно, но красиво. Что здесь случилось?

– Первый раз церковь снесло бурей в тысяча восемьсот сороковом году, – объясняю я. – Тогда жители построили новую, но в нее ударила молния. Лично я считаю, что это проклятие, наложенное ведьмами Хептонстолла: это их месть прихожанам за суд в тысяча шестьсот сорок шестом.

– О нет, что с ними случилось? – спрашивает Вита так обеспокоенно, как если бы это произошло на прошлой неделе.

– Ничего такого ужасного. Их обвинили в болезнях, как часто бывало в те годы, и жители избили их до полусмерти. Потом судья решил, что они достаточно настрадались, и закрыл дело, велев им больше так не делать. Для того времени это было довольно продвинутое решение.

– Так много людей пострадало из-за этого глупого страха… – бормочет Вита, положив ладони на почерневшую стену старой церкви. – Столько невинных убито просто потому, что они были слишком умны, слишком красивы или слишком отличались от других.

– Да уж, не знаю, какая участь ждала бы нас с тобой в то время, – говорю я.

– Незавидная. Я теперь понимаю, почему подростку-готу нравилось это место. Оно напоминает съемочную площадку для фильма ужасов.

– Здесь я много думал о смерти, – говорю я. – В какой-то момент мне вдруг приспичило узнать, в чем смысл моего существования. Теперь, приблизившись к концу, я жалею, что столько времени потратил на эти гадания, вместо того чтобы просто жить, как делаю это сейчас.

Вита ступает в мои объятия, и мы целуемся при лунном свете. Кажется, будто мы окружены звездной пылью, которая кружится и оседает на наших телах. Запах деревьев, зов ночных животных, тепло Виты под моими ладонями… Это и есть жизнь, aqua vitae[10]. Я мог бы пить ее в огромных количествах.

– Слушай, – я отодвигаюсь, когда меня осеняет мысль. – Твое имя означает «жизнь»!

– Я в курсе, – улыбается она.

– Думаю ты и есть Святой Грааль, – говорю я. – Ты – лекарство от всех болезней. По крайней мере, прямо сейчас.

Вита отодвигается от меня, и нас разделяет порыв холодного ветра. Я задаюсь вопросом, не сказал ли лишнего.

– Если ты не против, я хотел бы еще кое-что тебе показать, – говорю я, с облегчением отмечая, что Вита расслабляется и кивает. Она протягивает мне руку.

– Сильвия Плат, – Вита опускается на колени на влажную траву перед небольшой могилкой. – У нее была короткая, но яркая жизнь. Разве это не замечательно?

Стоит ей произнести эти слова, как она тут же поворачивается и берет меня за руку.

– Прости, я не хотела…

– Все нормально. Я и сам знаю, что моя жизнь не была особо насыщенной и блестящей.

– Неправда, – Вита поднимается и заключает меня в объятия. – Все жизни сверкают. Некоторые – чуть ярче других, это так. Но каждый, абсолютно каждый человек когда-то любил и был любим. Мы помним тех, кого потеряли, и нас тоже помнят. Вот кто мы такие, мы – люди, огромный гобелен искусно переплетенных нитей, которые будут существовать вечно. Даже когда в живых не останется никого, кто вспомнил бы наше имя, мы все равно никуда не денемся.

– Ты никого не забываешь, да? – спрашиваю я.

– Да. Я мало что могу сделать со своей жизнью. Чтить память об ушедших, на мой взгляд, достойное занятие.

Даже когда я исчезну, она сохранит память обо мне и пронесет ее в сердце до конца своих дней, это успокаивает.

VI

Время, как вечно текущий поток,

Уносит каждое дитя.

Исаак Уотс, перевод Е. Ефимовой

Глава сороковая

– Наконец-то дома, – вздыхает Вита, когда мы переступаем через порог. Проходя по комнатам, она включает несколько мигающих лампочек.

Пабло проносится мимо меня, проверяя периметр, как и положено начальнику службы безопасности. Параллельно он обыскивает дом на предмет наличия в нем чего-нибудь вкусненького. Вернувшись, пес крутится возле моих ног, переживая, что я уйду без него. Усаживаясь за кухонный стол, я позволяю Пабло забраться ко мне на колени, хотя он для этого уже великоват.

– Видели бы тебя сейчас твои коллеги, дружок, – я чешу его за ушами, он кладет голову мне на грудь и счастливо вздыхает.

Я не собирался везти его в Лондон, но он запрыгнул на пассажирское сиденье и посмотрел на меня взглядом, который говорил: «Куда едем, пап?»

– Господи, я ужасный отец, – пробормотал тогда я. – Прости меня, ладно? Останешься с бабушкой, она будет тебя баловать.

– Или возьмем его с нами, – тут же предложила Вита. – Ты посмотри на его мордашку. Уверена, Мэрайя тоже будет от него в восторге. Давай заберем его с собой. В каждом настоящем приключении должна участвовать собака.

Это невозможно, но, кажется, в тот момент я влюбился в Виту еще сильнее.

– Мне тоже испытать удачу и запрыгнуть в машину? – мама шутила лишь наполовину, на ее лице отчетливо читалась обеспокоенность моим отъездом.

– Почему бы и нет? – ответила Вита. – Будет тесновато, но мы можем поехать все вместе. У меня есть свободные комнаты, и, кажется, под всем имеющимся в них хламом должны быть кровати.

Мама и Китти, что стояла рядом, положив руки на плечи Эллиоту, обменялись взглядами. Несколько секунд они обдумывали предложение Виты, потом мама покачала головой.

– Не стоит, – сказала она. – Езжайте и возвращайтесь через несколько дней, как закончите все свои дела с линзой. Вы оба, хорошо?

Вита крепко обняла маму и села в машину рядом с Пабло, чтобы мы побыли втроем.

– Скоро увидимся, неудачник, – сказала мне Китти.

– Или я увижу тебя первым, – ответил я и по нашей традиции отбил ей кулачок.

– Нет, серьезно, – пробурчала она, когда Эллиот забежал в дом. – Я тебя люблю и все такое.

– И я тебя люблю и все такое, – ответил я. – Спасибо, что приехала за мной.

– Без проблем, – Китти крепко обняла меня и зашла внутрь к своему сыну, лишь раз оглянувшись и махнув рукой на прощание.

– Береги эту девушку, – сказала мне мама, когда мы остались вдвоем. Она застегнула мою куртку так, словно мы вернулись в первый день школы. – Есть в ней что-то особенное. И себя тоже береги, ладно?

– Да, мам, обещаю. Меня не будет всего пару дней.

Она обхватила мое лицо ладонями, изучая его так, словно пыталась запечатлеть в своей памяти.

– Я так тобой горжусь, – сказала она.

– Я же ничего не сделал, – улыбнулся я.

– Сделал. А если и не сделал, то ты все равно мой прекрасный мальчик, и я тобой горжусь, нравится тебе это или нет. И я люблю тебя, никогда об этом не забывай – даже когда мы уже не будем вместе на этой планете. В какой бы точке вселенной ты ни оказался, я всегда буду с тобой.

– Говоришь так, будто мы прощаемся навсегда, – говорю я, отчаянно стараясь звучать беспечно. – Но это не так. Обещаю. У меня уже очень давно не было приступов. Я хорошо себя чувствую, все отлично.

– Конечно, мы не прощаемся навсегда! Я просто говорю, что очень сильно тебя люблю, – ответила она голосом, чистым, как хрусталь.

– И я тебя люблю, – сказал я.

Мама расцеловала меня в щеки, лоб и веки; точно также она раньше укладывала меня спать.

– Скоро увидимся, сынок.

– Обязательно, – ответил я.

* * *

– У тебя есть свободная минутка? – спрашивает Вита, заходя на кухню, где я обнимаюсь с Пабло. – Может, мне зайти попозже?

– Он просто переживает, что я уйду и оставлю его с этой странной женщиной, у которой дома даже печенья нет, – отвечаю я. – Ты принципиально против перекусов?

– Нет, я просто не особо хожу по магазинам, – извиняющимся тоном говорит Вита. – Прости, Пабло, – она целует его в макушку. – Но у меня где-то есть шоколадный ликер.

– Лучше не надо, – говорю я. – Собакам шоколад нельзя, иначе он напьется и станет сентиментальным. Но спасибо, что разрешила взять его с собой.

– Я всегда хотела собаку, – говорит Вита, опираясь подбородком на ладонь и с нежностью наблюдая за мной и Пабло.

– А почему не заведешь?

– Они недостаточно долго живут, – отвечает она. – Не хочу влюбляться в кого-то, кто меня не переживет.

Стоит ей произнести последнее слово, как она осознает, что сказала.

– Извини, я не имела в виду…

– Это ты меня извини, – говорю я. Пабло спрыгивает с моих коленей. – Я тоже удивляюсь тому, как быстро все закрутилось. Не могу извиниться за то, что ты меня любишь, но могу извиниться за то, чего это тебе будет стоить. Меньше всего на свете я хочу причинить тебе боль.

– Все как раз наоборот. Ты смягчаешь мою боль, – Вита с серьезным видом берет меня за руку. – Мне будет тяжело только после твоего ухода, но и это я готова терпеть столетиями ради того, что у нас есть сейчас.

Мы целуемся до тех пор, пока Пабло не начинает вылизывать уши Виты, пытаясь присоединиться.

– Как знать, – осторожно говорит Вита, почесывая животик Пабло. – Вдруг мы найдем секреты, которые Леонардо спрятал в картине, и тогда у нас будет все время мира, можешь себе это представить?

– Нет, – говорю я. – Я решил думать только о настоящем. Так безопаснее всего. Я смотрю на тебя, и мне кажется, что свою долю счастья, рассчитанную на жизнь, я уже исчерпал.

– Это не так, – уверенно говорит Вита. – Я знаю, что ответ кроется в картине. Есть вероятность, что завтра мы его и найдем. По крайней мере, это будет приключение. Даже если я могу попасть за это в тюрьму, – она гордо смотрит на меня. – Я придумала, как забрать Прекрасную Ферроньеру на одну ночь, – шепчет она, будто нас могут подслушать.

– Мне страшно, – признаюсь я.

– Твоя мама, наверное, предложила бы чай, чтобы успокоить нервы, – говорит Вита. – Я могу предложить лишь вино и пиццу из заведения через дорогу. Бояться тут нечего: я буду преступницей, а ты так, соучастником, и то с натяжкой.

Через пару минут она возвращается из погреба, а я достаю бокалы, наслаждаясь каждой секундой домашнего уюта: мы непринужденно проводим время вместе, под столом свернулся калачиком мой пес. Я бы хотел, чтобы это мгновение длилось всю жизнь, да вот только она может оборваться в любую секунду.

Вита чувствует мой страх.

– Это весело, а не страшно, – говорит она, пододвигая стул и кладя голову мне на плечо. – Я думаю, все получится. Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз совершала что-то настолько смелое, теперь даже не терпится приступить.

– Не могу это представить, – говорю я. – Нет, не ограбление с тобой во главе – это с легкостью. Я про реальность, с которой нам придется столкнуться, и очень скоро. Не могу представить, что меня больше не будет существовать в этом теле, что я не увижу и не обниму тебя. Вот что страшно. И представить вечную жизнь я тоже не могу. Сейчас я этого хочу: больше всего на свете хочу заполучить время, которое мне задолжали. Но я не могу представить жизнь без мамы, Китти, Эллиота и… тебя. Не хочу чувствовать себя вне времени, пока все вокруг меняется до неузнаваемости. Наверное, в таком случае я бы просто спрыгнул с моста.

Долгое время Вита сидит неподвижно, ее лицо скрывают волосы.

– Давай сначала попробуем найти секрет, – наконец говорит она. – Не будем переживать о том, чего нет. Договорились?

– Договорились, – я и сам рад отогнать страх на пару драгоценных часов. – Так какая была твоя последняя дерзкая выходка? – спрашиваю я, почему-то воодушевленный тем, что Вита совершала очень глупые поступки и наверняка в чем-то облажалась.

– Ой, это было еще до Доминика, – она качает головой.

– Ты почти не говоришь о прошлом, – замечаю я. – Ну ты рассказываешь о самом важном и сложном, но… Не знаю, расскажи про свой университет. Как там обстояли дела?

– Там не было ничего особенного, – улыбается Вита. – Взрослые студенты очень благоразумны.

– А до университета? Какой ты была до Доминика?

Вита ненадолго задумывается.

– Всего боялась, и в то же время все меня интересовало, – улыбается она. – Я была немного безрассудной и безбашенной. Немного путешествовала, пробовала разные версии себя, пока не нашла ту, которая подошла. До Доминика менялось все и всегда, а потом я захотела, чтобы ничего не менялось. Наверное, решила остепениться.

– Я бы хотел остепениться, – произношу я, внезапно осознав это. – И, если получится, было бы здорово попутешествовать с тобой по миру.

– Думаю, оба желания вполне реальны, – отвечает Вита. – Возможно, я смогу показать тебе северное сияние в Арктике или розовое свечение заката за Тадж-Махалом. А еще можно поехать во Флоренцию и Милан посмотреть на работы старых мастеров. Я хочу показать тебе все, что видела сама.

– А ты переедешь ко мне в Йоркшир? – спрашиваю я. – Мне кажется, Лондон не для меня.

– Лондон – для всех, – говорит она. – Он мой извечный спутник, но, может быть, я и перееду. Или мы можем жить в больших, эксцентричных домах, разбросанных по миру.

– Можем заполнить их детьми, – смеюсь я и тут же закусываю губу, осознав свою ошибку. – Прости.

– Тебе не за что извиняться, – говорит Вита. – Бен, ты был бы замечательным отцом.

– Ну, буду замечательным дядей. Жаль, что я не испробовал всего того, что успела ты до тридцати лет, – я качаю головой.

– Я не говорила, сколько мне лет, – смеется она.

– Выглядишь моложе тридцати, – говорю я. – Хотя мне все равно, сколько тебе.

– Я старше тебя, – Вита слегка хмурится.

– Это всего лишь цифра, – я целую ее в морщинку между бровями. – Ты любила кого-нибудь до меня и Доминика?

Вита склоняет голову, задумавшись.

– Теперь я понимаю, что нет. Раньше я думала, что много раз влюблялась, но эти чувства не были подлинными. Это были идеи и мечты, чаще всего даже не мои. Если так подумать, я влюблялась только два раза в своей жизни, – она улыбается. – Любовники у меня тоже были, конечно. Среди них были и замечательные, и достаточно посредственные. Кто-то оставался надолго, кто-то на одну ночь. Был один, который хотел оставить меня себе, держа в клетке, словно птицу, и был тот, кто хотел меня, потому что… ненавидел. Он причинял мне боль. – На этих словах ее лицо мрачнеет. – Тогда я стала осторожней.

– Ты пробовала все, что предлагала тебе жизнь, – говорю я. – А я в это время сидел за своим столом.

– Тебя это задевает? – спрашивает Вита.

– Нет, – честно отвечаю я. – Ты принадлежишь только самой себе. Это одна из причин, почему я тебя люблю.

– После непростого детства я долго заживляла раны, прежде чем смогла по-настоящему полюбить. Полюбить так, чтобы быть готовой отдать все ради любимого, – она выдерживает паузу, отпивает вина. – Я благодарна тому, что способна на это. Благодарна за Доминика и за тебя, Бен. Настоящая, хрупкая любовь редко встречается. Познать ее хоть раз за жизнь – благословение, дважды – чудо.

– Я уже думал, что со мной это никогда не случится, – осторожно говорю я. – Жил так, словно любовь могла происходить только с другими. Я пытался пару раз вступить в отношения, но из этого ничего толкового не выходило. До этого времени – до тебя – я не знал, чего мне не хватало. Так тяжело осознавать, что если не случится что-то невероятное и моя линза ничего не найдет, то у меня не будет целой жизни с тобой. Тяжело и бояться, и надеяться одновременно. С другой стороны, я рад, что познал это чувство и теперь знаю, каково это – любить тебя.

Мы переплетаем пальцы и останавливаемся в миллиметре друг от друга; все, что я вижу, – это отражение в ее глазах; все, что я чувствую, – это прикосновение ее кожи к моей.

– Я боюсь завтрашнего дня, – говорю я. – Вдруг получится так, словно я пробудился ото сна и понял, что все не по-настоящему?

– А я не боюсь, – говорит Вита, прежде чем поцеловать меня. – Лучшие приключения начинаются с неизвестности.

* * *

Позднее Вита засыпает на моей груди, а Пабло сворачивается калачиком у подножья кровати на старом одеяле, которое она для него нашла. Все это кажется каким-то сюрреалистичным, похожим на сон в лихорадочном бреду. Вероятность провала так высока, что у меня не должно оставаться надежды. Но вдруг план сработает и мы сможем навсегда остановить часы моей жизни?

Я ненадолго разрешаю себе помечтать о будущем, в котором можно отпустить страх, охвативший каждую клетку моего тела и не отступающий даже в счастливые моменты, и где нет места неопределенности. Правильно ли забирать этот приз себе, когда столько людей в мире сталкиваются с потерями? А вдруг он поможет человечеству и станет началом, рассветом новой, улучшенной эры? Открытие, которое положит конец болезням, если не самой смерти. Никогда не умирать, не видеть конца. Меня переполняет страх, но в этот раз он не станет помехой на моем пути. Я могу умереть через несколько минут, и эта тень угрозы заслоняет собой все остальное.

Наша идея – чистой воды безумие, я знаю. Прекрасная, сумасшедшая и невообразимая миссия, обреченная на провал. Но это неважно, пока во мне остается крошечная капля надежды на то, что завтра наконец начнется моя бессмертная жизнь.

VII

Пусть другие вспоминают тучи и дожди,

Мы будем считать лишь солнечные дни.

Девиз солнечных часов

Глава сорок первая

Забрать картину с выставки не так-то просто. На самом деле такими полномочиями наделены только владелец и страховой агент. Поэтому остается лишь один способ, мысли о котором повергают меня в ледяной ужас. Я вспоминаю себя в те опасные годы войны, когда я пробиралась через лес, чтобы подорвать нацистские воинские поезда. Тогда последствия были куда серьезнее и охватывали гораздо больше людей. Сейчас под угрозой только я, моя работа и, быть может, справка о наличии судимости.

Мне нужно временно повредить Прекрасную Ферроньеру, чтобы на ночь ее забрали на консервацию. Когда мастерские опустеют и все, кроме охраны, уйдут, я зарегистрирую Бена с его оборудованием как страхового агента, и у нас будет время до рассвета, чтобы раскрыть секрет картины. Придется рискнуть собой и своей карьерой, но иного пути нет. И потом, и то и другое существует только ради того, чтобы разгадать загадку. Жизнь за пределами этой истории я пока не могу представить.

Нужно дождаться позднего вечера.

Стоило мне появиться на работе, как Анна тут же настигла меня у рабочего стола.

– Привет, ну как, чувствуешь себя обновленной? – спросила она.

– Еще как, – ответила я. – Замечательно отдохнула.

Не говорить о Бене было сложно. Когда я не с ним, мне постоянно хочется произносить его имя, думать о его лице и теле, вспоминать, как он растянулся своими длинными конечностями у меня на кровати и выгибался под моими прикосновениями. Я кивнула, пытаясь скрыть радость за невозмутимым выражением лица, которое так усердно старалась сохранять.

– Кажется, тут замешана любовь, – с улыбкой сказала Анна. – По тебе видно.

– Если я скажу, что ты права, сможешь обойтись без вопросов? Для меня самой это в новинку.

– Эх, молодость, любовь… Ладно, не буду выпытывать… по крайней мере, сегодня, – ответила она.

Когда мне придется уйти, я буду скучать по Анне. А уйти мне придется, хотя бы на пару десятков лет. Так я поступаю почти всю свою жизнь: с того момента, как построила этот дом и назвалась мадам Бьянки, и до тех пор, пока послезавтра кому-то не придется потерять свою работу, и я настою на том, что это должна быть я. Но, как сказала бы я-мадам Бьянки: «Я не прощаюсь, а говорю “до свидания”».

Я часто гадала, посмотрит ли кто-нибудь на портрет моей прошлой инкарнации в вестибюле и скажет: «Вы же совершенно одинаковые». Не считая того раза с семьей Бена, такого еще никогда не происходило. Даже когда я стою рядом с Прекрасной Ферроньерой и Бен переводит взгляд с нее на меня, он не замечает сходства. Когда в истину сложно поверить, она становится невидимой. Странно, что люди так охотно предпочитают понятную им ложь.

Остаток дня я занималась отчетами, стараясь облегчить жизнь тому, кто сменит меня на этой должности мечты. Я думала, что пришла сюда исключительно ради ответов, но в итоге полюбила эту работу. Мне нравилось с головой погружаться в такое количество красоты и знаний. Я полюбила даже свой простенький уголок – офис куратора с заурядным столом у длинного элегантного окна. В этой же комнате я развлекала герцогов и принцев, немного напоминая горничную, ставшую королевой. Мадам Бьянки была своего рода революционеркой, но сейчас она радуется и гордится тем, что отложила свои шелка и драгоценности и заслужила право сидеть в этом скромном офисном кресле на колесиках. Женщина, которой я стала, была создана здесь, и этот уголок был таким же моим домом, как и весь огромный особняк. Но скоро нам снова придется попрощаться.

Еще одна ночь, и галерея уйдет в прошлое. Она была моей тихой гаванью и прибежищем, тем из немногих мест, где мне было спокойно. Но, как это обычно бывает, пришло время двигаться дальше.

* * *

В моем кармане припрятан маленький баллончик с водорастворимой аэрозольной краской. Я рассчитала время так точно, насколько это было возможно. И теперь, дождавшись часа, когда на выставке после окончания рабочего дня будет больше всего посетителей, начинаю пробираться через толпы, разглядывающие картины. Киваю охраннику, проходя мимо него, и ныряю в гущу людей, беззвучно моля о прощении. Это будет не первое посягательство на картину в галерее, успокаиваю я себя. Суфражистка Мэри Ричардсон изрезала картину «Венера с зеркалом» в знак протеста против ареста миссис Панкхерст. Она никогда не закрывала глаза на жестокость и разногласия из-за страха. Нужно воззвать к ее духу. Еще были экоактивистки, вылившие на полотно Ван Гога суп. Я считаю, что есть более удачные цели, на которых они могли бы выместить свою ярость, но они с самого начала знали, что не испортят картину навсегда. Я тоже это знаю.

То, что планирую я, куда менее разрушительно, чем суп, и абсолютно точно временно. И все равно мне плохо – даже ужасно, – но я напоминаю себе, что это может помочь спасти жизнь.

Однако, как только наступает подходящий момент, все мои оправдания испаряются. Я разворачиваюсь и быстро покидаю выставку. Выйдя из галереи на горячий, сухой воздух Трафальгарской площади, пропитанный выхлопными газами, я начинаю заглатывать его так, словно это нектар.

Что я творю? Тащу Бена за собой, одержимая навязчивой идеей найти ответы, которые не смогла обнаружить даже после стольких лет поисков? Если ничего не получится, для меня ровным счетом ничего не изменится, а для него? Время, когда магия и наука объединились на несколько коротких десятков лет, давно прошло. Когда-то легенду считали правдивой, но что, если секрета больше нет? Утром я оставила Бена дома, вселив в него надежду без всякого объяснения причин. Если я его подведу, то не смогу с этим жить, вот только по иронии судьбы все равно придется.

До того, как в моей жизни появился Бен, я не думала о будущем, только о настоящем. Я выживала день ото дня, и моей силы воли хватало ровно на то, чтобы оставаться на плаву следующие двадцать четыре часа. Если я сдамся, вернусь домой и сообщу Бену, что передумала и не могу на это пойти, что он скажет? Вероятнее всего, поймет меня и утешит. И сколько бы времени нам ни осталось, он будет жить на полную, притворяясь, что не замечает тиканья часов, ведущих обратный отсчет.

А вот я уже слышу бесконечное эхо времени, в котором его нет.

В этот момент ко мне приходит осознание, что я не могу сдаться. Я готова на что угодно, лишь бы сохранить ему жизнь, – даже на такой безнадежный поступок, как порча портрета, который столь много для меня значит. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в переполненные выставочные залы.

Люди небольшими группками собираются у портретов, решительно настроенные рассмотреть каждую работу. Возможно, это их единственный шанс оказаться лицом к лицу с Леонардо. С другой стороны, здесь также присутствуют соревновательный дух и даже клаустрофобия: нет времени задерживаться или стоять и пялиться. Это постоянное движение усложняет дело. Я осматриваюсь, отмечая многочисленные камеры видеонаблюдения, контролирующие каждый угол.

Спрятав руки в карманы и дожидаясь подходящего момента, я позволяю медленному течению толпы унести меня. Стараюсь держаться в глубине толпы, вполуха слушая нашего экскурсовода Риту, рассказывающую историю каждой картины.

Когда моя группа останавливается перед Прекрасной Ферроньерой, я поворачиваюсь к ней спиной, будто бы наблюдая за экскурсоводом. Почувствовав, что движение возобновляется, делаю шаг назад и от бедра выпускаю быструю, небольшую струю краски на картину позади себя.

Я иду дальше, ожидая услышать крики ужаса, но ничего не происходит. Рита продолжает двигаться вперед, толпа следует за ней. Никто не заметил мой акт вандализма. С бешено колотящимся сердцем я бросаю взгляд на Прекрасную Ферроньеру и с облегчением отмечаю, что в основном краска попала на стену и слегка на раму. Этого как раз достаточно, чтобы на ночь ее забрали на реставрацию.

Мучительно медленно прохожу выставку до конца, после чего наконец направляюсь к выходу. Иду в туалет, проверяю, нет ли краски на руках, протираю баллончик и выбрасываю его в контейнер для отходов.

Моя руки, я встречаюсь взглядом со своим отражением. Глаза блестят от адреналина.

– Я делаю это ради нас, – говорю я девочке, которую заточили во времени пятьсот лет назад. – Пожалуйста, скажи мне, что это сработает.

Она не отвечает.

В выставочном зале по-прежнему спокойно, слышен лишь шепот голосов присутствующих, перемещающихся от картины к картине. Может, краски было слишком мало и шумихи не будет? В конце концов, далеко не каждый сможет заметить разницу. Видимо, придется делать все самой. Но как не вызвать подозрения? Люди видели мой привычный обход. Если получится так, что я сходила в туалет, вернулась и обнаружила пятно, это будет равносильно сдаче себя с поличным.

Я в нерешительности мнусь у входа, когда ко мне в спешке подходит Рита.

– Вита, у нас проблема, – тихим, но не терпящим отлагательства тоном говорит она, распахнув глаза от волнения.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Кто-то брызнул красной краской на Прекрасную Ферроньеру, – шепчет она. – Что делать? Звонить в полицию?

– О боже. – Мне противно от того, как хорошо у меня получается лгать. – Нет, пока не надо. Нужно остановить следующий поток посетителей. Скажи Мо задержать их в дверях, а я позвоню Анне. Сможешь поскорее вывести всех из зала, не сообщая, что случилось? Необходимо, чтобы через десять минут помещение было пустым, и никто не знал о произошедшем. Если Лувр пронюхает об этом раньше, чем мы оценим ситуацию, нам крышка.

– Будет сделано, – говорит Рита, в ее широко открытых глазах читаются заинтригованность и волнение.

Анна приходит через несколько минут, чуть ли не подбегает к картине и делает резкий, полный ужаса вдох через рот.

– Кто мог такое сотворить? – она смотрит на Мо. – Как это могло случиться?

– Анна, прости, – с совершенно опустошенным видом отвечает он. Я вдруг осознаю, что он, должно быть, боится потерять работу. Меня тошнит. – У нас камеры направлены на каждую картину.

– Хорошо. Глубокий вдох… Давайте все обдумаем, – Анна смотрит на свою обувь, приводя мысли в порядок. Я будто приросла к земле и не могу говорить. – Итак.

Она снова набирает воздух.

– Мо, приведи к нам кого-нибудь из реставраторов и проверь все записи с камер наблюдения за сегодня, – Анна кладет ладонь ему на предплечье. – Не переживай, мы со всем разберемся. Если чья-то голова и слетит с плеч, то моя: я подписывала документы по обеспечению сохранности и безопасности.

– Но составляла их я, – вмешиваюсь я. – Если кого-то должны уволить, то пусть выгоняют меня.

Глаза Анны наполняются слезами благодарности, и она обнимает меня. Никогда не ненавидела себя так сильно.

– Никто тебя не тронет, – говорит она, собираясь с духом.

– Подождите-ка, – я беру бутылку воды у Риты. – Есть простой способ проверить, с чем мы имеем дело.

Я прикладываю горлышко бутылки к подолу юбки и мочу ткань, после чего протираю пятнышко краски на стене. С улыбкой показываю Анне результат.

– Похоже, краску можно смыть водой, – говорю я. – Наверное, злоумышленник плохо разбирается в таких вопросах.

– Отлично, – говорит Анна. – Замечательные новости.

К нам приходит Фабрицио. Поглаживая бороду, он изучает пятно поверх очков.

– Вита считает, что краску можно смыть водой. Каков наш наилучший сценарий развития событий?

– Хм-м, – Фабрицио несколько секунд размышляет над вопросом, чем сводит Анну с ума. – Думаю, Вита права. За ночь приведем картину в порядок и к утру вернем ее на выставку. Но мне придется подготовить отчет для Лувра.

– О боже, – вздыхает Анна. – Я так понимаю, это обязательно?

– Обязательно, – Фабрицио расправляет плечи. – Как вы сами знаете, это одна из важнейших составляющих нашей работы и прямая обязанность – вести учет реставрации картины.

– Конечно, – отвечает Анна.

– Я займусь оформлением документов, – говорю я ей. – Это моя выставка, и с твоего позволения я купалась в славе. Теперь, когда что-то пошло не так, вина должна лежать на мне.

– Главное, чтобы ничего не просочилось в прессу. Согласны? – спрашивает Анна.

Фабрицио кивает.

– Все будет нормально, – говорю я. – Снимем картину после закрытия и вернем к утру. Я могу остаться на ночь и проконтролировать работу.

– Вита, на тебя всегда можно положиться, – говорит Анна. – Давайте снимем картину прямо сейчас. Подвиньте тут все, если что, скажите, что картину вернут завтра. Всем, кто заметит ее отсутствие, дайте бесплатный билет. Вита, останься тут до последнего посетителя и не отходи от картины, пока эту бедняжку не заберут на реставрацию.

– Не отойду, – обещаю я.

Я киваю и по лицу Анны вижу, как она напряжена. Желудок сводит от чувства вины.

– А я, пожалуй, схожу к директору галереи.

– Вита, – ко мне подходит Мо. Он бросает взгляд на покидающую зал Анну, затем его глаза встречаются с моими, и он тихо продолжает: – Мы просмотрели записи с камер наблюдения.

– И? – спрашиваю я, задержав дыхание.

– Ничего не видно. Слишком много людей. У нас повсюду камеры, но этот человек прекрасно знал, что он делает. Прости.

– Нужно усовершенствовать систему безопасности, – говорю я. – Установить новые камеры до завтрашнего открытия, чего бы нам это ни стоило.

– Мне так жаль, – говорит Мо. – Я чувствую, что это моя вина.

– Нет, – уверяю его я. – Ты ни в чем не виноват, Мо. И никто на тебя это не повесит, я лично за этим прослежу.

– Спасибо, Вита, – с благодарностью отвечает он.

Я стою рядом с Прекрасной Ферроньерой в ожидании команды реставраторов, которые должны принести специальное оборудование для транспортировки картины. К горлу снова подступает тошнота. Спиной я чувствую взгляд, неумолимый и ясный.

Когда я думаю о том, чему положила начало, грудь сдавливает паникой, а от незнания, чем это закончится, меня пронзает леденящий страх.

Глава сорок вторая

С тех пор, как Вита ушла, я расхаживаю вокруг кухонного стола, а Пабло наблюдает за мной из-под него, неуверенно виляя хвостом. Чувствую, что мне нужно чем-то занять руки, поэтому беру поводок пса, на что он отвечает громким радостным лаем, и мы выходим на узкие улочки Сохо. Если у Виты получится забрать картину с выставки, то моя линза поможет рассмотреть ее в таких деталях, каких никто раньше и представить не мог. Но что я надеюсь найти? Заклинание? Математическое уравнение? Вита верит в магию, которая кроется в картине, а я верю в нее. Но все же считать, что в портрете скрыта какая-то существенная информация, которая может не только спасти мою жизнь, но и сделать меня бессмертным, – полнейшее безумие, я и сам это понимаю. А если это все-таки окажется правдой, то что будет со мной, когда те, кого я люблю, уйдут – мама, Китти, Вита? Одно бесконечное безрадостное будущее, которое мне сложно представить даже сейчас, стоя под тенью смерти.

Все заканчивается. Все должно заканчиваться… включая меня.

Просто не прямо сейчас.

В глубине души я знаю, что мы ничего не найдем. И я к этому морально готов. Не представляю, что бы я делал, представься мне шанс жить вечно, но могу с уверенностью сказать, что совсем не хочу умирать. Я цепляюсь за каждый вдох и удар сердца на случай, если они окажутся последними.

– Вита любит Лондон, – говорю я Пабло, намереваясь выбросить лишние мысли из головы, – но как можно хотеть жить в городе, где нет вересковых пустошей и лесов, а есть одни только скверики с маленькими собачками в пиджаках и галстуках-бабочках?

Я планировал вернуться, чтобы и дальше бродить кругами и считать часы, но каким-то неведомым образом мы умудрились заблудиться в пространстве площадью меньше тысячи квадратных метров. Такое ощущение, что потайной скверик Виты действительно находится в платяном шкафу или чем-то подобном. Мы идем направо и снова направо в поисках входа в сквер и дважды проходим мимо яркого фреш-бара с оранжевым фасадом. Такой я бы точно запомнил, значит, раньше мы его не видели, но вот паб в конце дороги выглядит знакомым. Тревога усиливается, вгоняя иголки под кожу и сдавливая грудь. Может ли быть так, что счастье, испытываемое мной последние дни, отвлекло меня от симптомов болезни?

А вдруг я не замечаю, что вот-вот умру?

От этой мысли я встаю посреди дороги как вкопанный. Прохожие бормочут ругательства, обходя меня, Пабло тявкает, призывая идти дальше, но я не двигаюсь с места. А вдруг все происходящее – сон, последний взрыв нейронов, сгенерировавший ирреальный мир, чтобы мне было проще умереть? Мне кажется, что прошло несколько дней, а на деле – всего пара секунд. Если это так, то какая мне, собственно, разница? Я уже ничего не могу сделать. Быть может, я умер в свою первую встречу с Витой и мой мозг решил взять ее с собой в качестве последнего утешения. К моему ужасу, эта версия звучит очень правдоподобно. Если бы мне пришлось представить что-то, что помогло бы мне не бояться смерти, это было бы сегодняшнее светлое утро с надеждой на то, что вечером мы завершим нашу миссию.

Страх несется ко мне на скорости 1000 километров в час. Не хочу уходить. Не хочу умирать. Сердце бешено колотится, дыхание учащается, и по щекам внезапно начинают течь слезы.

А что, если там меня ничего не ждет? Что, если после смерти ничего нет?

Стоя посреди улицы, я поднимаю голову и смотрю на голубое небо.

Пожалуйста, не забирай меня. Пожалуйста, позволь мне жить. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Какая бы боль ни сопутствовала вечной жизни, я с радостью ее приму.

Пабло прыгает на меня, царапает лапами живот. Я смотрю на него и замечаю, что люди проходят мимо, делая вид, что не обращают на меня внимание. Внезапный судорожный вдох напоминает, что я еще жив, и это лучшее, на что я могу надеяться. Я заблудился, потерял фокус внимания, но не умер. Теперь я замечаю улочку, ведущую в сквер, к солнечным часам, которые никогда не видят солнца.

– Прости, приятель, – говорю я Пабло, когда он снова принимается тявкать. – Мне стало немного нехорошо, но теперь все в порядке.

* * *

Мэрайя, соседка Виты, стоит на крыльце и курит, как кинозвезда пятидесятых, если бы кинозвезды пятидесятых носили фланелевые ночнушки.

– Не хочешь закурить? – она протягивает мне сигареты. Я не курил с пятнадцати лет, но после испытанного потрясения беру одну и позволяю Мэрайе ее зажечь. В конце концов, убьет меня не никотин.

– И кто это у нас такой красивый? – Мэрайя присаживается на скрипящую ступеньку и играется с Пабло, который тут же решает, что она – его новая лучшая подруга, потому что у нее в карманах лежит что-то вкусненькое. – Какая хорошенькая мордашка и виляющий хвостик! Да ты почти такой же красавец, как и твой папа!

Она радостно смеется, видя, как я краснею, и похлопывает по месту рядом с собой.

– Присаживайся, пофлиртуй со мной минутку, – говорит она. – Только не пойми меня неправильно, я люблю своего Лена, и он совсем скоро вернется с работы. Просто не хочу терять хватку. Значит, ты молодой человек Иви? Наконец-то ты к нам заглянул. Мне казалось, после войны она останется во Франции, но я рада, что она вернулась домой. Я скучала, – Мэрайя топчет сигарету и зажигает следующую. – Когда я была ребенком, Иви помогала мне не падать духом в тяжелые времена. С неба сыпались бомбы, еду выдавали по карточкам, но она всегда находила для меня сладости и пела песни. Иви ничего и никого не боялась, даже Гитлера.

– Похоже, она была бесстрашной, – говорю я.

– Уж кому, как не тебе, это знать, Доминик, – бормочет она Пабло в уши, – Вот глупыш, да, Кип?

– Долго Эвелин пробыла во Франции? – спрашиваю я.

– Она уехала в сорок четвертом. Я плакала, умоляла ее остаться, но она сказала, что не может, потому что ее забирают на военный завод на севере. Конечно, сказать, куда она едет на самом деле, она не могла. Но после войны, когда она написала мне из Франции, что вышла замуж, мне все стало ясно. Через много лет Иви вернулась, а тут я – двадцатилетняя и замужняя! Лен хотел съехать, потому что ему не нравится жить с моей мамой, но я сказала ему: «Если нацисты не сумели меня выселить, то и у тебя это не получится, Лен Уокер». И тогда он умолк.

– Так Иви была шпионкой? – восхищенно спрашиваю я.

– Ну, она никогда не говорила прямо, но я в этом почти уверена, – отвечает Мэрайя. – В конце концов, там ты ее и очаровал. Она об этом не рассказывает – чего суету наводить? Но мы-то знаем, чем вы там занимались. Подрывали нацистов! – она смотрит на меня и хихикает. – Скажи что-нибудь на французском, мне нравится его звучание.

– Могу предложить йоркширский акцент, – говорю я.

– А теперь серьезно, – она наклоняется, просовывает худые руки через перила, разделяющие нас, и кладет ладонь мне на колено. На какое-то мгновение я напрягаюсь: что она собирается сказать дальше? – Береги мою Иви. Она через многое прошла, и это не ее вина, не забывай. Все это – не ее вина.

– Хорошо, – обещаю я.

– И не вздумай умирать, с нее этого достаточно. Своему врачу я уже сказала: «Ни в какой дом престарелых я не поеду и умирать не собираюсь. Я не брошу Виту».

Слова пожилой женщины бьют меня под дых, я резко втягиваю воздух.

Мэрайя, кажется, ненадолго вернулась в настоящее. Бледно-голубые глаза находят мои и удерживают зрительный контакт:

– Ты в порядке, сынок?

– Я просто немного… – не могу объяснить охвативший меня страх. – Вита действительно мне очень дорога.

– Это хорошо, потому что я за тобой слежу, милок, – говорит она. Теперь я вдвойне рад, что решил закурить. – Обидишь Виту – будешь иметь дело со мной. Хоть вид у меня и не особо внушительный, но козыри в рукаве имеются.

– Мэрайя, мне нужно вам кое-что сказать.

Возможно, она этого и не вспомнит или ей будет все равно, но они с Витой очень близки, и поэтому мне важно услышать ее мнение.

– Я смертельно болен и скоро умру, – говорю я. – Я очень люблю Виту, и мы оба знаем, какой будет расплата за наше счастье. Она сказала, что готова к этому, и я ей верю. Но, может, лучше уйти сейчас, чтобы в будущем было меньше боли?

Мэрайя размышляет, посасывая внутреннюю сторону щеки и не сводя с меня глаз.

– Нет, я думаю, не стоит, – наконец произносит она. – Когда она привела тебя сюда, то светилась от счастья. Ей это нужно, пусть даже и ненадолго. Воспоминания о тебе помогут ей двигаться дальше, совсем как мне помогают воспоминания о Лене. Я знаю, что он давно умер, лет двадцать назад, – она хмурится. – Или тридцать? В любом случае неважно, для меня он все равно что в соседней комнате. Его тела не стало, но любовь осталась здесь, – она касается груди и лба. – Ты этого не знаешь, Доминик, но иногда мой мозг вытворяет всякие штуки, и тогда мне даже не нужно представлять, что Лен снова в моих объятиях, потому что он действительно в них оказывается. И это чудесно. Понимаю, что в будущем мне это наверняка аукнется, но пока что пусть все остается как есть. Люди ко мне добры. Вита ко мне добра. Она обо мне заботится, совсем как Иви. Когда я забуду, как дышать или есть, то буду где-то вместе с моим Леном, и остальное перестанет иметь для меня значения. Нам с тобой повезло. Страдают те, кого мы оставляем позади.

Глаза застилают нежданные слезы, я отвожу взгляд и вытираю их рукавом.

– Мэрайя, – из дома выходит женщина. – Хватит флиртовать с парнем, пойдем в дом, твой обед готов.

– Иногда я понимаю, почему Лен не хочет жить с тобой, мама, – бормочет Мэрайя, когда я помогаю ей подняться. – А что касается вас, молодой человек, имейте в виду, я замужняя женщина!

После разговора с Мэрайей возникает искушение заглянуть в выдвижные ящики, забитые бумагами, и порыться в них. В конце концов, чем еще можно занять себя до встречи с Витой, как не изучением истории героини Сопротивления? Но это было бы нарушением неприкосновенности частной жизни как Виты и Эвелин, так и всех бывших обитателей дома. Я просматриваю портреты и снимки на стенах, надеясь найти среди них фото героини Эвелин. Достаю книги одну за другой, затем кладу их обратно и иду в гостиную, где мое внимание привлекают большие, причудливые китайские шкафы.

Если я открою дверцу, это же не считается вторжением в личную жизнь? Может, я просто хочу полюбоваться дизайном.

Внутри шкафа прячется около двух десятков роскошных ящичков. Вся конструкция напоминает сундук с сокровищами. Когда в детстве мама читала нам с Китти «Пеппи Длинныйчулок», я часто мечтал об отце-пирате, который оставил бы мне огромный сундук, полный драгоценностей. И именно так я его себе и представлял.

Отмахнувшись от всяких опасений, я по очереди заглядываю в ящики.

Оказывается, что в каждом из них всего по одному или по два предмета. В первом я нахожу дымчатое стекло и золотые бусы на очень тонкой ленточке, которая когда-то была ало-золотой. Там же лежит овальный, гладкий камушек янтаря, оправленный в золото и нанизанный на тонкую цепочку. Обе подвески выглядят очень старыми и хрупкими. В следующем ящике хранится камушек такого же нежно-коричневого цвета, как глаза Пабло, с маленькими хрустальными вкраплениями. Он приятно ложится в ладонь, и я гадаю, Вита ли нашла этот камень или ее тетя и где он был. Они могли подобрать его на каком-нибудь пляже или проводя время с возлюбленными. А возможно, этот невзрачный коричневый камень когда-то давно был символом чего-то, например потерянной или обретенной любви, и все еще продолжает хранить эту память, даже когда не осталось никого из тех, кто мог помнить.

Затем я нахожу странный квадратный предмет и прихожу к выводу, что это компас, пусть и покрытый китайскими иероглифами. Когда я аккуратно поворачиваю его, стрелка показывает на север. Я осторожно кладу компас обратно, боясь, что сломаю вещь, которая так долго лежала в темноте, указывая в одну сторону. В следующих ящиках обнаруживаются вещи, кажущиеся весьма обыденными, по сравнению с предыдущими находками: пустая бутылка из толстого стекла и карманные часы, остановившиеся в полдень или полночь. После них на глаза попадается лист очень древней на вид бумаги – пергамента, как я полагаю. Он исписан словами на незнакомом мне языке, рядом с ними можно заметить странные рисунки людей и символов. По телу пробегает дрожь, я быстро убираю все назад и оглядываюсь, опасаясь, что выпустил какую-нибудь сущность.

Перевожу дыхание, открываю следующий ящик и нахожу в нем револьвер. Аккуратно достаю его. Не могу сказать, что я разбираюсь в оружии, но выглядит он старым. Что, если это служебный револьвер Эвелин, оружие, которое она держала у бедра, когда находилась в Сопротивлении?

Дальше я нахожу букетик высушенных цветов; кажется, дунь на него посильнее, и он превратится в пыль.

В нижнем ящике я в последний момент замечаю совсем крохотную вещицу. Это пуговица, светло-голубая пуговица, которая оторвалась в нашу с Витой первую ночь. Она взяла этот кусочек пластика и добавила к причудливой коллекции воспоминаний, которые зародились еще задолго до нас. Как же я хочу остаться с ней навсегда.

* * *

Мне пора уходить. Я отдаю Пабло свой свитер, чтобы он мог на нем спать, и наполняю две фарфоровые миски для хлопьев водой и едой.

– Скоро вернусь, приятель, – говорю я.

В тот момент, когда я уже собираюсь открыть входную дверь, ко мне приходит осознание: вот и все, настал момент истины. Страх скручивает мои внутренности. Верить в Виту и ее миссию было лучшим способом отвлечься от пугающей темноты. Но сегодня ночью, оказавшись в непосредственной близости, я смогу наконец сам изучить Прекрасную Ферроньеру, заглянуть ей в глаза и спросить, что она может мне поведать.

В глубине души я знаю, что секрет, в который верит Вита, не должен существовать, но не могу заставить себя избавиться от последнего луча надежды. Вне зависимости от того, найдем мы ответы или нет, сегодня этот вопрос решится. Нужно подготовить себя к любому исходу и радоваться всему хорошему, что произошло за последние несколько дней, встать бок о бок с трагедией и сражаться с ветряными мельницами.

Я открываю дверь и обнаруживаю за ней Джека с поднятой рукой, видимо, собирался постучать.

– Все путем? – спрашиваю я, окидывая взглядом его подвернутые льняные брюки и сандалии. – Вита на работе.

– Я к тебе пришел, – он снимает солнцезащитные очки-авиаторы и вертит их в руках.

– Ладно, – я не прочь познакомиться поближе, все-таки это лучший друг Виты, вот только время он выбрал явно неподходящее, – но дело в том, что я уже опаздываю на встречу с Витой.

Я закрываю за собой дверь, протискиваюсь мимо Джека и спускаюсь по каменным ступенькам. Он идет за мной.

– Можно я кое-что скажу тебе? – спрашивает он. – Это быстро.

Внезапно я вижу не его одежду и прическу, а измученного человека, который выглядит так, словно не спал несколько дней.

– Хорошо. Что-то случилось?

Джек делает глубокий вдох, и я понимаю, что всю дорогу сюда он репетировал речь.

– Ты думаешь, что знаешь Виту, но вы знакомы всего ничего, – говорит он. – Ты думаешь, что любишь ее, но это не так, потому что ты не знаешь всего, не знаешь самого главного: через что она прошла и что видела, – он отводит взгляд, слова даются ему тяжело. – Боюсь, в таком случае ты был бы другого мнения о ней. Ты не представляешь, во что на самом деле ввязываешься.

До меня вдруг доходит, в чем дело.

– Ты ее любишь, верно? Поэтому все это говоришь? Дружище, поверь, я не очень долго буду составлять тебе конкуренцию.

– Ты не понимаешь, слишком много поставлено на карту – не только то, что происходит сейчас. Как бы ты ни провел остаток своей жизни – неважно, насколько долгой – ты заслуживаешь честности с ее стороны, а она заслуживает… уверенности в своем выборе. Поэтому я прошу тебя, ради себя самого и Виты, не иди на встречу. Просто поезжай домой, возвращайся в Йоркшир и забудь о ней. Ты понятия не имеешь, во что впутываешься.

Я хмурюсь. В смысле, не понимаю, во что впутываюсь? Наверное, стоило бы разузнать, о чем он, но у меня нет желания знать. Я хочу сохранять веру в лучшее так долго, как могу.

– Слушай, я уверен, что ты пытаешься сделать как лучше, но давай не сейчас. Мне пора, – я пытаюсь обойти его, но он встает передо мной. – Джек, просто расскажи Вите о том, что любишь ее, сбрось камень с души. Если ты хочешь, чтобы она сделала выбор в пользу тебя, ей нужно знать о твоих чувствах. Однако я думаю, что она выберет меня. Может, мы и встретились пару дней назад, но я верю, что у нас все по-настоящему. А теперь, пожалуйста, отойди. Мне пора.

– Когда она поймет, что сотворила с тобой, то не сможет жить с этим, – говорит Джек. – Вот только выбора у нее не будет, и это сведет ее с ума. Если ты действительно считаешь, что любишь Виту, тогда уходи. Это будет самым благородным поступком.

– Объясни, что она, по твоему мнению, со мной делает?

– Она… – Джек не может договорить. – Она не все тебе рассказывает.

– У меня нет на это времени, – говорю я. – Пожалуйста, пропусти меня.

– Бен, – он хватает меня за плечо. В попытке увернуться я теряю равновесие и спотыкаюсь.

Бум. Затылок ударяется о каменные ступеньки с пренеприятным глухим стуком. Твою ж мать! Не хочу умирать так глупо.

Я лежу, боясь пошевелиться.

– Боже, Бен, ты цел? – надо мной склоняется Джек. – Извини, я не хотел! Давай вызову скорую.

– Сейчас полегчает, – отвечаю я. Секунда проходит за секундой, мир вроде как не рушится. Я медленно сажусь и касаюсь затылка. Крови нет, раны тоже. Может, все не так плохо, как казалось?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Джек. – Чем я могу помочь?

– Думаю, я в порядке, – отвечаю я. – Мне нужно идти.

Джек подхватывает меня и помогает подняться.

– Извини меня, – он помогает мне восстановить равновесие и отходит на шаг. – Ты правда ее любишь, Бен? Если бы ставки были не так высоки, ты бы все равно ее любил?

– Я люблю ее, – произношу я самые честные слова в моей жизни. – Прошло всего несколько дней, но я всегда буду любить ее.

– Вот как. Тогда прости, – Джек мешкает, потом добавляет: – Ради вас обоих попроси Виту рассказать правду.

Он быстро уходит прочь.

И тут я понимаю: он пытался сказать, что легенды не существует, как и волшебного исцеления. Вита верит в то, чего на самом деле нет. Получается логично. Я влюбился в девушку, которая живет иллюзией.

И все же это ничего не меняет. Я буду следовать за ее мечтой до тех пор, пока мое время не истечет, вне зависимости от того, реальна она или нет.

Оставшись один в маленьком темном скверике, я присаживаюсь и жду, когда мир перестанет кружиться, а желудок опустится из грудной клетки. Подумаешь, стукнулся слегка, ничего страшного, бывало и хуже.

Пабло лает на дверь и скребется, пытаясь добраться до меня.

– Не переживай, мальчик, – говорю я. – Мне просто нужно посидеть…

Внезапно все темнеет.

Глава сорок третья

Я сижу на табурете рядом с Фабрицио, пока тот скрупулезно счищает краску с Прекрасной Ферроньеры. Из арсенала у него только ватные палочки, банка чистой воды и огромное количество терпения. Мне приятно наблюдать за его работой. Вся комната пронизана умиротворением, как будто его сосредоточенность может замедлять биение сердца и время, чуть ли не вводя окружающих в спячку.

– Ужасное происшествие, – негромко говорит он и тянется за новой ватной палочкой. – Но, к счастью, обратимое. Картина будет в порядке, следов от сегодняшнего вмешательства не останется, – Фабрицио бросает на меня взгляд. – Странный поступок. В чем была его цель?

Он вздыхает:

– Вита, мне кажется, я не понимаю нынешний мир, – он с лупой изучает очищенный уголок. – Готово.

– Спасибо, Фабрицио, – я выдыхаю от облегчения. Хотя я тщательно выбирала краску, меня все равно пугала мысль, что я могла навечно повредить картину. – Ну и денек, да?

– Бывало и похуже, – он прогоняет мои переживания, взмахнув рукой. – Мне вот сегодня посчастливилось сидеть перед работой великого мастера и восхищаться его гениальностью. По-моему, замечательный день.

– Тоже верно, – отвечаю я. – Так что, теперь ее поместят обратно в раму?

– Нет, спешка тут ни к чему. Мэгги почистила раму и сказала, что оформит Прекрасную Ферроньеру завтра утром, до открытия выставки. Все будет в порядке, – он скрещивает руки на груди и нежно улыбается портрету. – Бесценное произведение искусства, но за всей этой магией скрываются лишь масло, пигменты и дерево. Все, что им требуется, – это забота и уважение.

– Ох, Фабрицио, вот бы ты меня удочерил, – говорю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться у него на плече. – С тобой все становится проще. Ты спас мне жизнь, как мне тебя отблагодарить?

– Как насчет ужина со мной и Кларой? – предлагает он. – У моей жены есть как минимум пять претендентов на роль твоего ухажера. В этот список входит и наш сын, только не говори его жене.

– Оу, – смеюсь я. – Извини, но я вынуждена тебя разочаровать – я уже в отношениях.

– С тем молодым человеком, которого ты приводила? – спрашивает Фабрицио, вставая и направляясь к пиджаку, висящему на его старомодной вешалке. – Идем, я закрою за нами дверь.

– Да, с ним. У нас все недавно закрутилось, но он мне очень нравится. Меня ждет еще куча бумажной волокиты, половина которой на французском, так что ты иди, а я сама закрою двери и переговорю с охраной.

– Хорошо. Я сообщу Кларе, что ты занята. Это разобьет ей сердце, – он улыбается и прикрывает за собой дверь.

Я смотрю на часы на стене. Бен должен прийти с минуты на минуту. Я выхожу из мастерской Фабрицио, прохожу через подвал, напоминающий лабиринт, и отмечаю, что в исследовательской лаборатории не горит свет. Весь этаж должен быть в нашем распоряжении. Я подхожу к пожарному выходу, отключаю сигнализацию, открываю дверь и решетку, за которыми идут сырые бетонные ступени, потом отпираю еще одну решетку, которая ведет сюда с улицы. Воздух теплый, узкая полоска вечернего неба между крышами домов приобрела ультрамариновый цвет. Я вижу звезду, которая тускло мерцает в одиночестве меж городских огней.

Я сижу на верхней ступеньке и жду Бена, стараясь расслабить мозг после этого странного и запутанного дня. Когда он придет, мы останемся наедине с картиной. Пытаюсь сосредоточиться на том, сколько новых возможностей откроется нам в ближайшие часы.

Я представляю, как Бен настраивает линзу, смотрит на картину и внезапно обнаруживает ключ к тайне. Он радостно подхватывает меня на руки и кружит.

Не могу поверить, что до восхода все решится.

Однако Бена до сих пор нет. Он опаздывает на полчаса; может, я и не очень давно его знаю, но мне кажется, что он не стал бы опаздывать на что-то столь важное. Когда я звоню ему, то попадаю на автоответчик. Набираю еще три раза и получаю тот же результат. Я задумываюсь, не позвонить ли Саре или Китти, но понимаю, что, завидев мое имя на экране, они сразу же решат, что случилось худшее. А вдруг это и произошло?

Я встаю, заставляя себя дышать, несмотря на охвативший меня страх. Бен совсем близко, он вот-вот появится в переулке. А если не появится, значит, он у меня дома. Наверное, у него зарядка села, или он уснул на диване и не проснулся.

И не проснулся.

По венам ледяным потоком разливается страх.

Онемевшие пальцы не слушаются; я запираю решетку и дверь, запихиваю ключи в карман, выхожу из подвала и устремляюсь в отдел безопасности.

– Привет, Сэм, – быстрее нормы произношу я, практически подбежав к младшему охраннику за рабочим столом. – Я жду агента из страховой, он должен посмотреть картину. Зовут Бен Черч. Ты его видел?

– Не-а, – отвечает Сэм, постукивая шариковой ручкой по столу. – С тех пор как мы закрылись, все тихо. Ты в порядке? Выглядишь немного взвинченной.

– Денек выдался не очень. Может, он заблудился, – я изо всех сил стараюсь улыбаться, в то время как на самом деле хочется плакать. – Пойду поищу его. Если вернусь с ним, не удивляйся, нам просто нужно закончить работу к завтрашнему утру.

– Да, не переживай, все путем, – уверяет меня Сэм. – Надеюсь, ты его найдешь. Если он придет сюда, я дам тебе знать, хорошо?

– Спасибо, Сэм.

* * *

В доме темно, в сквере – пусто. Внутри лает и скребется Пабло.

Где же Бен? Я знаю, что он меня не бросил. Если бы это было так, он забрал бы с собой Пабло. В каком-то смысле при таком раскладе я бы испытала облегчение: он передумал, но зато в безопасности.

Что случилось? Что…

Я открываю дверь, и Пабло прыгает на меня, скребет лапами по груди, как будто пытаясь зарыться.

– Где он, мальчик? – спрашиваю я. – Где Бен?

Пабло выбегает через открытую дверь в сквер. Я наблюдаю, как он мечется в темноте, уткнувшись носом в землю в поисках Бена. Три-четыре раза пес повторяет эти махинации, а затем неожиданно сворачивается клубком на второй ступеньке у крыльца. Закрыв нос хвостом, он скулит и дрожит.

След Бена обрывается там, где начался.

Не помня себя от ужаса, я стучусь в дверь Мэрайи.

– Иви, дорогая, здравствуй, – говорит она. – Мы с Леном как раз собирались на свидание.

Она демонстрирует мне гостиную, и на мгновение я задумываюсь, не там ли Бен, принявший на себя роль ее ненаглядного мужа. Может, он не захотел уходить, потому что дожидается прихода ночной сиделки? Но кресло, на которое указывает Мэрайя, пустое.

– Мэрайя, это я, Вита. Ты видела Бена? – в отчаянии спрашиваю я. – Мы должны были встретиться час назад. Пабло грустит, а я никак не пойму, где он.

– Я не знаю никого по имени Бен, – отвечает Мэрайя. – Ты принесла мне какие-нибудь сладости?

– Держи, – я достаю несколько леденцов и кладу их на ладонь соседки.

– Зеленые, – разочарованно произносит она, рассматривая сладости. Это восьмилетняя Мэрайя, не та, которая мне сейчас нужна. Я делаю глубокий вдох и пробую снова:

– Мэрайя, это я, Вита. Подумай, пожалуйста, это важно. Ты видела моего друга Бена? Помнишь его? Высокий, худой, приятный, милый?

– Да, я видела Доминика, – Мэрайя закидывает леденец в рот. – Он говорил со мной по-французски.

– Мэрайя! – Я ловлю себя на том, что хватаю ее за тонкие руки. Глаза пожилой женщины распахиваются от страха, и я тут же отступаю. – Извини. – Я отпускаю ее. – Прости, пожалуйста. Я не знаю, где он, и мне страшно. Я боюсь опоздать.

– Вита? – Себа из ресторана обеспокоенно смотрит на меня с нижней ступеньки. – Ты ищешь своего друга?

– Да, Бена. Ты его видел?

– Да, Бен, – произносит Мэрайя, как будто у нее в памяти в этот момент загорелась лампочка. – Помню такого. Он упал замертво прямо у меня на крыльце!

– Что? – ахаю я. Земля уходит из-под ног.

– Нет, нет, – успокаивает меня Себа. – Он был без сознания, и мы подумали, что, возможно, он упал. Вив вызвала скорую. Она не хотела сообщать по телефону, сама понимаешь… Ждала тебя так долго, как могла, но потом ей все же пришлось пойти домой, и она попросила меня рассказать о случившемся. Его увезли в больницу Роял Фри.

Мои колени подгибаются, Себа успевает подхватить меня до того, как я упаду.

– Я говорил, что надо было позвонить тебе, – продолжает он. – Убеждал, что ты должна знать, но это произошло всего час назад.

Целая вечность.

– Приготовлю нам чай, – объявляет Мэрайя.

– Нет, не надо, мне срочно нужно ехать в больницу. Себа, спасибо.

– Я тебя отвезу, – решительно говорит он, кивая на свой мотоцикл. – У меня есть второй шлем. Это куда быстрее, чем на такси.

– Спасибо.

Себа идет за вещами, а я поворачиваюсь к Мэрайе.

– Прости меня, – мягко говорю я. – Я очень напугана, но это не значит, что у меня было право пугать тебя. Прости меня, пожалуйста.

– Иви, ты меня не напугала, – говорит она. – Ты принесла сладости?

– Нет, сегодня нет, – я смотрю на Пабло, свернувшегося калачиком на ступеньке. – Присмотришь за собакой Бена? Мне кажется, он не хочет оставаться один.

– А можно? – Мэрайя радостно хлопает в ладоши. – Идем, мальчик, я поделюсь с тобой котлетой!

Мы заманиваем Пабло внутрь ветчиной. Мэрайя садится на диван, и пес тут же забирается следом, устраивая голову и лапы у нее на коленях.

– Хороший мальчик! Ты хороший мальчик, да, Кип?

– Готова? – мягко спрашивает Себ с порога.

– Нет, – отвечаю я.

Глава сорок четвертая

Я просыпаюсь медленно и мучительно, кажется, будто меня голышом приклеили к липучке для мух. Все болит, но при этом я ощущаю себя оторванным от тела, как будто уже покинул его. Припоминаю, как читал про околосмертный опыт. Может, я смотрю со стороны на собственную кончину?

Прилагая неимоверные усилия, от которых меня начинает мутить, я поднимаю руку и касаюсь своего лица. Я еще жив.

Комната движется, распадается на части и собирается неправильным пазлом. Я не понимаю, где пол, а где потолок. Надо подняться, чтобы с этим разобралась гравитация.

Когда я сажусь, мне кажется, что мой мозг пытается сбежать из головы, живот сводит. Рот наполняется горькой жидкостью, я падаю то ли вперед, то ли назад, не уверен. Мне же куда-то нужно. У меня есть какое-то дело. Вита.

Я в больнице, узнаю эти стены. Закрыв глаза, нащупываю знакомую кнопку вызова медсестры.

– Мне нужно уйти, – говорю я подошедшей девушке.

– Не очень хорошая затея, – отвечает она. – Врачи скоро подойдут, мне нужно вас осмотреть.

– Ладно.

Сердце ухает вниз. Не хочу слушать, что они там мне скажут. Надо избавиться от этого неприятного чувства, напоминающего опьянение, и встретиться с Витой.

Подходит доктор, представившийся мистером Перрера. Он сообщает, что они связались с моим лечащим врачом в Лидсе, а затем подробно пересказывает историю моей болезни вплоть до обнаружения аневризмы, из-за чего создается ощущение, что он знает меня лучше меня самого.

– Вы у нас редкая пташка, – говорит он. – Нечасто мы видим что-то такого размера и сложности, разросшееся в важных структурах мозга.

– Мне искренне жаль, но я не хочу обсуждать мою аневризму. Пожалуйста, я должен идти.

– Пока вы были без сознания, мы провели компьютерную томографию, сравнили ее с предыдущей и выяснили, что в вашем мозгу не было ни движения, ни кровотечения, хотя у вас там опухоль размером с небольшое авокадо. Мы бы хотели понаблюдать за вами пару дней. Что случилось? Были какие-то боли, потеря сознания, тошнота?

– Я просто упал, – отвечаю я. – Послушайте, мне пора.

– Вот как, – говорит он.

– Получается, со вчерашнего дня ничего не изменилось, я правильно вас понял? Если прогноз все тот же, и я могу упасть замертво в любую секунду, то я не хочу тратить свое время здесь.

– Вроде того, – он улыбается своему ассистенту, словно это какая-то местная шутка, в которую меня не посвятили.

– Хорошо.

– Просмотрев записи, я увидел, что ваш врач не счел операцию разумным решением. Я понимаю почему – велика вероятность необратимого повреждения мозга, паралича или смерти.

– В общем и целом, – отвечаю я.

– У вас наблюдаются такие симптомы, как размытое зрение, головные боли, тошнота, галлюцинации?

– Да, но длятся они недолго. Наверное, это значит, что пока все в порядке. И поэтому я хотел бы сейчас уйти и прожить столько жизни, сколько мне осталось.

– Бен, – мистер Перрера колеблется. – Миссис Паттерсон правильно поступила, исключив операцию и выбрав просто наблюдать за вашим состоянием. Это, безусловно, можно понять, но у нас есть специалист по артериовенозной мальформации. Мы почти десять лет тестируем передовые технологии и, учитывая прогноз без вмешательства, готовы – с вашего разрешения – попробовать решить вопрос хирургически.

– Как? – Комната перед глазами отклоняется от центра и больше не возвращается на место.

– Мы могли бы попытаться уменьшить аневризму с помощью лазерного ножа. Из-за ее расположения шансы на успех невелики, и, если вы выживете, то те же самые риски повреждения мозга и прочие сохранятся. Тем не менее в случае вашего согласия мы готовы попробовать. Есть шансы, – небольшие, но есть, – что мы полностью избавим вас от опасности, которую она представляет.

– Хотите сказать, что можете вылечить меня? – я резко сажусь, отчего мир начинает кружиться в калейдоскопе боли.

– Вылечить – это громко сказано. Артериовенозная мальформация никуда не денется, но, если все пойдет по плану, мы сможем существенно снизить риск возникновения внутричерепного кровоизлияния и обеспечить вам такую же продолжительность жизни, как у любого другого мужчины вашего возраста. Согласно нашим расчетам, вероятность успеха составляет двенадцать процентов. Для нас это первая подобная операция, но мы являемся всемирно известными специалистами в данной области и готовы предоставить вам шанс, если вы решитесь им воспользоваться.

– Ох, – у меня нет слов. – Ох.

– Такое непросто обдумать, – говорит мистер Перрера. – Послушайте, давайте оставим вас под наблюдением на ночь. Почему бы вам не отдохнуть? А завтра мы сможем обсудить процедуру более детально. У вас как раз будет время переварить информацию. Как вам такой вариант?

– Нет, спасибо, не надо, – отвечаю я. Единственное, что я могу ясно сейчас представить, – это Вита, которая ждет меня. Я выталкиваю себя из кровати, несмотря на боль, пронзающую мой позвоночник, комната расщепляется на множество частей.

– Мистер Черч… Бен, – продолжает доктор. – Я правда не советую вам уходить. Сейчас состояние стабильно, но с таким диагнозом никогда нельзя предугадать, что может случиться. Останьтесь, мы за вами понаблюдаем и гарантируем хоть какую-то безопасность.

– У меня есть дела, – отвечаю я. – Где моя сумка? Она у вас?

– С вами не было никакой сумки.

– Черт возьми. Она мне нужна. Мне нужна моя сумка! Сколько времени? Я опаздываю. Где моя сумка? Она мне нужна. У меня нет другой!

– Бен, она у меня. Мэрайя ее приберегла, – я поворачиваюсь на голос Виты. Когда девушка появляется в поле моего зрения, я чувствую облегчение. Расталкивая врачей, она подходит к кровати, берет меня за руку и целует ее. – Сумка у меня, все в порядке. Как ты?

– Вита, прости, пожалуйста, что опоздал, – начинаю я. Вита приобнимает меня за плечи и нежно целует в висок. В ее руках я расслабляюсь.

– Это неважно, – говорит она. – Совсем не важно.

– Извините, кажется, нас не представили друг другу, – вмешивается мистер Перрера.

– Вита Эмброуз, – отвечает Вита. – Девушка Бена.

Наши взгляды встречаются, я слегка киваю, наши пальцы переплетаются. Мы вместе.

– Хорошо, Вита, – говорит он. – Может, вы убедите Бена переночевать здесь? А он расскажет вам о нашем разговоре. Бен, завтра обсудим детали, договорились?

– Ага, – я поднимаю большие пальцы вверх и откидываюсь на подушку.

Стоит ему выйти из комнаты, как я снова сажусь.

– Пойдем отсюда, – я тянусь за пакетом, в котором лежит моя одежда.

– Бен, – Вита останавливает меня. – Доктор велел тебе остаться.

– Я в порядке. Голова болит, на макушке шишка, но больше ничего не изменилось, – говорю я. В принципе, так и есть.

– Что случилось?

– Да ерунда. Когда я выходил из дома, встретил Джека. Он ушел, а я поскользнулся на ступеньке и ударился головой, после чего отключился. Хорошо, что у тебя такие любопытные соседи. Я в порядке. Болит, конечно, но я в порядке. Что бы это ни было, пусть дождется моей смерти. Как все прошло?

Ее плечи опускаются.

– Я сделала это, – говорит она так, как будто сама с трудом верит. – Мне от себя тошно. Бедные Анна и Мо. Завтра я уволюсь, чтобы остальные смогли сохранить свои рабочие места, – она на секунду прикрывает глаза. – Но главное, что все получилось.

До меня внезапно доходит, чем именно Вита пожертвовала ради меня. Мне становится стыдно, что я сомневался в ней.

– Прости, зря я позволил тебе это сделать. Ты же любишь свою работу.

– Это не ты мне позволил, а я так решила. Я правда люблю свою работу, но ничего страшного, переживу. Сейчас это неважно. Что врач имел в виду под «расскажите о нашем разговоре»?

– Ничего нового, – отвечаю я.

Выражение лица Виты, когда она нежно целует меня в обе щеки и в лоб, исполнено чарующей печали. Честно говоря, я лучше проведу всего несколько замечательных часов с ней, чем рискну потерять ее навсегда. Я так долго жил в плену собственных сомнений у себя в голове, а теперь узнал, как прекрасно наслаждаться моментом, и возвращаться назад не хочу.

– Я люблю тебя, – говорю я, беря ее за руку. – Сегодня ты совершила преступление века, и теперь я хочу найти ответы и узнать, правдива ли легенда. Терять время здесь я не собираюсь.

– Я не хочу подвергать тебя опасности.

– Ты и не будешь, – успокаиваю ее я. – Я в такой же опасности, что и утром. Кроме того, другого шанса у нас не будет. Идем, я обещаю, что все будет хорошо.

Вита некоторое время изучает мое лицо, и пока она размышляет, я понимаю, что комната перестала кружиться и мое зрение прояснилось. Но голова продолжает болеть так, словно до завтра я не доживу. Наверное, это логично, к тому же я и впрямь могу не дожить до завтра.

– Ладно, – говорит она. – Ты выронил сумку, когда упал? А вдруг линза треснула?

– С ней ничего не случится, она в защитном чехле. Если сумка у тебя, значит, у меня есть все необходимое.

– Ну что ж, – произносит Вита с бледным лицом и берет меня за руку, – пути назад нет.

Впервые я настолько согласен с чьим-то высказыванием.

Глава сорок пятая

Я провожу нас внутрь через вход в подвал, машу камере видеонаблюдения и запираю дверь. Сэм кивает, показывая, что увидел нас. Когда мы заходим в лабораторию консервации, в ней звонит телефон. Бен мешкает на пороге, переводя дыхание. Свет в помещении приглушен, но Прекрасная Ферроньера словно светится в темноте, сияя из своего уголка с новой силой в ожидании того, что вот-вот произойдет. Я прекрасно понимаю ее чувства.

– Привет, Сэм, – отвечаю я на звонок. – Можно мы на выходе разберемся с отчетами о приходе и уходе? Руки чешутся поскорее заняться картиной.

– Ладно, только не забудьте, – предупреждает Сэм. – А то потом придется объясняться перед Мо. А он и так потрясен произошедшим.

– Не забудем, обещаю, – уверяю его я, переживая о том, как напугала Мо. Когда буду отдавать заявление об увольнении, обязательно отмечу, что Мо ни в чем не виноват. – Мы, скорее всего, останемся здесь на всю ночь, так что о нас не беспокойся.

Я кладу трубку и смотрю на Бена, рассматривающего Прекрасную Ферроньеру. И я не имею в виду, что он просто стоит перед ней. Он поставил стул и сидит в нескольких сантиметрах от ее лица, чуть ли не уткнувшись в него носом. Девушка на картине уверенно выдерживает его взгляд.

– Извини, что вмешиваюсь, но с чего начнем? – спрашиваю я, заставляя Бена слегка вздрогнуть.

– Я просто впервые вижу ее без рамы. Так она кажется еще более реальной. – Подходящий момент, чтобы рассказать правду, но я в тишине пережидаю, пока он пройдет. Бен молчит, снова изучая каждую деталь портрета. Я жду, когда он закончит. Бен расстегивает сумку, не смотря на меня. – Все необходимое программное обеспечение есть у меня на ноутбуке, а линза как раз подойдет к вашей камере, – он осматривается. – А где она?

– В соседнем помещении, – отвечаю я. – Придется отвезти картину туда.

– Значит, попадем на записи камер видеонаблюдения, верно? – спрашивает Бен.

– Да, но только в коридоре. Потом я войду в систему, чтобы ты смог загрузить туда свое программное обеспечение, – отвечаю я. – Кто-нибудь непременно спросит, что мы делали, зачем я зашла в систему и загрузила программное обеспечение, и попросит твои документы. Сразу, может, они и не заметят, но позже – обязательно. Если мы прямо сейчас остановимся и пойдем домой, то тогда, быть может, нам это и сойдет с рук. И то не факт. Давай просто сделаем то, ради чего ты так усердно работал, а с последствиями будем разбираться после.

– Ты уверена? – спрашивает Бен. – Можем остановиться, и тогда ничего не изменится.

– Мы уже проделали огромный путь. И не думай, что это все только ради тебя одного. Это и ради меня тоже.

– Ну ладно, – он смотрит на Прекрасную Ферроньеру, наблюдающую за нами. – Нам что… просто взять ее и понести?

– Нет! – восклицаю я. – Будем перевозить на мольберте. Чем меньше мы будем к ней прикасаться, тем лучше. Ей, на минуточку, пятьсот лет! Ты открывай двери, а я повезу. У меня хотя бы есть страховка на такие случаи, хотя я не уверена, что она это покроет.

Когда мы устанавливаем Прекрасную Ферроньеру перед камерой, звонит телефон. Сэм, как оказалось, сегодня крайне внимателен. Я беру трубку, Бен возвращается за своим оборудованием.

– Ты что творишь? – спрашивает Сэм. – Нельзя ж просто катать ее туда-сюда!

– Страховщик потребовал фотографии в высоком разрешении, – объясняю я, – чтобы убедиться, что картине не нанесен ущерб. Сэм, все нормально, не переживай. Ты же меня знаешь. Разве я стала бы рисковать картиной Леонардо?

– Нет, иначе я был бы там, внизу, и присматривал бы за вами в лабораториях, где нет камер. Он же твой любимый художник, да? – спрашивает он. – А мне Артемизия больше нравится.

– Он особенный для меня. Я не сделала бы ничего, что поставило бы под угрозу его картину. – А лжи все больше и больше. Пытаться выпутаться из нее уже поздно.

– Как скажешь, – отвечает Сэм.

Выхожу с телефоном в коридор и ободряюще машу охраннику рукой, прежде чем положить трубку. Я позабочусь о том, чтобы мои действия никак не отразились ни на нем, ни на Мо, ни на Анне, – это единственное, что я могу сделать для успокоения своей совести.

– Я займусь настройкой, – говорит Бен и идет к камере, пока я захожу в систему. Он достает из сумки квадратную черную коробку, надевает хлопковые перчатки, осторожно берет линзу и устанавливает ее на камеру. – Осталось настроить фокус и загрузить программное обеспечение. Съемка займет какое-то время, потом нужно будет подождать, пока программа разберется в световых частотах, и вот тогда… – Он заметно вздрагивает, обхватывает себя руками и отступает на пару шагов.

– Что с тобой? – я тут же подхожу к Бену, обнимаю его за плечи, чтобы поддержать, и веду к стулу.

– Я в порядке, просто немного устал и замерз. Тут холодно? – я поворачиваю его лицо к себе. Оно бледное, почти посеревшее. Ему сложно справиться с происходящим. Надо было оставить его в больнице.

– В этих помещениях температура регулируется, но здесь не холодно, – я беру его ледяные руки и растираю в своих ладонях. – Вероятно, это последствия удара. Пожалуйста, позволь отвезти тебя обратно в больницу.

– Нет, – он непреклонен. – Нет. Не хочу туда возвращаться. Я буду в порядке, мне просто нужно что-нибудь съесть. У меня в сумке есть батончик мюсли. Мама выдавала мне их с шестнадцати лет на случай, если я забуду покормить себя. Можешь увеличить температуру? Только если это не навредит картине.

– Немного потеплее сделаю, – отвечаю я. – Нужные параметры уже выставлены, но нам разрешают их немного подкручивать.

Не успеваю я шевельнуться, как Бен заключает меня в объятия и целует так нежно, будто это я здесь хрупкая, а не он. Мы задерживаемся в этой позе, Бен прижимает меня к себе, впитывая тепло моего тела.

Затем он с сожалением отстраняется, вглядываясь в мое лицо.

– Последние несколько дней с тобой были лучшими в моей жизни, – просто говорит он. – Что бы ни случилось дальше, я бы ничего не стал менять. Не забывай об этом.

– Ты про особо тяжкие преступления и походы в больницу? – я улыбаюсь, касаясь его щеки. – Уверен?

– Еще как, – он кивает и распрямляет плечи. – А теперь за работу.

* * *

– Итак, с моим новым улучшенным методом усиления слоев мы направим серию вспышек на Прекрасную Ферроньеру и вычислим коэффициент отражения света. Так мы сможем заглянуть в слои краски и, сравнивая изображения, определим, есть ли там подмалевок, который нельзя увидеть с помощью рентгена и инфракрасной рефлектографии… Извини, – он поднимает взгляд на меня, и я в замешательстве качаю головой. – Не хотел занудничать, просто напоминаю себе, что нужно сделать. Этому я в основном учился сам. Так вот, тебе нужно будет внимательно наблюдать за происходящим на мониторах, потому что ты знакома с другими изображениями, полученными с помощью более старых технологий. Если ты не знаешь, что ищешь, то не всегда понятно, что происходит, поэтому многие считают этот метод сомнительным и принимают за обман и фотошоп.

– Ну, скоро мы это проверим.

Сидя в тишине, я наблюдаю, как Бен возится с настройками камеры и расставляет оборудование с почти балетной грацией и уверенностью. Напряжение в его конечностях медленно спадает. Он с удовольствием занимается своим делом, лицо сосредоточенное, но глаза сияют и на губах играет легкая улыбка. Мне тяжело от осознания того, чем мы тут занимаемся и какие нас ждут последствия, но я все равно любуюсь его красотой. Взяв со стола ручку и блокнот, начинаю рисовать его. Чернильными штрихами изображаю длинные конечности, ловкие руки, наклон головы и мускулы, выделяющиеся под рубашкой.

Есть лишь два возможных исхода. Для наших историй наступил момент «сейчас или никогда»: если в картине ничего нет, то что дальше? Я искала объяснение своему существованию, чтобы уйти, а теперь все, чего я хочу, – это найти способ помочь Бену остаться. Долгое время я думала о том, что произойдет, если мы ничего не найдем, а теперь переживаю по поводу того, что будет, если найдем.

Мысль рассеивается, когда я с удовольствием наблюдаю за Беном в процессе работы и говорю себе: «Я просто хочу прожить целую жизнь, наслаждаясь каждой отведенной нам секундой». Все остальные вопросы могут пока подождать.

И потом, мне не впервой думать о смерти возлюбленного.

* * *

Я до сих пор не понимаю, как тот человек из министерства нашел меня и откуда он знал, что я в совершенстве говорю на французском и итальянском языках. Я работала в Коллекции в своем третьем перерождении после того, как завещала ее государству, помогая вести учет и упаковывая наши бесценные произведения искусства перед их отправкой поездом под гору в Уэльсе, где они и провели остаток войны. Днем я разбирала собранные мною картины в поисках объяснения своего существования, а ночью заботилась о Мэрайе, пока ее мама работала на кладбище. Джек при первой же возможности пошел в армию, горя желанием сразиться с Муссолини, а я осталась одна, терзаемая переживаниями. Когда интеллигентный джентльмен в синем костюме спросил, не хочу ли я «сыграть свою роль» в войне, я согласилась, даже не задумываясь, на что подписываюсь. Спустя две недели обучения я стала оперативником специального назначения, готовым к отправке во Францию под прикрытием.

Темной, облачной ночью я спустилась на парашюте на пшеничное поле в сельской местности во Франции. Паря в небе и смотря на пейзаж подо мной, я внезапно ощутила: здесь что-то произойдет, и это изменит меня.

Тогда я еще не подозревала, что дело будет не в страхе и жестокости, а в любви, которая зародится посреди разрушения и зла, Доминике.

Когда ты каждый час проводишь бок о бок со смертью, восприятие обостряется, окружающий мир кажется ярче и насыщеннее. Черно-белые фотографии этого не передавали. Я знала, что, несмотря на боль, ужас и пытки, выживу и увижу окончание войны. О моих соратниках подобного сказать было нельзя; их переполняла та же энергия, что и Бена, потому что в любую минуту все то, что они любили, то, кем они являлись, могло кануть в небытие. По вечерам мы ходили в кафе у реки, пили вино и курили, пока разноцветные лампочки над нашими головами превращались в звезды Ван Гога. Я расцветала среди жажды жизни, которой сопутствовал страх. Это почти заставило меня забыть свой любимый Лондон.

Доминик появился на десятую ночь. Он вышел откуда-то из задней части ресторана: темные волосы отросли чуть больше нужного и закрывали его опущенные глаза, белая мятая рубашка была заправлена в брюки, руки в карманах, во рту – сигарета. Он выглядел так, словно долго не мог выбраться из кровати, что уж тут говорить о разработке плана по перехвату поставки боеприпасов.

– Здравствуй. Рада знакомству, – сказала я на безукоризненном французском, протягивая ему руку. В ответ он закатил глаза и ничего не ответил. Меня так взбесило это пренебрежительное отношение, что весь вечер я почти не слушала, что говорят остальные. Доминик сидел на стуле, ссутулившись, пил дешевый бренди и хмурился, разглядывая свою обувь.

– Он плохо справляется с переменами, – объяснила мне девушка по имени Бриджит, заметив, как я тайком смотрю на него. – Ему нравился Тьерри, на место которого ты пришла.

– А-а, понятно, – сказала я.

– Нет, не в этом смысле, – рассмеялась она. – Наш дорогой Доминик неравнодушен к представительницам женского пола, на мой взгляд, даже чересчур. Так что нет, они были просто хорошими друзьями. Доминик считает, что должен был защитить Тьерри, вот и вымещает чувство вины на тебе.

– Понятно, – сказала я, на этот раз куда мягче.

– Он хоть и сумасшедший, но умный и храбрый парень, – улыбнулась Бриджит. – Только ни в коем случае не влюбляйся в него – он без сомнений разобьет тебе сердце.

После этих слов Бриджит печально вздохнула, отчего у меня возникло ощущение, что она знала об этом не понаслышке.

Момент, когда я влюбилась в Доминика, ничуть не потускнел в моей памяти, как будто это произошло вчера. Мы были в долине, заросшей густым лесом, замерзшим, как и земля под нашими ногами. Дыхание затуманивало воздух, повисла тишина, прежде чем заложенная нами взрывчатка у железнодорожных путей прорвала полотно ночи вспышками оранжевого цвета, сопровождаемыми оглушительным грохотом. Каждый из нас вздрогнул, пригнулся и закрыл уши. Все, кроме Доминика. Он стоял, не шелохнувшись, и победоносно улыбался, в его глазах отражалось бушующее пламя.

Вскоре после тех событий я поняла, что хочу его, и мною овладела жажда, какой я не знала все века до этого. До этой войны желание в моем восприятии сопоставлялось с параметрами, которые устанавливали мужчины. Я десятки лет строила и защищала приемлемую репутацию. Мадам Бьянки с ее безумными вечеринками, на которых было разрешено многое, никогда не заводила любовника. Даже девушка, которая до утра танцевала в «Ритц» с подрумяненными коленками, знала, что нужно играть по правилам, чтобы быть в безопасности.

До Доминика желание виделось мне своего рода сделкой, и, хотя в ней было место нежности и удовольствию, я все равно оставалась пассивной участницей. Раньше мир тщательно заботился о том, чтобы у женщин не было выбора. Мы считались искусительницами, которых нужно было прятать от мужских глаз и затягивать в корсеты, скрывать за вуалью и скромностью, чтобы кто-то в итоге смог заслужить приз в виде целомудрия. После окончания войны нас опять пытались вернуть к этому мышлению, но в военные годы я чувствовала себя независимо и свободно могла поддаваться собственным желаниям. Больше всего на свете я хотела оказаться с Домиником в одной постели. После его смерти я думала о нем каждую свободную минуту, вспоминала, как медленно проводила языком по адамову яблоку на его шее, как скользила кончиками пальцев под помятой футболкой, изучая подтянутый, загорелый торс. Я знала каждый сантиметр его тела, и я сделала его своим.

После того, как мы подорвали поезд, жизнь стала очень опасной. Несколько недель нам пришлось держаться по отдельности, не высовываясь и бесстрастно наблюдая, как подозреваемых забирают на допрос за наши деяния. По-другому никак. Мы мельком видели друг друга, непринужденно махали рукой, находясь на противоположных сторонах улицы, и даже сидели в одном и том же баре, но порознь. Нельзя было, чтобы нас часто видели вместе, иначе могли решить, что мы в сговоре. Однажды вечером, когда стало чуть безопаснее, он догнал меня, когда я направлялась домой из пекарни. Никто не сказал ни слова. Он шел рядом, опустив голову и засунув руки в карманы. Дым от его сигареты растворялся в вечернем воздухе. Каждый шаг делался в молчании. Луна освещала мокрую от дождя мостовую. Между нами установилась тишина. Он задержался на крыльце, пока я искала ключ. Когда я нашла его, Доминик схватил меня за руку и заговорил, глядя на мои пальцы.

– Я бы хотел тебя поцеловать, – сказал он. – Я уже давно этого хочу, и мне кажется, ты тоже не против.

Больше всего на свете мне хотелось прямо там прижать его к стене и поглотить, но я сдержалась, наслаждаясь предвкушением.

– Не уверена, что это хорошая идея, – ответила я. – Нам же работать вместе. Разве это не осложнит ситуацию, не подвергнет нас опасности?

– Если бы вместо тебя был кто-то другой, я бы согласился, – он улыбнулся, в его полуночных глазах сверкало озорство. – Но я просто не могу не думать о тебе.

– Проблема в том, что, если я влюблюсь в тебя, – поддразнивала я его, – то ты однажды разобьешь мне сердце. Мне рассказали об этом те, кто знает тебя лучше моего.

– Может быть, – он пожал плечами. – Но я обещаю, что это будет не сегодня и не завтра.

Тогда я притянула его в свои объятия. Я помню жар его губ, горячее, не желающее ждать тело. Мы, спотыкаясь, поднялись наверх и рухнули на кровать. Наконец это был равный союз: мы любили и хотели друг друга в одинаковой мере.

После той ночи мы часто повторяли наш первый нерешительный разговор в свободное время, в моменты похоти и любви.

– Ты разобьешь мне сердце, – говорила я с любовью.

– Может быть. Но я обещаю, что это будет не сегодня и не завтра, – отвечал он.

И это было правдой вплоть до того дня, когда он больше не мог сдерживать свое обещание.

В ночь перед тем, как я рассказала ему свой секрет, шел дождь, и утром над водой клубился туман. По другую сторону широкой реки из мглы вырастали башни и шпили города, похожие на плачущих и молящих о помощи призраков. Я не хотела, чтобы Доминик считал меня героиней вроде себя и Бриджит. Меня нельзя было убить оружием или по чьему-то приказу, и неважно, кто держал оружие и отдавал приказ.

Доминик подошел сзади и обнял меня. Его руки бродили по моей тоненькой хлопковой ночнушке, и я дрожала от удовольствия, отдавшись его ласкам. Он наклонился, и я подняла к нему лицо, думая, что он меня поцелует. Но его лицо оставалось серьезным.

– Я люблю тебя, – сказал он просто и быстро, но с такой тяжестью, что стало ясно, он не из тех, кто бросается такими словами. – Я всегда думал, что равнодушен к подобным вещам, но вот. Я люблю тебя, и поэтому я ослаблен и уязвим. Я боюсь. Не за себя, а за тебя.

– Тебе не нужно за меня бояться, – сказала я. И очень тихо, практически шепотом рассказала Доминику свои секреты и показала доказательства, которые держала при себе: набросок и очень старую фотографию в защитном чехле. Оглядываясь назад, понимаю, что надо было немного помедлить, но, начав, я уже не могла остановиться. Я потрясла его до глубины души, перевернула с ног на голову его представление обо мне и нас. Он называл меня лгуньей, проклинал, кричал, бранился и даже предложил найти мне специалиста, испугавшись, что я сошла с ума. Потом он ушел, сказав, что я могу возвращаться в Англию, потому что между нами все кончено.

Через несколько минут Доминик вернулся, промокший до нитки, его темные волосы лезли ему в глаза. Он плакал, сжимая меня в объятиях. После этого мы никогда об этом не говорили, даже в день его смерти. Он решил любить меня несмотря ни на что. Он любил меня до конца своей жизни. И даже тогда он не боялся за себя – только за меня.

* * *

Возможно, следовало сразу выложить Бену все, пока он не начал думать, что испытывает ко мне чувства, пока я сама не влюбилась в него. Но я выбрала дни, наполненные счастьем, и до сих пор не знаю, какую цену за это заплачу.

Бен выключает свет над нами, нажимает несколько клавиш и запускает оборудование. Он подходит ко мне, обвивает плечо рукой и прижимается губами к моему уху.

– Мне страшно, – говорит он.

– Мне тоже, – отвечаю я. Мы прижимаемся друг к другу, выстраивая единственную защиту от времени, которая у нас есть.

Позволь мне прожить целую жизнь, наслаждаясь каждой драгоценной минутой, пока последняя не подойдет к концу.

Глава сорок шестая

Мы расстелили длинное пальто из черной шерсти, которое нашли висящим на старомодной вешалке в углу. Вита лежит, устроив голову на моей груди. Темные шелковистые волосы рассыпались по моей рубашке, кончики пальцев ладони, невесомо лежащей на мне, касаются кожи чуть ниже ключицы. Моя рука лениво скользит вверх-вниз по ее спине. Если бы я постоянно не напоминал себе, что мы здесь делаем, то запросто мог бы уснуть.

Придя сюда, я сумел отогнать мысли о том, что мне сказали в больнице. Кажется, будто этот разговор произошел с другим человеком в другой вселенной. Мне не нужно принимать решение, потому что у меня есть Вита, сегодняшний вечер, и, быть может, к восходу солнца окажется, что я буду жить до тех пор, пока мир не разрушится, а звезды не обратятся в пыль.

Три звуковых сигнала сообщают о том, что система сканирования закончила свою работу. Не уверен, сколько времени прошло, но мне этого мало.

– Все? – тут же садится Вита.

– Не совсем, – я тоже поднимаюсь. Боль начинает постепенно возвращаться в спину и голову. Усталость грозит накрыть новой волной. – Теперь надо подождать, пока программное обеспечение интерпретирует необработанные данные. Относительно скоро мы узнаем, нашло оно что-нибудь новое или нет, – это будет видно по изображениям. Затем мы все скачаем и поедем домой, чтобы спокойно проанализировать данные.

Вита морщится.

– Так это решающий момент или нет? – спрашивает она, заправляя волосы за уши.

– Скажем так, один из них. – Когда я подхожу к компьютеру, мои внутренности сжимаются.

Вита всегда верила, что Прекрасная Ферроньера что-то скрывает, что Леонардо спрятал все свои секреты именно в этом, самом скромном из своих портретов, подальше от разжигателей войн и захватчиков, в безопасности от будущего, которое предвидел. Я надеялся лишь пару дней, но даже они кажутся мне вечностью. Не знаю, что я почувствую, узнав точный ответ.

– Обрабатывается первое изображение, – говорю я Вите, когда на экране появляется строка загрузки.

Она встает позади меня, положив руку на одно мое плечо и упершись подбородком в другое. Мы ждем. И ждем. Наконец на экране появляется изображение.

Ничего.

Ни секретных записей, ни подмалевок, ни исправлений. Ничего.

– Что это значит? – спрашивает Вита. – На что я смотрю?

Я не знаю, как ей об этом сообщить.

– Процесс еще не завершен, – говорю я. – На этом изображении ничего нет, но теперь вся эта проверка повторится еще сотни раз. Нам остается только ждать.

Впервые в жизни я хочу ускорить время.

* * *

Мы сидим молча, глядя друг на друга.

– Все? – спрашивает Вита. – Там ничего нет?

– Это не окончательный результат, – оцепенело отвечаю я. – Нужно проанализировать данные дома, но я ожидал, что мы хоть что-нибудь увидим. Здесь даже подмалевок нет, – я усиленно пытаюсь справиться с разочарованием. – Может, дело в программном обеспечении или линзе.

– Ты правда так считаешь? – спрашивает Вита.

– Нет, – печально говорю я. – Я годами разрабатывал эту технологию и знаю ее наизусть. Кроме того, это моя специальность, то, в чем я профессионал. Так что нет, я так не думаю.

– Я тоже, – говорит Вита. – А если обратиться за советом, проверить данные?

– На это уйдут месяцы, – отвечаю я.

Я знал, что такое может случиться, и мне казалось, что я готов к такому исходу, как к наиболее вероятному. Но правда в том, что на самом деле я верил, что все получится, что звезды сошлись и сама судьба свела меня с Витой, чтобы спасти мне жизнь. Под всем этим прагматизмом и рациональным мышлением, под напускной храбростью, мол, я готов умереть, я верил, что произойдет чудо и изменит Вселенную ради меня одного.

Пришло время столкнуться лицом к лицу с ледяной реальностью: нет никакого великого замысла, ни здесь, ни на холсте, нигде. Страх сковывает тело.

Внезапно Вита вскакивает на ноги.

– Это невозможно, – она упирает руки в бока. – Я знаю, что в ней Леонардо спрятал свои секреты. Я это знаю. Они там, они должны быть там.

– Их там нет, – отрезаю я. Я позволил миру и мышлению Виты захватить меня, потому что хотел, чтобы это оказалось правдой. Джек меня предупреждал. Это он пытался мне сказать? Что ее идеи и теории – просто вымысел? Мысль застывает в голове холодным осколком льда. – Вита, мне кажется… Мне кажется, нам надо отказаться от этой затеи.

Она стоит перед картиной и смотрит на меня так, словно ждет, что я приду к какому-то гениальному умозаключению.

– Ты сказал, что ничего нового на изображении нет, но это невозможно. Леонардо часто менял идеи прямо в процессе создания картины, потому что редко был доволен собой. Именно поэтому ему было сложно завершить портрет, и он держал Мону Лизу у себя вплоть до самой смерти. Исследования Паскаля Котта привели к каким-то результатам, противоречивым, но все же результатам. Значит, что-то мы должны были найти. Может, это каким-то образом скрыто от нашего взора? Он не мог предугадать появление таких технологий, значит, использовал что-то для того, чтобы его открытия были сохранены, но хорошо спрятаны. Спрятаны лучше, чем мы предполагали.

– Ну, Фабрицио сказал, что химический состав Прекрасной Ферроньеры уже изучили вдоль и поперек. Все эти годы шли споры, да Винчи это или нет, но ничего необычного обнаружено не было.

– А если это что-то обычное? Что-то на виду? Может, дело в дешевых пигментах, которые он использовал?

Где-то в дальнем уголке сознания зарождается мысль.

– Может быть, – говорю я. – Нам известно, что он изучал методы алхимиков, стремясь их опровергнуть. Алхимики того времени положили начало современной химии, так ведь? Они смешивали самые разные ингредиенты, отчаянно пытаясь вывести формулу философского камня и нашего любимого лекарства от всех болезней – эликсира жизни. – Я беру Виту за руку, моя идея начинает набирать обороты. – Возьмем, например, Хеннига Бранда, немецкого алхимика из семнадцатого века. Я читал о нем не так давно. Он месяцами собирал, хранил и выпаривал несвежую человеческую мочу, потому что полагал, что люди сделаны из всех элементов Вселенной, а значит, и ее секреты могут крыться в нас. Не сказать, что он прям-таки ошибался. Он кипятил чаны с мочой, пока та не начинала гореть, в результате чего получался сироп.

– Очень неприятная история, – говорит Вита.

– Потом он снова все это нагревал и получал красное масло, которое… В общем, там было еще много отвратительных этапов, но суть в том, что получилось у него нечто черное и напоминающее камень. При нагревании оно светилось в темноте. Должно быть, он думал, что данное открытие приблизило его к решению загадки, над которой бились алхимики. Ему это казалось волшебством, омерзительным, но волшебством. Он верил, что скоро узнает, как превращать свинец в золото. В каком-то плане так и было, потому что он случайно открыл фосфор, продал рецепт и заработал много денег. Можно сказать, что он превратил мочу в золото.

– Ты имеешь в виду… – Вита нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

– Что сам Леонардо да Винчи без сомнения смешивал ингредиенты. Возможно, в ходе своих экспериментов, используя знакомые нам материалы нестандартным образом, он создал какую-то смесь. Больше я ничего не знаю, только то, что фосфор светится при нагревании.

И тут я вспоминаю, как мы с мамой разрисовывали волшебные футболки в субботу, чтобы в воскресенье продать их подросткам на рынке.

– Есть такие натуральные красители, которые меняют цвет при нагревании. Нам нужен фен.

– Фен? – Вита мотает головой. – У нас два часа до рассвета, а ты хочешь, чтобы я нашла фен и направила его на шедевр да Винчи?

– Да, причем очень близко, чтобы быстро получить результат.

– Бен? – она вся выражает недоумение. – Ты хочешь, чтобы я направила фен на да Винчи?

– Ты веришь, что здесь что-то спрятано. Из-за тебя я тоже в это поверил. Вита, вдруг это наш последний шанс? – я выдерживаю паузу, не разрывая зрительный контакт. – Или мой.

Вита кусает губы в размышлениях.

– В душевых для персонала есть фен, – наконец говорит она.

– Тогда попробуем?

– Жди тут, – говорит она и уходит.

Вита возвращается с феном, удлинителем и каменным выражением лица. Губы плотно сжаты.

– Все в порядке? – как идиот спрашиваю я.

– У нас есть полчаса, и если этого не хватит… – Ее глаза широко раскрыты. – Я очень боюсь. Я-то думала, мне больше не придется подвергать опасности бесценное произведение искусства.

– Понимаю, – я делаю к ней шаг, но останавливаюсь, видя ее лицо. – Она бесценна и важна. Я это знаю. Вы – давние друзья, а я влюбился в нее с первого взгляда. Она очень много для нас значит, – у меня заканчиваются слова утешения. – Давай попробуем на верхнем уголке, и если ничего не найдем…

Мне не хочется произносить вслух, что тогда мы сдадимся. Я начинаю понимать, что готов даже разорвать картину, если это даст мне ответы.

– Хорошо, – Вита протягивает мне фен.

Я нагреваю угол, на котором мы остановились. При виде того, как кракелюр прогибается и деформируется под воздействием тепла, у меня сводит живот. Но затем слабо проявляется что-то еще, начинают проступать тусклые, темно-коричневые линии, которые могут что-то означать.

– Сними видео, – я держу фен еще тридцать секунд.

– Да, – говорит Вита. – Это итальянский и это его почерк.

– Уверена? – я поворачиваюсь к ней и выключаю фен. Отметины почти сразу же исчезают. – Это не тот случай, когда мозг придумывает что-то за нас?

– Почти уверена, – она заново проигрывает видео. – Очень похоже на слово impasto, которое переводится как «тесто» или «паста». Не знаю, но вдруг это оно?

Она смотрит на меня.

– Хорошо. Наведи камеру как можно ближе, при этом не жертвуя четкостью. Будем делать квадраты по два с половиной сантиметра, слева направо, тридцать секунд на каждый. Этого хватит, чтобы прочитать послание, не повредив картину. Согласна?

– Согласна, – говорит Вита, и мы начинаем.

Через несколько минут наши сомнения растворяются так же быстро, как проявляются скрытые в краске символы.

– Ты нашел ключ, Бен, – благоговейно шепчет Вита.

Я нашел ключ.

Я нашел его, и я в ужасе.

Глава сорок седьмая

Пабло с удовольствием провел время с Мэрайей, вот только его переименовали в Кипа, накормили консервированной свининой и тунцом с рук, и, похоже, ему понравилось, что его укутали в вязаное одеяло.

– Привет, Иви, – говорит Мэрайя, когда Марта впускает нас внутрь, подмечая, но не комментируя наш взъерошенный вид. – Ты принесла для меня леденцы?

К счастью, я нахожу один на дне сумки и делаю мысленную пометку купить еще, потому что этот последний.

– Оранжевый, – радостно говорит она, держа его в ладонях так, словно это драгоценный камень. – Ты не знаешь, где мама? Я не могу ее найти.

– По-моему, у нее ночная смена на заводе, – отвечаю я. – Марта уходит, скоро придет Вив. Можно мы заберем Пабло?

Пес выбрался из своего гнездышка и теперь пытается запрыгнуть к Бену на руки. Бен поднимает его и укачивает, словно младенца, морщась, когда Пабло начинает его облизывать.

– Ты ему понравился! – Мэрайя улыбается, но потом ее лицо мрачнеет. – Мама сказала, что ему тоже придется уехать, потому что у нас не хватит на него еды. Он уедет на ферму, к эвакуированным. Ты отвезешь его на ферму, Иви?

– Да, – я беру ее за руку. – Он будет счастлив и сыт, а когда война закончится, он вернется.

– Я буду очень сильно по нему скучать, – Мэрайя протягивает к псу руки. Пабло позволяет Бену опустить его на пол, подбегает к старушке и ждет, пока она поплачется ему в шерсть. – Я и по маме скучаю, – всхлипывает Мэрайя. – И по моему Лену. Куда все ушли?

– Я все еще тут, – говорю я, присаживаясь рядом. – Я всегда буду тут, Мэрайя, не волнуйся.

– Ты и правда всегда была со мной, – она прижимается ко мне. – Всегда. Расскажешь мне сказку о наследнице?

Я бросаю взгляд на Бена, он слегка кивает.

– О мадам Бьянки? – спрашиваю я. Мэрайя кивает.

– Расскажи про ее платья и драгоценности, – с широко распахнутыми глазами просит она.

– Мадам Бьянки была загадочной женщиной, – говорю я. – Она появилась в Лондоне внезапно. Никто не знал, откуда она, кем были ее родственники и откуда у нее такое огромное состояние. Ходили слухи, что они с братом были пиратами, но никого не волновало, правда ли это, потому что мадам Бьянки была выдающейся личностью. А уж как закипела с ней светская жизнь!

– Расскажи, что она сделала, – говорит Мэрайя.

– Она построила роскошное палаццо в самом сердце Лондона, – отвечаю я. – Заплатила в три раза дороже, чтобы работы были завершены за год, и вместе с тем строила по всему городу дома для богатых, среднеобеспеченных и даже бедных. Мадам Бьянки спроектировала твой дом, Мэрайя, и мой. Справилась она на славу, раз они до сих пор стоят. Но элита любила ее не за дома, а за вечеринки. О них говорила вся Европа. Люди буквально дрались за приглашения. На каждой вечеринке у мадам Бьянки было новое платье из лучшего шелка и атласа, всех цветов радуги и с таким количеством драгоценных камней, что, по словам свидетелей, она могла затмить саму королевскую семью. Еще говорили, что не было никого лучезарнее, остроумнее, умнее и прекраснее мадам Бьянки. А самое замечательное – все, что было собрано ею за жизнь, она оставила нам. В каком-то смысле ее восхитительные платья и драгоценности теперь принадлежат тебе.

– И ты работаешь в ее доме, да? – спрашивает Мэрайя. – Принесешь мне тиару?

– Постараюсь, – с улыбкой говорю я и целую пожилую женщину в лоб.

Входная дверь не заперта, поговорив с Мартой в коридоре, к нам заходит Вив.

– Доброе утро, Мэрайя, – жизнерадостно говорит она, наполняя комнату солнечным светом. Когда она замечает нас, ее улыбка становится еще шире. – Бен! Приятно видеть тебя на ногах. Мы очень за тебя переживали! Какое облегчение.

– Спасибо вам за все, – произносит Бен. – Я очень благодарен, что вы мне помогли.

– Без проблем, дорогой, – Вив смеется, к ней присоединяется Мэрайя. – Останетесь на завтрак?

– Не получится, – отвечает Бен. – Мы просто зашли за собакой.

– А вот Мэрайя не откажется от тоста с яйцами, – говорит Вив.

– Да, спасибо, мамуль, – Мэрайя поудобнее устраивается в кресле, рассеянный взгляд направлен куда-то вдаль, куда мы за ней последовать не можем.

– По-твоему, как она? – спрашиваю я Вив, когда мы собираемся уходить. – Все в порядке, ей здесь хорошо? Я давно привыкла к ее путешествиям во времени, но называть тебя мамой – это что-то новенькое.

– Ей и правда становится хуже, но дом по-прежнему подходящее для нее место, – отвечает Вив. – Врач говорит, что физическое здоровье у нее в норме, да и нас с Мартой Мэрайя, безусловно, держит в тонусе. Ты очень помогаешь… ну, покрывая расходы, чтобы она могла оставаться в своем доме. Не уверена, что она понимает, как ей с тобой повезло.

– Скажу честно, это все из эгоистических побуждений, – бросаю взгляд на Бена, который внимательно слушает. – Мэрайя очень мне дорога.

Вив провожает нас наружу, и я слышу, как она поет We’ll Meet Again. Мэрайя присоединяется к ней, как только за нами закрывается дверь.

– Должно быть, на это уходит много денег, – говорит Бен, пока мы спускаемся по ступенькам дома Мэрайи и поднимаемся по моим.

– У меня их полно, забыл? Больше, чем мне хочется или надо. Почему бы не помочь другим?

– Ты замечате…

– Нет, Бен, – прерываю я его, останавливаясь у двери и прикладывая палец к его губам. – Я не замечательная. Мне просто повезло. Все, что у меня есть, – дом, гараж, деньги – это просто везение, хотя иногда скорее напоминает проклятие. Мне повезло, а вот Мэрайя одна-одинешенька. Поэтому я хочу о ней заботиться, и точка. Давай больше не будем об этом говорить, ладно?

– Хорошо, – кивает Бен и добавляет: – А я все равно думаю, что ты замечательная.

Впервые так радуюсь возвращению домой, или, по крайней мере, не помню, когда последний раз так радовалась. Я устала, но тело при этом гудит от волнения. Кажется, что по венам бежит ток, а не кровь.

Бен плюхается на диван, Пабло тут же залезает следом и сворачивается калачиком у него в ногах.

– Поспи, – я прижимаю ладонь к прохладному лбу мужчины. Он выглядит изможденным после ночи, проведенной на полу в музее. – Так или иначе, пока что мы ничего не можем сделать. Я схожу в фотосалон, распечатаю фото в самом большом размере и хорошем качестве. Думаю, это займет несколько часов, так что я загляну на работу и посмотрю, как там обстоят дела.

– Хорошо, – одной ладонью Бен прикрывает глаза, другую кладет между ушей Пабло. – Похоже на план.

– Бен? – Я присаживаюсь на краешек дивана. – Как ты себя чувствуешь? Есть какие-нибудь последствия удара, из-за которых нам стоит беспокоиться?

– Честно говоря, не знаю, – он убирает руку, чтобы посмотреть на меня. Лицо бледное, под глазами залегли тени, отросшая щетина смягчает линию челюсти. – Все пытаюсь уложить в голове произошедшее.

– Я тоже, – отвечаю я. – По крайней мере, Прекрасная Ферроньера вернулась на выставку и выглядит так же, как и прошлым утром. Правда, кажется, что с того времени прошла вечность.

– А ты не можешь снова прогулять работу? – спрашивает Бен. – Ты же, наверное, тоже устала.

– Я в порядке. Отдам файлы и пойду на работу, – я показываю ему флешку с фотографиями. – Напишу и отдам Анне заявление об увольнении и, если получится, тихонько улизну пораньше.

– Тебе тоже нужно поспать, – он берет меня за руку. – Может, приляжешь ко мне на минутку?

– Если прилягу, то пролежу тут весь день, – отвечаю я. – Все нормально, кофе и сахар мне помогут.

– Я буду скучать, – говорит Бен, его голубые глаза помутнели от усталости. – Мне спокойнее спится, когда ты рядом.

Опускаюсь на колени и утыкаюсь лицом ему в грудь.

– Я тоже буду по тебе скучать, – говорю я. – Но тебе нужно отдохнуть. Пабло за тобой присмотрит, – треплю уши пса, пока он изо всех сил пытается влезть между нами. – Я быстро, обещаю.

Когда я выхожу из комнаты, он уже спит.

* * *

Работа кажется мне сном наяву. Мир приобрел сюрреалистичный оттенок, как будто все, что я знала, немного изменилось, осталось прежним, но не таким же.

Прекрасная Ферроньера вернулась на выставку. Посетители в штатном режиме приходят и уходят. Кто-то сразу устремляется к да Винчи, кто-то минует его, направляясь к определенному залу или экспонату. Я рада видеть завсегдатаев, для них Коллекция – не просто галерея, а продолжение их дома и их самих, место, где редкие вещицы становятся хорошо знакомыми чудесами. Так происходит всегда, знаю не понаслышке.

На смене сейчас Мо, который следит за происходящим в выставочном зале с особой внимательностью.

Даже к Анне, по всей видимости, целиком и полностью вернулось самообладание. На совещании я сижу рядом с ней, пока она делится нашим прогрессом с директорами: мы планируем организовать выставку экспонатов сокровищницы Коллекции, которые когда-то считались магическими. Никто не потребовал моего увольнения, и у меня не было возможности самой написать заявление, потому что я весь день помогала Анне. Мне не хватило духу оставить ее. Не будь я так измотана, меня бы уже трясло в истерике от всей этой иронии.

Во время обеденного перерыва я встречаюсь с Джеком на площади Святого Джеймса, где он придержал нам скамейку. Он робко протягивает мне мой любимый кофе – очень горячий и с двойным шотом эспрессо – и бейгл с копченым лососем и творожным сыром.

– Я не был уверен, захочешь ли ты со мной говорить. – Слова Джека застают меня врасплох прежде, чем я успеваю поведать ему, что произошло за последние двадцать четыре часа.

– Почему? – в замешательстве спрашиваю я. – Бен упоминал, что ты приходил.

– И он тебе не рассказал? – похоже, Джек удивлен.

– Не рассказал что? – хмурюсь я.

– Я облажался, – признается он. – Я пытался предупредить Бена, подготовить, а он не хотел слушать, спешил поскорее уйти к тебе. И… упал. Сильно ударился головой. Но на вид был в порядке. Я убедился, что с ним все нормально, прежде чем уйти.

– Джек, – я качаю головой. – Он потерял сознание на улице, и его забрали в больницу. Он мог умереть!

Его глаза распахиваются шире.

– Прости, пожалуйста. Я думал, что он в порядке. Клянусь, это было случайно!

– Если бы ты не пришел путаться под ногами, он бы не упал. – В груди нарастает злость. – Джек, какого черта ты творишь? Это не твое дело!

– Мое, Вита, когда ты не в силах трезво мыслить. Как он может принять решение, не зная, что на кону?

– Я все ему расскажу, – отвечаю я. – Просто нужен подходящий момент.

– И когда же он наступит, Вита? – спрашивает Джек. – Надеюсь, до того, как он вступит в вечную жизнь, не представляя, каково это? Или после того, как он умрет?

Я отвешиваю ему пощечину и тут же в ужасе отдергиваю руку.

– Извини. Не надо было, – заикаясь, говорю я. – Я не могу говорить о нем так, словно он какой-то эксперимент, и если он умрет и я не смогу его спасти, то ничего страшного не произойдет.

– Понимаю, – говорит Джек, проводя рукой по лицу. – Я не хотел показаться жестоким, просто эта ситуация многое для меня прояснила. Раньше я думал, что мы всегда будем вдвоем. Но все рано или поздно меняется, хотим мы того или нет.

– Так вот в чем дело? – спрашиваю я, чувствуя, как наше хрупкое перемирие натягивается и лопается. – Ты хочешь, чтобы у меня не было ничего своего и я вечность провела с тобой? Мы разные, Джек. Может, когда-то мы и были похожи, но не сейчас. Я не отношусь к миру, как к безделушке или игрушке. Я хочу жить в нем, быть его частью и, в отличие от тебя, заботиться о ком-то еще кроме себя.

– С тобой невозможно это обсуждать, – Джек резко встает и раздраженно проводит рукой по волосам. – Я знаю, что эгоистичен и тщеславен, но я всегда был рядом. Мне нужно знать, уверена ли ты, что хочешь этого. Уверен ли Бен? Знает ли он, что будет наблюдать, как умирают его близкие? Знает ли, что ты возненавидела эту жизнь, когда умер Доминик? Возненавидела всем сердцем настолько, что иногда мне кажется, что ты ненавидишь меня.

– Иногда мне тоже так кажется, – я выплевываю эти слова раньше, чем осознаю, что говорю и кому. Мы с Джеком ошеломленно смотрим друг на друга. – Я не это имела в виду, – слишком поздно спохватываюсь я. – Я очень устала и просто хочу спасти его, Джек. Конечно, я люблю тебя, ты же мой самый близкий друг. Я желаю тебе всего самого лучшего и поэтому не понимаю, почему ты не хочешь для меня того же.

– Знаю, – натянуто отвечает он. – Ну и что вы нашли? Ты сказала, вы что-то нашли. Секрет вечной жизни?

– Пока не знаю, – я гадаю, можно ли залатать дыру, которую я проделала в наших отношениях. Не так я себе представляла этот момент. Мы сидим по разные концы скамейки, между нами – бесконечность. – Нам удалось найти спрятанные Леонардо слова на полотне. У меня еще не было времени их изучить, но это может оказаться ключом к разгадке секрета вечной жизни. Разве тебе не интересно?

– Меня интересуем только мы, – отвечает Джек. – Но тебе этого недостаточно.

– Дело не в этом, – говорю я. – Не в том, что тебя мне недостаточно. Мне нужно, чтобы все те жизни, которые мы прожили, имели хоть какое-то значение. Если я спасу Бена, тогда они будут иметь значение. У всего будет смысл.

Джек долго смотрит на меня, и я не могу считать выражение его лица, как будто за несколько минут оно стало мне незнакомым, хотя я смотрела на него миллионы раз.

– Так, может, пора сказать ему правду? – спрашивает он. – Объясни, что на самом деле представляет собой дар бессмертия от Леонардо. Если ты его любишь, разве он этого не заслуживает?

– А разве я не заслуживаю самой выбирать, как мне жить? Или ты и следующие пятьсот лет намерен контролировать все мои действия? – спрашиваю я, поднимаюсь и шагаю прочь.

– Вита! – кричит мне вслед Джек. – Это не то, чего я хочу. Я просто пытаюсь сказать… объяснить, что я…

Я поворачиваюсь.

– Джек, – говорю я, – если бы ты меня любил, то отпустил бы.

* * *

Уйти с работы пораньше не получилось, потому что я была нужна Анне. Да и, если быть до конца честной, мне самой не хотелось спешить домой, спор с Джеком не прекращал крутиться в моей измученной голове. Я все ждала, когда правосудие настигнет меня и схватит за плечо, но ничего не происходило. Записи с камер видеонаблюдения ничего не давали, в зале было слишком оживленно и темно. От всего этого прискорбного инцидента осталась лишь гора бумажной работы, даже в прессу ничего не просочилось.

Почему-то в это я верила меньше, чем в секретное послание, оставленное термореактивной краской на одной из самых известных картин мира.

Наконец я возвращаюсь домой с увесистой папкой фотографий Прекрасной Ферроньеры формата А4. Бен встречает меня у двери: выглядит он куда лучше и пахнет чистотой. Я опираюсь на него и позволяю отвести меня к дивану, на который падаю, как тряпичная кукла.

– Меня не арестовали, – сообщаю я, когда он снимает с меня обувь и кладет мои ноги на диван. – Даже про помятое пальто ничего не сказали. Я почти разочарована. Не очень весело нынче быть преступным гением.

– Ну, время еще есть, – Бен накрывает меня огромным шелковым покрывалом. – Я с минуты на минуту ожидаю появление полицейского вертолета и спецназа.

– Как ты? – я перехватываю его запястье и притягиваю мужчину к себе, чувствуя, как мое тело наконец перестает сопротивляться усталости. Все, чего я хочу, – это перевернуться на бок и уснуть.

– В норме. Обо мне не переживай, – он целует меня в лоб. – Это распечатки? Можно я развешу их на стене, пока ты спишь?

– М-м, – бормочу я. – Можно. Делай что хочешь.

* * *

– Эй, Вита. Вита. – Голос Бена медленно вытягивает меня из глубокого сна.

– Уже? – бормочу я. – Еще пять минуточек.

– Ты проспала шесть часов, уже полночь, – он гладит меня по щеке. – И я уверен, что ты захочешь это увидеть.

– Точно? – я переворачиваюсь на другой бок; почти всю стену заняло лицо Прекрасной Ферроньеры, исписанное словами. Очень похоже на почерк Леонардо.

– Мать твою, – я сажусь на диване.

– Вот и я так подумал, – говорит Бен.

VIII

Будьте так же честны друг с другом, как этот циферблат честен с солнцем.

Девиз солнечных часов

Глава сорок восьмая

– Мне нужны вино и еда. Именно в таком порядке, – говорит Вита, садясь на ковер, скрестив ноги. Она открывает записную книжку и ищет в сумке ручку.

– Я все купил, – с гордостью сообщаю я, наливая ей бокал вина из Tesco Metro. Я подумывал сходить в погреб, но потом подумал, что могу случайно схватить что-нибудь ценой в несколько тысяч фунтов. Тогда я решил сходить в магазин и купить самое дорогое красное вино, какое у них было.

– О, неплохо, – говорит Вита после первого глотка. Я горжусь своими неожиданными навыками сомелье.

– Пока ты будешь переводить, я приготовлю пасту с томатами, базиликом, пармезаном, чесноком и трюфельным маслом. Углеводы, конечно, но тоже полезно.

– Звучит аппетитно. Выйдешь за меня? – рассеянно спрашивает она, помечая что-то в записной книжке.

– Только назови день, – беззаботно отвечаю я.

Вита с улыбкой смотрит на меня, и я чувствую, что между нами осязаемо повисла несбыточная надежда: однажды, когда у нас будет достаточное количество времени и пространства, перед нами откроется будущее. Эта вероятность вдруг кажется мне живым существом, совсем как та переменчивая магия, за которой охотились алхимики.

– Ну, – я осознаю, что мне сложно прервать зрительный контакт, – мне пора заняться пастой. Хочу приготовить свежий томатный соус. Тебе не повредит для разнообразия съесть что-нибудь не из доставки.

– Не уверена, что мое тело выдержит такое потрясение, – говорит Вита и возвращается к записям. Когда я выхожу из комнаты, до меня доносятся слова, напоминающие шепот клятвы: «Я люблю тебя, Бен Черч».

Пабло сидит у моих ног, пока я режу и обжариваю ингредиенты, время от времени останавливаясь, чтобы отпить очень дорогого вина. Честно говоря, по вкусу оно ничем не отличается от тех, что я пробовал раньше. Над моей головой мигают и успокаивающе монотонно гудят лампы. За одним окном Сохо подпрыгивает и кружится, будто на вечеринке в клубе, за другим – тишина и темнота. Я должен быть счастлив, но меня тревожит, что я не все рассказываю Вите.

Например, я не рассказал ей, что утром обнаружил четыре пропущенных – звонили из больницы и просили вернуться, обсудить план лечения, чтобы я хотя бы точно представлял, что происходит. Или то, что с тех пор, как я ударился головой, в районе затылка появилась новая непрекращающаяся боль, а перед глазами плавает темное пятно.

Мы так близки к чуду. Все, что мне нужно, – это еще немного времени. Совсем чуть-чуть.

– Как успехи? – я захожу в гостиную, сажусь на пол рядом с Витой и ставлю перед ней тарелку с пастой.

– Я очень медленно продвигаюсь, – говорит она. – Тут и надписи, и пиктограммы, и, конечно, зеркальный код. Как только я разгадаю шифр, дела пойдут быстрее, но это займет какое-то время. Из того, что я поняла, Леонардо размышляет о судьбе: почему кому-то доступны роскошь и богатство, а кто-то обречен жить в нищете. Ты же понимаешь, что, если мы расскажем об этом миру, все примут это за тщательно продуманную мистификацию?

– Меня не заботит, что подумает весь мир, – отвечаю я. – Для меня важно только твое мнение. Это правда он или какой-то безумный парижанин из девятнадцатого века увлекся?

– Это он, – говорит она. – Я узнаю его стиль.

Незаметно проходит еще час. Вита поднимается, берет записную книжку и встает перед Прекрасной Ферроньерой размером во всю стену.

Мигающий верхний свет кажется недостаточным, поэтому я включаю лампу, зажигаю несколько свечей и ставлю их на камин. Такое плавное освещение каким-то образом оживляет портрет, кажется, что девушка на нем в любой момент может моргнуть и улыбнуться.

– Я закончила, – тихо произносит Вита, продолжая стоять лицом к снимкам.

– И? – спрашиваю я. Руки Виты, одна из которых по-прежнему сжимает записную книжку, опускаются вдоль тела. – Вита, и? – повторяю я. – Что там?

– Это не секрет бессмертия, – отвечает она, поворачиваясь ко мне. По ее щекам текут слезы. – Это завещание. История женщины, изображенной на картине.

Я пытаюсь осознать услышанное, но пока не получается.

– Прочитаешь его мне? – прошу я. Не знаю, что еще можно сказать.

Вита берет свечу с каминной полки и ставит ее на тумбочку, затем опускается на колени, берет в руки записную книжку и начинает читать.

«Это история молодой женщины, которую заставил позировать для портрета ее хозяин – белый монах. Ее звали Аньезе. С тех пор, как я закончил картину, прошло уже двадцать лет, но она не состарилась ни на день. К тому моменту, как я познакомился с Аньезе, она уже четыре года жила при дворе герцога Миланского, к которому попала в четырнадцать лет – отец отдал ее в качестве уплаты долга. Герцог редко обращался к ней, поскольку у него была другая любовница-фаворитка, за что Аньезе была бесконечно благодарна. Но одним вечером он наткнулся на девушку, пребывая в гневе, и вся его ярость обрушилась на нее. Позднее Аньезе родила сына, которого у нее забрали, чтобы растить вдали от двора. Меня позвали, чтобы отметить это событие написанием портрета. Я был тронут грацией и достоинством, сообразительностью и задумчивостью девушки. Пока я делал наброски, мы стали вроде как друзьями: говорили о судьбе, планах Бога на нас, обсуждали, почему какие-то жизни не значат почти ничего, а какие-то – все, хотя божьи создания должны быть равны. Я всем своим сердцем желал даровать ей хотя бы частичку свободы от этих жестоких оков, в которые ее заключили еще в детстве. Но только время может даровать свободу порабощенным, а время – немилостивая госпожа. Мне хотелось поделиться с ней временем, чтобы она пережила всех, кто держал ее в заключении. Работая над портретом, я использовал методы и материалы алхимиков, обращался к геометрии звезд и секрету египтян, совсем как учил мой друг Лука. Я думал, это все выдумки, спектакль, но прошли годы, герцог умер, двор распался, моя борода отросла и поседела, а Аньезе осталась такой же. Мне сказали, что она ушла в женский монастырь, где монахини гадали, не являлась ли она чудом божьим. Добившись разрешения у короля, я отправился повидаться с ней. Она и впрямь не изменилась. Возможно, я превратил ее в нечто противоестественное. После нашей встречи я забрал портрет, который висел дома у ее матери, притворившись, что мне нужно его обновить, а сам спрятал эту историю в надежде, что в будущем ее обнаружат и разгадают. Когда мы встретились, я спросил Аньезе, что она будет делать, когда все, что ей знакомо, превратится в прах, а она, вечно молодая, продолжит жить. Девушка ответила, что уедет и будет путешествовать по миру, посещая все достойные места, а когда закончит с этим, то начнет все сначала. Я пишу эти строки, не зная, что произошло дальше. После моего вопроса она словно исчезла с лица земли».

Вита закрывает записную книжку и собирает волосы в конский хвост. Свеча освещает одну сторону лица девушки. Она смотрит на меня с такой надеждой и грустью, что мои слезы повторяют путь ее.

– Бен, неужели ты не понимаешь? – произносит она. – Теперь-то ты видишь? Мне так жаль. Я правда думала, что у нас все получится.

– Не понимаю, о чем ты? – спрашиваю я. – Вижу что?

Миссия закончилась, и мы ее провалили. Все, что я могу, – это попытаться сосредоточиться на этом ошеломляющем осознании.

Не успевает Вита ответить, как кто-то неистово начинает колотить в дверь.

– Кого это принесло в такой поздний час? – я направляюсь к двери, Вита шагает за мной. На пороге мы видим Марту, босую и в плотно запахнутом халате.

– Что случилось? – тут же спрашивает Вита.

– Мэрайя пропала, – отвечает Марта. – В два часа ночи я заходила к ней, и все было спокойно, а сейчас кровать пустая, дверь открыта, обуви нет. Я не знаю, что мне делать. Куда она могла пойти?

– Вариантов много, – Вита надевает ботинки. – Зависит от того, как она себя чувствует и в каком времени находится. Может, она ищет баржу, на которой можно прокатиться, или же пошла танцевать во Французский дом. Тут не угадаешь. Марта, оставайся здесь на случай, если она вернется, и позвони в полицию. А я пойду проверю ее любимые места.

– Я с тобой, – говорю я. Девушка кивает и крепко сжимает мою руку в своей.

Вита боится ничуть не меньше моего, и я это чувствую, но не уверен, что это только из-за того, что у нас, возможно, наконец заканчивается время.

Глава сорок девятая

– Если она пошла к реке, к главным дорогам… – Я крепко держу Бена за руку, пробираясь через улицы Сохо, до сих пор заполненные людьми.

– Если она пошла туда, то кто-нибудь ее найдет и поможет, – говорит Бен. – Постарайся не накручивать себя. Подумай, в какие места, из тех, что она знает, ее могло потянуть?

– Церковь Святой Анны, – я направляюсь туда. – После войны она любила брать туда свой обед и есть под деревьями.

Я отпускаю руку Бена и перебегаю улицу, как будто церковь, что тянется ввысь, может в любую секунду оторваться от земли и отправиться в полет на Луну. Сады возвышаются почти на два метра выше уровня тротуара. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть, не сидит ли где-то в теньке Мэрайя, воображающая, что она под солнцем обедает сэндвичем с джемом.

– Ты выше меня, – я быстро подвожу Бена, чтобы он поискал Мэрайю. Раньше тут было кладбище для умерших от чумы, и из-за количества захоронений уровень земли поднялся почти на два метра.

Бен прикрывает глаза ладонью и несколько минут осматривает плохо освещенный сад.

– Никого не вижу, – он поворачивается ко мне. – И потом, она не ниндзя, чтобы перелезть через такой забор. Где еще она может быть?

– Французский дом the Coach and Horses – она обожала ходить туда на коктейли и флиртовать с актерами театра. Но в такой час они уже закрыты.

– Давай все равно туда сходим, – предлагает Бен. – Может, она будет бродить где-то рядом в поисках входа.

Меня поглощает тревога, а он остается спокоен, и это помогает.

Я была уверена, что мы почти достигли цели, а потом все разрушилось в один миг: я поняла, что не смогу спасти Бена и что мне срочно надо рассказать ему правду о жизни, которой у нас не будет. Но сейчас он здесь, со мной, ищет Мэрайю, как будто важнее этого ничего нет, потому что знает, насколько для меня это важно.

Мы зовем ее по имени, заглядываем в переулки, всматриваемся в окна закрытых магазинов и ресторанов. Навстречу нам идут, пошатываясь, подвыпившие парни.

– Старая кошелка, – ругаются они, проходя мимо. – Все эти крики, возня… Упечь бы ее в дом престарелых.

– Вы про кого? – я хватаю одного из них за руку. – Чьи крики и возня?

– Эй, руки при себе держи, – он стряхивает мою ладонь, а потом видит Бена позади меня и отступает на пару шагов. – Ты о чем?

– О ком вы говорили? – спрашиваю я. – Моя подруга, пожилая женщина с деменцией, потерялась где-то в этом районе. Вы видели «поехавшую старую кошелку»?

– Мы не в обидном смысле, – отвечает один из них. – Она пытается попасть в метро, на станцию Лестер-сквер, ломится в двери. Ее там кто-то снимал, но это были не мы.

– Метро, – я смотрю на Бена. – Прячется от бомбежки.

Я пускаюсь бежать, Бен за мной. Мы проносимся по Чаринг-Кросс-роуд и устремляемся к небольшой толпе у входа в метро. Я слышу вопли и плач Мэрайи еще до того, как вижу ее.

– Там моя мама. Пустите меня, – она колотит по металлической решетке, закрывающей проход. – Не бросайте меня здесь! Меня разорвет на кусочки! Пустите меня, пожалуйста. Я хочу к маме!

Я проталкиваюсь сквозь толпу и чуть не падаю, оказавшись по другую сторону.

– Идите домой, – Бен разгоняет зевак. – Ну, вперед! Вы пугаете старушку. Что в этом веселого? Идите уже, идите!

Я одариваю его благодарной улыбкой и поворачиваюсь к Мэрайе. Она вцепилась в решетку, прислонилась к ней лбом и горько плачет.

– Мэрайя? – мягко зову я. – Мэрайя, это я. Милая, ты в безопасности. Я пришла забрать тебя домой.

– Иви? – Мэрайя поворачивается ко мне. Ее лицо посерело, на щеках дорожки от слез, седые волосы спутались. – Иви, я не могу найти маму. Я услышала сирену и прибежала сюда, но они меня не пускают. Иви, нам нужно попасть внутрь, иначе мы умрем. Я не хочу умирать.

– Не бойся, бомбежка закончилась, – я протягиваю ей руку. – Ты разве не слышала отбой? Все закончилось.

– Точно? – неуверенно спрашивает Мэрайя.

Я осторожно делаю шаг, приближаясь к ней.

– Твоя мама сейчас на ночной смене, она отправила меня за тобой. Я отведу тебя домой, чтобы тебе не было страшно, выпьем по чашке бульона и будем петь песни. Как тебе такой план, Мэрайя? Хочешь спеть? А потом я расскажу тебе сказку.

– Мамочка там, внизу, – Мэрайя снова бьет по решетке, но уже не так отчаянно. – Иви, мне кажется, она там.

– Идем, – я беру руку пожилой женщины и нежно потираю, а затем, негромко напевая песенку, увожу Мэрайю за собой. – Беги, кролик, беги, кролик, беги, беги, беги.

– Не доставляй удовольствия фермеру, не доставляй, не доставляй, – подхватывает Мэрайя, ее настроение немного улучшается. – Иви, ты принесла леденцы?

– Дома есть, – отвечаю я. – Идем туда, и я дам тебе все леденцы, какие ты только захочешь.

– Но я хочу сейчас, – плачет Мэрайя. – Мама всегда дает мне сладости, когда начинается бомбежка.

– Обещаю, ты их получишь, как только мы окажемся дома, – повторяю я, тщетно роясь в карманах.

– Вот, держи, дорогая, – уставшая женщина в униформе работника лондонского метро протягивает мне несколько ирисок в обертке. – Всегда с собой ношу.

– Спасибо, – говорю я. – Мэрайя, смотри, ириски!

– Давно я их не ела, – радуется Мэрайя.

Она идет со мной, последние любопытные расходятся.

– Иви, кто это? И где Доминик? – спрашивает Мэрайя, рассматривая Бена. – Ты уехала во Францию, встретила Доминика и долгие годы не возвращалась. Я вышла замуж, одиноко состарилась, но тебя все еще не было рядом. А потом Доминик умер – он был уже старый и больной, – и ты вернулась и выглядела так же, как и в день, когда ушла. Где ты была, Иви? Почему тебя теперь зовут Вита?

– Глупо, правда? – я отмахиваюсь от вопроса, а Бен хмурится.

И наконец видит всю правду.

Глава пятидесятая

Когда я захожу в дом, меня встречает тишина.

Из коридора видно, как Бен неподвижно стоит перед огромным изображением Прекрасной Ферроньеры на стене, глаза изучают черты лица, руки опущены по швам, в одной из них мое свадебное фото.

– Не понимаю, как я не заметил этого раньше, – недоумевающе произносит он, не поворачиваясь ко мне. – Теперь все сходится. Какой же я идиот. Ответ был прямо у меня перед носом. Ты веришь в легенду, потому что ты и есть легенда.

– Бен… – начинаю я.

– Теперь ясно, – он поворачивается ко мне. – Мэрайя путает тебя с Иви, потому что ты и есть Иви.

Он выпускает серебряную фоторамку из руки, и та со звоном падает на пол, стекло трескается пополам.

– Париж, тысяча девятьсот сорок пятый год. Эвелин и Доминик. День свадьбы.

– Позволь мне объяснить.

– Вот чего я не могу понять, Вита, Иви, или как там тебя зовут, так это того, почему ты не рассказала мне, кто ты такая. Я думал, мы близки и можем доверить друг другу что угодно, но получается, каждый раз, когда мы обсуждали, правдива ли легенда, и я осмеливался надеяться на чудо, ты утаивала самое важное – что ты и есть доказательство ее существования.

Пытаюсь успокоить дыхание. Все произошло за считаные секунды, и теперь я растеряна и не знаю, как объясниться. Сделав шаг в комнату, начинаю говорить, скрыть отчаяние в голосе мне не удается.

– Я не рассказала тебе, потому что не знала наверняка. И мне было стыдно, что у меня есть столько времени, о котором я не просила, а у тебя его осталось так мало. Я подумала, что если смогу спасти тебя, то…

– В голове не укладывается. Бессмыслица какая-то. Ты искала секрет, зная, что он существует? Тогда почему не рассказала мне?

– Потому что я не знаю, как работает магия, а следовательно, ничего не могу обещать.

– Объясни все с самого начала. Кто ты, Вита? Что ты такое?

– В то время, когда был написан портрет, меня звали Аньезе, – начинаю я. – С тех пор у меня было много имен, большинство из них затерялись в истории вместе с первым. Аньезе, Беатрис, Изабелла Бьянки… Эвелин до смерти Доминика, а теперь Вита. Не знаю, как долго это имя будет моим. В конечном итоге всегда наступает пора прощаться и начинать заново, иначе люди заметят, что я не меняюсь. Я держусь за каждую личность как можно дольше, пока ситуация это позволяет.

Лицо Бена непреклонно. В его неподвижности читается скрытый гнев.

– Мне пятьсот тридцать один год, – говорю я. – Время вокруг меня движется, но сама я существую лишь в одном моменте – том, когда меня нарисовали. Мне кажется, Леонардо пожалел меня и это каким-то образом повлияло на его эксперименты. И вот что получилось, – я показываю на себя. – Думаю, он сам не ожидал, что это сработает. Для него это была так, прихоть, полет фантазии, воображаемый способ выпустить красивую птичку из клетки. Мне кажется, если бы он был уверен, что алхимия кроет в себе настоящую силу, то сначала спросил бы у меня, хочу ли я столько… времени, – я развожу руками, описывая все годы, что я прожила, одним всеобъемлющим жестом. – С другой стороны, у него имелись определенные недостатки. Он бывал тщеславным, претенциозным, даже жестоким. Спроси Джека.

– Джека? – Бен убирает рамку, но продолжает держать мою драгоценную фотографию в руках. – Что ты имеешь в виду? Он то тут при чем?

Я собираюсь с духом.

– Джек – это Джан Джакомо Капротти да Орено, – говорю я. – Более известный истории как Салаи. Он был близким другом Леонардо на протяжении двадцати пяти лет. Мы больше века не подозревали о существовании друг друга. Когда он узнал обо мне, то начал поиски. Мы встретились вскоре после моего приезда в Лондон в качестве мадам Бьянки. С тех пор мы вместе.

– Вместе? – переспрашивает Бен. – Вы с Джеком?

– Не в том смысле. Таких отношений между нами никогда не было, – отвечаю я. – К этому дело даже не шло. Думаю, мы с самого начала понимали, что слишком нуждаемся друг в друге, чтобы рисковать всем из-за…

– Любви, – договаривает Бен. – Не знаю, когда именно, но мне кажется, что за последние лет пятьдесят Джек передумал.

– Нет, – я мотаю головой. – Мы пообещали друг другу не рисковать всем из-за…

– Любви? – снова договаривает за меня Бен. – Тогда что насчет наших отношений?

– Из-за секса, – заканчиваю я. – Хоть мы и никогда не… Послушай, Бен, это глупо. Тебя я знаю несколько дней, а Джека – четыреста лет. Мы связаны. А как иначе? Мы можем рассчитывать только друг на друга. Тебе незачем ревновать к нему. Он хороший человек.

Бен кивает и снова смотрит на фотографию.

– Мне многое нужно переварить, – говорит он.

– Понимаю, – отвечаю я.

– Почему ты сразу мне не сказала? – снова спрашивает он.

– А ты бы мне поверил?

– Может, не сразу, но если бы ты показала это фото и объяснила… Я люблю тебя, Вита, и я доверял тебе. А теперь я не понимаю, что происходит и чего ты от меня хочешь.

Он покачивается. Я вижу, как колени Бена подгибаются, и бросаюсь к нему, чтобы подхватить. Как раз вовремя. Помогаю ему медленно опуститься на диван.

– Я хочу всего, – мягко говорю я. – Всего с тобой.

Опустившись перед ним на колени, я сажусь на пятки.

– До тебя я пыталась разгадать, что произошло со мной и Джеком, только потому, что больше не хотела жить. Я очень устала. Я потеряла всех, кого любила, Бен, всех, кроме Джека. Своего мужа, семью, сына, друзей. И Мэрайю, которую люблю как собственную дочь, я тоже скоро потеряю. Я много раз пыталась покончить с собой, но ничего не вышло. Я всегда выживала. Я так долго хотела, чтобы все это закончилось. А потом мы встретились, и теперь я хочу всего, что есть у меня, для тебя. Для нас двоих. Навсегда. Но я не знала, смогу ли сдержать это обещание. И… не рассказала тебе этот секрет. Всего один.

– Всего один, – Бен утыкается лбом в ладони и грустно смеется.

– Тебе нужно отдохнуть, – я касаюсь его прохладной щеки. – Мы можем поговорить об этом позже, когда ты все обдумаешь.

– Времени нет, – Бен отстраняется. – У меня нет времени на обдумывание, Вита, так что говори.

– Я не знаю, что еще сказать. Я веками пыталась понять, в чем дело. Но лишь после ухода Доминика мне захотелось по-настоящему покончить с этим.

– Когда умер Доминик? – спрашивает Бен. Его глаза закрыты, как будто ему больно.

– В тысяча девятьсот девяносто втором, – тихо говорю я.

– Ты была во Франции и сражалась в рядах Сопротивления?

– Да, – отвечаю я. – Когда-то давно я была той женщиной. И ее часть навсегда останется во мне, но сейчас я тот человек, который любит тебя. Бен, благодаря тебе мое сердце снова ожило. Я впервые захотела узнать секреты Леонардо не для того, чтобы умереть, а чтобы жить. С тобой.

Бен откидывается на подушки, обхватив себя руками. Пабло в один прыжок оказывается рядом и прижимается к его плечу.

– Мне казалось, что ты посмотришь на картину и все поймешь, – говорю я, беспокойно сцепив руки. – Возможно, не сразу, но со временем. Никто никогда не смотрел на меня так, как ты. Я думала, ты увидишь и единственный из всех людей в мире сможешь понять.

– Я хочу понять, – произносит он, и я слышу, как его голос натягивается от подступающих слез.

– Я никогда не врала тебе, – говорю я. – Все, что я рассказывала о своей жизни, – правда.

Снова смотрю на Аньезе, на ужас и боль, которые прячутся за нечитаемым выражением лица.

– Портрет заказали в честь рождения моего сына. Появление на свет сыновей, даже незаконнорожденных, всегда повод для праздника, – я раскрываю еще одну крупицу правды, скрывающейся за плотно сжатыми губами. – Моего малыша забрали, когда ему был всего день от роду. С того момента мы не виделись с ним шестьдесят лет, но тем не менее я всегда знала, где он. Стараясь держаться как можно ближе, я издалека наблюдала, как он взрослеет и стареет. Узнав, что он смертельно болен, я подошла к нему и села рядом. Шел дождь. Он не знал, кто я такая. Запах мокрой земли, звук дождя, ручка моего мальчика в моей – морщинистая и иссохшая с возрастом, чего никогда не будет у меня. Я прожила много жизней. Меня травили, преследовали, насиловали. Постепенно я приходила к личностной свободе, пониманию собственных желаний, гедонизму. Были и приключения, и опасность, и осознание того, что я могу быть самой собой, не извиняясь за это. Эти жизни сделали меня такой, какой ты меня знаешь. Человеком, который любит тебя и которого любишь ты.

– Остановись, – Бен закрывает лицо руками, а затем, пошатываясь, поднимается с дивана. – Слишком много всего. Мне нужно немного времени, чтобы во всем этом разобраться. Наверное, я лучше пойду.

– Бен, прошу тебя, не надо. Выглядишь совсем неважно. Останься тут, отдохни. Ты останься, а я пойду.

– Ну да, потому что ты у нас неуязвимая, – с горечью говорит он.

– Потому что я люблю тебя, – отвечаю я, – и хочу позаботиться о тебе.

Бен поджимает губы, будто пытаясь сдержать приливную волну печали. И тут ко мне приходит осознание: я доказала ему, что магия существует, но при этом не смогла спасти его. Ничего удивительного, что он хочет оказаться как можно дальше от меня.

– Я пойду, – говорит он.

Бен проходит мимо меня, и я его не останавливаю, лишь наблюдаю, как он пристегивает поводок к ошейнику Пабло.

Когда входная дверь закрывается, наша с Домиником фотография падает на пол.

Я снова одна.

Глава пятьдесят первая

Мы с Пабло выходим в ночь, не имея ни малейшего представления, куда направляемся.

Даже сейчас, когда утро еще окрашено в темно-фиолетовые тона, Лондон кишит людьми. Подражая их целеустремленности, мы ныряем из одной толпы в другую с таким видом, будто нам тоже есть куда идти. Если бы.

Они, быть может, действительно знают, куда им двигаться, я же просто пытаюсь очистить голову от мыслей и сбежать от собственного дефектного тела. Вот только в нем нет кнопки для активации процесса катапультирования. Все закончится в языках пламени.

Я иду не разбирая дороги. С обеих сторон меня окружают люди. Кажется, что хоть я и переставляю ноги, но все равно остаюсь на месте.

Я начал это приключение, надеясь на волшебство, а закончил его не только узрев невозможное, но и влюбившись в него. Даже сейчас, переходя оживленные дороги у Трафальгарской площади, где я встретил Виту, я не могу разобраться в собственных чувствах. Внутри лишь ощущение предательства и боль.

Я так хотел, чтобы магия существовала, и вот она существует. Просто не для меня.

Последним ударом стало расшифрованное послание. В тот момент я осознал, что надежды больше нет. Это чувство удвоилось и утроилось, когда из-за Мэрайи я наконец понял, что у моей возлюбленной впереди годы и годы, за которые она забудет нашу историю, а мне осталась всего пара мгновений, чтобы любить ее. За эти несколько дней Вита стала самой серьезной и необъятной любовью в моей жизни, а я в ее останусь лишь крупицей.

Каким-то образом мы спускаемся к реке. Пока мы двигаемся вдоль набережной, Пабло набирает скорость, уткнувшись носом в землю. Когда мы подходим к мосту Ватерлоо, рабочий день в Лондоне уже в самом разгаре. На середине моста я останавливаюсь, чтобы посмотреть на реку. Серебряный поток окружают металлические и бетонные сооружения, напоминающие лепестки цветка. В одной стороне видно, как город тянется ввысь и стекла небоскребов ловят осколки неба в свою сеть, в другой – над берегом реки возвышается здание парламента, шпили и зубцы которого напоминают о давно ушедшей эпохе.

Вита видела, как этот город строился и разрушался. Видела, как река замерзала настолько, что на ней можно было устраивать ярмарки, и как собор Святого Павла стоял среди дыма и огня во время бомбардировки «Блиц». Она вплела себя в историю данного места тысячью разноцветных нитей, и я повсюду замечаю проблески этой вышивки. Вся человеческая жизнь уходит корнями далеко в прошлое, совсем как река Темза направляется от своего истока к океанам времени, которые ее ждут.

Эти мысли заставляют меня чувствовать себя так, будто я стою слишком близко к краю очень высокой пропасти.

Пабло тянет поводок, мы минуем мост и спускаемся по ступенькам к Саут-Банку, затем поворачиваем налево и направляемся к Лондонскому глазу. Я смотрю на колесо обозрения и представляю, что время – это тоже колесо. Если бы я мог обернуть его вспять, то снова и снова проигрывал бы последние дни с Витой. Тогда мне было бы плевать, чем все закончится, потому что у нас всегда оставалось бы несколько прекрасных дней в запасе до того, как магия и реальность пойдут разными путями.

Мы попадаем в небольшой странный парк с извилистыми дорожками, прорезающими поросшие травой холмы. Голубь отдыхает на раскрытых страницах выброшенной газеты, белка взбегает по дереву, листья которого переливаются на свету. Вокруг много разных людей. Они все пришли сюда, объединились в этом моменте, прежде чем по отдельности продолжить свой путь.

Этот город так же прекрасен, как и все его жители. Красота жизни в каждой ее минуте. Даже той, что разбивает твое сердце. Даже той, что убивает тебя.

Вита проходила через это много раз в течение пятисот лет и все равно выбрала меня. Позволила себе любить.

Я устало сажусь на скамейку, роняю ноющую от боли голову на ладони. Почти всю свою жизнь я провел в полусне, выжидая, когда же она начнется. Прикосновение смерти научило меня жить. Я встретил Виту, которая взяла меня за руку и показала, что прячется за пределами повседневной рутины.

Может, у меня осталось не так много времени, но чудо еще может случиться. Просто не то, на которое я рассчитывал. Но если есть шанс, что я могу состариться, глядя на мягкие линии ее замечательного лица, то я готов рискнуть всем, что у меня осталось.

Я знаю, что делать.

Достаю телефон и набираю номер.

– Мистер Перрера? Это Бен Черч. Я готов обсудить операцию.

IX

Без солнца мы безмолвны.

Девиз солнечных часов

Глава пятьдесят вторая

– Получается, – говорит Джек, наконец нарушая печальное молчание, повисшее между нами, – он теперь все знает?

– Да, – я опускаю голову. – Ты был прав, надо было раньше ему сказать. Мне казалось, что это будет тяжело, но видеть его таким шокированным и лишенным надежды… Еще хуже. Я очень за него беспокоюсь, Джек. У него здесь ни дома, ни друзей. Я нашла его в самый тяжелый период жизни, обнадежила и в итоге подвела. Теперь он, наверное, меня ненавидит.

– Он тебя не ненавидит, – говорит Джек, глядя на меня из-под кудрей. – Уж поверь мне, Бен любит тебя каждой клеткой своего тела. Что бы он сейчас ни чувствовал – удивление, отчаяние, смятение, – это не ненависть. Дай ему время.

– Но у него нет времени. – К горлу подступают слезы. – Я ухожу из Коллекции.

Пытаюсь отогнать мысли о том, какое лицо было у Бена, прежде чем он переступил порог и ушел.

– Отправила электронное письмо сегодня утром. Анна попросила меня не торопиться и все обдумать, но я не могу там оставаться.

– Мадам Бьянки, вы же не собираетесь еще на двадцать лет покинуть свою Коллекцию?

– Если честно, мне уже все равно, – устало говорю я. – Я то и дело изучала ее от и до в надежде найти ответы, мне казалось, что с новым десятилетием все изменится, но я так и не нашла способ выбраться. А стоило мне подумать, что у меня появилась причина хотеть жить вечно, как оказалось, что Леонардо ничем не может помочь. Из обоих миров мне досталось только самое худшее.

Джек елозит на стуле.

– Я не про тебя…

– Я понимаю, – улыбается он. – Всегда видел в тебе потенциал и буду видеть до скончания времен. Знаю, смерть Доминика тебя опустошила, но с Беном ты словно возродилась, – он делает паузу, его лицо становится жестким. – Я должен был раньше понять твои чувства.

– Ты не мог, ведь я и сама не в полной мере их понимала, – накрываю его ладонь своей. Я рада, что он снова на моей стороне.

– Так что было написано на картине? – наконец спрашивает Джек, как будто с ужасом ждал этого момента.

– Леонардо оставил что-то вроде письма или завещания, в котором описал нашу встречу в монастыре. Видимо, после нее он и внес изменения в картину. Но он не объяснил, как сделал меня бессмертной, только намекнул на это.

– Очень похоже на него, – говорит Джек. – Козлина.

– Только ты можешь назвать Леонардо да Винчи козлиной, – отвечаю я.

– Только мне и можно, – смеется он.

– Прости меня, Джек, – говорю я. – Я была слишком поглощена Беном. Мне следовало больше прислушиваться к тебе. Он был так подавлен, напуган, ранен и зол. Я думала, что он сможет принять правду как она есть, – я опускаю голову. Поверхность стола перед глазами расплывается от слез. – Но он ушел. Я не знаю, куда он направился и вернется ли.

– Ох, Вита, – Джек садится рядом, обвивает меня рукой и кладет мою голову себе на плечо. – Я всегда буду с тобой. Я всегда буду тебя любить.

– Вчера Бен сказал, что ты меня любишь, – я шмыгаю носом и улыбаюсь. – Но ведь ты бы никогда в меня не влюбился.

Я думала, он фыркнет, рассмеется и отпустит какую-нибудь шутку, но он молчит и не двигается. Даже не дышит. Я сажусь прямо и смотрю на него.

Кусочки пазла собираются в единую картину.

– Джек?

– Я тоже этого не ожидал, – говорит Джек с легкой печальной улыбкой. – Чувства застали меня врасплох. Я не понимал, что влюблен в тебя, Вита, пока не наступил день вашей с Домиником свадьбы. Я увидел, как ты смотришь на него, и понял, что готов прожить еще хоть тысячу лет лишь ради того, что когда-нибудь ты так взглянешь на меня. По-моему, ты не осознаешь, насколько ты потрясающая. Да, мы прошли через все это вместе, но мне всегда было проще, ведь я мужчина. Тебе пришлось пережить много ужасов, но ты по-прежнему продолжаешь надеяться, бороться и любить. В тебя невозможно не влюбиться.

– Но…

– Я не собирался ничего говорить на твоей свадьбе, – продолжает Джек. – Я же не такой чурбан. Решил дождаться подходящего момента. Я занимал день ото дня прекрасными людьми и опытом, пока ты была счастливо замужем, и после этого тоже, когда тебя поглотила скорбь. Хотел дать время справиться с горем и понять, что жизнь стоит жить именно ради любви.

– Джек…

– А когда я подумал, что наконец могу рассказать, как влюбился в тебя в середине прошлого века, ты встретила Бена. Было больно.

Джек отпускает мою руку и тянется за своей кружкой кофе.

– Я не понимала, – говорю я. – Какая же я дура. Мне даже в голову не приходило. Прости меня. Я люблю тебя, Джек, но…

– Не надо, – Джек останавливает меня, подняв ладонь, и криво улыбается. – Я прожил так долго не для того, чтобы меня отправили во френдзону. Я не хочу с этим справляться. И не надо извиняться за то, что ты не разделяешь мои чувства. Что имеем, то имеем. Сама знаешь, я это переживу. Когда-нибудь. В конце концов, я могу вечность ходить к психологу.

Я обнимаю его, и он на мгновение крепко сжимает меня в ответ, после чего решительно убирает мои руки со своей шеи и отодвигается на стуле на несколько сантиметров.

– Думаю, он написал мой портрет после того, как навестил тебя в Милане, – говорит Джек, давая понять, что предыдущая тема дальнейшему обсуждению не подлежит. – На тот момент в его глазах мой расцвет уже миновал, возможно, таким образом он хотел запечатлеть последние крупицы моей красоты. «Ах, Салаи, красивее тебя я никого не знаю», – сказал он тогда. Ну, очевидно, этой красоты не хватило, чтобы быть верным нашей дружбе до конца. Двадцать пять лет, проведенных бок о бок, и он сделал меня заложником бессмертия, когда я стал для него недостаточно привлекательным.

Джек вздыхает.

– Вот бы он просто спросил, хотим ли мы этого, – говорит он. – Ну ладно, с тобой он думал, что ничего не сработает, но со мной? Он должен был знать, что шанс есть, доказательства-то уже были.

– А что бы ты ответил, если бы Леонардо предложил тебе вечную жизнь? – спрашиваю я.

– Тогда я бы согласился, – признается Джек. – И сейчас тоже, наверное. Я люблю эту странную, прекрасную жизнь вопреки всему. Не могу представить, чтобы я устал от нее, даже с учетом определенных… разочарований.

– Я рада, – отвечаю я.

– Несмотря на мои собственные сердечные дела, – говорит Джек. – Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду твоим другом. Больше всего на свете я желаю видеть тебя счастливой, Вита.

– Я знаю, – говорю я. – Ты хороший человек, Джек.

– Но не тот, который тебе нужен, – подводит он. – Человек, которого ты любишь и который тебе предназначен, – это Бен.

– Если бы я могла вернуть его, хотя бы ненадолго, тогда, возможно, перспектива прожить еще пять столетий была бы не такой ужасающей.

– А если он не вернется? – спрашивает Джек.

– Буду и дальше искать выход, – отвечаю я. – Мне нужно быть уверенной, что однажды все закончится естественным образом, как это произошло с Леонардо и моим сыном и должно было случиться со мной. Если бы я знала, что однажды смогу вернуться к звездам, к своему мальчику, Доминику и Бену… ко всем, кого я любила и кого потеряла, то тогда я бы обрела покой.

Наступает долгая тишина. Даже шумный город вокруг нас кажется затихшим.

– Вита, – произносит Джек, и на его лице внезапно появляется страх. – Ты будешь злиться, но, пожалуйста, выслушай меня и попробуй понять.

– О чем это ты? – с опаской спрашиваю я. – Почему я буду злиться?

Джек склоняет голову, и я понимаю, что он тщательно подбирает слова.

– Джек, почему я должна злиться? – спрашиваю я. – Что ты сделал?

– Дело не в том, что я сделал, а в том, что я не сделал… пока что.

– Просто скажи уже, Джек.

– Леонардо завещал мне половину своего виноградника – заметь, всего половину – и бесчисленное количество своих произведений искусства, набросков и записных книг в одном огромном сундуке.

Я киваю. Это все мне известно, и я не раз видела упомянутую коллекцию.

– Сама знаешь, как обстояли дела. После Леонардо я был вечно пьян, потерян и пребывал в состоянии хаоса. Не было такой неприятности, в которую я бы не вляпался, и это дошло до того, что мне пришлось уйти с блеском.

– Был застрелен из арбалета. Впечатляюще, – говорю я.

– Прошло много времени, прежде чем я понял, что со мной происходит. Вернее, не происходит. К тому моменту, как я узнал, что существует человек с похожей историей, Леонардо уже умер, и я остался совсем один. Пока не нашел тебя. – Его улыбка источает печаль. – Помнишь, как я подрабатывал, время от времени публикуя что-то из незначительных работ Леонардо? И как благодаря этому мы выбрались из передряги в Париже?

Вздрогнув, я киваю. Тот период не просто так прозвали «Террором».

– Ну и о чем ты умолчал? – спрашиваю я. Он напоминает мне о том, через что мы прошли вместе. Дело плохо.

– Лет тридцать назад – а кажется, будто вчера – вы с Домиником находились в Дорсете, а я был в Берлине. Ты была в восторге от жизни с ним, а мне оставалось лишь радоваться за тебя, хоть это и было тяжело. Тяжелее, чем я в том признавался.

– Я понимаю, – говорю я.

– Как-то раз я разбирал сундук, подыскивая, что можно продать. Я впервые достал из него все содержимое и разложил на полу. Помнишь тот прекрасный пол из красного дерева?

– Джек.

По выражению моего лица он понимает, что это было первое и последнее предупреждение.

– Я заметил, что на дне сундука есть какая-то защелка, выполненная в виде шарнира. Леонардо же обожал всякие потайные отсеки. Я открыл его без особых усилий, а там…

– А там? – спрашиваю я с ухнувшим вниз сердцем, уже догадываясь, какой будет ответ.

– Клянусь, если бы я знал раньше, то рассказал бы тебе, – говорит Джек. – Но тогда Доминик уже был стар и болен.

– Что ты нашел, Джек? – я повышаю голос.

– Сверток, запечатанный воском. Внутри были пигменты, флакон с маслом и крошечный кусок красного неровного камня размером с мой ноготь, который он назвал философским камнем, а также записи с подробным описанием того, как он создавал наши с тобой портреты. Вита, я нашел ключ к бессмертию, и материалов хватит как раз на еще один портрет. Портрет человека, который застынет во времени.

Его слова выбивают воздух из моих легких. Я смотрю на Джека.

– Вита, послушай, – продолжает он. – Я не сказал тебе, потому что знал, что ты попросишь меня нарисовать Доминика. Во-первых, я даже не знал, сработает ли, а во-вторых, если бы и сработало, то мне это показалось…

– Чем? – спрашиваю я.

– Доминик тогда тяжело болел, – он видит, как я шокирована. – Было бы нечестно навечно оставить его таким. Поверь, я промолчал не ради себя. Я пытался защитить тебя и Доминика. Помнишь те последние месяцы, когда я был с вами? Он тогда попросил меня позаботиться о тебе, когда его не станет. Сказал, что не сможет спокойно уйти, если не будет уверен, что тебя будут любить и оберегать. Это я ему и пообещал. Вита, он хотел уйти, совсем как ты. Я не стал рассказывать тебе, потому что это был бы слишком тяжелый удар.

Закрыв глаза, я позволяю услышанному улечься в моей голове.

– Правильно поступил, что не рассказал, – говорю я, и Джек с облегчением выдыхает. – Но ты знал, как давно длятся мои поиски, и все это время скрывал от меня ответ.

– Ты вела другие поиски. Ответа на них у меня нет, – он качает головой. – Ты искала способ это закончить. У меня же был ключ к началу. О том, как положить этому конец, Леонардо ничего не писал. Это остается загадкой.

Через мгновение до меня доходит смысл его слов, а тьму прорезает крошечный лучик света.

– И почему ты решил рассказать мне об этом сейчас? – спрашиваю я, боясь даже надеяться.

– Что бы ты ни думала о моих решениях в прошлом, я тебя люблю. Все, чего я хочу, – это чтобы ты была счастлива. Нам хватит как раз на еще один портрет. Этого должно быть достаточно, чтобы спасти Бена, и, если получится, он навсегда останется с тобой.

Глава пятьдесят третья

На телефоне высвечивается пятнадцать пропущенных. Я выхожу из кабинета мистера Перреры вместе с Пабло. Я сказал ему, что никуда не пойду без своей собаки, и он разрешил мне нарушить правила.

Я зашел сюда где-то час назад, объявив, что согласен на операцию и менять свое решение не намерен, поэтому кровавые подробности мне не нужны. Но доктор все равно заставил меня их выслушать.

С помощью технологий компьютерного моделирования они воссоздадут мой мозг по раннее сделанным снимкам и будут практиковать операцию раз за разом. Мистер Перрера подробно рассказал мне об их планах и возможных непредвиденных обстоятельствах, вероятность которых они заранее оценили на тот случай, если я передумаю и вернусь. Он пытался уговорить меня сразу лечь в палату, чтобы можно было наблюдать за моим состоянием, но подготовка к операции займет три дня, поэтому я сказал, что не буду семьдесят два часа торчать в больнице. Ответ ему не понравился, но он меня понял.

Я хочу радоваться или быть благодарным, бояться или нервничать перед лицом возможного излечения, но я ничего не чувствую. Совсем как в тот день, когда я уехал из Лидс в поисках смысла жизни. Идиот, возомнивший, что это так просто. Вита на какое-то время прогнала большую серую тучу, нависшую над моими последними днями на этой Земле, призвав вместо нее разноцветную радугу. А теперь? Теперь я не знаю, что я думаю, чувствую и во что верю. Я даже не уверен, что до конца понимаю происходящее вокруг.

Раскрытие тайны Вселенной выводит меня из себя. Так не должно быть, но я ничего не могу с этим поделать. Я так сильно скучаю по Вите, что это чувство отзывается болью во всем теле.

Пятнадцать пропущенных, и все они от Виты.

Она не оставляет сообщение на автоответчике вплоть до последнего звонка. Включаю громкую связь и подношу телефон к уху.

«Бен, пожалуйста, перезвони мне. У меня очень важные новости, нам надо поговорить. Пожалуйста. Я дома и буду здесь весь день. Пожалуйста, приходи. Надо поговорить лицом к лицу. Это срочно».

В голосе звучит нотка, которую я не могу распознать. Не знаю, хватит ли мне смелости поехать к ней.

Вместо этого я выбираю позвонить маме по ФейсТайму. Она берет трубку после второго гудка.

– Что случилось? – спрашивает она, увидев мое выражение лица. – Бен, что произошло?

– Китти с тобой? – спрашиваю я, и через секунду они обе смотрят на меня с экрана телефона. Лучше сразу перейти к делу. – Тут есть хирург, который считает, что он сможет уменьшить аневризму. Я согласился на операцию, – сообщаю я. – Вы приедете? Хочу, чтобы вы были со мной.

– Но ведь миссис Паттерсон посчитала операцию слишком рискованным вариантом, – говорит мама.

– Врать не буду, это и правда опасно, – отвечаю я. – Шансы лучше тех, что предлагала миссис Паттерсон, но и они не очень высоки. Однако шанс есть шанс, и я готов рискнуть. Но только с вами. Вы мне нужны.

– А Вита что говорит? – спрашивает мама.

– Я только собираюсь ей сообщить. Послушай, мам, все решено. Я просто хочу, чтобы вы приехали.

– Приедем, – отвечает Китти. – Я куплю билеты на завтра.

– Уже в пути, – говорит мама и зажимает рот рукой, чтобы подавить всхлип.

Мы молча смотрим друг на друга, и наши взгляды волшебным образом соединяются на расстоянии сотни километров с помощью технологии, которую доктор Джон Ди наверняка принял бы за дар ангелов. Быть может, это мой последний шанс посмотреть на родные лица и запечатлеть их в своем сердце.

– Скоро увидимся, – говорю я и кладу трубку. Лишь бы это не оказалось ложью.

После звонка я задаюсь вопросом: не следует ли мне отказаться от всех этих попыток остаться в живых и просто вернуться домой? Забыть о Вите и операции, сесть на первую электричку и провести оставшееся время с любимыми людьми в знакомых мне местах. Я приехал сюда, чтобы понять, кто я такой и что из себя представляет моя жизнь. Верил, что здесь мир перевернется с ног на голову, ждал и надеялся. И вот это произошло, а я ничего не чувствую.

Но я знаю, что если никогда ее больше не увижу и не коснусь, то остаток моей жизни ничего не будет стоить.

– Идем, мальчик, – говорю я Пабло. – Нам кое-где нужно быть.

* * *

– Бен, – Вита открывает дверь. В ее глазах стоят слезы, но она улыбается. – Я так боялась, что ты не придешь.

– Я и сам не был уверен, что приду, – отвечаю я. – Честно говоря, это решение мне непросто далось.

Она отступает в тень коридора, позволяя нам с Пабло пройти внутрь. Я отпускаю пса с поводка, он забегает в гостиную и прыгает на диван, словно его поставили специально для него.

Я прислоняюсь к двери в гостиную и вижу, что распечатки больше не висят на стене.

– Не хотелось смотреть на собственное лицо во всю стену, – Вита кивает на стопку бумаг на кофейном столике. – Слушай, я понимаю, почему ты злишься на меня, – поспешно говорит она. – Я хотела рассказать тебе… Собиралась…

– Знаю, – говорю я. Тяжело быть так близко к ней, но при этом чувствовать, что не могу ее коснуться. – Но мне не за что тебя прощать. Мне было больно, но я больше не сержусь, – я прохожу в гостиную и сажусь рядом с Пабло, подпираю голову руками. – Не могу объяснить, что я сейчас чувствую. Раньше я думал, что все понимаю: мы все живем и умираем. Иногда судьба – та еще стерва, и кто-то умирает в молодости. Я тоже сыграл в рулетку и проиграл. Отстой, конечно, но я бы с этим смирился. Однако теперь, когда мне известно, что условия игры неравные, потому что существуете вы с Джеком, мои представления о мире рухнули. Существует совершенно иное мироздание, которое я не понимаю, и я не понимаю, как мне с этим справиться.

– Согласна, это нечестно, – говорит Вита. – И по определению неестественно. Мы с Джеком каждый день обманываем смерть и сами не знаем почему. Нам повезло. Но за все это время на мою долю выпадало не только счастье, но и горе. Веками мир ненавидел и боялся меня по неизвестным ему самому причинам. Если ты теперь тоже ненавидишь меня, я пойму. Мне плохо от этой мысли, но я пойму. Если весь остальной мир не готов осознать, что случилось со мной, с чего бы ты должен быть готов?

Ее слова выводят меня из оцепенения.

– Вита, я тебя не ненавижу, – говорю я и подаюсь вперед, огромным усилием воли подавляя желание распахнуть ей объятия. – Если бы ненавидел, все было бы куда проще. Но я люблю тебя.

– До сих пор? – тихо, неуверенно спрашивает она.

– И наверное, всегда буду любить, – печально отвечаю я.

– Я тоже тебя люблю, – говорит она. По щекам текут слезы.

Я киваю, горло так сдавило, что я не могу говорить. Мы сидим в метре друг от друга, но между нами будто пропасть из целых вселенных.

– Такая жизнь мучительная, – говорит Вита. – Сам видишь, как мне сложно. Она изнуряет, сбивает с толку, пугает и причиняет боль. Я теряю почти всех и все, что я люблю. И так снова и снова, даже если я пытаюсь оградиться от нее, любовь все равно в конце концов находит меня. Пусть я этого и не хочу, жизнь порождает во мне решимость чувствовать. Конечно, вместе с тем она полна счастья и чудес. Я видела, как в худшие из времен люди сохраняли надежду, старались оставаться добрыми и любили друг друга.

Я смотрю на нее, не зная, что ответить.

– Но это тяжело. Вечность – это очень долго, Бен, особенно если ты обременен сожалениями.

– Догадываюсь, – говорю я.

– Догадываешься ли? – спрашивает она. – Ты можешь представить, каково тебе будет, когда твоя мама и Китти умрут? Когда Эллиот состарится и уйдет вслед за ними? Ты это выдержишь? Мне нужно быть уверенной, что ты пройдешь через это и не возненавидишь себя. Что ты готов отказаться от нынешней жизни, безопасной и добросердечной, пусть и слишком короткой, и обменять ее на жизнь, которая может никогда не закончиться… и провести тысячелетия со мной. Может, это и похоже на сказку, но придется идти на жертвы. Ты должен быть уверен, что готов к ним.

– О чем ты? – спрашиваю я, стараясь отгородить свой разум от поспешных выводов.

– Джек… Джек нашел секрет бессмертия. Похоже, он все это время был у него, но обнаружилось это недавно. Он знает, как повторить то, что сделал с нами Леонардо.

– Ты серьезно?

Комната кружится и искажается. Я пытаюсь за что-то ухватиться и нащупываю руку Виты, подошедшей ко мне.

– Да, – отвечает она. – Мы знаем, как повторить его эксперимент.

Мой разум не готов принять возможности, которые скрываются за этими словами, поэтому я возвращаю себя в старую реальность, в ту, которую я понимаю.

– Когда меня забрали в больницу, врач, который меня осматривал, сказал, что может провести операцию и вылечить меня, – рассказываю я ей.

– Что? – ахает Вита.

– Они считают, что вероятность успеха составляет двенадцать процентов. Синдром Марфана они не вылечат, только уменьшат аневризму.

– А в случае неудачи? – побледнев, спрашивает она.

– Смерть или гибель мозга, – я слышу дрожь в собственном голосе. – Я уже согласился. Послезавтра операция. Если получится, у нас будет больше времени вместе. Я только сейчас понял: если операция пройдет успешно, я сразу вернусь к тебе. Как можно скорее.

– Но как же риски? – говорит Вита. – Они слишком высоки. Вдруг я потеряю тебя завтра?

– А если нет? Это хоть какой-то шанс. Я и не надеялся на него, и он почему-то кажется мне… справедливым.

– Так ты уверен? – спрашивает она. – Ты хочешь пойти на операцию, не хочешь жизнь, как у меня, со мной?

Я не знаю, что ответить. Когда мы обсуждали это в теории, я ничего так сильно не хотел. Теперь, уже чуть лучше понимая ситуацию своим крохотным смертным мозгом, я чувствую всю тяжесть такого огромного количества времени.

– Дело в том, что еще десять секунд назад я не знал, что это возможно, – отвечаю я. – И все еще не знаю. Ты так и не сказала.

– Ох, боже, – Вита выдыхает, ее голос дрожит. – Прости, прости, я так хочу, чтобы ты согласился, что забегаю вперед. Я пытаюсь сказать, что Джек нам поможет. Если согласишься, он сделает тебя бессмертным. Если ты сам того хочешь. Но ты должен быть уверен в своем решении.

– Навсегда, – говорю я, размышляя над истинным значением этого слова. Вита стала бессмертной, когда была одна, у нее ничего не было. У меня есть любящая семья, дом, места, в которых я чувствую себя в безопасности. Если соглашусь, то все это постепенно сгниет и разрушится на моих глазах. Теперь, когда я знаю, что выхода нет, мне еще больнее от мысли о том, что я потеряю маму и Китти, Эллиота и даже Пабло, застряну навечно. Еще есть операция, которая скорее всего меня убьет. Либо я их покину, либо мне придется смотреть, как они покидают меня. Если так подумать, выбора нет вовсе.

– По крайней мере мы так думаем, – продолжает Вита. – Мы не можем гарантировать успех, так как ингредиенты очень старые и могут оказаться бесполезными. Но раньше ведь получалось, – она подается вперед, ко мне. Наши лбы соприкасаются. – Но я уверена в одном: если ты согласишься, я буду тебя любить, пока этот мир существует и вращается, и за его границами тоже.

Вопрос не в том, что мне терять, я в любом случае потеряю многое. Но если чудо свершится, то я буду жить так долго, что смогу оценить все, что у меня есть. И со мной всегда будет Вита.

– Значит, навсегда, – говорю я и подношу ее руку к губам. – Я хочу провести вечность с тобой.

X

Мы не знаем, какой час будет для нас последним, – так мы ценим каждый час, что у нас есть.

Девиз солнечных часов

Глава пятьдесят четвертая

– Может, лучше дождаться Китти и твою маму? – переживаю я. Мы с Беном и Джеком стоим напротив Коллекции Бьянки. – Они тоже должны присутствовать. Обсудишь все с ними, послушаешь, что они скажут. Насколько нам известно, ты первый человек в истории, который сам решился на это, значит, надо сделать все правильно.

Бен смотрит на здание так, словно видит его впервые. Я же приветствую его как старого друга, константу среди десятилетий изменений. Моя жизнь движется и движется вперед, а Коллекция все стоит с той ночи, когда она блестела в свете факелов, вплоть до этого момента, в тишине и во тьме, в ожидании, когда я вернусь домой.

– Выбрать такую жизнь – значит пережить все и в то же время остаться в стороне. Увидеть историю, но так и не стать по-настоящему ее частью.

– Ты пытаешься меня отговорить? – спрашивает Бен.

– Нет, просто хочу убедиться, что это не я тебя уговорила, а это только твой осознанный выбор.

– Это и впрямь мой выбор, – говорит он. – И потом, с Китти и мамой пока нечего обсуждать. Посмотрим, как все сложится. Они в любом случае приезжают завтра утром на операцию, там и поговорим. Хорошо?

– Хорошо, вот только как мы узнаем, что картина работает? – спрашиваю я. – Мы с Джеком поняли только через несколько лет.

– Операция, – отвечает Бен. – Если я переживу ее и проживу еще несколько месяцев… так мы поймем, что я, скорее всего, не могу умереть.

– Предлагаю перейти к части, где мы вламываемся в здание, – говорит Джек. – В Лондоне очень уж много камер видеонаблюдения.

– Если ты владеешь зданием, это уже не взлом, Джек, – отвечаю я.

– Что? – спрашивает Бен. – Как это «вы им владеете»?

– Мы с Джеком и есть Коллекция Бьянки. Я была мадам Бьянки, а Джек был моим братом. Мы пытались понять, что с нами произошло и как, поэтому путешествовали и собирали все, что могло помочь нам найти ответ или хотя бы его часть. Это наша коллекция. Когда сама мадам Бьянки, чей портрет по-прежнему возвышается у входа, тихо отошла в мир иной за городом в тысяча семьсот восемьдесят первом, ее потомки – опять-таки мы с Джеком, но уже под другими личинами – сохраняли дом так долго, как могли, но мир изменился, и люди перестали в нем жить.

– И то, что мы очень хотели, мы получить не смогли – доступ к портретам да Винчи, – добавляет Джек.

– Поэтому мы завещали Коллекцию государству в тысяча девятьсот двадцатом в надежде, что репутация всемирно известного культурного музея позволит нам завладеть картинами.

– Так вот что называют перспективным планированием, – говорит Бен.

– С такой жизнью, как наша, долгосрочные игры многое значат, – произносит Джек.

– И везение тоже имеет место быть, – улыбаюсь я Бену. – В любом случае мы или, точнее, версии нас владеем Коллекцией.

Загорается зеленый, и мы переходим дорогу.

– Тогда почему ты работаешь в собственном музее по профессии, для которой нужно было получить два образования? – спрашивает Бен.

– Потому что Вита не хочет пользоваться своим уникальным положением, – отвечает Джек.

– После смерти Доминика я вернулась в университет, – говорю я. – Собирала дипломы, как собирают бейсбольные карточки, но, естественно, большинство моих квалификаций не очень долгое время сочетались с моей внешностью. Поэтому время от времени приходится начинать все заново.

– И несколько лет назад она решила, что хочет вернуться в Коллекцию и снова изучить ее при помощи новых технологий, поэтому отправилась в университет, вооружилась знаниями и, когда появилась вакансия, откликнулась на нее, ничем не выделяясь на фоне остальных.

– Ну, я все-таки знала Коллекцию изнутри, это тоже помогло мне получить должность, – признаюсь я. – Когда очень долго живешь, есть преимущества, от которых никуда не деться, например твое состояние растет.

– А если бы ты не была успешной? – спрашивает Бен. – Что тогда?

– Об этом я как-то не думала, – задумчиво говорю я, когда мы входим в здание.

– Пока Вита была в университете, я вернулся во Флоренцию и усовершенствовал свои художественные навыки. Правда, ни один из моих учителей так и не сравнился с гениальностью Леонардо.

– Вот это да, – в восхищении говорит Бен, – ты так хорошо знал Леонардо.

– Но не так хорошо, как я думал, – негромко произносит Джек. – В общем, так получилось, что один очень зажиточный спонсор выкупил все здание для проведения небольшого мероприятия, и охрану он привел тоже свою. Все здание в нашем распоряжении.

– А где тогда будет проходить мероприятие? – спрашивает меня Бен.

Я долго смотрю на него.

– А-а, это ты – зажиточный спонсор. А почему нельзя было сделать так раньше, когда мы пытались сфотографировать картину? – спрашивает он.

– Я бессмертна, а не идеальна, – говорю я. – Это была идея Джека, его уровень макиавеллизма выше, чем у меня.

– А вот, кстати, Макиавелли был совсем не таким плохим, каким его рисует история, – беспечно говорит Джек.

* * *

Поскольку сегодня такая знаменательная ночь и я уже очень давно не была здесь почти в полном одиночестве, я впускаю нас внутрь через переднюю дверь.

Парадный вход купается в свете, и у меня по-прежнему перехватывает дыхание при виде наших произведений искусства на изумрудных стенах, как будто обитых шелком, нашей прекрасной мебели и вещей, выставленных напоказ посетителям.

– Дом, милый дом, – вздыхает Джек. – Я скучаю по восемнадцатому веку. Он был моим любимым. Возьмем хотя бы костюмы!

– Наверное, это выражение сейчас использовать не стоит, – говорит Бен, проходя в центр вестибюля и медленно поворачиваясь, чтобы все осмотреть, – но у меня от всего этого мозг взрывается. Кого еще вы встречали? Где успели побывать?

– У нас будет время это обсудить, – говорю я, беря его руку и целуя ее. – Джек, что дальше?

– Для начала мне нужно сделать наброски, – говорит Джек. – Предлагаю пройти во внутренний двор. По словам Леонардо, портрет должен быть завершен под звездным светом. Про наброски ничего не было сказано, но лучше не рисковать.

Мы идем за Джеком, минуем старую гостиную, бальный зал и выходим в крытый двор со стеклянным куполом и прудиком с фонтаном, возле которого выстроились древние статуи, привезенные нами из Рима и Греции.

Я держу Бена за руку и смотрю, как Джек устанавливает мольберт и кладет на него несколько листов коричневой бумаги. Он открывает сумку и достает новенькую упаковку с мелками, которую я ему купила.

– Подойдут? – с тревогой спрашиваю я. – Они же не совсем как у Леонардо?

– Нет, но мел – одна из немногих вещей, которая не изменилась за пятьсот лет, – говорит Джек. – Мел есть мел. А теперь не мешай мне и моей музе, иначе я попрошу тебя уйти.

Это требует больших усилий, но я знаю, что Джек ненавидит, когда кто-то наблюдает за его творческим процессом, поэтому делаю то, что мне велят. Прежде чем пойти в Коллекцию, я изучила инструкции, оставленные Леонардо. В них было сказано, что мой портрет он закончил за несколько недель между двумя и четырьмя часами утра. Нескольких недель у нас нет, поэтому нам некогда работать над сфумато или передачей особого выражения глаз. Будем надеяться, что материалов и самого действия хватит, чтобы спасти Бена. Мы должны верить, и я верю. С каждым ударом сердца я верю как можно отчаяннее, пока не напрягается каждый мускул, а все тело не охватывает лихорадочной надеждой.

– Это оно? – Бен смотрит на маленький тусклый камушек красноватого цвета, который принес Джек. – Это и есть философский камень?

– Если верить Леонардо – да, – пожимает плечами Джек. – Я-то не знаю, может, это голубиное дерьмо. Выбирать не приходится.

– Но если это действительно сработает, разве нам не нужно отправить его в лабораторию на анализ? Поделиться открытием со всем миром? – спрашивает Бен.

– Хуже идеи не придумаешь, – говорит Джек. – И Леонардо со мной бы согласился. Он знал, на что способны люди, понимал, что такая находка нарушит баланс Вселенной, если ее обнаружат до того, как человечество будет готово. Именно поэтому, открыв секрет бессмертия, он сделал все возможное, чтобы надежно его спрятать. Я оставлю крошечный осколок, этого хватит, чтобы проанализировать его когда-нибудь в далеком будущем. Если цивилизация продвинется настолько, что поймет, как использовать его по назначению. Последние пятьсот лет не особо вселили в меня надежду.

– А ты понимаешь, как он работает? – спрашивает Бен.

– Я понимаю, что эта ночь, скорее всего, навсегда изменит твою жизнь, – отвечает Джек. – Но, боюсь, я должен признаться, мне известно лишь то, что мне нужно следовать инструкциям и водить кистью. Как именно данный процесс меняет обстоятельства пространства и времени, остается для меня загадкой.

– Просто все так сдержанно, – говорит Бен. – Мне кажется неправильным, что что-то столь грандиозное происходит в тишине.

– Леонардо тоже на самом деле не до конца понимал этот процесс, – произносит Джек. – В инструкциях сказано, что он стремился достичь идеального баланса, гармонии атомов, хотел, чтобы его испытуемые – мы с Витой – синхронизировались с атомами Вселенной, став частью ее материи, и при этом сохранили свой облик на момент завершения портрета. Еще Леонардо писал, что в процессе он запечатлел дух созидания, который проходит через всю Вселенную и представляет собой некую дамбу, сдерживающую силу. Я не ученый, но мне кажется, что он говорил о темной материи.

– Частица Бога, – говорит Бен.

Джек заканчивает первый набросок и поднимает, чтобы показать его нам. Он идеально, с аккуратностью и даже некой симпатией передал черты Бена. Я смотрю на Джека, мысленно благодаря его от всего сердца. Он слегка улыбается в ответ и кивает.

– Можно судить только то, что ты пробовал. Ты все еще уверен, что хочешь попробовать этот способ до того, как решишься на убийственную операцию, Бен?

– Уверен, – отвечает Бен.

– Тогда иди подготовься, – говорит Джек. – Причеши волосы, почисти зубы. Надо выглядеть на все сто.

Когда Бен уходит, я беру Джека за руку.

– Спасибо, – просто говорю я, – что отдал Бену этот шанс. Я понимаю, что тебе это дорого обходится.

– Я помогаю тебе обрести счастье. Для меня это ничего не стоит, – отвечает Джек и целует меня в лоб, лишь слегка касаясь губами. – Надеюсь, все получится. А теперь оставь меня. Когда буду готов начать писать портрет, отправлю Бена за тобой.

Оставив его во дворе, я брожу по коридорам, останавливаясь то тут, то там, чтобы навестить старых знакомых. Захожу на выставку да Винчи и нахожу Прекрасную Ферроньеру, терпеливо ожидающую меня.

Я ставлю перед ней стул, сажусь и смотрю, как она наблюдает за мной. Хотела бы я вернуться в то время и сказать ей, что, несмотря на все, через что ей придется пройти, однажды она будет счастлива.

– Теперь ты в безопасности, – говорю я девочке, которой я когда-то была: измученной, почти сломленной и потерянной душе, у которой забрали всякую радость жизни. – Аньезе, тебе больше не нужно бояться и горевать, потому что я с тобой. Ты в безопасности.

Может, это просто игра теней, но мне кажется, что я вижу ее улыбку.

Глава пятьдесят пятая

– Я просто хотел сказать, что знаю, как много ты делаешь для меня и Виты, – говорю я Джеку после того, как мы проводим по меньшей мере час в довольно неловкой тишине. – По-моему, я понял твои чувства еще до того, как их заметила она.

– Над пролитым молоком не плачут, – говорит Джек с тщательно подобранной беспечностью. – Я упустил свой шанс, если он когда-нибудь у меня вообще был. Я всегда буду любить ее, но боль утихнет лет через сто. Оказывается, время отлично лечит, если впереди у тебя еще много веков.

– А ты крутой парень, – говорю я ему.

– Знаю, – он пожимает плечами.

– Я очень благодарен тому, что ты здесь ради меня и Виты. И никогда этого не забуду.

– Дело в том, – произносит Джек, измеряя меня кистью, – что Вита никогда не полюбит меня в романтическом плане, и неважно, с нами ты или нет. Теперь я это знаю. Я хотел вообще ей ничего не говорить, но… в конце концов, я просто человек. Однако не нужно меня жалеть. Я невероятно красив и бесконечно обаятелен. Скоро кто-нибудь привлекательный пленит меня страстью, и я вернусь к своему обычному состоянию.

– Я тебя не жалею, – честно говорю я. – Просто… благодарю.

– Благодаря Вите мне удалось сохранить здравый рассудок. Она столько раз помогала мне обрести почву под ногами и остаться человеком, этот долг я никогда не смогу оплатить.

– Я понимаю, насколько это важно, – отвечаю я. – Легко сойти с ума, наблюдая, как разворачивается вся мировая история.

– Как, по-твоему, ты с этим справишься? – спрашивает Джек. – Мимо проходит столько исторических событий. Иногда нас затягивало в самый эпицентр и швыряло туда-сюда, пока мы наблюдали, как дорогие нам люди страдают и умирают. В иных случаях нас выбрасывало, чтобы мы начали все с нуля и учились жить по-новому. Например, разбирались, как работает гребаный мобильный телефон. Как думаешь, ты с этим справишься?

– Не знаю, – отвечаю я, пытаясь себе это представить. – Раньше я не задумывался о том, как мало у нас времени на этой планете. Теперь я знаю, что хочу потратить его на что-нибудь значительное, на то, что усовершенствует жизнь другим. Такая жизнь формирует новый взгляд на вещи: нельзя просто оставить следующему поколению с чем-то разбираться, потому что ты и есть каждое поколение. Вы с Витой воевали и сражались с худшим из зол и уже много раз вносили свою лепту. Может, я смогу решить проблемы, связанные с изменением климата. А еще я хочу везде побывать и все попробовать. Если у нас получится, я больше ни одну минуту не приму как должное.

– Мне нравятся твои амбиции, – говорит Джек с кривой улыбкой. – Знаешь, не исключено, что… Нет, не так. Однозначно наступят времена, когда вы с Витой не будете парой и даже перестанете любить. Вы устанете и начнете раздражать друг друга, или вас разлучат обстоятельства. Что тогда?

– Мои бабушка с дедушкой были женаты шестьдесят лет, – говорю я. – После смерти дедушки бабушка сказала мне, что все восьмидесятые она его ненавидела. Любила и ненавидела. Ей было тошно от одного его вида. Но они терпели и не разводились, так уж было положено, по крайней мере, у рабочего класса. Однажды после десяти лет обид, ненависти и одиночества они посмотрели друг на друга, и вся боль и недопонимание ушли, как будто они только вчера влюбились, и так было вплоть до его смерти. Я верю, что любовь может все пережить, и даже если наступят мрачные времена, рано или поздно мы вернемся друг к другу.

– Надеюсь, ты оправдаешь ее веру в тебя, – беспечно говорит Джек. – В ином случае, хоть я и не буду способен тебя убить, но смогу превратить твою жизнь в ад.

– Буду иметь в виду, – отвечаю я.

– Думаю, этих набросков мне хватит. Можно начинать портрет, – говорит он. – Позови Виту.

* * *

– Небо чистое, – говорит Джек, поднимая взгляд на стеклянный купол. – В центре Лондона звезд особо не увидишь, но они там есть, и это главное.

– Они и правда там, – Вита смотрит на наброски меня, расклеенные по двору. – Очень здорово, Джек. Ты в точности передал его черты.

Я смотрю на один из набросков и вижу человека, который вот-вот улыбнется, человека, который боится, но верит, влюбленного. Джеку каким-то образом удалось передать и это, и остальное. Он и впрямь замечательный художник.

– Все? – спрашиваю я, нервничая и стараясь не думать о масштабе ситуации. – Никаких ритуалов и заклинаний, жертвоприношений?

– Нет, – Джек добавляет каплю масла к пигменту. – Честно говоря, я бы больше поверил в наши шансы, если бы там присутствовала щепотка какой-нибудь ерунды. Я подготовил мольберт из тиса и смешал краску, точно следуя инструкциям. Но, Вита, мы с тобой на этом этапе не присутствовали, поэтому вам, наверное, тоже здесь ждать незачем. Ступайте, проведите время вместе, используйте наконец шикарную кровать с балдахином в парадной спальне по назначению.

– Как закончишь, найди нас, – говорит Вита.

Она выдерживает паузу, затем подбегает к Джеку и обнимает его. Он отвечает ей тем же.

Я протягиваю ему руку, и он пожимает ее.

– Простого «спасибо» не хватит, чтобы выразить, как много это значит для меня, для нас, – говорю я. – И даже если не получится, ты все равно попытался нам помочь.

– Выражения ее лица в качестве благодарности мне достаточно, – говорит Джек.

– Ну что? – Глаза Виты сверкают, когда она собирается пройтись со мной по Коллекции. – Мы в музее ночью. Чем хочешь заняться?

Внезапно меня охватывает страх, я застываю на месте и не могу пошевелиться, скованный ужасом. Все, чего мне хочется, – поехать домой, в свой маленький домик в Хебден-Бридж, лечь в постель, спрятаться под одеялом и уснуть.

– Бен, ты в порядке? – спрашивает Вита.

– Мне страшно, – честно отвечаю я. – Боюсь, что портрет сработает, и в то же время, что нет. Кажется, я нахожусь в постоянном страхе с тех пор, как узнал об аневризме… – я смотрю на девушку.

Вита раскрывает объятия, и я подхожу к ней. Она обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что я слышу биение ее сердца.

– Мне тоже страшно, – признается она. – Страшно, что я тебя потеряю. Страшно, что я заставила тебя принять решение, о котором ты в будущем можешь пожалеть. Страшно от того, чем мы тут занимаемся.

– Жизнь вообще безумно страшная штука, – шепчу я ей в волосы.

– Да, – отвечает она. – Если хочешь, мы можем просто развернуться и пойти домой. Я попрошу Джека не заканчивать портрет, мы поедем на операцию, и…

– Нет, – я слегка отстраняюсь от Виты, чтобы видеть ее лицо. – Я, конечно, очень боюсь, но какой идиот будет отказываться от чуда, которое вы с Джеком мне предложили? Я уверен, что это то, чего я хочу. Напуган, но уверен. А теперь покажи мне свой прекрасный дом и отведи в любимое место.

Вита замирает и смотрит в мои глаза, а потом жадно и настойчиво целует меня.

– Или к той кровати, о которой говорил Джек, – улыбаюсь я.

Держась за руки, мы идем к парадной лестнице, и в этот момент меня накрывает новой волной переживаний.

– Вита, – говорю я, когда мы оказываемся на верху лестницы. Она взмахивает рукой, и ряд ламп загорается, чтобы осветить роскошное пространство. – А если портрет не сработает? Что тогда? Ты думала об этом?

– Честно говоря, я только об этом и думала. Если не сработает, у нас все еще остается операция.

– А если и она не сработает? – спрашиваю я. – Что тогда с тобой будет? Пообещай мне, что продолжишь жить и не будешь предпринимать попытки умереть.

Вита опускает подбородок, волосы закрывают ее лицо темной завесой.

– Я не могу об этом думать. Не сегодня. Сегодня нам нужно верить в то, что мы делаем.

– Но мне необходимо знать, – говорю я, – что ты будешь в порядке, если все пойдет не так, как мы планировали.

Она смотрит на меня, опустив руки.

– Помнишь, ты однажды спросил меня, что будет с твоей мамой и Китти, когда ты умрешь? Мой ответ тот же. Если я потеряю тебя, Бен, мое сердце разобьется. Я сломаюсь. Пройдет время, возможно, эоны лет, но я никогда тебя не забуду. И всегда буду скучать. Когда мир рухнет и я наконец буду свободна, я умру с твоим именем на устах. Так что нет, я не буду в порядке, но я буду жить дальше – ты напомнил мне как. Иного мне не остается.

Я нежно беру ее лицо в ладони и поцелуями стираю слезы с щек. Сегодня нет места страху. Если это одни из наших последних часов вместе, одни из моих последних часов на этой земле, то они должны быть наполнены смелостью, радостью и любовью.

– Знаешь, – я беру ее за руку. – Я думаю, все будет хорошо. Обязательно. Через несколько часов мы вместе будем любоваться восходом солнца, и все, что будет ждать нас впереди, – это будущее, которое мы сможем заполнить так, как нам заблагорассудится.

– Ты правда в это веришь? – спрашивает Вита.

– Всем своим сердцем, – отвечаю я. – Что бы ни случилось, не забывай: мама и Китти теперь и твоя семья. Хорошо?

– Хорошо, – говорит она.

– Тогда отведи меня к тому, что собиралась показать.

– Вот, – она открывает витрину отпечатком пальца и достает небольшое непритязательное золотое кольцо с зеленым камнем. – Не знаю, любимое ли это украшение, но точно самое личное. Это кольцо моей мамы.

– Это? – я беру его у нее и рассматриваю у себя на ладони.

– Да. Мне было двенадцать, – говорит Вита. – Мама позвала меня в свои покои, надела на мой палец это кольцо и поцеловала. Я ее почти не знала, во многих смыслах она была мне чужим человеком, но тем золотым полуднем мы сидели бок о бок, и я чувствовала себя любимой.

Я смотрю на простой золотой ободок, подарок любви, которая продолжает жить, даже если человек давно ушел. Я сглатываю, беру Виту за левую руку и смотрю на нее.

– Если бы мы были обыкновенными людьми, что встретились при обыкновенных обстоятельствах, я бы подождал, прежде чем делать тебе предложение. Но я думал об этом практически с первой нашей встречи.

Вита молча кивает. Я надеваю на ее палец кольцо.

– Отныне и навсегда.

– Отныне и навсегда, – эхом отзывается она.

Какое-то время мы стоим, молча глядя друг другу в глаза. Мы знаем: что бы ни произошло дальше, мы всегда будем принадлежать друг другу.

– Могу вычеркнуть это из своего списка «Сделать перед смертью», – говорю я.

– Не знала, что у тебя есть такой список.

– Я тоже не знал до этого момента, – отвечаю я. – Но пропажу кольца ведь обнаружат?

– Скорее всего, но, в конце концов, оно все-таки мое.

– И что же ты мне предложишь дальше? – спрашиваю я, когда Вита ведет меня к просторному дивану.

– Всю себя.

* * *

– Ты счастлив? – позднее спрашивает она.

– Думаю, я всегда счастлив, когда лежу полураздетый с тобой на диване, – бормочу я ей в волосы. Я так устал, что тело болит и покалывает от изнеможения. За всем этим скрывается ощущение, которое я жаждал испытать всю свою жизнь – удовлетворение. – Так что да, я счастлив. По-настоящему счастлив.

Я поворачиваюсь к девушке и целую ее в кончик носа.

– Благодаря твоей любви я чувствую себя в безопасности, Вита, и дело тут не в магии или чудесах. Даже если бы мне оставалось жить всего час, ничего бы не изменилось. С твоей любовью я перестал чего-либо бояться, потому что последние дни, проведенные с тобой, останутся со мной навсегда, где бы я ни оказался.

– Я люблю тебя, Бен, – шепчет она и касается губами моих закрывающихся век.

Я чувствую биение сердца Виты, как вздымается и опускается ее грудь. Меня переполняет искреннее счастье.

XI

Время для счастья – сейчас,

Место для счастья – здесь.

Роберт Грин Ингерсолл

Глава пятьдесят шестая

Свет раннего утра постепенно просачивается в мой сон, и я открываю глаза. В библиотеке тихо и спокойно, на улице тоже царит почти полное умиротворение. Рядом спит Бен, обвивший мою талию рукой. Осторожно высвобождаюсь из его объятий и с улыбкой смотрю на него. Рука Бена соскальзывает с края дивана, кончики пальцев едва касаются потертого ковра. Первые лучи летнего солнца бледным золотом рассеиваются через окно, образуя неровные тени на его лице. Он улыбается. Я наклоняюсь и нежно целую Бена в висок. Ощущая прохладу его кожи на своих губах, нахожу пальто, чтобы укрыть его, а затем иду искать Джека.

Джек сидит во дворике на краю прудика с карпами кои, склонив голову в изнеможении. Он выглядит так, словно всегда был тут – скульптура из бронзы. Именно здесь мы сидели ночами и планировали наше следующее приключение еще до того, как время стало казаться непосильной ношей. Сегодня все изменится. Отныне со мной будет Бен. Красок и мольберта Джека нигде не видно. Его голова тяжело опирается на руку, я думаю, что он спит. Ради меня он решился на великий поступок – не только подарил Бену будущее, но и позволил ему присоединиться ко мне, зная, что как раньше уже ничего не будет. Это самый настоящий дар любви.

Я осторожно кладу руку ему на плечо.

– Джек, ты в порядке?

Он смотрит на меня затуманенными глазами и улыбается.

– Буду в порядке, – он протягивает ко мне руки и обвивает мою талию, усаживая меня рядом.

– Как думаешь, сработало? – спрашиваю я, пока что не позволяя себе радоваться в полную меру.

– Думаю, да, – улыбается Джек. – Мне так кажется. Портрет получился прекрасный. Чем дольше я над ним работал, тем больше понимал, почему ты в него влюбилась. У него изысканная красота, ему не чужды грация и манера держаться. Мне казалось… Мне правда казалось, что в воздухе вокруг меня что-то происходило. Как будто статика накапливалась перед грозой. Может, это звезды подчинялись моим командам.

– Джек, ты действительно так думаешь? – спрашиваю я. – Мне очень хочется в это верить.

– Меня охватили знакомые чувства, – Джек слегка улыбается. – То чистое восхищение Леонардо ожило и дышало. Цвета бежали по моим венам, и я стал тем, кем был в его присутствии. Кажется, я забыл, что такое быть настоящим человеком, но прошлой ночью все вернулось: радость, волнение, нежность и тихие, неподвижные мгновения. С каждым взмахом кисти я будто возвращал самого себя к жизни. Вита, Леонардо был рядом, я это знаю. Я почувствовал… – Он опускает голову. – Вита, я снова почувствовал его любовь, совсем как в былые времена. Он ненадолго вернулся ко мне.

Он плачет, хотя с губ не сходит улыбка.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Прекрасно, – отвечает он. – Мои раны зажили. К ужину я снова буду проклинать его на чем свет стоит, но сейчас я чувствую то умиротворение, о котором ты столько твердила. Приятное ощущение.

– Я рада, – я целую его в щеку.

– Когда первые лучи солнца показались из-за горизонта, я как раз добавлял последние штрихи. Это было похоже на чудо.

– Должно было сработать, – говорю я. – А как иначе? И теперь жизнь начинается сначала.

Джек смеется, когда я поднимаюсь и начинаю пританцовывать у прудика.

– Я не стану обижаться на то, что жизнь со мной ты приравниваешь к смерти, только потому, что очень сильно тебя люблю, – говорит он.

– Я не это имела в виду, – я хватаю его за руку и тяну за собой. – Ты же знаешь…

– Знаю, Вита, – говорит он. – Тебе не нужно объясняться. И потом, оно того стоило, мадам Бьянки, ты снова готова взять весь мир штурмом.

– Теперь все иначе, – я кружусь вместе с Джеком, из-за чего он радостно смеется. – Куда бы мы ни пошли, что бы ни делали, все будет как в первый раз. Мы с Беном должны как минимум раз десять объездить весь мир! Теперь он тоже сможет посмотреть на все достопримечательности, а времени у нас в запасе будет целая вечность. – Я отпускаю Джека, он перестает кружиться, но продолжает смеяться. – Обещаю, ты никогда не останешься один. Я всегда буду с тобой.

– Пока я от тебя не устану, – с усмешкой отвечает Джек.

– Можем вместе построить дом, – мягко предлагаю я, а в голове возникают новые и новые возможности. – Я не собираюсь навсегда уезжать из Лондона, но теперь… – я смотрю на Джека. – Джек, теперь мы будем думать о будущем, а не держаться за прошлое. Все, о чем мы мечтаем, мы воплотим в жизнь. Можно посмотреть на портрет?

Я оглядываюсь в поисках картины.

– Давай позовем Бена и вместе посмотрим, – предлагает Джек.

Я бегу впереди него, перепрыгивая через две ступеньки за раз, а затем, преодолев лестницу, во весь опор несусь по мраморным плитам назад в библиотеку.

Бен не сдвинулся ни на сантиметр. На губах все та же очаровательная улыбка.

Я опускаюсь на колени перед ним.

– Бен? – шепчу я, трогая его за плечо. – Бен, вставай. Пора.

Он не шевелится. Я прижимаюсь губами к холодной щеке.

– Вставай, соня, проснись и пой, – я легонько трясу Бена. Его голова падает на одну сторону. – Бен?

Мое лицо совсем близко к его. Внутри плещется беспокойство.

Джек заходит в комнату, когда я сажусь на корточки.

– Что-то не так, – тихо говорю я. – Бен не просыпается. А вдруг у него сотрясение мозга или что-то в этом роде из-за того падения?

Я в отчаянии поднимаю взгляд.

– Джек?

Джек стремительно подходит к Бену и подносит ухо к его губам. Я жду.

– Он не дышит, – говорит он спокойным, но натянутым голосом. – Но этого не может быть. Я знаю, что магия сработала.

– Не дышит? Ты уверен? – я трясу Бена сильнее, паника нарастает, голос срывается. – Бен, очнись! Очнись!

Джек опускает Бена на полированный пол и прикладывает ухо к его груди.

– Бен, очнись, – умоляю я. – Вставай!

Джек садится на корточки, его лицо белеет от шока. Его рука дрожит, когда он тянется к моей.

– Вита, – говорит он, – его сердце не бьется. Кожа холодная. Кажется… Кажется, он в таком состоянии уже какое-то время.

– Неправда. Он теплый, вот, – я растираю ладонь Бена между своими. – Когда я проснулась, он спал. Может, он ударился головой и потерял сознание, но… Нам нужен врач. Джек, вызови скорую.

– Вита, – шепчет он, – Бена больше нет. Он нас покинул. Мне очень жаль, но мы не успели. Бен мертв.

– Нет, – я трясу головой и падаю на Джека. – Ты ошибаешься. Еще слишком рано. Вызови скорую, нам нужен врач!

Джек достает из кармана телефон, руки его не слушаются. Я слышу его всхлипывание, когда он отворачивается от меня, чтобы набрать номер.

Я кладу голову Бену на грудь, его рубашка пропитывается горячими слезами. Под своими руками я ощущаю знакомые изгибы его тела, сильного и неподвижного. Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь. Жду, когда его сердце забьется, а грудная клетка начнет вздыматься и опускаться, но ничего не происходит.

Все обернулось ничем.

Глава пятьдесят седьмая

Все, что происходит дальше, кажется мне очень далеким. Я сижу на полу и неизвестно сколько времени прижимаю ладонь Бена к своей щеке.

Парамедики трижды проводят непрямой массаж сердца, переглядываются и качают головами. Они пытаются забрать его, но я не отпускаю его, пока молодая женщина осторожно не разжимает мои пальцы и не говорит мне, куда они его везут и что я смогу снова его увидеть. «Вы ошибаетесь, – отвечаю я, – он не умер. Он только что был здесь. Мы поженились».

Полиция негромко переговаривается с Джеком, поглядывая на меня. Не знаю, что он им рассказывает и как объясняет наше присутствие здесь, мне все равно. Парамедики несут Бена по парадной лестнице, я иду за ними, осторожно минуя ступеньку за ступенькой, до самого порога здания, где ждет машина скорой помощи. Они вновь повторяют, что я должна оставить им Бена и что скоро я снова смогу его увидеть, говорят, что кто-то мне позвонит.

Машина скорой тихо присоединяется к потоку утреннего движения. Я слежу за ней до тех пор, пока она не теряется в гуле и суете летнего часа пик.

Нам не хватило времени.

Всех оборотов Земли не хватило бы, но мы даже не смогли попробовать.

Осознав, что я больше ничего не могу сделать, я разворачиваюсь и захожу в прекрасный дворец, что когда-то был моим домом и снова ненадолго превратился в мое убежище. Закрываю дверь и запираю ее на засов.

– Совет директоров закрыл музей на сегодня, – говорит мне Джек. – Я сказал им, что во время мероприятия произошел несчастный случай. Я со всем разберусь, не переживай.

– Мы были так близки, – еле слышно произношу я. – Так близки к бесконечности.

– Должно быть, он умер во сне, до того, как я закончил картину, – говорит Джек. – Но он был в твоих объятиях, Вита. Он умер, любя тебя и будучи любимым. Я понимаю, что тебя это не утешит, но это тоже важно.

– Этого недостаточно, – говорю я.

– Давай я покажу тебе портрет, – предлагает он. – Мне кажется, это поможет.

Я позволяю ему за руку отвести меня в галерею с приглушенным освещением. Картина Джека стоит рядом с моим портретом, как зеркальное отражение работы, выполненной пятьсот лет назад. Тела повернуты друг к другу, лица смотрят на нас с холстов. Идеальная пара.

Джек прекрасно запечатлел Бена: легкая улыбка, в которой кроется надежда, теплый свет в глазах, небольшой наклон его гениальной головы. Ее лицо выражает печаль и утрату, его – любовь и надежду, а вместе они дают друг другу обещание.

Джек обнимает меня, и мне ничего не остается, кроме как выплакать свое сердце.

* * *

– Мне нужно найти выход.

Прошло несколько часов, не могу сказать с точностью, сколько именно. Глаза высохли и горят, тело болит. Джек предложил подняться на крышу, где он налил нам обоим по стакану виски из своей фляги.

Я сижу на краю крыши, свесив ноги между балюстрадами. Моим признанием уже никого не удивишь, но оно искреннее. Я еще никогда так сильно этого не желала.

– Джек, я хочу состариться. Хочу понимать, что каждая минута – особенная, потому что ее уже не вернешь, что меня больше не оставят люди, которых я люблю. – Мы сидим бок о бок и смотрим на город, который дал нам приют и позволил называть себя домом. – Если бы мы успели и спасли Бена, я бы, наверное, смогла прожить еще сотни жизней, но сейчас… Мне нужен выход. До боли нужен.

– Но что я буду делать без тебя? – Джек сжимает мои пальцы. – Кому буду рассказывать все свои секреты?

– Ты справишься, – отвечаю я. – Ты всегда умел жить моментом, и потому ты справляешься куда лучше моего. Для тебя не существует прошлого и будущего, есть только настоящее. От такого не устанешь. Ты проживешь тысячи моментов в настоящем без меня, а я останусь приятным воспоминанием.

– Вита, я люблю тебя и не могу представить жизнь, где тебя не будет рядом. – Голос Джека надрывается. – За столько лет по-настоящему я любил только тебя и моего лучшего друга Леонардо. Но если ты этого хочешь, я тебе помогу. Мне кажется, я понял, как разрушить чары и снова стать смертным.

– Правда? – Мои глаза встречаются с его, я вижу в них внутренний конфликт.

Джек вздыхает, забирает руку и проводит ею по кудряшкам.

– Прошлой ночью, когда я писал портрет, я понял, насколько все просто, – говорит он, не сводя глаз с горизонта. – Портрет, созданный по методу Леонардо, фиксирует душу в определенный момент времени, тогда как все остальное продолжает движение. Это как камень в русле реки – время просто обтекает его. Не могу сказать, что знаю наверняка, но мне кажется логичным, что если отбросить камень, то он снова попадет в поток. Мой магический портрет утерян, но где бы он ни был, пока что существует, и я вместе с ним. Выбора у меня нет, но меня это не тревожит, я обрел душевный покой. Но твой портрет, Вита, прямо здесь.

– Хочешь сказать, если уничтожить его, я буду свободна? – медленно поворачиваюсь к своему портрету. – Избавлюсь от картины да Винчи, и мои часы снова пойдут?

– Это лишь теория, – осторожно говорит Джек. – Но мне так кажется. Странно, не правда ли, что самые сложные загадки так часто имеют простейшие решения?

– Уничтожить картину да Винчи… – я смотрю на лицо девушки, которую когда-то знала.

– Сможешь? – спрашивает Джек.

– Не знаю.

На телефоне резко звонит будильник, что заставляет меня вздрогнуть. Мой стакан летит вниз, на секунду блеснув в свете солнца, и разлетается на осколки, достигнув земли.

– Нам нужно идти. Китти и Сара вот-вот приедут.

* * *

Мы стоим под сводчатым потолком вокзала Кингс-Кросс и ждем, когда поток прибывающих хлынет из поезда. Я попросила полицию подождать, чтобы я сама рассказала им. Сначала я вижу Китти, рядом с которой вприпрыжку бежит Эллиот, за ними с чемоданом идет мама Бена. Они улыбаются, пока не видят мое лицо.

Китти роняет свою сумку. Сара останавливается.

Я бегу к ним с распростертыми объятиями. Мы крепко прижимаемся друг к другу, связанные скорбью. Время продолжает идти дальше, направляясь к дальнему океану звезд. Каждый из нас любит его, и это никуда не денется.

XI

Живи настоящим

Глава пятьдесят восьмая

Той ночью алхимия не обошла нас стороной, просто проявилась не в том виде, в каком мы ожидали. Я не перестану бесконечно скучать по Бену и всем тем, кого потеряла, но теперь у меня появилась причина жить.

Прошло четыре месяца с тех пор, как мы потеряли Бена. Четыре мрачных месяца. Мне пришлось заново учиться жить, хотя мне казалось, что я не смогу это выдержать. Так было до тех пор, пока однажды утром я не почувствовала, как что-то движется внутри меня, словно порхающая бабочка. Чувство было знакомым, хоть я и не сразу его распознала.

У меня забрали одну жизнь, но даровали другую.

Я сижу на полу в ванной, пока Пабло скребется в дверь, и смотрю на положительный тест на беременность. Я кладу руку себе на живот, закрываю глаза и жду, когда под ладонью зашевелится зародившаяся жизнь. Наш с Беном ребенок появится в мире, где его окружат любовью.

– Привет, малыш, – шепчу я. – Это твоя мама.

– Ну? – спрашивает Китти, ожидающая меня на верху лестницы.

Я поднимаюсь на ноги, открываю дверь, улыбаюсь ей и Саре, которая сидит тремя ступеньками ниже.

– Ты станешь тетей, – говорю я Китти. – Сара, а вы снова будете бабушкой.

С радостным всхлипом Сара протягивает ко мне руки, и каким-то образом мы втроем, включая Пабло, оказываемся переплетенными посреди лестницы.

– Это чудо, – говорит Сара, не подозревая, насколько близка к истине. Знать ей об этом необязательно, ведь я теперь снова смертная.

* * *

Картина – моя картина – теперь числится как украденная загадочными похитителями произведений искусства и, по слухам, находится в хранилище известного коллекционера. Никто, кроме меня, не знает наверняка, увидит ли мир ее снова. Я знаю, что не увидит.

Когда пришло время, я принесла портрет на крышу особняка мадам Бьянки, где Джек уже ждал меня с коробком спичек, и мы подожгли картину. Мы смотрели, как она горит, а искры цвета закатного солнца взмывают вверх, озаряя темное небо, пока не остался один лишь пепел. Я собрала его в ладонь и развеяла над рекой. В тот момент я поняла, что через несколько десятилетий смогу оказаться с теми, кого я любила и потеряла. Я снова буду с Беном.

Мне вернули дар смертности.

За эти годы я научу нашего ребенка тому, чему меня научил Бен, – как жить по-настоящему, вкладываясь всем сердцем и душой.

Каждый момент драгоценен и уникален. Его нельзя повторить.

Это и есть жизнь.

Благодарности

Выражаю сердечную благодарность всем, без кого я бы не написала эту книгу, в особенности Лили Купер, Хелли Огден, Масуме Амири и Эмили Рэндл.

Также спасибо моим дорогим друзьям, Джули Акхерст и Стиву Брауну, сыну которых и посвящена эта книга. Ноа всегда будет жить в наших сердцах.

И конечно, спасибо моему замечательному мужу Адаму за бесконечную поддержку, моим гениальным, забавным и удивительным детям и чудесным собакам, Блоссом и Блюбелл.

Notes

1

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (здесь и далее).

2

Игра слов: река Нил (The Nile) созвучна со словом «отрицание» (denial); Китти имеет в виду, что ее способ справляться со стрессом – это пить и отрицать происходящее.

3

S Club – британская поп-группа, существовавшая в конце 1990-х – начале 2000-х годов.

4

Абса́нс – одна из разновидностей эпилептического приступа.

5

Bleeding Heart Yard – двор кровоточащего сердца (дословный перевод).

6

Lamb’s Conduit Street названа в честь Уильяма Лэма, но его фамилия Lamb также может переводиться как «ягненок».

7

True Blue – насыщенный синий оттенок, светлее королевского синего.

8

Шинуазри́ – стиль, возникший в Европе в конце XVII века, для которого характерны использование традиционных восточных мотивов в декоре и имитация китайских изделий.

9

Очень оживленная площадь Лондона.

10

Вода жизни (лат.), созвучно с именем Виты.

Content

Роуэн Коулман
Отныне и навсегда

XII

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

I

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

II

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

III

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

IV

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

V

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

VI

Глава сороковая

VII

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

VIII

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

IX

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

X

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

XI

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

XI

Глава пятьдесят восьмая

Благодарности

Notes