Ирина Анатольевна Богданова

Дом, где тебя ждут

© Богданова И.А., текст, 2016

© Издательство Сибирская Благозвонница, оформление, 2016

Петроград, 1924 год

Письмо с надписью «строго конфиденциально» привезли с дипломатической почтой.

Инженер Французского посольства Макс Бове, в дореволюционном прошлом штабс-капитан Бовин, взял костяной нож для разрезания бумаги и выразительно посмотрел на секретаршу. Опершись рукой о письменный стол, мадам Лерой задумчиво блуждала взглядом по кабинету, обставленному с предельным аскетизмом – письменный стол, стул и деревянный диванчик. В отличие от воздушных парижанок, вечно сидящих на диете, уроженка Тулузы мадам Лерой обладала внушительными формами, сливовыми глазами и тенью усиков над верхней губой.

– Макс, если вы позволите, я могла бы добавить к вашему интерьеру чуточку женского тепла. – Во время паузы мадам Лерой непринужденно коснулась его плеча.

– Ценю ваше предложение, мой добрый Ангел. Но мне не терпится вскрыть почту, – месье Бове постарался не переборщить с любезностью, предпочитая кокетству иронию.

Все-таки он дал слабину, потому что на губы мадам Лерой наползла томная улыбка. Она покачнулась всем телом, с придыханием сообщив:

– Понимаю и исчезаю, но позже обязательно загляну, и мы продолжим волнующее обсуждение вашей мебели.

«Не было печали…» – по-русски пробормотал Максим Петрович, оставшись наедине с секретным письмом.

Из конверта выпал листок с поручением и половинка сторублевой банкноты «катеньки», оторванная, видно, второпях. Это становилось интересным. Пересев на диванчик, Максим Петрович закинул ногу на ногу и пробежал глазами по строчкам. Надлежало срочно выехать в Ленинград, дабы разыскать Фелицату Андреевну Горностаеву и передать ей инструкцию по побегу из Советской России.

Максим Петрович побарабанил пальцами по колену. Он уже не раз выполнял поручения подобного рода. Но Горностаева… Непостижимая женщина…

Он рассеянно посмотрел в окно, где плескались волны московских улиц, и в памяти возник петербургский сквер, который пересекала невысокая стройная женщина, одетая в лучшем стиле парижской моды. По темным бровям вразлет и алебастровому профилю угадывались капли восточной крови, придававшие ей особую прелесть. Дама была так хороша, что прохожие восторженно провожали ее глазами, а приятель, шедший рядом, изменив своей сдержанности, воскликнул:

– Макс, смотри, это Фелицата Андреевна, жена министра Горностаева! Та, которая подарила Русскому музею бюст работы древнегреческого мастера Кресила! Я имел честь быть приглашенным на вернисаж.

Голос Николая вибрировал от восторга. По тому, как зарделись щеки приятеля, Максим Петрович угадал, что Фелицата Андреевна успела сразить друга своей красотой.

Бродили слухи о происхождении Горностаевой от персидских ханов и о том, что министр без ее совета не предпринимает никаких действий. Она водила дружбу с поэтами и художниками, держала литературный салон и не гнушалась работать сестрой милосердия в больнице для нищих. Быть представленным Фелицате Андреевне в свете почиталось за честь.

Отложив письмо, Максим Петрович удивленно покачал головой: министр Горностаев давно расстрелян, а его вдова, значит, еще жива и все еще в Советской России. После кровавых лет революции это само по себе уже представлялось чудом.

Положив клочок банкноты в карман, он запер письмо в сейф, звучно щелкнувший кодированным замком. Оставалось известить начальство о двухдневной отлучке, и в Петроград. Тьфу ты, забыл, в Ленинград.

* * *

Поезд пришел в Ленинград под вечер, когда на вокзальную башню с часами опустились волглые сентябрьские сумерки. Разношерстная толпа с гомоном высыпала на перрон, вскипая пеной людских голов. Платки мешались со шляпами, картузами и заячьими треухами. Поперек дороги две бабы натужно волочили полосатый матрац, набитый чем-то тяжелым. Веселой стайкой шли стриженные под мальчиков комсомолки. Пожилой мужик с окурком в зубах, матерясь, выгружал ящики с живыми курицами. От их истошного кудахтанья пассажиры шарахались врассыпную.

Максим Петрович поскреб рукой небритый подбородок и закинул за спину рогожный мешок с картошкой, успев заметить подозрительно цепкий взгляд мальчишки-беспризорника. Здесь надо держать ухо востро. Максим Петрович незаметно показал мальчишке кукиш, получив в ответ скорченную рожу.

Чтобы избежать столкновения с носильщиком, Максиму Петровичу пришлось потеснить дамочку средних лет. Она зло ткнула его острым кулаком в бок:

– Куда прешь, дярёвня, ослеп, что ли?

Довольный, что его маскарад удался, Максим Петрович нарочито громко цыкнул через губу:

– Извиняй, тетка. Сами мы не местные.

– Я тетка? – дамочка задохнулась от негодования, но Максим Петрович уже успел пробить себе путь к выходу и с наслаждением вдохнул сырой петербургский воздух.

Если бы Бог одарил талантом, то городу своей юности он мог бы слагать оды и писать стансы. Недалеко от Варшавского вокзала Максим Петрович учился в военном училище, в парке Буфф встретил свою первую любовь, а в горячем восемнадцатом до последнего патрона отстреливался от матросского патруля и был ранен в руку.

Горностаева жила неподалеку от центра, в линиях Рождественских улиц. Свернув за угол, Максим Петрович прибавил шагу, подивившись, как быстро успела обнищать бывшая столица. На ум пришла сиятельная нищенка в лохмотьях из шелка и бархата, что ежедневно стояла недалеко от Красной площади, по дороге в посольство.

Из открытых дверей пивной слышались визгливые крики женщин. По мостовой молча и сосредоточенно прошагал отряд красноармейцев.

По привычке строевого офицера Максим Петрович осудил вольную выправку и помятую форму. Не та теперь стать у солдат, то ли дело в наше время. От нахлынувших мыслей об утраченном ему внезапно стало тошно, хоть криком кричи. Да что толку в воплях? Ускользающего времени не воротишь.

Пудовый мешок тяжело давил на плечо, и хотелось горячего чаю. Сахар в Советской России был в дефиците, поэтому Максим Петрович позаботился взять с собой в качестве презента упаковку отличного тростникового сахара из посольских запасов.

Под любопытными взглядами нескольких женщин во дворе он поднялся на третий этаж:

– Эй, хозяева, откройте! – гулким стуком кулак Максима Петровича прошелся по дубовой двери с потертой лакировкой. – Хозяева!

– Чего надо? – лицо ширококостной женщины, распахнувшей дверь, пылало яростью.

– Мне это, – Максим Петрович сделал вид, что припоминает имя, – Фелицату Андреевну. Она со мной сговорилась насчет картошки.

Он тряхнул мешком с резким запахом конского навоза – на улице специально чиркнул мешковиной по лошадиным клубешкам.

– Фу! – резко отшатнувшись, соседка освободила проход в длинный коридор, заставленный старой мебелью. – В конец иди, там твоя Фелицата обретается. Да смотри, не сопри чего-нибудь по дороге. Знаю я вас, прощелыг картофельных. – Она вытянула шею: – Эй, гражданка Горностаева, к тебе пришли!

Больше всего Максим Петрович боялся, что Фелицата Андреевна не поймет ситуацию и на всю квартиру начнет отнекиваться от знакомства, но возникшая в коридорной полутьме женщина сдержанно сказала:

– Прошу сюда, проходите в мою комнату.

На стук кирзовых сапог из двери напротив высунулась любопытная детская мордочка, в арочном проеме – наверно, там была кухня – маячил толстый мужчина в бязевых подштанниках и полотенцем через плечо. Максим Петрович едва удержался, чтобы не сделать ему «козу» в полуголый живот и не сказать: «Бууу».

Упреждая вопрос Горностаевой, Максим Петрович пробасил:

– Хозяйка, мы с вами давеча насчет картошки договаривались, так вот она, кормилица, только что с грядки. Пальчики оближете – рассыпушечка!

– Проходите.

Голос Фелицаты Андреевны звучал ровно, без тени удивления.

«Железная женщина», – восхитился про себя Максим Петрович, с облегчением захлопывая за собой дверь комнаты.

Он повернулся к Горностаевой, сразу обратив внимание на ее тусклую кожу, присущую людям с плохим питанием, и безнадежно спокойный взгляд темных глаз. Она была одета в серую сатиновую юбку и персиковую блузу навыпуск. Максим Петрович заметил тонкую полоску брюссельского кружева у ворота и подумал, что блузка помнит лучшие времена своей хозяйки.

Видимо, он застал Фелицату Андреевну за стиркой. Она вытерла о передник распаренные руки со стертыми костяшками, посмотрела на него и, ожидая объяснений, произнесла:

– Вы уверены, что пришли по адресу? Я ни с кем не договаривалась насчет картошки, да и платить мне нечем.

Горностаева указала на тесное пространство, где доминировал массивный шкаф, выпукло отсвечивающий резным кокошником. У окна стоял стол, рядом, по обеим сторонам от него, стояли обитая гобеленом кушетка и потертый кожаный диван. На диване сидела девочка-подросток.

– Фелицата Андреевна, я не продаю картошку.

– Нет? А кто же вы?

– Позвольте представиться. В прошлом штабс-капитан Бовин Максим Петрович, ныне французский гражданин Макс Бове. Я пришел предложить вам помощь от ваших друзей.

Сплетя пальцы, Фелицата Андреевна ждала продолжения. Максим Петрович опустил на пол мешок и покосился на девочку.

Хозяйка сделала успокоительный жест:

– Рекомендую, моя дочь Таня. У меня нет секретов от нее. В тяжелые времена дети взрослеют рано.

– Пожалуй, – немного поколебавшись, Максим Петрович решил сразу перейти к делу: – Я понимаю вашу настороженность, госпожа Горностаева, поэтому извольте взглянуть сюда.

Он достал из внутреннего кармана обрывок банкноты и спросил:

– Говорит ли вам о чем-нибудь этот знак?

От ее лица отхлынула кровь, сделав его мраморно-бледным, как у античной статуи. Она разомкнула губы:

– Танюша, поди встань у двери.

Порывистым движением девочка соскользнула с дивана и заняла место караульного у двери, прикрыв собой замочную скважину. Горностаева удовлетворенно кивнула головой и мимолетно приложила палец к губам в знак молчания.

Вся сцена происходила словно в немом кинематографе. Максим Петрович на миг почувствовал себя актером. Не отводя взгляда, он наблюдал, как Фелицата Петровна взяла со стола карманное издание Евангелия в жестяном переплете, отогнула скрепы обложки и достала оттуда клочок «катеньки».

Хотя она казалась внешне спокойной, на тонкой шее пульсировала голубая жилка.

– Давайте сложим, – предложила она.

Максим Петрович понимал ее напряжение, ведь окажись он провокатором… От тяжелого воспоминания сдавило виски и в уши плеснул отчаянный крик невесты, который преследовал его в кошмарных сновидениях:

– Отпустите Макса, он ни в чем не виноват! Макс! Нет!

Заломив ему руки за спину, двое красноармейцев волочили его по сугробам. Из разбитого рта на китель стекала тонкая алая струйка крови. Наденька, простоволосая, в домашнем платьице, бежала сзади. Она даже не успела переобуться, увязая в снегу ногами в тонких матерчатых туфельках.

Один из солдат развернулся, и его приклад с силой ударил Надю в грудь. Охнув от боли, она стала медленно падать на колени, и тогда в глубине двора появилась фигура человека, выдавшего Макса ЧК. Старый знакомый, друг юности веселой…

Господин Бове тряхнул головой, прогоняя наваждение, много лет не дававшее ему покоя.

Банкнота совпала идеально, и на щеки Горностаевой вернулся румянец.

Она предложила:

– Прошу вас, Максим Петрович, присаживайтесь. Я так понимаю, у нас мало времени. Наши соседи любопытны, и вряд ли покупка картошки может осуществляться в течение часа.

Как ни хотелось Максиму Петровичу напроситься на чай, пришлось согласиться с разумными доводами. Садиться он не стал, а подошел вплотную к Фелицате Петровне и дерзнул взять ее за руку. Поднеся к губам пальцы, грубо пахнущие хозяйственным мылом, произнес:

– Я уполномочен предложить вам побег из Советской России.

Идя с поручением, он предполагал увидеть радость на лице Горностаевой, потому что вырваться из кровавого месива мечтали многие, но в ее глазах отразилась боль.

– Я не могу!

Максим Петрович поразился:

– Как? Почему? Фелицата Андреевна, я отказываюсь вас понимать.

– Да что здесь понимать, мой милый. – Ее осанка вдруг снова стала царственной, как бывало в прежние времена. – Существуют люди, которые зависят от меня, и я не могу их подвести.

Такой поворот событий привел Максима Петровича в замешательство. Он горячо запротестовал:

– Но, Фелицата Андреевна, подумайте о дочери! Вы можете погибнуть сами и погубить ее. Разве вы не знаете, что детей репрессированных родителей отдают в детдом, где заставляют носить пионэрские галстуки и плевать в портрет Государя Императора!

Слова Фелицаты Андреевны прозвучали твердо и холодно:

– Я благодарна вам за труд и выслушаю инструкции, но не смогу дать ответ об отъезде без совета моего духовника. Как он скажет, так и будет. Я дам вам знать о моем окончательном решении.

* * *

Кусок ситного хлеба, чай с сахаром и толика душевного покоя – много ли человеку надо для счастья?

Уложив Таню и погасив свет, Фелицата Андреевна села на диван и стала на ощупь вязать носки, чтобы обдумать как следует предложение о побеге. Мерная работа упорядочивала мысли и не позволяла отвлекаться на эмоции. Уставшая от стирки спина удобно лежала на пуховой подушке, обтянутой телячьей кожей, – остаток прежней роскоши.

К вязанию Фелицату Андреевну пристрастила горничная Груша, сноровистая девушка из Таицкого имения матери. Фелицате тогда исполнилось десять лет. Вместе с Грушей они вязали куклам платья, а потом, когда началась мировая война, уже замужняя Фелицата Андреевна принялась вязать жилетки для солдат. Конечно, у них с мужем было достаточно денег, чтобы купить теплые вещи, но Фелицате Андреевне казалось нестерпимым бездельничать в трудную для страны годину.

Итак, побег… Она перебросила нитку через палец и подвела петлю. Побег…

Это опасно и рискованно. Если поймают, расстрел неизбежен. С дворянским происхождением и клеймом «бывшая» рассчитывать на революционное милосердие не приходится.

Остаться в России было равносильно самоубийству. Рано или поздно, но тюрьмы не избежать, и тогда Танюша останется беззащитной сиротой.

При мысли о дочери острая спица больно уколола палец. Фелицата Андреевна опустила вязание на колени, вспомнив, как они с матушкой ездили в пустыньку около Пскова к старцу Матфею.

Фелицате тогда было около тринадцати лет – нынче столько сравнялось Тане. День стоял серый, с редким моросящим дождиком. Сквозь прорехи в облаках дождевая пыль перемешивалась с солнцем, создавая удивительную картину разноцветного воздуха, подкрашенного золотистыми искринками. Не доезжая с километр, матушка попросила кучера остановить двуколку, дальше они пошли пешком, пачкая юбки в жирной грязи цвета малахита.

Над куполом кружевного зонтика матушки кружились мошки. С еловых веток осыпались прозрачные капли. На мощном сосновом стволе трудился красноголовый дятел. Пахло сыростью, лесом и… счастьем.

Старца они застали на полянке около скита. Подоткнув рукава подрясника, отец Матфей колол дрова. После каждого взмаха его дыхание становилось тяжелым и прерывистым, и он покорно опускал очи долу.

– Старый стал, матушки, сила уже не та, – сказал он, заметив подошедших.

Смуглое лицо старца было так сильно изрезано морщинами, что кожа казалась корой старого дерева, в глубине которой полыхали яркие молодые глаза.

Матушка поклонилась низко, поясно, и подтолкнула вперед Фелицату:

– Благословите дочь, батюшка.

Отец Матфей прищурился и протянул руку к Фелицатиному лицу, ощупав черты, как слепец.

– Хорошая барышня, сердечная, но благословлять не стану. – Он помолчал. – Она будет благословенна в своих потомках.

Резко отвернувшись, батюшка снова взялся за топор и принялся тесать щепу, приговаривая:

– Эх, люди-щепочки, полетят они по ветру, когда коренной лес рубить станут.

Тогда Фелицата Андреевна не поняла слова старца, но впоследствии память о визите с каждым днем наполнялась новым смыслом, где имела значение любая мелочь – и топор, занесенный вверх, и легкие щепы, и слова о потомстве, единственной веточкой которого была Таня.

Прервала размышления громкая возня в коридоре и протяжный пьяный вопль соседа:

– Нюся, щей наливай, муж пришел!

Ему ответил визгливый женский голос:

– У собутыльников столовайся. Шиш тебе, а не щи. Я к тебе стряпухой не нанималась.

Сосед громыхнул:

– У министерши спроси. Пусть поделится с рабочим классом, фифа дворянская.

Фелицата Андреевна вздохнула и щелкнула спицами. В темноте комнаты предметы меняли очертания, но, поднимая голову, Фелицата Андреевна то и дело смотрела в сторону стола, на котором лежало Евангелие с вложенной внутрь купюрой.

Максим Петрович не сообщил, кто именно хлопочет об их с Танюшей побеге, сказал вообще – друзья. Мысли беспорядочно заметались в догадках, не находя точку опоры. Конечно, друзей в эмиграции оказалось много, но они едва сводили концы с концами, а побег стоит немалых денег. По долетающим из-за рубежа слухам, княгиня Нарышкина мыла полы в музее, а граф Толстой перебивался случайными заработками и мечтал помириться с Советами.

В восемнадцатом году сторублевая купюра была поделена с сестрой Олей, чтобы иметь возможность узнать, от кого посланец. Но недавно Оля умерла в Швейцарии. По слухам, от инфлюэнции. Несколько лет назад Оля уже присылала нарочного, но тогда они с Таней отказались ехать. Танюша болела бронхитом, а кроме того, подумалось о нищенке, жившей только ее подаянием. И об отце Игнатии, которому надо помогать на приходе. И об обезумевшей профессорше Мизулиной, что бродила по дворам, стуча в сковородку, но каждый день заглядывала к ним с Таней попить чайку. За чашкой кипятка Мизулина сразу засыпала, и Танюша накрывала ее своим пальтецом.

Фелицата Андреевна повторила:

– Будешь благословенна в своих потомках.

Завтра с самого раннего утра надо пойти к отцу Игнатию и просить благословения на отъезд. Как он решит, так и будет. Времени в обрез: Максим Петрович сказал, что ровно через неделю надлежит быть в Архангельске, откуда отплывает французский пароход. А из Петрограда до Архангельска несколько дней пути, если посчастливится достать билет на поезд.

* * *

Отец Игнатий Никольский был сыном священника из маленького сельца Изсад в Ново-ладожском уезде. Роста он был среднего, очень худой, с вечно всклокоченной бородкой и глубокими серыми глазами, в которых часто мелькали мягкие смешинки.

Родился отец Игнатий в розвальнях, «чтоб по жизни быстро катилось», – шутил он иногда в дружеской компании. Мамушка на сносях ехала в соседнее село к родителям, да заплутала в снежной круговерти.

– Ахти, сколько страху натерпелась, – вспоминала она впоследствии, – буран, ни зги не видно, лошадь встала как вкопанная, ни тпру ни ну, вдали волки воют, а у меня дите на свет Божий просится. Едва не померла от страха и боли, да начала Господу молиться, а между схватками кричала слова Игнатия Богоносца: «Я – пшеница Божия. Пусть измелют меня зубы зверей, да сделаюсь чистым хлебом Христовым». И как мне на ум такое пришло? Сама не ведаю. Но когда пискнул младенчик тонким голосом, то лошадь стронулась с места и пошла прямо к дому. Игнатием и назвали мальчонку в честь Богоносца. Пусть слово Божие в мир несет.

Отроком отец Игнатий учился в школе для мальчиков в Новой Ладоге, потом была Санкт-Петербургская духовная семинария и назначение псаломщиком в Знаменскую церковь при кожевенном заводе. Настоятель церкви, отец Феофил, встретил новичка сурово. Отченька был человеком крутого нрава, неоправданно придирчивый. Порой и кочергой по спине охаживал. Много раз отец Игнатий слезами обливался, но ни разу не жаловался и плохого слова в адрес настоятеля не говорил, только усиливал пост и молитву, упрашивая поселить милость в душу отца Феофила.

На третий год служения отца Игнатия на заводе случилось несчастье: когда отец Феофил окроплял цеха святой водой, в огромный чан с дубильной кислотой случайно угодил мальчишка-подсобник. Заводской шум резанул острый, захлебнувшийся крик. Отец Феофил взмахнул кропилом и застыл, забыв опустить руку. С разных концов цеха к чану бежали рабочие, но отец Игнатий всех опередил. Не забыв перекреститься, он черной птицей взлетел по деревянной приставной лесенке и упал в вязкую жидкость с острым аммиачным запахом. Глаза и легкие моментально запалило, словно огнем. Задыхаясь от кашля, отец Игнатий подхватил мальчишку, который в безумном ужасе отбивался руками и ногами.

Ох, и тяжел был постреленок! Дрожа всем телом, отец Игнатий выпихнул мальчишку в протянутые руки и только затем сам перевалил через край чана.

– Воды! Воды! – гремели по цеху крики рабочих. – Несите ведра!

Откуда-то сзади на голову отца Игнатия хлынул поток воды. Едва устояв под напором, он посмотрел на спасенного. Тот лежал на полу, и его лицо из белого, как будто заиндевевшего, быстро становилось огненно-красным.

Смывая кислоту, на мальчишку потоком лились ведра воды. Отец Феофил громко молился за здравие.

Отец Игнатий крикнул:

– Ему надо в больницу!

Беглым взглядом он посмотрел на лица рабочих, стоявших кругом:

– Несите парня к выходу! – и повернулся к отцу Феофилу: – Дозвольте, отец Феофил…

Настоятель кивнул:

– Благословляю.

Расталкивая толпу руками, отец Игнатий помчался вперед к дороге, чтобы остановить извозчика. Позади него с гомоном и оханьем несколько рабочих тащили мальчишку.

Кожевенная фабрика в силу своей зловонности была расположена в глубине квартала и пряталась между двух проулков, куда редко заезжали извозчики. Рабочий люд на своих двоих ходит – чай не баре пролетки нанимать.

Отец Игнатий заметался от корпуса к корпусу. Отчаянно глядя на дорогу, он непрерывно причитал:

– Господи, помоги, не оставь раба Твоего!

Когда из-за поворота показался изящный дорогой экипаж, отец Игнатий почувствовал пустоту внутри: не остановится! Но все же пошел навстречу, крестообразно раскинув руки.

– Стой!

Под крик возницы: «Осади, зашибу!», коляска остановилась, и он увидел ясные глаза молодой дамы, смотрящие на него с немым вопросом.

Так отец Игнатий познакомился с Фелицатой Андреевной, тогда она еще не была замужем.

Спасенный мальчик ныне вырос и стал председателем рабочкома на кожевенной фабрике. Носит галифе, маузер в деревянной кобуре и грозится закрыть церкви за ненадобностью. И так бывает: все в воле Божией.

С того случая отец Феофил подобрел, будто шторм на Ладоге стих, даже помог отцу Игнатию выбрать невесту – дочку дьякона Вареньку.

Он влюбился в нее сразу, едва услышав рассыпчатый, звонкий смех, от которого на лицах окружающих расцветали улыбки. Варенька имела премиленький курносый носик, толстую русую косу и легкий характер, помогающий душе никогда не предаваться унынию. Первенца отец Игнатий с Варенькой ожидали с трепетом.

Мальчика собирались назвать Юрием, а девочке подобрали имя Евпраксия, – так захотела Варенька.

В день, когда отца Игнатия рукоположили в иереи, он одновременно стал и отцом и вдовцом. Горько оплакав молодую супругу, батюшка весь ушел в служение Церкви, не переставая твердить, что в этом мире есть только два пути: тот, что выбирает тебе Господь, и тот, что ты выбираешь сам. Он старался идти первой дорогой.

* * *

Рассвет застал Фелицату Андреевну одетой для выхода на улицу. Потрепанное пальтецо на тонкой подкладке почти не грело, а ботинки давно прохудились и в сырую погоду набирались воды. Купить другую одежду возможности не представлялось, потому что устроиться на работу было равносильно выигрышу в лотерею. Одно время Фелицате Андреевне посчастливилось получить место уборщицы в керосиновой лавке: хозяин предпочитал нанимать дворянок, объясняя, что они не воруют. Но лавка закрылась, и начались ежедневные хождения на биржу труда, куда стояли длинные молчаливые хвосты очереди. В народе так и говорилось: «пойти хвоститься».

– Мама, ты куда? Хвоститься? – Танюшин сонный голос был полон тепла и неги.

Фелицата Андреевна подошла к кушетке и погладила дочку по голове, путаясь пальцами в шелковых волосах.

– К отцу Игнатию. Мне надо посоветоваться.

– Мама! – откинутое одеяло полетело на пол. Танюша резво соскочила с кровати и состроила укоризненную мину. – Я тоже хочу к отцу Игнатию! Почему ты идешь одна?

– Танечка, это очень срочно, – начала оправдываться Фелицата Андреевна, но Таня ее не слушала, легким ветерком летая по комнате. Через голову натянула блузку, взметнула юбкой, побежала в кухню умываться, успев на ходу чмокнуть в щеку:

– Мамочка, без меня не уходи. Я одну минутку!

Ожидая Таню, Фелицата Андреевна присела на краешек стула. Как ни старалась она выглядеть спокойной, но руки выдавали волнение, то теребя носовой платок, то играя чайной ложечкой в сахарнице, наполненной подарком Максима Петровича – тростниковым сахаром.

Таня прибежала румяная, с влажными щеками и блестящими глазами:

– Я готова! Вот видишь, мамочка, я тебя совсем не задержала. Как ты думаешь, Юра будет дома?

– В семь утра, наверное, да. Тем более сейчас вакации и школа закрыта, – сказала Фелицата Андреевна, думая, что Таня совершенно не умеет скрывать свою детскую влюбленность в сына отца Игнатия. Юра был старше Танюши на три года, но в отрочестве три года – целая пропасть. Он – задумчивый шестнадцатилетний юноша со спокойными серыми глазами, а она – кудрявая болтушка, ни минуты не сидящая спокойно.

Чтобы не разбудить соседей, по коридору прошли совсем бесшумно, крадучись.

«Как тати в ночи», – плеснулась горькая мысль. Когда-то она проходила этим коридором, звонко щелкая каблуками и скидывая на руки горничной соболье манто.

Казалось, что так будет всегда, но Господь смирил.

На улице стоял осенний туман, картинно подкрашенный пятнами желтых листьев. Сквозь ажурную решетку ворот виднелась серая башенка дома, где до переворота жил военный министр Сухомлинов, проворовавшийся на взятках. Поговаривали, что он отравил свою вторую жену, чтобы жениться на Екатерине Бутович, которая моложе его на тридцать пять лет. Фелицата Андреевна поежилась – неприятная была семейка.

Танюша резвой козочкой бежала впереди. Глядя на дочь, Фелицата Андреевна обмирала от нежности и жалости. Из осеннего пальто Таня выросла, поэтому рукава едва доставали до запястья. В чем она будет ходить зимой, если отец Игнатий не благословит на отъезд? Сердце в груди сжималось в тревожном ожидании.

* * *

Отец Игнатий считал себя везучим, потому что жил в отдельной квартире, если можно назвать квартирой каморку возле лифта – три шага вдоль, три поперек, туалет за ширмой и узкое окно под потолком.

Прежде, при домовладельце купце Сотникове, в каморке наниматели оставляли вещи, которые не желали тащить с собой в квартиры, например велосипеды или детские санки. Там же для лифтеров были оборудованы туалет и водопровод.

За послереволюционное время каморка успела послужить дровяником, отхожим местом для окрестных забулдыг и складом всякой рухляди. При последнем назначении она едва не сгорела, и, чтобы соблюсти пожаробезопасность, управдом предложил поселиться туда отцу Игнатию. Вселяясь, отец Игнатий с Юрой вытащили к помойке поломанного гимнастического козла с тремя ногами и огромные напольные весы, на каких лавочники взвешивают мешки с крупой. Весы сразу подобрала чья-то хозяйственная рука, а козел все лето упрямо простоял у забора, пользуясь большой популярностью у голубей и котов.

Расчистив жилье от грязи, отец Игнатий навесил новую дверь и врезал замок, милостиво выданный управдомом. Протягивая связку медных ключей, тот уважительно сказал:

– Старинной работы замок, сносу не будет. Сейчас таких не делают.

Три ключа на проволочном колечке в тусклом оконном свете качались золотыми рыбками. После долгих мытарств семьи по чужим углам, ключи показались залогом надежного и долгого счастья. Чтобы удостовериться в реальности происходящего, Юра несколько раз открыл и закрыл замок, отзывающийся на действие мягким щелчком металлического язычка.

В крошечную комнату удалось втиснуть письменный стол, на угол которого встали примус, два стула и узкий диванчик отца Игнатия. Юра спал на парусиновой раскладушке, подсунув ноги под стол.

Заселившись в собственные хоромы, отец Игнатий вознес к Богу благодарственную молитву, всем сердцем чувствуя, как над ними с Юрой распростерлась Его благословляющая длань.

Когда ранним утром раздался стук в дверь, отец Игнатий варил на примусе овсяную кашу. Готовить он не особо любил, но со дня смерти жены взял себе за правило не отлынивать от домашней работы, принимая ее с прилежанием послушника. В доме всегда было чисто, а на столе стояло то, что Бог послал.

Вертикально воткнув ложку в кастрюлю, отец Игнатий кинул взгляд на крепко спящего сына. Юра зарылся в одеяло с головой, и разбудить его могла бы только пушечная стрельба каменными ядрами.

Запахнув подол подрясника, отец Игнатий боком протиснулся к двери и повернул ключ. Он никогда не спрашивал: «Кто там?» или, не приведи Господи: «Что надо?» Раз человек стучит в двери, значит, его направили по адресу высшие силы.

– Радость-то какая! Фелицата Андреевна, Танюша! – слова застыли на его губах, едва он увидел побледневшее лицо Горностаевой с тревожно-ищущими глазами. Хотя внешне она старалась держаться спокойно, покрасневшие веки выдавали бессонную ночь, пропитанную мятежным духом.

– Батюшка, отец Игнатий, мне надо с вами посоветоваться, – она припала к его руке, как ребенок в поисках родительской поддержки.

– А Юра спит? – мышонком пискнула Танюша.

Отец Игнатий удивился, что от звука ее голоска Юра подскочил, словно карась на крючке, недоуменно озираясь по сторонам.

– Таня, Фелицата Андреевна, папа.

Сидя на раскладушке в растянутой майке и трусиках, он непонимающе хлопал глазами, наливаясь пунцовым румянцем по мере осознания яви.

Фелицата Андреевна деликатно попятилась назад:

– Понимаю, мы с Танюшей не вовремя.

Отец Игнатий успокоил ее взмахом руки:

– Юра оденется моментально. А у меня, – он повел носом, – кажется, горит каша.

Ненадолго прикрыв дверь, отец Игнатий почти сразу распахнул ее снова. Полностью одетый Юра стоял посреди комнаты и лихорадочно приглаживал вихры ладонями.

Фелицата Андреевна вошла и села на диван:

– Юрочка, я прошу тебя, развлеки Танюшу, – она сделала паузу, предоставив Юре угадать, что хочет остаться с отцом Игнатием наедине.

Тот взял Таню за руку:

– Пойдем, прогуляемся.

Поблагодарив Юру взглядом, Фелицата Андреевна сплела пальцы, стиснув их добела.

– Отец Игнатий, мне вчера предложили побег за границу.

Медленно, как бы боясь спугнуть тишину, разбавленную пыхтеньем каши, отец Игнатий выключил примус и сел рядом с Фелицатой Андреевной. На лестнице слышались чьи-то шаркающие шаги, железной дробью капала вода из крана. Прежде чем начать разговор, отец Игнатий прикрыл глаза и стал читать про себя молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного!»

Тысячи раз повторенные слова каплями падали в душу, наполняя ее словно иссохшую чашу. Порой во время молитвы отец Игнатий чувствовал такой трепет, что плакал от осознания своей ничтожности и от любви к Тому, Кто одаривает его Своими милостями.

Под окном прогрохотала телега и снова все смолкло.

Отец Игнатий повернулся к Фелицате Андреевне и посмотрел в ее глаза:

– Фелицата Андреевна, вам необходимо рискнуть.

Она подалась вперед, схватившись рукой за воротник пальто:

– Рискнуть остаться или рискнуть ехать?

– Ехать, конечно. Думаю, выбор у вас невелик, но всем сердцем чувствую, что Господь не оставит. А я буду за вас молиться.

– Но как же без меня друзья, вы с Юрой, старуха-профессорша? Ведь мы должны тронуться в путь немедленно, – ее лицо отразило муку сомнения. – Батюшка, если я уеду, то мы больше никогда не увидимся…

– Справимся, Фелицата Андреевна, не сомневайтесь. И с разлукой справимся, и с делами скорбными. Вам надо Танюшу спасать, верьте мне, сейчас это самое важное в вашей жизни.

– Значит, благословляете?

– Благословляю.

Взметнувшаяся в крестном знамении рука подвела черту под метаниями, колебаниями и страхом, которые взвалил на себя отец Игнатий.

– Батюшка, родной батюшка, спаси вас Господи!

Фелицате Андреевне стало тепло и спокойно.

«Как у Христа за пазухой», – выскочила из памяти старинная поговорка.

– Я должна сказать Тане о нашем решении, – приоткрыв дверь, она позвала: – Таня, Танюша, поди-ка сюда.

Сидевшая на подоконнике Таня живо соскочила вниз и потянула Юру за руку:

– Юра, пошли, я знаю, мама скажет нам что-то важное.

* * *

В отъезд из Ленинграда Таня не верила до той самой минуты, пока не показалась квадратная башня Московского вокзала.

Она схватила за руку Юру, который пошел их провожать, и поняла, что сейчас заплачет.

До этого происходящее казалось забавным приключением наподобие интересной книги. Начинаешь читать – таинственно и чудно. Закрыл книгу – и вокруг снова привычный мир коммунальной квартиры, где на кухне дерутся соседки, а по коридору плывет запах щей, сдобренных горелым салом. Отделаться от соседей Таня не возражала, но мысль о том, что прямо сейчас поезд навсегда увезет от друзей, от отца Игнатия и, главное, – от Юры, приводила ее в ужас.

Опасаясь, что Юра заметит ее настроение и рассмеется, Таня постаралась растянуть рот в беспечной улыбке, но с каждым шагом губы дрожали все больше и больше, пока она не поняла, что щеки мокры от слез.

Мама шла впереди с небольшим чемоданчиком в руке. Он был пуст, потому что инструкция, переданная господином Бовиным, предписывала вещей не брать – только документы и деньги. Но пассажир без багажа станет привлекать внимание, поэтому мама достала из-под кушетки кожаный чемодан с никелированными нашлепками на уголках.

– Когда приедем в Архангельск, оставим багаж в зале ожидания, – сказала мама. – Кто-нибудь подберет.

Чемодана Тане тоже было жалко. В нем хранились две куклы, Поля с Олей, и плюшевый мишка, подаренный покойным папой. Перед выходом из дома Таня уложила кукол и мишку на свою кровать и накрыла покрывалом. Хотела напоследок напоить их чаем из кукольного сервиза, но постеснялась мамы.

Украдкой от Юры она вытерла щеку тыльной стороной ладони. Но Юра заметил и посмотрел грустно-грустно, а потом крепче сжал Тане руку:

– Я буду скучать без тебя, Танюшка.

Таня почувствовала, что от рева ее нос стал как слива. Опустив голову, она сверлила взглядом чемоданчик, словно надеясь, что мама сейчас поставит его на землю, обернется и скажет: «Никуда мы не поедем, Танечка. Останемся в Петрограде. Чему бывать – того не миновать».

Но мама уверенно лавировала в толпе людей, пробираясь к кассам:

– Дети, подождите меня здесь.

Таня и Юра отошли в сторонку под навес парусинового козырька табачной лавки. На них подозрительно покосилась толстая лоточница с ящиком пирогов и на всякий случай прикрыла товар белой тряпицей.

– Хочешь пирожок? – спросил Юра.

Не дожидаясь ответа, он купил пирожок с повидлом, масляно отсвечивающий жареным боком.

Пирожки Таня любила. Она с благодарностью надкусила пушистое тесто и всхлипнула:

– Таких пирожков больше не будет. Я знаю, – она понизила голос, – там, куда мы едем, пирожки не пекут.

Таня жевала с таким безнадежным видом, что Юра не выдержал и легонько обнял ее за плечи.

Она почувствовала его легкую, теплую ладонь, на которую прежде всегда могла опереться, и пирожок показался ей горько-соленым.

Чтобы разрядить обстановку, Юра сказал:

– В этом году закончу школу и поступлю в летное училище. Стану летчиком и полечу на Северный полюс.

– Правда? – Таня перестала жевать. – Это ты замечательно придумал. Я тоже не отказалась бы стать летчицей или путешественницей. Представь: ночь, пустыня, а я в белом бурнусе еду верхом на верблюде. – Взмахом руки с пирожком она обрисовала контур верблюжьих горбов и истерически рассмеялась: – Но ты про это никогда не узнаешь, потому что я уезжаю, а ты остаешься. И когда я вырасту, то мне некуда будет приезжать, потому что нашу комнату конфискуют.

Таня говорила серьезно, как взрослая, блестя глазами, полными горячей влаги. Растрепавшиеся по плечам волосы лезли в глаза, она заложила прядь за ухо:

– Мама идет. Хоть бы она не купила билеты, хоть бы не купила!

Остановившись посреди вокзальной толчеи, Фелицата Андреевна подняла вверх руку с билетами:

– Таня, Юра, идите сюда.

– Купила, – убито прошептала Таня. – Никуда не поеду, сяду тут и буду сидеть, пока поезд не отправится.

– Надо ехать, Танюша, – Юра постарался воспроизвести те же интонации, с какими отец Игнатий благословлял Фелицату Андреевну, но голос дрогнул, и получилось неубедительно и жалко.

По мере продвижения к поезду, сутолока на платформе становилась все яростнее, перерастая в смерч из людей, вещей и паровозных гудков. Пожилая женщина, сложив руки рупором, хрипло кричала: «Маруся, где тебя окаянную носит?» Толпа теснила ее в сторону, но женщина расталкивала всех локтями и снова протяжно заводила: «Маруся! Маруся!»

Кто-то снизу схватил Таню за ногу. Едва не упав, она наткнулась на пухлощекого малыша на деревянной лошадке-палочке.

Паровоз на Архангельск ждал под парами, выплевывая в небо клубы черного дыма. В раскрытых дверях вагона стояли проводники, из окон смотрели пассажиры.

Фелицата Андреевна обернулась:

– Таня, поспеши, вот наш вагон. Прощайся с Юрой.

Легко наклонившись, Фелицата Андреевна поцеловала его в щеку, на миг прижавшись головой к Юриной груди в теплой суконной куртке.

– Спаси тебя Бог, Юрочка!

Тяня тоже хотела поцеловать Юру, но в последний момент застыдилась и деревянно застыла, вцепившись в дверной поручень. Простые слова прощания царапали горло, как осколки стекла. Руке передавалось дрожание поезда, готового к отправке. После длинного паровозного гудка провожающие закричали и стали махать платками.

Таня тоже напрягла голос, стараясь перекрыть общий шум:

– Юра, я приеду! Вот увидишь, приеду.

Поезд тронулся, и Юра сделал несколько шагов вслед за ними, а потом побежал, расталкивая людей. Таня испугалась, что он упадет на рельсы, но Юра рванул ворот куртки, одним движением сняв с шеи медный ключ на льняном шнурке:

– Таня, возьми, это тебе, чтобы было куда приехать!

Всю дорогу до Архангельска Таня сжимала медный ключ в кулаке, представляя, как однажды вернется в Петроград, пройдет по знакомым улицам и откроет дверь Юриной квартиры. Юра, конечно, удивится и пригласит ее выпить чаю. Она сядет за стол, возьмет в руки теплую чашку со щербинкой на краю и будет рассказывать, как они с мамой устроились на новом месте и как сильно скучают. На примусе будет тихонько бурчать чайник, а за окном чирикать воробьи, которым отец Игнатий привычно насыплет крошки на подоконник.

* * *

Хотя до Архангельска поезд шел почти пять дней, дорогу Таня запомнила плохо. Дни слились в одни сплошные сутки из нудной дремы и тягостного молчания, когда говорить совсем не хочется да вроде бы и не о чем. Все давно говорено-переговорено, а обсуждать соседей по вагону неинтересно и скучно.

Они с мамой спали на одной полке, поэтому было тесно и неудобно. Несколько раз мама разрешала Тане выйти на остановках, чтобы размять ноги и подышать воздухом. На одном полустанке поезд простоял несколько часов кряду, и за это время его осадили крестьянские женщины, продающие вареную картошку и соленые огурцы. От картошки шел вкусно пахнущий пар, и Таня посмотрела на маму так умоляюще, что та улыбнулась и купила три крупные картофелины и соленый огурчик размером с Танин палец. Забившись в уголок вагонной полки, Таня жевала картошку, хрустела огурцом и думала, что мама, наверно, сильно волнуется и поэтому ничего не ест. Мама сидела с книжкой на коленях, но не читала, а смотрела в окно и выглядела бледной и очень грустной.

– Душно, голова болит, – объяснила она Тане, потирая пальцами виски.

Вагон и вправду задыхался от табачного духа, поэтому на перроне в Архангельске порывистый ветер врезался в легкие свежо и колко.

Ставший ненужным чемодан мама оставила в зале ожидания под скамейкой и взяла Таню за руку, как маленькую.

– Танюша, сейчас шесть часов вечера, а ровно в восемь нам надо подойти к воротам порта. Ровно в восемь, минута в минуту. Там нас будут ждать.

– Кто? – не удержалась от вопроса Таня.

Мама легонько сжала губы:

– Не знаю. Но мы должны вести себя очень осторожно и не привлекать внимания. Поняла? Что бы ни случилось – молчи и не разговаривай.

Все это походило на увлекательный роман госпожи Чарской, и в Таниных мыслях тут же замелькали таинственные незнакомцы в черных масках и Наты Пинкертоны в клетчатых английских бриджах. Таня очень любила читать книги, с головой уходя в миры, придуманные сочинителями. Одно время она мечтала стать знаменитой писательницей, но, исписав полторы странички приключениями кота Кеши, поняла, что кот получается похожим на Айвенго из романа Вальтера Скотта, а отважные мыши ведут себя как три мушкетера.

Тротуары в городе были деревянными. Они с мамой прошли вдоль длинной улицы, застроенной купеческими домами. Кирпичные дома перемежались с деревенскими избами на высоких клетях. Кое-где у ворот остались дощатые настилы, заменяющие мостовую. Белокаменной свечой стояла колокольня приземистой церкви, построенной на манер древнерусской крепости. Цокая копытами по булыжной мостовой, лошади тянули повозки. Груженые в одном направлении, порожние в обратном.

«Там порт», – догадалась Таня. Со стороны реки Двины нещадно дул холодный ветер, и вскоре она продрогла до последней косточки. Стараясь согреться, Таня спрятала в карман руки, но теплее не стало. Теперь уже не думалось о приключениях, а мечталось только о том, чтобы забиться в теплую щель и выпить глоток горячего чая. Она попробовала немного поныть маме: вдруг та придумает, где согреть ребенка? Но мама резко оборвала:

– Потерпи, нам нельзя останавливаться, иначе нас могут запомнить.

Нахохлившись, Таня стала считать красноармейцев в буденовках, маршировавших посредине какой-то площади. Им хорошо, не холодно, а в казарме сытно накормят.

– Танюша, пора, – сказала мама, и Таня обрадовалась, что скоро окажется в тепле и безопасности.

Женщина с коромыслом, у которой мама спросила дорогу, звякнула пустыми ведрами:

– Идите до поворота, матушки, там увидите.

Теперь мама почти бежала. Таня не видела ее лица, но чувствовала, что мама напряжена, как скрипичная струна, которая, перед тем как лопнуть, издает резкий жалобный звук.

На подходе к воротам порта пришлось пробираться между телегами. Лошади тянули к ним морды и коротко ржали, провожая продолговатыми глазами, блестевшими в свете керосиновых фонарей.

Резко остановившись, мама подтолкнула Таню вперед:

– Танюша, иди первая, если заметишь что-то неладное, сразу прячься.

От маминых слов Тане стало не по себе, но она так замерзла, что холод вытеснял страх, оставляя только желание тепла и покоя.

Около входа в порт маму окликнул невысокий мужчина в потертой шинели до пят. Поднятый воротник заслонял лицо, оставляя открытым лоб под картузом.

– Мадам, я вынужден просить вас назвать свою фамилию.

– Горностаева, – шепотом сказала мама, оглядываясь по сторонам.

– Следуйте с девочкой прямо, до штабеля с бревнами. Там пирс. Сейчас подойдет шлюпка забрать запас пресной воды. Вы должны незаметно проскользнуть в шлюпку и лечь на дно. Помните – ни звука. Идите.

Выудив кисет с табаком, мужчина демонстративно отвернулся спиной и обратился к ближайшему извозчику:

– Браток, огоньку не найдется? А я с тобой самосадом поделюсь. Ох, и забористый!

Территория порта была заставлена штабелями ящиков. Темными рядами тянулись склады, насквозь пропитанные запахами рыбы. Хруст шагов раздавался в такт ударам сердца, которые заглушал плеск волн и гомон ветра.

Близость охранника Таня унюхала по крепкому табачному запаху. Отмеряя шаги, он ходил около застывших вагонеток и негромко насвистывал. Было видно, как в лунном свете блестит штык винтовки и двигаются ноги в белых обмотках.

Мама обняла Таню за плечи, и они медленно, прижавшись друг к другу, стали бесшумно двигаться в сторону пирса. Шаг, еще шаг. Со стороны Двины слышался стук весел и бурлящая французская речь. Обострившийся слух Тани ловил всплески смеха, которых перебивали восклицания «майна», «вира».

Из укрытия за бревнами силуэтами виднелись фигуры людей с помпонами на матросских шапках.

Мама мягко прикоснулась щекой к Таниной щеке:

– Пора, Танюша. Помни, велено сразу лечь на дно. Беги, милая.

Набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, Таня на носочках перебежала открытое пространство от бревен до пирса и быстро оказалась укрытой жесткой рогожей. Перегружавшие бочки матросы не сбавили темп работы, не оглянулись, не изменили тон разговора, словно бы и не заметили, как им под ноги клубком скатилась чужая девчонка.

Что случилось дальше, Таня не поняла, но матросы вдруг разом загомонили, сливая голоса в возмущенный гул, как будто там, наверху, происходило нечто жуткое.

В виски ударила страшная догадка: «Мама!»

– Мама!

Таня рывком откинула рогожу и вскочила на колени, успев ухватить взглядом качающиеся фонари в руках красноармейцев, блестящие дула винтовок, направленных на маму и громкий мужской голос, четко выговаривающий:

– Я сразу почуял, что в порту белогвардейская сволочь шастает! У меня на них собачий нюх. Подымай, гражданка, руки вверх, пойдем разбираться.

– Мама!! – захлебнувшись плачем, вскрикнула Таня, но крепкая рука жестко и больно зажала ей рот.

* * *

Чтобы поднятые вверх руки не дрожали, Фелицата Андреевна до крови закусила губу.

Набирая скорость, перед глазами вращались огни фонарей, и мир вокруг несся в страшной карусели, оставляя Таню где-то в стороне.

Коротко помолившись, дабы прийти в себя, Фелицата Андреевна повернулась к красноармейцам. Их было трое, и все они показались ей на одно лицо, точнее – без лица, со стесанными чертами деревянных идолов под суконными буденовками.

– Произошла ошибка. Я приезжая, шла по городу и заблудилась.

Краем глаза Фелицата Андреевна увидела, что лодка с французами отчалила от берега, увозя в своем чреве Таню. Осознание того, что ребенок в безопасности, придало сил. Выпрямив спину, она с ледяным спокойствием пошла посреди конвоя в небольшой домик охраны. В маленькой комнатке, с кумачовым знаменем на стене, было жарко натоплено и ядрено накурено. Под потолком тускло горела электрическая лампочка. Раскачиваясь на шнуре, она бросала свет на лысого человека, сидящего за изящным письменным столом на гнутых ножках. Стараясь разглядеть, кого привели, он разогнал рукой махорочный дым и тяжело посмотрел на красноармейцев красными, слезящимися глазами.

– Что за гражданка?

Вперед выступил юноша, почти мальчик с тонким, рвущимся голосом:

– Подозрительная личность, товарищ Матвеев. Отиралась у пристани и намеревалась вступить в преступный сговор с иностранной матросней.

– Ишь ты, матросня. Ты говори, да не заговаривайся, Кубышкин, – сурово цыкнул на него товарищ Матвеев, – я сам из матросов и никому не позволю проявлять неуважение к морскому делу.

Взяв со стола самокрутку, он затушил ее об угол стола, густо испещренный пятнами жженой лакировки.

Фелицата Андреевна смотрела на его рабочие руки с расплющенными кончиками пальцев, которые совершали над газетным обрывком сложный танец по закручиванию новой папиросы.

– Значит, говорите, по пирсу слонялась…

Высунув кончик языка, товарищ Матвеев провел им по краю бумаги и внезапно ударил по столу ребром ладони:

– Рассказывай, гражданка, что ты там высматривала?! Может, мужика своего искала? Загулял, небось? – он коротко хохотнул.

– Да, мужика, – ухватилась за идею Фелицата Андреевна, но тут же поняла, что поймать ее на лжи не представит никакой трудности, стоит только уточнить адрес, которого она не знает. – То есть нет, я приезжая, заблудилась. На улице темно, я в первый раз в Архангельске…

Она мучительно думала, как поступить правильно, охваченная единственным желанием отвести беду от Танюши. Господи, пусть французский корабль скорее унесет Таню прочь отсюда! Ради этого можно пройти через любую ложь, через любые муки.

Кивком головы Матвеев подозвал одного из красноармейцев и указал на ридикюль в руке Фелицаты Андреевны.

– Давай сюда сумку, проверим, что там.

Приняв ридикюль из рук красноармейца, товарищ Матвеев вывернул содержимое, беспорядочно вывалившееся на ореховую полировку.

Фелицата Андреевна помертвела: «Боже, там документы на Таню! Боже, Боже! Сейчас он спросит, где дочь, начнут дознаваться, поедут обыскивать французское судно, а там суд, мне расстрел, а Тане детский дом», – не успевая оформиться в слова, мысли вспыхивали и гасли огненными шутихами.

Собрав все силы, чтобы не сорваться на крик, она смотрела, как товарищ Матвеев послюнил палец и открыл ее паспорт:

– Так, значит, гражданка Горностаева, Фелицата Андреевна, – он нахмурил лоб, вздувшийся надбровными бугорками: – Горностаева, Горностаева. Министерша?

– Да, мой муж, Михаил Иосифович, был членом кабинета министров, – ровным голосом подтвердила Фелицата Андреевна.

Прежде равнодушное выражение лица товарища Матвеева внезапно исказил недобрый прищур. Побагровев, он резко вскочил:

– А это уже другой коленкор, барынька. Совсем другой, – сжав кулак, он звучно шлепнул им о ладонь. – Одно дело, когда простая бабенка в порту крутится, и совсем другое, если бывшая министерша к французикам подбирается. Это уже побег и государственная измена. А может, вас там целая шайка была?

Поскольку Фелицата Андреевна молчала, он развернулся к красноармейцам, застывшим у двери:

– Вот что, ребята. Берите пограничников, обыщите порт и гребите на иностранный корабль, проверьте, нет ли там других беглецов. А эту, – он повел подбородком в сторону Фелицаты Андреевны, – в кутузку до утра. Оттуда отправим в ГПУ для дознания.

* * *

Для Тани окружающее представлялось в кровавом тумане, откуда она пыталась вырваться. Помнится, она кричала, кусалась и брыкалась, а ее крепко держали мужские руки. Потом какой-то моряк тащил ее вверх по веревочному трапу. На палубе, не увидев рядом мамы, она снова начала кричать, пока ей в лицо не выплеснули стакан воды.

– Мадемуазель, вы обязаны немедленно замолчать, иначе погибнете сами и погубите нас. Мы очень рисковали, согласившись взять вас на борт, – раздельно сказал высокий мужчина в капитанской форме.

Таня вцепилась руками в поручень:

– Отвезите меня назад, там моя мама, я хочу к маме!

– Я не понимаю по-русски. Месье доктор, что она говорит? – спросил капитан невысокого мужчину с блестящей лысиной.

До Тани дошло, что до этого с ней разговаривали по-французски, и она тоже перешла на французский язык:

– Я не поеду без мамы! Я хочу к маме!

– Это невозможно, – сказал капитан, – мы должны немедленно вас спрятать.

Тот, которого капитан назвал доктором, накинул Тане на плечи плед и с мягким акцентом сказал:

– Пойдем, девочка, у нас очень мало времени.

Хотя Таня упиралась руками и ногами, он повел ее узкой лестницей в грохочущее нутро судна, где в полутемном пространстве жарко дышали раскаленные печи, а борта содрогались от всплесков волн.

– Сюда, быстрее!

От ужаса и горя Таня совсем перестала соображать, очнувшись в тесном железном ящике.

В абсолютной темноте она лежала как в гробу, с трудом шевеля руками и ногами. Чтобы не закричать, она нащупала в кармане ключ, подаренный Юрой, и крепко вцепилась в него зубами. Когда, наконец, ящик распахнулся, она была на грани помешательства. Веселый доктор протянул ей руку, помогая вылезти:

– Рад сообщить вам, барышня, что отныне вы в безопасности под защитой французского флага.

Но самое большое потрясение этого дня ожидало впереди.

Париж, 1930 год

Утреннее солнце проникало в мансарду на улице Мучеников со стороны церкви Нотр-Дам-де-Лорет. Отражаясь от зеркала на стене, лучи падали на рассыпанные по столу бусины, всплескивая крошечными разноцветными фонтанчиками. Перебрав несколько хрустальных шариков, Таня взяла дымчатый кабошон с зеленоватыми вкраплениями и прищурилась. Бьющий в глаза свет мешал вдевать нитку. Она встала и подошла к окну.

Весенний Париж, словно на волнах, качался в струях прозрачного воздуха. Облупившаяся штукатурка дома напротив казалась декоративной росписью под цепью узких балкончиков мансарды. В створе двух улиц проглядывал крошечный скверик из нескольких деревьев, еще не успевших покрыться зеленым пушком свежих почек. Но земля уже оттаяла, и какая-то женщина, встав на колени, неспешно сажала в клумбу растрепанные пучки герани. Пощелкивая педалями велосипеда, мимо проехал почтальон с толстой сумкой через плечо.

«Для меня там писем нет. Мне некому писать», – мелькнула и исчезла горькая мысль.

В распахнутом окне соседнего дома маячила голова старого месье Жиля. Заметив Таню, он прижал руку к сердцу и церемонно поклонился. Она засмеялась – это был их обыденный ритуал. Кроме как в окне, они с месье Жилем нигде не встречались, и только однажды Таня заметила старика на набережной Сены, где тот торговал всяким старьем, претендующим на гордое звание «антик».

Из двери булочной на первом этаже тянуло запахом свежей выпечки. Таня вспомнила, что еще не пила кофе. Домовладелица, мадам Форнье, запрещала арендаторам дешевых квартир пользоваться огнем, но Таня все равно приобрела спиртовку и варила себе кофе в отсутствие хозяйки. Она быстро привыкла обходиться без горячей пищи, питаясь салатами и бутербродами, но кофе предпочитала свежесваренным и горячим.

Прикрыв створку ставни, Таня посмотрела на часовую стрелку, застывшую около восьми часов, и решила, что вполне заслужила перерыв. Прихлебывая кофе с коричневой пенкой, она снова вернулась к столу, чтобы определиться с длиной бус. Владелица бутика обычно заказывала короткие нити, но почти готовое ожерелье из кварца просилось к наряду в стиле модерн. Таня бросила взгляд на рисунок, приколотый в простенке между кроватью и буфетом. Изображение томной дамы в зеленой шляпе, со впалыми щеками и перекрученной шеей ей досталось от смешного толстяка месье Дюбуа – повара кабаре «У шустрого кролика». Набросок подарили три года назад, когда Таня только переехала в Париж и искала работу. Тогда она часто ходила мимо кабаре, иногда останавливаясь, чтобы переброситься с месье Дюбуа парой слов, и как-то раз он предложил помочь его жене разобрать чердак в старом доме.

– Мы ожидаем прибавления семейства, – сообщил он, многозначительно похлопывая себя по круглому животу, словно сам лично собрался рожать. – Не хочешь ли, Таня, подзаработать пару монет и сытный ужин?

Как все французы, он сделал в ее имени ударение на букве «я».

Она двумя руками ухватилась за предложение месье Дюбуа, потому что оно позволяло дотянуть до конца недели без голодного обморока. Грязи на чердаке было хоть отбавляй, но Таня честно заработала свои деньги, не поленившись даже отодрать кусок бумаги со дна надтреснутой чугунной сковородки. Он оказался рисунком странной женщины с видом оплавленной свечи.

– Хочешь – возьми себе, а не хочешь – брось в печку, – сказала хозяйка. – Муж часто приносит из кабаре всякую дрянь, которой с ним расплачиваются нищие художники. Монмартр кишит ими, как голубями. У моего Франсуа большое сердце, и я чувствую, что его доброта однажды пустит нас по миру.

Говоря, она лукаво посмотрела на мужа, расправившего плечи под ее взглядом.

– Бери, бери, Таня, не стесняйся, – месье Дюбуа протянул рисунок и щелкнул пальцами, – кажется, художника, заплатившего рисунком за тарелку супа, звали Амадео Модильяни, и он итальянец.

Таня одним глотком допила остывший кофе и перевернула чашку на блюдце: если гуща растечется узором, то сделаю бусы короткими.

Дорожка кофейных крупинок вытянулась в прямую линию.

– Длинные, длинные – я была права, – сказал вслух Таня, представляя, что беседует с мамой. Мамуля осталась жить в Гавре, куда пристало французское судно после месячного плавания от архангельского порта.

Отгоняя волну страха, Таня сосредоточилась на перекрестье нитей. Жуть брала до сих пор, когда она вспоминала мамин рассказ о побеге от охраны порта. Невероятным выглядели все обстоятельства: и груда сетей, в которых мама сумела спрятаться, и подвернувшийся ялик с брошенными веслами, и неподобранный трап с борта судна.

На корабле маму успели спрятать в машинном отсеке за несколько минут до прихода пограничников. Боясь дышать, мокрая, с окровавленными руками, мама сидела заваленная углем и молила Бога, чтобы Он спас ее ради дочки.

Каждый год они с мамой ходят в церковь и заказывают молебен за избавление от беды. Кто организовал и оплатил побег из России, осталось неизвестным, потому что во Франции их никто не встретил.

Дымчатая бусина в центре композиции показалась Тане слишком крупной. Она распустила несколько вязок и взяла в руки щипчики для замочка. Сюда хорошо подойдет серебряный крючок с крупным кольцом.

* * *

Владелица бутика «Кружева и корона» мадам Нинон приложила к себе нитку бус, принесенных Таней, и вздохнула:

– Ах, милая Таня, я хочу закутаться в твои ожерелья с ног до головы.

Тощей как доска мадам недавно исполнилось сорок лет, и она цепко следила за веяниями моды, не упуская ни единой интересной новинки.

– Тогда бусы превратятся в кандалы, – сказала Таня.

– Пусть так, но это будут очень милые кандалы, в которые счастлива заковаться добрая половина парижанок. У тебя золотые руки и отменный вкус. Скажи, где ты берешь такие чудные камни?

Она щелкнула ногтем по черному агатовому кабошону в окружении старинных бусин муранского стекла.

Таня усмехнулась:

– На блошином рынке. Знали бы вы, какие груды отбросов мне приходится перерывать в поисках сокровищ.

– Представляю и ценю.

Мадам Нинон со вздохом отложила товар и открыла коробочку с деньгами. Несмотря на искреннюю симпатию к Тане, мадам Нинон была страшной скрягой и тряслась над каждым су, постоянно норовя занизить плату. Когда Таня принесла в бутик первые бусы, мадемуазель заплатила ей только за камни, практично полагая, что молодая особа должна быть благодарна за возможность выставить свои изделия в солидном магазине. Но бусы купили в тот же день и заказали еще одни. Следующая партия тоже разошлась с быстротой молнии, а «колье от Тани Горн» стали пользоваться такой популярностью, что Таня начала подумывать открыть мастерскую. Теперь, сделавшись мастером, появилась возможность зарабатывать на помощь маме, на квартиру в мансарде – седьмой этаж без лифта, на нормальное питание и на скромную одежду. Впрочем, как истинная парижанка, она умела быть изящной.

Чтобы любезно передать деньги, мадемуазель Нинон потребовалось сделать над собой усилие, и, только расставшись с суммой гонорара, она повеселела:

– Таня, у меня есть свежие бриоши. Надеюсь, ты попьешь со мной кофе.

Таня знала, что вместо заявленных булочек ей будет предложена единственная булочка на блюдце грубого фаянса с прелестной наивной росписью.

– Мерси, Нинон, но я сегодня спешу, – отказалась Таня, хотя на самом деле была совершенно свободна, просто не хотелось сидеть и слушать нескончаемую болтовню о клиентках, их детях, любовниках и домашней живности. Нинон любила находиться в центре событий.

Она уже отошла к двери, когда из пустой трескотни Нинон выскочило упоминание о некой Сокольниковой, скупившей добрую половину нарядов из бутика. Живя в Советской России, Таня заучила фамилии правительства наизусть, потому что газеты захлебывались отчетами и репортажами. Значит, пока в России люди живут впроголодь и сидят по тюрьмам, жена наркома ходит по парижским бутикам.

Так вот оно какое, хваленое равенство и братство. Вроде бы ничего особенного – есть у дамочки возможность приобщиться к парижской моде, она и ходит по бутикам. Но почему так противно? Правильно говорили в эмигрантских кругах: «Эти прохвосты рвутся во власть исключительно ради личного блага, а на народ им наплевать. Это не царь-батюшка, рожденный и воспитанный в любви к России».

Сунув сумочку под мышку, Таня пошла по улице Соль мимо кабаре «У шустрого кролика». Месье Дюбуа рассказывал, что прежний хозяин частенько выставлял у входа котел с супом, дабы бедные художники, обитавшие неподалеку, не умерли от голода.

Улицы были окаймлены аккуратно подрезанными деревьями. В оконных ящиках поднимали головки первые бутоны анютиных глазок и нежных фрезий. Около магазинчиков стояли ведра с нарциссами, сверкавшими ярко-желтыми звездочками в обрамлении белых лепестков. Выглянувший из дверей продавец в знак восхищения поцеловал кончики ее пальцев:

– Мадемуазель не хочет купить букетик фиалок?

– В другой раз.

С улицы Соль она свернула на улочку Корто, чтобы посидеть в сквере у памятника Сен-Дени.

Каменный Дионисий Парижский стоял на постаменте и держал в руках свою главу. По легенде, святой и его ученики мученически погибли на холме Монмартр и святой Дионисий нес отрубленную голову шесть километров, пока не упал бездыханно.

Погода была теплой, почти летней. Серебрились на солнце стволы платанов, теснившиеся вокруг нескольких скамеек. На одной из них сидела старушка с вязанием, а на другой молодая женщина с очень бледным лицом и иссиня-черными волосами. Ей шло красное шелковое платье и светлый жакет, контрастирующий с цветом волос.

Перекинув ногу на ногу, женщина положила голову на спинку скамейки, утомленно прикрыв глаза.

Выбирая, куда сесть, Таня хотела пройти мимо, но женщина открыла глаза и спросила по-русски:

– Ты русская?

Таня остановилась:

– Русская. Откуда вы знаете?

Женщина засмеялась низким, хриплым голосом заядлой курильщицы:

– Лицо у тебя доброе, не то что у этих стерв, – она кивнула головой на старушку, которая бросила вязать и, заслышав иностранную речь, поджала губы в тонкую линию.

– Да ладно тебе, – переходя на ты, сказала Таня, – французы тоже разные бывают.

– Все стервы, – убежденно сказала женщина, – и стервецы. Меня, кстати, Люда зовут. Я из Таганрога.

– А я Таня. Петроград.

– Теперь Ленинград, значит. Смешно. Город имени картавого человечка с липкими ручонками. Довелось его как-то видеть.

Щелкнув замком сумочки, Люда достала из портсигара сигарету и вставила ее в мундштук.

– Куришь?

– Нет.

– Правильно делаешь. Небось, и не пьешь?

Таня покраснела, поймав себя на мысли, что ей неудобно ответить «нет». Но она действительно не пила. Пиво казалось ей отвратительным на вкус, а от вина в голове становилось темно и звонко, как в железном ящике, где она пряталась от красноармейцев.

– Не пью.

– А я, знаешь, и пью, и курю. Тошно мне здесь. Всех ненавижу.

Глубоко затянувшись, Люда покрутила в пальцах мундштук:

– Давно из России?

– Семь лет. Мне тогда тринадцать лет исполнилось. А ты?

– А мы в девятнадцатом сбежали, сразу, как заваруха началась. Я двадцатилетней была, как ты сейчас. Мужа – артиллерийского поручика – большевики на воротах распяли. Грудной ребенок в Стамбуле умер от дизентерии. А я вот живу. Покупаю одежду, крашу волосы, ем шоколад.

В Людином голосе послышалось отвращение.

Таня не знала, что сказать, поэтому молчала, глядя, как парижский закат поливает краской мрамор статуи святого Дионисия.

Люда докурила сигарету и без всякой связи спросила:

– Домой в Россию тянет или уже здесь прижилась?

Много раз за последнее время Таня задавала себе этот вопрос, но каждый раз не находила ответа. Она пожала плечами:

– Трудно сказать. Обратно в коммуналку с пьяными соседями я не хочу, да и газеты пишут ужасное, – она закусила губу, вспомнив, что на связке ключей есть ключ от ленинградской квартиры Никольских. – Друг там остался… – она хотела назвать Юрино имя, но оно было слишком личным, сокровенным. Юре она часто писала письма и прятала их в шкатулку. – Отец Игнатий… Он нас с мамой на побег благословил.

– Убьют, если еще не убили, – убежденно произнесли Люда, – священников советская власть всех уничтожит. В России сейчас только Церковь противостоит красному дьяволу. Понимаешь, не нарисованному, с рогами и копытами, – указательными пальцами Люда соорудила над головой рожки, – а настоящему, который утаскивает души в ад и страхом заставляет людей врать, приспосабливаться, писать доносы. Взять хотя бы меня. Прежде, до переворота, я всех любила, а нынче осталась одна ненависть. Думаешь, от Бога это? Нет! От красного дьявола. – Легким движением Люда встала, и Таня удивилась гибкости ее фигуры. – Пора. Скоро на работу, танцевать в кабаре.

Заметив неодобрительный взгляд старушки, Люда подбоченилась и сделала несколько па каскада, взметнув ногой песчаную пыль.

– Да, кстати, – она наклонилась над Таней, обдав ее ароматом пряных духов. – Один знакомый коммерсант ищет переводчицу для поездки в Ленинград. Не желаешь острых ощущений?

Словно подброшенная тугой пружиной, Таня вскочила на ноги. От возможности увидеть Юру у нее перехватило горло. Она испугалась, что Люда уйдет, и вцепилась ей в локоть мертвой хваткой:

– Хочу поехать! Хочу! Хочу! Помоги, если можешь!

* * *

Коммерсант месье Тюран жил на Севастопольском бульваре недалеко от площади Шатле. Белый пятиэтажный дом, украшенный витыми балкончиками, важно свидетельствовал о солидном достатке жильцов. Просторный лифт с зеркальной стеной мягко и бесшумно поднял Таню на пятый этаж, высадив у двери с красной лакировкой. Прежде чем позвонить, она достала карманное зеркальце и поправила прическу, чтобы понравится нанимателям.

Характеризуя Тюранов, Люда сообщила, что месье – жуткий зануда, а его жена – сущая мегера. Люда ехидно скривила рот:

– Не удивлюсь, если по ночам Тюраниха сушит пауков и разъезжает вдоль Сены в крысиной повозке.

Открывшая дверь горничная в кружевном фартуке провела Таню в прихожую:

– Подождите здесь, я сообщу о вас мадам.

– А месье?

Горничная выразительно глянула исподлобья, ясно давая понять, кто в доме хозяин.

С интересом осмотревшись, Таня обратила внимание на помпезный светильник с бронзовым основанием в виде женской фигурки. Двумя руками женщина вздымала над головой матовый шар, освещающий гнутую вешалку, стойку с зонтиками и высокий столик с серебряным подносом, на котором грудой лежали визитные карточки. Верхняя визитка была от мадемуазель Лотан – известной в Париже шансонетки. По всей видимости, карточку заботливо клали на видное место как предмет особой гордости.

Бесшумно возникшая горничная указала рукой на дверь:

– Пройдите, мадемуазель, мадам вас ждет.

Мадам Тюран приняла ее, полулежа на софе с высокой спинкой из стеганого атласа. Выглядела она лет на сорок. Она была довольно худощавой женщиной с тонкими губами и неожиданно тяжелым подбородком, переходящим в сухую шею.

Присесть мадам Тюран не предложила, и Таня осталась стоять посреди комнаты.

Темные глаза мадам Тюран изучающе осмотрели ее с ног до головы.

– Вы эмигрантка?

– Да, мадам, меня зовут Таня Горн. Мне сообщили, что вы ищете переводчицу с русского.

Мадам оживилась:

– Вы сказали, Таня Горн? Очень интересно, буквально вчера я купила колье от Тани Горн. Говорят, она тоже русская. Похоже, что вся Франция запружена Танями Горн из России.

– Вообще-то, моя фамилия Горностаева, – объяснила Таня, – но для французов это слишком сложно.

– Ты права, – одобрительно кивнула мадам Тюран, – русский – ужасный язык. Когда вы говорите, мне кажется, что крякают утки.

Мадам Тюран рывком сбросила ноги с софы и выпрямилась, надменно поведя головой с модной стрижкой. Закрывающий уши каскад волос на миг взметнулся, приоткрыв ухо с бриллиантовой серьгой. Одним пальцем мадам поправила прядку у виска.

Ее голос стал жестким:

– Мой муж, месье Мишель Тюран, представляет фирму по производству судовых двигателей, которая решила наладить связи с Советской Россией. Нам срочно требуется выехать на судостроительный завод в Ленинград.

По Таниной спине проскользнул холодок. Она подумала, что должна получить это место любой ценой.

– Мы действительно подыскиваем переводчицу, но я хотела бы видеть женщину, – мадам Тюран покрутила рукой в воздухе, – более опытную. Поэтому я найму вас лишь при одном условии: вы должны скромно одеваться, зачесать волосы назад и держаться как можно незаметнее. Скажу прямо: наилучшее для вас – выглядеть дурнушкой. Согласитесь, что это разумно.

Тане стало смешно. Похоже, месье Тюран ходит на коротком поводке и получает косточку лишь за отменное поведение. Дурнушкой так дурнушкой. Даже забавно.

Пытаясь сдержать смех, она опустила глаза в пол из наборной доски, натертый до состояния зеркала:

– Да, мадам. Я согласна на ваши условия.

– Вижу, вы умная девушка. Я знаю, что эмигранты очень бедны, поэтому если будете стараться, то получите хорошую рекомендацию. Кстати, там, в России, кем был ваш отец?

На миг лицо мадам Тюран вспыхнуло жадным любопытством. Знакомые эмигранты рассказывали, что нувориши любят греть самолюбие, нанимая на работу русских аристократов.

– Мой папа был поваром, – сказала Таня первое, что пришло в голову.

С долей разочарования в голосе, мадам спросила:

– Наверное, вы умеете хорошо готовить?

– Увы. Большее, на что я способна, это сделать омлет.

* * *

По мере приближения к границе СССР Тане стало невмоготу находиться в замкнутом пространстве купе. Тюраны расположились отдельно, а она ехала вдвоем со старухой-полькой, которая всю дорогу показывала ей фотографии дочери и многочисленных собачек комнатных пород. Старуха сошла в Кракове, подарив Тане на память открытку с левреткой в гофрированном воротничке. Судя по всему, собачек бабуля любила больше дочки и внуков.

Накинув кофту, Таня выскочила в проход и встала у полуоткрытого окна, вбирая в себя влажный воздух, пахнущий лесом и паровозным дымом. Шелковыми лоскутами по небу летели клочья облаков. Качала ветвями рябиновая роща. По камышовому озерцу плавали утки. Счастливые! Птицам не нужен паспорт, чтобы перелететь из страны в страну. Научился летать – и весь мир в твоем распоряжении, пока не собьет выстрел охотника.

От желания скорее ступить на родную землю у Тани кружилась голова и замирало дыхание. Странно, но прежде она не предполагала, что так трепетно любит Россию. Казалось бы, по обе стороны границы в окна вагона стучит серый июльский дождик, вдоль колеи построились одинаковые березки, тот же глянец мокрой травы с запутавшимися головками белых ромашек, но здесь – чужая Польша, а там Родина, любимая до последнего камушка на дороге.

В последний раз на мамины именины Таня подарила ей ожерелье из иранской бирюзы, ярко отливающее небесной голубизной. Мама была в восторге, но потом загрустила и сказала, что самыми драгоценными камнями считает булыжники на мостовой перед петербургским домом.

Надо будет обязательно найти время и подобрать для мамы камень с Рождественской улицы. Таня представила, как удивится мама, когда узнает о поездке в Россию. Она не решилась признаться ей в своей авантюре, чтобы излишне не волновать.

Позвякивая стаканами чая на подносе, мимо прошел проводник в синей отутюженной форме. Он щеголял густыми усами, компенсирующими обширную лысину на голове.

– Не простудитесь, товарищ девушка, а лучше попейте чайку с лимончиком.

– Спасибо, не хочется.

Поезд скинул скорость на повороте, и стаканы звонко задрожали в подстаканниках.

– Товарищи и господа, поезд приближается к пограничному пункту, просьба всем занять свои места, – зычно выкрикнул проводник.

Как по команде двери купе захлопали, и из них стали выглядывать встревоженные пассажиры.

– Это граница? – спросил Таню молодой немец в клетчатом пиджаке. Он посмотрел на нее с долей жалости, как обычно смотрят на страшилку, которой суждено остаться старой девой без перспектив на замужество.

– Да, – Таня кивнула, – нас попросили не покидать купе.

Указательным пальцем Таня поправила очки в роговой оправе (она купила их на блошином рынке) и пригладила туго зачесанные назад волосы, свернутые на затылке в плоский узел. Мешковатое платье, уродующее фигуру, удачно довершало облик серой мыши из породы мелких клерков, презираемых в респектабельном обществе.

Постучав, она вошла в купе к Тюранам.

Мадам Тюран спала, прикрыв лицо носовым платком. От ее дыхания платок трепетал и вздымался могучей рябью. Месье Тюран читал газету. Он был мелким мужчинкой с суетливыми движениями и липким взглядом записного гуляки. «Жук еще тот, – охарактеризовала его Таня при первом знакомстве, – неудивительно, что мадам Тюран следит за ним, как кошка за воробьем».

– Мадам, месье, скоро граница. Готовьте документы.

Таня села на краешек полки подле месье Тюрана, ожидая, когда понадобятся ее услуги.

Мадам откинула платок и непонимающе моргнула глазами:

– Мадемуазель Таня, что вы делаете рядом с моим мужем?

От ее вопроса месье Тюран лихорадочно свернул газету и отпрянул в угол, едва не сбив локтем лампу на столике.

– Мадам, я пришла помочь вам при прохождении паспортного контроля. Сейчас будет пограничный пункт.

– Неужели я так долго спала? – одернув на груди блузку, мадам приняла вертикальное положение и достала сумочку. – Ну что ж, посмотрим, каковы на вид русские военные.

– Советские, – мягко поправила Таня.

– Ах, для меня, истинной француженки, эта территория всегда будет русской, как бы она ни называлась.

«Резонно», – подумала Таня, глядя, как мадам Тюран вынула из несессера тюбик помады и одним движением накрасила губы карминовым цветом. Следом за помадой из сумочки на свет появились бусы, которые Таня назвала для себя «Бежин луг» – зеленое стекло вперемежку с каплями прозрачного бисера.

Надо признать, что гардероб мадам был подобран с отменным вкусом. Перехватив Танин взгляд, мадам Тюран медленно провела пальцем по ожерелью:

– Может быть, в будущем и вы позволите себе купить нечто подобное. Как знать…

Дверь в купе приоткрылась:

– Паспортный контроль.

Два пограничника вошли в купе, перегородив собой выход. Один рыжеволосый, с веселым веснушчатым лицом, другой – гибкий и стройный, с огненно-черными глазами.

– Паспорта, пожалуйста.

Они говорили на плохом, но вполне понятном английском.

– Вы можете говорить по-русски, – сказала Таня, – я переведу.

Принимая паспорт из рук месье Тюрана, рыжий бросил на нее косой взгляд.

– Мы не нуждаемся в переводчике, – отрезал черноглазый, – ждите своей очереди.

Сделав отметку в паспорте мадам, он повернулся к Тане:

– Ваши документы.

– Вот, пожалуйста.

Держа раскрытый паспорт на ладони, пограничник пальцем перелистал несколько страниц:

– Татьяна Горностаева, французская подданная, – его лицо стало враждебным. Он закрыл паспорт и сунул его себе в нагрудный карман. – Предъявите ваши вещи.

Таня встала:

– Я еду в другом купе. Пройдемте. Вы не найдете у меня ничего интересного.

Зря она стала вступать в пререкания с пограничником, потому что вещи в чемодане он перерывал с особым рвением. Наверное, если бы мог, то с удовольствием потоптал бы их сапогами. Судя по брезгливому виду, маленький флакончик духов в форме сердца вызвал у него отвращение своей буржуазностью. Досмотр остановился, дойдя до стопки трусиков и шелкового бюстгальтера с кружевной полосой. Под ними, перевязанные бечевкой, лежали письма для Юры. Их было ровно семь, потому что раз в год Таня писала Юре поздравление на день Ангела.

– Что в конвертах?

– Письма, – сказала Таня и злорадно добавила: – Любовные.

Пограничник оскорбленно задышал и протянул паспорт:

– Можете следовать дальше, гражданка Франции.

Хлестко и жестко в коридоре прозвучали его слова, сказанные напарнику:

– Ненавижу белогвардейских недобитков. Руки чешутся отправить их на стройки социализма.

– Да ладно тебе, Черемисин, – раздался в ответ голос с примирительной интонацией. – Что ты всех в беляки записываешь?

– Знаю, у них ненависть к коммунистам на лице написана.

– Дурак несчастный! – громко сказала вслед Таня, хотя ее уже не могли слышать.

Ленинград, 1930 год

По России ехали больше суток, и все это время Таня не отрывалась от окна. С жадностью разлученного влюбленного она всматривалась в деревенские избы с покосившимися заборами, в стада коров на полях, в повозки, пережидающие поезд у железнодорожных путей. Вослед поезду с косогора махали руками ребятишки, и машинист всегда подавал им короткий гудок.

После французских предместий с аккуратными домиками Россия показалась ей сумрачной и таинственной. И только когда стали переезжать какую-то реку, выглянуло солнце, словно на землю высыпалось ведро золотого песка. Из глади воды вдруг выплыли купы деревьев, стелящиеся долу, зеленый луг, который переходил в синее небо, и церковь, как белая лебедушка, готовая вот-вот взлететь над землей. Впуская в себя дух Родины, Таня задохнулась от красоты и больше уже не чувствовала себя иностранкой, случайно оказавшейся в восточном экспрессе.

В Ленинграде поезд прибыл на Варшавский вокзал. Был поздний вечер. Серые сумерки мягко затушевывали очертания домов и улиц, перечерченных мостами и каналами. Мягко покачиваясь, машина везла их в гостиницу «Англетер» на Исаакиевской площади. Месье Тюран утомленно дремал на переднем сиденье, мадам Тюран, рассеянно глядя по сторонам, перебирала бусы на шее.

Таня узнавала и не узнавала город, в котором родилась и росла. По сумрачному Петрограду ее детства ходили патрули в матросских шинелях и вились очереди за хлебом, а в городе, который теперь называется Ленинградом, горели фонари и смеялись женщины. По сравнению с Парижем, в глаза бросилась бедная одежда прохожих и убогие витрины магазинов, выдержанные в неброских тонах, словно оформители боялись яркой краской нарушить скорбный покой большого кладбища. На дорогах было много телег. У здания с надписью «Культурфильм» толпилась молодежь. Посередине улицы вереницей катили краснобокие трамваи.

«Город, от которого у меня есть ключ», – подумала Таня.

На площади около Исаакиевского собора водитель заложил лихой вираж и, упруго выскочив, распахнул дверцу машины:

– Приехали, господа.

Коричневое четырехэтажное здание гостиницы, одной стороной выходящее на громаду собора, купалось в электрическом свете множества окон.

– А здесь почти как в Париже, – заметила мужу мадам Тюран.

Месье что-то невнятно промычал в ответ. Поблуждав по фасаду, его взгляд остановился на входе в ресторан:

– Надеюсь, я успею получить приличный бифштекс и бокал вина?

– Здесь написано, что открыто круглосуточно, – перевела Таня.

Часы над стойкой портье показывали половину одиннадцатого. Месье Тюран приказал быть готовой к семи утра, и она нетерпеливо подумала, что ее ждет впереди целая ночь вдвоем с городом.

Дешевый номер, снятый Тюранами для переводчицы, располагался на последнем этаже гостиницы и был наполнен мягким серым туманом белой ночи. Не зажигая свет, Таня сдернула с носа уродливые очки и отпустила на волю волну волос, упавших на плечи тугими локонами. К их темному цвету с легкой ржавчинкой очень шло зеленое. Она перехватила пряди зеленой лентой. Пачка писем вместе с медным ключом легла в кожаную сумочку на цепочке. Сердце в груди стучало звонким колоколом. Тане было и чудно, и страшно, словно в преддверии перехода в перевернутый мир. Прежде чем взяться за ручку двери, она напомнила себе о спокойствии, до которого, казалось, далеко, как пешком до луны.

Теперь надо было ухитриться тайно выбраться наружу. В эмигрантской среде ходили слухи, что за каждым иностранцем НКВД приставляет секретного агента, чтобы проследить его связи. Все портье, горничные и официанты имеют офицерские звания и служат в разведке. Очень может быть.

Стремительно сбежав вниз по пустой лестнице, Таня юркнула за угол и оказалась перед дверью пожарного выхода. Если замок заперт, то все пропало! Но дверь легко подалась вперед.

Следующие несколько пролетов Таня проехалась по перилам. Еще одна дверь, теперь на улицу, и снова удача.

Она так спешила, что едва не сломала каблук, застрявший в люке. Куда там смотреть под ноги, если вокруг лежит город, тысячи раз поднимавшийся с самого дна ее снов.

Впереди блестела темная вода реки Мойки. Гранитная набережная была окутана ажурной шалью чугунных решеток. Над мраморной глыбой Исаакиевского собора парили темные тени Ангелов. Воздух Петрограда-Ленинграда кружил голову.

Почти бегом Таня пересекла полосу света из ресторана и погрузилась в темноту спящих домов. Звук шагов на пустынной мостовой отзывался негромким шелестом. До дома отца Игнатия и Юры надо было пройти по Вознесенскому проспекту и свернуть в один из переулков за Максимилиановской лечебницей.

Живут ли они еще там? Живы ли?

Дома, стоящие вплотную, сливались в анфиладу из колонн, портиков, эркеров и навесных балконов. Над головой гулко открылась и закрылась форточка. Кошки у помойки затеяли возню, клубком выкатившись под ноги. Пестрая кошка осталась сидеть на месте, а черная с мяуканьем перебежала дорогу.

В памяти возникали спокойные, распахнутые глаза Юры и добрые руки отца Игнатия, когда он в детстве гладил ее по голове. От нахлынувших чувств Таня зажмурилась.

Сейчас ей двадцать, а Юре двадцать три. Наверное, он стал еще симпатичнее, чем был прежде.

Она не заметила мужчину, возникшего из подворотни.

В темноте маячила его светлая рубаха и белело лицо с растянутыми в улыбке губами:

– Эй, красавица, не спеши! Давай познакомимся поближе.

Хотя мужчина не предпринимал попыток к действию, остаток пути Таня пронеслась вихрем, словно за ней гналась свора туземцев с целью перекусить вкусненьким.

Унимая колики в боку, она была вынуждена остановиться и перевести дыхание. Удивительно, но на столбах по-прежнему висели качели, на которых она любила качаться, поджидая маму. От умиления у Тани задрожал подбородок.

В окнах Никольских не было света. Конечно, спят – ведь почти три часа ночи. Таня поколебалась, будить их или просто подсунуть письма для Юры под дверь. А вдруг Никольские переехали и письма попадут в чужие руки? А если просто уйти, то отец Игнатий наверняка огорчится.

Набравшись решимости, Таня вошла в подъезд. Отсюда они ушли с благословением на отъезд. Все эти годы она была твердо уверена, что если бы не молитвы отца Игнатия, то мама ни за что не вырвалась бы от охраны порта и не осталась бы в живых, а сама она скиталась бы по французским приютам, никому не нужная и всеми презираемая сирота-эмигрантка.

Звонка не было, и Таня просто постучала в дверь, прислушиваясь к тишине в запертой квартире. Никто не открывал. Она постучала еще раз, а потом достала свой ключ.

«Юра сказал, что ключ для того, чтоб я всегда могла вернуться», – подбодрила она себя.

Два щелчка в замке выстрелами разлетелись по гулкой лестнице, и Таня на миг ослепла от темноты, в которой выделялся серый прямоугольник окна.

– Отец Игнатий… Юра… Это я, Таня Горностаева.

Спотыкаясь о стулья, она прошла к столу и включила настольную лампу.

За семь прошедших лет здесь ничего не изменилось: тот же старый диванчик с продавленными пружинами – во время визитов к Никольским мама всегда садилась с правого краю, – тот же письменный стол с бронзовой настольной лампой со стеклянным абажуром в форме шара. Книжная полка под потолком, в углу иконостас. Она остановила взгляд на фотографии отца Игнатия посредине стены. Ее прежде не было. Таня подошла ближе. Отец Игнатий, молодой и веселый, стоял на берегу реки, придерживая рукой развевающуюся рясу.

Таня понимала, что должна уходить, но все же не двигалась с места, не зная, сможет ли выбраться сюда еще раз. В этой комнате жили воспоминания, от которых она не могла оторваться. Сюда, к отцу Игнатию, они с мамой прибежали, узнав о смерти отца. Здесь они оплакали погибшую крестную. Здесь встречали Рождество и Пасху. Здесь она впервые заметила, как глубок и светел взгляд Юры.

Внезапно задрожавшими руками Таня достала из сумочки пачку писем и положила прямо под лампу – это будет первое, что заметят Юра или отец Игнатий, когда зажгут свет. В письмах все сказано. Они прочитают и поймут.

Ровно в семь утра, как велел месье Тюран, Таня ожидала его в вестибюле отеля.

Пару часов она успела поспать, и ей снились Юра, отец Игнатий и белые березы, встречавшие поезд за пограничной чертой.

* * *

Телега, на которой Юрий добирался от колхоза до станции, застряла в грязи, поэтому он опоздал на пригородный поезд и ночевал на вокзале, скорчившись на короткой лавке. Сатиновая косоворотка совершенно не грела, и, несмотря на летнюю ночь, Юрий успел основательно озябнуть.

Он работал слесарем на заводе «Красный Путиловец» и был направлен в колхоз отремонтировать трактор в порядке шефской помощи, то есть бесплатно. Трактор «Фордзон-Путиловец» он мог собрать и разобрать с закрытыми глазами: руки сами знали, что делать, порой упреждая сознание.

Ужас, сотворенный с машиной колхозными умельцами, не поддавался описанию.

Спасибо, что не догадались прикрутить к мотору парочку самоваров для быстроты хода и глубины вспашки.

Поступить в институт, как мечталось в школе, не удалось – подкачало происхождение из духовенства. В советской стране чуждым элементам высшее образование было противопоказано. Пришлось сначала получать рабочий стаж. Прийти в вуз в качестве уже рабочего не возбранялось.

Пролетарий – это тебе не поповский или дворянский сын, у которого все помыслы о вредительстве молодой Советской республике. Пролетарий – он молотом, да по цепям, по цепям.

Впрочем, Юрий не роптал: завод так завод. Он не стал перебирать профессии, а пошел туда, где постоянно требовались рабочие. Самая большая текучка была на «Красном Путиловце» – бывшем Путиловском заводе.

Пожилой рабочий в отделе кадров дружески посоветовал:

– Зря, паря, сюда идешь горбатиться. Сунься лучше на Ижорский. Там в горячем цеху жалованье не в пример выше.

Юрий пожал плечами:

– Мне все равно, я за деньгами не гонюсь.

С головой окунувшись в работу, он быстро стал высококвалифицированным рабочим, одним из тех, кого бросают на самые сложные участки работы. На шефскую помощь в колхоз он напросился сам, потому что на заводе намечался очередной митинг в поддержку рабочих Германии, а митингов Юрий терпеть не мог.

Грязный, усталый, охрипший от ругани с трактористами, он ввалился в квартиру ранним утром, когда дворник Ахмет сделал первый взмах метлой по асфальту. На лысой голове Ахмета чудом держалась пестрая тюбетейка, подчеркивая торчащие уши и загорелую, тощую шею. Ахмет достался дому с царских времен и наперечет знал всех жильцов.

– А, Юра, домой торопишься? Гулял? – дворник почтительно склонил голову, расплываясь в редкозубой улыбке.

Юра знал, что пользуется особым уважением Ахмета как сын священника. Отца Игнатия Ахмет называл святым человеком.

– Какое там гулял, Ахмет, трактор ремонтировал. Посмотри на мои руки.

Ахмет поцокал языком в знак сочувствия и посоветовал:

– Угольком потри, я вчера доски жег, вон, возьми в бочке.

– Отмою как-нибудь, не привыкать.

Надежда успеть до работы перехватить хотя бы тарелку каши таяла льдинкой на выхлопной трубе. Не зажигая света, Юрий поставил на стол бутылку льняного масла, подаренного председателем колхоза, и подумал, что хлебушек с маслицем тоже неплохо, особенно после того, как во рту сутки не было ни крошки. Продовольственные карточки были давно отоварены: хлеб из расчета двести граммов в день, полкило макарон и пятьдесят граммов чая в месяц.

Кипятить чай времени не оставалось. Он полил маслом хлеб, круто посолил и поспешил на работу, успев на ходу переменить рубаху и вместо сапог насунуть старые отцовские штиблеты.

Днем в цеху случился аврал. Партия тракторов для Вологды поступила с браком: была испорчена головка блока цилиндров.

Страна гнала первую пятилетку в четыре года. В заводских цехах гремели лозунги о социалистическом соревновании и о том, что враг не дремлет. Сорвать государственный заказ – значило подписать себе смертный приговор.

Главный инженер с посеревшим от переживаний лицом перехватил Юрия в проходной:

– Никольский, выручай, на тебя вся надежда.

Глаза главного инженера глядели с неизбывной тоской, в которой уже просматривались очертания тюремной решетки. Наверное, он вспоминал, что прошлой зимой побоялся подписать Юрию характеристику в вуз и мямлил что-то невразумительно про пролетарское сознание и рабочее происхождение.

Хотелось, ох, хотелось, сказать инженеру пару ласковых, но, вспомнив папино добросердечие, не стал «добивать»:

– Сделаю, что могу. Надо так надо.

Домой он явился на следующий день к вечеру.

Прошедшие сутки звенели в ушах лязганьем инструмента и непрерывным ревом моторов. Мечты были об одном: опустить на кровать усталую спину и крепко заснуть. Сразу и без сновидений, выматывающих душу невозможностью вмешаться в события прошлого.

Устало опустившись на стул у письменного стола, Юрий, не глядя, включил настольную лампу. Взгляд уперся в стопку писем, аккуратно перевязанных красной бечевкой.

Бред! Совсем заработался. Сгоняя морок, он крепко растер лицо и снова взглянул на освещенный островок поверхности стола. Письма не исчезли.

Верхний конверт был адресован Юрию Никольскому.

С неприятным холодком внутри Юрий сунул руку в карман и вытащил связку ключей. Пропажи не было. Ключи оказались на месте – один его, один папин. Зажатые в кулаке, они царапнули пальцы острыми бородками, и Юрий вдруг вспомнил, что существует третий ключ.

Таня?! Здесь? Откуда?

Ему стало душно. Прежде чем взяться за письмо, он встал и распахнул форточку. Ночная прохлада приятно освежила застоявшийся воздух.

«Дорогой Юра!

Хочу поздравить тебя с днем Ангела, – летели по бумаге наивные строки, выведенные изящными прописными буквами. – Пусть у твоего Ангела будет мало печали и много радости.

Помнишь, в прошлый день Ангела моя мама испекла для тебя пирог с картошкой и грибами, а я подарила букет из засушенных роз? Потом мы с тобой пошли кататься на коньках на Неву.

Я потеряла варежку, и ты дал мне свою. Ты всегда поступал со мной как старший брат.

Сегодня вместо букета я нарисую для тебя картинку французской улочки. На ней расположена аптека, где мама развешивает порошки. Ей повезло найти приработок благодаря своим знаниям латыни. Когда аптекарь сказал, что нанимает ее, мама заплакала от радости и сказала, что в гимназии латынь ненавидела и что Господь нас смиряет через наше упрямство и глупости. Теперь, когда мама поступила на службу, мы можем позволить себе маленькие радости в виде свежих булочек (до этого покупали черствые, так дешевле). Помнишь, как ты угощал меня пирожком на вокзале?

Ах, Юра, если бы ты знал, с какими приключениями нам удалось добраться до Гавра!

Я уверена, что, если бы не благословение отца Игнатия, мы с мамой обе сейчас лежали бы в могиле.

Мне хочется так много рассказать тебе, что мысли путаются, и я молюсь, чтобы когда-нибудь состоялась наша встреча.

Еще раз поздравляю тебя и желаю счастья. Ключик, который ты дал мне на прощание, висит у меня на шее как память о Петрограде и о тебе. Я верю, что он обязательно пригодится.

Кланяйся от нас с мамой отцу Игнатию.

Твоя Таня».

Таня, Танюша, озорница с кудрявыми волосами и бедовыми глазами. Он не мог представить ее взрослой девушкой.

Юрий опустил письмо на колени и долго сидел, уставившись на косую тень из окна, пересекающую письменный стол.

* * *

«Да здравствует XVI съезд ВКП (б)!» – гласил алый лозунг у входа на верфи. При порывах ветра лозунг закрывало красное полотнище флага с надписью «Даешь подъем сельского хозяйства!» и получалось «Даешь подъем сельского хозяйства ВКП (б)».

«Тоже неплохо, – подумала Таня, – пусть бы лучше это, чем за честными гражданами охотиться». Ночная прогулка еще будоражила нервы ощущением опасности.

Вылезая из машины, месье Тюран как бы невзначай прикоснулся к Таниному локтю влажными пальцами:

– Таня, скажите, почему ваши соотечественники так любят красное?

В отсутствие мадам он постоянно распускал руки, и его ухаживания были отвратительны.

– Не знаю, месье Тюран, я предпочитаю зеленый цвет.

Стараясь соблюдать дистанцию с любвеобильным месье Тюраном, Таня пошла вперед, навстречу молодому инженеру Владимиру Александровичу, приставленному для работы с иностранным коммерсантом.

Он улыбнулся ей как доброй знакомой:

– Добрый день, Татьяна Михайловна. Бонжур, месье Тюран.

На счастье, Владимир Александрович прекрасно владел французским, помощь переводчика совершенно не требовалась.

С позволения месье Тюрана во время переговоров Таня смогла ненадолго покинуть накуренное помещение кабинета, чтобы подышать воздухом.

Послав благодарный взгляд Владимиру Александровичу, она пошла на скамейку под окнами заводоуправления, укрытую тенистым кустом сирени. Сквозь прорехи в листьях на платье падали солнечные пятна. Таня поймала их ладонью, думая, что русское солнце хоть и не такое теплое, как французское, но более нежное и лучистое.

В контору заводоуправления то и дело проходили мужчины с чертежами под мышкой, пробегали девушки в красных косынках (действительно, почему им так импонирует красный цвет?), группами по нескольку человек шли рабочие, подкатывали автомобили.

По бедной одежде людей было заметно, что стране тяжело. Одевшись Золушкой, по просьбе мадам, Таня не предполагала, что на общем фоне ее уродливое платье выглядит почти роскошным. Яркий, дешевый шик в женских нарядах царил лишь вокруг гостиницы, но «ночные бабочки» и в Париже не отличались высоким вкусом.

Она смотрела на кипящую вокруг жизнь и гадала, сможет ли она сегодня ночью снова сбежать из отеля и прочитал ли Юра ее письма. Она постоянно мысленно возвращалась в каморку Никольских, ища Юрия в каждом молодом человеке.

Пересекая площадку между корпусами, двое молодых парней волокли бухту кабеля. Один из них, светловолосый, чем-то напомнил Юру Никольского. Таня напряженно привстала. Юра? Но парень повернул к ней широкое лицо с отметками оспин, и она разочарованно опустилась назад на скамью.

Она оставила письма позавчера, а прошлой ночью, как ни старалась, не смогла улизнуть из своей комфортабельной тюрьмы: портье за стойкой регистрации сидел как приклеенный, а у двери соседнего номера дежурила женщина с подозрительным взглядом и военной выправкой.

Мечта о новом побеге кружила голову духом шального авантюризма. Если сегодняшняя встреча предопределена, то она обязательно состоится. Ведь не зря же на жизненном пути подвернулась поездка в Россию. Значит, так для чего-то надо.

Переговоры месье Тюрана шли трудно. После встречи в заводоуправлении он ехал в машине хмурый, словно поел несвежих продуктов. Шофер повез их Конногвардейским бульваром мимо особняка Кочубея. Когда-то его называли «Дом с маврами».

Вечер зажигал первые звезды, в свете которых листва на деревьях выглядела сотканной из бархата, а мраморные братья Диоскуры около Манежа казались живыми гигантами, выскочившими на минутку, чтобы завести коней в конюшню.

Мадам ожидала мужа в номере. Увидев стоящую за его спиной Таню, кисло улыбнулась:

– Сегодня вы очень поздно. Если бы мы находились не в Советской России, то я могла предположить, что вы проводите время в кабаре.

– Здесь нет кабаре, мон шер, – заметил месье Тюран, – хотя бокал хорошего вина мне не повредит.

– Я успела проголодаться и прочитать целый роман, – попеняла мадам Тюран, пропуская мужа в номер. Она скользнула взглядом по Таниному лицу. – Думаю, переводчица нам сегодня не понадобится.

От радости Таня едва не послала мадам воздушный поцелуй.

– Мерси, мадам Тюран. Я с удовольствием посплю лишний час-другой.

Охватившее Таню лихорадочное состояние требовало движения. В ожидании ночи она не могла усидеть на месте и без устали металась по комнате из угла в угол. Из рук все валилось, а фразы в книге теряли свое значение, превращаясь в набор бессмысленных знаков. Наконец, когда в коридоре стихли шаги постояльцев, она тенью выскользнула на лестницу. Знакомая дверь на черный ход была приоткрыта, и цепочка рабочих несла на верхний этаж какие-то короба. Погрузкой дирижировала полная женщина в синем ситцевом платье и сбитой набок косынке. Мельком взглянув на Таню, она кивнула ей, как старой знакомой, и тут же повернулась к рабочим, резко вскрикнув:

– Васька, паразит, будь ты неладен, разгрохаешь посуду, а мне отвечай!

Прижавшись спиной к стене, чтобы не помешать грузчикам, Таня сбежала на первый этаж. Загораживая обзор с площади, у входа стоял грузовик. От такой немыслимой удачи у Тани словно выросли крылья. Несколько шагов в сторону, и она ловко пристроилась к стайке девушек, бурлящей взрывами смеха.

Под их прикрытием Таня прошла в узкий переулок за Мариинским дворцом, а потом стремглав побежала вперед, не чувствуя земли под ногами.

На улице было очень тихо и безветренно. Над крышами домов качался диск луны, стертым краем задевая за печные трубы. Навстречу шли редкие прохожие. На ступеньках пивной в обнимку сидели двое мужчин в рабочей одежде. Старушка в шляпке вела на поводке маленькую собачку.

«Юра, Юра, Юра», – отзывалась мостовая на ее легкий бег. Остановившись перевести дыхание, Таня поправила растрепавшиеся волосы и нащупала в кармане ключ.

* * *

Танины письма Юрий читал всю ночь. Семь писем – по одному письму в год. Юрий разложил конверты веером на столе, гадая о том, придет ли Таня еще раз. Он не сомневался в том, что письма оставлены именно ею.

Весь день на работе он нервничал, поглядывая то и дело на часы, а когда окончился рабочий день, бегом рванул на трамвай, чувствуя, как сердце молотом стучит в ребра.

Он так торопился, что не успел купить чего-нибудь съестного, довольствуясь засохшим куском хлеба с кислым яблочным повидлом. Повидло, похожее на тавот, продавали в лавке на углу, заворачивая в грубую, серую бумагу. Страна жила скудно и голодно. Изобилие наблюдалось только в Торгсинах – специальных магазинах, торговавших за валюту или драгоценности. Соседка с верхнего этажа, бывшая купчиха Бочкарева, на днях посетовала, что сдала в Торгсин последние серебряные чайные ложки и золотое обручальное кольцо.

На роль золота у Юрия годилась разве что связка медных ключей, и то если ее начистить зубным порошком.

Но в следующие сутки Таня не пришла. Юрий перечитал письма еще несколько раз, забывшись под утро коротким сном. Несладко Горностаевым пришлось в эмиграции, но там над ними хотя бы не витал ужас ареста и страшной, бессмысленной смерти, когда свои убивают своих.

Ему снилась кудрявая девочка, бредущая по кромке моря с серыми волнами. Если бы он мог остаться дома и ждать ее, как в детстве! Выбегать из подворотни, чтобы высмотреть за поворотом знакомые фигуры женщины с девочкой, переспрашивать у папы, который час и собиралась ли заглянуть к ним Фелицата Андреевна с Танюшей, слоняться по двору, делая вид, что его интересует только игра с друзьями, а не кареглазая вертушка с косичками.

Сейчас был второй день пятидневки, и до выходного оставалось еще три дня. За год, прошедший со времени нововведения – пять дней рабочих, шестой выходной, – время спрессовалось в единый монолит, вытеснив из оборота нормальную неделю.

На работу Юрий пошел с тяжелым сердцем, а вернувшись в пустую квартиру, пережил оглушительное разочарование, потому что никаких следов Тани не обнаружил, лишь посредине стола сиротливо белела оставленная для нее записка.

Забивая тоску, Юрий нагрел чаю и стал пролистывать томик Гюго на французском языке, чтобы хоть немного почувствовать дух Франции, откуда прибыла пачка писем. Он сам не заметил, как увлекся описанием Парижа. Со страниц книги город представал мрачным, грязным, но величественным. Наверное, иностранцам таким кажется сейчас бывший имперский Петербург, скрытый под скорлупой областного Ленинграда.

Бывший! Это горькое слово ходило по пятам как опасный преступник, который помышляет об убийстве. «Бывшие люди», или «лишенцы», из дворянского и духовного сословия были лишены права голоса, пенсии, продовольственных карточек. Их детей не принимали на учебу и отказывали в работе.

Покончив со страданиями Квазимодо, Юрий отложил книгу и посмотрел сквозь окно. По черному полотну неба чередой плыли серые тучи, чуть подсвеченные изнутри лунным светом.

Он подумал, что небо у человека не может отнять никакая власть. Оно, как и любовь, неподвластно земному притяжению, оно вне времени и вне пространства.

Стрелка часов подползала к часу ночи. Обострившийся слух поймал звук легких шагов на лестнице, звучавших в тишине особенно четко. И вдруг, как чудо, поворот ключа в замке и стройный силуэт, заслонивший дверной проем.

– Таня!

– Юра!

Одновременно с хлопком закрывшейся двери, они кинулись друг к другу, говоря что-то неразборчивое и нежное, как журчанье летнего ливня под крышей старого дома.

* * *

Танины ноги оторвались от пола, а в щеку кольнули колючие щетинки.

– Танюшка, милая!

– Юра! Это ты! Я знала, что сегодня обязательно увижу тебя! Я утром помолилась о встрече. Правда, правда.

Обняв его за шею, Таня боялась, что если разомкнет руки, то Юра исчезнет и она окажется в пустой комнате, с непрочитанной стопкой писем на столе.

– Таня, дай посмотреть на тебя! Как ты выросла! – слегка отстранившись, Юрий нетерпеливо взглянул ей в лицо глубокими серыми глазами, почти черными в тусклом свете лампы.

– Конечно, выросла! – Таня засмеялась. – Ты тоже вырос. Если бы я увидела тебя на улице, то…

– Не узнала бы?

– Нет, – она оборвала его фразу и перешла на шепот, – узнала бы. Я тебя с закрытыми глазами узнаю.

Он засмеялся счастливым смехом:

– Танечка, скажи, откуда ты? Я, когда увидел письма, чуть с ума не сошел, все читал, читал, пока наизусть не выучил. Теперь знаю, как вы жили, что ты чувствовала. Знаю даже, что ты теперь ювелир. Я так боялся, что ты больше не появишься, а я не смогу тебя разыскать.

– Но я появилась.

Она, наконец, смогла оторваться от Юрия и несколько раз прошлась по комнате. Увидела свои письма, раскинутые веером под лампой, погладила пальцами спинку венского стула – как-то раз, забравшись на него с ногами, она декламировала Никольским стихи Пушкина, – остановилась перед фотографией отца Игнатия.

– Юра, а где отец Игнатий? – уже договаривая, Таня замерла от внезапного предчувствия страшного ответа. Проскользнувший по шее холодок ознобил тело. Обхватив плечи руками, она смотрела, как деревенеет улыбка на Юриных губах.

Он сел на диван и посадил ее рядом с собой.

– Танечка, папа погиб пять лет назад. Расстрелян.

Чтобы не закричать, Таня прижала ко рту задрожавшие пальцы. Ей не хватало воздуха, и перед глазами поплыла чернота.

Смерть отца Игнатия казалась немыслимой, непостижимой.

– Юра, за что? Почему? Он самый добрый… Самый лучший…

Таня понимала, что знает ответ, лепеча глупости, и что ее слова причиняют Юре боль, но ничего не могла с собой сделать. Страшная новость вдребезги разнесла радость от встречи и застряла в горле острым осколком.

Разглядев сквозь пелену слез, что Юра протягивает ей стакан воды, она жадно сделала несколько больших глотков. Смотрящие на нее глаза были полны сострадания. Это добило ее окончательно. Таня кинулась Юре на грудь и зарыдала.

– Танечка, милая, – легким касанием он гладил ее вздрагивающие плечи, – ну, перестань. Слезами горю не поможешь. Надо жить. Жить и помнить.

Его ласка баюкала, успокаивала, и Танины рыдания понемногу затихли. Рядом с Юрой ей стало хорошо и спокойно, словно она, как дерево, врастала в него всеми клеточками души и тела так, что оторвать невозможно.

– Юра, – она подняла на него залитое слезами лицо, и он нежно поцеловал ее в мокрые глаза. – Расскажи, как погиб отец Игнатий. Мне надо знать. И маме тоже. Я выдержу. Обещаю.

– Я понимаю, – голос Юры звучал глуховато, но ровно. – Папу арестовали как раз накануне его пятидесятилетия. Была мартовская ночь. На крыше истошно кричали коты, не давая уснуть. Потом по мостовой прогремела повозка. Я услышал, как папа встал, подлил масла в лампадку и стал тихонько молиться. Под монотонное бормотание я задремал, но тут загрохотали кулаки в дверь. «Отец Игнатий, откройте», – закричал дворник Ахмет. Я вскочил и открыл дверь. Ахмет был очень испуган, а позади него стояли два красноармейца с винтовками и один офицер в кожанке и с пистолетом. «Вот ордер на арест и обыск», – сказал офицер. Ахмет вскрикнул и схватился за живот. Его так сильно трясло, что папа подошел, чтобы утешить. Ахмет схватил его за руку и хотел что-то сказать. «Не сметь общаться с арестованным», – приказал офицер, а красноармейцы так и стояли истуканами.

Чекист начал обыск с большим рвением. Зачем-то распорол ножом подушку, разорвал две книги, даже заглянул в чайник. Но брать у нас было решительно нечего.

– Понимаю, – кивнула Таня, – у нас тоже, кроме моих кукол, было пусто.

Она поднялась с дивана и встала напротив фотографической карточки отца Игнатия, воссоздавая в уме Юрин рассказ. С карточки отец Игнатий смотрел на нее беспечно и весело. Знал ли он, что его ждет?

– Потом папу увели, – сказал Юра, – и сколько я ни ходил в тюрьму, свидания не разрешали. Правда, передачи брали, и это давало надежду на справедливый суд. Хотя о какой справедливости может идти речь, если людей преследуют за одну лишь сословную принадлежность или веру в Бога?

Он поднялся и встал рядом с Таней, возвышаясь над ней на полголовы.

– Я повесил фотографию пятнадцатого апреля, в тот день, когда папы не стало. Утром я, как обычно, принес передачу, а мне сказали, что Игнатий Никольский приговорен к высшей мере социальной защиты и приговор приведен в исполнение.

Не глядя, Таня нашла руку Юры и крепко стиснула пальцы:

– Даю тебе слово, что пятнадцатого апреля мы с мамой всегда будем поминать отца Игнатия, где бы мы ни были.

Она резко развернулась лицом к Юрию:

– Юра, у нас с тобой есть всего несколько часов, чтобы рассказать друг другу многое, и, может быть, мы больше никогда не увидимся.

Таня попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

Лампочка два раза мигнула и погасла. В замкнутом пространстве тесной комнаты слышалось только дыхание Юры, сливавшееся с ее дыханием.

«Мы навсегда будем вместе, – подумала Таня, – даже если он будет далеко от меня. Кроме того, я храню ключ от квартиры».

Они спохватились только под утро, когда лучи зари за окном упали на портрет отца Игнатия.

Похолодев, Таня кинулась к двери. Она едва не плакала:

– Юра, мне давно пора быть в отеле!

Она заметалась в поисках скинутых с ног туфель. Встав на колени, Юра лихорадочно шарил руками под диваном.

– Вот одна!

Вторая отыскалась у двери. Туфли надевались уже на ходу. Звякали ключи в кармане. Торопясь, Юра даже не запер замок. Взявшись за руки, они бежали, не замечая прохожих. Юра вел ее прямым путем, пересекая проходные дворы, о которых Таня даже не подозревала. За спиной крыльями хлопали двери сквозных подъездов, а впереди в лазоревых лучах парил купол Исаакиевского собора.

– Я не уйду, пока не увижу тебя в окне, – с отчаянием в голосе сказал Юра. – Я встану возле памятника и буду следить за окнами.

Как Таня и боялась, черный ход оказался закрытым. Переждав, чтобы восстановилось дыхание, она стянула узлом взлохмаченные волосы:

– Пойду через холл. Уходи.

– Ты первая, – сказал Юра.

– Нет, ты! Ты старше, – она нашла в себе силы пошутить и двинулась к центральному входу. Тоненькая, стройная, с решительным выражением лица.

Глядя на нее, Юрий подумал, что сейчас провалится сквозь землю от любви, нежности и тревоги.

* * *

За время Таниного отсутствия в вестибюле гостиницы «Англетер» появился плакат с толстенным попом, который крестом бьет по голове босоногого мальчонку. Лицо мальчонки выражало ужас, а зверский оскал попа был нарисован с особым тщанием.

– Что, гражданочка иностранка, выбросим опиум для народа на свалку истории? – спросил ее один из рабочих с молотком в руках.

Вспомнив об отце Игнатии, Таню передернуло от его вопроса, и она сделала вид, что не понимает. Кроме новоявленного плаката ничего не изменилось: за стойкой дремал дежурный, а близ колонны сидел незаметный человечек в сером костюме, с лицом, изжеванным бессонной ночью. При виде Тани человечек опустил газету и его глаза стали круглыми от удивления. Видимо, собираясь что-то спросить, он открыл рот, но его опередил портье. Встрепенувшись, подобно рыбе на крючке рыболова, портье вцепился руками в стойку:

– Мадемуазель Горностаева, вы откуда?

Его недоуменный взгляд перескакивал с Тани на дверь, на человечка в кресле и обратно.

В ответ она мило улыбнулась:

– Как? Я полчаса назад на ваших глазах вышла полюбоваться утренним Ленинградом. Вы, наверное, спали, раз не видели. Вот и гражданин подтвердит, – Таня смело указала на человечка в сером, с удовольствием отметив, что тот явно растерялся.

Уголки рта портье вымученно поползли вверх.

– Да, да, конечно. Я не спал, я видел вас. Просто позабыл, много дел.

Положив руку на трубку телефонного аппарата, он то поднимал ее, то опускал на место, видимо, не зная, что предпринять.

Победоносно вскинув голову, Таня прошествовала через вестибюль с видом королевы, милующей подданных, но, оказавшись вне зоны видимости, заметила, что нервно сжимает ключ в кулаке.

До встречи с месье Тюраном оставалось ровно пятнадцать минут. Подбежав к окну в своем номере, она рывком одернула штору, чтоб Юра смог ее увидеть. Тот стоял посреди площади у постамента памятника Николаю Первому работы Огюста Монферрана. Цоколь красного гранита вздымал над площадью конный монумент императора, озиравшего город с бронзовой невозмутимостью. Здесь они когда-то гуляли с мамой, и мама восхищенно рассказывала, что памятник самодержцу является техническим чудом, потому что конь имеет только две точки опоры.

Рядом с памятником Юра казался совсем крошечным. Прежде чем уйти на работу, Таня трижды перекрестила его на счастье. Она была твердо уверена, что сегодня ночью снова сумеет сбежать из-под стражи, тем более что дорожка уже проторена.

– Таня, вы очень бледны, – заметила ей мадам Тюран. Она спустилась к завтраку в красном платье и с ярко-красной помадой на губах. На шее сверкала нитка Таниных бус из черного гагата с серебристым стеклярусом.

Месье Тюран неуклюже пошутил:

– Не удивительно, ведь здешние официанты очень красивы.

Кивком головы он указал на молодого человека, разливавшего кофе у стойки буфета.

– Меня не интересуют здешние официанты, – сухо сказала Таня.

Мадам Тюран подхватила:

– И правильно, милочка, к чему связывать себя с русскими, если можно подыскать приличного молодого человека во Франции?

– Вы забываете, что я тоже русская. И когда-то французы считали за честь послужить русскому царю. Лично у меня была гувернантка-француженка.

– Гувернантка? У вас? – накрашенный рот мадам Тюран сложился в букву «о». – Вы же сообщили, что ваш отец повар!

– Он был поваром в очень богатом доме, – нашлась Таня. – И лучше всех в Петербурге умел выпекать птифуры.

– Ой ля-ля, – потрясенная мадам надолго замолчала, переваривая информацию, и Таня испугалась, что ее могут попросить поделиться рецептом птифура, о котором она имела весьма смутное представление.

Этот день Таня провела как в тумане. Они с месье Тюраном ездили на верфи и долго шли по заводской территории вдоль остовов кораблей, китовыми тушами вытащенных на берег. Она что-то механически переводила, потом перекусывала в полутемной столовой. Запомнилась пожилая буфетчица, которая с яростью истребляла мух свернутой газетой. Перед глазами мелькали люди, машины, катера. Витали разговоры, плыл табачный дым. Время до встречи с Юрой тянулось корабельным канатом.

Но когда, наконец, наступил вечер и Тюраны ушли спать, Таня обнаружила, что черный ход крепко заперт, а в вестибюле дежурят целых три соглядатая. Причем один из них с унылым видом курсирует по улице, инспектируя вход и выход.

Юры у памятника не было, чтобы хоть издали махнуть ему рукой.

* * *

Сидеть дома, поджидая Таню, оказалось слишком невыносимо. Радость, бурлившая в жилах, требовала движения, а еще лучше – полета. Глянув в зеркало, Юрий пригладил волосы, нашел их слишком прилизанными и снова разлохматил, хотя короткая стрижка оставляла мало возможности для маневра. Чтобы скоротать время, попытался читать, но буквы отказывались складываться в слоги. Несмотря на то что рабочий день был изнурительным, есть, пить и спать не хотелось. Наверное, мысли о Тане могут избавить его от сна навсегда.

Она сказала, что сможет прийти только после полуночи и запретила встречать, чтобы не разминуться. Но, в конце концов, у нее есть ключ от его дома. Вечер застал Юрия на набережной Мойки.

Как бы невзначай проходя мимо «Англетера», он обратил внимание на трех мужчин в одинаковых серых костюмах не первой свежести. Один из них маячил у входа. Заложив руки за спину, тот делал вид, что любуется панорамой улиц с центром у Мариинского дворца. И хотя выражение лица мужчины хранило равнодушие, глаза цепко ощупывали каждого пешехода на Исаакиевской площади.

Двое других агентов сидели лицом к лестнице. Их напряженные плечи, подбитые ватой пиджака, выдавали шпиков, не имеющих отношения к постояльцам отеля.

«В царской охранке соглядатаев называли топтунами», – вспомнил Юрий.

Немного постояв у табачного ларька на Малой Морской, он вернулся тем же маршрутом, проверяя первое впечатление. Серая троица была на месте, и каким-то шестым чувством Юрий угадал, что они караулят Таню. Он не мог отделаться от нарастающего чувства тревоги и снова прошелся вдоль гостиницы, благо подступающий вечер скрадывал черты лица и делал людей похожими друг на друга.

Порывом ветра с Невы трепало листву деревьев. Тени от колонн Исаакиевского собора длинными языками лизали каменные ступени, сбегавшие к мостовой. От каменных фигур двенадцати апостолов на фронтонах веяло торжеством над вечностью.

Еще раз попасть на глаза гэпэушникам Юрий не рискнул, а обошел здание с другой стороны и вошел во внутренний дворик. Справа у глухой стены стояли мусорные баки, обсиженные кошками, а слева тянулась поленница дров высотой метра на два. Несколько бревен около козел ждали распилки. Из приоткрытой двери кухни ресторана густо пахло жареным мясом и луком.

Спрятавшись за поленницу с дровами, Юрий сунул руку в карман с месячным жалованием. Он взял с собой деньги, не задумываясь зачем, просто так, на всякий случай.

Звон посуды из открытого окна прерывал гомон разговоров и крики официантов. В любую секунду его мог кто-нибудь заметить и вызвать милицию. Юрий задел плечом сучок на большом полене и медленно отступил за прислоненные бревна.

Если вдруг во двор войдет милиционер, это будет означать неизбежный арест до выяснения обстоятельств и возможный расстрел как шпиона. Но он был готов заплатить цену жизни, чтобы предостеречь Таню от опасности. Только бы Господь послал на пути доброго человека. Только бы послал.

Сначала Юрий услышал звон ведра и тяжелое шлепанье ног, а потом увидел женщину, которая несла к помойке ведро с очистками. Она была очень полной и похожей на снежную бабу, для потехи обряженную в синюю юбку и коричневую кофту навыпуск. Из-под косынки на широкий нос падала прядь седых волос.

Медлить было нельзя, и Юрий отделился от поленницы, перегородив женщине дорогу. Она шарахнулась от неожиданности и крепко выругалась:

– А ну, марш отсюда, чего здесь шляешься? Сейчас позову охрану.

Ее маленькие глазки недобро нахмурились.

– Пожалуйста, выслушайте меня и помогите. Я вам хорошо заплачу.

– Ишь ты, богач какой нашелся, – она быстро глянула по сторонам, – небось, хочешь, чтобы я тебе шмат мяса под подолом вынесла? Много вас здесь таких отирается. Так и знай, ничего тебе не отколется, я своим местом дорожу, а то пнут, как собачонку, а мне детей подымать. Убирайся восвояси, пока я добрая.

Он ухватился за последнее слово.

– Если вы добрая, то помогите. А мяса мне не надо. Мне ничего от вас не надо, кроме подсказки. Вот, возьмите, – он сунул ей в руку скатку денег, – здесь сто двадцать рублей.

– Григорьевна, ты с кем там балакаешь? – резанул из окна веселый оклик. – Нешто кавалера завела?

– Сосед это. Ключи мне принес, – отмахнулась женщина, и то, что она не прогнала и не выдала, показалось Юрию хорошим знаком.

Он понизил голос до шепота:

– Понимаете, у меня в гостинице девушка.

– Горничная, что ль?

– Нет, постоялица. И мне очень надо передать ей пару слов на прощание. Очень. А родные не выпускают ее из номера, – он не мог сказать правду и лихорадочно думал, что бы еще завернуть этакое, чтобы Григорьевну проняло до печенок. – Я влюбился в нее с первого взгляда еще в школе, а ее увезли из города. И если я сейчас не смогу с ней проститься, то хоть в петлю лезь…

Он безнадежно махнул рукой, потому что последние слова выскочили у него с искренним отчаянием.

Женщина глубоко вздохнула и в раздумьях пожевала губами. Юрий замер – или она сейчас согласится передать Тане предостережение, или он пойдет на середину площади и станет орать на всю ивановскую, пока его на Таниных глазах не уведет милиция. Танечка умница, она поймет, что к чему.

Видимо, приняв решение, Григорьевна прищурилась:

– Ты в Бога веруешь?

– Верую!

– Целуй крест, что ты не ворюга, а идешь к зазнобе. И еще поклянись, что и на дыбе про меня не проговоришься.

Рука Юры скользнула за ворот:

– Богом клянусь!

– Тогда слушай. Мне по этажам ни к чему бегать. Чай не девочка. Тебе надо – ты и иди. Я сейчас вернусь обратно в кухню, а ты за мной мышкой шмыгай. И сразу направо. Там кладовка. Надень робу, возьми ящик с инструментом, вроде как рабочий. И иди куда надо. Спросят – скажешь, что подмастерье Ваньки Лукьянова, идешь кран чинить.

Задохнувшись от нежданной удачи, Юрий не удержался чмокнуть Григорьевну в щеку, оказавшуюся тугой и гладкой, как яблоко.

– Фу ты, бешеный, – увернувшись, она по-деревенски закрылась рукавом и смущенно хихикнула, – пошли, что ль, жених.

…Когда раздался стук в дверь, Таня сидела у окна и держала в руках кружку с остывшим чаем, но не пила, понимая, что не сможет сделать ни глотка. Кружка была тонкого фарфора с надписью золотом «Англетер». Время от времени ставила ее на подоконник, но тотчас снова брала, не смея отвести взгляд от площади. Она была уверена, что стоит отвернуться, и Юра незамеченный пройдет мимо. А в том, что он обязательно будет ее ждать, Таня не сомневалась.

И зачем только она поехала в Россию? Чтобы найти Юру и так же сокрушительно его потерять?

Стук в дверь отозвался в голове противным металлическим звоном. С усилием оторвавшись от окна, Таня сделала несколько шагов до двери, чувствуя себя столетней старухой.

– Месье Тюран? Мадам?

Ответа не было, и она просто распахнула дверь, собираясь высказать семейке Тюранов все, что о них думает.

– Юра?!

Потрясение оказалось таким сильным, что пол под ногами дал крен в сторону.

Одной рукой Юра захлопнул дверь, а другой крепко обхватил Таню за талию, чтобы она не упала.

– Танечка, милая, я должен тебя предупредить…

– Предупреди, – она, не отрываясь, смотрела ему в лицо глазами, в которых плавились золотые искорки. – Юра, почему ты меня не поцелуешь?

– Танечка, я не смею.

– Ты понимаешь, что, возможно, мы с тобой видимся последний раз в жизни?

Танино лицо стало бледным, с горящими на щеках пятнами лихорадочного румянца. Она первая прильнула губами к его губам, переступая черту пространства и времени. В их распоряжении была только одна ночь, а на следующий день месье Тюран подписал контракт с заводом и они спешно выехали из гостиницы, чтобы успеть на трехчасовой поезд.

Всю дорогу до Парижа Таня просидела у окна, перебирая в уме каждую секунду встречи с Юрой. Она чувствовала себя разрубленной напополам, больной и несчастной. От невозможности соединить их жизни хотелось открыть окно и побежать назад с надеждой, что телесная боль пересилит душевную. Глядя на свои руки, она думала, что совсем недавно их касались Юрины пальцы, а по губам скользили его губы.

Перед тем как расстаться, она встала перед ним на колени. Юра сидел в кресле и смотрел на нее полными любви и слез глазами.

– Юра, умоляю, ты должен выехать из России. Мы что-нибудь придумаем, будем искать выход. А здесь ты погибнешь. Мы должны быть вместе.

Он опустился на пол рядом с ней и легонько привлек ее к себе:

– Мы оба знаем, что это невозможно.

– Но почему? – Таня сплела его пальцы со своими пальцами. – Мы же с мамой убежали. Знаешь, когда меня на судне прятали в железном ящике с углем, то я держала в руке твой ключ, чтобы избавиться от страха.

– Пусть ключ будет у тебя, чтобы ты смогла вернуться, – повторил он фразу, сказанную семь лет назад при расставании. Она прозвучала как ответ на просьбу о бегстве, и Таня заплакала горько и безнадежно.

Когда Юра уходил, она стояла, прижав руки к горлу, словно пытаясь задавить рвущийся наружу крик простой русской бабы, провожающий на смерть своего ладушку.

Париж, 1931 год

Первые цветы появлялись в Париже в начале марта, едва земля начинала прогреваться после зимней мозглости. Первыми пробивали себе дорогу нежные крокусы с лепестками, похожими на костяной фарфор, за ними на клумбах зацветали примулы, нарциссы и фрезии, а к середине апреля город уже тонул в цветочном половодье. Казалось, что парижанки пережили зиму исключительно ради того, чтобы весной купить себе скромный букетик фиалок или высадить в цветочный горшок композицию из анютиных глазок.

– Мадам, купите цветы, – приставали к прохожим девочки-разносчицы.

Продавцы постарше пытались взять лестью:

– Мадам, без этого тюльпана ваше платье не будет совершенно.

Стряхивая с себя зимнее оцепенение, Париж бурлил и благоухал.

Пятнадцатого апреля, когда на площади Пигаль зацвели каштаны, Таня родила здоровую девочку весом в три килограмма.

Было раннее утро, и лучи солнца просачивались сквозь ставни на желтое больничное покрывало, медленно подползая к ребенку, которого только что принесла акушерка.

– Чудесный ребенок, мадам! Ваш муж будет очень счастлив!

У Вареньки были Юрины серые глаза и темный пушок на головенке, который густотой обещал превратиться в Танины кудри.

Услышав детский крик и возглас: «Девочка!», Фелицата Андреевна, всю ночь просидевшая около палаты, встала и перекрестилась:

– Господи Милосердный, слава Тебе!

Из кармана выпала книжица, в которую она вчера записала по памяти слова старца Варсонофия Оптинского: «Вся жизнь есть дивная тайна, известная только одному Богу. Нет в жизни случайных сцеплений обстоятельств – все промыслительно. Мы не понимаем значения того или другого обстоятельства. Перед нами – множество шкатулок, а ключей нет… Замечайте события вашей жизни. Во всем есть глубокий смысл. Сейчас вам непонятны они, а впоследствии многое откроется…»

Один ключ уже пригодился, чтобы Танюша смогла открыть квартиру Никольских. То, что у них с отцом Игнатием общая внучка, и то, что Варенька родилась в день памяти отца Игнатия, наполняло Фелицату Андреевну священным трепетом высшей воли. Девочка, внучка отца Игнатия, должна обязательно вырасти замечательным человеком, иначе и быть не может!

– Мадам, вы можете пройти, – разрешила акушерка с плоским лицом, выражавшим крайнюю степень собственной значимости.

– Мерси!

У Фелицаты Андреевны отяжелели ноги, словно она собиралась прикоснуться к величайшему из чудес мира.

Усталая Танюша полусидела в кровати, прижимая к себе белоснежный сверток. На безымянном пальце блестело тонкое обручальное кольцо. Таня купила его сразу по приезде из России и больше не снимала.

– Мама, Варя похожа на Юру.

Впервые за девять месяцев Фелицата Андреевна заметила, что Танины глаза ожили. Она так отчаянно тосковала о Юре, что одно время Фелицата Андреевна опасалась за ее здоровье. И если бы Танюша не почувствовала в себе зарождение новой жизни – Бог знает, чем бы закончилась ее разлука с любимым.

Фелицата Андреевна умирала от желания взять внучку на руки и прижать к груди, ощутив непередаваемо теплый запах ребенка, от которого хочется сладко плакать.

– Варя, Варенька, солнышко наше!

С именем определились давно – Варварой звали Юрину маму. Мальчика назвали бы Игнатом. Заглянув в красное личико новорожденной с круглыми щечками, Фелицата Андреевна погладила Таню по голове, влажной от пота, и присела на краешек кровати.

– Вот я и стала бабушкой.

Таня улыбнулась сухими губами, искусанными до крови:

– Мамочка, ты самая красивая бабушка на свете.

Она осторожно покачала на руках дочку:

– Мама, необходимо сообщить Юре. Я не знаю как, но необходимо.

Фелицата Андреевна ждала и боялась этого вопроса:

– Танечка, а стоит ли? Подумай сама. Юра – человек чести. Узнав, что стал отцом, он будет рваться к вам, рисковать, совершать отчаянные поступки, которые могут стоить ему жизни. Давай подождем, Господь все устроит. Посмотри – сегодня день поминовения отца Игнатия. И для Юры, и для нас – это особенная дата, и в этот день мы всегда мысленно будем вместе, даже ничего не зная друг о друге. Варенька появилась нам как утешение и надежда в память отца Игнатия. Верь, он не оставит ее без помощи.

– Я тоже про это подумала, – медленно сказала Таня. Она посмотрела на Фелицату Андреевну, а потом перевела глаза на спящую дочь. – Ведь по срокам Варя должна была родиться больше недели назад.

Таня выглядела совсем обессилевшей, и Фелицата Андреевна протянула руки:

– Давай мне Вареньку, а сама поспи, у тебя глаза закрываются.

Извечным женским движением она уложила ребенка на сгиб локтя с ощущением глубокого покоя, словно в вышине над ними парили Ангелы.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных ради молитв Пречистой Матери Твоей.

Она ходила вдоль коридора и качала внучку, бесконечно повторяя слова молитвы. В этот момент она на грани реальности видела, как неподалеку стоит отец Игнатий, одной рукой придерживая от ветра истрепанную рясу.

Ленинград, 1931 год

В ночь на пятнадцатое апреля в Ленинграде зазвенела первая капель. Срываясь с сосулек, капли дробно звякали по жестяному подоконнику, будоража кровь предчувствием весны.

Юрий нашел глазами квадрат окна. Летом сквозь стекло смотрели глаза Тани. Она была здесь в июле, девять месяцев назад. Девять месяцев! Он почувствовал толчок в сердце.

Как это много – целая вечность. За девять месяцев может родиться новый человек. Вот если бы у них с Таней был сын. Нет, лучше дочка. Смешная пухленькая малышка с Таниными волосами цвета темного шоколада. Она могла бы родиться как раз сегодня, в день папиной памяти. И назвали бы мы ее Варей, в честь мамы, потому что Фелицата Андреевна, слава Богу, жива и здорова.

Взглянув на циферблат часов, он обнаружил, что сейчас три часа ночи. Лежать в кровати, ворочаясь с боку на бок, казалось невыносимым. Юрий встал, выпил стакан остывшей воды из чайника, натянул брюки и взял в руки рубашку. Палец прошелся по ниткам от оторванной пуговицы. Каждое утро он напоминал себе, что пуговицу надо пришить, но к вечеру забывал. Рубах у него было всего две – рабочая и выходная. Хотелось выбраться из тесноты комнатенки, и он вышел на улицу.

В печных трубах выл ветер, раздувая молочные облака по мутному небу. Он поднял воротник куртки, но в шею все равно дуло. Еще не оттаявший от зимы тротуар лопался под ногами хрустящими льдинками. Громады домов слепо смотрели темными окнами. По фасаду Максимилиановской лечебницы гулко хлопал огромный лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Идя притихшими улицами, Юрий думал, что в такую же прозрачную, звонкую ночь расстреляли папу – молодого, красивого, умного и доброго. Его руки с сильными и нежными пальцами всегда тонко и сладко пахли ладаном. Когда папа давал благословение на день, его лицо становилось светлым и торжественным. Такое резкое преображение личного папы в общего батюшку неизменно приводило Юрия в трепет.

Казнь отца Игнатия он представлял так живо, словно сам стоял под пулями красноармейцев.

Воображение рисовало видение квадратного двора, освещенного фарами полуторки и двух рядов людей, стоящих друг против друга – жертв и палачей. Слава Богу, что папа сподобился оказаться в ряду мучеников. Участь тех, кто пусть не по своей воле, но стал убийцей, заставляла Юрия содрогаться. Он сострадал им, как сострадал бы пораженным ужасной болезнью, чья зараза будет поколениями передаваться от рода к роду.

«Где, на каком этапе жизни должно что-то сломаться в человеке, чтобы он пошел убивать своих? Действия грабителя иногда можно объяснить – грабители одержимы бесом наживы и убивают из самосохранения. А зачем убивать беззащитных людей, с которых нечего взять? Причем убивать десятками, сотнями, тысячами: стариков, женщин, почти детей? Как надо каяться, как умолять Господа о прощении, – думал он, – чтобы искупить страшную вину душегубства и не оставить этот грех своим детям и внукам?!»

Правы утверждающие, что Господь всегда оставляет свидетелей. Через пару лет после гибели папы Юрию довелось побывать на ремонтной тракторной станции в пригородном хозяйстве. Весь день он занимался наладкой двигателя, а на ночлег его определили в избу к свинарке тетке Матрене.

– Прошу любить и жаловать – мастер по тракторам Юрий Игнатьевич Никольский, – представил бригадир.

От Юрия не ускользнуло, что тетка Матрена нервно обтерла рот уголком платка и как-то по-особому поспешно пригласила его в избу, словно боялась, что он откажется.

Все время поглядывая на гостя, тетка Матрена выставила из печи чугун вареной картошки и сковородку с жареными карасями. Юрий заметил, как дрожат ее руки с трещинками от тяжелой работы. Тетка Матрена то порывалась выскочить в сени и принести пареной клюквы, то бежала без надобности шерудить кочергой давно потухшие угли в печке. Наконец, видимо, немного успокоившись, она села на табурет, и ее круглый подбородок дрогнул:

– Юрий Игнатьевич, вы меня помните?

Испуганно глядя на него, она с видимым напряжением ждала ответа.

Юрий покачал головой:

– Извините, не припоминаю. А где мы с вами встречались?

– В церкви. Вы ведь сын отца Игнатия?

– Да.

– Ну вот, а я один год помогала просвирне в церкви. Вы тогда были вот такусенький, – она показала: вровень со столешницей. – У меня муж умер в одночасье, а отец Игнатий приютил.

Матрена схватила клубок грубой пряжи и принялась его яростно перематывать.

Юрий ждал, что будет дальше. Сделав несколько витков, Матрена отложила клубок и подняла голову вверх. Глаза ее смотрели отчаянно.

– В общем, – Матренин голос перешел в сипение, словно ее душили, – я видела, как расстреляли вашего батюшку. Своими собственными глазами смотрела, – указательным пальцем она ткнула в направлении глаза и зажмурилась.

– Расскажите, – Юрий не узнал своего голоса.

Матрена всхлипнула:

– Да что рассказывать – горе одно. Сколь времени с тех пор прошло, а я ни спать, ни есть не могу, такой грех на душе лежит. Верите, Юрий Игнатьевич, даже руки на себя наложить хотела. Да ваш батюшка не разрешил. Приснилось мне, что он предо мной стоит в кровавой рясе и головой качает: не дури, мол, Матрена. Я его ослушаться не посмела.

Судорожно вздохнув, Матрена отпила большой глоток чая, выплескав на пол несколько капель:

– Дело было так. В ту пору, как отца Игнатия арестовали, я в тюрьме работала. Навроде истопницей, а в самом деле на побегушках: поди сюда, сбегай туда. При советской власти все равно: что мужик, что баба. Вот однажды несу ведро с водой в женскую камеру пол замыть, смотрю, а в дверь выводят отца Игнатия. Я сразу поняла, что на расстрел, потому что у нас всегда по ночам приговоры в исполнение приводили. Вместе с отцом Игнатием еще нескольких мужчин вели и двух женщин из шестой камеры. Он тоже меня узнал и ласково так улыбнулся, вроде бы ободрил. Я от неожиданности ведром об стену как звякну, а командир взвода охраны меня возьми да и спроси: «Знакомый, что ли?» А я сказала: «Нет». Отреклась, значит, как Иуда. А ведь если бы «да» сказала, мне бы ничего не было, а отцу Игнатию хоть толика радости перед смертью.

Побагровев лицом, Матрена вскинула на стол сплетенные руки, уткнулась в них головой и завыла по-кладбищенски безнадежно.

Тогда он нашел в себе силы сказать то, что наверняка сказал бы Матрене папа:

– Бог простит, и я прощаю!

Вспоминая о рассказе Матрены, Юрий убыстрял и убыстрял шаг, пока не заметил, что дошел до гостиницы «Англетер». Отбрасывая круги света, около входа горели два фонаря, и сияли огнями окна ресторана. Отступив к памятнику Николаю Первому, Юрий взглянул на погруженные в темноту верхние этажи.

Здесь на один краткий миг они вместе с Таней были счастливы и растерянны. С тех пор прошло девять месяцев. Проскользнувший по спине холодок снова оставил в душе тень сомнения. Папа говорил, что ничего в жизни не бывает бессмысленно. И если сегодня на ум постоянно приходит эта цифра, то…

Ему внезапно стало жарко и радостно, словно бы откуда-то сверху прозвучал далекий голос Тани:

– В тот день мы всегда будем вместе, чтобы ни случилось.

Париж, 1939 год

– Нет, нет, и еще раз – нет! – яростно размахивая огромным ножом, провозгласил хозяин мясной лавки месье Мишо. Тесак в его руках угрожающе блеснул. – Франция никогда не будет оккупирована Гитлером! Боши не посмеют сунуться через линию Мажино. Во французском сердце есть отвага, Париж не сдастся.

«Париж сдавался всегда, во все войны, вместе с музыкой и шлюхами, – подумала Таня. – Это тебе не Россия, привыкшая сражаться до последней капли крови».

С того момента, как Франция объявила войну Германии, Танина жизнь стала отмерять часы от сводки новостей до сводки новостей. Ни у нее, ни у Фелицаты Андреевны не было сомнений, что Франция и Польша – только начало и война скоро перевалит через границу России, именно там став самой кровавой и разрушительной.

Она посмотрела на Варю, в очередной раз поразившись, насколько дочка похожа на Юру. От папы Варе достался спокойный взгляд серых глаз, опушенных длинными ресницами, и милая улыбка, которая заливала лицо теплом светом. Таниными у Вари были только слегка вьющиеся волосы, сколотые бисерной заколкой с двумя красными бусинами посредине.

Смешно, но на заколку обращали внимание, а однажды в парке пожилая мадам то ли с восхищением, то ли с осуждением заметила:

– Надо же, у вашей девочки заколка от самой Тани Горн!

За прошедшие годы Таня упрочила свое положение ювелира и, хотя до титула законодательницы мод ей было далеко, заработок получался стабильный, «на хлеб с маслом» – как сформулировала Фелицата Андреевна. В прошлом году Таня сняла приличную квартиру в том же доме, но этажом ниже, и переманила маму к себе.

Когда подошла очередь к прилавку, месье Мишо с размаху шмякнул на весы кусок грудинки:

– Не бойтесь, мадам Таня, двери лавочки папаши Мишо всегда будут открыты для вас, вашей очаровательной маман и для мадемуазель Барбары.

Заворачивая мясо, он с истинно французской галантностью не забыл послать улыбку в сторону Вари.

– Виват, Франция! – тонким голосом выкрикнул парнишка в конце очереди.

Варя, уже сделавшая шаг к двери, наклонила голову и бегло скользнула по нему взглядом. Заметив ее внимание, парнишка свекольно покраснел. Его звали Марк, он жил на соседней улице и ходил с Варей в одну школу, классом младше. Однажды Варя видела, что к Марку подъехал сверкающий черный лимузин, за рулем которого сидел широкоплечий шофер в черной форме. Встретив Марка, шофер вышел из машины, распахнув заднюю дверь, словно Марк был не мальчиком из обычной школы, а наследным принцем. Самым удивительным оказалось то, что Марк нисколько не смутился, а с достоинством кивнул шоферу, как будто всю жизнь только и делал, что раскатывал на лимузинах. Одноклассница Мадлен шепнула, что дядя Марка богатый банкир, и когда Марк вырастет, то наверняка тоже станет банкиром.

Чтобы выбраться из тесной лавчонки месье Мишо, Варе с мамой пришлось протискиваться в дверь едва ли не боком. Обогнув пышнотелую мадам в шляпке, Варя оказалась нос к носу с Марком. Быстрым движением он спрятал за спину плетеную корзину с бутылкой молока:

– До свидания, Барбара!

Прежде Марк ни разу не обращался к Варе, и в иное время она бы не обратила на него внимания, но сейчас война, и мама с бабушкой говорят, что в трудную минуту люди должны держаться вместе.

Варя решила, что стоит ответить ему официально, как взрослому:

– До свидания, месье Марк!

Марк покраснел еще больше, пока его уши не превратились в маленькие пылающие костерки в окружении черных волос, остриженных чуть длиннее, чем полагалось в их школе.

Что такое война, Варя себе не представляла. Она не понимала, зачем мама все время слушает радио и почему ее пальцы, нанизывающие бусы, начинают дрожать.

«Странная какая-то война, – решила для себя Варя, проходя с мамой мимо кафе, забитых посетителями, – на войне воюют, а не пьют кофе и не покупают фиалки».

Парижане тоже называли свою войну «странной» или «сидячей». Судя по сводкам, войска Германии и Франции закрепились друг против друга на линиях Мажино и Зигфрида, не предпринимая боевых действий. И хотя в воздухе носились флюиды тревоги, французы продолжали веселиться и посещать кафе, а француженки по-прежнему тщательно следили за модой.

В день объявления войны с Германией владелица бутика мадам Нинон встретила Таню в черном платье, изящно украшенном красной брошью.

– Таня, ты слышала, мы объявили немцам войну? Какой ужас! Я решила, что для сегодняшнего случая отлично подойдет траур, немножко разбавленный цветом крови. Ведь война – это всегда потери, – мадам Нинон закатила глаза, – но мы все будем молиться, чтобы жертв оказалось совсем чуть-чуть. Вот столько.

Взяв со стола портновский метр, ногтем большого пальца она отмерила пару сантиметров.

– Это все равно человеческие жизни, – сказала Таня.

Нинон пафосно воздела руки к потолку:

– Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю. Не забывай, мы народ, который сумел взять Бастилию! Мы встанем все, как один. Кстати, – Нинон лукаво сощурилась, – берусь угадать, что патриотичные ожерелья цвета французского флага будут пользоваться большим спросом. Я возьму их у тебя большую партию. Найми парочку помощниц.

– Если работу растиражировать, то она перестанет быть эксклюзивом, – возразила Таня.

– Пожалуй, ты права. Работницы фабрик в твоих ожерельях могут скомпрометировать респектабельных дам.

Нинон подошла к кофейнику и налила себе чашечку кофе:

– Но, вообще, я тебе так скажу: если есть возможность уехать от войны – надо ехать. Лично я собираю документы для поездки в Америку. Подумай, вдруг ты захочешь купить мой бутик?

После сообщения мадам Нинон о бегстве из Франции Таня уже не удивилась, увидев, как складывает вещи месье Дюбуа, подаривший ей картинку дамы в зеленой шляпе. За прошедшее время повар «Шустрого кролика» очень растолстел, и его круглое лицо напоминало футбольный мяч с веселыми маслиновыми глазами.

– Уезжаем, Таня. Наша семья решила перебраться в Швецию. У жены в Стокгольме живет тетка. Там холодно, конечно, но лучше быть холодным, чем убитым, – изображая шведские морозы, месье Дюбуа обхватил себя руками и артистично задрожал. – А еще, говорят, по Стокгольму бродят лоси и поддевают людей на рога.

– Боюсь, без вас «Шустрый кролик» утратит свою прыть, – грустно пошутила Таня, увидев, как влажно заблестели ресницы месье Дюбуа.

Он звучно хлюпнул носом:

– Проклятые боши. Мало им Великой войны, после которой пала Россия. Теперь они хотят поставить на колени Францию. Верь мне, Таня, если бы не семья, повар Дюбуа стоял бы в первых рядах защитников и бил проклятых тварей своей поварешкой.

В отчаянных жестах месье Дюбуа мешались комизм и трагизм. Таня подошла и поцеловала его в щеку, соленую от слез:

– Счастливого пути, месье Дюбуа. Я буду скучать без вас.

Почти через год, кружным путем, до Тани дошли слухи, что судно, на котором семья Дюбуа плыла в Швецию, потопила немецкая подводная лодка.

* * *

«10 мая 1940 года Германия начала атаку на Западную Европу, напав на страны Бенилюкса и Францию», – как механическая шарманка, талдычило радио. Эту новость Таня слушала уже почти месяц, но до Парижа отзвуки боев пока не долетали. Надолго ли?

Щелкнув тумблером, Таня погрузила квартиру в сонную тишину.

Она любила начало ночи, когда мама с Варей уже спят, а на подоконнике качается полоса света от кованого фонаря дома напротив. День прожит, дневные заботы остались позади и можно позволить себе мысленно побыть вдвоем с Юрой. Иногда она ощущала его присутствие так близко, что начинала с ним тихонько разговаривать.

Сегодня хотелось сказать ему, чтобы он не беспокоился: хотя война идет фактически с сентября до нынешнего июня, в Париже тихо. На улицах не стреляют, и бои идут где-то далеко, словно бы и не на этой планете.

Конечно, она понимала, что своим рассказом заглушает собственное чувство тревоги за Варю, за маму, за Францию и, главное, за него, Юру, любимого и далекого.

Длинной тонкой иглой Таня подкатила к себе три бусинки – красную, белую и синюю – цвета французского флага. Если сложить их в другом порядке, то получится российский триколор, который гордо реял над Россией в момент ее рождения. Вернутся ли когда-нибудь благословенные времена, когда Ленинград был Санкт-Петербургом, церкви незыблемо осеняли землю крестами, а люди не боялись ходить по улицам и обсуждать с друзьями все на свете?

Рассортировав бусины, Таня посмотрела на пару настенных часов, висевших рядом, бок о бок. Одни показывали время в Париже, другие в Ленинграде. У Юры сейчас полночь. Спит ли он? Думает ли о ней?

Склонив голову над работой, она вспоминала, как Юра вел ее к гостинице гулкими проходными дворами, где стук шагов отдавался в ушах боем барабанных палочек. Подобно бусам, Таня перебирала каждое мгновение, когда они были вместе.

– Юра, Юрочка, знаешь ли ты про Вареньку? Конечно, знаешь. Отец Игнатий обязательно найдет способ сообщить тебе о твоей дочери. Сейчас она уже большая, скоро десять лет. Мы крестили ее в маленькой кладбищенской церкви, где купола похожи на весеннее небо. Когда мы вышли из церкви, к нам под ноги опустился белый голубь, и мама сказала, что это душа отца Игнатия.

Мелькали пальцы, путались мысли, бусинка за бусинкой выкладывался затейливый узор ожерелья.

Чтобы дать отдых спине, Таня встала и неслышно прошлась по комнате, на ходу наводя порядок: сложила плед, брошенный на диване, на столе у окна поправила салфетку под вазой, прикрыла дверку зеркального шкафа, мельком глянув на свое отражение. Некоторые знакомые считали, что она красива, но Таня не находила в своем лице особой привлекательности. Обыкновенная женщина под тридцать лет. Да, высокая, да стройная, да, большеглазая. Но и только. Распущенные волосы шелковой волной лежали на плечах. Таня заколола их двумя шпильками и снова села низать бусы.

Все ее шедевры рождались в ночной тиши. Вдохновение не терпит суеты шумного дня.

Сначала она услышала низкий вой, похожий на тяжелый вздох. Он шел волной со стороны улицы, постепенно набирая силу. Казалось, где-то далеко волна с размаху бьется о гранитные камни. Подчиняясь силе звука, в окнах мелко задрожали стекла. Погас свет. В спальне вскрикнула Варя:

– Мама, что это?

Рассыпая бусы по полу, Таня вскочила из-за стола. Ища ручной фонарик, она натыкалась руками то на стул, то на угол шкафа.

Варя снова вскрикнула, и на этот раз в ее голосе звучали слезы.

Таня, наконец, нашла фонарик и яростно закрутила ручку динамо. Свет выхватил полуодетую маму, которая подавала Варе одежду:

– Успокойся, Варя. Это воздушная тревога. Мы должны быстро собраться и спуститься в бомбоубежище.

– Нас будут бомбить? – страх в Вариных глазах сменился любопытством.

– Будем надеяться, что нет.

Не ожидая, пока Варя окончательно проснется, Таня натянула ей на голову платье.

Варя вывернулась:

– Там сзади надо застегнуть пуговки.

– Потом, потом пуговки. На, бери кофту, побежали. Мама, ты готова?

– Конечно, Танюша.

Как хорошо, что мама рядом!

Таня не переставала зажигать луч фонарика, замечая, что в соседских окнах тоже неровно пляшут по стеклам световые вспышки. Над головой, из квартиры этажом выше, слышался топот ног. Там жила семья с тремя маленькими детьми.

– Скорее, скорее!

По крутой лестнице один за другим сбегали жильцы. Внизу, в вестибюле, то и дело хлопали двери, пока консьержка не догадалась подпереть их шваброй. Электричество везде погасло, но сквозь сиреневую июньскую мглу было видно каждый дом. Тротуар был запружен людьми, которые бежали по направлению к метро. Гомонили женщины, плакали дети. Седая старуха с собачонкой под мышкой, остановившись посреди улицы, грозила небу тростью, похожей на рапиру дуэлянта.

Домовладелица мадам Форнье стояла у проема в подвал и громко зазывала своих жильцов пройти в бомбоубежище. Чужих она не пускала, и случайные прохожие, наткнувшись на суровой отказ, бежали дальше.

Варю толкнула в спину какая-то женщина:

– Прочь с дороги!

Падая на мостовую, Варя успела увидеть шикарное платье от кутюр с вышитой канвой по низу юбки.

Женщина переступила через нее, словно через бревно на дороге. Мама и бабушка тут же пришли на помощь, но она успела увидеть, что женщина тащит за собой Марка, а он оглядывается на нее и едва не плачет.

Уже сидя в бомбоубежище, Варя услышала, как бабушка тихо сказала маме:

– Эта дама, что сбила с ног Варю, мадам Брюль, сестра банкира, очень неприятная особа. Хотя мы вместе с ней посещаем одного стоматолога, она никогда не здоровается и везде лезет без очереди.

На длинной деревянной лавке, сколоченной явно второпях, Варя сидела затиснутая в самый уголок. Ранку на ободранной коленке противно дергало. Чтобы приглушить боль, она послюнила палец и приложила его к ранке. Морщась от боли, Варя подумала, что война – это очень неприятно, и еще вспомнила про папу Юру. Жаль, что он далеко и не может защитить их от врага. Она была уверена, что ее папа не бежал бы в убежище, как тот месье в разных ботинках, что сидит позади бабушки и прижимает к себе пузатый портфель. Папа Юра взял бы ружье или пушку и разил врага на всех фронтах. И еще она подумала, что будет молиться, чтобы война не докатилась до России и папе Юре пушка не понадобилась.

Отбой воздушной тревоги прозвучал под утро, когда по Сене заплясали первые солнечные блики. Река сверкала и искрилась, как будто бы в утешение парижанам за первую по-настоящему военную ночь.

* * *

На следующий день после бомбежки Париж впал в безумие. Казалось, все, что могло перемещаться, в одночасье стремилось прочь из города.

«Наверное, в Средневековье так убегали от чумы», – подумала Таня.

Испуганные люди были похожи на перелетных птиц, сбившихся в стаи, чтобы обрести спокойный приют, пусть и на другом конце света.

Выйдя за молоком, Фелицата Андреевна увидела растрепанную мадам Форнье, которая лихорадочно выносила из дверей большие тюки. Из одного тюка торчал край шелковой блузки, а из другого выпирал серебряный носик кофейника.

У подъезда стояло авто, доверху набитое коробками и корзинками. Шофер колотил ладонью по крыше и надсадно орал:

– Скорее, скорее, кроме вас у меня есть другие заказчики!

Его фуражка сползла с макушки и висела на одном ухе, грозя упасть под колеса.

В расширенных глазах мадам Форнье метался ужас. При виде Фелицаты Андреевны она едва кивнула, на ходу выпалив:

– Мадам Горн, за домом временно будет присматривать месье Перрен. Все вопросы к нему.

Фелицата Андреевна хотела спросить, в чем дело, но мадам Форнье вытянула шею и истерически закричала в глубину подъезда:

– Кот! Где мой кот? Не забудьте взять корзинку с котом!

Красное, как помидор, лицо мадам Форнье полыхало таким жаром, что казалось, ткни в щеку пальцем, и вверх брызнет фонтан густого сока.

Из дома на противоположной стороне тоже тащили тюки и коробки. Двое мужчин пытались взгромоздить на телегу двуспальный матрац, обитый по краям кокетливой атласной лентой, на углах завязанной бантами.

Фелицате Андреевне стало неловко, словно она случайно заглянула в супружескую спальню.

Богатая семья, занимавшая целый этаж, тоскливо стояла у края тротуара, а глава семьи пытался остановить такси.

– Три тысячи франков, кто довезет нас до Орлеана! Только до Орлеана!

Его жена была в полуобморочном состоянии, и двое дочерей поддерживали ее под руки.

Замедляя скорость, чтобы не задавить человека, машины ехали мимо, забитые пассажирами и разномастными пожитками.

Навстречу потоку беженцев с подвываниями неслась соседка с первого этажа, которую звали Орлетта:

– Мы пропали! Мы все пропали!

Всплекивая руками, Орлетта трубно прорыдала, что ворота всех вокзалов закрыты и оцеплены войсками, толпа попыталась сломать решетки, но их отогнали прикладами.

Фелицата Андреевна споткнулась о брошенную на тротуаре шляпную коробку и подумала, что нынешний Париж напоминает ей Ростов двадцатых годов, когда при наступлении Красной Армии люди в панике метались по улицам, не зная, куда бежать.

Тогда им с Танечкой повезло сесть на последний поезд до Киева, и оттуда они почти два месяца добирались домой в Петроград. На последнем полустанке перед Петроградом она узнала, что стала вдовой. Помнится, секретарь мужа предложил ей вступить в брак, чтобы вместе уехать за границу. У него были связи в иностранном посольстве.

Окна молочной лавки были плотно закрыты ставнями, а на двери висел замок. Ветер гонял по тротуару обрывки бумаг. Посредине клумбы с красной геранью валялась желтая целлулоидная уточка. Фелицата Андреевна аккуратно выловила ее из цветочного озерца и поставила на подоконник.

Снова война. Четвертая война в ее не такой уж длинной жизни. Будет ли этому конец? Когда люди опомнятся?

На площади Фий-дю-Кальвер стоял шарманщик и крутил ручку пестрого ящика. Над открытым пространством улиц дробно рассыпались звуки «Прелестной Катерины» – Scharmante Katharine, давшей название инструменту.

Достав из кошелька несколько су, Фелицата Андреевна подошла к шарманщику:

– Почему вы не бежите?

Ветер облачком раздувал седые волосы старика, потрепанная бархатная куртка, наверное, помнила еще прошлый век.

Он поднял на нее красные глаза:

– Мадам, я старый солдат и знаю, что кто-то обязательно должен оставаться на посту, даже если в город войдет вся вражеская рать. Париж останется Парижем до тех пор, пока на его улицах будут играть шарманки. Верьте мне, мадам, войны проходят, а шарманки остаются.

Доведя мелодию до конца, он взял протянутые деньги и спрятал в карман:

– А вы почему не бежите?

Фелицата Андреевна вспомнила бегство из России и горько усмехнулась:

– Некуда, да и хватит бегать. Я тоже останусь на посту. И, кроме того, я русская.

– О, это многое объясняет! Русские – великий народ. Тогда, мадам, я сыграю только для вас!

По-птичьи наклонив голову к плечу, он закрутил ручку, и, торжествуя над царящим хаосом, шарманка снова завела свою мелодию.

Задержавшись у газетного киоска (странно, но он работал), Фелицата Андреевна успела увидеть в окне дома напротив худенькое мальчишеское личико, носом прижавшееся к стеклу. Кажется, этого мальчика зовут Марк – сын пре-неприятнейшей банкирши Брюль.

– Мадам, свежую газету?

Продавщица просунула в окошко руку в митенке из потрепанного кружева и подала номер «Пари-Суар».

Фелицата Андреевна сдержанно кивнула:

– Да, мерси. Только боюсь, что за прошедшую ночь новости успели устареть.

– Что вы хотите? Война, – вложив в голос презрение, сказала продавщица. – Помяните мое слово, скоро в номер пойдет сообщение о капитуляции. Я ни на грош не верю нашему трусливому правительству Петена, которое предает доблестную французскую армию.

Пророчество «пифии» из газетного киоска сбылось через пару недель, когда стало известно, что Франция заключила с Германией перемирие, условием которого стала немецкая оккупация северной части страны и установление на юге коллаборационистского режима, правительство которого расположилось в городе Виши.

Старуха в черном, которую Фелицата Андреевна перевела через улицу, стукнула палкой по золоченой решетке особняка в глубине парка и зло захохотала:

– Францию разломили, как засохший багет!

* * *

К осени Париж запестрел свастиками всех размеров, от мала до велика. Казалось, будто город облепила стая отвратительных пауков с переломанными лапами.

Огромное черное полотнище с корявым фашистским крестом полоскалось на здании Гранд-опера, журналы печатали портреты Гитлера на фоне Эйфелевой башни, по Елисейским Полям маршировали колонны гитлеровцев, а на улице Ларистон расположилось гестапо. Город жил по берлинским законам и с немецкими вывесками.

Тане было так тошно ходить по оккупированному Парижу, что она старалась не поднимать головы. Но два немецких офицера впереди говорили о России, и она ускорила шаг. Сначала прозвучало слово «Москва», потом «Ленинград».

Каждый раз, когда кто-то упоминал о родном городе, Танино сердце срывалось из грудной клетки и пинг-понгом подпрыгивало к горлу, перекрывая дыхание. В памяти возникали звук шагов по брусчатке и малюсенькая квартирка, ключ от которой хранился внутри иконостаса.

«Юра, Юрочка, родной мой, муж мой! Я никогда не перестану тосковать о тебе».

Она перевела на офицеров ненавидящий взгляд, словно хотела проткнуть их шпагой.

Черные мундиры сидели на них с небрежным шиком, подчеркивая классический профиль одного и крутой подбородок другого.

– Ленинград должен быть уничтожен! Фюрер определил, что он не интересен стратегически и его население будет обузой для рейха, – горячо рассуждал первый офицер. Судя по привычке гордо вскидывать голову, он знал, что красив и не гнушался лишний раз утвердить свое превосходство.

– Вольфганг, ты всегда судишь слишком резко, – рассмеялся другой, – пока фюрер не отдал приказ армии атаковать Россию. Он ведет переговоры со Сталиным, и, может быть, немецким солдатам пока не придется щупать русских девок.

Красавец поморщился:

– Вечно у тебя на уме одни девки. Посмотри кругом, нашим солдатам вполне хватит француженок. К тому же они умеют прелестно танцевать канкан. Русским никогда не научиться так игриво вздергивать ножку.

– Не скажи. Я помню, с каким трудом моей матери удалось купить билеты на великую Анну Павлову.

– Павлова не танцует канкан, – отрезал тот, которого назвали Вольфгангом, – но я буду рад увидеть, как русские балерины выступают в дешевых немецких кабаках.

«Если бы у меня был маузер, я бы их застрелила», – подумала Таня, сама испугавшись своей ярости. Потоками кипятка ненависть захлестнула ее с ног до головы.

Она поймала себя на том, что хладнокровно выбирает место прицеливания, куда лучше послать пулю, чтобы наверняка.

– Господи, Господи, пошли мне силы остаться человеком и не лишиться разума!

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что офицер с квадратным подбородком резко повернулся в ее сторону и по-французски спросил:

– Вы что-то сказали, мадам?

Она придержала рукой серую юбку в складку, которую колоколом раздувал ветер. Таня знала, что ей к лицу белая жакетка и сколотые набок волосы. Ей стало досадно от того, что она хорошо выглядит и в глазах врага сквозит нескрываемое восхищение.

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ответить фашисту хотя бы полусловом оказалось выше ее сил, и Таня с вызовом посмотрела немцу прямо в глаза с жесткой щеточкой рыжеватых ресниц.

– Так что же, мадам? – казалось, ситуация его забавляла.

Кляня себя за неосторожность, за то, что не может смириться, и за то, что рискует оставить сиротой Варю, Таня с ненавистью выпалила:

– Я не желаю с вами разговаривать!

Когда она, ускоряя шаг, прошла вперед, сумочка на сгибе локтя повисла чугунной гирей, а руки и ноги непослушно задеревенели. Сейчас ее больше всего заботило сохранить достоинство, не дрогнуть, не упасть, не споткнуться. Идти вперед, только вперед.

Проводив ее взглядом, офицер прищелкнул языком:

– Какая красавица! В ней чувствуется дух истинного Парижа. Я буквально вижу ее привязанной к столбу на Гревской площади, где в старину сжигали ведьм.

Его спутник вскинул бровь:

– Неужели наш неприступный ас люфтваффе влюбился в первую встречную? Это так не похоже на тебя, Курт.

– Я встречаю эту женщину на улице Мучеников уже третий раз. Кажется, она живет в доме на углу. А в условиях войны трех встреч вполне достаточно для близкого знакомства.

Таня смогла расслабить спину, только свернув за поворот. Осколком прошлого, мирного Парижа впереди маячил сквер Сен-Дени со спасительными скамейками в густой тени деревьев. Она буквально рухнула на ближайшую скамейку, тупо уставившись на старушку с вязанием. «По-моему, бабуля сидит тут уже второе десятилетие и так же вечна, как памятник святому Дионисию с отрубленной головой в руках».

* * *

– Таня! Рада тебе видеть!

Люда возникла рядом внезапно, словно караулила в кустах.

Они были знакомы почти десять лет, с того самого дня, когда Люда подсказала Тане устроиться переводчицей к месье Тюрану. Время от времени они выкраивали минутку попить кофе где-нибудь на Монмартре и раз в год, на Пасху, ходили вместе в русскую церковь к отцу Лазарю.

Хотя Люде перевалило за сорок, на ней было надеты легкомысленное сиреневое платье с оборкой и бежевый жакет в крупных горохах. Она по-прежнему работала танцовщицей в кабаре, хотя и постоянно твердила, что пора перестать трясти ногами и придумать себе более достойное занятие.

– Я тоже рада, мне сейчас необходимо поговорить с кем-нибудь, – Таня подобрала слово, – родным, кому можно поплакаться в жилетку и знать, что тебя поймут правильно.

Выразительно подняв брови, подрисованные ровными дугами, Люда понимающе спросила:

– На фашистов нарвалась?

– Да. Идут, гады, такие гладкие, откормленные, наглые, как у себя дома, – в Тане все еще клокотала ненависть, и она перевела дух. – Понимаешь, они про нас говорили – про Москву и Ленинград.

– Про нас… – Людино лицо искривилось болезненной гримасой, отразившей глубокую муку. – Я когда из России вырвалась, то думала, что никогда, – она подняла вверх палец, – никогда не буду причислять себя к СССР. Хотелось забыть прошлое, переболеть революцией, как черной оспой, и начать жизнь сначала. Я десять лет кровавые струпья с души отковыривала. Десять лет! А сейчас бегом бы побежала, взяла винтовку и встала на границе с Польшей, чтобы не пропустить в Россию эту фашистскую погань, – она закусила губу, оставив на зубах след помады.

– Люда, надо что-то делать, – сказала Таня, – мы не должны сидеть сложа руки и любоваться, как фашисты устанавливают свои порядки. Меня тошнит от вида свастики. На фронт хочу, чтобы лицом к лицу, как наши предки. Ведь мы же русские. Русские!

Она взяла Люду за руку с худыми, нервными пальцами и посмотрела ей в глаза. Люда отвела взгляд:

– Представь, подружка, а я перед ними еще и танцую. Вчера вдоволь налюбовалась, как они, налившись вином, орут мне «браво». Рожи красные, воротнички у рубах расстегнуты. У меня отец был охотником, так мне фашисты диких кабанов напомнили. Таких, знаешь, огромных, грязных, с желтыми клыками в пасти. Танцевала и думала, что больше всего хочу швырнуть в зал гранату, чтоб клочья их шкур до потолка полетели.

Люда резко выпрямилась, и ее глаза сузились.

– Бедная, – Таня с сочувствием погладила Людину руку, – воображаю, как отвратительно танцевать перед толпой пьяных немцев, – она содрогнулась, – я, к счастью, избавлена от их внимания. Могу выходить из дома только по необходимости, – она кисло сощурилась, – но чувствую, скоро и эта необходимость отпадет. Кому нужны бусы во время войны?

Скользнув по скамейке, Люда придвинулась поближе, шепча почти в самое ухо:

– Как раз об этом мне и поручено с тобой поговорить.

– Поручено? Кем?

Людино лицо ожесточилось, сразу сделавшись старым и угловатым:

– Теми, кто не собирается сдаваться немцам.

От Людиных слов Таня едва не подпрыгнула. Расширившимися зрачками она впилась Люде в глаза:

– Повтори, что ты сказала!

– Что слышала, – Таня никогда не видела Люду такой серьезной. – Есть верные друзья, которые хотят бороться с немцами. И им надо иметь место для связи. Почтовый ящик, понимаешь?

– Понимаю, – одними губами сказала Таня. Ее щеки горели, а руки стали холодны как лед. Она приложила к щеке тыльную сторону ладони, удивившись, что та не зашипела.

Вдалеке улицу пересекал взвод немецких солдат в грязно-зеленой армейской форме. Они шли в вольном строю, чуть враскачку, как будто под их ногами была не земля, а корабельная палуба. Один солдат лихо свистнул вслед молодой француженке, и из середины колонны раздалась трель губной гармоники.

Люда проводила их взглядом и развернулась к Тане:

– Ты говорила, что хозяйка бутика предложила тебе купить магазинчик? Это должна сделать я.

– Но почему ты? – поразилась Таня. – Зачем тебе бутик?

– Потому, что в бутике будет место для связи, глупенькая, – Люда объясняла ей, как маленькой, – а деньги для покупки мне соберут. Пустят шапку по кругу.

– Люда, но ты же не знаешь клиентов, не имеешь связей с модными домами и с поставщиками. Твоя торговля начнет прогорать, и ты вызовешь подозрение.

– Ну и что? – Люда тряхнула огненными кудрями. – Зато я одна и плакать по мне будет некому. – Она крепко взяла Таню на руку: – Так поможешь?

Таня ответила прямым взглядом и твердо сказала:

– Помогу, но бутик должна купить я. Это ни у кого не вызовет удивления.

– Нет! У тебя ребенок и мама!

Но Таня была непреклонна:

– Только я. Тебя поймают на первой же сделке. Ты даже не отличишь клиента от провокатора.

– Таня, – Люда достала из кармана носовой платок и стала скатывать его в трубочку. – Таня, дорогая, я не знаю, что сказать.

– Скажи «да». Все равно у тебя нет другого выбора.

Вместо ответа Люда порывисто притянула Таню к себе, нечаянно царапнув ногтями по запястью.

Таня улыбнулась:

– Если ты меня покалечишь, то наш маленький отряд понесет потери.

Перешучиваясь, Таня отодвигала от себя тревогу за сложный выбор. Конечно, можно было сослаться на семью, помочь Люде купить бутик и после всю жизнь считать себя борцом и героем, но как тогда быть с совестью?

В ее голове уже складывался план действий, которые необходимо предпринять в ближайшее время. Надо узнать, сколько потребуется денег, какие документы надлежит оформить, в какой немецкий комиссариат обратиться за разрешением. Наверное, придется попросить Нинон обождать с продажей пару дней.

Люда встала:

– Завтра, на этом же месте, я познакомлю тебя с нужными людьми. Да, кстати, – голос Люды звучал небрежно, но Таня поняла, что она хочет сказать нечто важное. – Помнишь, в нашу первую встречу я сказала, что ненавижу Францию и французов?

Таня кивнула.

– Так вот, теперь я готова отдать за них жизнь, хотя ненавижу по-прежнему.

* * *

В ноябре Париж продувался сырыми ветрами, белыми птицами, кружащими над базиликой Сакре-Кер. Отталкиваясь от куполов Святого Сердца, потоки холодного воздуха стекали на Монмартр, чтобы заблудиться в его узких улочках. Уныло, серо и холодно.

Несмотря на войну, Танин бутик, удачно выкупленный у мадам Нинон, продолжал приносить прибыль, хотя и совсем маленькую. Как считали француженки: «Война не повод забыть о моде».

Чтобы свести концы с концами, приходилось самой служить и продавцом, и бухгалтером, и уборщицей – всем тем, чем в мирное время обычно занимается штат сотрудников. Но à la guerre comme à la guerre, или, говоря по-русски: на войне как на войне. В деле конспирации лишние глаза и уши совсем ни к чему. Ради Вареньки и мамы нельзя допустить к себе и тени подозрения.

Пока Танины функции подпольщицы ограничивались лишь передачей записок и сбором денег. Она понимала, что ее берегут, и была благодарна друзьям, не ставившим под удар маму и Вареньку.

Таня поправила соскользнувшую с вешалки шаль и подумала, что с того момента, как она участвует в Сопротивлении, почва под ногами стала твердой и устойчивой. Так бывает, когда в шторм болтаешься в море, не видя перед собой спасительного берега, а потом вдруг обнаруживаешь, что земля совсем рядом, надо только не побояться броситься в волны и плыть.

Повернувшись на звук дверного колокольчика, Таня увидела двух дам средних лет. Одна из них, Луиза, была постоянной заказчицей. За подвижность и миниатюрность ее часто называли «крошка Луиза». Впрочем, Луиза воспринимала свое прозвище с юмором.

Во второй женщине Таня с легким удивлением узнала мадам Тюран.

За десять лет она обрюзгла и постарела, но выглядела по-прежнему высокомерной и неприступной.

– Добрый день! – оставив вешалку, Таня пошла навстречу посетительницам, с надеждой, что визит не затянется.

Луиза засияла:

– О, Таня, прекрасно выглядишь! – швырнув сумочку в кресло, она прикоснулась щекой к Таниной щеке, изобразив поцелуй легким чмоканьем над ухом. – Как только до меня дошли слухи, что бутик мадам Нинон принадлежит тебе, я поспешила с поздравлениями. Надеюсь, мои прежние скидки останутся в силе? Кроме того, я привела с собой подругу.

Наманикюренным пальчиком крошка Луиза указала на мадам Тюран, которая вцепилась взглядом в бобину брюссельских кружев.

Отмотав несколько десятков сантиметров, мадам перевела взгляд на Таню.

– Я хотела бы узнать цену.

Таня подошла ближе и нажала кнопку настольной лампы, выгодно освещающей тонкие завитки, похожие на ледяной узор по стеклу:

– Конечно, мадам Тюран.

– Мы знакомы? Я вас не припоминаю.

Близоруко сощурившись, мадам Тюран замерла, сосредоточенно копаясь в своей памяти.

Таня улыбнулась. Между скромной переводчицей в уродливых очках и владелицей бутика лежала пропасть. Сегодня Таня была одета в палевый костюм из плотного шелка, красиво гармонирующий с темным шоколадом пышных волос.

Она мягко подсказала:

– Мы ездили в Ленинград в начале тридцатых годов, я была переводчицей месье Тюрана.

По лицу мадам Тюран прокатилась гамма чувств от недоумения до злости.

– Ну, конечно. У меня прекрасная память, – отрубила она после паузы, – я даже помню, что вас зовут Таня Горн, так же как известного дизайнера.

Стоящая рядом Луиза издала горловой клекот и шутливо хлопнула себя перчатками по ладони:

– Жюли, ты несносна. Это и есть та самая Таня Горн, которой ты всегда восхищалась.

Мадам Тюран начала медленно краснеть вверх от шеи, украшенной черным ожерельем. Она дала волю гневу:

– Значит, нанимаясь переводчицей, вы водили меня за нос? Может быть, вы хотели заполучить себе месье Тюрана?

– Ни в коем случае! Месье Тюран – исключительно ваша безраздельная собственность. Если вы помните, я родом из Петербурга и очень хотела повидать родной город. Кроме того, месье Тюрану я предпочитаю другого мужчину и у нас есть дочь, – разряжая обстановку, Таня подошла к чайнику, заменившему кофейник мадам Ни-нон. – Чаю, медам? К сожалению, кофе в Париже теперь не достать.

Жестом она пригласила Луизу и мадам Тюран присесть, украдкой посмотрев на часы, потому что ожидала особого посетителя.

Крошка Луиза стрекотала, как швейная машинка в мастерской бутика, где властвовали две опытные портнихи. Мадам Тюран отхлебывала чай с надутым видом, и было заметно, что она с трудом пытается переварить полученную информацию.

«Хоть бы связной запоздал», – твердила про себя Таня, в ускоренном темпе рассказывая посетительницам о новинках сезона. Когда те, наконец, ушли, она почувствовала себя гребцом на галерах и подумала, что пара глотков чая вернет ее к жизни. Дотянуться до чайника она не успела, потому что колокольчик дернулся, и дверной проем заслонила фигура в черном.

Вошедший в бутик офицер имел квадратный подбородок, который иногда называют боксерским, и пронзительные голубые глаза, окруженные еле заметной паутинкой морщинок. Ему было лет сорок, и он носил чин майора, если судить по желтым петлицам на форме офицера люфтваффе.

– Добрый день, мадам!

Вспыхнув, Таня узнала в нем немца, заговорившего с ней на улице.

Счетчик в мозгу, отсчитывающий секунды до прихода связника, закрутился с бешеной скоростью.

Глаза офицера окинули Танину фигуру с ног до головы так, что она ощутила себя раздетой. Она знобко повела плечом, жалея о том, что рядом нет тулупа до пят или, на худой конец, пальто. Холодная вежливость давалась ей с трудом, потому что немец неотрывно смотрел ей в лицо:

– Месье хочет выбрать подарок даме?

– Подарок? Пожалуй. Неплохая мысль.

Несмотря на хромовые сапоги, он двигался бесшумно, подобно большому хищнику.

В два шага одолев крошечное помещение бутика, немец подошел к манекену, на котором цветным потоком висели бусы, и небрежно перебрал тяжелые связки.

– Красиво, очень красиво, – похвалил он. – Передайте мои комплименты вашему мастеру. Но знаете что… – Таню обжег его быстрый взгляд сквозь ресницы, – мне кажется, создатель этих украшений не француз. Слишком уж, – щелчком пальцев он помог себе подобрать эпитет, – слишком гармонично и непостижимо, словно северное сияние. Я однажды видел его в районе Архангельска, есть такой город на Белом море.

– Я слышала об Архангельске, но не предполагаю, что там могут делать немецкие летчики.

Майор жестко улыбнулся, и Таня прикусила язык, подумав: «Еще пара реплик, и ты в гестапо, милочка».

Это помогло ей сдержать нервную дрожь. Отвечать она не стала, а молча встала у окна, ожидая, когда он сделает выбор.

Немец не торопясь прошелся вдоль стойки с вещами и одним пальцем прокрутил бобину с кружевом, которыми восторгалась мадам Тюран.

– Недурно, весьма недурно, мадам… – он сделал паузу, ожидая продолжения.

– Мадам Горн, – сказала Таня.

Со щелчком каблуков немец наклонил голову:

– Майор Курт Эккель, – он развернулся к манекену с бусами. – Я хочу приобрести вот эту вещицу.

В хорошем вкусе майору Эккелю было трудно отказать. Он выбрал ожерелье под названием «Пустыня Аравии», где теплые сердоликовые цвета плавно перетекали в черненое золото венецианского стекла, чуть подкрашенное редкими бликами иранской бирюзы.

Стараясь не выдать нетерпения, Таня запаковала ожерелье в длинный футляр с фирменной надписью, оставшейся еще от мадам Нинон.

– Прошу вас.

Он фасонно поднес два пальца к козырьку:

– Это для вас, мадам Горн.

– Но я не принимаю подарки!

– И тем не менее.

Таня скорее почувствовала, чем услышала, что в бутике появился новый посетитель. Он вошел так тихо, что колокольчик не звякнул.

«Связной», – поняла она и похолодела.

Пожилой мужчина в потертой кепке на лысой голове просительно топтался в дверях, едва доставая головой до плеча Курта Эккеля.

При виде немецкого офицера он стащил с головы кепку и стал нервно запихивать ее в карман пальто. Кепка не влезала, и человечек едва не плакал.

– Мадам, месье, – он переводил большие влажные глаза с Тани на немца и обратно, – нет ли у мадам для меня работы? Я очень, очень голоден.

Его худое лицо осталось неподвижным, но из глаз вылились две крупные слезы и покатились по щекам, теряясь в морщинах.

Неуловимым движением фокусника он выхватил из кармана кепку и всем корпусом развернулся к немцу:

– Герр офицер, подайте нищему старику пару рейхсмарок.

Не говоря ни слова, тот бросил купюру в подставленную кепку и кивнул Тане:

– Мадам, я вынужден проститься, еще увидимся.

Хлопок двери за спиной Эккеля показался молодой женщине райской музыкой. Она глубоко вздохнула, словно от ухода немца воздух в помещении стал чище.

– Месье, примите помощь и от меня.

Пока она копалась в кошельке, старик приблизился и произнес пароль:

– На кладбище Монмартра нет свежих могил.

– Оно очень старое, – машинально ответила Таня условленным отзывом.

Старик усмехнулся, и его только что плачущие глаза радостно засияли, а когда он заговорил, Таня поразилась, какой у него глубокий и теплый голос.

– Вот и славно, Татьяна Михайловна, возьмите этот конвертик для передачи.

Звуки русской речи показались гласом с небес.

– Так вы русский? Вы меня знаете?

– Скорее вашу матушку, – с отеческой интонацией сказал связной. – Надеюсь, она в добром здравии?

– Да, но кто вы? От кого мне передать ей привет? Прежде я вас никогда не встречала.

Он вздохнул:

– Милая Татьяна Михайловна, в условиях войны при меньших знаниях увеличивается возможность уцелеть. Называйте меня месье Пьер.

Но я обещаю, что при первой же возможности открою свое инкогнито.

Когда немец ушел, Таня взяла оставленный им футляр и с размаху зашвырнула его в мусорное ведро, словно ядовитую змею.

* * *

Звонок в дверь прозвучал после ужина, когда Варя собиралась спать.

Фелицата Андреевна вязала, а Таня мыла посуду и думала, что с каждым днем доставать продукты в Париже все труднее и труднее. Хорошо, что русские неприхотливы. Из картофельного пюре можно сделать замечательные котлеты, а из одной куриной ножки сварить суп и сделать чудное второе блюдо. Еще подумалось, что чай в бутике с каждым днем становится все жиже и жиже, а тарелочка с печеньем незаметно исчезает из привычного обихода.

Выставляя тарелки в сушилку, она прислушалась:

– Мама, звонят.

Опустив вязание, Фелицата Андреевна встала и медленно пошла к двери, отсчитывая про себя шаги. Страх имеет власть над временем, растягивая или сокращая его по своему усмотрению. Она боялась увидеть черные немецкие мундиры. В последние дни немцы и местные полицаи особо усердствовали с проверками.

Заметив, что сутулится, Фелицата Андреевна гордо выпрямилась, потому что на задворках памяти мелькнула огромная зала, наполненная маленькими девочками, и как она будто услыхала голос репетитора танцев, повторяющий с монотонной интонацией:

– Держите спину, мадемуазель. Что бы ни случилось – всегда держите спину.

С того момента, как она догадалась, что Таня участвует в Сопротивлении, каждый день превращался в тревожное ожидание ареста, тем более что слухи о работе гестапо исподволь ползли по городу, обрастая всяческими подробностями, от обыденных до невероятных.

У Фелицаты Андреевны чаще стало болеть сердце, а сон превратился в рваный лоскут, состоящих из коротких промежутков дремоты и яви. Маясь бессонницей, она заходила в спальню к Варе и смотрела, как спит ее внучка. Во сне сходство с Таней почти совсем исчезало и в лице проступали черты отца Игнатия и Юры. Танюша рассказывала, что умоляла Юру бежать во Францию, но он отказался.

Звонок снова тренькнул и замолк.

«Отец Игнатий, помоги!» – мысленно воззвала Фелицата Андреевна, прежде чем сделала поворот ключа.

Поскольку в военное время лестничная площадка освещалась только ночным светом из окна, она не сразу рассмотрела стоящую у перил женщину, а сперва услышала тяжелое дыхание со свистящими нотками.

– Вы к нам?

Женщина вступила в полосу света, и Фелицата Андреевна узнала сестру банкира мадам Брюль. Рядом стоял растерянный Марк с маленьким, почти игрушечным кофром в руке.

– К вам.

– Проходите.

Фелицата Андреевна пригласила банкиршу войти, заметив, что от прежней высокомерной мадам осталось, пожалуй, только пальто, сшитое у дорогого кутюрье. Страдальческое выражение на ее мертвенно-бледном лице казалось восковой маской. Собираясь с духом, мадам Брюль остановила мятущийся взгляд на подошедшей Тане. Ее глаза казались безумными, а в голосе пробивалась дрожь:

– Мадам Горн, вы ведь русские? Скажите, вы русские? – она стиснула руки, сплетя пальцы. – Когда Марк мне сказал, что вы из России, я подумала, что только вы…

Не поворачиваясь, она нашла рукой сына и легонько вытолкнула его вперед.

– Мы вас не понимаем, мадам Брюль, – сказала Таня, – давайте сядем и спокойно поговорим. Чтобы вы пришли в себя, я могу предложить вам чашку чаю.

В ответ мадам Брюль почти вскрикнула:

– Нет-нет. Если я войду и задержусь здесь хоть на полчаса, я не смогу отдать вам сына.

В ее быстрой, возбужденной речи явственно слышался жесткий немецкий акцент. Вскинув руки на плечи Марка, она сжала пальцы с такой силой, что мальчик непроизвольно вскрикнул.

Таня с Фелицатой Андреевной озадаченно переглянулись.

– Кого вы хотите нам отдать?

Фелицата Андреевна подумала, что мадам Брюль нездорова и заговаривается, но та вдруг с коротким всхлипом стала сползать вниз, явно собираясь встать на колени.

Марк заплакал:

– Мама! Мамочка! Не надо!

Упавший со стуком кофр покатился по полу, когда Марк стал тянуть вверх мадам Брюль. Не обращая внимания на сына, она поползла на коленях в сторону Тани, повторяя как заведенная:

– Помогите, только вы. Больше никто. Вы знаете, вы понимаете. Русские все понимают. Мы уже бежали из Австрии, а теперь фашисты добрались до Парижа. В Европе больше нет места таким, как мы. Завтра за нами с братом придет полиция, нас отправят в лагерь и убьют, как евреев. Я знаю это. Возьмите Марка, спрячьте! У него с собой деньги, много денег, – она ткнула пальцем в сторону кофра. – Вам хватит пережить войну. Я отдам все, только возьмите Марка.

Бормоча и причитая, мадам Брюль стала отстегивать серьги, кроваво отсвечивающие бордовыми рубинами. Замочек не поддавался, и она просто выдернула их из ушей.

Марк рыдал в голос. Из глубины квартиры его плач подхватила проснувшаяся Варя. В одной ночной рубашке она брела из спальни и дрожала всем телом.

Первой опомнилась Фелицата Андреевна. Одной рукой она обняла Марка, а другой Варю.

– Мадам Брюль, конечно мы возьмем Марка, хотя я уверена, что все уладится. Пусть он побудет у нас, сколько потребуется, пока вы не придете за ним.

Дернувшись всем телом, мадам Брюль уткнулась лбом в колени, оставшись сидеть на полу сломанной куклой.

– Правда возьмете?

– Конечно правда, – подтвердила Таня, – если это необходимо.

Она помогла мадам Брюль встать на ноги, и та стояла, опираясь на ее руки как тяжелобольная. Не глядя на Марка, мадам Брюль попятилась к двери, покуда ни уткнулась спиной в косяк.

– Благослови вас Бог, – обессиленным голосом проговорила она, прежде чем исчезнуть в темном пролете лестницы.

* * *

С тех пор как Марк поселился у Горностаевых, прошло больше месяца. Ему запретили выходить из квартиры и смотреть в окно, а при звонке в дверь сказали прятаться в гардеробе. Чтобы создать удобное пристанище, Варя устроила в шкафу удобное гнездо из старых одеял и положила подушку. Но Марку, кажется, было все равно. Он пил, ел, делал с Фелицатой Андреевной задания, которые Варя приносила из школы, но не проявлял интереса ни к чему. Кофр с ценностями, оставленный мадам Брюль, Таня с Фелицатой Андреевной так и не открыли.

Через несколько дней после того, как Марк остался у них, всезнающая жена бакалейщика шепнула, что семью Брюлей арестовали, но мальчика не нашли. Думают, что банкиры успели переправить сына в Испанию, потому что у них куча денег.

* * *

Таня обычно шла в бутик к девяти утра, чтобы успеть приготовить магазин к открытию и не торопясь выпить первую чашечку чаю. Но сегодняшний день, похоже, не задался, а началось все с помады, исчезнувшей в неизвестном направлении. Пока она искала помаду, зацепилась коленкой за носик зонтика и у шелкового чулка поползла стрелка. Потом оказалось, что ключи остались в белой сумочке, а сегодня необходимо взять красную.

Помада нашлась на полочке с гуталином, наверно, вывалилась из портмоне.

Стоя перед зеркалом, Таня тщательно подвела губы и накрутила на голову тюрбан из шарфа. Нынче все парижанки помешались на тюрбанах, а ей не хотелось выделяться из толпы. Лицо в обрамлении золотистого шелка выглядело молодым и свежим. Так и надо. Все окружающие должны быть уверены, что дела мадам Тани идут блестяще и ее хорошенькая головка не занята ничем другим, кроме моды.

Сегодня предстояло передать товарищу из подполья пачку прокламаций и взамен получить от него сводки для месье Пьера.

На пороге она послала маме и Марку воздушный поцелуй:

– Не скучайте без меня!

Варя уже была в школе.

Три лестничных пролета вниз Таня пробежала, дробно стуча каблучками по деревянной лестнице. Ей нравилось слышать отзвук своих шагов, рассыпающийся по лестнице легкими горошинами.

На ходу она застегнула верхнюю пуговку плаща, думая, что в этом году март теплом не радует. Консьержка, конечно, как всегда, просматривает свежую газету, а мадам Форнье маячит около входа и обсуждает с соседями последние парижские новости. Мадам не успела эвакуироваться и теперь всем рассказывает, что осталась, дабы мужественно переносить страдания, выпавшие на долю героического французского народа. Надо не забыть передать ей квартирную плату.

Но вместо мадам Форнье у двери вестибюля стоял немец в черной форме и закуривал сигарету. Серебряный портсигар в его руках поймал лучик солнца. Солнечный зайчик, отскочив от начищенной дверной ручки, прыгнул ей под ноги, и немец обернулся.

Даже не глядя ему в лицо, Таня уже знала, что перед ней Курт Эккель собственной ненавистной персоной.

– О, мадам Горн, рад приветствовать!

Она заметила, что за зиму в Париже в его речи появились чисто французские интонации.

Сухо произнося в ответ дежурную фразу, Таня хотела пройти мимо, но Эккель не спешил уступить дорогу, хотя и сделал небольшой шажок в сторону.

– Теперь мы с вами будем часто видеться, ведь я ваш новый сосед.

Немец стоял перед ней гладковыбритый, лощеный, улыбающийся, а там, наверху, в ее квартире, корчился от горя ребенок с глазами, в которые было невозможно взглянуть. Она с трудом подавила желание с размаху съездить фашисту по физиономии и бить, бить, уничтожать гадину, пока достанет силы.

– Позвольте пройти, герр офицер.

– Курт, – почти нежно напомнил он, – Курт Эккель.

– Я запомню.

Буря, бушевавшая внутри Тани, рвалась наружу. Она чувствовала, как щеки заливает жар, а сердце подкатывает комом к горлу.

В ярости она рванула на себя дверь, услышав за спиной легкий смешок:

– Кстати, мадам Горн, вы носите ожерелье, которое я вам презентовал?

Не ответить на реплику было свыше ее сил. Обернувшись, она испепелила его взглядом:

– Я выбросила ваш подарок!

Он поднял бровь:

– О, прекрасно! Тогда у меня есть повод зайти в ваш очаровательный бутик за новым ожерельем.

«Боже, дай мне сил!» – Таня не вышла, а выбежала на улицу и первую половину пути проделала со скоростью чемпиона по спортивной ходьбе. Мостовая горела под ногами, и она почти физически чувствовала, что ноги ступают по раскаленным камням.

Чтобы успокоиться, она стала придумывать в уме письмо Юре. Не изменяя традиции, она писала ему раз в год на его именины. Десять писем – десять лет жизни, разорванной напополам. Кто-то из эмигрантов, кажется князь Гагарин, говорил, что в Советском Союзе осужденных приговаривают к десяти годам лишения свободы без права переписки. Выдумать такое мог только садист.

Юрочке труднее – он один-одинешенек, а она вместе с Варей и мамой.

Таня поймала себя на мысли, что ей безразлично, есть ли возле Юры другая женщина. Пусть она смотрит в его глаза, гладит его щеки, чувствует его руки – пусть! Только бы он был здоров и счастлив. В какой-то момент она поняла, что была бы даже благодарна той неизвестной женщине, что поддержала Юру в трудную минуту.

Из большого окна на втором этаже на улицу смотрел портрет Гитлера с мерзкой волосатой гусеницей усиков над верхней губой. На флагштоке дома напротив полоскался флаг со свастикой. А тут еще и этот фашистский летчик навязался…

На следующий день майор Эккель снова караулил ее в подъезде. На этот раз Таня не стала здороваться, а просто прошла мимо, подчеркнуто не замечая его ищущего взгляда. Она почему-то была уверена, что он не причинит ей вреда, хотя за себя боялась меньше всего. Мелькнувшая мысль подыскать маме и детям другую квартиру была отброшена как несостоятельная, потому что немцы наладили в Париже скрупулезный учет населения и Эккель мог бы разыскать их семью в пять минут.

Их мимолетные встречи в подъезде продолжались весь апрель и начало мая.

Когда Таня рассказала о фашисте Люде, та звонко прихлопнула ладонью по коленке, затянутой в шелковый чулок:

– И не ликвидируешь ведь заразу – сразу заложников расстреляют.

Весь Париж знал, что людей, задержанных во время комендантского часа, сутки держат как заложников. И если в городе произойдет нападение на немца, то заложников расстреляют.

О смерти Эккеля Таня не задумывалась, и на миг ей стало не по себе, что решение о жизни или смерти человека может приниматься вот так, за дружеской беседой на скамеечке.

По обыкновению, Таня с Людой тогда сидели в сквере Сен-Дени, напротив вечной старушки с вязанием в руках. Время шло к вечеру, и памятник святому Дионисию медленно уходил в сумерки. С тех пор как Таня узнала о гибели отца Игнатия, Сен-Дени стал для нее местом, где мысли шли каким-то особенным кругом, переходящим от земного бытия в небесные сферы.

Приближался комендантский час, поэтому с Людой общались накоротке, только по делу. Обсуждались вопросы доставки в Париж партизанской газеты «Комба» и изготовления фальшивых ярлыков для посылок в лагеря одиноким военнопленным. По правилам, каждый военнопленный имел право на посылку с воли, но для этого он должен был выслать родным ярлык-разрешение. Один ярлык – одна посылка. Семейные могли перебиваться с продуктами, а одиноким было неоткуда ждать помощи, кроме как от волонтеров.

Таня взялась достать краску, и Люда удовлетворенно кивнула:

– Хорошо, что ты купила бутик: пользуясь такой ширмой, легко приобретать всякие мелочи без тени подозрения.

Майор Эккель исчез в середине мая, когда Таня уже потеряла надежду спокойно выйти на улицу. В первый момент, не увидев внизу знакомый до тошноты силуэт человека в черном, она даже растерялась. Но на следующий день его снова не было, и Таня осторожно поинтересовалась у мадам Форнье, не съехал ли герр офицер? Но мадам Форнье не знала, почему в квартире постояльца по вечерам не горит свет.

Немец появился на лестнице двадцать второго июня, когда Таня забежала домой в неурочное время.

* * *

Не церемонясь, Эккель поймал Таню за руку и развернул лицом к себе.

Его лицо с квадратным подбородком горело лихорадочным торжеством пьяницы, предвкушающего обильную выпивку.

– Мадам Горн, Таня…

Прежде он никогда не называл ее по имени, и Таня даже думала, что он его не знает.

Большие руки с перстнем на пальце в виде львиной головы крепко легли на ее плечи, больно упираясь в кожу.

Она попыталась вырваться:

– Что вы себе позволяете, герр офицер?! Немедленно отпустите меня!

Обращаться к нему по имени было противно.

Он крепче сжал пальцы.

– Выслушайте меня, Таня. Вы ведь русская. Я знаю, русская! Вы не похожи на них, – Эккель неопределенно махнул головой в сторону улицы, явно намекая на французских женщин. – Француженки холодные, расчетливые, а у вас внутри горит огонь. Он может согреть или сжечь.

– Вы бредите!

– Нет, Таня, нет! Послушайте! Не пропустите великую новость! Этот день войдет в историю! – внезапно отпустив ее плечи, он резко выпрямился, вскинув руку в нацистском приветствии. – Сегодня армия вермахта перешла советскую границу и атаковала позиции Красной Армии. Скоро Россия будет освобождена от коммунистов и снова станет свободной! Не этого ли вы хотели, когда бежали в чужую страну? Разве не об этом мечтали, оказавшись в изгнании? Таня! Я люблю вас, Таня. Я буду сражаться ради вас.

– Нет! – Таня не сразу поняла, чей пронзительный крик раздается в ушах, отдаваясь от высоких сводов старого дома. – Нет! Неправда! Гитлер не может напасть на СССР, у него договор о ненападении!

Тане показалось, что она попала под бомбежку, а над ее головой раскалывается крыша и с грохотом рушатся вниз балки.

– Да, Таня, да!

С блуждающей улыбкой Эккель шел прямо на нее. Необыкновенно четко она видела, как над правым карманом его мундира шевелятся серебряные крылья эмблемы люфтваффе – орла, несущего в лапах изувеченный крест.

Собрав все силы, Таня хотела двумя руками ударить по орлу, словно намереваясь разбить его вдребезги, и опомнилась только в последнюю секунду, когда уже занесла кулак для удара. На войне побеждает тот, кто сумеет сохранить хладнокровие. От судороги на лице болью свело скулы.

– Мне надо идти. Спасибо за известие.

Удивительно, оказывается, она еще не забыла французский язык и в состоянии связно произносить слова.

Курт не пошел за ней, оставшись стоять внизу и пытаясь дрожащими руками раскрыть портсигар. Непостижимая, прекрасная женщина, недосягаемая, как звезда в небесах. Курт, наконец, смог сунуть в рот сигарету, но сжал ее зубами так сильно, что сломал. В последнее время он слишком много курит. Глупость, но рядом с Таней он чувствовал себя курсантом, впервые севшим за штурвал самолета.

Не став затягиваться, он отшвырнул сигарету на пол и посмотрел на часы: пора в полк, и, майн Гот, пусть найдется тот, кто скажет, что майор Курт Эккель не дерется как лев!

Пока Таня медленно поднималась по лестнице, перед ее глазами колыхалось черно-красное зарево пожарищ, в эпицентре которого был Юра. За то, чтобы оказаться сейчас в России, она, не задумываясь, отдала бы свою жизнь. На последней ступеньке она села и обхватила руками голову, пытаясь втиснуть в душу страшное известие о войне в СССР. Обрушившаяся беда пригибала к полу, выкручивая узлом внутренности. От страшного спазма в животе на глазах выступили слезы.

Глядя, как в окне качаются ветки каштана, она думала, что по сравнению с Россией война во Франции покажется миру потешными боями на масленицу, когда дерутся не всерьез, а до первой крови из носу. Оккупированная Франция нахохлилась, поскучнела, побледнела, но в целом продолжала жить своей вполне благополучной жизнью. Работали кафе и ресторанчики, по вечерам в районе площади Пигаль слышалась веселая музыка и звучал смех. Люди ходили в гости, следили за модой. Постоянная клиентка бутика, живущая в фешенебельном районе парка Монсо, хвасталась, что назло фашистам два раза в неделю ездит на велосипеде в бассейн. Отличный способ борьбы! Интересно, сколько ленинградцев сможет похвалиться чем-то подобным?

Нет, безусловно, французы были патриотами Франции, но большинством населения фашисты не воспринимались как лютые враги, подлежащие немедленному уничтожению, пусть даже ценой собственной жизни. Несмотря на оккупационный режим, подспудно немцы считались «своими», к которым пусть с презрением, скрепя сердце, но можно притерпеться.

Покорить Францию – это значит занять ее территорию и установить свои порядки, а покорить Россию – значит убить почти всех русских, потому что русские никогда не сложат оружие перед вторжением иноплеменных. Они будут биться до последнего патрона, оставленного для себя. Сейчас, как никогда, Таня чувствовала, что связана с Родиной самой крепкой, смертной связью, идущей от колыбели до могилы.

– Юра, Юрочка, где ты? – на остатках дыхания, по-бабьи провыла она в сложенные ковшиком ладони.

Подняться со ступенек и пойти домой рассказать маме о начавшейся войне не хватало духа. Где-то внизу хлопнула дверь. Веселым стаккато по лестнице протопали ножки соседской девочки. Резкий голос мадам Форнье громко распекал консьержку за неубранный с пола окурок.

«Наверное, Эккель бросил», – вяло подумала Таня.

Она снова ощутила себя запертой в железном ящике, одинокой и опустошенной. Господи, тогда в руке был ключ от Юриной квартиры. Таня зачем-то сунула руку в сумочку, хотя знала, что медный ключ висит в гостиной на гвоздике рядом с портретом дамы в зеленой шляпе.

Значит, немцам будет война до победного конца или до смерти. Другого русским не дано по праву рождения.

* * *

В следующие пару месяцев Курт Эккель в подъезде не появлялся. Таня сменила туфли с бесшумной каучуковой подошвой на обычные лодочки и уже смело спускалась с лестницы, не боясь, что стук каблуков приманит ненавистного немца. Вспоминая его дикое объяснение в любви, она содрогалась от омерзения и ужаса.

Сейчас его руки, наверное, держат штурвал самолета, убивающего ее Родину, дорогую Россию, любимую до последней березки в поле, до ржавой болотной лужицы в весеннюю распутицу. Она всей душой желала, чтобы самолет Эккеля был сбит советским летчиком, прежде чем смертоносный груз упадет на головы безвинных людей.

В первые же дни войны с Россией, «настоящей войны», как определила Фелицата Андреевна, Таня стала выходить из дома на час раньше, чтобы успеть забежать к Люде и узнать последние новости с фронта. Сама она, имея двух детей, не могла позволить себе слушать запрещенные радиопередачи. В дверях Люда торопливо совала ей листок бумаги, исписанный бисерным почерком, и шла спать, потому что сводки новостей Би-би-си передавало глубокой ночью и Люда уже успела забыть про нормальный сон с вечера до утра.

Единственным достоверным источником новостей являлась программа английского радио на французском языке для лагерей военнопленных.

Однажды Таня нарочно осталась ночевать у Люды, чтобы лично услышать позывные – начальные ноты Пятой симфонии Бетховена, и затем слова: «Говорит Лондон». Сквозь радиопомехи они казались звуками, долетавшими из другой галактики.

Все было плохо: Киев взят, под Москвой фашисты, армия вермахта скоро зажмет Ленинград в стальные клещи и уничтожит.

За словами сводки Таня почти воочию представляла мертвых солдат на поле боя и сожженные деревни с закопченными трубами, внутри которых с жутким свистом воет черный ветер. На душе было тошно и тягостно. Каждую ночь снился Юра со спокойным взглядом серых глаз, как у отца Игнатия и Варюхи. Не дотянуться до него, не достать ни взглядом, ни голосом. Кто постирает ему портянки и пришьет пуговицу к гимнастерке? Кто, заливаясь слезами, будет бежать за ним до военкомата? Кто перекрестит на прощание и скажет: «Вернись живым, я буду ждать»?

От любви и бессилия хотелось биться головой о стену. Таня срывалась с кровати и становилась на колени перед иконами.

– Господи, спаси и помилуй!

Ее безмолвный крик птицей колотился в окна, уносясь в темное парижское небо, осененное куполами базилики Сакре-Кер на Монмартрском холме. Закрывая глаза, Таня представляла вместо него громаду Исаакиевского собора с розоватыми колоннами, поддерживающими фронтон с надписью «Храм Мой храм молитвы наречется».

Наверное, мимо Исаакия по Конногвардейскому бульвару сейчас идут войска в сторону фронта. Ряд за рядом, с винтовками за плечами и с хмурыми лицами, каждое из которых сейчас казалось родным до боли.

Чаще всего почему-то вспоминался тот пограничник, Черемисин, который обозвал ее на границе белогвардейским недобитком. За него Таня тоже горячо молилась, упрашивая, чтобы ее молитва смогла уберечь всех: и верующих, и неверующих, и даже завзятых коммунистов, которые сейчас защищают Святую Русь.

Белоруссия, 1941 год

Когда немецкие танки откатили за завесу дыма и затихли одиночные выстрелы, Черемисин понял, что из всего взвода в живых остался он один. Рядом лежал политрук Милютин. Его голова была разворочена взрывом, и мертвые пальцы успели закостенеть на рукояти пистолета. Перебирая руками по краю траншеи, Черемисин сделал несколько неверных шагов вперед и тяжело сполз вниз по сухому песку с примесью суглинка. На краю окопа перед глазами качалась сломанная береза. Наверное, он уцелел потому, что деревце приняло на себя его снаряд. По щеке текло что-то мокрое и липкое.

«Кровь из ушей», – понял Черемисин и удивился, что еще может связно соображать. Облизав пересохшие губы, он корябнул пальцами по фляжке у пояса, но рука сорвалась, и поднять ее сил уже не было. Патронов и снарядов не оставалось. Скосив глаза, Черемисин увидел ящик гранат, на котором, распластав руки, лежал Колька Сидоркин. По тонкой Колькиной шее змейкой ползла красная полоска.

– Сидоркин, а Сидоркин, – почти беззвучно позвал Черемисин, заранее зная, что Сидоркин не ответит, но в сердце стукнулась дикая надежда: а вдруг Колька жив? Вдруг только ранен?

Разорванные барабанные перепонки не могли уловить звук, но спиной Черемисин почувствовал дрожь земли, словно в глубине недр ворочался и подымал голову огнедышащий дракон. Танки. Врешь, фашист, не возьмешь. Чтобы в последний раз насмотреться на небо, Черемисин откинул назад голову, зацепив взглядом ослепительно белое облако, наполненное золотым светом. Коротенькая мысль: «А может, и зря я не верую?» мелькнула и исчезла.

От сильной вибрации песок со стен траншеи осыпался реденьким дождиком. Надо беречь силы, нельзя поддаваться слабости. Черемисин подобрался к Колькиному телу, встал на колени и сгреб руками пару гранат, горячо разогретых июньским солнцем.

Сдирая кожу в кровь, он скручивал гранаты проволокой и никак не мог вспомнить, как звали его первую учительницу. Ольга Ивановна? Людмила Ивановна? Почему-то ему казалось очень важным именно сейчас вспомнить ее имя. Она была совсем молодая, с длинной косой до пояса и глазами цвета полевых колокольчиков.

С последним витком он вспомнил: Людмила Ивановна! За нее, за Родину, за Сталина, за Кольку Сидоркина и за весь взвод, который лежит в траншее.

Напрягая последние силы, Черемисин поднялся во весь рост, перевалил через бруствер и пополз к танку.

Париж, 1941 год

Ветряную оспу принесла из школы Варя. Вечером у нее поднялась температура и спину обсыпало водяными пузырьками. Чтобы не заразить Марка, Фелицата Андреевна отселила внучку за ширму, но было поздно. Ночью Марк тоже затемпературил, а глаза стали несчастными и белыми, как у вареной рыбы. В отношении болезней Фелицата Андреевна придерживалась твердой уверенности, что если хворь лечить, то она пройдет за неделю, а если не лечить, то за семь дней. Фи, ветрянка! Помнится, в гимназии она была счастлива возможности поваляться недельку дома.

Чтобы снять жар, Фелицата Андреевна напоила детей кислым морсом – благо с прошлого года осталась банка апельсинового варенья (о клюкве во Франции и мечтать не приходилось), взяла зонтик и отправилась в аптеку.

В прихожей она мельком глянула на себя в зеркало – поправить у ворота блузки брошь Танюшиной работы и накинула на плечи серую вязаную кофту. На улице сентябрь – ветерок уже прохладный.

Внизу околачивался этот ужасный фашист, который донимает Танюшу преследованиями. Фелицата Андреевна порадовалась, что Таня осталась ночевать в бутике и не видит его противной рожи с квадратным подбородком. При виде Фелицаты Андреевны немец подобрался, словно гончая на смычке у доезжачего.

– Мадам, – он вежливо склонил голову в приветственном поклоне, но Фелицата Андреевна решила не удостаивать его вниманием. Общаться с врагом, который напал на ее Родину и из-за которого маленький мальчик вынужден прятаться в стенном шкафу, было выше ее сил.

– Мадам, прошу передать мой привет вашей дочери, мадам Тане.

С треском захлопнувшаяся дверь отрезала окончание его фразы.

Поболтав пару минут с мадам Форнье, выгуливающей на поводке раскормленного кота, Фелицата Андреевна воинственно вскинула над головой зонтик. Мелкий моросящий дождик смыл летнюю пыль со стен, красиво подчеркнув цвет фасадов домов вдоль улицы Мучеников. Около булочной стояла небольшая очередь – признак войны. На жиры и мясо муниципалитет уже ввел продовольственные карточки. Фелицата Андреевна вспомнила голодный Петроград и вздохнула: похоже, карточная система будет преследовать Европу весь несчастный двадцатый век.

Куда ни глянь, тесные улочки цвели мокрыми зонтиками. Спрятавшись под навесом магазинчика сувениров, читал газеты старый месье Сириль. Вокруг его шеи было обернуто лиловое кашне, скорее всего такое же древнее, как и он сам, потому что на складках шелк выцвел от времени, а ветхий край неровно торчал оборванной бахромой.

Туристов не было, и сувениры почти никто не покупал, разве что немцы, но месье продолжал упорно держать двери открытыми.

Фелицата Андреевна на секунду придержала шаг:

– Доброе утро, месье Сириль!

Сложив газету, тот грустно взглянул глазами мудрого льва и вздохнул:

– Конечно доброе, мадам Горн, ведь я увидел вас.

Урча мотором, вверх по холму взбирался черный «фольксваген», украшенный свастикой на заднем стекле. Две женщины остановились и недобро посмотрели вслед машине. Поймав взгляд Фелицаты Андреевны, одна женщина тайком сделала в сторону немцев неприличный жест.

Купив порошки и жидкость для дезинфекции ранок, Фелицата Андреевна внезапно решила зайти к Танюше в бутик, благо крюк небольшой, всего две улочки круто вверх. Надо бы предупредить, что дети заболели, но ситуация под контролем.

На повороте у маленького сквера капли с кроны каштана проиграли по зонтику тонкую, невесомую трель. Она остановилась перевести дух. Почему человек сразу угадывает, что кто-то смотрит ему в спину? Фелицата Андреевна почувствовала чужой взгляд по холодку, легко проскользнувшему по шее.

Стараясь не обращать внимания, она размеренным шагом двинулась дальше, но все же успела заметить невысокого мужчину с кепкой на голове и в потрепанной одежонке. «Этакий парижский воробышек», – сказала себе Фелицата Андреевна, следуя лексикону великосветской молодости. Но все же… где-то прежде она видела этого мужчину. Глубоко утонувшее воспоминание поднималось из памяти светлым пятном, обливая душу давней нежностью. С детства Фелицата Андреевна отличалась отменной памятью на лица, чем часто поражала окружающих. Она поименно помнила всех кучеров, горничных, поваров, едва взглянув, могла указать на человека, три года назад подававшего ей кофе, а тут как отшибло. Странно, очень странно, тем более что на сердце стало тепло и солнечно – значит, с этим невзрачным человечком связано нечто доброе. На ум сразу пришел незабвенный отец Игнатий. Его прихожанин? Здесь, во Франции? В волнении Фелицата Андреевна ускорила шаг, едва не влетев в бутик к Тане.

– Таня, я сейчас встретила мужчину, такого невысокого, очень скудно одетого. Не могу вспомнить, где я его видела?

Таня, сидевшая за изящным столиком эпохи барокко, оторвала голову от толстой амбарной книги и отложила перо:

– Здравствуй, мамочка. Наверное, это месье Пьер. Иногда он заходит сюда просить милостыню. Бедняга часто бродит по здешним улицам.

– Да?

Улыбнувшись своей горячности, Фелицата Андреевна раскинула руки навстречу дочери:

– Здравствуй, родная, я собственно забежала на минуточку, сообщить, что дети заболели ветрянкой, а в подъезде снова околачивается этот отвратительный фашист.

Таня закатила глаза к небу:

– Ох, как он несносен. Спасибо, что предупредила. Можно, я приду домой попозже? Постой, ты произнесла «ветрянка»? Мама, я немедленно найду доктора.

Фелицата Андреевна перехватила Танину руку, которая потянулась к телефону, и покачала головой:

– Ты забыла, Марка никто не должен видеть. И, кроме того, я уверена, что справлюсь с болезнью. Ветрянкой необходимо переболеть.

Она поцеловала Таню в голову и легкой походкой вышла на улицу, вскользь подумав, что, какая бы власть ни была, небо над Францией по-прежнему плачет дождем.

* * *

«Все так же великолепна и царственна», – подумал Петр Евграфович, глядя на Фелицату Андреевну. Она стояла под раскидистым каштаном, сыпавшим на зонтик хрусталь дождя, и куталась в простенькую вязаную кофточку, выглядевшую на ее плечах драгоценным манто.

Руководитель подпольной группы Сопротивления месье Пьер знал, что должен хранить инкогнито, но не мог оторвать взгляд от Фелицаты Андреевны, жадно впитывая каждое мгновение чудесного подарка судьбы. Чтобы не упасть, он оперся руками о решетку и несколько раз глубоко вздохнул, унимая разошедшееся сердце. Беспокойным зверьком оно ворочалось в грудной клетке, не давая вздохнуть. В ушах поплыл колокольный звон, такой же, какой летел над Петербургом больше сорока лет назад.

Осторожно прижимая к груди руку, Петр Евграфович переместился в сквер и опустился на мокрую скамейку. От сырого холода, охватившего спину, сердце стало понемногу отпускать.

Если бы он мог, то заплакал бы от счастья и умиления. За много лет жизни во Франции Петр Евграфович лишь несколько раз позволил себе издалека взглянуть на Фелицату Андреевну, опасаясь потревожить ее покой. У эмигрантов, оставивших на Родине руины из судеб, покой слишком хрупкая вещь, которую можно разрушить в одно мгновение.

Чтобы продлить момент встречи, Петр Евграфович постарался вызвать в памяти день их знакомства. Тогда ему сравнялось тринадцать лет, и он поступил на работу рассыльным в мануфактурную лавку купца Миронова.

Обслуживать двух покупательниц – высокую даму с девочкой – хозяин вышел лично. Даже не вышел, а выскочил, подобно пробке из квасной бутылки, куда не забыли положить изюминку. На ходу Миронов успел легко смазать Петра Евграфовича – тогда Петьку – по макушке и строго цыкнуть:

– Петька, олух, пригладь вихры да дуй в подвал за сельтерской. Одна нога здесь – другая там.

Мгновенно изменив тон, Миронов запел на льстивой ноте:

– Ваша светлость, какая честь! Чего изволите? Позвольте предложить вам присесть. Сейчас принесут сельтерской, холодненькой, прямо со льда. На улице жара-с. Июль, так сказать.

Петька едва не прыснул от смеха, глядя, как и без того толстый купец надулся бычьим пузырем.

Дама благоволила присесть на подставленный стул и обмахнулась веером:

– Господин Миронов, нам бы набивного сатина отрезов десять для подарка, но только чтобы был отличного качества, – она обратилась к девочке: – Фелицата, выбери, пожалуйста, расцветку.

– Да Господи Боже мой! – взревел Миронов, бросаясь к прилавку. – Таких расцветок, как у меня, во всем Петербурге не сыщется.

Оттолкнув приказчика, он принялся метать с полок тугие скатки ярких сатинов, которые ложились на прилавок разноцветной радугой.

От принесенной сельтерской воды дама отказалась и, пока девочка внимательно выбирала ткани, мило улыбалась, склонив к плечу голову в белой кружевной шляпке.

Приказчик застыл по стойке смирно, купец метался с портновским метром, а Петька стал от нечего делать рассматривать девочку в скромном матросском костюмчике. У нее были красивые глаза с длинными ресницами и рассыпанные по плечам темные локоны. Ей очень шло имя Фелицата, звонкое, как хруст молодой льдинки под каблуком.

«Интересно, что она ест?» – с интересом подумал Петька. Ему казалось, что такие неземные создания, как сегодняшние покупательницы, должны питаться чем-то особенным, например шоколадными пирожными из витрины магазина купца Елисеева. Неудивительно, что дама отказалась от сельтерской. Разве такие барыни пьют сельтерскую, пусть даже и со льда?

Он так глубоко погрузился в думы, что едва не пропустил момент, когда купец громко зыркнул в его сторону и прокричал:

– Петька! Живо доставишь покупки на Большую Морскую!

Метнувшись к купцу под ноги, Петька успел поймать серьезный взгляд девочки. Не жеманясь и не задирая нос, как большинство барышень, она приветливо сказала:

– Большое спасибо, мальчик, это очень важная покупка для девочек в деревенской школе.

Оттого, что с ним поговорили на равных, Петьку ошпарило краской с пяток до ушей, и ради этой барышни он готов был бежать не только на Большую Морскую, а хоть до Москвы, и все лесом.

«Фелицата, Фелицата, Фелицата», – слышалось ему в каждом уличном звуке, когда он, запыхавшийся, несся с покупками вдоль Невского проспекта. Потом свернуть на Большую Морскую, упирающуюся в гранит Исаакиевского собора, и вот их дом на углу.

Перед тем как повернуть рычажок механического звонка, Петька облизал губы и перекрестился на Исаакий, для верности загадав, чтоб хоть одним глазком взглянуть на Фелицату.

Зря он так спешил, потому что барыня с барышней еще не вернулись, а покупки приняла толстощекая горничная, вкусно пахнущая ванильной выпечкой. Небось, пироги лопает с утра до ночи при таких-то добрых хозяевах. Это тебе не купец Миронов, который потчует одними затрещинами.

Не желая отпускать воспоминание, Петр Евграфович улыбнулся ушедшему детству. А ведь не приди тогда в лавку к купцу девочка Фелицата, он остался бы неучем и, чего доброго, спился и сгинул где-нибудь в водовороте бурного двадцатого века. Та встреча перевернула его жизнь, заставив поступить в школу и стать там первым учеником, а потом окончить Институт гражданских инженеров. После этого была служба в строительном ведомстве, чин почетного гражданина, война, революция и эмиграция.

В двадцатых годах судьба столкнула его с кузиной Фелицаты Андреевны Ольгой. Она была в стесненных обстоятельствах, и он буквально на коленях вымолил у нее разрешение помочь Фелицате Андреевне бежать из России. Счастье, что однополчанин – Максим Бовин – собирался в Россию по дипломатической линии. Чтобы раздобыть средства для побега, Петр Евграфович с сумасшедшей надеждой метался по знакомым, хватался за любую работу, унижался, умолял, обещал, а после пять лет расплачивался с долгами. «Боже, никогда не перестану благодарить Тебя за подаренное мне великое счастье спасти Фелицату Андреевну и Таню», – со слезой умиления подумал Петр Евграфович.

Пропустив на перекрестке колонну бошей, как называли немцев французы, Петр Евграфович двинулся в сторону станции метро. Ему вдруг захотелось засвистеть, как мальчишке, или подпрыгнуть, щелкнув ногами в воздухе, – прежде он был мастак на такие шутки. Он давно решил про себя, что когда фашистских крыс загонят в их вонючие норы, то соберется с духом и подарит Фелицате Андреевне самый роскошный букет, какой только найдется во Франции.

* * *

После перенесенной ветрянки Варя пошла в школу только через две недели, пока не отвалились корочки на лбу. Бабушка хотела выпроводить ее раньше, но Варя воспротивилась: мыслимое ли дело – явиться в класс с пятнами от ветрянки на лице?..

Чтобы избежать участи показаться перед одноклассниками в неприглядном виде, Варе пришлось тайком натирать в ладошках градусник, пока Марк не подсказал, что можно просто постучать по кончику градусника и набить нужную температуру. Марк – он умный и мужественный. Варя только однажды видела на его глазах слезы. Это произошло, когда она подкидывала мяч и случайно сбила со стены картинку странной дамы в зеленой шляпе. Мама говорила, что эту картинку художника Модильяни ей подарил повар из кабачка «Шустрый кролик».

Рассыпавшиеся осколки стекла разлетелись по всей комнате, а Марк бросился на картинку, как кошка на мышку.

– Варя, осторожнее, ты можешь ее порвать!

В этот момент Варя как раз стояла на коленях и выкатывала из-под стола мяч, поэтому не сразу уловила суть сказанного. Вроде бы и так уже все разбито, куда уж больше.

– Кого порвать?

– Маму, – непроизвольно вырвалось у Марка. Схватив картинку, он прижал ее к груди и объяснил: – Она похожа на мою маму.

По Вариным понятиям, дама с картинки была похожа на мадам Брюль не больше, чем болонка на бульдога. Но Марку виднее. Варя не стала спорить, а быстро смела осколки в совок. Она всей душой сочувствовала горю Марка, который принялся материть для картинки другую рамочку.

Варя даже представить себе не могла, что значит остаться без мамы и бабушки. Это совершенно не укладывалось в голове, потому что мама и бабушка казались вечными, как воздух или вода. С бабушкой можно было даже иногда поссориться, но бабуля все равно никуда не исчезала, только ее лицо становилось суровым и замкнутым.

Про папу Варя знала, что его зовут Юра и он самый лучший человек на свете. Он остался в Ленинграде, но если очень просить Боженьку, то папа обязательно приедет, как только Россия победит фашистов, – так сказала мама.

А еще Варя любила слушать бабушкины рассказы о дедушке Игнатии. Когда становилось грустно, она смотрела на небо и представляла себе дедушку Игнатия среди облаков. Он немного щурится от яркого солнца и внимательно наблюдает за своей внучкой.

Сегодня, выходя из подъезда, Варя по обыкновению глянула вверх на серое зимнее небо и подумала, что дедушка Игнатий должен радоваться, что она наконец выздоровела.

Синее пальтишко очень шло к черным туфелькам, а пушистый помпон весело шлепал по голубому беретику.

До школы она пробежала через две улицы мимо чудного скверика со шпалерами, увитыми засохшими розами, и остановилась около трехэтажного здания школы с ребристыми колоннами. Над входной дверью висели флаги со свастикой. Проходя между полотнищами, Варя всегда сворачивала дулю в кармане, хотя ее никто этому не учил, а бабушка Фелицата за непристойно грубые манеры наверняка задала бы трепку.

Первым уроком шла математика. Математику Варя терпеть не могла, искренне недоумевая, что есть люди, которые легко разбираются в числах, умеют умножать, вычитать и даже (вы только подумайте!), извлекать квадратный корень. То ли дело французский или рисование!

Варя поискала глазами подругу Люсьену. Та приветливо махнула рукой, приглашая на свое место, и Варя уже собралась перешагнуть через брошенную на пол сумку с книгами, как вдруг к ней повернулась противная Жанна Мишо. Черные глаза Жанны под круглыми бровями были похожи на злых жуков, случайно залетевших в открытую форточку.

– А, Барбара! Долго же ты болела. Я думала, что твое лицо от ветрянки превратилось в поле для гольфа.

Она ехидно улыбнулась.

– Еще чего! – Варе захотелось треснуть Жанну учебником по голове. – У меня совсем не было пузырей. А вот у Марка…

Фраза повисла в воздухе, а Варя с ужасом поняла, что проговорилась. Вся школа знала, что Жанна из семьи коллаборационистов[1], а с ними надо держать рот на замке.

Глаза-жуки на лице Жанны распахнули крылья:

– Какого такого Марка? Я не знала, что у тебя есть брат.

– Это наш кот, – быстро сказала Варя, задним числом соображая, что коты не болеют ветрянкой и надо срочно как-то вывернуться из ситуации. – А вот у Марка никакой ветрянки не было, – выпалила она, с удовольствием наблюдая, как Жаннин рот кисло скривился. – И вообще, пропусти меня на мое место!

Но легко сдаваться Жанна не собиралась, потому что двумя пальцами поправила челку на лбу и сладко пропела:

– Обожаю котов! Можно я зайду к вам после школы познакомиться с Марком?

Раньше Жанна никогда не напрашивалась в гости, и Варя с нехорошим чувством поняла, что Жанна о чем-то догадывается.

Правильно говорит бабушка: «Слово серебро, а молчание золото». Если бы Варя могла, то позволила бы зашить себе рот иголкой крест-накрест. И пусть бы было больно и стыдно, зато жизнь Марка осталась в безопасности. А теперь Жанна расскажет про Марка своей матери, та отцу, а отец побежит с докладом к фашистам и скажет:

– Господа фашисты, хайль Гитлер! Вы знаете, что семья Горн прячет в своей квартире Марка? Девчонка Барбара говорит, что это кот, но мыто с вами наверняка знаем, что это не животное, а мальчик Марк Брюль, сын банкирши мадам Брюль.

– Неужели?! Немедленно арестовать их всех! – закричит главный фашист в черной форме.

А потом… О том, что будет потом, Варя думала с возрастающим ужасом и к концу уроков едва не плакала от страха и раскаяния.

Зареванная, она пулей влетела в квартиру и вся дрожа вцепилась в бабушкину руку:

– Бабушка, бабуля, прости! Отрежь мне язык! Я не хотела, я нечаянно.

– Что нечаянно? Говори толком!

Варя стиснула кулаки и с размаху стукнула себя по лбу:

– Я выдала Марка коллаборационистам!

С бабушкиных коленей упал клубок и весело покатился по полу, протягивая ниточку к шкафу, около которого стоял Марк. Варя боялась взглянуть в его сторону, но все же успела заметить смертельную бледность и два красных пятна, вспыхнувшие на скулах Марка.

– Спокойно, дети, – тихо и властно прозвучал бабушкин голос. – Сейчас я схожу к телефонному автомату и позвоню маме, а вы затаитесь и никому не открывайте. Слышите, никому, даже если за дверью будут кричать: «Пожар».

* * *

Когда зазвонил телефон, Таня закончила записывать в большой гроссбух расход бутика и подумала, что у нее два выхода: или сократить одну из швей, или урезать собственные расходы на питание. Еще можно организовать распродажу остатков тканей и заказать партию дешевой обуви. Обувные фабрики почти прекратили работу, и по парижским мостовым застучали деревянные подошвы кустарных туфель. А что, если покрыть подошву, к примеру, красным лаком? Это слегка удорожит цену, но зато будет красиво и стильно.

Отложив ручку, она подняла трубку телефона, произнеся заученную фразу:

– Добрый день, бутик «Кружева и корона». Чем могу помочь?

– Таня, это я. У нас проблема.

Мамин голос вибрировал тревогой, которая моментально передалась через провода телефонной линии, заставив сердце неприятно подпрыгнуть. Таня почувствовала, как у нее похолодели кончики пальцев.

– Мама, что случилось?

В трубке повис тяжелый вздох:

– Танечка, ты только не волнуйся, но Варя в школе проболталась про Марка. Необходимо срочно перепрятать мальчика.

Этого еще не хватало! Таня прикусила губу:

– Мама, иди к детям. Я что-нибудь придумаю, а пока закройтесь и никому не открывайте. Даже если за дверью будут кричать: «Пожар».

– Я Варе с Марком так и сказала.

Короткие гудки отбоя связи болью отдались в висках. «Надо дышать, – сказала себе Таня, – собрать волю в кулак и найти выход для спасения ребенка».

Отшвырнув стул, она резко вскочила и сделала несколько энергичных шагов среди стоек с одеждой, с раздражением замечая ядовитый цвет зеленой блузки. Машинально она содрала ее с плечиков и кинула в корзину для уценки. Места в бутике было мало. На месте не сиделось. В движении быстрее в голову приходят нужные мысли. Чтобы не отвлекали покупатели, Таня повесила на дверь табличку «Закрыто».

Ясно одно – надо срочно перевезти Марка. Но куда? К кому? Сюда, в бутик? Здесь тоже могут сделать обыск. С кем посоветоваться?

Месье Пьер говорил, что связная должна быть вне подозрений, иначе есть риск провала всей ячейки Сопротивления, поэтому Таня не знала никого из подпольщиков, кроме него и Люды.

Она снимала с вешалки пальто, когда дверь раскрылась и в бутик зашел Курт Эккель. На его широких плечах, обтянутых черной кожей плаща, блестели потеки воды, создающие эффект муаровой ткани. Фуражка с мокрым козырьком уронила на пол несколько капель.

«Чтоб он провалился!» – подумала Таня, передернувшись от ненависти.

– На улице дождь, – Эккель широко улыбнулся, – поэтому я вынужден переждать ненастье в вашем милом магазинчике, мадам Горн.

– Сегодня бутик не работает.

Она выразительно постучала пальцем по указательной табличке на стекле.

Упрямым кивком головы Эккель отмел ее возражения:

– Я умею читать по-французски. Но я долго отсутствовал, соскучился и мечтал увидеть вас. Скоро мне снова уезжать на Восточный фронт.

Зря он это добавил, потому что у Тани внутри завибрировала каждая жилка. С трудом сдержавшись, она выпалила:

– Герр Эккель, неужели у вас нет своей семьи, что вы волочитесь за простой парижанкой? Ваша жена не будет в восторге от ваших действий.

– Жена? – он явно растерялся от ее жесткой отповеди. – Боюсь, у меня нет жены. Так вышло, – он коротко глянул ей в глаза. – Юношей я чурался женщин и был груб с ними. В поместье моих родителей я рос одиноким ребенком, которого злая мачеха постоянно запирала в кладовку за малейшую провинность.

Его явно тянуло высказаться, и Танино терпение стало иссякать. Еще не хватало, чтобы фашист плакался ей в жилетку. У нее есть более важные вещи, чем выслушивать байки о несчастном детстве человека, который каждый день сбрасывает бомбы на головы людей. В черном обличье со свастикой в когтистых лапах орла Таня не воспринимала Эккеля живым человеком, умеющим смеяться и плакать.

– Я надеюсь, вы сумеете полюбить женщину, способную вас пожалеть, – сказала Таня после длинной паузы, во время которой она решала, как поступить: демонстративно начать закрывать бутик или сказать ему хотя бы пару слов.

Поколебавшись, она выбрала промежуточный вариант, и стала надевать пальто, раздраженно считая секунды до его ухода.

– Я уже нашел ее. – Его голос стал просительным. – Таня, давайте бросим все: Францию, бутик, войну и уедем в Америку. Я хороший пилот и заработаю кучу денег! – он напряженно смотрел на нее, не моргая. – У вас дочь, мама. Обещаю, я буду заботиться о них со всей нежностью.

– Вы же ариец и не имеете права связывать свою жизнь с женщиной низшей расы.

Тане следовало помолчать, но она не могла отказать себе в дерзости.

Он взорвался:

– К черту расовую теорию! Оставим ее для одурачивания необразованного стада! Политики всегда имеют свои хитрости, чтобы направить толпу в нужном направлении. Бог создал людей равными, а все остальное они навыдумывали себе сами.

– Вы верите в Бога?

– Конечно!

– Но это не вяжется с вашей работой. Вряд ли Бог одобряет бомбардировки детей и женщин.

– Коммунистов, Таня, коммунистов! – поправил он ее. – Вы забываете, что СССР поражен коммунистической заразой, как плесенью. И чтобы ядовитый грибок не расползся по миру, необходимо произвести санацию. Вам ли не знать, сколько горя приносят пустые лозунги о братстве и равенстве?

Услужливым жестом он помог надеть пальто, и Таня подумала, что каждый день станет думать, что ткани касались кровавые лапы убийцы.

Пропуская ее вперед, Эккель распахнул дверь и подождал, пока закроется замок.

– Мадам Горн, я надеюсь, вы разрешите вас проводить?

«Пропала, – подумала Таня, мечтая стереть фашиста в придорожную пыль, – куда я пойду с ним на хвосте? Гулять по Елисейским Полям?»

Отвечать она не стала. Не обращая внимания на Эккеля, тащившегося в шаге позади от нее, она решительно направилась в метро, резонно рассудив, что там будет легче избавиться от назойливого ухажера.

Была пятница, конец рабочего дня, и на улицах оказалось довольно много народу. Дождь понемногу стихал, переходя в серую морось, мягко размывая влагой силуэты парижских улиц. Большинство встречных мужчин шли с поднятыми воротниками. Женщины несли зонтики. Ворковавшие старушки под навесом при виде офицера в черной форме замолчали, словно подавились словами. Мальчишка на велосипеде тишком скорчил рожу, а молодая девушка наоборот приосанилась и кокетливо повела плечом, явно желая покрасоваться. Путь к метро вел мимо виноградников Монмартра. Сейчас они стояли засохшие, трепеща сухими листьями на ветру.

Таня вспомнила, как в тридцать третьем году они с мамой и крошечной Варей ходили смотреть на посадку виноградной лозы. Одна из работниц – смешливая девушка – неожиданно подбежала к Вариной коляске и крепко поцеловала ее в тугую, теплую щечку.

А в следующем году, по осени, в виноградниках прошел веселый праздник с музыкой и танцами. Он стал ежегодным, и, если бы ни война, они вдоволь наплясались бы среди беспечной толпы.

Подумав о войне, Таня метнула негодующий взгляд на Эккеля, который шел с видом хозяина Парижа. Никогда ему не пройти так уверенно по российским улицам. Никогда! Стрелять будут из каждого окна, из каждого подвала, из каждой щели.

* * *

По мере приближения к метро толпа становилась гуще. Стараясь вклиниваться между людьми, Таня ныряла то под один зонтик, то под другой, едва успевая извиняться за свое нахальство. Несколько раз ей показалось, что она сумела ускользнуть от преследования, но Эккель шел сзади как приклеенный.

На спуске в туннель у нее подвернулся каблук. Нелепо взмахнув руками, Таня потеряла равновесие, но ее тотчас подхватила крепкая мужская рука.

– Не бойтесь, мадам Горн, обопритесь на меня. Я рядом.

С тем же успехом Эккель мог бы предложить опереться на гремучую змею.

– Благодарю, я сама.

Она подумала, что если собрать все слова, которые сегодня были сказаны Эккелю, то получилась бы вполне содержательная беседа. Постоянно держась рядом, он вынуждал ее отвечать на свои реплики, втягивая в разговор. Что ж, в уме ему не откажешь.

Тусклое освещение в метро едва позволяло разглядеть лица людей, мелькающих навстречу. Повернувшись боком, по ступенькам ковылял старик с палочкой. Молодая мама отчаянно дергала за руку упрямца лет пяти, который ни в какую не желал передвигаться самостоятельно. Две девушки шли под ручку, перегородив собой проход, и без того узкий. Тесное, запутанное парижское метро Таня не любила, к тому же под землей ей постоянно становилось душно и хотелось поскорее выбраться на поверхность.

Стараясь оторваться от «хвоста», Таня решила ехать наугад, выбирая ту платформу, на которой больше народа. Похоже, что здесь стояли рабочие с какой-то фабрики, потому что перрон занимали мужчины в скромной одежде, подобранной по принципу прочности и практичности. Спиной она чувствовала на себе их взгляды.

Влиться в их круг не удавалось, потому что при виде Эккеля в гитлеровской форме толпа раздвигалась, высвобождая пространство.

Обреченно подумалось, что сейчас подойдет поезд, и все, она в ловушке до следующей станции. Господи, что же делать?

Спасителем оказался невзрачный паренек в суконной серой куртке. Он возник посреди толпы, словно вынырнул из глубины станции, густо запруженной пассажирами. Поймав ее взгляд, он широко ухмыльнулся и вдруг вскинул вверх руку:

– Таня! Я жду тебя уже целый час! Я боюсь, что пропадут билеты в кино.

Сперва Таня подумала, что ослышалась, но паренек прибился к ней вплотную и весело подмигнул, как старой знакомой.

– Таня, нам пора.

На Эккеля он подчеркнуто не обращал внимания.

Тот стоял несколько отстраненно, не спуская с Тани прозрачно-голубых глаз. Дальнейшие действия показались ей дурной сценой из шпионского романа, потому что паренек потянул ее за руку, увлекая в конец перрона. Юркий и ловкий, он ящерицей проскальзывал между людьми, успевая отпускать на ходу соленые шуточки. Вместе с ним Таня обогнула толстуху в черном пальто, так что та оказалась между ними и Эккелем. Потом кстати подвернулся мужчина с ящиком инструментов. Несколько ступенек лестницы вверх они пробежали на одном дыхании навстречу общему движению.

– Быстрей, сюда! Тише, не разговаривайте.

Паренек втолкнул Таню в какую-то узкую дверь, за которой ее ждала полная темнота.

В ноздри ударил резкий запах машинного масла и затхлых тряпок. Казалось, что время резко отбросило ее в железный ящик на судне, уплывавшем из России. К горлу подкатила удушливая волна ужаса. Таня почувствовала, как на лбу выступили капельки пота, а шелковый шарф сдавил шею железным обручем.

Чтобы превозмочь неконтролируемый страх, она несколько раз глубоко вздохнула, захватывая ртом теплый воздух. Голова кружилась.

Несколько минут показались вечностью, прежде чем паренек приоткрыл дверь и выглянул в щелку:

– Кажется, чисто. Пошли.

Задышать нормально Таня смогла только на улице, оказавшись под сенью старого дерева с облетевшей листвой. Она оперлась рукой на корявый ствол, чувствуя, как возвращаются силы, посмотрела на паренька, который сосредоточенно счищал с куртки грязь.

– Ты кто такой? Откуда меня знаешь?

Его рот растянулся в улыбке, показав белые зубы, не уступающие лучшему жемчугу:

– Меня месье Пьер послал. Он видел, как за тобой этот бош потащился. Мы с ним как раз шли к… – он резко замолчал и перевел разговор: – Меня, кстати, Жан зовут.

«Милый Ангел Хранитель, месье Пьер, – подумала Таня, – что бы я без него делала?»

Она посмотрела на Жана:

– Ты знаком с месье Пьером?

– Конечно знаком, раз он меня попросил тебе помочь. Мы с ним соседи по дому. У него каморка, и у нас с мамашей каморка.

– Месье Пьер живет в каморке? – удивилась Таня, которая раньше никогда не задумывалась о жизни месье.

– А ты как думала? – он говорил с ней как с ровесницей. – Конечно в каморке. Хотя, знаешь, месье Пьер умный, на иностранных языках говорит. Инженер! – с нажимом сказал Жан, демонстрируя особое уважение.

– Тогда почему же в каморке? – пробормотала Таня, не ожидая ответа. – Инженеры во Франции получают хорошее жалование.

Но Жан охотно пояснил:

– Все из-за женщины, – он сделал нарочито тяжелый вздох с легкой лукавинкой. – Моя мамаша говорила, что из-за какой-то дамы он влез в большие долги, которые отдает до сих пор. У нашего месье Пьера большое сердце.

Утихший ненадолго дождь начался снова, раскрашивая площадь возле метро раскрытыми зонтиками. Таня тоже распахнула зонт и повернулась к Жану:

– Спасибо за помощь, но мне надо спешить.

– А ты куда шла?

Он втиснулся под зонт и пошел с ней нога в ногу.

– К подруге. У меня очень важное дело.

– Мне не расскажешь? Месье Пьер велел тебе помогать.

– Нет, – она резко мотнула головой, растрепав волосы.

– Да ты не сомневайся, я свой, – он приблизил губы к ее уху, – из Сопротивления.

– Правда?

Он быстро перекрестился.

– Истинный Бог!

Немного поколебавшись, Таня сказала:

– Мне надо спрятать одного мальчика.

– Понятно.

Жан перехватил у нее зонт, немного приподняв его над толпой, и очень серьезно посмотрел ей в глаза:

– У меня есть знакомые, которые тоже прячут детей и на днях должны переправить ребят в безопасное место через границу. Если ты хочешь, то я могу попросить за тебя.

Таня с сомнением пожала плечами:

– Но я их совсем не знаю. Как можно доверить ребенка посторонним людям?

– Они друзья месье Пьера. Он лично будет заниматься отправкой. Это уже не первая партия. Все предыдущие добрались до места благополучно.

Таня подумала и сказала:

– Пойми меня правильно, я должна познакомиться с этими людьми. Мать доверила нам ребенка, и мы обязаны спасти его, во что бы то ни стало.

Дождь перестал капать, и Жан сложил зонт, передав его Тане. Под лучами солнца водяная пыль в воздухе дрожала и переливалась, плавно опускаясь на поверхность Сены. Вдалеке прокалывал небо шпиль собора Парижской Богоматери.

Несколько шагов они прошли молча, а потом Жан сказал:

– Ладно, познакомлю тебя с курьерами, но если месье Пьер меня поколотит, то лечение за твой счет.

* * *

Весть о том, что придется уехать из Парижа, застала Марка врасплох.

Он твердо верил, что если Фелицата и Таня обещали маме его спрятать – он называл их по-французски, без отчества, – то до конца войны жизнь будет катиться привычным маршрутом от шкафа в кухоньку и обратно. При каждом стуке в дверь он будет снова шмыгать в шкаф и замирать без движения, тихо дыша в сложенные ладошки. А как жить без Барбары, которую дома называли Варей? Смешно: имя Барбара совсем не похоже на имя Варя. Русский язык вообще очень смешной и трудный, а некоторые слова звучат просто ужасно.

Сначала Марк забился в свой угол, закрылся одеялом и беззвучно всплакнул, но потом в голову пришла интересная мысль, что, может быть, там, куда его обещают отправить, ожидает мама, дядя или, на худой конец, кузен Беньямин, с которым Марк два раза дрался. Беньямин был выше на целую голову и всегда норовил выставить его перед дядей-банкиром дураком и недотепой.

Марк подумал, что если бы сейчас здесь, в шкафу, оказался Беньямин, то он крепко-крепко обнял бы его за шею и простил ему все насмешки и подзатыльники. Сквозь неплотно прикрытую дверцу Марк видел понурую Варю, рассеянно водившую карандашом по бумаге. Он не злился на нее за болтовню в школе – девчонка, что с нее взять? Вот если бы не он, а Варя пряталась у них в доме, то он никогда не проговорился бы.

Насторожив уши, Марк стал прислушиваться к разговору Фелицаты Андреевны и Тани. Он уже научился понимать отдельные слова, такие как «спасибо», «пожалуйста», «обед», «ужин» или «иди спать». Но сейчас разговаривали быстро и непонятно. По пятнам, горевшим на щеках Фелицаты, он видел, что та нервничает. Таня несколько раз промокала глаза платком, то сплетая, то расплетая пальцы рук.

От всего увиденного Марку стало тревожно. Судя по жестам, обсуждение касалось большой плетеной корзины, где хранилось постельное белье, и кожаного чемодана с широкими ремнями. С замиранием сердца он угадал, что его будут выносить из квартиры в чем-то из этого арсенала. Чемодан выглядел солиднее. Чтобы было лучше видно, Марк приоткрыл дверцу своего убежища и встретился взглядом с Фелицатой Андреевной.

Она заправила в прическу упавшую на лоб прядку волос.

– Марк, подойди сюда, давай попробуем, где тебе удобнее – в чемодане или в корзине.

Марк почувствовал, что его сердце подпрыгнуло от страха. Едва волоча ноги, он выбрался из шкафа и, подтянув колени, улегся внутрь чемодана, обитого коричневым атласом. Сразу же вспомнил похороны белой мышки, скончавшейся прошлым летом. Мышь прожила в клетке целых три года. Они с кузеном решили похоронить ее с большими почестями. Лучше всего для мышиного гроба подошла коробочка из-под конфет, которую они с Беньямином оклеили кусочком маминого шарфа и украсили траурным венком из бордовой герани. За испорченный шарф потом крепко попало.

Ожидая, когда захлопнется крышка чемодана, Марк зажмурился, почувствовав себя белой мышкой со скрюченными лапками и вялым хвостом, напоминающим веревку. Не хватало только венка из гераней.

– Мама! – выкрикнула Варя. Марк с облегчением открыл глаза. – Мама, не надо класть Марка в чемодан, там душно, и вообще, чемодан похож на железный ящик на корабле, про который ты мне рассказывала. Лучше корзинка – через ее стенки виден свет.

– Свет – это важно, – кивнула головой Фелицата Андреевна. – Когда видишь впереди полосу света, то надежда не исчезает.

– Ну вот! – подхватила Варя.

Скинув туфли, она быстро юркнула в корзинку и пригнула голову к плечам. – Вполне удобно. И еще есть место для Маркова кофра.

– Да, Марку надо взять с собой кофр. Молодец, что напомнила, – сказала Таня. Она подняла с полу крышку корзинки и повертела ее в руках, проверяя прочность. – Марк, подумай, может быть, ты хочешь взять что-то еще? Игрушку, например, или тетрадку?

Для ответа Марку не пришлось долго думать, он твердо знал, что ему совершенно необходимо иметь с собой картинку с дамой, похожей на маму.

Отведя глаза вниз, он покраснел и надулся, не решаясь сразу высказать свою просьбу, а потом осторожно вытянул палец в направлении стены, с которой равнодушно взирала на мир дама в зеленой шляпе:

– Я хочу взять с собой маму.

– Рисунок Модильяни? – удивилась Таня.

По ее лицу проскользнуло растерянное выражение.

– Маму, – повторил Марк.

Он крепко сжал рот, как делал всегда, когда на чем-то настаивал. Про себя он загадал, что если ему отдадут картинку, то все в его жизни будет хорошо: боши до него не доберутся и он останется жив и здоров. А когда закончится война, он вырастет и вернется в Париж, чтобы жениться на Варе.

Неуклюже топчась в корзине, Марк напряженно ждал, отдадут ему картинку или нет? Сейчас он хотел получить этот рисунок больше всего на свете.

– Я верну его, если найду маму, – сказал он, вкладывая в голос как можно больше жалости, и обмер от счастья, когда Таня сняла с гвоздика рамку.

– Возьми, Марк.

– На счастье, – отозвалась Фелицата Андреевна.

– На счастье, – поддакнула Варя, не подозревавшая, что минуту назад Марк решил на ней жениться.

* * *

На следующий день после отъезда Марка квартира стала казаться полупустой. Кровать Марка в шкафу преобразилась в обычную стопку белья. С кресла, на котором любил читать Марк, исчезла книжка. Чтобы заполнить место рисунка Модильяни, на стену переместилась простенькая акварелька с летним пейзажем.

После уроков несчастная Варя слонялась из угла в угол, а Фелицата Андреевна по привычке поставила на стол лишнюю тарелку.

Варя со звоном поставила ее обратно в буфет и горестно сгорбила плечи.

– Интересно, где сейчас Марк?

– У добрых людей, – сказала Фелицата Андреевна.

Она положила Варе тушеной капусты и крошечную котлетку, от которой шел чудесный запах свежей жарки.

Хотя Варя обожала котлеты, еда в горло не лезла. Она снова и снова вспоминала свои глупые слова, сказанные Жанне в школе, и воображала, как было бы хорошо снова вернуться в тот плохой день и переделать все по-другому. Но почему плохой? Плохими или хорошими свои дни делают люди.

Она расковыряла вилкой котлету и стала гадать, долго ли Марку пришлось сидеть в корзине?

Мама и бабушка вынесли ее за две ручки. Свесившись с перил, Варя слышала, как домовладелица мадам Форнье не преминула спросить, что они несут.

– Это ткани из моего бутика, – ответила мама. – Собираю остатки для новой коллекции. Сами знаете, мадам, что хорошую ткань сейчас днем с фонарем не найти.

Если бы мадам Форнье заглянула под крышку, то увидела бы плотную скатку синего муара. Варя своими руками намотала его на кусок картона и положила Марку на голову.

У подъезда мама и бабушка поставили корзину на заднее сиденье газогенераторного такси и уехали, а Варя села за уроки поплакать и поскучать без Марка.

Стук в дверь раздался около четырех часов дня. Варя как раз дописала прописи, собственноручно сделанные для нее Фелицатой Андреевной. По своим педагогическим соображениям бабушка считала красивый почерк залогом дисциплины ума.

Брошенное перо сделало на промокашке жирную кляксу, а Варя подошла к двери.

– Кто там?

– Барбара, открой, это мадам Форнье.

Голос мадам Форнье звучал взволнованно. Варя распахнула дверь.

– Добрый день, мадам. Мамы и бабушки нет дома, – сказала Варя, – мама в бутике, а бабушка вышла в магазин.

То, что за внушительной фигурой мадам Форнье стоят двое полицейских, обнаружилось только тогда, когда та отступила в сторону.

– Мадемуазель, мы обязаны осмотреть вашу квартиру, – сказал высокий полицейский с бледным лицом и густыми бровями.

Другой полицейский – низенький и круглый, не дожидаясь приглашения, шагнул в прихожую.

– Мадам Форнье, почему? – Варя тревожно подняла глаза на домовладелицу, ожидая ответа. Если бы здесь были бабушка или мама, то Варя не волновалась бы, но положение хозяйки вынуждало разобраться с проблемой по-взрослому.

Недовольно дернув щекой, мадам Форнье объяснила:

– Власти проверяют жильцов, чтоб не было посторонних. Я надеюсь, у вас не гостят случайные люди?

Вслед за полицейскими, домовладелица просочилась в квартиру, но внутрь не пошла, оставшись стоять возле зеркала. В него прекрасно было видно, что творится в комнатах, и мадам с интересом стала наблюдать за тем, как полицейские прошлись по кухне и заглянули в спальню. Они не копались в вещах и не проверяли документы – почему-то именно так Варя представляла обыск. Двумя пальцами бледнолицый приоткрыл дверцу шкафа, отозвавшуюся легким скрипом несмазанных петель. Варя на миг замерла, и ее сердце испуганно екнуло и тут же успокоилось, потому что шкаф был пуст. Марк в безопасности, в надежном месте, и теперь уже все равно, в какой шкаф засунет нос полицейский.

– Ну? – с низкими интонациями спросила полицейских мадам Форнье. – Убедились, что в моем доме живут только добропорядочные люди и никаких посторонних здесь нет? – Она подмигнула Варе.

Толстяк-полицейский наклонил голову в полупоклоне:

– Да, мадам. Но были обязаны проверить весь дом, – он слегка развел руками, – таково постановление властей. Мы всего лишь служащие.

Выражение лица мадам Форнье несколько смягчилось:

– В таком случае попрошу вас покинуть квартиру и не пугать ребенка.

Варя не ожидала от мадам Форнье такой отваги, подумав, что обязательно расскажет о ней маме и бабушке. Правда, бледнолицый полицейский успел заметить бумажный кораблик, который оставил после себя Марк, но подумаешь, кораблик. Складывать из бумаги умеют и девочки.

Новости так распирали Варю, что она едва дождалась прихода бабушки, пулеметно выпалив ей рассказ об обыске.

Медленно, очень медленно Фелицата Андреевна прошла в комнату и села на стул, уперев глаза в полосу густеющей синевы за окном.

– Ох, Варя, опоздай мы с Марком хоть на несколько часов, быть беде…

Не договорив, Фелицата Андреевна замолчала, но Варя поняла, о чем она подумала. Растопырив ладошку, Варя покачала рукой в воздухе:

– Бабушка, но ты же сто раз говорила, что за нас молится дедушка Игнатий, а значит – все будет хорошо.

* * *

Курт Эккель курил уже третью сигарету, а Тани все не было. Раздраженно бросив окурок в урну, он побарабанил пальцами по перилам, отполированным множеством рук. Бесило все: белые стены подъезда, до половины отделанные деревянными панелями, шастающая мимо мадам Форнье (хоть бы она провалилась!), чей-то отвратительный мяукающий кот за дверью. Так будет до тех пор, пока с верхнего этажа не послышится дробный перестук Таниных каблучков. Ее походку он узнал бы из тысячи тысяч шагов. Чем Таня приманила его? Чем заворожила?

Он понимал, что ведет себя как полный идиот, но ничего не мог с собою поделать. Мало того, когда вчера его самолет совершал боевой вылет на Липецком направлении, он поймал себя на мысли, что уже не может смотреть на Россию как на неодушевленный военный объект, подлежащий тотальному уничтожению. С тех пор как в его жизнь вошла Таня, чуждая страна под крылом его самолета стала постепенно наполняться людьми, убивать которых с каждым днем становилось труднее и труднее.

Чтобы скоротать время, Курт снова вытащил из портсигара сигарету и щелкнул зажигалкой. Серебряную зажигалку с эмблемой истребителей люфтваффе СС перед отъездом на фронт подарил отец – владелец фирмы по производству сантехники. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что наследник арийского рода Эккелей до потери сознания втюрился в русскую?

Представив одутловатое лицо отца с пивным румянцем на щеках, Курт усмехнулся. Он не любил отца, заново женившегося едва ли не на следующий день после смерти матери. Хотя Курту тогда исполнилось всего пять лет, он отлично помнит, когда в доме появилась мясистая фрау с влажным ртом, к которому словно приклеилась злая, неискренняя улыбка.

– Мой мальчик, правда, что ты будешь любить свою новую маму? – говоря это, отец крепко держал его за шиворот, чтобы не вырвался. – Ты должен мне пообещать, что никогда не обидишь Грету.

При упоминании имени мачехи Курта трясет до сих пор. Сейчас Грета ударилась в политику и стала ярой поклонницей Адольфа Гитлера, а отец боится и слово сказать ей поперек.

Наверху, на третьем этаже, хлопнула дверь, и Курт торопливо затушил сигарету и одернул китель. В груди стало горячо, словно впереди ждал воздушный бой с русским асом.

Летящие по ступенькам легчайшие шаги стучали в такт его сердцу. Жадный взгляд, направленный на лестницу, выхватил черные туфельки на каблучках, стройные ножки, край серого пальто, нежную руку в тонкой перчатке.

– Мадам Горн, – он выступил вперед, с болью заметив, что на лицо Тани набежала тень отчуждения.

– Герр Эккель, вы опять меня караулите? Я буду вынуждена поменять квартиру.

– Я вас и там найду.

Зря он это сказал, потому что в ее глазах промелькнула холодная ярость. Он видел подобное выражение в глазах других русских, когда они шли на смерть.

Она сухо бросила:

– Ах да, я забыла, что вы представитель нового порядка.

Презрение, с которым это было сказано, могло растопить лед, и Курт разъярился:

– Да, мы, немцы, несем Европе новый порядок, который вольет в старушку новые силы. Посмотрите вокруг: мир захлестывает чума коммунизма и управлять государством будут не сильные лидеры, а орды неумытых клошар, отрицающих частную собственность.

– Не берусь теоретизировать насчет сильного лидера, – перебила его Таня, – но в моей частной собственности вчера провели обыск и сделали это отнюдь не клошары.

Захлебнувшись речью, Курт побагровел:

– У вас обыск?

– У меня. А что, собственно, вас так удивляет?

«Таня, обыск… Но если она участвует в Сопротивлении? Тогда арест, пытки и виселица», – земля покачнулась и поплыла из-под ног. Курт сжал кулаки:

– Таня, я обещаю вам, что больше вас никто не побеспокоит, но вы не должны вмешиваться в политику.

Ему хотелось вложить в слова твердость, но получилось почти жалобно.

Метнув на него быстрый взгляд, Таня не ответила, быстро пройдя мимо него к входной двери.

«Скажет “до свидания” или не скажет? Если не скажет, то завтра меня собьют в бою», – с неистовой силой подумалось Курту, и как он ни пытался выдавить эту мысль из головы, она заполнила все его существо.

«Скажи, скажи, пожалуйста, скажи!»

Кажется, от напряжения он перестал дышать.

От хлопка двери в душе стало пусто и гулко.

Днем Курт Эккель сходил в комендатуру и поговорил с нужными людьми, настаивая, чтобы важную для рейха персону Таню Горн оставили в покое.

Через неделю его обгоревший самолет нашли партизаны.

Веселый парень из взвода разведчиков заглянул в кабину и лихо присвистнул:

– Гляньте-ка, ребята, а фриц-то почти целехонький, видать, кровью истек.

– Собаке собачья смерть, – сплюнул себе под ноги взводный, – сидел бы в своем фатерлянде, был бы цел. Мы его на пироги не приглашали.

* * *

Больше Таня не видела Курта Эккеля. Она не интересовалась, куда он подевался, но где-то к исходу весны мадам Форнье сообщила, что в квартиру Эккеля заселился другой жилец – тоже немец, по виду коммерсант. Новый сосед едва мог связать по-французски пару слов и казался добродушным дядюшкой с румяными щечками. Правда, Варя утверждала, что собственными глазами видела, как он заходил в гестапо и встречные офицеры при виде него брали под козырек.

– Час от часу не легче, – заметила Фелицата Андреевна на Варино сообщение, а Таня подумала, что нет худа без добра и в подъезд с таинственным коммерсантом лишний раз не сунется проверка.

Она по-прежнему оставалась связной, постепенно приобретая навыки опытной подпольщицы. В марте сорок второго она несколько дней прятала в бутике английского летчика, сбитого над Францией. Потом месье Пьер переправил его на побережье к рыбакам-контрабандистам. По скудным репликам, которыми месье Пьер перебрасывался с летчиком, Таня сделала вывод, что у рыбаков налажен канал связи с Англией и летчик не первый, кого они спасали. Еще месье Пьер утешил известием, что Марк в безопасности, это сняло камень с Таниной души и заставило Фелицату Андреевну прослезиться от радости. Варя была на седьмом небе от счастья.

Война тянулась, как тяжкая болезнь, от которой не было видно избавления. Зима, весна, лето и опять зима.

Порой отчаяние достигало такой величины, что Таня с трудом заставляла себя есть, разговаривать и молиться. Горе тисками стягивало горло. Красная Армия сражалась, но отступала, оставляя на растерзание врагу города и села. Киев, Минск, Великий Новгород, Брянск, Краснодар – слыша названия оккупированных населенных пунктов, Тане хотелось биться головой о стену, вцепиться рукой в косяк и жахнуть лбом со всего размаху, чтобы хоть на минуту забыться от горя. Однажды она так и сделала, набив себе огромную шишку, которую потом пришлось густо запудривать.

От выматывающего ожидания ужасных вестей Таня едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик отчаяния. Она похудела и подурнела, сосредоточивая свою жизнь на обрывках новостей по Би-би-си, где все чаще мелькало слово «Сталинград», похожее на стук рассыпанной дроби. Несколько раз Би-би-си повторяло фразу, наполняющую душу горькой гордостью:

«…За двадцать восемь дней была завоевана Польша, а в Сталинграде за двадцать девять дней немцы взяли несколько домов. За тридцать восемь дней была завоевана Франция, а в Сталинграде за это же время немецкая армия продвинулась с одной стороны улицы на другую».

В кратких, будоражащих снах Тане стал сниться Сталинград – город, где она никогда не была. Вдоль улиц лежали каменные обломки, запорошенные кровавым снегом, и стояли солдаты: светлые, с лицами усталых Ангелов, и темные, в рогатых шлемах древних ариев. Ее Юра был среди Ангелов. Она видела его четко, как в день последней встречи, только сейчас он был в шинели и с автоматом.

«Муж мой, любимый мой, пусть обойдет тебя смерть и рана не приблизится телеси твоему. На руки возьмут тебя, да не когда о камень приткнешь ногу твою, на аспида или василиска наступивши…» Если тревога становилась невыносимой, Таня брала в руки ключ от ленинградской квартиры и окуналась в белую ночь, когда она впервые повернула ключ в замке и увидела спящего Юру. Этот глоток памяти помогал не задохнуться в военных буднях.

А потом, в феврале сорок третьего, как взрыв, в скрипах радиоволн раздался торжествующий голос английского комментатора: «Армия Паулюса под Сталинградом уничтожена, советские войска перешли в наступление».

От счастья у Тани тряслись ноги, которые несли ее по улицам Парижа от бутика до дома. Едва накинув пальто, она бежала вперед, с трудом сдерживая в груди выплескивающуюся радость, и только на пороге поняла, что забыла поменять босоножки на туфли.

Сталинград оказался переломом в войне, и с того дня она стала жить, как выздоравливающий больной, в которого по капле вливаются новые силы.

И вот, наконец, настал день, когда в дверь квартиры забарабанили чьи-то кулаки, и голос мадам Форнье истошно прокричал:

– Мадам Горн, откройте, у меня важные новости!

Варя, только что намазавшая булку маргарином, уронила бутерброд на пол. Полуодетая Таня выскочила из ванной:

– Что случилось?

– Мадам Горн! Мадам Горн! – захлебывалась в крике домовладелица, пока Фелицата Андреевна спешила к двери.

С растрепанной прической, запыхавшаяся, мадам Форнье выглядела почти безумной. Не переступая порог, она выпалила на одном дыхании:

– Они высадились! Вы понимаете, союзники высадились на побережье! Конец войне, конец оккупации!

Не обращая внимания, что одета только в ночную сорочку, Таня побежала на лестницу за мадам:

– Что? Где вы это узнали?

– В очереди за мясом!

Ладони мадам Форнье уже били в дверь соседней квартиры, где жила тихая чета пенсионеров Мишо.

– В очереди могут ошибаться!

– Как бы ни так! – рука мадам Форнье описала круг, приземлившись на талии. – Я же не дурочка! Я сразу побежала к знакомой кухарке, которая работает у коллаборационистов. Вы должны ее помнить, как-то раз Марин помогала мне выпекать булочки для благотворительного базара. Она сказала, что рано утром хозяину позвонили из канцелярии и они с женой кинулись паковать вещи. Каково!

Выкрикнув последнюю реплику, мадам Форнье с новыми силами напала на дверь семьи Мишо, сигналя в звонок короткими звучными трелями:

– Месье Мишо, мадам Мишо, откройте, чрезвычайное сообщение!

Таня оперлась двумя руками о перила, посмотрев вниз, в головокружительную глубину крутых лестничных пролетов. Светлый квадрат пола дробился в глазах на мозаичные брызги. Значит, американские и английские войска ступили на землю Франции. Долго же они ждали, отсиживаясь в безопасном месте, пока Красная Армия не переломит ход войны. Поток мыслей захлестывал и не давал дышать, но над всем ее существом безраздельно властвовали лишь два чувства – любовь и надежда, и оба они были неразрывно связаны с Родиной, которая сейчас напрягала последние силы.

* * *

После известия о высадке сил антигитлеровской коалиции в Нормандии о работе и речи не шло, поэтому бутик Таня решила не открывать, а вместо этого побежала к Люде слушать радио. Сидеть дома или в магазине представлялось совершенно невозможным.

Сногсшибательная новость о высадке десанта пошла гулять по Парижу после полудня. Город гудел растревоженным ульем, рассыпая на лицах парижан то радость, то озабоченность, то откровенный страх. Тане казалось, что все жители вступили в один общий заговор, прорывающийся в понимающих взглядах и выразительно поднятых бровях.

– Вы слышали, мадам Таня? Нас можно поздравить! – махнул ей рукой старик из сувенирной лавки.

Июньское солнце обливало витрину его крохотного закутка, отражая синее небо с белыми облаками.

Он не объяснил, в чем суть дела, но Таня понимающе кивнула головой:

– Конечно, месье Сириль!

В руках старик держал стопку открыток с видами Парижа и нервно тасовал их, наподобие колоды карт. Морщины на его лице складывались в счастливую улыбку:

– Я думаю, что мои сувениры скоро понадобятся им, – он ткнул пальцем вверх, явно имея в виду парашютистов. – Да, да, да, и не говорите, что это не так!

Таня слегка обняла его за плечи, и он по-детски потерся подбородком о ее щеку, оставляя на коже влажный след от слез радости.

Люди болтали, что союзники высадились в двухстах пятидесяти километрах от Парижа – пять часов езды на авто. Четыре года назад немцам понадобилось всего несколько дней, чтобы добраться из приграничного Шалон-сюр-Марн почти до Лиона. А это примерно такое же расстояние.

Как скоро освободители будут в Париже? Таня подумала, что война во Франции начала обратный отсчет, оставляя на долю России самое тяжелое, страшное и кровавое.

Люда жила в небольшой квартирке около площади Тертр, где стояла вечная сутолока праздношатающейся молодежи, причисляющей себя к художникам. Кое-кто расставлял мольберты со своими рисунками, зачастую выглядевшими беспомощной мазней ученика художественной школы, кто-то в ближайшем кафе прихлебывал кофе, кто-то пел, кто-то пил. Долговязая девица с распущенными волосами, сидя нога на ногу, громко рассуждала о импрессионистах. Таня услышала фамилию Модильяни и сразу вспомнила рисунок дамы в зеленой шляпе и заострившееся личико Марка, когда он ждал ее решения.

– Я знала, что ты прибежишь слушать радио, – сказала Люда, пропуская Таню в комнату, – я тоже не отхожу от приемника. Посмотри, даже одеться не успела.

Люда была в полосатой пижаме цвета канарейки, с одной серьгой. Вторая сережка, брошенная второпях, валялась посреди стола, на котором стоял радиоприемник. Хотя оккупационные власти не принуждали сдавать коротковолновики, в целях безопасности было их лучше не иметь, и многие французы добровольно снесли радио на помойку.

Люда была одной из немногих, кто ничего не боялся.

В углу стояла софа, кое-как застеленная красным покрывалом, на встроенном в стену шкафу висело круглое зеркало, отражавшее окно в обрамлении кроны старого платана.

– Что говорят? – Таня указала глазами на приемник.

– Глушат, почти ничего не разобрать, – толчком ноги Люда пододвинула к Тане второй стул: – Присаживайся.

Чтобы спрятаться от любопытных ушей соседей, они с головой накрылись стеганым одеялом и, задыхаясь от духоты, стали вслушиваться в треск радиоволн, сквозь которые проскакивали отдельные слова. Их смысл представлял собой какую-то дикую абракадабру из набора фраз. Напрягая слух, Таня сумела понять, что маленькие лошадки пришли первыми, гортензии скоро расцветут, а садовникам завезено много лопат и тачек. Видимо, это был шифр, суть которого знали лишь посвященные.

На следующий день в Париже перестало действовать метро и по нескольку раз на дню отключали электричество. Прекратилась подача газа, а на магазинах повисли таблички «Закрыто».

Парижане с головой ушли в хозяйственные заботы, стягивая для выживания последние резервы. Буквально за пару дней спички, свечи и соль стали цениться на вес золота. В очередях у редких открытых лавок люди жаловались, что вынуждены сидеть в темноте, деля свечу на сантиметровые кусочки, а карбид для ацетиленовых ламп взвешивать на аптекарских весах.

– Не видели французы настоящих лишений, вот и стонут из-за всякой ерунды, – укоризненно сказала Варе Фелицата Андреевна после того, как мадам Форнье остановила их в подъезде и целый час убивалась по поводу опилок для кухонной плиты.

Вслед за магазинами и транспортом перестала работать почта. Отсутствие писем парижане встретили стоически.

– Главное, чтобы работал телефон, – говорили люди. – Если замолкнет телефон – всему конец.

Когда забастовала полиция, горожане ожидали грабежей и беспорядков, но было тихо. Город затаился и ждал, перемалывая тревожные слухи и сплетни.

На второй неделе после высадки союзников начался исход немцев из Парижа. Все улицы были запружены потоками транспорта, идущего по направлению к границе. На перекрестках стояли очереди из автомобилей всех видов и мотоциклов, натужно ревели грузовики, битком набитые немецкими офицерами и солдатами, над городом стояли гвалт, шум и ругань.

Через несколько дней утром к Тане вдруг пришла Люда. В голубом платье с крошечным воротничком и в белой шляпке она выглядела на десять лет моложе, такой, какой была при первой их встрече.

– Таня, Фелицата Андреевна, Варя! – Люда едва могла говорить и выпаливала слова короткими фразами. – Вы не поверите – они в Кламаре! Почти совсем рядом!

– Кто, американцы? Англичане? – наперебой воскликнули Таня и Фелицата Андреевна.

– Да нет же, французы. Армия Леклерка!

Люда подхватила Варю под руки и вихрем протанцевала с ней по комнате.

– Когда я шла по улице, кое-кто уже вывешивал в окнах французские флаги! Родные мои, мы дожили! До-жи-ли!

Фелицата Андреевна озабоченно скользнула рукой по лбу:

– Вот что, девочки, за работу. Танюша, расчехли швейную машинку. Мы тоже вывесим флаг, только поменяем местами полосы, чтобы получился российский триколор.

– Теперь бы дожить до нашей победы, – негромко сказала Таня, и все вдруг замерли, потому что поняли, какую победу она имеет в виду и сколько русских голов еще будет положено в борьбе с нацистами.

Берлин, 1945 год

Громадный дом на улице Лаунберг с черными цифрами на стенах «22–24» стоял как заговоренный. Весь день по дому стокилограммовыми снарядами лупили гаубицы. Первый выстрел бронебойным снарядом, второй – фугасным. Мощная кладка тряслась и стонала так, что Юрию стало жалко дом. В конце концов, здание не виновато, что его используют как фашистскую цитадель. Здесь, в пригороде Берлина, гитлеровцы подготовились к обороне основательно.

«Помнят Сталинград, сволочи», – подумал он, отхлебнув из фляжки глоток тепловатой воды, пропахшей тиной.

Такой мощный оборонительный рубеж в европейском городе встретился впервые, и теперь он со злостью смотрел на противотанковые баррикады поперек улиц, представлявшие собой обломки кирпичных стен толщиной до трех метров, усиленных рельсовыми перекрытиями. Сразу за баррикадами противником были установлены танки или самоходные орудия, основные перекрестки простреливались противотанковым и пулеметным огнем.

Здесь с ходу не проскочишь. А задержись хоть на миг – рискуешь схватить в броню фаустпатрон. Фаустники представляли для танков огромную опасность. Фаустпатрон прожигает броню насквозь, а если выстрелят в корму – самое уязвимое место, то от танка останется только сгоревший остов.

– Никольский, попробуй прорваться в обход, – сквозь помехи пискнул динамик шлемофона и замолк, перекрытый звуком ближнего взрыва.

Подавая сигнал механику-водителю взять вправо, Юрий стукнул его по правому плечу. В обход так в обход. Голос был сорван уже давно, но сейчас говорить не требовалось – все равно грохот канонады забивал пространство, если можно назвать пространством тесную кабину с пятью членами экипажа: с ним – командиром танка, командиром орудия, механиком-водителем, заряжающим и радистом-пулеметчиком.

Движение далось Юрию с трудом, потому что сразу заныло, застучало в раненом легком, выдувая воздух из тела. Он несколько раз глубоко вздохнул, еще больше перекрывая себе приток кислорода – дышать в танке было решительно нечем.

Механик-водитель Кудрин перебросил рычаг, направляя тяжелую машину в проулок между руинами:

– Так точно, вправо, товарищ старший лейтенант.

Юрий не мог слышать Кудрина, но знал, что тот всегда отвечает вслух, когда надо и когда не надо. Привык за годы учительства.

Тяжело сглотнув, Юрий припал к панораме, напряженно отслеживая каждое движение противника. Командир танка работает как циркач: сам наводит, сам стреляет, командует заряжающим и механиком-водителем, по радио связывается с танками взвода. Навел на цель – нажимай сапогом на голову механику: огонь! Бывало, обрывая голосовые связки, кричишь: «Бронебойным, осколочным, бронебойным»…

Звякают боками отстрелянные гильзы, в башне нечем дышать от пороховых газов, мотор ревет.

Гаубица напротив дома снова выплюнула снаряд. Фасад пошатнулся в агонии и стал медленно оседать, превращаясь в кучу обломков, из которых с поднятыми руками стали выползать фрицы.

К вечеру их мотострелковая бригада полностью овладела пригородом Шмаргендорф, сделав привал в старом парке с разбегавшимися в стороны широкими аллеями. Гусеницы танков перемалывали кроны деревьев, сбитые выстрелами. Торчали вверх обломки стволов, там, где когда-то была клумба, зияла глубокая воронка, на самом краю которой спиной вверх лежал убитый немецкий солдат.

Разминая ноги, Юрий упруго выскочил на еще теплую броню танка и посмотрел в направлении Берлина. Свежий весенний ветерок приятно холодил разгоряченное лицо, обдувая щеки и волосы и принося с собой запах гари. Далеко за городом по темному небу металось малиновое зарево, прошитое огненными трассами выстрелов. Несколько часов отдыха – и снова в бой.

«Вот, папочка, и конец войне. Знал бы ты, сколько крови и слез… Хотя ты знаешь, и видишь, и не раз спасал меня», – подумал Юрий.

– Командир, спускайся, – оборвал мысли голос заряжающего, – я жратву принес.

– Не жратву, а ужин. Сколько тебя, Ефремов, учить можно? А еще собираешься в пединститут.

– В институте я армейский лексикон в запас отправлю. До следующей войны, – сказал Ефремов.

– Тьфу на тебя, одной войны на столетие хватит… – Юрий сделал паузу, – нет, на тысячелетие! Надо фашистов так разбить, чтоб никто никогда в мире и мечтать не смел даже смотреть в нашу сторону.

Котелок в руках Ефремова источал густой аромат лаврушки и мяса, от которого немедленно потекли слюнки.

Юрий соскользнул вниз, сразу почувствовав, как земля дала резкий крен на сторону. Он усмехнулся: за день так в танке наболтаешься, что твердь кажется непривычной. Но ничего, осталось еще немного, еще чуть-чуть. Дойти бы до Берлина, посмотреть, как над Рейхстагом полощется красное знамя, а потом поехать во Францию и разыскать Таню. Юрий знал, что последнее невозможно, но мечта о встрече с Таней была той спасительной ниточкой, за которую он держался все прошедшие годы.

И сразу в груди заныла тревога: как она там, жива ли? Из памяти в который раз выплыл день, когда однажды ночью повернулся ключ в замке и в тишине раздались осторожные шаги, словно кто-то ступал по хрупкому льду. Танин приезд он помнил до мелочей, перебирая в памяти каждое драгоценное мгновение. Ее руки, губы, волосы, быстрая улыбка, глаза, которые в момент волнения становились черными, почти агатовыми.

А сколько за предвоенные годы было написано писем! До войны Юрий слал их на Танин парижский адрес, не указывая отправителя, опуская в почтовый ящик как в полынью. Неужели ни одно письмо не дошло?

Он принял из рук Ефремова горячий котелок. Зачерпнув желтоватый рис с крупинками черного перца, жадно отправил ложку в рот и только потом поискал глазами, куда бы присесть. Взгляд уткнулся в поваленный дуб толщиной в несколько обхватов.

– Товарищ старший лейтенант, здесь есть скамейка. Мы с ребятами уже брезент натянули, – жарко зашептал над ухом радист-пулеметчик, совсем молоденький малец, только что прибывший на замену убитому Квасову.

– Спасибо, Сережа, я тут посижу, а вы с ребятами покемарьте, пока есть свободная минутка. Времени в обрез.

– После войны отоспимся, – белозубо засмеялся Сережа, – у меня сна ни в одном глазу. Как подумаю, что скоро Берлин, – плясать хочется.

Как будто подслушав Сережину идею, совсем рядом переливисто заиграла гармонь, с лихим посвистом выпуская мелодию сквозь разорванные мехи. И хотя музыка по парку разлеталась веселая, на душе вдруг стало светло и грустно, как бывает в конце изнурительного пути, выбравшего все силы до последней капли.

Когда Юрий, чиркая ложкой по днищу котелка, выскребывал кашу, по колонне покатился крик:

– Товарищи офицеры, к командиру полка!

Гармонь всхлипнула и смолкла.

– Бегом марш! – озорно закричал кто-то из темноты в глубине парка.

В два жевка проглотив кашу, Юрий сунул котелок в руки Ефремову и быстрым шагом пошел к головному танку.

Париж, 1945 год

Ранее утро рассыпало по паркету яркие золотые брызги.

«Хоть веником подметай», – подумала Фелицата Андреевна и пошла в кухню, словно бы и вправду хотела собрать на совок солнечные осколки. Она только что проводила Варю в школу, а Таню на работу, и наслаждалась временным затишьем.

Хорошая весна в этом году – пасхальная, с нарастающей внутри светлой радостью. Красная Армия наступала, и со дня на день ожидалась сдача Берлина. В воображении Фелицата Андреевна представляла последнюю битву сродни падению Иерихона: затрубят трубы русского оружия и рухнут стены, погребая под собой всю мразь, что вылезла на ясный свет. Чтобы не пропустить сводку новостей, Фелицата Андреевна увеличила звук радио как раз в тот момент, когда диктор стал сообщать о безоговорочной капитуляции. Пальцы, лежащие на ручке приемника, дрогнули, и торжествующий голос диктора наполнил квартиру до отказа: «Восьмого мая в пригороде Берлина Карлсхорст состоялась церемония подписания окончательного Акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии».

Окружающий мир сначала потух, а потом вспыхнул и закружился пестрой павловопосадской шалью. Чтобы не упасть, пришлось упереться руками в спинку стула.

Значит, конец войне, мир. Господи, сила Твоя!

Почти на ощупь Фелицата Андреевна дошла до окна и резко распахнула створки, чтобы впустить в дом первый мирный день после пяти страшных лет горя и неизвестности. Внизу по мостовой спокойно шли пешеходы. В кафе на углу сидела пара ранних посетителей. Жена булочника, вооружившись ведром и тряпкой, мыла витрину магазинчика.

Фелицата Андреевна подумала, что Большая война для французов закончилась в прошлом августе вместе с уходом немцев, оставив в Париже лишь отголосок дальней бури. Париж пел, любил, пек булочки и обсуждал моды, в то время как Россия сражалась с фашизмом практически один на один. Сражалась и победила.

– И ныне, и присно, и в бесконечные веки, – произнесла вслух Фелицата Андреевна первое, что пришло ей на ум.

Сейчас хотелось быть не в Париже на улице Мучеников, а в Ленинграде на Дворцовой площади. Наверное, там собралась толпа людей с родными, измученными лицами. Многие плачут, но глаза все равно сияют счастьем и радостью. Обнять бы их, опуститься на колени перед их подвигом и стоять с повинной головой за то, что все это время была далеко от Родины.

Фелицата Андреевна внезапно засуетилась: новость разлетится мгновенно, прибегут Таня и Варя, наверняка придут Люда и друзья по эмиграции. Она побежала печь пирог, но рассыпала единственный стакан муки, а яйцо разбилось прямо в раковину. Бросившись подметать, Фелицата Андреевна запуталась в фартуке, ушибла об косяк колено, села на пол и заплакала, размазывая по щекам слезы радости. Поскольку она была одна, то не стеснялась выплескивать чувства, тихонько по-крестьянски подвывая и сморкаясь в кухонное полотенце. И так сладостно было плакать, что Фелицата Андреевна внезапно почувствовала себя маленькой девочкой в матросском костюмчике, к которой сейчас прибежит мама и утрет слезы душистым платком.

Короткий звонок в дверь заставил ее резко встать. Вытерев слезы быстрым движением, она поправила прическу и одернула платье. Скорее всего, это свои спешат поздравить. Первое, что она увидела за дверью, были мужские ладони, державшие кепку, наполненную кипенью разноцветных фиалок. Нежно-розовые, голубые, белые тона переплетались в причудливую волну из нежных цветов. Удивленная, Фелицата Андреевна отступила внутрь квартиры.

Букет покачнулся, открывая невысокого человека, одетого в скромный серый костюм. Его лицо показалось Фелицате Андреевне смутно знакомым. Кажется, она видела этого человека около Таниного бутика… И еще где-то… Где-то там, в размытой дождями петербургской дымке.

Пытаясь вспомнить, она непроизвольно коснулась лба, легко скользнув пальцами по коже:

– Пожалуйста проходите. Вы, наверно, к Тане?

Петр Евграфович с робостью улыбнулся и по-русски сказал:

– К вам, Фелицата Андреевна. Пришел поздравить вас с Великой Победой.

Прага, 1945 год

С Вышеградского холма лежащая внизу Прага казалась миражом, настолько сказочно выглядели игрушечно-красные крыши зданий и темные готические шпили соборов. Пронизанный шпилями, густой майский воздух стекал вниз, к Влтаве, которая лениво искрилась глубинными блестками, как будто по песчаному дну скользили мириады юрких рыбешек.

Юрий откинулся спиной на скамейку и с опаской скосил глаза в сторону госпитального корпуса. Повернуть голову мешала тугая повязка, придававшая ему вид египетской мумии: две дырки для глаз, дырка для рта и дырка для носа.

Обгоревшее лицо болело так, что хоть кричи.

Сейчас придут медсестра или врач и начнут ругать, что он нарушает режим и что больным с высокой температурой надо лежать, а не шастать по больничному парку, и вообще у него завтра операция, которая неизвестно еще чем закончится.

А что делать, если на воздухе лучше, чем в больничной палате, насквозь пропитанной запахом махорки и кровавых бинтов?

Превозмогая боль, Юрий достал карандаш и написал на конверте Танин адрес – он помнил его наизусть. Буквы вышли кривыми, словно писал безграмотный или пьяный, но по-другому не получалось, потому что пальцы были разбиты в кровь и еще не зажили. В письме Юрий сообщил Тане, что остался жив, хотя и тяжело ранен, что любит ее и желает ей счастья в личной жизни и что не погибнуть в войне ему помогла память об их теперь уже далекой встрече.

Конверт принесла Алгбета, девушка из госпитальной обслуги, которая мыла полы в их палате. Она же опустит письмо в почтовый ящик. Алгбета утверждала, что почта работает и письмо непременно дойдет до адресата.

Алгбета объяснялась, мешая немецкие и чешские слова, но все же они нашли общий язык, потому что немецким Юрий владел вполне сносно, хотя, конечно, не так хорошо, как французским.

Согнув руку, он осторожно приложил ладонь к забинтованной щеке, стараясь хоть на время отвлечься, но получилось только хуже, потому что пульсирующая боль заполнила всю черепную коробку, отдаваясь в плечо и шею.

Его ранило в день Победы, когда их танк с ходу смял оборону немцев. Случилось это в предместье Праги, куда бригаду перебросили на помощь Пражскому восстанию.

Приказ заправиться горючим, пополнить боекомплект и ждать приказа был получен в ночь на пятое мая. На следующий день танковый корпус вышел к Эльбе, и только в ночь девятого мая среди столбов пыли промелькнул поворот на Прагу.

Фаустник выстрелил по колонне танков из руин старого монастыря. Прожигая броню, кумулятивная граната огненным вихрем ворвалась в машину. Брызги горячей стали ударили в лицо, убив на месте радиста-пулеметчика. Рыжим заревом огонь побежал к боеукладке и бакам с горючим. Резко и страшно вскрикнул и замолчал заряжающий. Если бы люк был закрыт, то огонь в несколько секунд выжрал бы все внутренности танка до черного, мазутного пепла. Юрий не помнил, какая сила вынесла его наверх. Очнулся, только когда сбросил на землю тяжелое тело сержанта Ефремова. Горелые волосы шевелил ветер. Рядом пылали танки, шел бой. Метнувшись на землю, Юрий выдернул из чьей-то мертвой руки пулемет и, не разбирая цели, палил в сторону развалин, пока в глазах не смешались земля и небо.

* * *

Положив письмо пана русского офицера в сумочку, Алгбета резво побежала по узкой улочке, круто спускавшейся к берегу Влтавы. На повороте она задержалась и вытянула ногу, чтобы полюбоваться на чудесные туфельки, которые мать разрешила надеть ради праздника Победы. Коричневые, с белыми кнопочками туфельки облегали ногу так ладно, что Алгбета чувствовала себя по меньшей мере герцогиней, если не сказать – принцессой. Хорошего настроения добавляла красная юбка с широкой зеленой полосой и симпатичная белая блузка на перламутровых пуговках.

Алгбете недавно исполнилось шестнадцать лет, и она была по уши влюблена в соседского Вацлава. Ах, Вацлав! Он участвовал в восстании против фашистов, и если бы не подоспели русские танки, то быть беде.

От мысли, что могло бы случиться с Вацлавом, если бы фашисты победили, у Алгбеты похолодело в груди. Она потрясла головой и улыбнулась: что толку думать о том, чего не произошло? Главное, что сейчас поганый Гитлер отравился, а Вацлав жив и здоров, и еще на улице стоит прекрасная погода и светит солнце.

И все это счастье чехам подарили те русские, что ворвались на танках в Прагу. От немолчного гула сотен моторов старая Прага очнулась и вздрогнула.

– Ура! Русские! Русские!

Ошалевшие от счастья горожане неслись на улицы, засыпая советские танки охапками весенних цветов. Хозяйки совали в руки солдатам снедь, бутыли домашнего вина, колбасы, булочки. Алгбетина мама ухитрилась стащить молодого солдатика с брони и расцеловать в обе щеки. У него было уставшее лицо с черными полосами копоти на лбу и красные глаза, слезящиеся то ли от пыли, то ли от радости.

Вблизи ратуши толпа народа подхватила на руки автомобиль с советским военачальником Коневым. Теперь его фамилию знает вся Прага. Смеясь, он выскочил на землю – обыкновенный человек, который смог подарить жизнь ее Вацлаву и многим тысячам чехов.

На своем недолгом веку Алгбета никогда не видела, чтобы Прага ликовала с таким упоением.

Желая угодить пану офицеру, Алгбета решила не опускать письмо в почтовый ящик, а отнести прямо в почтовое отделение. Правда, путь к офису лежал мимо руин разбомбленного особняка. Говорят, там вчера нашли убитого русского солдата, но если превозмочь страх и пробежать быстро-быстро, то ничего страшного не случится. В конце концов, комендатура обыскала все окрестности. Тут Алгбета вспомнила о подземных ходах княгини Либуше, о рыскающих по ночам недобитых фашистах и заколебалась: идти – не идти. Но Вацлав приглашал вечером пойти погулять на Карлов мост, а сейчас уже почти шесть часов и, значит, надо спешить.

Недобрые слухи об этом месте ходили еще до войны. Местные жители пугали, что ночью по особняку бродит дух хозяина, в Средневековье умершего от чумы, и душит крыс, которые занесли в город чуму. Крыс Алгбета боялась едва ли не больше привидений. Привидение еще поди найди, а крысы всегда тут как тут.

Прежде чем пробежать мимо опасного места, Алгбета, как благоразумная девушка, внимательно присмотрелась к руинам, зиявшим темными окнами. Та стена, около которой разорвалась бомба, высилась грудой битых кирпичей. Три остальные стены выстояли, чудом удерживая дырявую крышу, из которой гнилым зубом торчала широкая труба камина. Алгбета прижала к себе сумочку с письмом и быстрым шагом пошла через двор, стараясь, чтобы на туфельки не попало ни крошки пыли. Под ноги скатилось помятое ведро с дырявым днищем. В щербине асфальта лежало несколько разбитых розовых чашек с золотым ободком. Они были похожи на нежные лепестки, случайно упавшие в грязь.

«Когда я буду готовить себя приданое, то обязательно куплю пару таких чудных чашек», – подумала Алгбета, но вдруг прямо из окна первого этажа выскочил какой-то человек и грубо зажал ей рот.

Яростно отбиваясь руками и ногами, она не понимала, куда ее тянут и что хотят с ней сделать. С силой мотнув головой, Алгбета ухитрилась укусить ладонь, давившую на щеки, и услышала короткое немецкое ругательство. От удара в живот в глазах стало темно, но все же она сумела вырваться и выбежать на дорогу.

«Немцы! Немцы!» – это было единственное слово, которое всплыло в памяти. Все остальное Алгбета напрочь забыла и пришла в себя только через месяц, первым узнав Вацлава, который дежурил возле ее кровати.

Париж, 1945 год

С набережной Сен-Бернар открывался чудный вид на Нотр-Дам-де-Пари.

Каменное кружево старого собора крахмаль-но застыло в темном июльском небе с россыпью золотых звезд. На углах соборных башен, словно собаки, ожидающие хозяина, сидели химеры. На Аркаде Королей замерли цари Древней Иудеи в белых одеждах. Во время Французской революции Робеспьер в припадке ярости приказал срубить статуям головы, но время и руки мастеров сумели вернуть в мир красоту. В отличие от людей погибшие статуи можно воскресить. Высокие пилястры тянули пропорции вверх, и затейливо украшенное лепниной, массивное сооружение казалось невесомым как пушинка.

Таня подумала, что если бы ажурный шпиль не прикалывал собор к небесам, то Нотр-Дам-де-Пари мог улететь от порыва свежего ветра с Сены.

Она обернулась к своему спутнику:

– Никак не могу налюбоваться на эту красоту.

Высокий, симпатичный мужчина в безупречном костюме цвета беж согласно улыбнулся:

– Мне не часто доводится бывать в Париже, но сюда прихожу обязательно. Здесь чувствуется поступь истории, не правда ли?

С Алексеем Таня познакомилась неделю назад, когда он пришел в бутик и на примитивном французском сказал:

– Мадам, я ищу подарок для моей матушки, и парижские знакомые уверили, что лучшего сувенира, чем ваши ожерелья, не сыскать во всей Франции.

У мужчины были голубые глаза с легкой татарской косинкой и курносый нос, придававшим ему сходство с озорным петрушкой.

– Прошу вас, выбирайте.

Таня подвела покупателя к стойке с бусами и провела пальцами по прозрачному каскаду, зазвеневшему под ее рукой.

– Месье иностранец?

– Американец.

«Само собою, американец», – подумала Таня, потому что послевоенный Париж был наводнен американцами, как невод селедкой во время путины. Американцы раздражали французов своей нахрапистостью. В отличие от соотечественников, этот вел себя очень скромно и сразу представился:

– Алекс Круглофф.

– Русский?

– Русский, – он пристально посмотрел на нее. – Вы тоже русская? Я сразу подумал, что не бывает таких красивых француженок, и угадал! – Его глаза смеялись.

Алексей оказался родом из Рязани, и после революции его семье тоже пришлось хлебнуть немало горя. Впрочем, он говорил о прошлом без горечи: что было, то прошло, а если постоянно теребить пережитое, то можно свихнуться. Скитались долго: Шанхай, Стамбул, Африка, потом судьба занесла в Америку. Там он занялся проектированием самолетов и вполне преуспел. С женой развелся, детей нет.

На следующий день Алексей пришел перед закрытием бутика и попросил показать ему город.

Немного стесняясь, он объяснил:

– Понимаете, Танечка, я хочу увидеть Париж глазами парижанина, а не туриста. Наверняка у вас есть любимые закоулки, куда не ступала нога экскурсанта.

Они бродили почти до полуночи, блуждая по запутанным улочкам старого города. Где-то вдалеке стонала шарманка, и ветер играл листвой деревьев, охраняющих покой Елисейских Полей. Переходя через горбатый мостик, Алексей продекламировал Аполлинера:

– Под мостом Мирабо тихо Сена течет

И уносит нашу любовь…

Я должен помнить: печаль пройдет

И снова радость придет…

– Печаль пройдет… – повторила вслед за ним Таня, подумав, что в последнее время неистовая тоска по Юрию как-то сгладилась, перейдя в новую стадию. Он все еще жил внутри нее, но постепенно переставал быть реальным мужчиной, становясь светлым образом, дотянуться до которого казалось невозможным.

Потом они добрели до собора Нотр-Дам-де-Пари.

– Таня, ты позволишь пригласить тебя на ужин?

Обжигая дыханием, Алексей поцеловал ее в запястье, и Таня с удивлением поняла, что совсем не против провести вместе еще один вечер. С Алексеем ей было невероятно легко.

Все мужчины, с которыми сталкивала судьба после рождения Вари, оставляли ее полностью равнодушной. Но это послевоенное лето было таким восхитительно-ярким, будоражащим, что непринужденно подумалось: «А почему бы и нет? Ужин ни к чему не обязывает».

Прага, 1945 год

Дерматиновую сумочку Алгбеты нашли автоматчики, когда прочесывали развалины особняка. Затоптанная ногами, она валялась в подвале на куче угля.

Ефрейтор Пахом Зырянов наклонился и потянул за ремешок, поднимая вверх облачко черной пыли.

– Товарищ старший лейтенант, здесь дамская сумочка.

Старший лейтенант подошел и лениво заглянул внутрь. Носовой платок, несколько медных монет, фотокарточка смазливого паренька и письмо. Ничего интересного. Наверное, немец, которого здесь застрелили, грабил дамочек.

– Выброси эту рвань, Зырянов, вряд ли она пригодится хозяйке. А письмо она новое напишет. Видишь, без штампа, значит, еще не отправленное. Адрес непонятный: Paris. Где такой?

– Не знаю, товарищ старший лейтенант, я был только в Праге иа Кутной Горе. Там собор святой Варвары, вот такой огроменный! – Показывая мощь собора, Зырянов привстал на цыпочки, едва не спикировав носом вниз.

– Но, но, потише, а то впаяют выговор за несознательность, – поморщился старлей. – Собор ему, видишь, понравился. А еще комсомолец.

– Коммунист, товарищ старший лейтенант, – поправил Зырянов, – под Курском вступил.

– Тем более кончай религиозную агитацию разводить.

Старший лейтенант был на ногах вторые сутки, и в голове у него неумолчно шумел прибой, как будто недалеко раскинулось бурное море.

Широко зевнув, он посмотрел, как Зырянов отшвырнул сумку на землю, и подумал, что хорошо бы завалиться спать прямо здесь, в прохладном подвале. Положить под голову ложе автомата, накрыться фуфайкой – и поминай как звали. Заснуть и увидеть во сне маму с банкой парного молока в руках. Борясь с усталостью, он насупил брови:

– Пошли, ефрейтор, нам еще предстоит обойти два соседних дома и перешерстить пустырь.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант.

Не дойдя нескольких шагов до выхода, Зырянов вернулся, достал из сумки письмо и сунул его в карман.

За всю войну Пахом получил только одно письмо – от соседки Анны. Было это под Мариуполем, когда живыми от их взвода осталось трое раненых: он, мальчишка-лейтенант с тонкой шеей и пушком над верхней губой, да пожилой солдат Кузякин. Неподалеку от траншеи горел подбитый немецкий танк. Порыв ветра уносил вверх жирный столб бензинового дыма. Спихнув с себя мертвое тело пулеметчика, Пахом тяжело привалился на бруствер, не веря, что бой переместился в сторону моря, и наступило временное затишье.

Оглохший от артподготовки, он не сразу расслышал хриплый голос вестового:

– Пляши, Зырянов, тебе письмо.

В этот момент Пахом пытался зубами затянуть конец бинта, перевязывая рану на левом плече, да так и застыл с бинтом во рту. Писать ему было некому. Жена перед войной подалась на стройку Московского метро, а дочка Женька, еще малолетка, оставлена на соседей. За нее душа болела.

Принимая конверт, Пахомовы руки дрожали так, словно успели перетаскать к орудию груду ящиков со снарядами. Сперва подумал, что контузило, но потом маленько оклемался и цепко рванул край конверта.

Соседка наказывала бить врага крепче и сообщала, что дочка Женька присмотрена, не голодает и не холодает, хотя с продуктами в деревне худо. На обратной стороне бумаги в косую линейку Женька неумело нарисовала морковку и коряво подписала: «Папа это марковка с нашево огорода».

Пряча слезу за воротником шинели, Пахом приблизил письмо к лицу и втянул ноздрями воздух, пытаясь уловить хоть один из тех запахов, что пронизывают родную деревню Вязовку снизу доверху. Нарисованная морковка вдруг показалась ему самой прекрасной картиной на свете. Небось, Женька дергает сейчас моркву из грядки, вытирает о подол и хрумкает, весело жмурясь. А в лесу слой грибов пробился. Выйти бы утром, в туман, чтоб ноги в росах, да прошагать с корзинкой до дальнего соснового бора за заливным лугом.

Когда со стороны противника протарахтела очередь, Пахом сунул письмо за пазуху, поближе к сердцу, чтоб не потерять клочок далекой деревенской жизни, прожигающий душу как уголек. Письмецо это на его горбу до Берлина доехало, а потом в Праге оказалось, но скоро, совсем скоро, покатит в воинском эшелоне домой, на Восток, туда, где за лес закатывается огромный малиновый диск летнего солнца.

Париж, 1945 год

Июль принес в Париж африканский зной, поэтому в ресторан Таня пришла в открытом лазоревом платье, отделанном у выреза белой полосой косой бейки.

Целуя ее в щеку, Алексей не мог скрыть восхищения:

– Выглядишь сногсшибательно! Мне будут завидовать все мужчины Франции.

Светлый парусиновый костюм сидел на Алексее с легкой небрежностью. Загорелая кожа и белокурая шевелюра придавали ему облик голливудского актера, что явно не осталось незамеченным французскими девушками. Таня успела перехватить многозначительный взгляд дамы у барной стойки и улыбнулась.

Из окна ресторанчика близ площади Трокадеро отлично просматривалось острие Эйфелевой башни, свитое из металлических лент и перекрестий.

– Я должен извиниться, что выбрал ресторан наугад, – сказал Алексей, когда официант подводил их к столику. – Но мне показалось здесь уютно и тихо.

– Действительно, очень мило. Хотя я совершенно не капризна и вполне удовлетворилась бы обычной забегаловкой.

Таня оглядела круглый зал на несколько столиков, покрытых свежими скатертями цвета бордо. Посреди каждого столика стоял изысканный букетик фиалок, из которого возвышалась голубая свеча. За соседним столиком с чашкой чая сидела девушка, а за столиком у входа расправлялись со шницелями два офицера в форме английских войск.

Алексей шутливо поднял руки вверх:

– Таня, ты меня обижаешь. Побывать в Париже и не отведать настоящей французской кухни – с моей стороны было бы преступлением. – Он чиркнул зажигалкой, и над свечой заметалось крошечное пламя. – Что ты рекомендуешь заказать: конфит из утиных ножек или доб с говядиной и копченой свининой?

Произнося незнакомые названия, Алексей так смешно сморщился, что Таня не удержалась от смеха:

– Если хочешь отведать деликатес, то попроси лягушачьи лапки.

Он поперхнулся, в показном ужасе приложив руку к сердцу:

– Фу! Неужели ты можешь их есть?

– Конечно нет! До такой степени я не успела офранцузиться. Но ты же хотел истинную французскую кухню.

– Но не экстремальную. Если мама узнает, что я перекусывал лягушками, то оставшуюся жизнь мне придется питаться в изгнании.

– Бедный, – приняв шутливый тон, Таня указала пальцем в меню. – Пожалуй, доб понравится тебе больше утиных ножек. Хотя лично я предпочитаю шницель вульгарис, без всяческих изысков. Дешево и сердито.

– А я не хочу, чтобы дешево, – Алексей накрыл ее руку своей рукой и серьезно заглянул в глаза, – я хочу, чтобы у такой женщины, как ты, было все самое лучшее.

Танины пальцы стали деревянными. Собираясь в ресторан, она прекрасно осознавала, что там между ней и Алексеем состоится важный разговор, но думать на эту тему не хотелось.

Она попыталась высвободиться, но Алексей не отпускал. В его глазах появилась тревога:

– Знаешь, Танюша, в моей судьбе уже был момент, когда надо было действовать решительно. А я колебался, отмалчивался и упустил свой шанс. Больше я не повторю эту ошибку.

– У меня тоже был момент выбора тринадцать лет назад в Ленинграде. Я его сделала и ни разу не пожалела. Каюсь только, что мы с Юрой не смогли обвенчаться.

– Это когда зародилась на свет твоя дочь?

Таня кивнула:

– Да, тогда.

– Ты должна быть благодарна за то время. Но оно прошло и жизнь идет дальше. Ты не можешь не согласиться, что твоей дочери нужен любящий отец, а тебе и твоей матушке – крепкая мужская поддержка.

Вздохнув, Таня отвернулась к окну и скользнула взглядом по переплетам Эйфелевой башни. Под ее мощными лапами, обнявшись, шла парочка влюбленных.

Алексей коротко и напряженно рассмеялся:

– Я напугал тебя своим разговором?

– Пожалуй, – медленно произнесла Таня, – я уже привыкла к одиночеству, и, кроме того, я верю, что Юра жив.

– Пусть так, – горячо сказал Алексей, – но твой Юрий настолько далеко, что можно сказать – на другой планете. И разве он не желал бы тебе и дочери покоя и счастья? – он помолчал, подбирая слова. – Я верю, что мы с тобой встретились не случайно. О, кажется, я волнуюсь, – быстрым движением, он взъерошил себе волосы. – Смотри! – Сунув руку в карман, Алексей достал оттуда нитку Таниных бус. Голубое, зеленое, желтое и прозрачное переливалось в руках самоцветной радугой. – Я ношу их с собой.

– Это ожерелье называется «Солнечный ветер», – сказала Таня. – Когда я делала его, то воображала поток света над морем, какой бывает после сильного ливня.

Разговор, затеянный Алексеем, тяготил ее, и она была рада переменить тему, но Алексей твердо вел свою линию, не позволяя увильнуть от ответа.

– Ты сама – поток света. И я прошу тебя стать моей женой, – ожидая отказ, он сделал предупреждающий жест. – Не торопись говорить «нет», подумай. Я буду ждать столько, сколько нужно.

В глубине зала негромко зазвучал рояль, и по залу поплыл шопеновский «Вальс дождя». Дробящиеся звуки завораживали и укачивали, заполняя собой пространство души. Тане стало хорошо и спокойно, поэтому, когда Алексей предложил потанцевать, она охотно оперлась о его руку, надежную и крепкую.

Она разрешила Алексею проводить ее до самого дома.

– Вот там, на третьем этаже, мои окна, – она указала на темные квадраты, наполовину прикрытые ставнями.

– Я обязательно запомню, чтобы не перепутать, когда созрею спеть тебе серенаду, – пошутил Алексей немного грустным голосом.

Таня мельком глянула на часы:

– Второй час ночи, самое время для серенад.

Дурашливо приподнявшись на край тротуара, Алексей сделал вид, что хочет вывести руладу:

– Тогда я начну петь прямо сейчас.

Со смехом Таня потянула его за рукав, не успев заметить мадам Форнье. Она оглянулась, только когда зажатый под мышкой домовладелицы кот издал протестующее мяуканье.

– Доброй ночи, мадам Форнье!

– Таня, хорошо, что я вас увидела, – мадам почесала кота за ухом, – мой любимец запросился погулять. Вам пришло письмо. Возьмите на столике у консьержки.

* * *

Хотя в начале войны должность консьержки сократили и она уже не дежурила в своей конторке, почту по-прежнему клали на мраморный столик с витыми чугунными ножками. Там ее разбирали жильцы, которым мадам Форнье никогда не забывала напоминать о свежей корреспонденции.

Почему-то Тане сразу стало тревожно, и она почувствовала, что не может сдвинуться с места. Пересиливая слабость, она выпрямилась и постаралась восстановить дыхание. До столика консьержки было всего пять шагов, казавшихся прыжком в бездну.

Больше десяти лет подряд Таня спешила с работы, ожидая, что прямо сегодня мадам Форнье неразборчиво буркнет: «Вам письмо, мадам Горн», и тогда, обмирая от счастья, можно будет прочитать драгоценные строчки от Юры. Но годы шли, Варя росла, а письмо не приходило.

«Десять лет замираний и криков. Все мои бессонные ночи», – промелькнули в мыслях стихи Анны Ахматовой. В петербургскую бытность Анна Андреевна порой захаживала в гостиную к маме. Поэтесса запомнилась Тане темной дамой с резким профилем и глубоким взглядом древней пророчицы.

Электрический свет в подъезде показался нестерпимо ярким. Идя за почтой, Таня заслонила глаза рукой.

Мужской голос спросил:

– Таня, тебе плохо?

Кто это? Алексей? Откуда он взялся? Она не сразу вспомнила, что они вместе пришли из ресторана. Ни Алексей, ни Париж, ни подъезд, в котором гулко отдается каждый шаг, не имели сейчас значения. Главной была нынешняя весточка, которая могла казнить или миловать.

Отстраненно, как ответила бы незнакомцу, Таня отрицательно покачала головой:

– Спасибо, все хорошо, – хотя сердце сбивалось с ритма, туманя голову. – Алеша, ты иди.

Но он не уходил, неотступно следуя рядом, и Таня перестала обращать на него внимания.

Перед тем как взять письмо, она сложила дрожащие пальцы в щепоть, трижды перекрестившись:

– Господи, помилуй.

Вместо обратного адреса на нижней строчке конверта значилось «Прага».

Два месяца назад Прагу освободили советские войска, сейчас там русские, значит, ошибки нет и письмо о Юры.

Таня побежала вверх по ступеням, на ощупь доставая ключ из сумочки. Вместо своего ключа она стала совать в замочную скважину ключ от ленинградской квартиры, который в последнее время носила на связке. Опомнилась, сжала рукой теплую медь, не раз придавшую ей уверенности в себе, и медленно выбрала нужный ключ.

Дома мама и Варя, а значит, надо быть сильной, какое бы известие ни было написано в письме. Она повернулась к Алексею:

– Проходи, Алеша, только тихо. Все спят.

С возрастающим удивлением Алексей смотрел, как Таня мгновенно сбросила с себя ранимость и неуверенность, словно бы и не она слепо поднималась по лестнице, шлепая ладонью по стенам, чтобы не потерять равновесие. Перед ним стояла сосредоточенная женщина со спокойным выражением лица и легкой улыбкой.

Вместе с ней он шагнул в небольшую прихожую и прислонился к косяку.

С тихим щелчком выключателя зажглось настенное бра. Присесть было некуда, и Таня осталась стоять, озаренная неярким, теплым светом лампы с оранжевым абажуром. Ее рассыпанные по плечам волосы лежали невесомым облаком, сотканным из золотых нитей.

В квартире легко пахло корицей и ванилью. Наверное, на столе ждала выпечка. Представив себе блюдо с булочками, укрытое чистой салфеткой, Алексей обнаружил, что умилился домашнему теплу в чужой квартире. Боже, как он хотел остаться здесь навсегда!

Когда Таня одним движением вскрыла письмо, он отметил, что из ее движений исчезла нервозность, но зато теперь он начал нервничать сам.

«Каждый человек является чьим-то решением, – думал он, глядя, как Танины глаза пробегают по письму. – Она – решение моих проблем, та женщина, которая мне нужна, и я хочу жениться на ней».

Наверное, письмо было очень важное, потому что Таня сначала побледнела, а потом опустила руку с листом бумаги и закричала в глубину квартиры:

– Мама, Варя, бегите скорее сюда, послушайте, что я вам скажу: Юра – наш папа – жив! Он в госпитале в Праге и он меня любит!

В комнате вспыхнул свет, и в прихожую торопливо вышла пожилая женщина в длинном шелковом халате (Алексей мог поклясться, что на любом великосветском приеме Танина мама стала бы царицей бала) и выскочила круглолицая девочка, совсем непохожая на Таню.

Они разом заговорили, заплакали, а потом Таня решительно сказала:

– Я немедленно еду в Прагу. Где саквояж?

– Но Таня, как? – Танина мама в волнении потеребила кисточку на пояске халата, а затем обняла Варю. – Чтобы переехать оккупационные зоны, необходимо оформить массу документов. Я позвоню Петру Евграфовичу, может быть, он что-нибудь придумает, но это займет время.

– Мама! – Таня повысила голос. – Как ты не понимаешь, у меня нет времени для ожидания. Если я не смогу уехать, я пойду пешком или поеду в угольном ящике паровоза, притворюсь беженкой – их сейчас толпы на дорогах, но я доберусь до Праги и разыщу Юру во что бы то ни стало. Это наш единственный шанс увидеться.

– Не надо пешком, – сказал Алексей и не узнал своего голоса. Он чувствовал себя так, словно по нему проехался гусеничный трактор. – Я сейчас доберусь до офиса своей фирмы и сделаю все необходимые бумаги. Вам останется только купить билет.

По тому изумлению, с каким на него уставились Варя с Таниной мамой, он понял, что все это время простоял у двери незамеченным.

Прага, 1945 год

Говорят, что на Золотой улочке в Пражском Граде в Средние века жили алхимики. Это окружало ее ореолом тайны, будоражащей воображение. Казалось, что мостовая еще хранит шаги людей в средневековых одеяниях, которые ночами искали философский камень и из человеческой крови выводили в колбах гомункулов.

Юрий остановился и посмотрел на ряд разноцветных домиков, напоминавших театральную декорацию. Кукольные окошки, двери, в которые можно войти, только согнувшись, яркие черепичные крыши. Прийти бы сюда с Таней, взять ее за руку и заблудиться в узких переулках, дышащих седой стариной.

Июльский полдень давал о себе знать пропитанной потом гимнастеркой и тяжелыми свинцовыми сапогами, в которых ноги едва двигались. Он так долго поправлялся после ранения, что забыл, каково это – чувствовать себя здоровым человеком. Порой думалось, что боль и одышка поселились в нем навсегда, наваливая на душу серую безысходность без конца и без края. Раны не заживали, сердце колотилось, как в пустой бочке, и каждый день температура под сорок.

Остановившись около одного из домиков, Юрий встретился взглядом с хорошенькой девушкой лет двадцати. Каштановые косы были свернуты на голове в две баранки, закрывающие уши, а в вырезе вышитой блузки капелькой сверкала алая бусинка на кожаном шнурке.

– Dobré odpoledne, – поздоровался Юрий. За время болезни он выучил несколько чешских фраз.

Девушка улыбнулась и показала рукой на солнце:

– Dnes je to velmi horko.

Он понял, что она сетует на жару, и провел пальцами по потному лбу.

– Мне бы попить воды.

Последнее слово на русском и чешском звучало одинаково, и девушка, понятливо закивав, исчезла в окне и через несколько секунд появилась в двери с большой кружкой пива.

– Нет, спасибо, воды, – извиняющимся тоном Юрий отверг щедрое угощение, – воды, пани.

Девушка пожала плечами, и в ее глазах застыло недоумение перед чудаком, который пиву предпочитает воду.

– Воды так воды.

От студеного питья ломило зубы, только что льдинок не хватало. Интересно, где на тридцатиградусной жаре удается найти такой холод?.. Наверняка не обошлось без алхимии. Юрию сразу стало легче, когда он утолил жажду, он подумал, что в состоянии пробрести еще пару километров по незнакомым улочкам – уж очень хороша была Прага, купающаяся в летнем солнце. Яркие дома, украшенные мозаикой, органично сочетались с готическими соборами, их шпили штыками вспарывали небо над Прагой. Красиво, но колко.

Завтра выписка из госпиталя, а послезавтра в воинский эшелон, – и домой, в Ленинград.

Долгими часами на больничной койке вспоминалась крошечная комнатка с папиной фотографией на стене, письменный стол с лампой под зеленым абажуром, диванчик, на котором они сидели вместе с Таней. Ее волосы пахли пряным медом, и от этого запаха сладко кружилась голова, как будто он и впрямь пригубил горячий хмельной сбитень. Она рассказывала про Францию, а он боялся взять ее за руку. Если бы дома его ждала Таня, то он полетел бы туда со скоростью реактивного снаряда, выпущенного из «Катюши», но его ожидают хоть и родные, но пустые стены, окрашенные долгими годами одиночества. В сущности, сегодняшний день был своего рода прощанием с мечтой о Тане, потому что отсюда, из Чехии, он мог хотя бы написать ей. Интересно, получила ли она его письмо? Алгбета в госпитале больше не появлялась. Несколько раз он справлялся о ней у чешского персонала, но все, у кого он спрашивал, разводили руками. Писать повторное письмо и навязчиво добиваться ответа Юрий не хотел. Вдруг Таня замужем и у нее семья, дети? Ни к чему рушить чужое счастье. Как сказал бы папа: «Положись на волю Божию, и Господь все устроит».

Прикинув свои силы, Юрий решил, что не сможет одолеть крутой холм, на котором стоял собор святого Витта, хотя очень хотелось полюбоваться на его мрачную красоту, хорошо знакомую по репродукциям. Немного поразмыслив, он свернул в первый попавшийся переулок, узкий и извилистый. Здесь было совсем малолюдно, а он устал от толпы, заполонившей центральную часть города. Кроме него пешеходов было всего двое – пожилая женщина с хозяйственной сумкой да хромоногий старик, тащивший за собой деревянную тележку.

Высокие дома подбегали вплотную к дороге, оставив для тротуара лишь узкую полосу разбитого асфальта. Задрав голову, Юрий рассмотрел мозаичное панно на фасаде пятиэтажного дома с колоннами – по синей глазури плыли крупные золотистые рыбы. Еще немного, и они смогут нырнуть в зеленую крону подросшего каштана. Следующий дом был построен в мавританском стиле, перемежая кладку полосами желтого и красного кирпича. Витые балкончики, арки, фигуры святых над крышами… Юрий глубоко вздохнул, пытаясь напоследок надышаться пражским воздухом. А ведь всю эту красоту фашисты могли взорвать и залить кровью. Давая себе отдых, Юрий дошел до скамейки у ближайшего дома и блаженно оперся о высокую деревянную спинку.

«Посидеть напоследок», – сказал он сам себе.

Подумалось, что больше в его жизни не будет ни Праги, ни вольного ветра дорог Европы, ни духа свободы, на который надеялись все, кто прошел эту войну. Но с ним остается безумная надежда встретить Таню, а это уже само по себе – великое счастье. Не зря говорят, что пути Господни неисповедимы, и, может быть, эти пути когда-нибудь сомкнутся кругом ее рук вокруг его плеч?

Прежде чем идти дальше, Юрий обвел взглядом маленький скверик, где над головой качались ветви деревьев, и вздохнул, понимая, что этот кусочек Праги успел осесть в его памяти кратким чувством покоя, от которого он успел отвыкнуть за военные годы.

Чтобы быстрее вернуться в госпиталь, Юрий решил сократить путь, пройдя по кишкообразному сквозному проходу, в конце которого виднелась мостовая параллельной улицы. Посверкивая закопченными оконными стеклами, дома стояли плотной стеной.

Позади себя Юрий услышал хлопок двери, хотел оглянуться, но не успел, потому что между лопатками вдруг стало горячо и больно.

* * *

Пани Тереза налила в тазик теплой воды и тщательно вымыла острый и узкий кухонный нож, подаренный ей покойным мужем в день свадьбы. Наборная ручка, сделанная из коровьего рога, заблестела, как лакированная. Когда-то давно они с Густавом держали мясную лавку, и пани Тереза научилась пластовать мясо не хуже заправского рубщика. Она и с топором бы управилась, но топор валялся в кладовке незаточенный, потому что время унесло и Густава, и лавку, оставив лишь воспоминания о молодости и ненависть.

Отерев руки о фартук, пани Тереза убрала нож, всыпала в кастрюлю тесто и стала разводить дрожжи. Сегодня к ужину будут кнедлики, прекрасные чешские кнедлики с мясной подливой. Если в мясо добавить чернослив и пару веточек базилика, то аромат будет стоять на всю квартиру. Жаль только, что сейчас в городе не достать приличного куска свинины. А все из-за этих проклятых русских! И зачем они въехали сюда на танках со своим коммунизмом? То ли дело аккуратные и домовитые немцы. Уж поверьте старой пани Терезе, они сумели бы призвать к порядку голодранцев-рабочих, которые вечно лезут со своими лозунгами о равенстве и братстве. Пани Тереза усмехнулась уголком рта. Но ничего, в Чехии осталось достаточно патриотов, чтобы не поддаться русским. Руки пани Терезы порхали над тестом, заученными движениями разминая податливую массу, пока та не стала отлипать от пальцев. Тогда она накрыла кастрюлю чистым полотенцем и решила, что пора выглянуть на улицу.

Русский офицер лежал там, где она его и оставила. Похоже, умер.

Старуха набрала в грудь воздуха и завопила что есть мочи:

– Убили, убили, помогите кто-нибудь!

Когда в окнах захлопали форточки и соседи выбежали на улицу, пани Тереза всем телом обвисла на почтальоне пане Мареке, делая вид, что сейчас упадет в обморок.

* * *

– Федор Федорович! – вихрем проносясь по длинному больничному коридору, медсестра Лена почти кричала. – Федор Федорович, товарищ полковник! Нам опять привезли Никольского! Завтра собирались выписать, а сегодня опять!

Обеими руками Лена толкнула дверь ординаторской:

– Скорее, он в тяжелом состоянии, вся спина в крови!

Полковник медицинской службы Орлов как раз собирался попить чаю и держал в руке толстый ломоть хлеба с куском американской консервированной колбасы из жестяной банки. Американские консервы в войсках иронично припечатывали названием «второй фронт». От Лениного крика Орлов вздрогнул, и колбаса с глухим шлепком упала на пол.

– Федор Федорович!

– Иду, – с сожалением кинув на колбасу прощальный взгляд, полковник рванул вперед свои сто двадцать килограммов с быстротой, достойной значка ГТО.

Еще не успев осмотреть раненого – а в том, что Никольский ранен, доктор не сомневался, – он успел отдать приказание готовить операционную и вызвать операционную сестру.

– Чехи привезли, товарищ полковник, лопочут непонятно что, руками машут, а Никольский вот-вот умрет, – тараторила Лена, и от ее трескотни у Орлова заломило в висках.

Около приемного покоя он повернулся:

– Замолчи, Елена, иди, зови санитаров.

– Так они там, товарищ полковник, я их сразу вызвала!

Осмотр Никольского занял несколько минут. С сожалением взглянув на заострившийся профиль раненого и его смертельную бледность, Орлов бросил:

– Ножевое. Срочно на операцию, – он зыркнул глазами на присмиревшую Лену: – Что стоишь? Готовь переливание крови, первая группа, резус положительный, – поправив сползшую на ухо шапочку, он буркнул себе под нос: – Если мы его вытащим, это будет чудо.

Оперируя, полковник Орлов не позволял себе отвлекаться на посторонние мысли о том, что у Никольского такая же светлая улыбка, какая была у Миши, его сына, убитого под Сталинградом. Сейчас Мише, как и Никольскому, было бы тридцать пять – еще жить и жить, любить жену, растить детей, утром ходить на работу, а вечером возвращаться домой и знать, что ты заслужил видеть над страной мирное небо.

Несколько раз полковнику казалось, что пульс Никольского вот-вот остановится, и тогда его губы непроизвольно начинали просить:

– Держись, парень, не сдавайся, гони от себя бабу с косой, не подпускай близко, помолись, что ли, если умеешь.

Когда Орлов сделал последний стежок, он вышел в бокс операционной и сел, бессильно опершись локтями о колени. Руки дрожали.

– Лена, дай нашатырь.

– Никольскому, товарищ полковник? – в Ленином голосе сквозило безмерное удивление.

– Не ему, а мне.

Орлов медленно прикрыл глаза и стал падать от перенапряжения набок.

Париж, 1945 год

Поезд еще не выехал за пределы Франции, а у пассажиров уже трижды проверили документы.

Когда полиция пришла в первый раз, Таня испугалась, что сейчас не хватит какой-нибудь бумаги и ее высадят с поезда. Тогда Прага отложится на несколько дней, а за это время Юра может уехать обратно в Россию.

Глядя, как внимательно полицейский читает ее бумаги, она коротко взмолилась про себя: «Господи, сделай что-нибудь, чтобы Юра меня дождался».

Наверное, она нервничала так явно, что пожилой полицейский в помятой форме дружески похлопал ее по руке:

– Все будет хорошо, мадам, главное, война закончилась.

– Да-да, конечно.

Таня поспешно убрала в портмоне несколько разрешений, извещавших о том, что она является представителем известной американской фирмы, имеющей офис в Праге. Документы сделал Алексей, и он же достал билеты на поезд, который сейчас ходил раз в неделю.

С убитым видом он поднес ее саквояж до самого купе.

– Таня, ответь, только честно, у меня нет шансов?

Она легко прикоснулась губами к его щеке, как поцеловала бы больного ребенка:

– Прости, Алеша, и прощай.

Она чувствовала себя обманщицей, но осадок стыда и горечи почти сразу же сменился нетерпеливей тревогой, едва поезд двинулся от платформы. Провожающие махали платками, кто-то вытирал слезы, юная девушка совала в окно к молодому человеку букетик фиалок.

Сначала поезд шел по территории Франции, и Таня почти не смотрела в окно, думая о том, как она будет разыскивать Юру. Он писал, что его госпиталь находится в Вышеграде. Она откинула голову на сиденье и попыталась вспомнить свой мимолетный визит в Прагу перед самой войной. Тогда была осень, и рыжие крыши домов сливались с оранжевой листвой деревьев, чуть подкрашенной запоздалой зеленью.

Странным образом запомнился не сам город, хотя он был восхитительно красив, а тончайшие вафельные круги чешской выпечки с разными прослойками. Кажется, они называются «облатки».

Сосед напротив – сумрачный военный – читал газету. Несколько раз заглянул проводник, чтобы предложить чаю. Таня отказалась, потому что ни пить, ни есть совершенно не хотелось.

«Юра, Юра, Юра», – выстукивали колеса поезда по стыкам железных рельс. На душе было светло и страшно.

К окну Таня прильнула, когда поезд пересек границу Германии. Перед глазами мелькали разбитые грузовики, сгоревшие танки с развороченными башнями, брошенные орудия, искромсанные так, словно их крушил каменный ураган невиданной силы. Вокруг станций смыкались дома, от которых остались одни стены с пустыми глазницами темных окон. У самой бровки железнодорожной насыпи колесами вверх лежал перевернутый грузовик. Особенно поражали мощные деревья со срезанными верхушками, сломанные рукой войны, будто спички.

По соседней колее навстречу поезду катили эшелоны, по дорогам в обоих направлениях двигались толпы беженцев, нестройными колоннами шли военные, несколько раз Таня видела, как гнали пленных. Оборванные и жалкие, они совсем не походили на тех бравых гитлеровцев, которые грезили о броске на Восток и мечтали покорить немытую Россию.

При мысли о том, что Россия лежит в руинах едва ли не худших, чем территория Германии, у Тани вспотели ладони. Страшно представить, как смогли в таких условиях выжить люди. Это казалось непостижимым и жутким.

Увидев у переезда колонну советских солдат, она едва не заплакала от любви. В запыленных гимнастерках, в пилотках, с автоматами, они были родными до боли. Танина душа запела от счастья. Не в силах сдержать свою радость, она опустила стекло вниз, сорвала с шеи алый шелковый платочек и стала размахивать им, как флагом.

«Я здесь, я своя, я люблю вас!» – рвался наружу крик из души.

Сосед по купе поднял вверх очки и взглянул на нее, как на ненормальную:

– Мадам неравнодушна к военным?

Она улыбнулась в ответ с видом победителя:

– Я люблю только русских военных, потому что я русская.

– О-о-о, – только и смог выговорить попутчик и, как показалось Тане, всю дальнейшую дорогу поглядывал на нее с опаской. Ее это забавляло. Как иногда говаривала Люда о европейцах: «Пусть боятся. Любить нас они все равно никогда не будут».

В Праге поезд загнали в какой-то тупик на задворках подъездных путей. Стояла темная ночь, и пассажирам пришлось брести почти наугад, ориентируясь на свет прожекторов, выхватывающих стеклянные полусферы вокзальных башен. Нагревшийся за день воздух медленно остывал, разнося по округе запахи свежей листвы, воды и камня.

«Совсем недавно воздухом Праги дышал Юра, – подумала Таня и испугалась того, что неосознанно применила прошедшее время, – нет-нет, дышит Юра, – торопливо поправила она сама себя. – Непременно дышит. Раз он послал письмо, значит, ждет и надеется».

– Юрочка, родной, я иду, – произнесла она вслух, потому что рядом никого не было.

Она стояла одна посреди узкой длинной улицы, больше похожей на крепостную стену, в которой были прорезаны окна и двери.

До рассвета пришлось пересиживать в здании вокзала, потому что в городе действовал комендантский час. Выпустили пассажиров лишь в шесть часов утра. Таня сама не поняла, почему в поисках дороги в Вышеград свернула в этот тупичок на перекрестке двух улиц. Похоже, она заблудилась.

Таня остановилась и посмотрела вперед, на длинный ряд домов, сходящихся клином в перспективе улицы. Сонная тишина давила на уши, поэтому хлопок двери показался нечаянным подарком судьбы.

Обернувшись, Таня встретилась взглядом с военным в форме советского офицера. Пригладив волосы, он торопливо надел фуражку и сделал шаг вперед, поравнявшись с ней.

– Добрый день, пани, – он обращался к ней по-русски, но очень медленно, явно принимая ее за чешку, – вы живете на этой улице?

«Зачем он спрашивает?» – кольнул вопросом зашитый в подкорку страх перед НКВД.

Ответить по-русски значило почти наверняка нарваться на проверку документов, а потом увидеть в глазах военного брезгливое выражение, как у того пограничника, что обозвал ее белогвардейским прихвостнем.

Сказать по-французски? Опять проверка документов, может быть, разбирательство в комендатуре. Наверное, ее лицо отразило смятение, потому что офицер с настойчивой ноткой повторил свой вопрос:

– Вы здесь живете?

* * *

На свет настольной лампы в распахнутое окно слетались ночные бабочки. Неказистые, мохнатые, они бились крыльями о стекло абажура, оставляя на нем пятна коричневых мазков. Лена встала и прикрыла створки окна, хотя после дневной жары больничная палата напоминала духовку, включенную на медленный огонь. Из-за кустов просматривались очертания конуса высокой колокольни, похожей на сторожевую башню.

Лена дежурила около Никольского уже третью ночь подряд и очень хотела спать. Чтобы не проспать капельницу, она крепко растерла руками уши и стала воображать, как будет жить после войны, когда выйдет замуж за Никольского, лежащего сейчас на больничной койке.

Он станет отличным мужем – верным и заботливым. Лена ни грамма не сомневалась, что если Никольский даст слово, то обязательно сдержит его до конца. За войну девушкам из госпиталя пришлось немало насмотреться на попрыгунчиков, готовых ради минутной ласки наобещать золотые горы. Варианты легких отношений Лена с негодованием отметала, подспудно ища своего единственного суженого-ряженого.

По ее понятиям, будущий супруг должен был соответствовать нескольким параметрам:

А. Быть надежным и умелым.

Б. Не заглядываться попусту на женский пол.

В. Быть симпатичным.

Г. Быть холостым. (Лена сразу обратила внимание, что Никольскому никто не пишет).

Старший лейтенант подходил под категорию жениха как нельзя кстати, и к тому же, в качестве довеска ко всем совершенствам будущего жениха, Ленино сердце сладко замирало, когда она делала ему укол или перевязку. Немного напрягало, что он старый: как ни крути, а тридцать пять – солидный возраст. Но воображение услужливо подставило ее на место Джейн Эйр, а Никольского на место мистера Рочестера. В школе она читала Шарлотту Бронте раз пятнадцать и наизусть знала все перипетии судеб главных героев.

Лена утешила себя тем, что муж должен быть старше и опытнее. Кроме того, Никольский говорил, что живет в Ленинграде – чудном городе, где в сумраке белой ночи раздается цокот копыт Медного всадника. Лена поежилась и кинула взгляд на автомат, который всегда брала с собой на дежурство.

Продолжая обдумывать подробности своей семейной жизни, она решила, что двоих детей им с Никольским будет вполне достаточно, особенно если родятся мальчики. С парнями масса хлопот! Хотя если вспомнить, сколько нарядов в свое время шила ей мама, то девочки разорительнее.

Капельница докапывала последние капли. Лена стряхнула с себя дрему и аккуратно вытащила иглу из вены, затампонировав ранку ватой. Никольский даже не пошевелился. Лена вздохнула: рано она, наверное, размечталась, Федор Федорович говорит, что с этим ранением старший лейтенант может не справиться.

* * *

У стоявшего напротив военного были светлые волосы и ярко-голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц.

Таня видела на его плечах погоны с одной большой звездочкой. В званиях она не разбиралась. Капитан? Майор?

Он поправил портупею с кобурой на боку.

– Вы здесь живете, пани?

Симпатичное лицо военного приобрело строгое выражение.

Рискуя сойти за немую или ненормальную, Таня покачала головой и нарочито тихо и неразборчиво забормотала:

– Не, не, не разумею.

– Простите, пани, я не хотел вас испугать.

Подавляя желание броситься ему на шею и расцеловать, она пошла с медлительностью местной жительницы и только за поворотом остановилась, чтобы спросить дорогу.

Седой старичок с увесистой кожаной сумкой через плечо выглядел добродушным гномом. Таня обратилась к нему на немецком:

– Пожалуйста, объясните, как мне попасть в Вышеград?

– Идите прямо, а потом сверните налево, – сняв фуражку с круглой эмблемой у козырька, он махнул рукой в нужном направлении.

– Спасибо, пан.

Она почти побежала вверх по холму, который с каждым шагом становился все круче и круче. Припекало, и Таня перешла на теневую сторону улицы, застроенную узкими домами, по большей части трехэтажными. Из крыши каждого дома гусиной шеей торчал крюк для подъема мебели. Две женщины, стоявшие у дверей бакалейного магазинчика, при виде Тани перестали шептаться и посмотрели на нее с любопытством, видно, сюда не часто забредали чужие.

По мере продвижения к центру города улицы становились многолюднее, и скоро одиночные пешеходы слились в пеструю, говорливую толпу, среди которой то и дело слышалась русская речь.

Когда Таня увидела вблизи русского солдата, от счастливых слез у нее перехватило горло, потом русских стало много, и слезы потекли по щекам двумя ручьями. Наверное, только тот, кто долго жил вдали от Родины, может с такой болезненной жадностью впитывать родной язык, наслаждаясь каждым его звуком, каждой интонацией, каждым нюансом. Кружа голову, русские слова вели ее за собой вверх по узким и изогнутым тротуарам, где из переулков выглядывали жерла танковых пушек. На зеленых корпусах сияли красные звезды. Звезды тоже были родные, но, увы, принадлежали не ей – гражданке Франции, а советским солдатам в выцветших гимнастерках. И потому, что не смогла сражаться вместе с ними плечом к плечу, она ощутила себя обделенной.

Близость госпиталя Таня угадала по раненым в пижамах, которые медленно гуляли под раскидистыми кронами обширного парка. Трехэтажное массивное здание с двумя колоннами у входа стояло в конце короткой и широкой аллеи, усыпанной гравием.

От мысли, что сейчас станет известно про Юру, Танины ноги стали подкашиваться. Пройдя немного в глубь парка, она нашла пустую скамейку, стоявшую около высохшего фонтана. Мраморный мальчик обеими руками прижимал к себе огромную рыбу, больше похожую на дельфина. Из рыбьего рта торчала проржавевшая трубка. Под ногами лежали осколки бетона, выкрошенного из фонтанной чаши. Между щелей на дне пробивалась молодая трава.

Присев, Таня поставила саквояж на колени и задумалась. Задача разыскать Юрия вдруг показалась ей неодолимой, потому что за плечами маячил страшный и вездесущий призрак НКВД, или как он там сейчас называется.

Прежде, в Париже или в дороге, об этом не думалось, и вот сейчас, когда глаза видят, руки не могут дотянуться. Похолодевшими пальцами Таня вытерла лоб. Если бы знать, как поступить правильно!

– Отец Игнатий, помоги!

* * *

Девушка на костылях привлекла теплой осенней красотой волос цвета кленовых листьев. Оранжевым облачком пушистые пряди окружали усыпанное веснушками румяное лицо, с которого доброжелательно смотрели большие зеленые глаза. Для тяжелых костылей, зажатых под мышками, она выглядела слишком хрупкой и нежной. Закусив губу, девушка упорно боролась с гравием на дорожке, стараясь ставить копытца костылей на ровные участки земли.

Когда она, тяжело перевалившись телом вправо, повисла на одном из костылей, Таня с ужасом поняла, что у девушки одна нога, да и та туго забинтована вверх по голени. Жалость, захлестнувшая сердце, превратилась в вихрь, где любовь к Юре слилась в какое-то огромное, всеобъемлющее чувство благодарности к людям, которые смогли все выдержать и победить.

Сорвавшись со скамейки, Таня подхватила девушку под локоть:

– Вам помочь?

– Не надо. Я должна научиться сама. Понимаешь?

– Понимаю. Я тоже должна сама. Только не знаю как.

Девушка кинула на Таню быстрый взгляд. Она тяжело дышала, поэтому переждала несколько секунд.

– У тебя в госпитале кто-нибудь?

Таня кивнула:

– Да, муж. Я его разыскиваю.

Губы девушки тронула улыбка:

– Ты поговори с главврачом Федором Федоровичем, он человек душевный, всегда поможет. Орлов его фамилия.

Доктор Орлов. Так звали в Петербурге старенького доктора, который лечил ее от тифа. У него была острая седая бородка и большие добрые руки.

Таня уцепилась за фамилию главврача, как за спасательный круг, чувствуя, как в ней оживает надежда.

От звуков человеческих голосов со скамейки тяжело поднялась пара голубей. Им хватило сил пролететь пару метров.

Девушка быстро повернулась:

– Иди до конца коридора, в это время он у себя в кабинете. Да не забудь сказать дежурному, что ты к товарищу полковнику медицинской службы.

От волнения покалывало в висках. Неужели через несколько минут она узнает про Юру? Таня бросилась к входу в госпиталь, забыла саквояж, вернулась, и только тогда взяла себя в руки.

Каждый шаг по длинному коридору запечатлелся в памяти косым светом окон и резким больничным запахом дезинфекции и йода.

– Я к товарищу полковнику медицинской службы, – сообщила она суровой постовой медсестре, проглотив готовое выскочить слово к «господину». У двери главврача сердце забилось с сумасшедшей скоростью, и Тане пришлось опереться о стену. Но в кабинет она вошла сдержанной и собранной.

Надев очки, Федор Федорович скальпелем пластовал тонкие кусочки сала и раскладывал их на бутерброд. Хлеб санитарка принесла из столовой армейский, потому что чешский хлеб ему не понравился – слишком белый и сладкий. Хлебушек должен быть ржаной, ноздреватый, с легким запахом кислинки.

Полковник медицинской службы покосился на остывающий чай, в котором плавал ломтик лимона, и вздохнул: водочки бы сейчас за Победу, но нельзя. Не время еще. Вот когда вернется домой, увидит Надю, тогда и позволит себе пуститься во все тяжкие. Да и сына помянуть надо.

От стука в дверь скальпель сорвался, остро чиркнув по фаянсу тарелки. Федор Федорович хмуро взглянул на вошедшую. Хорошо одетая молодая женщина была явно нездешней. За время войны он привык, что женщина должна носить сапоги и военную форму, в крайнем случае медицинский халат, но никак не юбку-плиссе и туфельки на каблучках.

– Вы ко мне?

– К вам.

Крепко сжимая ручку саквояжа, женщина шагнула вперед и без приглашения опустилась на кончик стула. Спину она держала прямо, но подрагивающий подбородок выдавал крайнее напряжение.

«Наверно, наконец прислали переводчицу», – подумал Орлов и неожиданно предложил:

– Хотите сала? Хорошее, украинское, с чесночком.

Она посмотрела на него дикими глазами, видимо, не сразу уяснив, о чем речь.

Федор Федорович одним пальцем переместил тарелку с салом на середину стола:

– Угощайтесь, вот хлебушек. Вы ведь переводчица из штаба округа? Мне звонил полковник Шапошников. Давайте предписание.

Ее зажатые плечи немного дрогнули:

– Я не переводчица, я жена.

– Чья жена? Шапошникова?

– Юрия Игнатьевича Никольского.

Глаза полковника стали круглыми от удивления:

– Никольского?

– Да. Я знаю, что он лежал у вас в госпитале. Он мне написал. Только… – женщина оборвала фразу на середине и шепотом добавила: – Только никто не должен об этом знать.

Как врач, он оценил застывший испуг в ее глазах и мягко спросил:

– Но почему?

С отчаянием обреченной она закусила губу:

– Потому что я гражданка Франции. И если об этом узнают, то мы с мужем пойдем в лагеря, если не на расстрел. У меня нет иного выхода, как разыскать Юру, довериться вам, и я понимаю, что в вашей власти прямо сейчас вызвать сюда охрану.

В раздумьях полковник Орлов подцепил скальпелем кусок сала и отправил в рот.

Ему понравилась ее отвага. Молодец супруга Никольского, она из тех женщин, что за мужем пойдут в огонь и в воду. Его Надежда тоже из таких. Перекатывая на языке солоноватый жир, он вспомнил, как жена приехала к нему в Карлаг, где перед самой войной он мотал срок по ложному обвинению. Не пробейся тогда Надюша через все препоны – он наложил бы на себя руки, чтобы не портить им с сыном жизнь. Только любовь спасает и животворит, только любовь. Ему стало стыдно за свою нерешительность: под пулями оперировать не боялся, а здесь струсил. Что же такое с нами со всеми сделала советская власть?

За те мгновения, что полковник молчал и думал, у Тани гулко стучало в висках. Чтобы сконцентрироваться, она пересчитала рожки на люстре, но нетерпение узнать про Юру было так велико, что она все время путалась: восемь рожков или десять.

Когда ожидание стало невыносимым, полковник Орлов обтер жирный скальпель куском бумаги:

– Вас как зовут?

– Татьяна Михайловна.

– Значит, так, Татьяна Михайловна. О том, что вы из Франции, никому ни слова. Будут любопытствовать, скажите – заблудилась, перепутала, или что вы, женщины, умеете говорить для отвода глаз. Но вообще постарайтесь поменьше мелькать на людях. Попадетесь, я вас защитить не смогу.

Опершись рукой о стол, он грузно встал и подошел к шкафу.

– Вот, возьмите халат и не снимайте.

Федор Федорович подождал, пока она оденется.

– Идемте.

Он увидел, как ее лицо внезапно сравнялось цветом с белой тканью халата.

* * *

Растрескавшиеся от жара губы были обметаны кровавой коркой. Юрий попытался попросить воды, но не смог пошевелиться, потому что тело стало невесомым и куда-то улетело, оставив его корчиться от боли и жажды.

Кругом царил мрак, но он понимал, что не в могиле, потому что иногда слышал голоса, среди которых явственно выделялись знакомый бас полковника Орлова и певучая речь медсестрички Лены. Он предпочитал их игнорировать, не делая попыток переступить за черту замкнутого круга. Выбор между жизнью и смертью был ему безразличен, потому что сил бороться и карабкаться уже не осталось. Он хотел, чтобы там, снаружи, остановились, перестали его спасать и бессмысленно терзать почти мертвое тело.

Юрий знал, что открыть глаза не получится, поэтому снова стал проваливаться в свою душную яму, где пребывал целую вечность. Там было тепло и мягко, как на облаке.

Внезапно он ощутил вторжение света и угадал, что кто-то поднимает ему веки.

– Доктор, он умирает! Сделайте что-нибудь! – издалека донесся резкий крик Лены.

Ленин крик не мешал телу планировать вниз, в спасительную глубину забытья, где ждали отец и боевые друзья, которых он лично закапывал в землю остро заточенной саперной лопаткой. Даже если время поджимало, он обязательно ставил над могилой скромный крест из того, что мог найти поблизости, и просил:

– Господи, прими душу раба Твоего, прости ему грехи вольные и невольные и сотвори ему вечную память.

Когда слова молитвы пробивались в сознание, по нервам пробегали слабые импульсы боли, соединяющие его с миром, наподобие проводов разбитого радиопередатчика.

Всеобъемлющая тьма светлела и расступалась, становясь голубовато-розовым маревом, сотканным из дождя и света. Юрию стало хорошо и спокойно, но что-то мешало уйти, не отпускало. Он прислушался.

Тихий голос, который много лет снился ему во сне, настойчиво твердил:

– Юра, Юрочка, любимый мой, родной, единственный, посмотри на меня, я приехала. Это я, твоя Таня.

Невероятным усилием воли Юрий попытался поднять веки, словно вытесанные из могильного камня.

«Ну, давай, с Богом!» – приказал он себе так же, как под Курском, когда фашистский снаряд заклинил танковый люк и застрял в броне.

От невероятного усилия по рукам и ногам прокатилась волна дрожи. В груди что-то лопалось, булькало, рвалось.

«Ну же, ну!» – внезапно появившаяся боль прожигала спину насквозь, но Юрий знал, что не отступится, и пусть Танин голос – миф, мираж, он должен открыть глаза ради нее и дочери Вари, которая могла бы у них родиться, если бы не разлука.

Когда звон в ушах сравнялся гулом с танковым двигателем, сквозь веки пробилась узкая щелочка света. В первый момент он подумал, что ослеп. Но потом он увидел россыпь разноцветных точек, среди которых нечетко просматривался светлый овал человеческого лица.

– Юрочка, милый. Муж мой.

Пытаясь справиться с головокружением, он жадно ловил долетающие до него слова и хотел верить, что слух его не обманывает и здесь, в этой палате, действительно находится Таня. Его Таня!

Он с трудом разомкнул губы:

– Таня.

Она стояла на коленях возле кровати и держала его руку, в которую Федор Федорович втыкал шприц. По Таниному лицу текли потоки слез. Он снова выдохнул:

– Таня.

– Жив, Юрочка, жив!

Она зарыдала в голос и стала короткими поцелуями покрывать его ладонь, одеяло и край простыни с бурыми пятнами засохшей крови. Он снова закрыл глаза.

Хотелось сказать очень многое из того, что нельзя выразить словами, да и сил не было, поэтому Юрий смог вымолвить лишь одну фразу, которая неотвязно крутилась в мозгу:

– Если бы у нас была дочь, мы назвали бы ее Варей.

– Но у нас есть дочка, Юрочка. Ее зовут Варя, как и твою маму.

В его груди словно разорвалась бомба. Резким движением он оторвал голову от подушки:

– Тогда хорошо.

Ему вдруг непреодолимо захотелось заснуть спокойным, радостным сном, каким можно спать только посреди цветущего луга, когда вокруг качаются головки ромашек, а над ухом нежно шелестят колокольчики.

Размытым взглядом Юрий успел увидеть, что у спинки кровати стоит зареванная Лена и умиленно улыбается, прижимая к сердцу стиснутые кулачки.

– Теперь Никольский будет жить, – обращаясь к Тане, сказал полковник Орлов, – можете не сомневаться, не пройдет и недели, как ваш муж встанет на ноги. Вовремя вы приехали, но я вынужден просить вас больше не появляться на территории госпиталя.

– А как же Юра?

Полковник устало усмехнулся:

– Уверен, что муж найдет вас.

Он перевел взгляд на всхлипывающую Лену и подпустил в голос суровости:

– А тебе, Елена, приказ: о том, что здесь видела, молчать как рыба. Услышу хоть полслова – лично зашью тебе рот, без анестезии. Уяснила?

Исподлобья Лена метнула на него обиженный взгляд:

– Так точно, товарищ полковник медицинской службы! Есть молчать как рыба!

* * *

Конечно, Лена проговорилась. Некоторое время она стойко хранила молчание про приезд жены Никольского, и даже успела увидеть во сне, как Федор Федорович слюнит суровую нить, вдевает кончик в игольное ушко – и вдруг хватает ее за волосы:

– Попалась, болтушка!

Но как-то раз подружка Галка, что из перевязочной, между делом спросила:

– Видела, в каком платье дамочка около ворот гуляет? Такое желтое, фурацилиновое, а отделка черная? Шикарное платье! Если бы я так нарядилась на танцы, то капитан Рузаев не за Светкой из хирургии ухлестывал бы, а передо мной на коленях ползал. Вернусь домой, тоже сошью себе что-нибудь веселенькое. Я даже фасон зарисовала.

С Галкой Лена дружила с сорок третьего. Вместе они отстреливались от фашистов, когда те прорвали оборону под Мариуполем, и вместе вытаскивали раненых из-под бомбежки, Галка бинтовала ей простреленную руку, а она утешала Галку после сердечной драмы. Галка была своя в доску. Немного поколебавшись, Лена с оттенком превосходства сказала:

– Это не дамочка, а жена Никольского. Ну, того самого старшего лейтенанта, что повторно привезли с ножевым ранением в спину.

Они сидели в больничном парке на парапете у самого обрыва, и Галка так резко всплеснула руками, что едва не сверзилась вниз под откос:

– Да что ты! Ты должна немедленно мне все рассказать!

Лена сделала круглые глаза:

– Только никому ни слова!

– Что ты! Я – могила, – горячо заверила Галка. – Ты же меня знаешь!

* * *

За неделю дежурства возле госпитальной ограды Таня досконально изучила каждую трещинку на древней каменной кладке и пересчитала все ступеньки крутого спуска с холма к Влтаве. Судя по виду, кладка была сложена в незапамятные времена и помнила еще стук копыт латных всадников под монотонное пение монахинь из бывшего здесь монастыря. Тянуло привалиться ухом к камням и попытаться расслышать замкнутые внутри отзвуки пролетевших веков.

Трогая разогретые солнцем валуны, Таня представляла, как взмокшие от натуги каменотесы катили тяжелую ношу вверх на гору. Наверное, тогда было так же жарко, как и сейчас.

Повезло, что удалось снять комнату неподалеку, а особенно удачно получилось, что хозяева согласились взять оплату французскими франками, пусть и по повышенной цене. Хозяйка сказала, что сама поменяет валюту на черном рынке. Сговорчивость пани Марии избавила Таню от необходимости отлучаться, потому что ее постоянно преследовал страх снова потерять своего Юру. Она даже спала урывками, с трудом подавляя порыв ночью вскочить, одеться и бежать к воротам госпиталя, куда ей не было хода. Ослушаться полковника медицинской службы она не могла, поэтому бешено завидовала всем, чья нога переступала заветную черту чугунных ворот, по большей части распахнутых настежь. Счастливые – они могли в любую минуту зайти в палату номер восемь и увидеть того, кто принадлежал ей и только ей. Меряя шагами мостовую, Таня загадывала: «Если пройду десять раз до поворота и обратно, увижу Юру». Потом к десяти разам прибавлялось двадцать, затем тридцать, сорок, пятьдесят. Она сбивалась со счета и начинала снова выдумывать себе задание, позволявшее вытеснить из головы тревожные мысли.

На территорию госпиталя проезжали грузовики, пробегали медсестры, по парку гуляли выздоравливающие, а Юры все не было.

Таня остановилась под сенью большого платана и обтерла о подол потные руки. Солнце стояло в зените, давая совсем мало тени. Раскаленный ветер тоже не приносил прохлады, дымно и жарко пыша в лицо запахами недавней войны. Очень хотелось пить. Мечтая о паре глотков прохлады, она облизала пересохшие губы.

– Таня? Неужели это вы? – быстрый французский говорок с вязким английским акцентом прозвучал неожиданно.

Высокий мужчина в форме британских ВВС, широко улыбаясь, шел навстречу. На плоском лице с голубоватыми глазами цвета талой воды выделялся узкий, породистый нос, подчеркивающий остроту чисто выбритого подбородка.

– Майкл! Как я рада, что вы живы!

Она протянула ему обе руки, которые он поочередно поцеловал.

– Только благодаря вам, дорогая Таня! Если бы вы с риском для жизни не прятали меня от бошей в своем бутике, то сейчас я любовался бы на вас с небес.

Он закинул голову вверх и засмеялся, показывая крупные, желтоватые зубы.

– Судя по летной форме, вы и так постоянно на небесах, – возразила Таня.

– Но не слишком высоко, мадам. Мой аэроплан не приспособлен для высших сфер, там порхают только Ангелы. Кстати, поздравьте меня, я теперь первый пилот, – немного отстранившись, он осмотрел ее с ног до головы, и с довольным видом кивнул: – За время моего отсутствия вы стали еще красивее. Позвольте спросить, что за дело вас привело в Прагу?

– Я приехала разыскать мужа.

– Нашли?

– Нашла. Он здесь, в госпитале.

– Здесь? Неужели? – его взгляд скользнул по группе военных. – Ах да, – Майкл шутливо хлопнул себя по лбу, – я и забыл, что вы русская. С завистью представляю себе счастье вашего мужа, ведь я был в вас немножко влюблен. Чуть-чуть, – он отмерил несколько сантиметров на ремне своего кожаного планшета. – Я примерный семьянин.

– Да-да, знаю, у вас две дочери, – быстро произнесла Таня, припоминая их долгие беседы в тесном помещении гардеробной комнаты. Тогда Майкл был ранен, и ей приходилось по нескольку раз в день перебинтовывать ему мокнущий порез на плече.

– Уже три дочери, – он шутливо выкинул вверх три пальца. – И все благодаря вам, моя прекрасная спасительница. Со дня моего побега из оккупированного Парижа прошел ровно год. Этого вполне достаточно, чтобы на свет появилась еще одна маленькая леди.

Скользящим жестом он притронулся к ее локтю, словно хотел пригласить на вальс:

– Таня, я остановился в отеле «Святой Георг», и если вам будет нужна любая помощь, то Военно-воздушные силы Ее Величества к вашим услугам.

– Спасибо, Майкл, я запомню.

Посторонившись, чтобы пропустить колонну немецких военнопленных, Таня резко отпрянула к Майклу, подняла глаза, и по ту сторону решетки увидела полный боли взгляд Юры.

Он смотрел на нее всего одно мгновение, которое прокатилось по телу разрядом молнии:

– Юра!

Сгорбив плечи, он развернулся и медленно побрел назад к госпиталю. Того, что видели его глаза, было вполне достаточно для правильного понимания ситуации: Таня приехала, чтобы сказать последнее прости и прощай. Скорее всего, высокий офицер, что прижимает ее к себе, – Танин муж и дочь Варя называет его папой. Или про дочь он ослышался в горячечном бреду?

Все правильно, так и должно быть. Негоже красивой молодой женщине оставаться одной, а уж требовать от нее верности после единственного свидания было бы чистым эгоизмом.

Хотя каждый шаг выталкивал наружу тяжелое свистящее дыхание, Юрий не останавливался. Он стремился уйти прочь как можно быстрее, чтобы не дать Тане понять глубину своего горя: она не должна тащить за собой груз вины за его обманутые чувства.

По-стариковски волоча ноги, Юра уходил в глубь парка. Среди больничной суеты он выглядел совсем маленьким и беззащитным. Тане показалось, что у нее вырвали сердце. Она метнула отчаянный взгляд на Майкла, который ни о чем не догадывался и со спокойной улыбкой стоял рядом.

Повинуясь безотчетному чувству, Таня маятником качнулась вперед за Юрой, но крепко засевший в подсознании страх перед НКВД заставил ее остановиться.

Она сжала кулаки так крепко, что под ногтями начала лопалась кожа. Догнать, остановить, закричать… Глубоко вздохнув, Таня посмотрела прямо на Майкла и четко выкрикнула по-английски:

– Юра, я приехала к тебе и люблю только тебя! Ты мой муж и моя единственная любовь. Порукой нам память отца Игнатия.

Майкл непонимающе смотрел на нее удивленными глазами:

– Но, Таня, но, мой Бог, при чем же здесь я?.. – слова застревали у него в горле.

Хотя на них оглядывались, никто не проявлял особого внимания, потому что на улицах Праги можно было услышать любую речь, даже немецкую. Мало ли как люди выясняют отношения?

Краем глаза Таня увидела, как Юра развернулся и медленно двинулся вдоль парковой ограды, явно приглашая ее за собой. Оставив изумленного Майкла стоять столбом, она побежала по тротуару в ту же сторону.

В самом конце больничного парка высокая ограда резко обрывалась возле зарослей орешника и в потаенном уголке менялась на перелаз из трех каменных ступеней. Отсюда открывался широкий обзор на синие воды Влтавы в окружении крыш низких домиков. Из середины квартала темной свечой поднималась старая башня, на которой ветер полоскал красный флаг.

Таня ждала его на перелазе. Юрий издалека увидел ее желтое платье, проглядывающее среди зеленой листвы, и почувствовал, как по сердцу прошлась горячая волна.

Боже мой, сколько лет он мечтал об этой минуте! Обострившиеся чувства с поразительной четкостью запечатывали в память цвет неба с белыми барашками облаков, исступленный запах мяты, звук отдаленных голосов, оставшихся по ту сторону долгой разлуки.

Услышав его шаги, Таня раздвинула руками зелень, но не сошла с места, глядя перед собой остановившимся взором.

Перед глазами Юрия плыло бледное лицо Тани, ее руки, к которым он мечтал прижаться губами, растрепанные волосы, каштановым ореолом сиявшие против солнца. Нахлынувшее счастье было таким огромным, что он забыл дышать и, чтобы прийти в себя, пробормотал:

– Похоже, у тебя вошло в привычку появляться неожиданно.

– Ты же сам дал мне ключ.

– У тебя ключ от меня всего.

От улыбки Тани небо внезапно поменялось местами с землей. Юрий едва устоял на ногах.

Ее рука лежала на его плече, другую он крепко прижимал к своему сердцу. Время и пространство исчезли, и Юрий не слышал ничего кроме Таниного дыхания. Его завораживали ее глаза, наполненные слезами, голубоватые тени вокруг век, розовый блеск полураскрытых губ, нежно произносящих его имя.

– Юра, родной, любимый.

Некоторое время они стояли без движения, словно на краю обрыва, где один лишний шаг навсегда утянет в пропасть.

Когда Таня всем телом прильнула к нему, он забыл обо всем на свете. Ощущение от ее близости было даже больше того, о чем он мог мечтать. Ее горячие губы прижимались к его губам, руки скользили по шее, теребили волосы, едва касаясь, гладили плечи, словно проверяя на ощупь их реальность. С трудом оторвавшись от поцелуя, Юрий прошептал:

– Родная моя, жена моя, обещаю, мы больше никогда не расстанемся.

– Я знаю, Юра. Я всегда это знала и молилась. Мы вместе молились за тебя: и я, и Варька, и мама.

Он крепче стиснул руки, как будто бы обнимал всех троих, и подумал, что сама смерть не смогла бы оторвать его от семьи.

В тихий час Юрий заснул в состоянии невероятного покоя и счастья, а когда раскрыл глаза, то увидел, что рядом с его койкой сидит замполит госпиталя капитан Маслов.

* * *

Вольготно откинувшись на спинку стула, капитан Маслов любовался глянцем на носке хромового сапога. Гладкая кожа неистово сияла в оконном свете, словно была покрыта тонким слоем стекла. Секрет особого, сногсшибательного блеска замполит купил у штабиста Летягина за бутылку чешской настойки «Бехеровка», которую тот в свою очередь выменял на блок трофейных сигарет «Рени». Сам Маслов не курил, в противовес своей матери, которая дымила как паровоз.

Мать работала директором школы, и сколько Маслов себя помнил, она никогда не давала ему покоя. Никогда! В то время, когда другие мальчишки гоняли в футбол или бегали на рыбалку, он прилежно готовил уроки или рисовал стенгазету. Потом выполнял работу по дому, подметал пол, мыл посуду, вытирал тарелки – насухо, до скрипа, как она любила. По выходным Маслов с мамой ходил в городской парк. Действо называлось «подышать свежим воздухом». Для прогулки полагалось надевать тщательно отутюженную рубашку с пионерским галстуком и парадные брюки. Нарядная мама шла с суровым лицом, слегка покрасневшим от скрытой гордости. Вслед летел уважительный шепоток: «Это наш директор школы, Екатерина Афанасьевна».

Еда в семье Масловых всегда была правильная – полезная и питательная. Утром стакан молока и каша, днем омерзительный суп из протертых овощей, на ужин каша и кефир. Никаких мещанских блинчиков или картошки с салом, густо натертым чесноком.

Маслов ненавидел свою еду, свой дом и свою мать, поэтому начало войны воспринял как избавление от тирании. Провожая его на фронт, мать не проронила ни слезинки. У подножки вагона она положила ему руку на плечо и возвысила голос так, чтобы слышали окружающие:

– Служи честно, сын! Я буду гордиться, если ты погибнешь за Родину и за товарища Сталина!

От правильного материнского напутствия по бритой голове Маслова пробежал холодок ужаса. У него совершенно не было намерения отдавать кому-нибудь свою единственную, драгоценную жизнь, которую мать успела испоганить своей тиранией. Нет! Он ставил перед собою задачу не только выжить, но и успеть пожить в свое удовольствие.

За время войны недоучившийся стоматолог Ленька Маслов вывел для себя три правила: чтобы резво продвигаться по службе, надо иметь хорошую выправку, строгий вид и блестящие сапоги. С выправкой и видом проблем не возникло, но вот сапоги никак не удавалось довести до совершенства.

Маслов передвинул ногу под солнечный луч, всплеснувший черной искрой, и довольно улыбнулся:

«Жлоб этот Летягин, мог бы и на пиво согласиться, так ведь нет, зудел, как торговка на базаре: или пузырь крепкого, или продолжай чистить сапоги гуталином. А всего и делов-то: развести жидкий сахарный сироп и макать туда обувную щетку. Незатейливо, зато какой эффект!»

Наградой послужил взгляд медсестры Зоеньки, от которого сердце Маслова превратилось в расплавленный шоколад, естественно, отечественный, потому что трофейный шоколад грубовато горчил на языке.

Про жену Никольского рассказала тоже Зоенька, когда он намекал, что не прочь обзавестись подругой жизни. Кокетливо намотав на палец локон, Зоенька сощурила глаза, похожие на спелые вишни, и вздохнула:

– Не верю я, товарищ капитан, в вечную любовь. Вы, мужчины, существа непостоянные. Вон, говорят, к Никольскому жена аж из самой Франции прикатила, а он у нас по документам холостым числится. Он, значит, не муж, а она – жена. Интересненько.

– Как из Франции? – насторожился Маслов. – А почему мне не доложили?

Зоенька потерла рукой розовую щечку:

– Ну, может, не из Франции. Я точно не знаю – за что купила, за то и продаю. Вы у Лены спросите, она с Никольской общалась. Между прочим, – Зоенька сделала паузу, – эта Никольская очень хорошо одета. Во все заграничное. А босоножки у нее такие модные, что Ленка чуть шприц не разбила. Здесь бантик, а тут перетяжка, – скинув форменный сапожок, Зоенька вытянула вперед точеную ногу, на время отбив у Маслова способность к логическому рассуждению.

Опомнился Маслов у стенда политинформации с приколотым плакатом «Будь бдителен!». Связь с иностранкой из Франции тянула на вызов в особый отдел, если не на трибунал. Подводить Никольского и передавать дело в руки особистов не хотелось, все же хороший мужик Никольский. Он чуть было не наградил Никольского эпитетом «правильный», но вспомнил мать и резко выругался. На это слово в мозгу стоял крепкий заслон.

«Сам разберусь с французской женой, – решил Маслов, – а если понадобится, то лично скручу предателя в бараний рог, чтоб не позорил звание советского офицера».

По пути в палату он заскочил в свой кабинет. Узкое зеркало с темными разводами облупившейся амальгамы отразило стройную фигуру, туго перетянутую портупеей. Выправка что надо! Послюнив палец, Маслов пригладил небольшие стрельчатые усики и взял со стола свежую газету, которая поможет живо вправить мозги старшему лейтенанту Никольскому.

Никольский спал на боку, подложив руку под щеку, и улыбался блаженной улыбкой ребенка. Бледное лицо с сероватой кожей по цвету сливалось с ежиком седых волос и неотбеленной бязью казенной наволочки. Несмотря на изможденность, он выглядел невообразимо счастливым.

С острой завистью Маслов вдруг подумал, что у старшего лейтенанта наверняка было счастливое детство с папой, мамой и домашними пирогами. По вечерам мама читала Никольскому сказки, а отец выпиливал лобзиком деревянных лошадок. Резная лошадка с гривой из мочалки была заветной мечтой того мальчика, которого звали Ленька Маслов.

Глупые воспоминания привели капитана Маслова в раздражение. Мало у него забот, скоро вот комиссия из Санитарного управления с проверкой приезжает, а тут Никольский со своей иностранкой. На кой ляд она ему сдалась? Мало, что ли, кругом прекрасных советских девушек – строительниц коммунизма? Взять хотя бы Зоеньку, – глаза Маслова помягчели, а в мыслях промелькнул насущный вопрос: интересно, она умеет печь пироги?

Он потянул носом на воображаемый запах пирогов, хотя в палате нещадно разило йодом и хлоркой.

Едва Никольский повернул голову на подушке, нижняя губа Маслова жестко подобралась. Сам того не замечая, он копировал мимику матери.

Веки Никольского сонно моргнули раз, другой. Не дожидаясь, когда он окончательно проснется, Маслов кашлянул.

Надо отдать должное, просыпаться по тревоге старший лейтенант умел. Через пару секунд он собранно сидел напротив Маслова и застегивал на пижаме расстегнутые пуговицы:

– Товарищ капитан, чему обязан?

– Бросьте это старомодное манерничанье, – Маслов паузой подчеркнул важность дальнейших слов. – Разговор у меня к вам. Серьезный.

Уловив жесткое выражение на лице политрука, Юрий шестым чувством угадал, что речь пойдет о Тане. В замкнутом мирке госпиталя все люди на виду и каждое событие моментально становится достоянием гласности, как его ни скрывай.

По-военному застегнув пижаму на все пуговицы, он сел прямо:

– Слушаю вас, товарищ капитан.

– Это я вас слушаю, Никольский, – тон Маслова не предвещал ничего хорошего. – Предоставляю вам шанс дать чистосердечные показания.

Юрий вскипел:

– Я уже подследственный?

– Не то говоришь, старший лейтенант, и зря лезешь в бутылку, – Маслов с размаху хлопнул руками по коленям, не забыв бросить скользящий взгляд на искрящийся глянец своих сапог. – Прекращай дурить, доложи все по порядку: кто к тебе приехал, когда и откуда. Сам знаешь, с иностранцами путаться последнее дело.

– В Праге кругом иностранцы, – сказал Юрий.

– Ты дурочку не валяй, – Маслов угрожающе понизил голос, – забыл, что по законам военного времени за связь с врагом полагается? Так я тебе напомню: трибунал и расстрел. Лучше сам говори, что за женщина к тебе приходила?

– Моя жена приходила. И больше я вам, товарищ капитан, ничего добавить не могу и не хочу. И расстрелом меня не пугайте. Не боюсь.

Без всякого намека он провел рукой по шраму от ожога, сбегающему по шее до ключицы, но Маслов покраснел:

– Знаю, что ты горел в танке, можешь не напоминать. Я себя тыловой крысой тоже не считаю и говорю с тобой на равных, потому что помню про твой орден Боевого Красного Знамени и про медаль «За отвагу» тоже помню, – он подался вперед: – Брось ты эту бабу. Забудь. Мало ли у нас у всех эпизодов.

«Еще слово, и я вышвырну его в окно, – подумал Юрий, стараясь сохранить хладнокровие, – и пусть потом судят. Какое значение имеет тюрьма и лагерь, если я больше не смогу видеть Таню?»

– Кстати, старший лейтенант, я бы на твоем месте не ерепенился, – с жесткостью произнес Маслов. – Я ведь читал твое личное дело и знаю, что ты сын врага народа. Да не просто врага, а идеологического противника. Так что с тебя спрос особый.

Юрию вдруг показалось, что он не на больничной койке в госпитале, а в окопе, и пулемет противника в упор шьет очередь за очередью. Подняться бы во весь рост, крикнуть «в атаку» и будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

На войне задачи ставились четко: там враг, тут приказ к наступлению. Все знали, за что сражаются и за что несут потери. Военная жизнь, разделенная на добро и зло, давала надежду, что после победы все останется как на фронте – просто и ясно и всем воздастся по заслугам. Но приходит замполит и называет твою жену врагом лишь за то, что у нее паспорт другой страны. Кстати, дружественной державы, пострадавшей от Гитлера. Значит, со времени расстрела отца Игнатия ничего не изменилось и власть снова дала сапогом в зубы, чтобы молчал и боялся.

Не обращая внимания на Маслова, Юрий потер руками лицо. Он чувствовал себя так, словно над его орденами тонко и гнусно смеется голос лукавого.

Расценив его жест как сомнение, капитан Маслов резко встал со стула и одернул гимнастерку:

– В общем, так, товарищ Никольский: чтобы навести порядок в своей голове, даю тебе время до завтра. Не решишь вопрос сам – доложу по инстанции. Я из-за тебя и так рискую, – он кивнул головой на сложенную газету, которую подсунул под угол матраса: – Это тебе для размышления. Я там красным карандашом отчеркнул нужное.

Постановление Военного совета 4-го Украинского фронта от 12 апреля 1945 года гласило:

«1. Разъяснить всем офицерам и всему личному составу войск фронта, что брак с женщинами-иностранками является незаконным и категорически запрещается.

2. Обо всех случаях вступления военнослужащих в брак с иностранками, а равно о связях наших людей с враждебными элементами иностранных государств доносить немедленно по команде для привлечения виновных к ответственности за потерю бдительности и нарушение советских законов».

Замедленными движениями Юрий сложил газету и долго сидел, уставившись в окно, где сквозь бурную зелень просматривался старый монастырский корпус. С таким трудом обретенное счастье крошилось, как яичная скорлупа.

* * *

Юра сказал, что в тихий час медсестра считает раненых по головам и докладывает главврачу о нарушителях режима, поэтому он должен ненадолго уйти, чтобы его не начали искать.

– И ты, Танюша, иди, – не в силах оторваться, он прильнул к ее губам, перемежая слова поцелуями, – перекуси, отдохни. Я приду через два часа.

– Глупый, разве можно отдохнуть от счастья!

Она смотрела в Юрины глаза, точь-в-точь похожие на Варюхины, и не могла наглядеться, утопая в их серебристо-серой глубине. Два часа без Юрия казались бездной времени, а мысль о том, что ночь они проведут раздельно, заставила Таню занервничать. Она боялась отпустить его от себя даже на минуту.

Когда Юра ушел, Таня уселась на широкую кладку крепостной стены и уперлась ладонями в разогретые камни. Под лучами солнца река в низине слепяще искрилась серебряным полотном. Рядом в бушующей кипени цветов жужжали пчелы.

Все вокруг было таким уютным, мирным и спокойным, что тревожные мысли о будущем растворялись в потоке густого воздуха. Совсем скоро, может быть даже завтра, они зарегистрируют брак в комендатуре – должны же люди где-то жениться – и станут совершенно неразлучны на всю оставшуюся жизнь. С улыбкой Таня вообразила сцену, как Юра знакомится с Варюшей. «Интересно, будет она дичиться или сразу признает отца? А мама наверняка всплеснет руками и скажет:

– Юрочка, ты стал вылитый отец Игнатий, только совсем седой.

Милый, дорогой отец Игнатий, смотришь ли ты на нас с небес?»

Согнутым мизинцем Таня смахнула набежавшую слезинку, ей стало легко и грустно.

Она сидела на стене, пока не устала спина. День начал клониться к вечеру, отбрасывая от деревьев длинные тени. Палящая жара сменилась теплой духотой, которую лишь изредка разряжали порывы ветра. Тихий час в госпитале закончился, и по парку разносился отдаленный шум голосов и смех.

С возрастающей тревогой Таня смотрела на наручные часики, неумолимо придвигающие день к ночи. Юра не шел, и в надежде услышать шаги она жадно ловила каждый шорох.

Совершенно серое лицо Юры показалось между кустов уже в сумерках. Он шел очень быстро, почти бежал, мимолетно опираясь рукой о стволы деревьев.

Таня бросилась навстречу:

– Юра, что случилось?

– Извини, Танечка, я не мог прийти раньше, за мной следили.

– Следили? – она прижала руку ко рту, чувствуя неприятную слабость в коленях. – Нет, не может быть! Тебе показалось! Война закончилась, и все должно стать по-другому. Мы же победили!

С отчаянным видом он обнял ее за плечи:

– Понимаешь, вышел приказ правительства, запрещающий жениться на иностранках. Подобный брак будет приравниваться к государственной измене. Я пока не придумал, что можно предпринять, но знаю одно – ты должна остаться в безопасности. Все остальное не имеет значения. – Было заметно, что Юре очень тяжело говорить. На миг он замолчал, собираясь с мыслями: – Таня, мне дали срок до завтрашнего утра, и за это время ты должна срочно уехать. А я вас разыщу, – резким движением он притянул ее к себе и зарылся лицом в волосы, едва не застонав от предчувствия близкой разлуки, – обязательно разыщу, чего бы это мне ни стоило. Больше я вас не потеряю.

Дрожа всем телом, Таня прижалась к нему так крепко, как могла, едва не опрокинув его на спину:

– Я останусь здесь, с тобой. Я никуда не поеду, – чтобы не заплакать, она говорила отрывистыми фразами, коротко глотая теплый воздух. Внутри тела все дрожало, и она изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать. Слова выговаривались с трудом: – Каждый год, все десять лет, на свои именины я покупала букетик фиалок, а на ночь клала под подушку маленький подарок и говорила себе, что это от тебя. Вот, посмотри, на тридцатилетие ты подарил мне эту цепочку, – Таня коснулась золотой нити, теряющейся за тканью выреза.

Юрины пальцы нежно скользнули по шее, выуживая крестик на конце цепочки. Крестик был старый, погнутый, еще крестильный, из Петербурга. Юра высвободил его из ворота и улыбнулся краешком рта:

– Помнишь, как ты потеряла этот крестик в кондитерской и плакала?

– Конечно помню. Ты его нашел.

Он мотнул головой:

– Нет, не нашел. Я купил новый, такой же точно. А потом долго тер его грубой тканью, чтобы он перестал блестеть.

– Ты всегда был хитрюгой, – Таня сказала первое, что пришло в голову, чтобы не разрыдаться, так сильно ранило ее воспоминание о прошлом, в котором все было чисто, ясно и понятно.

Запрокинув голову, она посмотрела в небо, словно хотела улететь птицей, вместе со своей драгоценной добычей. Вспарывая облака, над Прагой парили три самолета.

Это было как знак свыше.

– Юра, Юрочка, я знаю, что надо делать! – Таня посмотрела Юре в глаза. – К моим услугам Военно-воздушные силы Ее Величества. Если только ты… – она сглотнула ком в горле, со страхом ожидая ответа, – если только ты согласишься.

Париж,1950 год

– Кто-нибудь видел соску? – крикнула Таня из кухни, лихорадочно шаря по кастрюлькам. – Я же просила стерилизовать соски только в синем ковшике, только в синем.

– Мам, я ни к соскам, ни к рожкам вообще не прикасалась, к тому же мне пора бежать в университет, а я еще не причесалась. Кроме того, я обнаружила у сосок подлое свойство пропадать в самый нужный момент, – растрепанная Варя мельком показалась в дверях и сразу исчезла. – Вечером меня не ждите, я останусь ночевать у бабули. Обещал прийти Петр Евграфович и приготовить утку с яблоками.

– Утку мы тоже хотим, – откликнулась Таня, не переставая звякать кастрюльками, – но у Игнаши режутся зубки, поэтому мы пока не выездные.

– Кошмар, как много у детей зубов, – заметила Варя из прихожей, – можно подумать, что это не дети, а бензопилы.

Стройную и высокую Варю было трудно назвать красавицей: нос немного широковат, глаза не озера. Обыкновенные глаза, разве что ресницы пушистые.

– В Варюше скрытая красота, – отметила как-то Фелицата Андреевна, – та, которая проявляется с годами, когда стирается внешний слой позолоты.

Соска нашлась в мельхиоровом заварочном чайнике, надраенном до зеркального блеска. Приподняв его за ручку, Таня мельком глянула на отражение своего лица. Недавно она сделала короткую стрижку, закрывавшую уши красивыми завитками.

– Ты стала похожа на очаровательного мальчика, – сказал Юра. – Седой муж со шрамами тебя компрометирует.

Засмеявшись, она обвила руками его шею:

– Знаешь, я недавно вспомнила про письмо, которое ты мне прислал из Праги.

Юрий вопросительно поднял брови:

– И что?

– А то, что если бы письмо затерялось и не дошло, то не было бы у нас ни семейного счастья, ни Игнаши, ни нового дома.

– Ну, дом, положим, очень даже старый, – напомнил Юрий, – при покупке ты сама восторгалась, как великолепно жить в стенах, помнящих Викторианскую эпоху.

– И снова твоя правда, – Таня всегда соглашалась с мужем, не допуская мысли, что в их семье может быть иначе. Ну как спорить и ссориться с самым дорогим человеком?

Пять лет прошло, а она до сих пор впадает в панику, представляя, что Юра мог остаться там, в залитой солнцем Праге, не подвернись тогда Майкл.

…Внутри транспортного самолета, направляющегося в Дувр, было гулко и холодно, как в бочке, которая случайно попала в сибирский водопад и ее со всех сторон колотит в водоворотах. Таня порадовалась, что пара полотняных сидений на металлическом каркасе плотно привинчена к полу, придавая полету призрачное чувство стабильности. Все пространство грузового отсека занимали тугие тюки армейского снаряжения и какие-то ящики со зловещими черными стрелами на крышках. Она решила, что там боеприпасы, и постаралась не воображать, что может произойти, сорвись с креплений хоть один ящик.

Таня сидела, крепко прижавшись к Юре, каждой клеточкой тела чувствуя вибрацию металлического корпуса, казавшегося темным склепом. Хотя Юрино лицо укрывала темнота, она знала, что он плачет, и это были не слезы радости, а та тоска, которая грызла каждого, кого насильно отрывали от своей Родины.

Сдерживая тошноту от болтанки, она думала, что если этот летающий гроб дотянет до Англии, то можно смело утверждать о наличии в мире необъяснимых чудес.

Майкл обещал, что по прилете в пять минут найдет контрабандиста, который переправит их с Юрой во Францию.

– От Дувра до Кале около тридцати километров, – сказал Майкл, когда Таня разыскала его в отеле «Святой Георг», – помнишь, я уже прошел этот путь во время войны? Теперь твоя очередь поплавать на рыбацком баркасе.

Весь путь от Англии до Франции Таня проделала, накрепко вцепившись в Юрия – не оторвать, и только за порогом своей квартиры разжала пальцы, которые словно вросли в его руку.

Разоренная войной Франция с трудом вставала на ноги. Моментально сориентировавшись в ситуации, Юрий открыл мастерскую по ремонту сельхозтехники. Скоро пришлось взять одного подмастерья, потом другого, третьего. Фирма «Никольски» была завалена заказами, и Юрий пропадал на ремонтной базе день и ночь.

Дела пошли так успешно, что через пару лет он посадил семью в машину и привез к руинированным останкам дома на берегу Сены.

– Выходите, дорогие, и оцените красоту пейзажа.

С горделивым видом Юрий обвел рукой клочок земли, буйно заросший сорняками.

В густых травах каплями сияла голубизна незабудок и проглядывали белые звездочки лапчатки. Розоватый кирпич, кое-где искрошившийся от времени, живописно укрывала зеленая стена девичьего винограда, из которой нахально торчал куст проросшего ивняка. Безветрие разливало в воздухе легкий аромат мяты и речной тины.

В маленьком прудике мирно поквакивали лягушки. Их хриплую песню перекрывал звучный оркестр из засевших в траве цикад, словно взявшихся устроить соревнование в конкурсе лесных вокалистов.

– Какая прелесть, – выдохнула Фелицата Андреевна, – благорастворение воздухов. – Она сняла шляпку и вольно тряхнула кудряшками, завитыми по последней моде. – Удачно, что я догадалась прихватить корзинку с круассанами: мы устроим здесь пикник.

Юрий хитро улыбнулся. Таня подумала, что сейчас он выглядит как мальчишка, готовящийся преподнести родителям какой-нибудь сюрприз.

– Пикник всегда кстати, но в первую очередь мы развернем здесь не скатерть, а стройку, потому что я купил этот участок. Что скажете, дорогие мои? Ура? – Движением фокусника он выхватил из машины бутылку апельсинового ситро, обожаемого Варей.

– Ура, – неуверенно произнесла Таня.

Корзинка с круассанами в руках Фелицаты Андреевны дала резкий крен на сторону. В ее глазах застыл немой вопрос: как и, главное, кто сможет вдохнуть жизнь в рассыпающийся кирпичный домик?

И только Варя – папина дочка – отважно подкинула вверх теннисную ракетку и троекратно проголосила:

– Ура! Ура! Ура! У меня будет своя комната. Чур, на втором этаже. Вот в том окне, – кивком головы она указала на среднее отверстие из трех проемов в кирпичной кладке, прикрытое кроной молодого клена.

Фелицата Андреевна сделала отрицающий жест:

– Ни в коем случае, только не второй этаж. Иначе твои ухажеры переломают себе все ребра.

– А на первом этаже они станут заглядывать в кухню и гостиную, – поддержала Фелицату Андреевну Таня, – кстати, кухню лучше расположить окном в сторону Сены.

Обиженная Варя надулась и покраснела, а Юрий понял, что вопрос решен положительно.

Вопреки Таниным опасениям, дом отстроили очень быстро. На первом этаже кухня и гостиная, на втором три комнатки – спальня родителей, Варина светелка и детская.

Игнаша появился, когда Таня с Юрием уже потеряли надежду покачать в коляске еще одного ребенка.

– Оказывается, счастье имеет вес, – произнес Юрий, впервые взяв сына на руки, – здесь примерно три килограмма.

– Три двести, – поправила Таня.

Временно Таня передала бутик в руки Люды и наслаждалась заботами хозяйки дома. В юности домашние хлопоты казались выматывающими и обременительными, а сейчас она приходила в восторг от удачно испеченного пирога или свежевымытого пола, по которому так приятно шлепать босыми ногами. Даже Игнашины пеленки заполаскивались легко, будто играючи, тем более что Юра устроил из кладовки настоящую прачечную с электрической стиральной машинкой и широкой гладильной доской.

Однажды ночью, почувствовав, что Юры нет, она накинула халатик и вышла на улицу. Мягкие тапочки на ногах скользили по каменным плиткам. Напоминанием о Праге, лунная ночь мягко струила рассеянный свет на черепичную крышу дома. Ветерок лениво перебирал петуньи в пологой вазе посреди дворика. На соседском доме мерно поскрипывал флажок-флюгер.

С каменно застывшими плечами Юра сидел на скамейке и смотрел на Сену.

Таня молча опустилась рядом. Она знала, что его мысли сейчас блуждают по гулким улицам Ленинграда.

Не поворачиваясь, Юрий привлек ее к себе:

– Знаешь, Танечка, когда я нашел вас, то думал, что большего счастья не бывает, – в его голосе звучала грусть, – и я счастлив, очень счастлив. Без вас я просто задохнусь. Но я бы дорого отдал, чтобы вместо Сены здесь протекала Нева и дул не мягкий, а пронизывающий и мозглый ветер с Балтики.

– А вместо Сакре-Кер в конце пути стоял Исаакиевский собор, – подхватила Таня.

– А мы с тобой, взявшись за руки, шли бы по Вознесенскому проспекту и заходили в проходные дворы. Прошли по Синему мосту, свернули к Красному.

– А около Александрийского столпа ты меня поцеловал бы.

Юрий поцеловал ее очень нежно, почувствовав губами соль слез, и шепнул:

– Как хороша была бы жизнь без «бы».

Таня всхлипнула:

– Юрочка, даст Бог, мы еще вернемся на Родину. Пусть не мы, но наши дети, внуки.

– Даст Бог, – сказал Юрий, – ведь у нас есть связка медных ключей.

Париж, 1957 год

Мама не позволяла ходить к развалинам старого дома, но Игнаша частенько убегал туда без разрешения, чтобы проверить, не завелось ли привидение. Варя говорила, что в старых домах любят обитать сказочные существа, иногда с двумя головами или тремя лапами. Расширяя глаза, сестра шутливо рисовала в воздухе две головы, три лапы и при этом тихонько подвывала:

– У-у-у-у, у-у-у-у.

Хотя Игнаша не признавался, но на подходе к руинам легкий страх всегда теребил его за рубашку и ветерком проскальзывал по спине. Зажмурив глаза, он замирал от таинственной жути, а потом бежал навстречу опасности. Папа говорил, что мужчинам нельзя поддаваться страху, тем более если мужчина записан в первый класс школы Третьего муниципального округа.

О том, каким огромным был разрушенный дом, угадывалось по толстой кладке подвала, густо обросшей колосьями трав и ромашковым половодьем. Между трещин в камнях прыскали юркие ящерицы. Игнаша знал, что под замшелым валуном живет серая жаба. Там, где был вход в зал, осколком торчала круглая резная колонна – подпрыгнув, Игнаша дотягивался до ее верха и думал, что осталось чуть-чуть подрасти, и его макушка сравняется с крутым мраморным завитком, оставшимся от узора. Ему нравилось сидеть на теплых ступенях пологой лестницы и слушать мерное жужжание пчел вокруг цветов. Если закрыть глаза, можно представить, что ты прилетел на необитаемую планету, куда не ступала нога человека. Интересно, есть в космосе пчелы и ящерицы?

Но на этот раз около дома кто-то ходил. Игнаша вспомнил о привидениях, и его сердце забилось часто-часто. Первым порывом было умчаться прочь, под защиту родителей, но любопытство пересилило. Облизнув губы, он приподнялся на цыпочки и стал тихо подкрадываться к прутьям ограды. Он умел очень быстро бегать и надеялся, что привидение, даже трехлапое, его не догонит.

Привидение в виде девочки было там, на развалинах. Правда, с одной головой. Игнаша быстро пересчитал ноги незнакомки, убедившись, что их две, как и положено. Не замечая Игнашу, девочка срывала головки ромашек и складывала их в бумажный пакет из кондитерской. В таких пакетах мама Таня покупала белое воздушное безе, хрустевшее на зубах невесомой сладостью. Игнаша считал, что кондитер месье Перро по ночам добывает его из облаков.

Наверное, девочка уже ходила в школу, потому что была очень высокой, ростом с соседскую Лизетту, а Лизетте недавно исполнилось девять лет. Открытый сарафан приоткрывал худые руки с острыми бугорками локтей и тонкую шею, красную от загара.

Игнаше понравились золотистые волосы, небрежно перетянутые красной лентой, и то, как девочка негромко напевала странную песенку, похожую на шипенье воды в чайнике.

Он наклонился, чтобы послюнить ободранную коленку, а когда выпрямился, то встретил сердитый взгляд больших серых глаз:

– Ты почему подглядываешь?

– Я здесь живу, – Игнаша показал на розовый дом, плавающий в солнечной дымке, и без перехода спросил: – А что ты пела? Я никогда не слышал такой песенки, хотя моя мама очень любит петь.

Резким движением девочка вскинула острый подбородок:

– Тебе не понять. Это польская песня, и я тоже полька, Мария Вишневецкая.

– Красиво, – он повторил по слогам: – Виш-не-вец-ка-я. А меня зовут Игнатий.

Чтобы умять цветы, Мария потрясла пакет с ромашками, а потом уверенно заявила:

– Ты не француз, потому что французы не могут выговорить мою фамилию.

– Конечно, я не француз, – Игнаша сорвал ромашку около забора и протянул Марии, – я русский. Мою маму зовут Таня, папу Юра, сестру Варя, бабушку Фелицата, а дедушку Игнатий, как и меня.

Он выпалил это на одном дыхании, перечислив всех, кто первый пришел на ум.

Мария приподняла одно плечико, с которого тут же соскользнула лямка сарафана. Небрежным жестом она водворила ее на место и сурово сказала:

– Русские угнетают Польшу.

Он растерялся:

– Я никого не угнетаю, я вообще вижу тебя в первый раз.

Его рука с протянутой ромашкой продолжала висеть в воздухе. Помедлив, Мария взяла цветок и сунула его в пакет:

– Моя мама сильно кашляет, и врач сказал, что ей надо пить ромашку.

Игнаша не представлял, что цветы надо пить, но, может быть, у поляков свои правила. На всякий случай он согласно кивнул головой и спросил:

– А где твой папа?

– Как всегда, играет в карты. Мама говорит, что скоро он проиграет и меня.

С протяжным вдохом Мария уселась на выступ фундамента, предварительно очистив его рукой от облетевшей листвы.

У Игнаши рот раскрылся от изумления. Карты он видел, и даже знал, что в них каким-то образом можно играть наподобие лото с картинками игрушек, но дальше этого его знания не простирались. Надо будет спросить у мамы или папы, можно ли проиграть в карты целую девочку с пакетом ромашек.

Его папа Юра делал трактора и косилки. Рано утром он уезжал в свою фирму и возвращался поздно вечером, пропахший бензином и машинным маслом. Дома на папином рабочем столе лежали чертежи, и папа объяснял, что сейчас работает над маленьким моторизированным блоком, который будет делать все фермерские работы.

– И даже доить коров? – допытывался Игнаша.

– Коров, пожалуй, нет, – отвечал папа, – но я подумаю над твоим предложением, и, может быть, вскоре коров тоже станут доить умные машины.

Да, его папе было некогда играть в карты.

Протиснувшись боком между прутьями, Игнаша притулился рядом с Марией, и некоторое время они молчали, потом он решился задать вопрос:

– Где ты живешь?

– В деревне. Раньше мы жили в Париже, но папа вышвырнул деньги на ветер, и теперь мы можем позволить себе только дешевые комнаты, – сжав губы сердечком, Мария повернула голову и посмотрела на Игнашу: – Я уже привыкла переезжать с места на место, только скучно без друзей. Но зато я умею делать человечков из проволоки.

Из кармана сарафанчика Мария достала смятый комочек проволоки и бережно распрямила скрюченные ручки и ножки:

– Возьми. Я назвала его Перро.

– Какой малюсенький, – восхитился Игнаша и попросил: – Научи меня.

– Сегодня не могу, – сказала Мария, – мне надо идти к маме. Приходи сюда завтра.

Игнаша крепко сжал ладонь, почувствовав, как человечек внутри нее податливо согнул спинку.

– Я приду, я обязательно приду.

Ему подумалось, что прежде он никогда не встречал такой умной и взрослой девочки, которая умеет делать человечков. Те девочки, с которыми он дружил, хорошо вырезали из бумаги, вышивали цветочки на носовом платке или рисовали, но скручивать проволоку не умел никто.

На следующий день, едва мама и папа уехали на работу, Игнаша был на развалинах. На счастье, его оставили с Варей, а Варя всегда разрешала ему бегать неподалеку. Рядом лежал большой моток проволоки из папиной мастерской. Он рассудил, что девочки редко носят с собой на прогулки мотки проволоки. Вдруг Мария забудет про свое обещание?!

Нежное утро в прохладной дымке с Сены медленно сменилось на жаркий день. Очень хотелось пить. Облизывая пересохшие губы, Игнаша то и дело вскакивал на камень и смотрел в сторону деревни, где жидкий воздух качал красные крыши домов и домиков. Туда и обратно мимо проехал на велосипеде почтальон месье Рико. Надвинув на голову кепку с козырьком, месье Рико сосредоточенно крутил педали, а его большая сумка с шумом хлопала по колесу. Когда тень от большого каштана переползла за изгородь, Игнаша вдруг вспомнил слова Марии об отце и похолодел от ужаса. Так вот почему она не пришла! Отец проиграл ее в карты!

Эта мысль заставила его вскочить на ноги. Сжимая в руке моток проволоки, он заметался вдоль изгороди, думая, как поступить. Что надо предпринимать и как выручать Марию, Игнаша не представлял, но сидеть на месте решительно не мог.

В деревню вела длинная кипарисовая аллея, прерывавшаяся у мостика через ручей. Игнаша побежал по ней так быстро, что ветер бил в лицо и в глаза набивалась мелкая пыль, от которой хотелось остановиться и заплакать.

С мамой или Варей он сто тысяч раз ходил по этой аллее в магазин или в аптеку, но сейчас, когда он был один, дорога тянулась нескончаемым туннелем, где за каждым поворотом подстерегают опасности. В мозгу проносились сказки о пропавших детях, за ореховым кустом мелькал хвост Серого Волка, недавно проглотившего Красную Шапочку, где-то вдалеке раздавался хруст шагов Кота в сапогах. Кота Игнаша не боялся, но на всякий случай припустил еще быстрее, переведя дух лишь на окраине деревни.

Две старушки, жившие в первом доме, сидели под вишневым деревом и обедали. Сквозь пышную листву живой изгороди виднелись одинаковые кружевные шляпки и слышался звон тарелок. Старшая сестра – мадам Роше – любила варить лакричные тянучки, а младшая – мадам Серизьен – как-то раз подарила маме старинный журнал мод. Мама сказала, что это большая редкость.

Игнаша остановился возле калитки и звонко выкрикнул:

– Добрый день, мадам Роше! Добрый день, мадам Серизьен! Не знаете ли вы, где живет мадемуазель Мария Вишневецкая? Я боюсь, что месье Вишневецкий проиграл ее в карты.

– Проиграл что?

Голова мадам Серизьен вынырнула поверх живой изгороди, как будто была отделена от тела. Одной рукой она подняла очки на лоб, и ее глаза выразили крайнее изумление.

– Месье Вишневецкий проиграл Марию в карты, – повторил Игнаша, но уже менее уверенно, потому что толстые щеки мадам Серизьен затряслись от смеха.

Обернувшись к сестре, она закричала:

– Жюли, Жюли, послушай, что нам рассказывает Игнасий.

В отличие от грузной сестры, мадам Роше была худой, как щепка. Игнаша всегда думал, что своим острым носом она может проткнуть лист бумаги не хуже Пиноккио. Однажды он пробовал сам так сделать, но бумага только помялась.

Голос мадам Серизьен мог резать стекло:

– Я слышала ваш разговор и считаю, что нам надо немедленно во всем разобраться. – Двумя руками она нахлобучила шляпку поглубже и скомандовала: – Идем в магазин, выясним у месье Самуэля, где живут эти… – она запнулась, а потом по слогам выговорила: – Ви-снев-ски.

Подняв зонтик от солнца как флаг, мадам Серизьен двинулась впереди их маленького отряда. С каждым встречным она раскланивалась и сообщала, что идет на розыски мадемуазель Висневски, которую, по слухам, отец проиграл в карты.

По мере продвижения к магазину месье Самуэля численность любопытствующих возрастала, и, когда из-за поворота показался веселый полосатый тент магазина, Игнаша насчитал в колонне двенадцать человек. Здесь была школьная учительница мадемуазель Перье, она катила рядом с собой велосипед. Пышная мадам Корбе вела за руку двух дочек-близняшек – Лизетту и Полетту. Папаша Мишле бодро шел, опираясь на костыли. Заметив Игнашин взгляд, он хитро подмигнул и растянул в улыбке беззубый рот. Всегда угрюмая жена рыбака Перрена держала в руках сумки с овощами, и ее лицо выражало обреченность, словно она следовала за похоронной процессией. Позади всех шли дети башмачника Вивьена – их было шестеро, от мала до велика, и Игнаша всегда путал, кто из них старший – Андре или Ксавье.

У дверей лавки на лотках были разложены кочаны капусты и краснобокие помидоры с подсохшими хвостиками, в ведерке с водой кучерявился зеленый салат, вокруг которого красиво расположились пучки бордового редиса с белыми кончиками. Сквозь стекло витрины виднелись полки, уставленные всякой всячиной, среди которой глаз Игнаши неизменно подмечал пончики, облитые розовой глазурью, и пеструю смесь конфет в больших стеклянных банках.

Сам месье Самуэль в длинном белом фартуке и черном беретике стоял в дверях и с интересом взирал на происходящее.

Мадам Серизьен захлопнула зонтик и нацелила его на грудь месье Самуэля:

– Никто не знает окрестности лучше вас! – от этих слов месье Самуэль приосанился. – И поэтому вы должны сказать нам, где живет семья… – она посмотрела на Игнашу.

– Вишневецких, – подсказал тот вполголоса.

Месье Самуэль подергал лямки фартука, как обычно делал в глубокой задумчивости. Его взгляд прогулялся по редису и остановился на кочане цветной капусты.

В ожидании ответа Игнаша переступил с ноги на ногу, готовый в любой момент сорваться с места. Мадам Серизьен посмотрела на мадам Роше и многозначительно закатила глаза к небу. Жена рыбака Перрена страдальчески сморщилась, словно секунду назад выпила бокал уксуса, и только папаша Мишле весело сиял одним зубом в сторону школьной учительницы.

– Это иностранная фамилия, – изрек месье Самуэль, когда собравшиеся стали терять терпение.

Мадам Серизьен нетерпеливо топнула каблучком:

– Дорогой месье Самуэль, мы сами знаем, что это иностранная фамилия, нас интересует адрес. У нас есть подозрение, что девочку проиграли в карты.

– Боже мой! – пальцы месье Самуэля щелкнули в воздухе. – Я думаю, Вишневецкие живут на улице Трех Епископов. Мадам с девочкой вчера купили у меня бриоши и связку лука-порея. Я пытался предложить мадам прекрасный гусиный паштет в жестяных баночках, но она наотрез отказалась. Кстати, – он обвел глазами присутствующих, – никто из вас не хочет приобрести гусиный паштет? Три баночки по цене двух.

Жена рыбака заглянула в кошелек и пробормотала что-то невнятное.

Месье Самуэль испустил протяжный вздох:

– Пожалуй, я сам провожу вас на улицу Трех Епископов.

В его руке очутился топорик для рубки мяса. Он покрутил им в воздухе:

– Вы не считаете, что это слишком?

– Сойдет! – кивнула мадам Серизьен.

Широким жестом она пригласила месье Самуэля возглавить колонну. Подскочившая из глубины магазина жена вцепилась ему в фартук:

– Нет! Не пущу! Подумай о детях!

С суровым видом он стряхнул ее руки и отрезал:

– Стыдись, Жюли! Мой долг прийти на помощь несчастной мадемуазель, которую, ты слышала, – месье Самуэль поднял взор к небу, – проиграли в карты! Немыслимо! Живую девочку проиграть в карты!

– Несчастное дитя! О, несчастное дитя! – причитал месье Самуэль весь путь от своего магазина до улицы Трех Епископов.

Он остановился, дойдя до крошечного домика с облупленной желтой штукатуркой. Черепица с краев крыши давно выкрошилась и теперь лежала на земле разломанным печеньем, которое не успели склевать птицы. Потрескавшиеся рамы прикрывали такие же растрескавшиеся ставни с прорезями в виде сердечек.

Размашисто прошагав по гравийной дорожке, месье Самуэль несколько раз стукнул дверным молотком:

– Месье Вишневецки! Откройте, мы хотим с вами поговорить!

С каждым ударом молотка Игнаша все крепче и крепче сжимал кулаки, готовый в любой момент броситься на помощь месье Самуэлю и спасти Марию.

Под напором плеча месье Самуэля дверь внезапно распахнулась, приоткрыв грязную кухню, где за столом сидел маленький лысый мужчина в одних кальсонах и затравленно смотрел перед собой.

При виде голого торса месье Вишневецкого мадам Роше коротко взвизгнула и щитом выдвинула вперед раскрытый зонтик.

– О… – выдохнула мадам Серизьен, – какой конфуз.

– Мой муж будет покрепче этого хлюпика, – сказала папаше Мишле жена рыбака, – такому дохляку сеть нипочем не вытащить.

– Чем обязан, господа? – губы месье Вишневецкого тряслись от растерянности. Он нашарил рукой кухонное полотенце и попытался накинуть его на плечи, но оно оказалось слишком маленьким, и тогда он наподобие юбочки прикрыл им кальсоны.

– Ходят слухи, что вы проиграли в карты свою дочь, – сурово сказал месье Самуэль, – и мы все ждем, что вы дадите нам разъяснения по этому поводу. У нас во Франции не принято играть в карты на девочек. Как, впрочем, и на мальчиков.

Он не договорил, потому что месье Вишневецкий, забыв о кальсонах, вытер полотенцем взмокшую лысину, отхлебнул из большой кружки и произнес:

– Медам, месье, – он посмотрел прямо на Игнашу, – я не умею играть в карты, а Мария всегда была большой выдумщицей, – повернувшись, он указал на открытую дверь в комнату, за которой виднелось пестрое девичье платьице: – Мария, подойди сюда, расскажи, что ты наболтала на этот раз. Сладу с ней нет.

Мельком выглянув из своего укрытия, Мария встретилась взглядом с Игнашей и покраснела:

– Ничего подобного я не говорила, – она по-взрослому подняла брови. – Я не могу отвечать за слова каждого ребенка.

В этот момент Игнаша понял, что скоро ему попадет от Варвары.

Париж, 1967 год

«И почему мне вдруг вспомнился тот смешной мальчишка – Игнатий, который привел к отцу целую делегацию из деревенских жителей?» – подумала Мария.

Страшно вспомнить, сколько проказ пережил ее тихий, безобидный папа, в чьей душе любовь к астрономии мирно уживалась с игрой на флейте. Звезды и флейта – есть ли еще наилучшее сочетание этих двух стихий, созданных Господом?

В последний раз папа услышал мелодию флейты лежа в гробу, когда Мария сыграла над его открытой могилой «Полонез» Огинского. Стояла холодная, бесснежная зима, и казалось, что в морозном воздухе звуки с размаху разбиваются о могильные камни. Доиграв последнюю ноту, Мария бросила флейту в могилу:

– Прости, папа, и прощай.

Она до сих пор вздрагивает, когда слышит резкий звук удара о дерево. Звезды, флейта и могила – есть ли наихудшее сочетание в подлунном мире?

Следующим ударом судьбы стало новое замужество матери. Оно случилось на втором году ее вдовства. Мария даже представить не могла, что мать может полюбить другого мужчину. Разговор о замужестве зашел за завтраком, когда Мария пила молоко из большой кружки, подаренной папой на Рождество. Вид у мамы был смущенный и виноватый.

– Мария, дочь, ты уже совсем взрослая – четырнадцать лет…

Не понимая, к чему клонит мать, Мария поставила кружку на стол и вытерла губы.

Руки матери метались по скатерти, не находя себе места. Наконец, они нашли салфетку и принялись терзать ее край. Мама глубоко вздохнула:

– Я выхожу замуж за хорошего человека.

Если бы сейчас с потолка ударила молния, Мария удивилась бы меньше. Онемев, она уставилась на рождественского Ангела на фарфоре кружки. Он сидел на еловой ветке и обнимал рог изобилия.

– Гастон, зубной техник, – тем временем мягко говорила мама. – Мы с тобой, наконец, переедем в хорошую квартиру, а ты пойдешь в колледж Святой Маргариты изучать историю. Ты же мечтаешь об этом, не правда ли?

– Ты никогда не говорила мне, что у тебя есть кавалер! – закричала Мария, от ярости проглатывая окончания слов. – Посмотри на себя, ты же старая! Тебе тридцать пять лет! Как тебе не стыдно!

Мама быстро заморгала, и ее глаза наполнились слезами.

– Мария, доченька!

– Не смей больше называть меня дочкой, – бушевала Мария. – Я только папина дочка, а ты… ты его никогда не любила и меня не любишь, раз бежишь замуж за первого встречного!

– Он не первый встречный, поверь. Он хочет с тобой подружиться. Я рассказала ему, что ты прекрасно плаваешь, любишь историю, умеешь играть на флейте.

Зря мама упомянула про флейту, потому что в ушах Марии тотчас отозвался глухой отзвук мундштука, стукнувшего о крышку гроба.

Дрожащими руками мама обхватила голову. У нее были чудные белокурые волосы с волнистыми завитками у висков и шелковистая кожа цвета топленых сливок.

От мысли, что маму будут трогать руки чужого мужчины, Марию затошнило. Обещание, что Гастон станет оплачивать ее учебу в колледже, лишь подлило масла в огонь. С того дня она стала плохо учиться в школе и перестала выполнять домашние задания, а вечерами убегала из дому и болталась по улицам со стайкой других подростков, многим из которых было уже шестнадцать лет.

В ту пору Мария была очень застенчивой и лучше чувствовала себя среди девочек, но мальчики уже начали замечать ее красоту, и телефон в доме никогда не умолкал. Чтобы обрести уверенность в себе, Мария стала ярко одеваться и красить губы и вскоре вполне освоилась, чтобы ходить на свидания и позволять мальчику приглашать себя в кафе или кино.

Когда пришло время оканчивать школу, Гастон подыскал квартиру в другом районе, поближе к колледжу Святой Маргариты. Мария была сражена.

С рыданиями она носилась по дому и не глядя швыряла свои вещи в чемодан.

– Почему меня никто не спросил, хочу ли я переехать? Здесь все мои друзья! С Полин мы сговорились вместе ходить на курсы медсестер!

Это была маленькая ложь, потому что вместе с Полин Мария собиралась освоить игру на гитаре и тайком съездить на фестиваль битломанов. Тогда она грезила Битлами, увешивая свою комнату портретами Джона Леннона, Пола Маккартни, Джорджа Харрисона и Ринго Старра. Как давно это было. Целую жизнь назад.

Приподнявшись на локте, Мария посмотрела в сторону детской кроватки, чтобы проверить, не просыпается ли Ноэль. Если поймать момент, когда он начинает ворочаться, и покачать кроватку, то можно будет еще немного подремать.

Положив на локоть тяжелую голову, Мария подумала, что хорошо бы весь день проваляться в постели и никуда не выходить. На полке есть половинка багета, помидор и кусочек сыра – вполне хватит для сэндвича.

Осторожным движением она сняла с одеяльца Ноэля брошенную погремушку. Сдвинув бровки, он спал так сосредоточенно, словно это было самое важное занятие на свете. Говорят, что есть дети, которые орут день и ночь, доводя своих матерей до сумасшествия. Ее Ноэль не такой. Он очень умный и спокойный мальчик. А какой он хорошенький – просто загляденье!

Решив, что поспать уже не удастся, Мария зажгла спиртовку и вскипятила себе воду для кофе. Чашка утреннего кофе была одной из маленьких радостей, которые она могла себе позволить, потому что с момента появления Ноэля вся остальная жизнь была подчинена только тому, чтобы не отдать малыша в чужие руки. К ним уже два раза приходили жуткие мадам из службы опеки и долго расписывали прелести семьи усыновителей и то, какое хорошее воспитание и образование мальчик получит.

– Подумай, Мария, отдав Ноэля состоятельным людям, ты сможешь выбраться из нищеты и продолжить образование. Тебе всего девятнадцать лет, ты сама еще ребенок, – с жаром убеждала одна из попечительниц – высокая дама с тугой завивкой и ярко накрашенными губами. Ее напарница, похожая на отварную треску, согласно тянула рот в улыбке и кивала головой на каждое слово.

В их равнодушных глазах Мария легко прочитала желание заработать. Она была уверена, что эти торговки детьми получают за каждую сделку хороший куш. Дрожа от ненависти, она указала на дверь:

– Вон отсюда! Обе! И чтобы духу вашего здесь не было!

Подхватив Ноэля на руки, она прижала его к себе с такой силой, что тот коротко пискнул, как испуганный мышонок.

Высокая мадам попятилась:

– Ненормальная. Мы будем писать о тебе рапорт.

Треска снова согласно затрясла головой, но на этот раз решила подать голос. Он оказался тонким и писклявым:

– Мы еще вернемся.

– Никогда! – сказала им вслед Мария и тут же собрала вещи для переезда, заранее зная, как сложно найти квартиру одинокой девушке с ребенком.

Новое жилье удалось отыскать на юго-восточной окраине Парижа в Тринадцатом округе, густо застроенном дешевыми домами для городской бедноты. Определение «квартира» с большой натяжкой подходило к маленькой комнатке с душем и туалетом, но Мария была счастлива, что хозяин не возразил против маленького ребенка и не предупредил, что за детский плач выселит в двадцать четыре часа. Она давно уяснила для себя, что Париж – город взрослых и такую роскошь, как дети, могут позволить себе лишь состоятельные граждане. Внешне все выглядело благопристойно: видя ребенка, прохожие широко улыбались, а продавцы в магазинах говорили милые комплименты, но стоило при найме квартиры упомянуть про малыша, как лицо домовладельца тут же кривилось в гримасе поддельного горя:

– Сожалею, мадемуазель, но свободных апартаментов нет и они не предвидятся.

Когда чашка кофе была допита, Мария достала пачку молочной смеси и разболтала пару ложек порошка в кипяченой воде. Надо не забыть зайти в магазин за детским питанием. Еще пора платить за квартиру и хорошо бы купить Ноэлю летний костюмчик, а то из этого он уже вырос.

Вечером, дождавшись приходящую няню, Мария поцеловала Ноэля в потный лобик и ринулась к метро. Она всегда выходила в последнюю минуту и потом бежала как сумасшедшая, экономя каждый су потому, что няня брала почасовую оплату.

На работе она надела облегающее черное платье, туфли на высоких каблуках и вяло наложила голубые тени на веки. И без того утомленные глаза стали казаться совсем бездонными. Марии было наплевать, как она выглядит, но хозяин кафе, где она работает, недавно строго выговорил ей за внешний вид.

– Я, конечно, понимаю – у девушек диеты и все такое, – сказал месье Эриа, – но они не должны напоминать дождевых червей в придорожной канаве. Клиентам приятно видеть свежее, пикантное личико и красивые формы, – он обрисовал в воздухе контур вазы. – Я хорошо к тебе отношусь, но помни, на твое место я могу найти дюжину официанток из провинции со здоровым румянцем во всю щеку и крепкой спиной, созданной, чтобы носить тяжести.

Заведение месье Эриа славилось красивыми официантками, и Мария понимала, что он прав, но куда девать вечное недоедание и недосыпание? Ей всегда не хватало денег на нормальное питание, и она ела дешевую, наспех перехваченную еду.

В семь часов вечера в баре было еще малолюдно, потому что самый разгар начинался ближе к ночи. Официантки расставляли столовые приборы и поправляли салфетки, пианист Жермен лениво наигрывал входившую в моду песню «Не покидай меня», певица Лили медленно подняла руку и в знак приветствия пошевелила пальцами.

Перед тем как поднять поднос с бокалами, Мария откинула за спину каскад золотистых волос. Волосы мешали работать, но хозяин настаивал, чтобы девушки представали во всей красе. Ей приходилось причесываться по нескольку раз за вечер, и она поймала себя на мысли, что завидует коротко подстриженной Мишель.

Когда хлопнувшая входная дверь пропустила первого посетителя, вышибала Имре, по совместительству метрдотель, проводил его за столик Марии.

– Что за цыпочка? – пузатый человечек, одетый в дорогой костюм, повернул руку так, чтобы Имре увидел бриллиант на пальце.

Имре уточнил:

– Мария.

Человечек облизнул губы:

– Так ее зовут Мария? Красивое имя, – несколько секунд он смотрел, как Мария перебирает бокалы, а потом спросил: – Сколько берет за визит?

– Месье, вы пришли не по адресу, здесь всего лишь бар. – Имре подумал, что скоро завоет от того, как часто ему приходится отвечать на этот вопрос.

– Все продается и все покупается, вопрос только в цене.

Имре пожал крепкими плечами – прежде он был боксером в полулегком весе:

– Мария приличная девушка, и, кроме того, у нее есть ребенок.

Человечек вытащил из салфетницы салфетку и вытер вспотевшую ладонь:

– Что ж, тем лучше. Одинокие женщины с ребенком всегда сговорчивее. И вот еще что: позови-ка мне своего хозяина.

* * *

Несмотря на жару в кухонном зале, от липкого взгляда потного человечка в дорогом костюме от Пьера Кардена Марии становилось холодно. Он смотрел не так, как обычные посетители, воспринимающие официанток как говорящих кукол. Может, потому, что он поминутно облизывал губы, Марию буквально передергивало от омерзения.

Хозяин стоял перед ним навытяжку, как школьник.

– Жирный барашек, – походя бросила Марии приятельница Клара, лавируя с четырьмя кружками пива в руках. – Костюм дорогой и бриллиант настоящий. Не хочешь подцепить его на крючок?

– Барашков на крючки не ловят, им отрубают голову, – сказала Мария.

Клара захохотала:

– Ты права: пока не разобьешь яйцо, не получишь яичницу.

Они всегда перебрасывались такими шутками, но сегодня Марии было совсем не смешно. Весь вечер она нервничала, словно в предчувствии чего-то ужасного. А перед самым закрытием бара ее отозвал в сторону месье Эриа.

Баром на улице Ла Боэти в районе Елисейских Полей семья Эриа владела с начала века. Клара болтала, что первый хозяин получил свое состояние из рук знаменитой шпионки Мата Хари. Ее портрет в восточном одеянии висел в глубине за барной стойкой, таинственно прикрытый матовым стеклом. Когда бармен включал мигающую подсветку, казалось, что нарисованная танцовщица зазывно машет опахалом из павлиньих перьев.

Сейчас подсветка не горела, и Мата Хари выглядела картинкой с дешевого плаката.

Теребя край шейного платка, месье Эриа стоял с мрачным видом.

– Мария, у меня к тебе деловое предложение.

Мария стиснула руки и прижала их к животу, подавляя спазм нервной дрожи. Голос месье Эриа не предвещал ничего хорошего.

– Я слушаю вас.

Глубокий вздох месье Эриа посвятил портрету Мата Хари и только потом посмотрел на Марию:

– Ты сегодня обслуживала месье Лепорте, – месье Эриа многозначительно поднял брови. – Это мой самый крупный кредитор. Он собирается устроить небольшую вечеринку и хочет нанять тебя официанткой.

– Почему я? – начала возражать Мария, но нечто суровое, промелькнувшее в лице хозяина, заставило ее замолчать.

– Потому что ты понравилась месье Лепорте, – веско сказал месье Эриа, – и если не будешь дурочкой, то сможешь весьма неплохо заработать. Подумай, у тебя ребенок, – он щелкнул пальцами, – я сам отец и знаю, во что обходятся дети.

Мария ожидала чего угодно, но только не этого. Скорее она была готова выслушать жалобы клиента на плохое обслуживание. Но чтобы вот так, с неприкрытой наглостью ее отправляли заниматься неизвестно чем! Хотя почему неизвестно? Все предельно ясно.

Она вспыхнула:

– Месье Эриа, пусть месье Лепорте поищет девушку посговорчивее!

Тот быстро прикрыл глаза рукой:

– Ничего не говори, Мария, о чем потом сможешь пожалеть! Лучше послушай. Месье Лепорте сказал, что просит тебя обслужить его в качестве официантки. Только официантки! От него ты получишь больше, чем зарабатываешь здесь за полгода. А я предоставлю тебе двухнедельный отпуск, – он поднял вверх два пальца. – Подумай, ты можешь вывезти своего малыша к морю. Белый песок, синее небо, ласковое солнце – и все это за один вечер! Любая официантка на твоем месте плясала бы от радости.

– Но я не любая, – убитым голосом сказала Мария, мучительно раздумывая о том, что весной Ноэль болел бронхитом и врач порекомендовал оздоровить ребенка на побережье. А еще Ноэль вырос из всей обуви. А еще хорошо бы заплатить владельцу квартиры за несколько месяцев вперед и спокойно жить, не вздрагивая от каждого стука в дверь.

Месье Эриа положил руку ей на плечо и сильно встряхнул:

– Тебя убедили мои аргументы? Если нет, то можешь считать себя уволенной.

* * *

Теплая вода приятно грела руки до локтя. Пока Мария из большого кувшина ополаскивала Ноэлю волосики, он смеялся и ловил ладошками мыльные пузыри. У него во рту сверкали три новеньких зубика.

Замирая от любви, Мария обернула Ноэля махровым полотенцем и прижала к себе, почувствовав, как часто и радостно бьется его сердечко. В родильном доме Ноэль был совсем желтым, цвета одуванчика, и Мария все время боялась, что он умрет. Но доктор велел побольше гулять, чтобы прошла желтушка, и кожа Ноэля стала чистенькой, как яичко.

– Скоро придет няня, и Ноэль ляжет спать, – сказала ему Мария веселым голосом, – а потом мы с тобой поедем отдыхать на море и будем сколько душе угодно валяться на горячем песочке. Ты будешь бегать своими крепкими ножками, а я тебя догонять.

Белые волосенки на Ноэлевой голове пушились смешным хохолком. Она поцеловала его в макушку, желая, чтобы ей передалось то детское спокойствие, с которым малыши встречают большие трудности. Легко жить, зная, что твоя жизнь в надежных руках родителей и что они прогонят от тебя все невзгоды. А если ты одна?

«Все беды взрослых от неверия, – рассудительно подумала Мария, – не зря Господь говорил: “Будьте как дети”». Посадив Ноэля на расстеленное на полу одеяло, она подошла к распятию над изголовьем кровати.

«Помоги, Господи, научи и защити. Кроме Тебя, мне некого просить о помощи. Я одна, а Ноэль еще маленький. Но я знаю, что Ты рядом, и вверяю себя в Твои руки».

Словно в ответ на ее мольбу из уличного шума выделился и поплыл над крышами чистый звук флейты.

«Папа! Он молится обо мне!» – Мария заплакала, эти слезы принесли ей облегчение, даря надежду на лучшее.

Она вдруг вспомнила, что в бумажнике папа всегда носил с собой маленькую русскую иконку с тонким ликом Святой Девы. Откуда она взялась? Теперь не спросишь.

Как Мария себя ни уговаривала, тревога не отпускала.

«Официантка, только официантка», – твердила она про себя, представляя противное лицо месье Лепорте и его влажные руки.

Иногда буржуа нанимали девушек из ресторана для обслуживания праздников. В последний раз, на богатой свадьбе, Клара очень неплохо заработала. Она потом с неделю расписывала подругам наряд невесты, по старинке украшенный флердоранжем.

На входе в метро Мария на миг остановилась, думая, что еще не поздно повернуть назад, но спешащая толпа уже влекла ее вниз по лестнице, где каждая ступенька представлялась сошествием в ад.

«Только официантка. Подать, принести, убрать. Наверняка гостей будет много, раз нанимают официантку». Мерное мелькание перегонов метро настраивало на деловой лад. Пожилой мужчина поднял голову от газеты и улыбнулся. Почти успокоенная, Мария ответила ему благодарным взглядом. В конце концов, никто не помешает, в крайнем случае развернуться и уйти. Франция – цивилизованная страна, а месье Лепорте хоть и отвратительный, но не граф Дракула.

Теплый августовский вечер заполнял Париж ленивой истомой. Влюбленные парочки беспечно обнимались, в заполненных людьми уличных кафе звенели бокалы. Дом месье Лепорте ребром раскраивал узкий переулочек близ бульвара Сен-Мартен. Здесь был респектабельный район с элитными ресторанами и дорогими магазинами, зеркальные витрины которых отражали уютный и комфортный мир буржуа высшего класса.

Квадратная клумба внутри дома, засаженная разноцветными геранями, была похожа на мозаичное панно. В хрустале чистых окон первого этажа полоскались тонкие гардины, на окнах мансарды – привычные для Парижа деревянные ставни, покрашенные в зеленый цвет.

Консьержка сидела у входа со строгим видом бульдога, охраняющего покой хозяина.

– Я к месье Лепорте, – сообщила Мария. Под ледяным взглядом консьержки она почувствовала себя неуютно.

– Третий этаж.

Похоже, консьержка умела разговаривать не размыкая рта.

Мягкий лифт, застеленный красным ковром, бесшумно выпустил ее около единственной квартиры на лестничной площадке. Мария нервно поправила лакированный ремешок на талии, перехватывающий темно-зеленое платье, купленное на дешевой распродаже. Еще было время, чтобы повернуть обратно, но дверь внезапно распахнулась.

Месье Лепорте был одет в светлые брюки, белую шелковую рубашку и черный атласный жилет, в разрезе которого просматривались резинки подтяжек.

При виде Марии он сделал изумленное лицо, искривив в улыбке лягушачьи губы:

– О, мадемуазель, какой сюрприз! Проходите скорее.

От мужчины нестерпимо пахло цветочным парфюмом, и, судя по его масленым глазкам, он уже успел выпить бокал-другой вина. Чтобы войти в квартиру, Марии пришлось протискиваться мимо месье Лепорте. Когда они оказались лицом к лицу, Лепорте противно хихикнул и схватил ее за руку.

– Месье Лепорте, я пришла работать, – как можно официальнее сказала Мария. – Пожалуйста, укажите мне, что надо сделать. Месье Эриа сказал, что вы ждете гостей.

– Гостей? – он игриво пошевелил бровями. – Гости уже собрались. Прошу вас, мадемуазель. Вуаля.

Картинным жестом месье Лепорте распахнул створки двери, напротив которой стоял сервированный стол с двумя приборами и бутылкой шампанского в серебряном ведерке.

Бегло взглянув в комнату, Мария заметила широкий диван с бархатной обивкой и полузадернутые шторы на окнах. Электрическое освещение не горело, и гостиная освещалась каскадом свечей на низком столике у зеркала. В темном стекле она успела увидеть отражение девушки с испуганными глазами и липкого господинчика, сверкающего перстнем на пальце.

– Месье Лепорте, мне сказали, что у вас будет прием и вам нужны услуги официантки!

– Конечно, нужны услуги, а зачем бы я тебя пригласил, моя дорогая? – он плотоядно провел языком по губам и шумно задышал.

Поскольку месье Лепорте перекрывал собой выход, Марии пришлось пятиться назад, пока она не уперлась в стол.

Откуда-то вдруг низко и томно запел проигрыватель. Месье Лепорте убрал руку с кнопки включателя:

– Мария, давай станцуем. Ну же, не стесняйся, покажи, как ты умеешь! – Он провел руками по бокам и вильнул бедрами, извиваясь в непристойном танце.

– Я пришла сюда работать, а не танцевать.

Чтобы перекрыть звук музыки, Марии пришлось почти орать, хотя она и так была готова к крику от страха и отвращения.

Во взгляде месье Лепорте появилось бешенство, а шея налилась бордовой краской:

– Мне нравится, что ты сопротивляешься, так ты еще красивее.

Ловким движением он захватил прядь длинных волос Марии и намотал на кулак, лишая ее возможности убежать:

– Сними крышку с блюда, это сделает тебя сговорчивее.

Кивком головы он указал на стол, и Мария покорно приподняла серебряную крышку. В глаза бросилась тугая пачка денег, кокетливо перевязанная розовой ленточкой. Она замерла.

– Видишь, это приготовлено для тебя. Уступи мне, и деньги будут твои. Здесь много, очень много. Ты сможешь купить себе несколько платьев от кутюр.

Видимо, приняв молчание за согласие, месье Лепорте стал упрашивать:

– Ты такая красивая, такая свежая. Я тебя не съем, мы только поиграем. Ты будешь мышкой, а я котом.

К полному ужасу Марии месье Лепорте растянул щеки и протяжно мяукнул. Если бы не мысль, что можно попасть в тюрьму и потерять Ноэля, она давно раскроила бы череп месье бутылкой шампанского.

Мария попыталась вырваться:

– Пустите, мне больно! Я позову полицию.

Он туже накрутил волосы на руку. Ее голова почти стукнулась о стол. От боли потекли слезы. Перед глазами мелькнули бокалы, тарелки, вилка с остро заточенным концом. Она сумела ее ухватить.

Скользящий удар пришелся по запястью, вспоров манжет рубашки, застегнутой на запонку с красным камнем. Взревев от боли, месье Ле-порте на миг отпустил Мариины волосы, и это позволило девушке метнуться к входной двери. Перед глазами возник огромный замок с множеством защелок. Это было все равно что пытаться открыть банковский сейф.

– Помогите! Помогите!

В дикой надежде на спасение Мария заколотила ладонями в дверь, наугад дергая рычаги замка. Сзади на нее наступал разъяренный месье Лепорте.

* * *

Игнатий сам не понимал, зачем потащился на эту вечеринку. Жоффруа – приятель по техническому колледжу, сказал, что у него есть последний альбом «Битлз» с текстами песен и цветными вкладками.

– И кроме того, придет Сюзанн, – добавил он, проникновенно глядя в глаза Игнатия. – И только не говори мне, что ты на нее не заглядываешься.

В словах Жоффруа было много правды, и, хотя нельзя сказать, что Сюзанн занимала все мысли Игнатия, он выделял ее среди других девушек.

Обычно в свободное время Игнатий ходил на работу в фирму отца, где в свои восемнадцать лет был уже квалифицированным механиком. Сельскохозяйственную технику он знал с детства, потому что папа посадил его за руль трактора ровно в пять лет. Это был подарок на день рождения. Ради первого трудового дня бабуля сшила ему настоящий комбинезон на лямках, как те, что носили рабочие папиной мастерской, а Варя подарила кепку с лакированным козырьком. Замирая от восторга, маленький Игнатий сидел на коленях у папы и чувствовал себя великаном, шагающим по верхушкам деревьев. Гул двигателя звучал для него как музыка, которую он желал слушать с утра до ночи.

В десять лет Игнатий мог на слух определить неполадки в работе двигателя, а сейчас, на втором курсе колледжа, был в состоянии провести курс практики для нерадивых студентов.

В отличие от него, Жоффруа совершенно не горел желанием получать профессию инженера-механика, но слыл веселым парнем, готовым услужить всем и каждому, кто поможет ему написать курсовую работу или верно сделать чертеж.

Просторную квартиру родителей Жоффруа на набережной Шофлен заполняли клубы сладковатого дыма. Из-за закрытой двери в спальню слышался мужской голос и девичий смех. Сам Жоффруа уединился с Орлетт, оставив гостиную в распоряжении Игнатия.

Прежде Игнатию не доводилось бывать у Жоффруа. Он с интересом посмотрел на квадрат комнаты, обставленной темной мебелью, с которой резко контрастировали розовые обои и огромный красный торшер размером с пляжный мяч. Сиденье кожаного дивана скрывала груда подушек того же персикового цвета, что и гардины. Огромный магнитофон стоял посреди стола.

«Strawberry Fields forever», – растягивая ноты, пели «Битлз».

– Земляничные поля навсегда, – вторила им Сюзанн.

Она сидела на полу, опершись спиной о стену, и выбивала ритм ладонями по коленкам. У нее было бледное лицо, усыпанное веснушками, и большие глаза, которые в сумеречной полутьме блестели, как у кошки.

Ленивым движением Сюзанн подняла руку и дернула за шнурок торшера, вспыхнувшего матово-алым цветом.

– А, Никольски, – ее голос звучал хрипло и ровно, словно извлекался из музыкального автомата.

– Да, я.

Игнатий присел возле нее на корточки и заглянул в расширенные зрачки Сюзанн. Она затрясла головой, мотая из стороны в сторону волосами, собранными в конский хвостик:

– Не смотри на меня, не смотри. Ты не похож на него.

– На кого?

– На Леннона. Вот разве только очки.

Левой рукой она дотронулась пальцем до металлической оправы очков на носу Игнатия, а правой снова отстучала ритм песни.

– Говорят, что я похож на дедушку, – сказал Игнатий и, сам не зная зачем, добавил: – Он был священником.

Руки Сюзанн замерли на ткани джинсов. Искривив губы, она сдула челку со лба:

– Так вот ты в кого такой святоша. Мы с девчонками поспорили, кто первая с тобой переспит.

– И на что спорили? – заинтересовался Игнатий, испытывая смешанное чувство веселости и отвращения.

– На сигаретку с травкой, – она хихикнула. – Хочешь? Возьми, затянись, докажи, что ты не зануда.

Встав на коленки, она потянулась к пепельнице на подоконнике, откуда растекалась вонючая струйка дыма.

Игнатий осторожно вынул сигарету из пальцев Сюзанн и водворил обратно в пепельницу, с силой раздавив по дну окурок:

– Я не курю и тебе не советую.

Сюзанн откинула назад голову и захохотала, сверкая ровным рядом белых зубов:

– Ты не мужчина, Игнатий. Ты старик. Грязный, надоедный старикашка, который своими нотациями мешает другим жить. Наверное, и кровь в тебе не красная, а белая и холодная, как у рыбы. Удивляюсь, что ты решил присоединиться к нашей компании.

Прикрыв рот ладошкой, Сюзанн несколько раз звучно икнула.

– Да я и сам удивляюсь. Послушай, Сюзанн, давай выйдем отсюда на воздух. Там тебе станет лучше.

Он попытался приподнять ее с пола, но Сюзанн вывернулась из его рук:

– Мне хорошо! Мне отлично! Мне лучше всех на свете! Мне так хорошо, что я могу летать!

С неожиданной ловкостью она рванулась к окну, распахнула обе створки и навалилась грудью на подоконник. Если бы не высокая решетка балкончика, то Сюзанн неизбежно оказалась бы на асфальте. Просунув руки сквозь кованые прутья, она всплеснула ими как крыльями:

– Я парю над Сеной! Я птица!

От ее визгливого смеха Игнатию стало не по себе, и в этот момент он услышал приглушенный крик снизу:

– Помогите!

Кричала женщина, точнее, девушка, уж очень этот крик был тонким и отчаянным.

– Сюзанн, ты слышала?

Оторвавшись от решетки, Сюзанн повернула к нему лицо, похожее на восковую маску с приклеенной из бумаги улыбкой:

– Земляничные поля навсегда! Земляничные поля-я-я-я…

Игнатий развернулся и опрометью бросился вон из квартиры.

* * *

Дверь в квартиру распахнулась тогда, когда Мария почувствовала на своем горле пальцы месье Лепорте и глаза заволокла темнота. На остатках сознания она в последний раз дернула защелку замка:

– Помогите!

Вылетающий из горла крик терялся в глубине квартиры, откуда не могла прийти помощь, но она инстинктивно звала на помощь, не отдавая отчет в своих действиях. Нарастающий звон в ушах заполнил всю голову тяжелой дурнотой.

– Помогите! – мелькнуло и потухло в вихре боли. Теперь Мария уже не кричала, а мычала, потому что позабыла все человеческие слова.

Круглым маятником перед глазами мелькало бурое лицо месье Лепорте, налитое темной кровью.

Хватка на горле вдруг ослабла, и Мария мешком рухнула на пол. Она видела только ноги месье Лепорте – в светлых брюках, и другие – в голубых джинсах-клеш. Потом месье Лепорте коротко всхлипнул и отлетел к стене, слепо завозив руками вокруг себя. Его челюсть мелко дрожала, выдавая невнятные звуки, среди которых можно было разобрать слова: «Не надо. Прошу, не надо».

Чьи-то руки поставили Марию на ноги:

– Пойдем отсюда.

Она оглянулась на месье Лепорте, наткнувшись на взгляд, полный ненависти. Похолодев, Мария оттолкнула спасителя и кинулась поднимать месье Лепорте:

– Простите, простите, месье, я не хотела, что так получилось, – бессвязно лепетала она, не зная, как выразить то чувство ужаса перед завтрашним днем, когда придется разбираться со всем этим.

– Пойдем! – снова сказал незнакомец. – Тебе здесь делать нечего.

Мария попыталась вырваться, но державшие ее руки имели железную хватку. Подталкивая в спину, как капризного ребенка, спаситель вывел ее на улицу и распахнул дверь маленького «пежо» с горбатой крышей.

Резко развернувшись, она взглянула на молодого человека, примерно ее возраста. Он был невысоким, но крепким и широкоплечим, с загорелой шеей, мелькавшей в вороте расстегнутой рубашки. Он улыбнулся и пригладил растрепанные волосы.

– Садись, отвезу тебя домой.

Мария бессильно опустилась на сиденье, закрыла лицо руками и разрыдалась:

– Домой! Ты ничего не понимаешь! Теперь у меня нет дома, потому что завтра меня выселят за неуплату, а если не выселят, то я убегу сама, иначе месье Лепорте найдет меня и отомстит.

У меня нет работы, потому что хозяин вышвырнет меня на улицу, как обещал, – от пробежавшей по телу волны дрожи, она захлебнулась. – У меня есть только крошка Ноэль, которого теперь отнимет социальная служба.

Парень тронул ее за плечо:

– Не плачь, мы что-нибудь придумаем.

От его неловкого утешения Марии стало совсем плохо. Ссутулившись, она обхватила руками плечи, неосознанно желая спрятаться в невидимой скорлупе.

– Мне в Тринадцатый округ.

Она замолчала, думая о том, что у нее едва ли хватит денег расплатиться с приходящей няней.

Мягко просаживаясь на рессорах, машина ехала вдоль Елисейских Полей. В темно-синем небе красиво отражалась подсвеченная электричеством Триумфальная арка. Около цветочных магазинов полыхали яркие охапки цветов, из окон кафе и ресторанчиков неслась музыка. Этот беспечный, пестрый мир, с кажущейся легкостью жизни, был для Марии агрессивной средой, в которой предстояло бороться и выживать.

По мере отдаления из центральной части города кварталы теряли краски, оставляя архитектурные излишества для домов буржуа. Тут, в бедных предместьях, преобладали кирпичные коробки с облупившейся штукатуркой, где под окнами вместо флагов развевалось постиранное белье, а иллюминацией служил единственный на всю улицу фонарь с разбитым стеклом.

Марии стоило труда разомкнуть крепко стиснутый рот:

– Останови здесь.

Сил на благодарность у нее не хватило. На третий этаж, где жила Мария, вела узкая винтовая лестница с расшатанными перилами. Деревянные ступени под ногами хрипло поскрипывали.

– Святая Дева, помоги мне, несчастной, пошли мне Ангела Хранителя, иначе я не знаю, что делать, – молилась Мария, поднимаясь вверх по лестнице.

Сзади топал молодой человек, который привез ее сюда. Вот привязался. Ей овладело тупое безразличие, когда становится все равно, что происходит вокруг.

Из двери на первом этаже орал телевизор. На ступеньках второго этажа сидел пьяненький чех Карл, который, как обычно, поругался с женой. Взявшись за ручку двери, Мария поднесла палец к губам:

– Не шуми, ребенок спит.

Малыш действительно спал, подложив кулачок под розовую щеку. Мария вопросительно взглянула на няню – голенастую девочку лет пятнадцати:

– Как он себя вел?

Оторвавшись от книжки, та пожала плечами:

– Как всегда. Играл, улыбался. Не то что дочка мадам Этьен. Вот уж кто знает толк в капризах! – ее острые глаза прошлись по лицу Марии: – Да ты никак плакала? А кто это с тобой? И почему ты так рано? Мы договаривались на четыре часа.

Вопросы сыпались один за другим, не останавливаясь на паузу.

Мария вздохнула:

– Стоп, Лора, – хотя она знала, что денег нет, но зачем-то порылась в сумочке, словно там из ничего могла появиться нужная сумма. – Мне сегодня не заплатили, поэтому, можно, я рассчитаюсь с тобой завтра?

– Ты поэтому плакала?

– И поэтому тоже.

– Сколько надо денег?

Мария не сразу поняла, что это спросил пришедший с ней молодой человек. Он скромно держался позади, но сейчас выступил вперед и достал бумажник:

– Позволь, я заплачу.

Мария пожала плечами:

– Плати, если хочешь, но знай, что мне нечем отдать тебе долг.

Он вытащил из кошелька одну бумажку и протянул Лоре.

– Столько хватит?

Лорины глаза расширились:

– Еще бы!

Взяв деньги, нянька исчезла со скоростью северного ветра, оставив после себя распахнутую настежь дверь.

Молодой человек посмотрел на Марию:

– Я увезу тебя в безопасное место, где о тебе позаботятся. Давай, собирай своего сына.

Мария подошла к детской кроватке, нежно прикрыв одеяльцем голую розовую пяточку.

Впервые за вечер она смогла улыбнуться:

– Ноэль мне не сын. Он мой брат.

– Брат?

Мария устало оперлась о спинку кроватки:

– Мама вышла замуж второй раз. Гастон был хорошим человеком, но я бунтовала. Простить себе этого не могу. Мама была на восьмом месяце беременности, когда к нам в квартиру пришли из полиции и сказали, что их машина не вписалась в поворот. Гастон и мама погибли, но малыш был еще жив. И в больнице его достали, – Мария взялась рукой за горло, на котором остались синяки от рук месье Лепорте. – С тех пор я забочусь о нем, и никому его не отдам.

Ангола, 1980 год

В час, когда у Игнатия и Марии после десяти лет брака родился Филипп, Варвара летела на транспортном самолете и молилась, чтобы он не развалился в воздухе. Пробитое пулями крыло жутко свистело, а из турбины двигателя время от времени появлялся черный дымок.

Она посмотрела в иллюминатор, прикидывая, куда они будут падать. От горизонта до горизонта внизу расстилалось серо-желтое полотно саваны, кое-где разрезанное вывороченным красноземом. Сверху отлично просматривались густые кроны редких баобабов и кочующие стада жирафов. Темными пятнами неспешно трусила семейка слонов.

Чтобы разложило уши, Варвара попробовала несколько раз сглотнуть, но во рту совсем пересохло. Она вспомнила, что в последний раз пила вчера вечером, когда коллеги по гуманитарной миссии заставили ее поужинать перед дорогой. Потом был долгий путь на джипе до полуразрушенного города Баилундо и несколько дорожек импровизированного аэродрома с единственным транспортным самолетом.

Несмотря на красный крест, нарисованный на борту джипа, машину несколько раз обстреляли из гранатомета, а перед поселком из трех хижин их с шофером едва не съел лев.

Пилот Илья был родом из Тамбова. Когда она попросилась на борт, тот засмеялся:

– Хоть вы и француженка по паспорту, я сразу угадал соотечественницу. На такой швейной машинке рискуют летать только русские, – большим пальцем руки он через плечо указал на самолет. – Не боитесь?

– Очень боюсь, – призналась Варвара, – но у меня нет другого выхода. Если я не организую транспортировку беженцев, они погибнут. Мне уже доводилось видеть горы трупов и сожженные деревни.

Война в Анголе началась в самом начале шестидесятых как освободительная от португальского владычества. Потом она плавно перетекла в гражданскую. Одну группировку поддерживали Советский Союз и Куба, другую – США и страны Запада. Шла кровавая борьба за землю Анголы, напичканную алмазами и нефтью, где простые люди были разменной монетой, а жизнь ребенка ценилась меньше глотка воды. Пока Советский Союз слал в Анголу продовольствие и медикаменты, американцы спокойно качали нефть на юге страны в провинции Кабинда.

В знак задумчивости Илья сдвинул на затылок полотняную панаму защитного цвета, обнажив стриженную под ноль голову:

– Вы думаете, что найдете сумасшедших лететь в зону боевых действий? Там форменная мясорубка.

– Знаю, – Варвара кивнула. – Наш переводчик посоветовал обратиться к Ладынину.

– А что? – оживился Илья. – Пожалуй. Если кто и выручит, то только Ладынин. Так и быть, возьму вас с собой, а то потом совесть загрызет.

Так, после нескольких часов ожидания и бессчетного количества воздушных ям, Варвара оказалась на перевалочной базе, куда доставляли грузы из СССР.

К Ладынину ее проводил длинноногий анголец из народности баконго, одетый в кубинскую военную форму – ее называли «верде оливо» – без знаков различия. Варвара долго не могла понять его диалект, пока не сообразила, что он пытается говорить по-русски. Его усердие выглядело так трогательно, что Варвара не удержалась и решила похвалить:

– Ты очень хорошо знаешь русский язык.

Парень просиял наивной улыбкой, присущей старикам и детям:

– Моя хочет учится Москва, – он оттопырил большой палец. – Да здравствует СССР!

Между железных ангаров шла непрерывная разгрузка и погрузка ящиков, тюков, бочек, мешков и всего того, что можно хоть как-то упаковать. В горячем мареве висела туча пыли, ревели грузовики. Варваре казалось, что от зверского грохота жара еще больше лютует, переходя в смертельную фазу. После самолетной тряски она чувствовала себя яйцом, взболтанным изнутри.

Перед тем как указать на дверь Ладынина, анголец уважительно вытянулся в стойку:

– Товарищ Ладынин очень важный начальник, я не могу показывать его место, но для Русский Варя… – он не мог подобрать слов, и скомканно закончил: – Всегда пожалуйста.

Сергей Дмитриевич Ладынин был на месте. Держа в руках бутылку с кока-колой, он ковырял пробку огромной отверткой с черной пластмассовой ручкой.

Варвара с облегчением перевела дух.

– Разрешите войти, товарищ Ладынин? Я Варвара Никольская из миссии Красного Креста.

– Так вот вы какая, Русская Варя, – сказал Сергей Дмитриевич. – Хотите кока-колы?

– Нет, спасибо, она слишком сладкая.

Он сунул отвертку в стол, а бутылку отправил в маленький холодильник.

– Я вас представлял совсем иной.

– И какой же?

Варвара опустилась на самодельный диванчик из досок и сложила руки на коленях.

– Ну, – замялся Сергей Дмитриевич, – я думал, что вы не такая красивая и постарше.

Комплимент Ладынина звучал неуклюже, потому что она никогда не была красивой. Правда, в детстве все находили ее хорошенькой и похожей на маму, но однажды в вестибюле Сорбонны зеркало отразило высокую особу (и в кого такая?) с крупным носом и большим размером ноги. Пышные волосы были спрятаны в пучок на затылке, подчеркивая выразительность глубоких серых глаз. Глаза были, пожалуй, единственным, что Варвара считала в себе привлекательным.

– Мне почти пятьдесят лет, – сообщила Варвара, отметая его потуги на галантность.

– Мне, кстати, тоже, – Сергей Дмитриевич достал из школьной тетради промокашку и вытер влажный лоб. – О чернильных ручках все забыли, а промокашки есть. Пот хорошо впитывают, – пояснил он, словно оправдываясь.

Скомканная промокашка полетела в корзину. Нажав кнопку, Сергей Дмитриевич подставил лицо под струю вентилятора, гонявшего по конторке раскаленный воздух. Стоял март – самый жаркий месяц года в Анголе, и в крошечном отсеке железного ангара палило, как в банке консервов на газовой горелке.

– О вас, госпожа Никольская, среди местного населения легенды ходят.

– О вас тоже, – ответила Варвара.

Ладынин искренне удивился:

– И что же эти клоуны болтают обо мне?

– Что вы все можете.

Она подумала, что он совсем не похож на всемогущего, этот усталый человек с изжеванным малярией лицом и мешками под глазами.

– Занятно.

Извинившись, Сергей Дмитриевич вышел и скоро вернулся с двумя чашками кофе. Одну он без церемоний сунул Варваре в руки:

– Выпейте, а то хотите – свожу вас в столовую пообедать.

С наслаждением вдохнув кофейный запах, Варвара сделала большой глоток, от которого прояснилось в голове и перед глазами перестали плавать золотые мошки.

– Спасибо, есть не хочется. Честно признаться, я едва держусь на ногах. Третьи сутки в дороге.

– Откуда вы добирались?

– Из провинции Уилла.

Он присвистнул:

– Ничего себе! Знаю я эти места. Не раз бывал там.

Ладынин подождал, пока она выпьет кофе, а потом крепко пожал за локоть:

– Знаете что, Русская Варя, пойдемте-ка я вас устрою на отдых, а по дороге вы мне все расскажете.

* * *

Ладынин шел по базе очень быстро, будто летел, едва касаясь ногами земли, утоптанной до состояния асфальта. Около морского контейнера он замедлил шаг и с гордостью сказал:

– Это наша баня, – распахнув дверь, он продемонстрировал деревянные стены, обшитые эвкалиптом, и груду эвкалиптовых веников на лежанке. – Хотите погреть косточки?

При сорока пяти градусах Цельсия в тени его вопрос звучал издевательски. Но Варваре действительно смертельно захотелось лечь на полок, опустить вниз зудящие руки и хотя бы на пару минут забыть обо всем на свете.

Усилием воли она заставила себя не отвлекаться на посторонние мысли, но все же спросила:

– А где печка?

– О, в этом-то и весь секрет! – Сергей Дмитриевич прямо засветился от ее вопроса. – Вместо печки ребята приспособили двигатель от МиГ-19, который реактивной струей обогревает систему резервуара с водой и поддон с камнями. Ну не Кулибины ли?

Он ждал ее похвалы с наивной детской жадностью.

Варвара сказала:

– Лихо.

– Как видите, выдал вам все военные тайны.

– Я ведь приехала к вам не в бане париться.

Ладынин обезоруживающе улыбнулся:

– Эх, Варвара Юрьевна, как завещала нам Баба Яга из русских сказок, гостя сначала надо накормить да в баньке выпарить, а потом уже кушать вместе с косточками.

Варвара поразилась, что он знает ее отчество. Впрочем, в Анголе каждый белый человек был на виду, а уж она-то, Русская Варя, и подавно.

Русской Варей ангольцы прозвали ее двадцать лет назад, когда она только приехала в Анголу вместе с мужем.

– Куда иголка, туда и нитка, – сказала бабушка, едва Варвара объявила о своем отъезде в Африку. Бабуля и бровью не повела, что доктор права бросает работу и уезжает рядовым волонтером в гуманитарную миссию. Милая бабушка. Ей досталось успокаивать слезы мамы и беспокойство папы. Рад был только Игнат. Он смотрел на сестру расширенными от восторга глазами и, выбрав момент, шепнул, что при первой возможности сбежит вместе с ней.

Самой Варваре ехать в Анголу совершенно не хотелось, но она была до сердечной боли влюблена в Этьена, а муж, в свою очередь, мечтал стать вторым доктором Швейцером и спасать человечество.

Этьен вошел в ее жизнь долговязым, нескладным студентом с толстыми линзами очков под Джона Леннона и очаровательной улыбкой ребенка. Варвара познакомилась с ним на ступенях Сакре-Кер, всегда заполненных молодежью и туристами.

Был поздний вечер. В синем бархате парижских сумерек золотой вышивкой блистал электрический свет фонарей на Монмартре. Теплый ветер нежной лаской касался волос и кружил голову неясным предчувствием то ли любви, то ли счастливых перемен, которые ожидают невдалеке.

Выбрав свободное место, Варвара опустилась на нагретые каменные ступени и стала слушать, как группа молодых людей наигрывает на гитарах итальянскую баркаролу. Один юноша поймал ее взгляд и улыбнулся в ответ. Просто улыбнулся, но от его улыбки в душе что-то перевернулось и сладко заворочалось, согревая теплом озябшие плечи.

Назавтра Варвара снова пришла к Сакре-Кер. Молодой человек уже был там и, заметив, помахал рукой как старой знакомой. Варвара думала, что ее сердце вылетит из груди и мячиком скатится под гору.

У нее в сумке был багет и кусочек сыра, поэтому она не нашла ничего лучшего, как спросить:

– Хочешь сэндвич?

– Конечно хочу.

Они сидели на ступенях собора, смотрели на раскинувшийся внизу Монмартр, ели багет и были безмерно счастливы тем особым счастьем, когда знаешь, что небо ясное, птицы поют, а впереди жизнь без конца и без края.

Семья Этьена встретила Варвару в штыки.

Его родители жили в многоквартирном доме на окраине Парижа, где селилась городская беднота. Исписанный лифт со скрипом поднялся на шестой этаж, выпустив пассажиров на крошечной лестничной площадке унылого серого цвета. Этьен ввел ее в гостиную, скудно обставленную потертой мебелью:

– Познакомься, Барбара, это мои родители.

Пожалуй, за весь визит те несколько слов оказались единственным звуком в напряженной тишине пространства.

Месье Монро, вжавшись в диван, читал газету и едва поднял голову, чтобы мимолетно кивнуть. Мадам Монро – толстая коротышка с кудряшками химической завивки, – судя по виду, пребывала в состоянии аффекта. Крепко сжав губы морковного цвета, она носилась из комнаты в кухню, то и дело обмахиваясь носовым платочком. Когда ее взгляд попадал на Варвару, она выразительно фыркала.

Явно не ожидавший такого приема Этьен растерялся.

– Мама, папа, у нас гостья.

Ответом ему было журчанье воды из лейки – мадам Монро решила полить цветы – и шуршанье газеты, которую читал отец.

Высвободив обнимавшую ее руку Этьена, Варвара встала и громко сказала:

– Мадам Монро, месье, благодарю вас за великолепный прием. Мне было очень приятно познакомиться с родителями Этьена.

Она шла к двери с достоинством Марии-Антуанетты, следующей на эшафот. Сзади бежал Этьен и лепетал извинения:

– Понимаешь, им не нравится, что ты русская эмигрантка. Барбара, не осуждай их, они простые люди, рабочие.

Их скромную свадьбу родители Этьена проигнорировали.

На деньги, подаренные отцом, Варвара купила маленький коттедж неподалеку от родителей. Теперь смешно вспоминать, с каким подъемом она обставляла комнаты и оборудовала кухню. Плиту купили новейшей конструкции. На новоселье Игнаша презентовал посудомоечную машину, а бабуля Фелицата преподнесла дивные гардины лилового цвета. Казалось, счастью в новом доме не будет конца.

Пару раз, внезапно приходя домой, Варвара заставала в гостиной мать Этьена. Они не разговаривали, но в глазах свекрови легко читалась бешеная ненависть и зависть к приезжим, которые катаются как сыр в масле, пока коренные французы едят чечевичную похлебку.

Наезженная колея, по которой катилась жизнь, оказалась без ям и рытвин: работа в университете, учеба в магистратуре, диссертация.

Этьен служил в департаменте по образованию. Как гром с ясного неба прозвучало заявление мужа, что он мечтает уехать в Африку и уже получил приглашение от миссии «Ангел Спасения» под эгидой Красного Креста. Надо так надо. Немного поплакав над крахом своей карьеры, Варвара приняла выбор Этьена как неизбежную данность – пути Господни неисповедимы.

Необходимые для отъезда процедуры разрешились со стремительной быстротой, оставив страхи и колебания под крылом пассажирского борта Париж – Луанда. Удивительно, но в начале войны в столицу Анголы еще летали самолеты из Европы.

Прежде ни Варваре, ни Этьену не доводилось бывать в Африке, и они смотрели на Черный континент горящими глазами первооткрывателей. Еще по дороге из аэропорта пригороды Луанды поразили кучами мусора, в которых копошились грязные дети. Вдоль улиц текли мутные потоки нечистот, а пешеходы, казалось, состояли из одних военных и беременных женщин. Причем каждая обязательно несла на голове какой-нибудь груз.

– Детская смертность здесь самая высокая в мире, выживает только каждый третий ребенок, – без умолку говорил сопровождающий, перемежая французскую речь короткими фразами на португальском. – Основные группы населения народности – овимбунду, амбунду и баконго. Официальный язык португальский.

Непривычного было много. Сначала удивляло четкое разграничение светового дня: двенадцать часов яркий день, двенадцать часов черная ночь. Ни тебе сумерек, ни рассветов. Словно невидимая рука поворачивала приделанный к солнцу выключатель. И, конечно, поражало обилие всяких ползающих и летающих тварей. В гостиничном номере за шкафом жил паук величиной с кулак, а в ванне топали по полу огромные летучие тараканы. Когда зажигался свет, тараканий рой одномоментно снимался с места, издавая крыльями жесткое цоканье. По ночам невыносимо громко пели цикады, которых перекрывал жуткий кошачий вой с улицы. И еще комары. Спасением от них служила только сетка, и ничего больше.

Когда схлынули первые ангольские впечатления, Варвара четко уяснила для себя два момента: она ждет ребенка и ненавидит Африку.

* * *

Там, где Варвара стояла с Ладыниным, взлетная полоса заканчивалась глубокими рубцами красной земли, вывороченной гусеницами трактора.

«Как шрамы», – подумала Варвара.

Натужно гудя, зеленый транспортник выпустил шасси и пошел на посадку. За ним огромными стрекозами летели два вертолета сопровождения.

Переждав волну гула, Варвара обернулась к Ладынину:

– Сергей Дмитриевич, дайте нам вертолеты вывезти людей из сожженной деревни. Мужчин там нет, только женщины и дети.

Он сощурил глаза:

– Вы же французская миссия. Почему не обращаетесь к своим?

– Не издевайтесь, вы прекрасно знаете, что ни французы, ни американцы на выручку местных никогда не пойдут. Они слишком дорожат своими жизнями и не станут подвергать опасности военный контингент.

– А мы, значит, дешевые, – горькая ирония его голоса соседствовала с ехидством.

– Мы не дешевые, – ответила Варя, – мы русские.

– Советские, – мягко поправил Сергей Дмитриевич, кивнув головой на двух солдат с узким разрезом глаз, которые под его взглядом немедленно взяли под козырек.

– Я не советская, я русская.

Заметив, как помрачнело ее лицо, он повинно вздохнул:

– Извините, не хотел вас обидеть. Судьба много народу раскидала по свету. Как говорится, «время разбрасывать камни»?..

– …И время собирать камни. Время убивать, и время врачевать, время разрушать, и время строить, – подхватила Варвара. – И вы должна помочь мне, чтобы не совершилось еще одно злодеяние. Там, – она указала рукой на небо, – не спросят, какое у тебя звание или сколько ты написал научных трудов.

Сдаваясь, он поднял руки вверх:

– Спросят, накормил ли ты голодного, утешил ли плачущего.

– Верно, – от удивления Варвара остановилась, и теперь они стояли лицом к лицу. – Откуда вы знаете?

Ее волосы трепал ветер. Автоматическим движением она заложила прядь волос за ухо.

Ладынин потер рукой подбородок, рассеченный белым рубцом от шрама:

– Наверно, оттуда же, откуда и вы. Я тоже внук священника.

– Так вы и про моего расстрелянного дедушку Игнатия знаете?

– Я все про вас знаю. Работа такая.

Он посторонился, чтобы пропустить троих ангольцев, катящих серую железную бочку, как видно, очень тяжелую. Двое рабочих были раздеты до пояса, а третий – в серой рубахе навыпуск, слишком широкой и слишком длинной для его маленькой фигуры.

Варвара внезапно ощутила какую-то неясную тревогу, заставившую ее пристально посмотреть на рабочих. Тот, что в рубахе, поднял голову, и их глаза встретились. Стоя на самом краю ада, она уже видела этот взгляд фанатика, в котором навсегда застыла смерть ее ребенка. Не успев набрать воздух для крика, Варвара почувствовала сильный толчок в грудь и рухнула головой на бетон взлетной полосы.

В глубокой черной дыре беспамятства красными вспышками пульсировали воспоминания, которые она старалась забыть навсегда.

… Сезон дождей закончился, и за несколько дней солнце успело высушить савану до состояния отменной пороховой бочки. Брезентовый тент джипа плохо защищал от жары. Кроме того, было пыльно и тряско.

Варвара посмотрела на фляжку с водой, и Этьен сразу же угадал ее желание. Через силу она улыбнулась, пытаясь подбодрить мужа. Из-за того, что уговорил ее на тяжелую поездку в лагерь беженцев, он вел себя виновато и предупредительно.

– В миссии меня заверили, что район Уамбо совершенно безопасен и дорога легкая даже для женщины в положении, – предлагая ехать вместе, Этьен ласково положил руки на Варин круглый животик, чтобы ладонями почувствовать слабые толчки малыша. – Ты же знаешь, я не хочу расставаться с вами ни на минуту.

Когда Этьен так говорил, Варварино сердце обливалось нежностью.

Конечно, она согласилась, и теперь сидела в тряском джипе, пытаясь удобнее пристроить ноющую спину. Впереди предстоял долгий день, полный встреч, слез, криков о помощи и тщательных записей о том, в чем люди нуждаются наиболее остро. В какой-то мере работа наблюдателей была профанацией, потому что и без всякой инспекции было ясно, что лагеря задыхаются без врачей, медикаментов, палаток, питания, средств гигиены, а главное – без надежной защиты.

В близлежащие лагеря беженцев наблюдателям приходилось ездить часто, но этот был отдаленный.

Вздыбленная ливнями красная земля качалась перед глазами стоячей волной. Сквозь красную пыль клочками проглядывало красное солнце, летящее среди черных облаков. Машина въехала на пригорок, и вдали замаячил редкий саванный лес. Когда между пальм показались брезентовые тенты, шофер джипа – анголец Пабло – радостно возвестил:

– Конец пути, сеньора Барбара!

Пабло вообще был жизнерадостным, с очень яркой белозубой улыбкой и вьющимися волосами. Он первый заметил в небе гудящую точку юаровского штурмовика «Импала» (потом Варвара научилась различать марку самолетов) и крикнул:

– Скорее, в укрытие! Авиа!

В первый момент Варвара не поняла суть происходящего. Она увидела, как, высоко подпрыгнув, метнулся прочь Этьен. Он бежал как заяц, петляя из стороны в сторону.

– Сеньора, сеньора, опасность, – надрывая голос, Пабло вытаскивал ее из кузова джипа, а ее руки и ноги словно окостенели.

Этьен бросился в кусты одновременно с короткими и резкими звуками разрыва снарядов. Тут же взорвались две ракеты и снова зачастили взрывы снарядов.

Пинками гоня Варвару вперед, Пабло толкнул ее в глубокую яму. Обдирая колени, она сползла вниз и почти сразу сверху посыпались голые черные дети, похожие на тощих паучков.

Она ловила их одного за другим, а потом, раскинув руки, прикрыла своим телом. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Едва самолетный гул стих, со стороны лагеря посыпались автоматные очереди. Варвара теснее прижала к себе малышей – их было шестеро – и горячо зашептала молитву. Это было ее единственное оружие.

От ужаса происходящего ей показалось, что она ослепла и оглохла, пока над головой не раздались четкие звуки английской речи. О зверствах армии ЮАР в Луанде не рассказывал разве только ленивый.

«Господи, спаси и сохрани!» – рвался из глубины души безмолвный крик о помощи.

Подняв глаза, Варвара увидела широко расставленные ноги юаровского солдата и угольные глаза, смотревшие на нее с откровенной ненавистью. Дулом автомата он указал на место рядом с собой. Чтобы проследить направление, Варваре пришлось вытянуть шею. Там стоял Этьен с абсолютно белым лицом и остекленевшим взглядом.

– Нет, не трогайте его! – закричала Варя.

Не в силах оторвать глаза от автоматного дула, она следила, как солдат перемещает прицел с нее на детей, а с детей на Этьена, выбирая, кого пристрелить первым. Негритята под крыльями ее рук замерли и сидели тихо, как мышки.

Больше всего Варвара боялась, что Этьен бросится к ней на помощь и его убьют. Но Этьен не делал никаких попыток к сопротивлению или хотя бы к движению. Его руки бессильно висели вдоль туловища, оттягивая к земле сгорбленную спину. Зато на краю ямы вдруг возникла фигура Пабло и, мешая португальский с английским, тот зачастил:

– Нельзя, не стреляйте. Эти сеньор и сеньора – представители французской миссии Красного Креста. Они не имеют оружия. Это очень важные люди! Их нельзя убивать!

Не поворачивая туловища, солдат дал очередь на голос, и Пабло прижал руку к груди. Сквозь его пальцы бил фонтан крови.

– Барбудос! – прервал череду выстрелов резкий мужской голос. – Отступаем! Идут барбудос!

Так называли кубинских солдат, воюющих на стороне правительства Анголы.

Солдат исчез, и автоматные очереди звучали теперь в самом лагере, мешаясь с женскими воплями и взрывами. Чтобы не упасть, Варвара обеими ладонями оперлась о стенки ямы. Хотя изнутри ее разрывала дикая боль, она смогла по одному вытащить из ямы чернокожих малышей, дрожащих и грязных.

Этьен стоял на четвереньках возле трупа Пабло. Он плакал в голос, и его рвало.

Поскольку малыши крепко вцепились в Варварину одежду, она не могла сдвинуться с места, да и ноги не держали.

Запрокинувшись на спину, она тихо позвала:

– Этьен. Этьен.

Все еще воя, он на коленях подполз к ней. Красная пыль на щеках мешалась со слезами, оставляя извилистые дорожки. Дрожь мешала говорить, поэтому Этьен придержал челюсть рукой:

– Завтра же улетаем на первом самолете. Проклятое место, проклятая земля, проклятые люди.

Варвара попыталась приподняться на локте, но к ее плечу припала головенка ребенка, с черными жгутиками курчавых волос. Другие малыши сидели на ее ногах. Один, распластав руки, обхватил за талию.

Небо раскачивалось перед глазами, и уже не помнилось, как кубинские солдаты отвезли ее в военный госпиталь.

Этьен сдержал слово и на следующий день улетел во Францию, а Варвара, похоронив недоношенного ребенка, осталась в Африке навсегда.

* * *

Прозвучавший выстрел опрокинул диверсанта на землю прежде, чем он успел убить Варвару.

Сергей Дмитриевич Ладынин умел стрелять не глядя на противника. Чтобы послать пулю точно в цель, ему доставало доли секунды. Еще деревенским мальчишкой, играя в бабки, он шутя выбивал все кости, поставленные на кон.

Молниеносная реакция помогала ему выжить в Анголе пятнадцать долгих лет – столько, сколько не выдерживал никто из советских специалистов.

Гражданским лицам загранкомандировка в страны третьего мира всегда казалась каким-то необыкновенным и загадочным приключением, доступным лишь избранному кругу сопричастных. В какой-то степени так оно и было, хотя происходило все довольно прозаично. Судьбу капитана Ладынина определил лысый кадровик Бобков, по прозвищу Бобик.

Вызвав его в отдел, Бобик зачем-то похлопал себя по гладкому затылку и вздохнул:

– Повезло тебе, Ладынин. В Анголе требуется спец инженерно-аэродромной службы ВВС и ПВО, и ты как раз подходишь. Место там спокойное, должность хлебная. Так что, как говорится, скатертью дорожка.

Согласен Ладынин или нет, Бобик не спросил. На его веку от заграничной командировки никто не отказывался.

В Анголу группа военных советников летела кружным путем через Париж и Алжир. Билеты были на чужие фамилии. Ладынина переименовали в коммерсанта Винсента Момова. Винсент Момов – это же выдумать надо!

Ему показалось, что, просматривая новый паспорт, девушка-пограничница с трудом удержалась от усмешки:

– Счастливого полета, господин Момов.

В ответ он едва сдержался, чтобы не заржать подобно буденовскому скакуну.

Одиннадцать часов полета волшебно поменяли холодную московскую осень на удушающую жару с вязким парным воздухом, в котором куриными хвостами курлыхались верхушки пальм.

«Из огня да в полымя», – так можно кратко охарактеризовать первые дни работы, где Ладынину пришлось с нуля создавать аэродромную службу. Ситуация осложнялась тем, что, уходя из страны, португальцы уничтожили всю техническую документацию. Ладынин ахнул, когда увидел пустые железные шкафы, раскиданные по взлетной полосе. Один из них облюбовала семейка обезьян, в других валялись обрывки бумаг и всякий мусор.

Для организации доставки оружия и зенитно-ракетных комплексов Москва требовала срочности и точности. Ладынин высох в хворостину, но с работой справлялся. Лишь спустя несколько месяцев после прибытия ему был выделен помощник – лейтенант ангольской армии, знавший по-русски три слова: «здравствуй», «мама» и «водка». Без знания языка и местных обычаев, совместно с кубинским коллегой старшим лейтенантом по имени Антонио (до этого он успел повоевать в Эфиопии) и португальским гражданским специалистом в течение месяца им удалось восстановить разрушенную взлетно-посадочную полосу, благо местные власти мобилизовали более трехсот ангольцев с мотыгами, кирками и носилками. Точность расчетов проверяла специальная комиссия из Москвы, и буквально сразу восстановленный аэродром принял первый советский самолет-транспортник.

Поток грузов рос, и Ладынина перебрасывали с объекта на объект. Работа перемешивалась с боевыми действиями, превращая будни в огненную круговерть. Когда унитовцы объявили награду за его голову, Ладынин взял за правило вместо перекуров стрелять по жестяным банкам, благо выбитые с территорий американские наемники оставили их целые горы.

Одно покушение на него почти удалось. Сам виноват – спешил и напоролся на мину-растяжку. Его доставили в Москву в госпиталь.

Прогноз врачей был неблагоприятный, потому что видавший виды генерал медицинской службы предрек обездвиженность от травмы позвоночника. Закованный в корсет Ладынин лежал и бессильно смотрел, как плачет жена.

Валерия была очень красивой, с тонким лицом, просвечивающим нежно розовым румянцем. К ее каштановым волосам очень шло голубое платье, сшитое у модной портнихи. Наряд делал облик жены каким-то озерным, камышовым, прохладным. Нервничая, она теребила браслет золотых часиков с рубинами – его подарок на день рождения.

– Ты должен меня понять, Сергей, – обычно веселый голосок Валерии холодно звенел осколками битого хрусталя. – Я подаю на развод.

Он ожидал слез, стонов, жалости – чего угодно, но только не этого. Ему показалось, что он сейчас задохнется под тяжестью гипса. Не имеющий возможности приподняться, он смог только закрыть глаза.

– Сергей, не делай вид, что спишь! – стул противно корябнул по паркету, и каблучки жены дробно зацокали по палате от кровати к окну и обратно. Она предпочитала носить туфли на шпильках. – Я выходила замуж за офицера, а не за…

«…за инвалида», – договорил он про себя, потому что Валерия резко замолчала.

После ухода жены Ладынин двое суток лежал уставившись в потолок и клял себя за то, что остался в живых. Когда стало совсем тошно, он внезапно вспомнил о деде – сельском священнике Кузьме Демьяновиче. По рассказам бабули, дед Кузьма погиб в восемнадцатом. В тот безумный год комитет бедноты постановил искоренить религию в Нижних Забродах путем сожжения местной церкви. Пытаясь остановить святотатство, дед из церкви не вышел – сгорел вместе с ней, до последнего стоя в алтаре с воздетыми вверх руками, как огненный Ангел.

«Смеялись над попами, уличали в жадности и в лени, а вот, поди ж ты, настал час – и они не дрогнули, не согнулись. Что мог чувствовать дед, когда его сжигали люди, которых он крестил и учил? Почему Бог не помог и не помогает, ведь столько поколений предков молили Его о помощи и защите? – думал Ладынин, не находя ответа, пока однажды не почувствовал, что Бог сидит рядом с ним на краешке госпитальной койки. Он не видел и не слышал Его присутствия, но точно знал, что теперь не один со своей бедой.

Глядя на кругляш плафона на потолке, Ладынин вдруг понял, что если продолжит валяться колодой, то будет до гроба обречен любоваться этим жалким подобием небесного свода, под которым вьется рой мух.

– Я встану, обязательно встану, хотите пари на ящик коньяка? – сказал он утром, дождавшись, когда к нему в палату снова войдет генерал в белом халате.

Кустистые брови генерала дернулись вверх:

– Пари с ранеными я еще не заключал, а впрочем, почему бы и нет? Дерзайте. Хотя, честно сказать, дело ваше безнадежное.

Генерал умел быть беспощадным.

Выигранный ящик коньяка Сергей Дмитриевич взял из принципа.

Снова ехать в Анголу доктора запретили, но Сергей Дмитриевич уже прикипел к этой земле, да и найти ему замену было очень сложно. Специалистов такого уровня в Союзе можно было пересчитать по пальцам одной руки: Носков в Магадане, Готц в Таллине и Переходько в Киеве – вот, пожалуй, и все.

На медкомиссии коньяк пригодился по принципу: «Если нельзя, но очень хочется, то можно», тем более что генерал оказался не жмотом и коньяк проставил отменный, армянский, пять звездочек, сказал – друзья из Еревана прислали.

Оказалось, за год борьбы за жизнь он так истосковался по работе, что тянуло расцеловать каждое шасси самолета, приземлившегося на аэродром, возведенный его усилиями.

Сейчас на этой взлетной полосе лежал труп диверсанта, а двое ангольцев, что вместе с ним катили бочку, сидели на корточках и тряслись от ужаса.

Коротким кивком головы Ладынин указал на них автоматчикам:

– Проверьте их, может, они случайные люди.

Встав на одно колено, он бережно приподнял ладонями голову Варвары:

– Варвара Юрьевна, Русская Варя, вы меня слышите?

* * *

Сильный удар о бетон взлетной полосы отбросил Варвару в черный провал, когда миг равен вечности. Черепную коробку пронзила острая болевая вспышка, подобная удару молнии. Мысленно Варвара падала, разбивалась и снова вставала, но каждый раз, приходя в сознание, обнаруживала себя снова лежащей в той же позе с нелепо подвернутой ногой.

– Варвара Юрьевна, вы меня слышите?

Варвара знала, что, несмотря на дикую боль, необходимо раскрыть глаза и прошептать в ответ хотя бы два слова. Но ее голова уютно покоилась, как в колыбели, и Варваре хотелось чувствовать на своем затылке эти надежные и теплые руки. Словно издалека взволнованный голос с легкой хрипотцой увещевал:

– Варвара Юрьевна! Сейчас подойдет врач!

С трудом отрывая спину от земли, Варвара села. Бетонная полоса перед глазами извилисто дрожала речной рябью. Она вытерла о джинсы окровавленные ладони:

– Не надо врача, я справлюсь. Только дайте вертолеты вывезти людей!

Чтобы сфокусировать зрение, пришлось усиленно заморгать, пока из тумана не выплыло лицо Сергея Дмитриевича. Его губы двигались, но слова долетали с опозданием в несколько секунд.

– Гаркалин, проверить периметр! Орлов, к самолетам, задержать вылет, проверить все узлы!

Варвара поняла, что он отдает команды солдатам, суетившимся на заднем плане.

Пистолет Ладынин успел убрать, но кобуру не застегивал.

– Испугались, Варвара Юрьевна?

Ладынин помог ей встать на ноги и бережно повел к машине, пылившей навстречу на бешеной скорости.

Варвара перевела дыхание. Она с трудом подыскивала слова, чтобы описать все то, что всколыхнулось в памяти за мгновения до выстрелов:

– Не успела испугаться. Тот человек… убийца… Я уже встречалась с ним прежде. Много лет назад.

– О, так вот почему он стал стрелять без предупреждения, – Ладынин перехватил ее под руку. – Тогда все ясно, а то я удивился, зачем диверсант рискнул открыть стрельбу лоб в лоб? Думал, это на меня покушение, – он слегка пожал плечами, – хотя, честно говоря, я уж привык.

Он распахнул дверь военного уазика с открытым верхом и заботливо усадил Варвару рядом с водителем, а сам встал на подножку.

– В санчасть!

– Нет! – Варвара положила руку на руль, не давая стронуть машину с места. – У меня нет времени заниматься собой. Меня люди ждут.

Говоря, она чувствовала во рту кашу из слов и, чтобы Ладынин не заметил ее состояния, выговаривала слова четко, едва ли не по букве.

– Вы вся в крови. – Ладынин снял ее руку с руля и перевернул содранной ладонью вверх. – Езжай, Денисов!

– А вертолеты? – Варвара умела настоять на своем. В ушах начинал нарастать знакомый шум, за которым обычно следовала сокрушительная волна головной боли и дурноты.

Она царапнула пальцами по нагрудному карману, где всегда хранила таблетки, но ткань была разорвана.

– Вертолеты вылетят к вечеру, – в голосе Ладынина прозвучала такая бесконечная усталость, что Варваре на миг стало стыдно. Но она просила для других. Ради себя она не шелохнулась бы. Не то чтобы Варвара стремилась умереть, совсем нет, но с тех пор, как потеряла мужа и ребенка, стала как-то равнодушна к своей жизни и полностью положилась на Божью волю. В редкие свободные минуты она размышляла о своем пути и думала, как верно Он распорядился ее судьбой, направив силы на то, в чем действительно нуждались несчастные и обездоленные, и что жизнь, потерявшая было смысл, внезапно наполнилась до краев.

Поглощенная делами, она совершенно не вспоминала о бывшем муже, а ребенок… Варвара узнавала своего малыша в каждой протянутой к ней детской ручке, какого бы цвета она ни была.

Самым трудным оказалось преодолеть страх. Прежде ей становилось худо от вида огромных черных пауков с мохнатыми лапами – она научилась не обращать на них внимания. Вид змей повергал ее в ступор – она заставила себя стискивать зубы и молчать, когда с дерева свешивалась темная головка с пронзительными бусинками глаз. Тряслась от выстрелов – но в лагере беженцев успокаивала людей и выводила их из-под огня. Боялась крови – но смогла перевязать тысячи ран и сделать несметное количество уколов.

Сама Варвара имела простое объяснение своей смелости: Господь помогает.

Когда она с ясной улыбкой произносила эти слова, то все, даже самые завзятые атеисты, ей верили, потому что люди, без остатка отдающие свою жизнь другим, не умеют врать и потому что то, что делает она, не под силу обычному человеку.

Уазик остановился около длинного здания, обшитого гофрированными листами железа.

По-молодому соскочив с подножки, Сергей Дмитриевич подал руку:

– Прошу, Варвара Юрьевна. Хотите вы или нет, но осмотр врача вам не помешает. А потом у вас будет время помыться, отдохнуть и пообедать. Я приду за вами, когда подготовлю вылет.

Представив себе прохладный душ, Варвара едва не застонала. Это было как раз то, в чем она нуждалась наиболее остро, и причем немедленно.

– Спасибо, дорогой друг!

Ей очень хотелось выразить свою благодарность какими-нибудь особенно теплыми словами, идущими от самого сердца. Обычно она стеснялась проявлять чувства, но Сергей Дмитриевич был словно вылеплен из одного с ней теста и, кроме того, он был тоже внук священника, и это казалось совершенно особым, важным знаком сопричастности к общей судьбе.

Пытаясь отогнать приступ мигрени, Варвара крепко растерла виски, хотя знала, что это бесполезно. На нее накатывала тошнота от одной мысли, что через несколько часов придется трястись в грохочущем вертолете. Сейчас она ощущала себя полной руиной.

Комната, куда ее проводил вежливый молодой человек с офицерской выправкой, отличалась чистотой и простотой обстановки – койка, застеленная белым пикейным одеялом, стол с тремя стульями и узкий шкаф-пенал. Особенно порадовал большой напольный вентилятор, обдувавший пространство с усердным пластмассовым стрекотом. Мерно колыхались занавески на окнах. Дрожащей рукой Варвара налила себе стакан воды из графина. Из-за тяжелых ботинок на шнуровке ноги казались приколоченными к полу. Обламывая ногти об узелки, она кое-как скинула обувь и, не раздеваясь, встала под струи прохладного душа – перепачканную потом и грязью одежду все равно необходимо хотя бы прополоскать, а за пару часов ткань успеет немного подсохнуть.

Жаль, вода не смывала боль и бессилие.

– Ой, мамочки, – сказала Варвара и заплакала, потому что уже очень давно не видела маму, папу, Игнашу и Марию, потому что уставала так, что не оставалось сил на молитву, и потому что за несколько часов надо привести себя в чувство и стать похожей на человека, а не мокрую курицу.

Сергей Дмитриевич вернулся за Варварой к вечеру, как обещал. Перебитый позвоночник саднило нещадно, и, прежде чем подняться на три ступеньки вверх, он постоял, справляясь с болью. Гарнизонный лекарь настырно талдычил про корсет, но Сергей Дмитриевич думал, что этим приспособлением признает свое поражение перед немощью, а он не привык играть в поддавки. Когда немного отпустило, Сергей Дмитриевич деликатно стукнул в дверь костяшками пальцев:

– Варвара Юрьевна, пора.

– Я готова.

Она была аккуратно одета, причесана, очень спокойна и собрана, и лишь морщинки у глаз придавали лицу мягкое сочетание нежности и женственности.

* * *

«Боже мой, – подумал Сергей Дмитриевич, глядя на Варвару, – с таких ликов надо писать иконы!»

Он вдруг вспомнил оставшийся от деда темный образ, где в огромных глазах Богородицы сплавлялись вместе любовь и печаль. Много раз, лежа под пулями, он представлял ту икону, олицетворявшую для него Россию в скромном синем платке на паутине тонких волос.

– Я понимаю, почему вас называют Русская Варя, – вырвалось у него помимо воли.

От Варвариной улыбки в душе Сергея Дмитриевича отозвался зеленый луг, поросший синими колокольчиками детства, и стало страшно, что через несколько минут гремящая вертушка с единственной пассажиркой на борту полетит в сторону боевых действий.

Один прицельный выстрел, и вертолет превращается в горящий факел. Конечно, майор Лямзин – пилот очень осторожный и опытный, но война штука опасная, – Сергей Дмитриевич тяжело вздохнул, – и мужская.

Протянув руку, он провел пальцем вдоль свежей царапины на щеке Варвары:

– Вам бы подлечиться да отоспаться пару деньков. А еще… я хотел бы как-нибудь выпить с вами чая из самовара. Знаете, у меня есть выдающийся самовар – огромный, толстый, пузатый, как разжиревший купчик. Мне пилоты из Тулы привезли.

Он понимал, что она, Варвара, конечно, не согласится и улетит, но все равно говорил и говорил, со слабой тенью надежды, что она отложит отъезд хотя бы на несколько часов.

– Вы даже себе не представляете, как я мечтаю выпить чай из самовара, да еще с вами, – с сожалением в голосе остановила его речь Варвара. – Но как-нибудь в другой раз.

– Как-нибудь, когда-нибудь, где-нибудь, – зло сказал Ладынин, досадуя не на Варвару, а на эту бесконечную войну, в которой они оба увязли по самую голову и окончание которой пока не просматривалось даже в перспективе.

Умница – она поняла и не обиделась.

Ладынин залез в оттопыривающийся карман и достал оттуда тугую пачку денег. У него не находилось времени тратить свою зарплату, поэтому сумма собралась порядочная. Он даже не удосужился подсчитать, просто до последней купюры выгреб все из ящика письменного стола.

– Возьмите, это вам, для ваших подопечных.

Глаза Варвары вспыхнули радостью:

– Вот спасибо так спасибо! Мне очень нужны кванзы (ангольская валюта)! Людей, которых мы вывезем, надо накормить и разместить. Поклон вам. По-нашему, по-русски, до земли!

Ладынин почувствовал, как покраснел до лысоватой макушки, ощущая себя неуклюжим подростком:

– Лучше поцелуйте.

Поцелуй сухими губами в щеку был похож на трепет крыл ночной бабочки. Внизу хлопнула дверь, и они отпрянули друг от друга, словно испуганные школьники. Варвара закинула за спину рюкзак. Ее тяжелые ботинки составляли разительный контраст наимоднейшей обуви, которую предпочитала бывшая жена. С затаенной нежностью он подумал, что эти ботинки истоптали немало красной ангольской земли, похожей на запекшуюся кровь.

Провожая Варвару у трапа вертолета, Ладынин поймал ее заскорузлую ладонь и крепко сжал:

– Варвара Юрьевна, обещайте, что будете беречь себя! Я знаю, что это пустые слова, но все равно, произнесите их для меня.

Она грустно усмехнулась:

– Могу только пообещать, Сергей Дмитриевич, что еще не раз потревожу вас просьбами.

За кромкой летного поля верхушки пальм огромными кисточками купались в фиолетовой краске могучего африканского восхода.

На прощание Варвара вскинула руку в крестном знамении:

– Храни вас Бог, Сергей Дмитриевич!

– И вас храни Бог, Варварушка.

Он сам не понял, откуда к нему на язык вскочило это ласковое «Варварушка», но оно было созвучно тому, что внезапно ожило и поселилось в его душе, любовью рассеивая долгий мрак одиночества.

* * *

Кучка черных людей испуганно сгрудилась под навесом из пальмовых листьев, укрепленных на тонких стволах эвкалипта. Их было тридцать человек – измученных женщин с истощенными детьми. Два дня назад они чудом вырвались из огня, дотла спалившего их деревню. Варвара с двумя помощниками наткнулись на них случайно во время поездки в зону боевых действий.

Между двух деревьев стоял видавший виды джип их миссии, купленный по случаю на распродаже имущества американской базы. Деньги на джип Варваре прислали родители и Игнаша. Помощь семьи текла широкой рекой, но средств постоянно не хватало, а купленное оборудование имело свойство попадать под бомбежки или разворовываться. Был случай, когда местные жители дочиста обнесли их миссию, не побрезговав даже помятым унитазом из нержавейки. Добыча денег была постоянной головной болью Варвары.

Кроме нее в миссии состояли швед Йонатан – такой же, как и она, бессребреник, и шофер-анголец Фернан, которому она платила скромную зарплату из своих средств.

Когда вертолет Ми-8, стрекоча крыльями, завис точно над пятачком христианской миссии, бортмеханик Женя показал Варваре большой палец. Теперь ей предстояло спуститься вниз по жуткому веревочному трапу и организовать переправку людей.

Высоты Варвара с детства боялась до одури. Она знала, что руки и ноги сейчас станут словно поролоновые, а в глазах поплывет тошнотворно зеленый туман с привкусом горечи.

Наверное, она изменилась в лице, потому что Женя оттеснил ее от двери и глянул на землю. Он очень бесстрашно свесился вниз, отчего Варваре немедленно стало плохо.

– Варвара Юрьевна, давайте я.

От рева и грохота в салоне она не слышала его слов, угадывая их по движению губ и мимике.

– Нет! Я сама, люди испугаются чужака. Главное, не упасть.

Стиснув зубы, Варвара нащупала ногой первую ступень, опасно вихлявшую из стороны в сторону.

– Ой, лишенько, ой, боюсь, – причитала она, как старая бабка, но звук собственного голоса держал сознание на плаву, не давая грохнуться оземь. Земля и небо плясали перед глазами, сливаясь в сплошной круговерти. Верхушки пальм мерзко топорщились мечами острых листьев. Горбом вздымалась коричневая крыша навеса.

– Ой, лишенько, ой, Господи!

Ободранные ладони мазали веревку кровью. Она опомнилась, лишь опершись коленом на крепкое плечо двухметрового Йонатана.

С радостным возгласом он поставил ее на землю, как заблудившегося котенка.

– Хей, Варя!

У нее даже не хватило времени прийти в себя.

– Скорее, Йонатан, Фернан, у нас всего несколько минут, держите трап.

Пригибаясь от вертолетного шума, Варвара стремительно шагнула в хижину под прицел десятков глаз и весело улыбнулась. Это стоило ей труда:

– Скоро вы будете в безопасности, – она взглянула на молодую женщину с младенцем. Из всех беженцев та была самая бойкая. – Люсия, покажи пример – иди первая.

Люсия прижала к себе малыша, и ее темное лицо приобрело пепельный оттенок:

– Люсия не может, Люсия потом, после всех, – ее нижняя губа отвисла, обнажая крупные белые зубы.

– Иди, Люсия! – закричала Варвара.

Негритянка окаменела, но не двинулась с места.

Варвара резко повернулась к женщинам. Тесно сбившись в кучу, они составляли монолит смуглых тел.

– Если вы сейчас же не встанете и не пойдете в вертолет, завтра вас сожгут вместе с детьми!

Захлебнувшись на последней ноте, она схватила за руку первую попавшуюся женщину и оторвала от нее малыша, который тут же зашелся в крике.

– Быстро, быстро, бегом!

Не думалось, что первой стронется с места тихая женщина со сломанной рукой, кое-как перехваченной грязной тряпкой. Варвара даже не знала ее имени.

– Я пойду. Я хочу жить.

Ее лицо с покрасневшими белками глаз выражало отчаяние самоубийцы. Вцепившись одной рукой в трап, женщина стала споро пониматься вверх, раскачиваясь подобно воздушной гимнастке под куполом цирка. Сама Варвара давно слетела бы головой вниз, а эта ничего, хоть и с одной рукой, а карабкается. Когда босые пятки женщины исчезли в брюхе вертолета, толпа внизу будто очнулась:

– Я! Я теперь! Нет, я!

Гвалт десятка криков перекрывал шум вертолетного двигателя. С невесть откуда взявшимися силами женщины ринулись к трапу. Здоровяк Йонатан едва сдерживал их напор, мешая вырвать трап из рук. По его голове молотили крепкие кулаки. Малыш Леон мартышкой вскочил на спину Фернана и обхватил пятками за бока, не позволяя ему пошевелиться.

Чтобы пробиться к Йонатану, Варваре пришлось оттолкнуть с дороги маму Луизу – толстую пожилую негритянку, страдавшую одышкой.

– Стоп! – срывая голос, она закричала так страшно, что толпа на миг притихла. Стремительными движениями Варвара выхватили из кучки женщин девочку-подростка с братишкой на руках. – Сначала они, потом ты, ты, ты!

Рассекая собравшихся, она расставляла их, как фишки на карте. Усталость, боязнь, страх забылись, и сейчас Варвара не чувствовала ничего, кроме необходимости действовать быстро и четко. Она орала, толкала в спины, подсаживала и стаскивала до тех пор, пока по трапу не поднялась последняя женщина.

Бортмеханик Женя высунулся из люка и призывно махнул рукой, приглашая на борт. Подняв лицо так, что раскаленное солнце выжигало глаза, Варвара снова ступила на шаткую ступеньку, дрожавшую в унисон с биением ее пульса.

Как было оговорено заранее, она полетит с беженцами в лагерь, а Йонатан и Фернан поедут на джипе, чтобы доложить о новой партии беженцев. Это была чистая формальность, потому что помочь миссия практически ничем не могла. Основным занятием миссии являлась передача сведений в ООН, которое, в свою очередь, использовало полученные данные в очередной бессмысленной говорильне на Совете Безопасности.

Подниматься в вертолет оказалось страшнее, чем спускаться. С каждым усилием в ушах нарастал равномерный гул, словно тело погружалось под толщу воды. Когда Варвара, оглохшая и ослепшая, ввалилась в салон, Женя стремительно поднял трап и захлопнул дверцу.

Вертолет летел, тяжело покачиваясь с борта на борт. Варвара обняла за плечи седоголовую маму Луизу, почувствовав под ладонью влажную от страха кожу.

Та благодарно улыбнулась:

– Спасибо, Варя! Я знаю, что Бог очень любит тебя, – она посмотрела в направлении кабины пилота и уверенно заключила, – и всех русских.

* * *

Мысль подарить Варваре розы пришла к Ладынину после того, как экипаж вертолета доложил об успешном выполнении задания. В это время Ладынин бил мух, налетевших сквозь дырку в марлевой сетке.

При виде майора Лямзина сердце тревожно екнуло, и, чтобы заглушить тревогу, Ладынин прицельно шмякнул по самой наглой мухе.

– Докладывай, Гриша, обстоятельства выполнения задания.

Майор Лямзин – здоровенный детина с ярко-голубыми щелками глаз на круглом лице – застенчиво улыбнулся:

– Да все в порядке, товарищ полковник. Ничего особенного: прилетели, подобрали, отвезли, и никакого риска, – он потер рукой щеку, – обстреляли маленько возле Рио, но мы вираж заложили и ушли. Я координаты унитовцев доложил, их уже накрыли.

От известия про обстрел внутри Ладынина все заледенело. Он медленно развернул и снова свернул газету, поискав глазами очередную муху. Четко вбил ее в стену и только после этого спросил:

– Варвара Юрьевна не пострадала?

– Обижаете, товарищ полковник. Все целехоньки. Высадили в лагере беженцев как новеньких, волосок к волоску. Разве что мальчонку одного укачало. Но мы ему с собой бутылку минералки дали. – Переступив с ноги на ногу, Лямзин переместился поближе к вентилятору. – Ох, и героическая женщина Варвара Юрьевна, жаль, что не наша, а эмигрантка. Ей бы полками командовать, а не у империалистов прислуживать.

– За «прислуживать», я тебя, Лямзин, самым последним в баню пущу, когда пар весь выйдет, – сказал Ладынин, – чтобы знал, на кого хвост подымать.

– Да что вы, товарищ полковник, – с притворным ужасом замахал руками Лямзин, – я после этого рейса за Варвару Юрьевну горой встану. А если надо, могу и букет подарить.

– Ишь ты какой умный. Цветы я и без тебя подарю.

Идея, подаренная майором Лямзиным, вспыхнула и заблестела, как луч прожектора среди ночной саванны.

«Самый прекрасный цветок для самой лучшей женщины – роза порцелана – фарфоровая роза», – подумал Ладынин.

О, это был уникальный цветок нежно-пурпурного цвета, достигавший двадцати пяти сантиметров в диаметре, где из фарфоровых лепестков маленьким факелом возвышалась махровая сердцевина.

Сегодня ночью принимали важный груз, и спать почти не довелось, наверное, поэтому мозги в полудреме сгенерировали слащавую картину коленопреклоненного рыцаря с дивным букетом роз в стальных рукавицах. Чтобы отогнать навязчивое видение, Ладынину пришлось принять ледяной душ, пробиравший до самых пяток. В сердцах он обозвал себя престарелым ловеласом и постарался выкинуть глупости из головы. В самом деле, что может быть смешнее волокиты с лысой макушкой и мешками под глазами? Вот если бы он смог снова стать лейтенантом, а Варвара студенткой…

На миг Ладынину стало жалко потраченных лет, в которые они могли бы быть вместе, но тут же подумалось, что тогда в его судьбе не случилось бы Африки – проклинаемой и любимой, а были бы домашние тапочки, подмосковная дача и малогабаритная квартира где-нибудь в Выхино, поближе к воинской части. Жена гонялась бы за коврами и хрусталем, часами обсуждая с подругами, где в магазине выкинули дефицит и в какой парикмахерской у мастера легкая рука, и он никогда бы не узнал, что его не любят, а терпят ради зарплаты и должности.

От такой перспективы у Ладынина заныли зубы, словно он глотнул ложку уксуса. Здесь, в Анголе, он чувствовал себя нужным, а значит, счастливым, и, кроме того, здесь была Варвара Юрьевна – женщина потрясающей души и силы.

За розами порцелана он собрался где-то через месяц, в самый разгар африканской зимы, когда властвуют касимбо – густые туманы, плотным колпаком накрывающие бетон взлетной полосы. По утрам самолеты взлетали как в молоке, и лишь к полудню ветер с моря слегка расчищал видимость от нулевой до удовлетворительной.

Лететь предстояло в городок Уиже в Институт кофе, на северо-западе Анголы. Ладынин прикинул, что за сутки успеет обернуться туда и обратно, с тем чтобы на следующий день преподнести Варваре свежий букет. Ради оправдания он выдумал для себя инспекцию аэродрома.

«Главное – аэродром в Уиже, а личное уже потом», – сердито уламывал он сам себя, боясь нарушить равновесие одиночества, осевшее в душе давно и прочно.

Полтора часа лету до цели Ладынин крепко проспал и, когда выгрузился на взлетную полосу, чувствовал себя если не отдохнувшим, то вполне пригодным к дальнейшей жизни.

За годы войны окраины Уиже – города на северо-западе Анголы – превратились в огромные помойки, смердящие гнилью и падалью. Истекая из куч мусора, липкий смрад щипал глаза, заставляя беспрестанно моргать и чихать. По обеим сторонам дороги стояли пустые коробки одноэтажных вилл с пустыми проемами разбитых окон. Двери в домах тоже отсутствовали, и с дороги насквозь проглядывались закопченные стены в мокрых разводах пятен от плесени.

Водопровод не работает, фасады единичных уцелевших зданий обшарпаны, кое-где по штукатурке тянутся следы от пуль.

– И как только здесь живет население, а, товарищ полковник? – сказал Ладынину шофер Петя, резко выворачивая баранку вправо. Уазик тряхнуло, и, пролетев колесом мимо одной ямы, он прочно сел брюхом в глубокую лужу зеленоватой жижи.

– Товарищ полковник, я не нарочно, – с виноватым видом заныл Петя, – кто же знал, что здесь так глубоко.

Угадывая, что последует за остановкой, Ладынин глянул на него с бешенством:

– Сейчас тебе небо с овчинку покажется!

Кажущийся безлюдным поселок вдруг ожил. Со всех сторон к машине бежали дети. Сверкая на солнце гладкими темными животами, они толкались, подпрыгивали и кричали, кричали, кричали, заполняя собой все пространство улицы. Негритят было так много, что шофер Петя замер в ступоре. Он служил в Африке недавно и еще не проникся местными реалиями.

Резким движением Ладынин выпихнул Петю из машины и пересел за руль, чувствуя, как боль кулаком саданула в сломанный позвоночник:

– Давай толкай, если хочешь унести ноги!

Стоя по колено в густой субстанции непонятного оттенка, Петя навалился на задок кузова. В боковое зеркало Ладынину было видно его побагровевшее лицо, к которому тут же прибавилась черномазая рожица с тугими косичками по всей голове. Потом другая, третья. Окружившие машину дети рвали гимнастерку на Петиной спине, залезали в карманы брюк и расстегивали ремень.

– Амиго, амиго! Чопи! Чопи!

«Друг, дай еды» – эта фраза преследовала белых по всей Анголе, куда бы ни ступала их нога. Как-то местный царек в разговоре с Ладыниным высказал мысль, что белые столько веков угнетали Анголу, что пусть теперь кормят. Возможно, эта мысль крепко засела в головах местного населения, и «чопи-чопи» стало чем-то вроде приветствия, невыполнение которого было чревато полным разором имущества и порванной одеждой.

Прямо перед глазами Ладынина на лобовом стекле лежал карапуз лет пяти и с видимым удовольствием колотил в стекло голыми пятками. Слава Богу, стекло было закаленное, пуленепробиваемое. Поняв, что проникнуть в машину не получится, малыш неторопливо сполз и принялся весело забрасывать машину пригоршнями грязи.

Все это напоминало Ладынину прочитанную в детстве книжку «Гулливер в стране лилипутов», и ему было бы смешно, если бы не было так грустно.

С натугой, чихая и захлебываясь, машина двинулась с места, оставляя позади себя орущую голопузую толпу ребят.

Ладынин искоса глянул на Петину физиономию, хранившую следы потрясения.

– Привыкай, товарищ солдат, здесь тебе не Рязанщина.

Петя удивленно заморгал белесыми ресницами:

– А вы откуда знаете, что я из Рязани, товарищ полковник?

– Да ниоткуда, так, наугад сказал.

Ладынин поерзал на сиденье, пытаясь поудобнее пристроить больную спину. Петя посигналил женщине с ведром на голове, которая шла посреди дороги. Она проводила их долгим взглядом, и Ладынину показалась, что ее губы шевельнулись в извечном «чопи-чопи».

* * *

В Институт кофе приехали грязные и усталые.

Увидев перепачканные в грязи брюки Пети, директор – сеньор Эрнандо – понимающе улыбнулся и повернулся к пожилому ангольцу в тростниковой шляпе:

– Марио, проводи, пожалуйста, сеньора помыться, а мы с господином… – он вопросительно поднял брови.

– Ладынин, – представился Ладынин.

– …с господином Ладыниным побеседуем и выпьем кофе.

Сеньор Эрнандо был невысоким, коренастым и быстрым в движениях португальцем, как он сам сообщил – потомком злодеев-колонизаторов, построивших в Анголе две фабрики по переработке кофе и три школы.

Энергичным шагом он шел впереди Ладынина, показывая ухоженные насаждения кустиков кофе с надписанными табличками.

– Там у нас цветы, – взмах руки сеньора Эрнандо направил взгляд на колышущееся озерцо разноцветных мазков, которые трепетали под порывами ветра. Красные, фиолетовые, синие и желтые – казалось, что здесь были собраны все цвета Африки, начиная от знойной пустыни и заканчивая зелено-синей саванной в период дождя.

– Красиво, – сказал Ладынин, – наверное, ваше хозяйство требует много заботы?

– И не говорите, – сеньор Эрнандо закатил глаза к небу, – особенно сейчас, в условиях войны. Одна Святая Дева знает, сколько пота и крови я пролил, чтобы не дать все это разграбить!

Ладынин понимающе кивнул:

– Вы вполне достойны награды.

– Сеньор Ладынин, о чем вы говорите! – сеньор Эрнандо крестообразно сложил руки на груди, изображая мученика. – Моя работа – самая большая награда для меня. Я утопист и все еще надеюсь увидеть Анголу богатой и процветающей.

Чисто выметенные дорожки привели к особнячку в колониальном стиле с круглым палаццо в окружении манговых деревьев. Под аккомпанемент ветра плоды манго раскачивались на длинных тонких жгутиках подобно елочным игрушкам. На пятачке, вымощенном розоватой плиткой, стоял круглый мраморный стол на чугунных ножках и несколько стульев с ажурными спинками.

– Прошу, присаживайтесь, – пригласил сеньор Эрнандо, первым опускаясь на один из стульев.

Ладынин сел.

Как по мановению волшебной палочки, стеклянная дверь особняка распахнулась и у порога возникла женщина с подносом, на котором стояли три чашки кофе. Она была одета в сиреневое платье с открытыми плечами, а на ногах – остроносые босоножки, изящно застегнутые на щиколотке. Длинные черные волосы, зачесанные назад, гладко обрамляли красивое лицо с безупречной кожей, подчеркивая яркость лучистых глаз и нежность розовых губ.

Сеньор Эрнандо посмотрел на нее с обожанием:

– Рекомендую, мой секретарь Сильвия Мондега.

Ладынин удивился, откуда она узнала о госте, и Сильвия охотно пояснила:

– Мне позвонил охранник от входа. У нас великолепно налажена связь, чтобы в случае опасности успеть эвакуироваться, – поставив на столик крошечную кофейную чашку со стаканом холодной воды, она присела на стул рядом. – Прошу, угощайтесь, кофе у нас один из лучших в мире.

Оценив изысканный вкус крепчайшего кофе, Ладынин отхлебнул ледяной воды и оглянулся на сеньора Эрнандо:

– Сеньор Эрнандо, я знаю, что вы не торговец цветами, но все же хочу попросить у вас несколько фарфоровых роз.

Сеньор Эрнандо улыбнулся, а Сильвия прищелкнула пальцами, с лукавинкой воскликнув:

– О, я уже начинаю завидовать даме, ради которой благородный идальго способен на подвиг!

– Барбара действительно необыкновенная женщина, – после паузы сказал Ладынин, сам не зная зачем. Просто было приятно почувствовать на губах ее имя.

Хотя он назвал Варвару на европейский лад, сеньор Эрнандо живо переспросил:

– Если не ошибаюсь, речь идет о Русской Варе? Мы много о ней наслышаны.

– Вы очень проницательны, сеньор Эрнандо.

За спиной Ладынин услышал шелест листвы и молниеносно напрягся, повинуясь инстинкту держать палец на спусковом крючке. Много раз это спасало его жизнь.

– Я знаю Русскую Варю, – с тяпкой в руках к кромке патио выступил юноша, худой до такой степени, что ребра выпирали наружу стиральной доской. Он вопросительно взглянул на сеньора Эрнандо: – Сеньор Эрнандо, позвольте, я сам схожу за розами.

– Мы вместе выберем их для прекрасной сеньоры, – горячо отозвался сеньор Эрнандо, которому, как видно, не сиделось на месте. Легко вскочив на ноги, он исчез среди кустов с быстротой гепарда.

Сильвия рассмеялась:

– Сеньор Эрнандо очень ревностно относится к своим цветам и не доверяет их срезку даже лучшим садовникам, – ее тонкие пальчики пробежались по крышке стола, выбив беглую дробь. Она перевернула чашку кофе и пристально посмотрела на стекающую кофейную гущу. – Хотите, я вам погадаю?

– Погадать? Ах да, на кофейной гуще, – сказал Ладынин, смутно припоминая странную забаву экзальтированных дамочек.

Стрельчатые брови Сильвии напряженно сошлись у переносицы, а голос приобрел загадочность:

– Я вижу горы и море, – мягким движением кисти она взболтала содержимое, – и женский профиль. Ваша сеньора очень красивая, и это не Русская Варя. С Барбарой я встречалась однажды, когда она приходила сюда просить денег, – на лице Сильвии отразилась досада, – но в Институте кофе нет лишних средств, мы и так с трудом держимся на плаву.

Ее улыбка из милой стала неприятной, застыв на губах липкой карамелью.

– Сеньоре Барбаре деньги нужны для беженцев, а не для себя, – едва сдерживая раздражение, сказал Ладынин.

– Безусловно, я понимаю, она заботится о несчастных, – Сильвия поправила локон на плече. – Но она забыла, что является женщиной. Когда Русская Варя появилась на пороге кабинета сеньора Эрнандо, я приняла ее за шофера грузовика. Оборванная одежда, красные руки, а ботинки, – глаза Сильвии отобразили ужас, – вы бы видели эти ботинки!

– Я видел сеньору Барбару вместе с ботинками, – холодно сказал Ладынин, поднимаясь, чтобы уйти, – и нахожу ее самой красивой женщиной на свете.

Сильвия осталась сидеть в кресле, яркая, как тропическая бабочка, и такая же однодневная. Ладынин почувствовал к ней что-то наподобие жалости. Что ей останется после увядшей красоты? Разве что пачка фотографий.

– Ваши розы, сеньор Ладынин.

Огромный букет дивных цветов едва умещался в руках сеньора Эрнандо.

Ладынин осторожно прикоснулся к длинным стеблям, еще хранящих тепло земли.

– Сколько денег я вам должен?

– Нет, нет, нет, – отталкивающим жестом сеньор Эрнандо раскрыл ладони, – для Русской Вари в Анголе должно быть все бесплатно.

* * *

Письмо от брата Варвара прочитала три раза.

Тонкая бумага оказалась способной удержать аромат Франции, состоящий из запаха свежего кофе, утренних круассанов и розовых кустов у порога родительского дома.

Боже, как упоительно пахли розы после заката, когда с Сены тянуло свежим ветром!

Сейчас она сидела на нарах в своей палатке и задыхалась от влажной духоты сезона дождей. Несмотря на раннее утро, за брезентовым пологом билась жизнь лагеря беженцев. Кричали дети, спорили женщины, и с чахоточным кашлем рокотал движок электрического генератора.

В москитную сетку билась запоздалая ночная бабочка.

«Поздравляю, дорогая Варенька, – писал Игнат, – ты стала тетей весьма увесистого мальчика с луженой глоткой и нахальными глазенками.

Машенька, слава Богу, здорова, шлет тебе приветы и поцелуи, а я, в свою очередь, перевожу на твой банковский счет десять тысяч долларов. Мама и папа уехали в Ниццу – мне, наконец, удалось уговорить их дать себе отдых. Они взяли с собой твое фото, и мама тихонько шепнула мне, что на ночь папа переставляет его с комода на свою тумбочку.

Молимся за тебя, милая, и мечтаем о встрече.

Игнатий, Мария и крошка Филипп».

Гася слезы, Варвара прижала пальцы к глазам, но все равно ощутила на губах соль. Каждый раз, получая письмо из дому, она боялась прочитать, что мама или папа ушли навсегда. Сердце саднило от мысли, что в ее отсутствие состарились родители, вырос и женился брат, родился племянник. В отрыве от мира, Африка существовала словно в другом измерении, где шкала прибора навсегда остановилась на отметке «война».

«Ты слышишь, дедушка Игнат? – сказала она шепотом в темноту. – У нас теперь есть маленький Филиппок, твой правнук. Надеюсь, он станет достойным твоей памяти. Ты только немного помоги ему, дедушка, это ведь так трудно – вырасти настоящим человеком».

Убрав письмо в конверт, Варвара попыталась представить себе голубоглазого бутуза со светлыми волосенками, но не смогла, потому что перед глазами возникала темная рожица того Филиппа, который третьего дня подорвался на мине-ловушке. Варвара несколько километров несла его на закорках до городского лазарета, а потом умоляла врача не отрезать ему ногу. Сегодня пришла весточка, что Филипп будет жить и не останется калекой.

Варвара не заметила, как заснула, неудобно поджав под себя ноги в тяжелых ботинках, и проснулась лишь от громкого крика:

– Барбара!

Голос Йонатана прорвался в палатку, на миг опередив его самого. Он загородил проход своей массивной фигурой и сделал страшные глаза.

– Барбара, к нам гости!

Многозначительная интонация Йонатана указывала на нечто экстраординарное.

Этого еще не хватало! Варвара растерла руками колени, к утру набиравшиеся отеками.

– Кто там?

Чтобы войти в палатку, требовалось нагнуть голову, поэтому Варвара сначала увидела каштановый начес на голове, и только потом разглядела лицо с жестким орлиным носом над тонкой полосой губ карминового цвета. Вошедшая дама царственно выпрямилась под тусклым светом единственной лампочки. Она была одета в строгий брючный костюм с огромной брошью в виде золотого паука на отвороте блузки.

– Добрый день, мадам Барбара! Я Мадлен Олбринг – уполномоченный представитель комиссии ООН. Мне поручено проинспектировать ваш лагерь.

Вязкий американский выговор Олбринг не оставлял вопросов, что ветер дует со стороны всемогущего и настырного Госдепа США.

Варвара с трудом подавила желание вышвырнуть даму вон вместе с ее золотым пауком и надменным видом.

– Мадам Олбринг, – Варвара сразу взяла официальный тон, – наш лагерь не нуждается в инспекции ООН, потому что работает под эгидой Красного Креста и содержится на частные средства.

– Все нуждается в инспекции ООН, – мадам Олбринг открыла папку и протянула Варваре бланк с предписанием, – вот наши полномочия. Мы должна удостовериться, что лагерь работает по своему прямому назначению, – глаза мадам Олбринг цепко прошлись по обстановке палатки, перебегая с деревянного столика на раскладную кровать, застеленную вишневым пледом. – ООН ведет подсчет беженцев и изучает их нужды. Потом мы подадим сведения в Совет Безопасности ООН, на основании чего будет вынесена резолюция для обсуждения положения международной общественностью.

«Считай до десяти», – приказала себе Варвара, опасаясь сорваться на грубость.

Она видела, что за спиной мадам Олбринг Йонатан делает ей пассы руками, призывая к спокойствию. Это вернуло ей оптимизм.

«Сейчас я вам покажу небо в алмазах», – подумала Варвара с долей злорадства, благо пробковый шлем оказался под рукой. В последнее время от жары стала болеть голова, и она старалась поменьше бывать на солнце.

– Пойдемте.

У выхода мадам Олбринг поджидали двое сопровождающих мужчин. Один держал наготове блокнот и ручку, у другого на шее висел фотоаппарат. Оба молодые, чисто выбритые, благоухающие парфюмом. Они показались Варваре на одно лицо.

Сделав приглашающий знак рукой, она зашагала рядом с мадам Олбринг, хранящей высокомерное молчание.

Помимо двух помощников сзади тащилась группа охраны из вооруженных до зубов американских пехотинцев.

Утреннее солнце пока еще качалось на макушке высокой пальмы, но где-то через час оно поднимется в зенит и устроит маленький апокалипсис, круто замешанный на жаре и почвенных испарениях.

– Нам туда, – Варвара нарочно повела ооновцев кружным путем, дугой огибая ровные ряды палаток. Проснувшиеся женщины гомонили в очереди за водой – она стекала в длинный жестяной желоб из десятка кранов, которых все равно было недостаточно. Дети возились под ногами и хватали за руки, крича свое извечное «чопи-чопи».

Выражение лица мадам Олбринг стало брезгливым. Она посмотрела на помощника с фотоаппаратом, который немедленно защелкал затвором, делая снимки с быстротой скорострельной пушки.

Африканцы не любят, когда их фотографируют, и несколько женщин уставились на фотографа с откровенной ненавистью.

– Что это с ними? – процедила сквозь зубы мадам Олбринг, стараясь держаться поближе к Варваре.

Варвара пожала плечами:

– Вы им не нравитесь.

Она заметила, что на лбу мадам Олбринг выступили капельки пота, а сопровождающие хоть и не сбавляли темп, но прежняя прыть поубавилась.

В санитарную палатку с красным крестом мадам вошла с видом мученицы, беспомощно озирая двухъярусные нары, забитые больными и ранеными. Пожилая негритянка в одежде монахини поставила на стол кувшин с водой и пошла навстречу гостям. Ее глаза отыскали Варварино лицо:

– Варя, как хорошо, что ты заглянула! Мне надо переложить больных! – Удостоив вошедших скупым кивком, она попросила: – Пожалуйста, помогите.

Ооновцы растерянно переглянулись:

– Мы?

– Именно вы. Берите носилки, не стесняйтесь, – подбодрила их Варвара.

Ей понравилась бледность, разлившаяся по щекам фотографа, и то, как передернулась мадам Олбринг.

Казалось, еще чуть-чуть, и троица инспекторов дружно рухнет в обморок. Больше они сюда не придут.

Проходя мимо, Варвара похлопала по плечу старика Аугусто, который беззубым ртом пытался шамкать краюху хлеба. По голове Аугусто ползали мухи, он не обращал на них внимания. Его губы сложились в трогательную улыбку:

– Варя, храни тебя Бог!

– И тебя храни Бог, Аугусто.

Старик вдруг замолчал и уставился на дверь, словно увидел водопад среди пустыни.

Следуя за его взглядом, Варвара обернулась. В дверях стоял человек в форме барбудос с невероятным букетом фарфоровых роз.

* * *

Охапка цветов, русская речь, серые глаза за дымчатыми стеклами солнцезащитных очков – все это казалось миражом – мороком, возникшим от больного воображения. Такое бывает в Африке, когда, увязая в песках, долго бредешь по раскаленной пустыне с единственной мыслью о глотке воды.

Чтобы проверить реальность происходящего, Варвара коснулась пальцами изогнутого лепестка, похожего на изделие искусного мастера. По пальцам скользнул прохладный шелк живого бутона.

– Сергей Дмитриевич? Я не верю своим глазам!

– Вы обещали выпить со мной чаю, – сказал Ладынин, – вот я и прилетел. – Он кивнул в сторону вертолета, около которого крутилась толпа голопузых детишек. Два человека в полувоенной форме раздавали им какие-то коробки синего цвета.

– Что там? – спросила Варвара.

– Макароны. У нашего повара оказались излишки, вот мы и решили поделиться.

Ладынин не стал говорить, что ради этих макарон пришлось гонять вертолет на склад в Лубанго и посулить тыловику выхлопотать разрешение на приезд жены. Он продолжал держать в руках цветы, и Варвара смущенно делала вид, что не понимает их предназначения.

– Это вам, – букет в руках Ладынина качнулся в ее сторону.

– Мне?

Варваре стало стыдно за свои вспыхнувшие щеки, и она спрятала лицо в цветы. Рядом оказалась мадам Олбринг. У нее явно были способности собаки-ищейки. Она встала напротив Ладынина.

– Вы советский офицер?

«В точности эсэсовка на допросе», – подумала Варвара. Она быстро шагнула в проход между нарами, перегораживая путь мадам Олбринг:

– Это мой гость.

Подобравшись, как для броска, мадам Олбринг выпалила:

– Вы говорите между собой по-русски, а в вашем лагере не должно быть советских военных.

Глаза Ладынина стали жесткими:

– Равно как и американцев, мадам. Вы ведь американка, не так ли?

– Я – представитель ООН, – с вызовом крикнула мадам Олбринг, в то время как ее сопровождающий беспрерывно жал на кнопку фотоаппарата.

– А я представитель Советского посольства, который привез в лагерь гуманитарную помощь. А с какой целью сюда явились вы?

– Мы – проверяющие!

– А мне кажется, что шпионы, которые работают на УНИТА. Ведь ни для кого в мире не секрет, что за силы поддерживают бандитов, не правда ли? – одной рукой Ладынин ловко выхватил фотоаппарат из рук фотографа. – А пока вы не докажете обратное, то пленку лучше засветить, иначе я доставлю вас в Луанду до выяснения обстоятельств.

Он говорил тихим голосом, но коротко и хлестко, не оставляя оппоненту пауз для возражения.

Варвара заметила, как шея мадам Олбринг запестрела нервными пятнами.

– Но вы… но я… – мадам Олбринг завороженно смотрела, как Ладынин достает из фотоаппарата рулончик пленки, и не могла вымолвить ни слова.

Фотограф замер на месте, а сопровождающий с блокнотом с бешеной скоростью клал строчку за строчкой. Морпехи охраны старательно делали вид, что не замечают конфликта, из чего Варвара угадала: они знают Ладынина и предпочитают не связываться.

– Неслыханно! Произвол! – у мадам Олбринг, наконец, прорезался голос, но не властный, какой был прежде, а писклявый и дребезжащий.

Ладынин сказал с тихим бешенством:

– Это война, на которой могут убить. И даже в такой гнилой конторе, как ООН, должны это понимать.

Мадам Олбринг так смешно вытаращила глаза, что Варвара едва удержалась от смеха. Кивнув Йонатану: мол, принимай гостей без меня, она взяла Ладынина под руку:

– Если не ошибаюсь, вы намекали на чай.

Его взгляд моментально стал нежным.

Не обращая внимания на мадам Олбринг, он сказал по-русски:

– Простите меня за этот спектакль, но иначе с ними нельзя. Наглеют, – он кивнул в сторону Олбринг со товарищи, застывших наподобие соляных столпов.

Перекинутый через локоть букет лежал на плече нежной тяжестью пунцовых цветов с полупрозрачными лепестками, рядом шел Ладынин, и Варвара поняла, что давно не чувствовала себя такой счастливой. Это в ее-то годы! Непостижимо! Ноги не шли, а летели по воздуху, едва касаясь тропинок, утрамбованных пятками беженцев до состояния бетона.

– А я ведь и самовар привез, – шепнул Ладынин.

– Да ну?

– Правда, правда. Вон стоит, посмотрите.

Он указал на негритят, сидевших на корточках возле огромного пузатого агрегата, вокруг которого порхал солидного вида солдат с широкой желтой полосой на погонах.

Из самоварной трубы вился дымок, и лица детей отражали гамму чувств от испуга до восхищения.

Чай Варвара предпочитала свой – первосортный, английский, купленный с большим запасом в Луанде. Она достала коробку в виде китайской пагоды с головой дракона – подарок Йонатана:

– Ваш кипяток из самовара, моя заварка. Договорились?

Ладынин поднял руки, картинно сдаваясь:

– Здесь вы хозяйка.

– С сахаром или без?

– На Руси говорят: чай без сахара – что поцелуй без любви.

Варвара плеснула в чайник кипяток и размешала заварку деревянной ложкой на длинной ручке.

– На Руси… Для меня это звучит как «в сказочной стране», – она поставила чайник на столик, покрытый салфеткой из пальмовых листьев, и достала чашки. Чашки у Варвары были белые, тонкостенные, из дому. Она привезла их в первый приезд и теперь таскала за собой по всей Африке. Когда одна чашка разбилась, она погрустила над ней, как над частицей прошлой жизни.

– Я никогда не была в России, но, представьте, она мне снится, и с большими подробностями.

Варвара замолчала, не умея вместить в слова прекрасный голубой город с золотом куполов, где по широким улицам гуляет морской ветер, а прямые лучи проспектов сбегаются в одной точке. Она знала, что за перекрестком у Пяти Углов есть дом с колоннами и красивым кованым фонарем. Чуть подальше, через проход – маленький дворик, зажатый со всех сторон каре из слепых стен с одним окном. Иногда в окне виднеется неясный силуэт со свечой в руках. Она не знает, кто это, но от него веет волнующей тайной встреч и расставаний.

От жары пальцы казались ватными, но все же Варвара не стала открывать полог, отделяющий пространство палатки от внешнего мира. Вдвоем с Ладыниным ей было хорошо и спокойно. Между ними в пластмассовом ведре полыхали розы, похожие на предрассветное небо с лазорево-пунцовым румянцем зари.

Золотистая струйка заварки подсветила тонкую стенку чашки. Сергей Дмитриевич поднес чай к губам и сделал глоток, а потом долго молчал, прежде чем сказать:

– Я человек военный, служу, где приказали, но вы, Варварушка, могли прожить спокойную и обеспеченную жизнь. Почему вместо благоденствия вы выбрали Африку и лишения?

– Да ничего я не выбирала, – ответила Варвара после паузы, – не считайте меня героиней. Просто получилось так, что было надо, а потом еще раз надо, а потом еще. Ну и… – она смиренно пожала плечами, словно извиняясь за свою судьбу. – Муж меня бросил, ребенок умер, вот Господь сжалился и послал работу.

– Вы необыкновенная женщина, – сказал Ладынин с волнением в голосе. – Я не хотел бы с вами расставаться.

У Варвары екнуло сердце. В ожидании следующих слов она вскинула на него глаза. Тот ответил прямым взглядом.

– Варвара Юрьевна, я приехал попрощаться, потому что меня отзывают в Союз.

– А кто же будет здесь? – вырвалось у Варвары.

– Москва пока молчит, но сказали, замену пришлют на следующей неделе, – Ладынин встал и по-офицерски склонил голову, – я приехал просить разрешения написать вам.

Варвара облизала губы, которые внезапно пересохли, несмотря на чай:

– Мой адрес: Ангола, – ее улыбка была бесконечно печальной, – и я не знаю, как часто смогу получать ваши письма, но обещаю ждать их с нетерпением.

– А отвечать будете?

Варвара подала ему обе руки:

– Конечно буду. Счастливого пути!

В поисках точки опоры она посмотрела на лик Богоматери, ответивший всепрощающим взором.

Москва, 1994 год

«Варварушка!

В прошлом письме вы сообщили, что отметили десятилетие памяти родителей. Примите мои глубочайшие соболезнования. Светлая им память. Понимаю, что годы успели притупить ваше горе, но все же могу сказать, что умереть в один день – большое счастье для любящих супругов и о такой кончине можно только мечтать.

Со дня нашей последней встречи прошло много лет, а мне кажется, что мы не расставались ни на минуту. Можно, живя вместе, существовать по отдельности, а можно быть вместе вдали друг от друга.

Думая о вас, я вижу ваше отражение как в волшебном зеркале: глаза видят, а руки не дотягиваются. Пусть это мои фантазии, но сейчас вы стоите под пальмовым навесом и читаете мое письмо. Вокруг вас отирается шустрый негритенок, и время от времени вы опускаете руку, чтобы погладить его по круглой головенке. Я знаю, что в Анголе палит солнце. Краснозем под ногами трескается мозаичной коркой, так будет еще месяц, до сезона дождей.

А у нас в России зима. В мое окно стучат хлопья снега. Сквозь полуоткрытую форточку на подоконник намело маленький сугроб, но встать и закрыть форточку мне лень. Кроме того, намучавшись на жаре, я полюбил холод.

Часы показывают полночь – детское время для страдающих от бессонницы. Верите, но я с благословением вспоминаю то время, когда от усталости мог заснуть где угодно и в любой позе, хоть вниз головой. В моей однокомнатной квартире тишина. Со мной только вы, ночь и Москва – город, который в крови у каждого русского. Простите за графоманию, но я чувствую, что Москва живет во мне топотом копыт конницы Дмитрия Донского и перезвоном колоколов на Сретенке – здесь народ встречал Владимирскую икону, принесенную для защиты от орд Тамерлана. Я знаю, что был среди толпы, стоящей на коленях вдоль дороги, а позже, через пятьсот лет, поджигал свой дом на Басманной, чтобы он не достался наполеоновской армии. Хотя, может быть, я жил на Бронной и ковал кольчуги, потому что до сих пор люблю ощущать свою власть над железом, которое из руды может превратиться в самолет и взлететь в небо.

В прошлом письме я описывал Воробьевы горы, а сегодня после работы прогулялся по Покровке и Маросейке. На улице стоял легкий морозец, от которого снег чуть поскрипывал под подошвами. Ветер стих. Светили фонари. Было так легко и беззаботно, что потянуло проехаться по ледяной скользанке, но я вовремя вспомнил про свой больной позвоночник и воздержался. А жаль. В детстве мы с друзьями катались с горок до одури. Вечером мама выбивала мои обледеневшие шаровары о косяк двери и грозилась надрать уши. Одежду следовало очень беречь. Каждая тряпка ценилась на вес золота, и среди нас, ребятишек, не считалось зазорным носить дедов ватник или брюки, перешитые из маминой юбки. Кстати, о брюках. Мне вдруг пришло на память, что когда мама отправляла меня в Москву поступать в военное училище, то на лукошко с яичками выменяла у соседей шерстяные брюки. Темно-синие, со стрелками. От их великолепия у меня дух захватывало. Была одна незадача: я вбивался в них с таким превеликим трудом, что не мог садиться. Так и простоял все вступительные экзамены, пока на первом курсе не выдали новенькую форму.

Но я отвлекся, и продолжу знакомить вас с Москвой. Благодаря нашим с вами прогулкам, пусть и воображаемым, я тоже открываю ее для себя заново.

Улица Маросейка начинается от уродливого здания ЦК ВЛКСМ, больше похожего на заводской корпус, где к круглой башне основы пристроены трехэтажные крылья с рядами окон. Наверное, кому-нибудь оно кажется интересным, но я не поклонник конструктивизма.

Говорят, что Маросейка получила свое название от подворья Малороссии, на котором останавливались приезжие гетманы. Подворье то живо до сих пор, и его можно узнать по лепным карнизам и кокошникам. Вы наверняка оценили бы их тяжелую красоту в старорусском стиле.

Чуть дальше по улице – храм святителя Николая в Кленниках.

Маленькая, кругленькая постройка храма всегда навевает мне мысли о воробышке, случайно залетевшем в каменный лес. Старушка-соседка рассказывала, что здесь служил замечательный батюшка Алексей Мечёв. В двадцатых годах она бегала к нему за утешением, потому что отец Алексей умел брать на себя людские заботы.

Помня о наших дедушках-священниках, я приложил руку к стене храма и мысленно просил отца Алексея послать вам благословение. Надеюсь, что мое желание сбудется, ведь больше я ничем не могу быть вам полезным.

Но идем дальше. На углу у Спасоглинищевского переулка мальчишки играли в хоккей. Шайбой служила консервная банка с яркой надписью “Тушенка”. Я посмотрел на нее с уважением, потому что тушенка – большой дефицит, и тут же вспомнил, как наш аэродромный повар закармливал нас тушенкой до полного отвращения. Теперь сей продукт для меня навсегда пахнет Африкой.

Один из мальчишек – в зеленой вязаной шапочке – кричал: “Я Третьяк!” Чтобы вы знали, это знаменитый советский вратарь.

Далее Маросейка плавно перетекает в Покровку. Здесь, на пересечении с Бульварным кольцом, есть замечательная булочная, где хлеб всегда свежий и ноздреватый.

Вообще, москвичи произносят “булошная”, чем очень смешат заезжих ленинградцев. Мне стало интересно, как сказали бы это вы: по-ленинградски или по-московски?

Вблизи Чистопрудного бульвара стали встречаться прохожие с коньками под мышкой: неподалеку залит большой каток. Эх, если бы частичку русского льда переместить в Африку, чтобы наши специалисты, хоть иногда, могли подышать холодным воздухом. Как вы думаете, Варварушка, мы с вами слишком старые, чтобы прокатиться вдвоем, взявшись за руки крест-накрест?

Я перехватил удивленный взгляд симпатичной девушки в заячьей шапке и понял, что беседую с вами вслух. Дорого бы я дал, чтобы это оказалось наяву!

Еще спешу сообщить вам, что на прошлой неделе у меня появилась маленькая подружка. Случилось это событие рано утром, в сумерках, когда я откапывал из сугроба свою машину. Ночью мела метель, и снега намело по капот. Ткнул лопатой раз, другой, смотрю, под задними колесами какой-то пушистый комок копошится. Я сослепу подумал, что собака. Нагнулся, а это девочка в серой шубке. Молчит, пыжится и детским совочком снег отгребает.

Оказалось, из соседнего подъезда. Сказала – мама дома спит, а она гулять вышла. Сама! Одна!

Шестилетняя! Привел девчушку к себе, напоил, накормил, умыл и отвел домой. Мать спросонья вообще не поняла, кто и что, посмотрела на меня бессмысленными глазами и даже спасибо не сказала.

Так что теперь ко мне каждый день приходит подруженька пить молоко с печеньем и смотреть телевизор. Я ей уже и книжки купил. Читаем стихи про дядю Степу.

Вот такие новости.

Жду ваших писем с нетерпением. Как сказали бы наши дедушки: “Да хранит вас Бог!”

С уважением, Д. Л.»

Ангола, 1994 год

«Дорогой Сергей Дмитриевич!

Не пугайтесь моего корявого почерка, потому что пишу левой рукой. Неделю назад на меня упала полка с книгами. Я небрежно подвесила ее за крючки, понадеялась на авось, а когда стала снимать том медицинской энциклопедии, шаткая конструкция не выдержала. Результат – травма ключицы. Мне повезло, что рядом оказался хороший доктор, который сразу наложил повязку. Правда, трещина в ключице для меня – это сущая ерунда, потому что я уже прошивала палец на швейной машинке, переворачивалась на легковом автомобиле и пару раз получала сотрясение мозга, – так что опыт у меня богатый.

Сегодня почта доставила сразу три письма: от брата, от племянника Филиппа и от вас. Брат сообщает, что все здоровы, а Филипп нарисовал свой новый велосипед и милый пейзаж с весенними фиалками. Я успела забыть, как выглядят живые фиалки, но никогда не забуду чудесные розы порцелана, подаренные мне вами. Когда мне становится совсем тошно, я представляю ведро, полное роз, и думаю, что не каждой женщине достаются такие необыкновенные подарки.

Боже мой, а какой роскошный праздник – получение писем! Оценить его может только тот, кто долго находится вдали от дорогих людей.

Сегодня, накануне Рождества, я хочу признаться, что за годы нашего знакомства вы стали дороги мне не меньше, чем родные. Не сердитесь на меня, дорогой друг, за то, что я скупа на слова, – сердцем я чувствую гораздо больше, чем говорю и пишу.

У нас все по-прежнему. Одно время мне показалось, что война стала стихать и поток беженцев сократился, но УНИТА активизировалась и боевые действия начались с новой силой. Подумать только, в Анголе выросло поколение, которое не представляет себе мирной жизни, а самая лучшая игрушка для мальчиков – это автомат Калашникова. Оружия здесь целые горы. Если бы конструктор Калашников получал один цент с каждого автомата, то давно был бы богатейшим человеком в мире.

Я сейчас занята закупкой новых палаток, благо брат внеурочно перевел мне нужную сумму денег. Я радовалась деньгам, как парижская шансонетка, внезапно получившая ангажемент в Гранд-опера. Суть в том, что недавно наш лагерь немного обстреляли, а пока испуганные люди метались по кустам, несколько палаток исчезли. Можете себе вообразить такой казус! Я привыкла, что регулярно пропадают ведра, одеяла, мыло или посуда, но палатки!

Спасибо за поздравление с Новым годом. Смешно, но я проспала его приход. Накануне мы ездили в Луанду за провизией, вернулись поздно, измотанные дорогой и руганью с поставщиками. Короче, про то, что наступил январь, я вспомнила, только когда получила от помощников милый презент в виде пачки кофе.

Что еще рассказать?

Сейчас сорок градусов в тени, и на фоне яркого солнца пальмы на горизонте кажутся черными. Я сижу под навесом напротив медицинской палатки, в которую тянется длинная очередь из мам с детьми. Путем долгих интриг мне удалось заманить в лагерь бригаду педиатров из миссии “Врачи против войны”. Они будут работать несколько дней. Душа поет от мысли, что много детей успеют получить помощь!

Как всегда, шлю вам мое неизменное спасибо за ваши (наши) чудесные прогулки по Москве. Дорого бы я отдала, чтоб иметь возможность пройтись рядом с вами по знакомым улицам. И, несмотря на годы, покаталась бы на коньках: “честно-честно”, как говорит мой племянник Филипп.

Но для этого, прежде всего, должна закончиться война. Коленопреклоненно молюсь об этом, когда нахожу в себе силы. А их, к моему стыду, все меньше и меньше.

Кланяюсь вам, дорогой друг, и надеюсь, что вскоре на мое имя прилетит новое письмецо из России.

Отдельное спасибо за открытки с видами Москвы. Она чудесна!

Ваша Варвара».

Москва, 2000 год

СМС-сообщение о смерти Сергея Дмитриевича было не подписано.

Уставившись на телефон, Варвара с горьким недоумением подумала, что Сергей Дмитриевич никак не мог умереть, потому что осенью они планировали встречу в Париже. Вот буквально вчера из России пришло очередное письмо, где Ладынин обговаривал дату вылета. Предполагалось, что наилучшее время сентябрь, окутанный легкой дымкой позднего тепла, перемешанного с морским бризом.

Отказываясь верить в неизбежное, Варвара так и не сумела заплакать. Молилась и читала Псалтирь, прося дедушку Игнатия помочь душе новопреставленного в долгом странствии. Некое подобие успокоения пришло вместе с покупкой билета на Москву, потому что там, на знакомых по письмам московских улочках, их души снова окажутся вместе.

Несмотря на грозу, пилот приземлил самолет без единой встряски. Варвара даже не сразу поняла, что они уже не летят, а катят по взлетной полосе, мокрой от хлещущего ливня. Пассажиры в салоне разразились рукоплесканиями. Заметив Варварино удивление, соседка по креслу улыбнулась:

– Иностранцы всегда удивляются, зачем русские хлопают, а я рада возможности поблагодарить экипаж.

Сквозь иллюминатор мутно просматривалось массивное здание аэропорта с красной неоновой надписью «Москва».

Варвара отстегнула привязной ремень и почувствовала, как сердце забилось резкими, неровными толчками. Унимая тахикардию, она несколько раз глубоко вздохнула.

– Вам плохо?

Участливый голос соседки утонул в гомоне людских голосов.

– Нет, спасибо, просто я никогда прежде не была в России. Волнуюсь.

– Я надеюсь, вас встретят?

Боясь навязчивой опеки, Варвара неопределенно кивнула и устремилась в суетливую толкотню у выхода, которую регулировали две девушки-бортпроводницы в безупречно белых блузках. Пузатый мужчина, явно нетрезвого вида, настырно просил открыть двери и выпустить его без очереди. Молодая дама громко разговаривала по мобильному телефону. Варвара встретила любопытный взгляд девчушки на руках у матери. Поняв, что ее любопытство замечено, девчушка уткнулась лицом в мамино плечо и громко засопела.

Автобус к трапу долго не подавали.

Когда Варвара пришла в зал, табло электронных часов показывало семнадцать тридцать – на два часа больше, чем в Париже.

Часть багажа уже выгрузили. Она заметила свой чемодан затиснутым между баулом из лакированной кожи и круглой матерчатой сумкой, облепленной множеством наклеек. Когда-то ее чемодан был дорогой, солидной вещью, подаренной им с мужем на свадьбу коллегами из университета, но кочевая жизнь в Африке явно не пошла на пользу шикарной коже, выделанной под крокодила. Да и характер чемодана с возрастом менялся не в лучшую сторону, потому что он перестал закрываться с первого раза и дважды пытался линять.

Накануне отъезда в Россию Мария с Филиппом подарили новый чемодан с красивым тиснением вдоль борта, но Варвара тайком запихала его в кладовку. Она вообще не любила новые вещи, предпочитая до дыр занашивать старые, но удобные, накрепко вросшие в привычный быт.

Девушка на паспортном контроле говорила по-французски почти безупречно:

– Мадам надолго в Россию?

– На три дня. Вот обратный билет.

– Цель поездки? Командировка, туризм, по приглашению в гости?

– Туризм, – быстро выбрала Варвара один из предложенных вариантов, на ходу успев подумать, что не смогла бы ясно сформулировать то, ради чего с трудом выбралась из Анголы во Францию, наплевала на запланированное лечение, едва увиделась с родными и сломя голову помчалась в Россию.

– Шанс увидеть Россию больше может не представиться, – сказала она брату, – я уже старая женщина с кучей болячек, и откладывать визит нет никакого резона.

На выходе из зоны прилета пришлось пробиваться сквозь плотную толпу встречающих.

Дорогу перегораживали хмурые мужчины с ключами в руках. То и дело слышались возгласы: «Такси! Такси недорого! Кому такси?»

Варвара встретилась взглядом с худощавым парнем в потертом пиджаке:

– Мадам, такси, – он уверенно шагнул ей навстречу и перехватил чемодан. – Ду ю спик инглиш?

– Ес, оф кос.

Она жадно огляделась вокруг, стараясь уловить первые впечатления от встречи с Родиной, но внезапно поняла, что не чувствует ничего, кроме нервозной усталости после долгого перелета. Сентябрьская прохлада знобила плечи сквозь легкую куртку, джинсы и кроссовки моментально вымокли под секущим дождем.

За спиной бился пульс большого аэропорта, слышался гул самолетов, хлопали дверцы машин, приятный женский голос объявлял прибытие рейсов.

Шофер поставил чемодан в багажник и, старательно подбирая слова, спросил, куда же ехать.

– В гостиницу «Советская», – сказала Варвара. Усевшись на сиденье, она заглянула в блокнот с адресом. – Это на Ленинградском проспекте.

Таксист повернул ключ зажигания.

– Так вы русская?

Ее удивила внезапная злость в его голосе.

– Русская.

– Ясно!

Он резко замолчал, яростно заложив вираж на повороте. Варварина нога инстинктивно дернулась, чтобы нажать на тормоз. Перекликая друг друга, слева и справа нетерпеливо засигналили машины. Набрав скорость, машина вырулила на шоссе с плотным движением в несколько рядов, как в обычном европейском городе. Новых автомобилей было, пожалуй, не меньше, чем в Париже. Подобно ветряным мельницам, вдоль дороги вращались огромные пестрые баннеры, призывавшие купить, вложить или выиграть.

Варвара отвернулась к окну и стала смотреть на хоровод московских улиц, освещенных желтыми бликами фонарей на серой сетке дождя.

«Москва, я в Москве», – думала Варвара, пытаясь соединить в одно целое слова с чувствами, но перед глазами плыл чужой город, душа которого по-прежнему оставалась для нее закрыта семью печатями.

Такси остановилось около тяжелого здания в четыре этажа, с колоннами по центру.

– Гостиница «Советская», – объявил шофер, не скрывая неприязни в голосе, – с вас двести долларов.

– Сколько? – не поверила своим ушам Варвара.

Во Франции такси тоже отличались дороговизной, но за такую сумму можно было доехать от Парижа до Люксембурга.

Шофер с вызовом поднял голову:

– Двести долларов, можно в евро.

В поисках счетчика, Варвара скользнула глазами по приборной доске, обнаружив под лобовым стеклом только открытую пачку сигарет. Шофер нетерпеливо забарабанил пальцами по рулю, давая понять, что очень торопится.

Евро только входили в оборот, и нужные купюры отыскались не сразу.

– Вот, возьмите.

Он принял плату, всем своим видом выражая презрение, а когда Варвара шла к двери, невнятно пробормотал вослед о какой-то колбасной эмиграции. О чем идет речь, Варвара не представляла.

Хмурый администратор за стойкой долго нажимал на клавиши компьютера, несколько раз переспрашивая фамилию и искал номер брони. Варвара твердила как попугай:

– Да, заказано. Да, позавчера. Да, на три дня.

Стук ключей о стойку показался ей звуком отпираемых дверей темницы.

В своем номере Варвара оказалась измученная физически и морально. Она понимала, что сейчас ее обида на Москву сродни разочарованию ребенка, чей сказочный замок оказался грубой картонной поделкой, и ей страстно хотелось найти плечо, в которое тянет уткнуться и забыть свои горести.

* * *

С раннего утра Варвара птицей кружила улицами, знакомыми ей по письмам Ладынина: беломраморная, эклектичная Ильинка сливалась с яркой, как детский рисунок, Варваркой, Красная площадь была густо посолена толпами туристов, а около ГУМа гудел пчелиный рой покупателей. Сергей Дмитриевич мечтал, чтобы когда-нибудь они вместе прошлись по центру Москвы. Без него Варвара почувствовала себя хромой уткой с перебитыми лапами и поломанными крыльями. Крякать еще может, но полноценно жить – нет.

Нынешней прогулкой она отдавала дань драгоценной памяти Сергея Дмитриевича, с которым они так и не перешли на ты.

У палат бояр Романовых гомонила группа немцев во главе с бородатым гидом, похожим на Дровосека из сказок Перро. Над его головой флагштоком торчал разноцветный флажок. Он сердито глянул в сторону Варвары, приняв ее за одну из туристок:

– Не разбредайтесь по сторонам, вы можете заблудиться!

Умытые вчерашним дождем улицы дышали нежной свежестью скверов и парков. Привыкшая к выжженной земле Африки, Варвара не ожидала, что Москва окажется такой зеленой.

Пройдя мимо булочной у перекрестка, она с холодком узнавания вдруг поняла, что стоит на улице из писем Ладынина. Вот там, дальше, будет небольшая площадь, а за ней – дом с колоннами, которые в свете закатного солнца становятся розовато-желтыми.

Ускоряя темп, Варвара дошла до поворота, обогнула серое здание средней школы, пересекла короткий тупичок со вскрытым асфальтом и оказалась в каре пятиэтажных домов улицы, на которой жил Сергей Дмитриевич.

«Третий дом, третье окно на третьем этаже» – так описывал он свое жилище. Глаза сами отыскали оконный проем с тюлевой занавеской. Играючи, ее полоскал ветер открытой форточки.

«Куда я иду? Зачем?» – думала она, поднимаясь вверх по лестнице в надежде обнаружить, что Ладынин жив-здоров, а известие о его смерти – просто нелепая случайность. Если бывают чудеса на свете, то почему бы им не случиться сейчас, в эту самую минуту?

Дверь отворила моложавая женщина лет пятидесяти в роскошном бархатном халате, расшитом золотыми драконами. Из распахнутой полы изящно выглядывала точеная ножка в тапочке с помпоном.

– Вы ко мне?

– Я к Сергею Дмитриевичу, – сказала Варвара, почувствовав себя глупо.

– Он умер, – равнодушие в голосе женщины граничило со скукой, написанной на красивом лице.

– Простите, значит, я ошиблась.

Москва отталкивала ее от себя, гнала прочь, и Варвара решила не сопротивляться. «Знать, не судьба», – сказала бы бабушка Фелицата.

Кажется, из Москвы летают самолеты в Конго, а оттуда рукой подать до Анголы.

Она сжала руки в кулаки и тяжело согнула спину, будто на нее навалили мешок с зерном.

– Стойте! Тетя, подождите! – детский голос звучал отчаянно и тонко.

Обернувшись, Варвара увидела запыхавшуюся девочку лет десяти с острым личиком, усыпанным веснушками. Она была одета в поношенные зеленые джинсы и красную куртку почти такого же морковного оттенка, как и ее волосы.

– Тетя, я вам кричу-кричу, а вы не слышите!

На Варвару взглянули большие зеленые глаза, полные тревоги.

– Ты мне, девочка?

– Вам. Вы ведь Варвара Юрьевна, правда? Я знала, что вы приедете. Сергей Дмитриевич всегда говорил, что вы скоро приедете. И фотокарточку мне вашу показывал. Только там вы были в шляпе и в очках.

Верно, Варвара вспомнила, что несколько лет назад посылала свой снимок из лагеря близ Лубанго. Сергей Дмитриевич тогда ответил, что очки придают ей вид ученого археолога.

От горячей волны, прокатившейся по сердцу, у нее стиснуло горло. Осев на ближайшую скамейку, Варвара прижала к губам задрожавшие пальцы:

– Ты Аглая?

– Ага, Глаша Мезенцева, – подтвердила догадку девочка. Переступив тоненькими ножками через лужу, она встала рядом, оказавшись лицом к лицу с Варварой. – Это я вам послала СМС-сообщение с телефона Сергея Дмитриевича, а потом мама отобрала телефон и сказала, чтоб я не совала нос в чужие дела.

Не зная, куда деть руки, Аглая засунула их в карманы куртки, но кулачки выступали оттуда острыми бугорками. С горестно сжатым ртом и бровями домиком она казалась нестерпимо трогательной и совсем маленькой.

В письмах Сергей Дмитриевич называл ее Огневушка-поскакушка, но сейчас она больше напоминала нахохленного попугайчика.

– Ты правильно поступила, – сказала Варвара, вкладывая в слова всю теплоту, на которую была способна в этот момент, – спасибо тебе, дружочек.

– Он тоже называл меня дружочком, – глаза Аглаи несколько раз быстро мигнули, наливаясь слезами. Вынув платок, она подобрала с носа предательскую каплю и сообщила: – Я сильно плакала, когда Сергей Дмитриевич умер. А вы?

В ее голосе явственно прозвучал интерес ребенка, который в первый раз столкнулся с таинством перехода в иной мир.

– Я и сейчас плачу, только плачу сердцем, – сказала Варвара, потому что это была правда.

Аглая серьезно кивнула, словно женщина, умудренная долгим жизненным опытом:

– Я понимаю, – она шмыгнула носом, – а вот жена Сергея Дмитриевича ни слезинки не проронила. Мы ее, жену эту, раньше никогда не видели. Она только после смерти Сергея Дмитриевича пришла, потому что прописана в нашем доме. Мама сказала, что жена будет продавать квартиру. Может быть, вы купите? А я к вам в гости заглядывать буду.

Варвара виновато улыбнулась:

– У меня нет денег на покупку, и, кроме того, мне надо уезжать в Африку. Я ведь там живу.

– Ах да, в Анголу, я знаю. Сергей Дмитриевич тоже был в Анголе, – пропустив женщину с коляской, Аглая пристроилась рядом с Варварой на краешек скамейки. Но спокойно сидеть не могла, то и дело подскакивая сжатой пружинкой. – На его похороны столько людей пришло! И все говорили: Ангола, Ангола. А один генерал, вот с такими звездами на погонах, – чтобы определить размер звезд, Аглая растопырила ладошку, – сказал, что все ветераны Анголы осиротели. А перед кладбищем Сергея Дмитриевича отпевали в церкви, куда он меня водил крестить, – она продемонстрировала Варваре золотой крестик на тонкой цепочке и полушепотом сообщила: – Мама мне крестик носить не разрешала. Я его только после смерти Сергея Дмитриевича надела и сказала, что ни за что не сниму. Мама покричала-покричала про дурь, про попов на «мерседесах», а потом сказала: «Делай что хочешь», – Аглая морковно покраснела и провела рукой по всклокоченным волосам. Варвара подумала, что дальше последует рассказ о побоях, но повисшая пауза прервалась вопросом:

– А у вас есть крестник?

– Есть. В Анголе у меня много крестников, а дома только один – мой племянник Филипп. Ему недавно исполнилось двадцать лет.

– А, так он уже старый, – вроде как разочарованно протянула Аглая и тут же вспыхнула: – Пойдемте, я хочу вам что-то показать!

Вскочив на ноги, она легко побежала вперед, пламенея в толпе растрепанным венчиком ярко-рыжих волос. Варвара едва за ней поспевала. Время от времени Аглая оглядывалась, беспокойно ища глазами Варвару. Ей не стоялось на одном месте, и она нетерпеливо подпрыгивала в ожидании, пока Варвара сократит расстояние.

– Здесь близко! Смотрите вот туда!

Указательный пальчик с обгрызенным ногтем ткнул в направлении маленькой церкви в красно-коричневых тонах.

Варвара прижала руку к сердцу: Кленники! Много раз об этой церкви на Маросейке она читала в письмах Сергея Дмитриевича.

– Церковь святителя Николая?

Аглая довольно кивнула:

– Да. Здесь меня крестили, здесь было отпевание Сергея Дмитриевича. Гроб в эту дверь заносили, а я пряталась вон в том подъезде через дорогу.

«К этой стене Сергей Дмитриевич прикладывал руку и просил за меня своего дедушку», – подумала Варвара, ступая на мостовую, которая помнила шаги тысяч ног людей, приходящих сюда облегчить душу.

«Аз есмь с вами, и никтоже на вы», – зазвенело в памяти слышанное в храме.

Варвара почувствовала, как ее руку стиснула горячая детская ручка, и поняла, что по щекам текут слезы, но не от горя, а от любви.

Перед тем как расстаться с Аглаей, Варвара вынула визитку и написала на ней пару слов:

– Возьми на всякий случай адрес моей семьи во Франции. Саму меня трудно разыскать, порой я месяцами живу в лагерях беженцев, а здесь тебе всегда помогут. Я знаю, как важно иметь дом, где тебя ждут.

* * *

Когда Аглая возвращалась от Варвары Юрьевны, сработал закон подлости, и у подъезда замаячила желтая кофта вредной бабки Кокеткиной из второго подъезда. Маленькая и толстая Кокеткина ходила с трудом, опираясь на палку, что не мешало ей считать себя полновластной хозяйкой двора и прилегающих окрестностей.

– Я эту Кокеткину опасаюсь, – как-то раз признался Сергей Дмитриевич, который, по Аглаиным понятиям, не боялся никого на свете.

Хуже всего было то, что Кокеткина стояла не одна, а с Ольгой Петровной, матерью Аглаиной одноклассницы.

Менять маршрут было поздно, и Аглая, обреченно вздохнув, пошла прямо на врага.

– Здравствуйте, – она постаралась выглядеть бодро и независимо.

При виде добычи бабка Кокеткина радостно пристукнула палкой об асфальт. Ее маленькие глазки рыскали остро и неприязненно.

– Видали, как девчонка Мезенцева одна по ночам шляется? – трубно сказала она Ольге Петровне, подчеркнуто не замечая Аглаино присутствие. – Гопота растет. Прежде покойник Ладынин из жалости ее, как собачонку, прикармливал, а теперь скоро к хулиганью прибьется. Помяните мое слово!

– Не говорите, Елена Ивановна, – подхватила Ольга Петровна, нервно дернув головой, словно ей за шиворот упала гусеница, – моя Софа давно в постели книжку читает. Не понимаю родителей, которые не могут справиться с воспитанием детей. Хотя детки тоже всякие бывают.

Словечко «детки» в устах Ольги Петровны прозвучало уничтожающе.

Смешанная с ненавистью обида схватила Аглаю за горло, изменив голос на высокий и визгливый. Не помня себя, она развернулась в сторону стоявших и выкрикнула прямо в красное с жирными, трясущимися щеками, лицо Кокеткиной:

– Вы обе ничего не понимаете! Ничегошеньки! И про Сергея Дмитриевича вы все врете! И вовсе не из жалости он со мной дружил, он мой крестный!

– Подумаешь, крестный, – то ли хрюкнула, то ли каркнула бабка Кокеткина, – да у него таких крестниц полная паперть сидит, подаяние просят.

Чтобы суметь ответить, Аглае пришлось ненадолго замолчать, собираясь с мыслями. В голове было пусто и гулко, только сердце колотилось, мешая вздохнуть.

– Вы злая ведьма, – сказала она Кокетки-ной почти спокойно, сама удивляясь своей смелости. – Вы обе ведьмы.

Несколько мгновений стояла тишина, которую взорвал возмущенный голос Ольги Петровны:

– Нахалка, как ты смеешь так со взрослыми разговаривать!

Шагнув навстречу, Ольга Петровна выставила вперед руки со скрюченными пальцами, готовыми вцепиться Аглае в волосы. Кокеткина схватила ее за локоть:

– Вы, Олечка, своей дочке не разрешайте с ней дружить. В наше время дворовое хулиганье на учете в детской комнате стояло, а сейчас милиции на все наплевать. Хоть с ножом за людьми бегай, никто не остановит.

Поднимаясь домой по лестнице, Аглая чувствовала, как внутри нее трясется каждая жилочка, и думала, что хорошо бы сейчас оказаться в другом городе, а еще лучше умереть вместе с Сергеем Дмитриевичем, чтобы никогда больше не слышать всякие гадости от бабки Кокеткиной или Сонькиной матери.

Дверь в квартиру она открыла, как обычно, тихонько, чтобы петли не скрипнули: маму раздражали посторонние звуки. Но как ни старалась, разболтанный замок ухитрился железно щелкнуть металлическим язычком.

Тусклый свет с лестницы на мгновение выхватил несвежие обои темно-зеленого цвета и прошлогодний календарь на стене с изображением оскаленной беличьей мордочки.

В крошечной прихожей из мебели были вешалка, погребенная под грудой одежды, зеркало и полочка для телефона. Аглая бесшумно скинула кроссовки и заглянула в комнату.

– Мам?

В ожидании ответа она замерла: вдруг сейчас случится маленькое чудо – ведь бывают чудеса на свете – и мама поманит к себе, обнимет, поцелует, скажет: «Доченька, где ты была так долго? Уже поздно. Я волновалась».

Но мама не отозвалась. Она, как обычно, сидела в кресле перед включенным телевизором и смотрела бесконечный американский сериал, где на экране красиво страдали ухоженные женщины в модной одежде. В руках мама крутила пустую кофейную чашечку, а на полу рядом с креслом валялись несколько смятых конфетных фантиков. Привычный полумрак в комнате перемешивался с неоновыми бликами телеэкрана.

– Мам, это я, – Аглая посмотрела на спину матери, затянутую в истрепанный махровый халат с бурыми пятнами от стирки. Небрежно рассыпанные по плечам волосы сально лоснились. Вообще-то мама была очень красивой, но Аглая чаще видела ее серой, уныло-равнодушной или злой.

Мама тщательно одевалась и красилась только в последний день месяца, когда папа приносил алименты.

– Пришла? – не отрываясь от просмотра, мама протянула Аглае пустую чашку. – Отнеси на кухню.

Аглая кинула чашку в груду посуды в раковине и поняла, что страшно хочет есть, особенно макарон с сыром. Воображаемая тарелка с макаронами представилась так живо, что Аглая даже почувствовала запах разваренного теста, сдобренного сливочным маслом. В последний раз макаронами ее угощал Сергей Дмитриевич. Сыр у него был какой-то особенный, очень желтый, с большими дырками. Аглая смотрела, как сырная стружка растекается по горячим макаронам, и нетерпеливо возила вилкой по тарелке.

Сергей Дмитриевич всегда первым делом спрашивал:

– Голодная? Сейчас я тебя покормлю, подожди, дружочек.

Варвара Юрьевна тоже назвала ее дружочком, не догадываясь, что от этих слов Аглаино горе скрутилось в животе в тугой болевой узел.

Хотя сыр в холодильнике давно не водился, Аглая все же открыла дверцу и обозрела унылое пространство с полупустой банкой зеленого горошка и парой яиц.

Спрашивать маму, что на ужин, было бесполезно. То ли от обиды, то ли от голода, но Аглая поняла, что сейчас разревется, и стала быстро-быстро глотать консервированный горошек, зажевывая его подсохшим куском булки.

Горошек был подкисший и скользкий, как лягушачьи лапы. Правда, лап Аглая никогда не пробовала, но остатки горошка изо рта выплюнула в ведро. Если бы был жив Сергей Дмитриевич… Если бы.

Но его не было. Он исчез, растворился в звездном небе, как улетевший самолет, а в опустевшей квартире теперь живет противная, манерная тетка – бывшая жена.

За распахнутой форточкой коротко взвыла автомобильная сигнализация, почти сразу замолкнув. Из комнаты, где сидела мама, тянуло табачным дымом. Сергей Дмитриевич не любил табака, и Аглая давно для себя решила, что курить никогда не будет.

Она подумала, что раньше запросто могла прийти к Сергею Дмитриевичу ночь-заполночь, свернуться клубком на диване и с чашкой молока в руке слушать перестук клавиш электрической пишущей машинки. Тук-тук-тук. Как дождь по стеклу.

Аглая подошла к окну и сквозь тюлевую занавеску посмотрела на луну, похожую на диковинную морскую рыбу, плывущую посреди облачной пены. Она верила, что оттуда, с высоты, на нее смотрит Сергей Дмитриевич. Не потому, что он бессмертный, а потому что он ее крестный, а крестные не должны оставлять крестников без присмотра.

Чтобы Сергей Дмитриевич за нее не волновался, Аглая достала из кармана визитную карточку Варвары Юрьевны и положила на протянутую ладошку.

– Видите, Сергей Дмитриевич, это мне Варвара Юрьевна дала. Она сказала, что там мне всегда помогут. Правда, это очень далеко, во Франции, но ведь я вырасту, правда? Вырасту и съезжу.

Париж, 2012 год

К антиквариату, да и вообще ко всякому старью Филипп Никольский был совершенно равнодушен, если не считать его профессии специалиста по системам безопасности, призванной защищать как раз подобные ценности.

В аукционный дом Перье его притащила Тесса, на которой он собирался жениться в конце августа. Тесса была без ума от предметов искусства, одинаково восторгаясь как изысканным фарфором эпохи Тан, так и расплющенными консервными банками Энди Уорхолла. И хотя к старинному китайскому фарфору Филипп относился вполне лояльно, авангард он не понимал и не принимал – сказывалось воспитание бабушки Тани.

Торги проходили в длинном зале, аскетически украшенном серебристыми светильниками в форме спиралей. Ряды пластиковых кресел, выдержанных в бордовой гамме, медленно заполнялись покупателями.

Тесса успела сесть в первый ряд, а Филипп предпочел устроиться сбоку, у стены, потому что ему нравилось наблюдать за Тессой. Ее хорошенькая головка оживленно поворачивалась по сторонам в поисках знакомых. Заметив его взгляд, она подняла руку и послала ему воздушный поцелуй. Филипп усмехнулся, забавляясь, как быстро Тесса перенимает привычки парижанок. Соседом Тессы оказался толстогубый господин с орлиным профилем и глазами навыкате. По виду ему можно было дать лет сорок – сорок пять. Когда Тесса приложила пальцы к губам для поцелуя, лицо господина приняло неодобрительное выражение.

«Наверняка старый холостяк», – подумал Филипп, но тут же спохватился, потому что совсем недавно лично входил в когорту противников брачных уз. Возраст к тридцати трем годам, и если бы не Тесса, то кто знает, может через энное количество лет его тоже характеризовали бы старым холостяком.

С Тессой их познакомил владелец картинной галереи, где Никольский проектировал схему сигнализации, а Тесса набиралась вдохновения от встречи с прекрасным. Прощаясь с хозяином, Филипп обратил внимание на невысокую девушку в длинной белой юбке и красной кофте, декоративно разорванной у ворота. Запрокинув голову, она любовалась огромной картиной, которую Филипп рекомендовал бы перевернуть вверх ногами. На фоне грубо размазанной по холсту синей краски девушка казалась Афродитой, вышедшей из морской пены, настолько прекрасен был каскад ее прямых светлых волос и изящная фигурка, словно выточенная из куска розового дерева.

– Хороша? – то ли спросил, то ли восхитился месье Андре. Изображая страстный поцелуй, он вытянул губы трубочкой. – Хочешь, познакомлю?

Не дожидаясь ответа, месье Андре раскинул объятия и завопил на весь зал:

– Тесса, девочка моя, иди, я покажу тебе самого неприступного мужчину во всей Франции. Только т-с-с, это тайна, и запомни – он умеет превратить любой дом в крепость.

– И поэтому неприступный?

Смех в ее глазах рассыпался золотистыми бликами.

Она протянула Филиппу маленькую, но крепкую руку и энергично по-мужски встряхнула:

– Тесса Пискот из Бостонского университета.

Про Америку Тессе можно было не упоминать, потому что неправильный французский с твердыми гласными с головой выдавал в ней уроженку Нового Света.

– Филипп Никольски.

– Очень приятно познакомиться.

Улыбка Тессы могла бы расплавить льды Арктики, и Филипп сам не заметил, как вечер закончился в ресторанчике на Елисейских Полях, а утро началось на набережной Сены, вдоль которой они бродили всю ночь, пока не добрели до предместья, застроенного частными виллами.

Небольшой кирпичный дом, окруженный садом, показался Тессе очаровательным. Неяркие лучи солнца, просеянные сквозь листву каштана, брызгами стекали по карминовым кирпичам и терялись в зарослях жимолости. Цветастая охапка клумбы с анютиными глазками напоминала брошенную на землю цыганскую шаль. Пролом в кладке ограды густо увивали плети ползучих роз, усеянных мелкими бордовыми цветами.

Хотя дом выглядел заброшенным, в его старинности угадывалась рука искусного мастера.

– Боже, я хочу всю жизнь жить в этом доме! – не в силах выказать восторг, Тесса схватила Филиппа за руку.

Он улыбнулся ей, как ребенку, выпрашивающему игрушку.

– Пойдем, посмотрим поближе.

Не расцепляя рук, они подошли к кованой калитке со старинным молотком в виде львиной головы.

– Мы только взглянем одним глазком. Мы ничего не будем трогать, – тихонько причитала Тесса с горящими от любопытства глазами.

Шагнув за калитку, она приоткрыла рот от удивления:

– Филипп, ты только взгляни, здесь есть фонтан! О, какая дивная скульптура!

Филипп рассеянно посмотрел на мраморную девушку, удрученно сжимающую черепки разбитого кувшина. В прошлом году он заказал ее по образцу воспетой Пушкиным скульптуры близ Царского Села.

– Это работа прекрасного мастера! – Тессин голос дрожал нетерпением первооткрывателя. – Мы должны непременно прийти сюда еще раз! – она пожала плечами: – Конечно, с разрешения хозяев.

– Судя по всему, хозяева в отъезде, – сказал Филипп и предложил: – Давай заберемся в дом!

Под испуганным взглядом Тессы он передвинул цветочный горшок на краю террасы и достал ключ.

– Видишь, как предсказуемы люди. Почти все хранят запасные ключи под цветочными горшками или под ковриком у двери.

Тасса фыркнула:

– Ты похож на грабителя.

Филипп вставил ключ в замочную скважину:

– Не забывай, моя милая, я специалист по системам безопасности и обязан знать все бреши в обороне.

– Нас заберут в полицию, – пробормотала Тесса, когда Филипп шагнул внутрь дома. – Мы определенно сошли с ума.

– Ты идешь? Здесь никого нет, – Филипп высунулся из двери и жестом позвал Тессу войти.

Мелкими шажками она приблизилась к порогу. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего:

– Мы должны немедленно уйти! Я чувствую, что остаток жизни проведу за решеткой.

Он захохотал:

– Придется дать взятку прокурору, чтобы нас посадили в одну камеру.

Пока Тесса колебалась, он втянул ее в просторный холл и щелкнул выключателем, озарившим пространство серебристым светом люминесцентных ламп.

Оказалось, что внутреннее убранство не соответствует внешнему древнему виду, уступая место современному дизайну в черно-белых тонах с легкой сиреневой ноткой.

– Пожалуй, я сварю кофе, – Филипп уверенно направился к длинной стойке из сверкающего мрамора, на котором стоял кофейный аппарат, красноглазо помигивающий сигнальной лампочкой.

Это было уже слишком. Подскочив, Тесса вцепилась ему в рубашку и принялась тащить в сторону двери:

– Филипп, я знаю, что французы любят шутки, но, по-моему, ты зашел слишком далеко.

Он твердо взял ее за плечи:

– Я не француз, я русский. А мы никогда не знаем меры. Кстати, сейчас ты можешь быть совершенно спокойна, потому что это – мой дом.

Я получил его в наследство от своей тети Вари – старшей сестры отца.

– Твой? – медленной походкой Тесса доплелась до кресла и рухнула на пуховое сиденье, нежно принявшее ее спину. – Ты умеешь удивить.

– Надеюсь, мне будет это часто удаваться, – пообещал Филипп, подумав, что он, наверное, уже успел немного влюбиться.

* * *

Под веселое шипение кофеварки, Тесса подвернула под себя ноги. Запах кофе щекотал ноздри, наполняя дом атмосферой тепла и уюта. Тяжеля веки, на глаза медленно наползала дремота. Тесса положила голову на подголовник и неспешно оглядела комнату с крутой винтовой лестницей. Безукоризненно чистые ступени были стеклянными. Наверху обычно располагаются спальни, а внизу стояли диван и кресла белой кожи – на одном из них лежал откормленный котяра с серебряным колокольчиком на ошейнике. Животных Тесса не любила. Под стеклянным столиком расстелен небольшой черный ковер с вкраплениями фиолетовых пятен, напоминающих о цветущем чертополохе. Напротив дивана висел огромный экран телевизора. В углу камин, облицованный черным мрамором. Такой же мрамор был на высокой стойке, отделяющей кухню от пространства гостиной.

«Не дом, а шкатулка с секретом, таким же как и его хозяин», – подумала Тесса, глядя, как ловко Филипп делает сэндвичи с ростбифом и листьями салата. Сосредоточенно сдвинув брови, он что-то напевал, и Тесса не могла не признать, что Филипп выглядит очень привлекательно. Его лицо было скорее узким, с продолговатым разрезом глаз и твердым ртом, придающим чертам выражение мужественности. Общий облик рыцаря-воина слегка смягчали русые волосы, чуть вьющиеся. И еще ему невообразимо шли узкие очки в металлической оправе.

Заметив ее взгляд, Филипп улыбнулся:

– Сейчас будем завтракать. Уверен, что ты голодна, как волчица.

Максимум, что умела делать Тесса, были омлет и полуфабрикат пиццы из супермаркета, предназначенный для микроволновой печи. Мысль о приготовлении полноценного обеда повергла ее в ужас, но, памятуя о вежливости, она на всякий случай предложила помочь.

Филипп достал из холодильника пакет молока:

– Все уже готово, моя прекрасная леди. Прошу к столу, и, кроме того, я умею и люблю готовить.

«Похоже, он состоит из одних достоинств», – подумала Тесса и со вздохом призналась:

– А я совершенно не гожусь в повара.

Легко соскочив с кресла, она подошла к подоконнику, чтобы разглядеть фотографии в тонких металлических рамках. На двух фотографиях были семейные пары, а с третьей смотрела симпатичная женщина средних лет, похожая на Филиппа.

Тесса поднесла фотографию к свету.

– Это твоя мама?

– Нет, тетя Барбара. Варя, – повторил он по-русски, – старшая сестра отца. Она умерла два года назад. У папы с тетей Варей была большая разница в возрасте. А родители – вот они, – Филипп указал на мужчину и женщину в светлой одежде с теннисными ракетками в руках, и Тесса заметила, как его губы тронула нежная улыбка: – Папу зовут Игнатий Юрьевич Никольский, – он унаследовал от дедушки фирму по производству сельскохозяйственной техники.

Будучи истинной американкой, при упоминании собственной фирмы Никольских Тесса ощутила уважительный трепет, внезапно осознав, что и без того привлекательный Филипп стал еще интереснее.

– Так ты работаешь в фирме отца?

Филипп махнул рукой:

– О, там сейчас заправляет Ноэль – брат моей мамы, и этого вполне достаточно.

Тесса взяла следующее фото:

– Это дедушка и бабушка?

Он утвердительно кивнул:

– Да. Сейчас они упокоились на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Когда-нибудь я расскажу тебе долгую и романтическую историю их любви с разлукой в пятнадцать лет.

Кстати, моя бабушка была очень известна среди любительниц парижской моды.

– Как интересно! Она была кутюрье?

– Нет, ювелиром. Загляни в сундучок на комоде.

Заинтригованная Тесса не преминула поднять резную крышку и задохнулась от огненной россыпи блестящих камней. Малиновое ожерелье, отягощенное крупными серебряными шариками, лежало в ладони сокровищами Али-Бабы, желтой змейкой струился каскад сердоликов в оправе из золота, лазоревая бирюза Ирана перекликалась с зеленым русским малахитом.

– Боже, это колье из муранского стекла я видела в каталоге. Кажется, оно называется «Тайны венецианских дожей». Это великолепно! – приложив колье к груди, Тесса резко обернулась: – Твоя бабушка – Таня Горн!

– Именно так.

Филипп разлил кофе по чашкам тончайшего фарфора, больше похожего на лепестки роз, и поставил на стол тарелку с дымящимися сэндвичами, от которых шел головокружительный аромат.

– М-м-м, – Тесса поняла, что не в состоянии вымолвить ничего толкового, потому что если сию минуту не откусит кусочек хрустящего хлеба, щедро намазанного растопленным маслом, то скончается прямо на этом самом месте.

Она пребывала в восторге от завтрака, от дома и, конечно, от Филиппа, удачно оказавшегося сыном владельца фирмы. В ее голове уже прокручивался видеоряд обеспеченной жизни во Франции. Тщательно взвешивая каждое слово, Тесса ненароком выяснила, что Филипп является единственным ребенком в семье и наследником. Это звучало настолько многообещающе, что, вернувшись в студенческий кампус, она незамедлительно набрала телефонный номер Джо.

Когда она назвала себя, сонный голос по другую сторону океана зазвучал заботой:

– Тесса, детка, куда ты пропала? Я весь день пытался дозвониться до тебя!

– Ты забыл, что здесь, во Франции, была ночь, – холодно сказала Тесса, – и, кроме того, я тысячу раз просила не называть меня деткой. – Нащупав в сумочке пачку сигарет, она чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась, справляясь с волнением. – Я должна сказать тебе что-то важное.

– И я, дорогая, – перебил ее Джо, – сейчас ты запрыгаешь от радости. Я получил место системного администратора в окружной библиотеке, и теперь мы сможем пожениться.

У Тессы заныло в животе. Джо был такой ранимый, такой незащищенный – большое дитя. Она знала его много лет и могла уверенно сказать, что в данный момент он надевает очки, которые, конечно, упали на пол, и сталкивает с кровати своего фокстерьера Боба. В трубку проникало его недовольное тявканье.

Передвигая сигарету из одного угла рта в другой, Тесса испустила тяжелый вздох:

– Джо, мне очень неприятно, но мы не должны больше встречаться, и никакой свадьбы тоже не будет. Извини, я очень сожалею.

– Но, Тесса, объясни, что произошло? Я ничего не понимаю. Ты, наверно, выпила лишку, помнишь, как весной на вечеринке у Билли? Тесса, пожалуйста, не молчи, Тесса…

Обжигая о сигарету кончики пальцев, Тесса смахнула с ресниц слезинку и решительно нажала кнопку отбоя. Она чувствовала себя полностью опустошенной, как если бы из легких с силой выдавили весь воздух. Джо был той частью ее прошлого, которую надлежало отбросить в сторону и забыть, чтобы не влачить длинную и нудную жизнь провинциальной клуши.

Тесса всегда считала себя очень умной и расчетливой и была недовольна, что в решительный момент заколебалась, как дешевый лузер. Крепким щелчком она выбросила в окно окурок и прилегла на кровать в надежде подремать хоть на часок. Свет сквозь металлические жалюзи на окне расчерчивал стену в полоску. Настенные часы с треньканьем переставили стрелку на цифру семь. Студенческий кампус лениво просыпался, заполняя пространство звуками музыки, топотом ног по тротуарам, тарахтеньем скутеров и короткими обрывками речи.

Заснуть не удавалось, и Тесса зажгла еще одну сигарету, рассеянно следя глазами за струйками дыма, утекающими в вентиляционное отверстие. Мысленно она уже сидела на берегу Сены и с улыбкой смотрела, как Филипп варит кофе в своей сверкающей кухне, похожей на кабину космического аппарата.

* * *

Тессе Пискот недавно исполнилось двадцать восемь лет, шестнадцать из которых она провела с матерью и отцами, меняющимися со скоростью болида Формулы-1.

Тессина мать была толстой и крупной женщиной, обожавшей гамбургеры и картошку фри, подкрепленную баночкой-другой дешевого энергетика. Она ярко красила ногти и губы, предпочитая из одежды короткие юбки и кружевные кофты с огромным вырезом.

Отцов Тесса едва ли могла перечислить, не сбившись в последовательности: папа Карло, веселый итальянец, был низеньким и толстым, чернокожий Билл с тупым выражением лица все время жевал жвачку, вертлявому Отто очень подходило сравнение с лягушкой, длиннолицый англичанин Том во время еды наливался краской и звучно чавкал, красавец Самир с бронзовой кожей норовил ущипнуть Тессу за мягкое место, отчего мать начинала на нее кричать, чтобы не путалась под ногами.

Когда Тесса была маленькой, ей даже нравилось, когда в дом приходил новый мужчина, потому что вместе с ним у нее обязательно появлялась новая игрушка или пакет с конфетами.

– Тесса, познакомься, это твой новый папа, – представляя новобранца, мама неизменно произносила одну и ту же фразу с одной и той же интонацией легкого заискивания.

Тесса не понимала, почему соседки при встрече с их семьей брезгливо поджимали губы и что-то шептали вслед, ведь мама была с ними так приветлива, никогда не забывая поздороваться или спросить, как дела. Суть стала доходить до нее позже, вместе с обогащением лексикона новыми словечками, среди которых все чаще встречалось слово «шлюха».

В школе Тесса не имела подруг, потому что добропорядочные матери запрещали своим дочерям сомнительные знакомства. Оставались мальчики. Они липли к ней как мухи на мед, но совсем не для того, чтобы помочь сделать уроки или обсудить очередной сериал. Нет! Они наперебой приглашали на вечеринки с просмотром запрещенных фильмов, где выставлялось пиво и сигареты, а потные мальчишеские руки назойливо лезли к ней под футболку. Не таким был только Джо – застенчивый отличник по математике, на год старше Тессы.

Однажды, когда несколько парней затащили ее в кусты, Джо не побоялся наброситься на них с кулаками. Ему тогда здорово досталось.

– Ты не должна ходить с парнями, если не хочешь, чтобы тебя считали доступной, – сказал он, вытирая кровь с разбитых губ. Его очки держались на тонкой дужке. – Заведи одного бойфренда.

– Уж не тебя ли? – зло огрызнулась Тесса, понимая, что Джо прав.

– А почему бы нет?

«Действительно, почему нет?» – подумала Тесса, соображая, что любой хилый отличник в сто раз лучше, чем атлет-двоечник. На самом деле, Джо совсем не выглядел гадким утенком: у него были красивые ореховые глаза с золотистыми искорками и приятная улыбка, приоткрывающая ровные белые зубы.

Она совсем растерялась, когда Джо взял ее руку и, как в старомодных фильмах, поцеловал запястье с дешевым браслетом из сувенирной лавочки. Именно Джо вбил ей в голову мысль, что единственный путь к нормальной жизни – это прилежная учеба и поступление в колледж, а потом в университет.

Шестнадцатилетняя Тесса ушла из дома в день, когда очередной папа попытался затащить ее в спальню. Это был маленький редкозубый китаец с козлиной бороденкой, заплетенной в косичку. На кончик бороды он привязывал колокольчик, распространявший по дому надсадное треньканье. С китайцем удалось справиться при помощи сковородки, а пока он обалдело ловил ртом воздух, Тесса успела схватить кухонные ножницы и отправить косичку с колокольчиком в мусорный бак.

Дальше была работа в дешевой забегаловке, где официантки носили идиотские костюмы зайчиков с белым хвостиком на шортиках и длинными ушами, прикрепленными к обручу для волос.

– Ты слишком хороша для этого заведения, моя сладкая, – как-то раз сказала ей неопрятная, долговязая девица, которая забрела сюда явно в поисках приключений.

Тесса и сама это знала.

Несмотря на дешевую хлопковую кофту, в ушах девицы искрами посверкивали настоящие бриллианты. Тесса не могла отвести от них взгляд.

– Нравится? – девица качнула головой, так что серьги тяжело закачались в мочках.

– Нравится, – честно призналась Тесса, ставя на стол тарелку с баварскими колбасками и кружку пива.

Высокая пена выплеснулась на стол. Баварские колбаски повар делал паршиво, но пиво было отменное. Жмурясь от удовольствия, девица выдула сразу половину кружки, отдышалась и сказала:

– Если захочешь сменить работу, приходи на Ньюберри-стрит в антикварный магазин «Серая сова», мне как раз нужна помощница, – она прогулялась взглядом по фигуре Тессы и уточнила: – Девушка со свежим лицом.

Нельзя сказать, чтобы Тесса с восторгом ухватилась за предложение Стеллы Робинсон. Стелла честно предупредила, что зарплата будет маленькая, а работы много. Прежде чем решиться на перемены, Тесса сбегала по указанному адресу и посидела в фастфуде на другой стороне улицы, наблюдая за посетителями магазина. Две пожилые дамы вынесли из магазинчика что-то наподобие запакованного зеркала, толстяк в бейсболке и молодая пара, которая беспрерывно целовалась, ушли с пустыми руками. Итого, пять человек в час. Тесса фыркнула: в их пиццерии столько приходилось на пять минут. За раздумьями незаметно был сьеден пакет картофеля фри, пережаренного до хруста. Чернокожий парень со шваброй в руках попросил ее поднять ноги и чересчур долго размазывал под столом лужу от разлитой пепси-колы.

«По крайней мере, в антикварном магазине не подают пепси», – сказала себе Тесса, вспомнив, что вчера ее тоже заставили подтирать липкий пол с крошками чипсов.

Маленький магазинчик Стеллы ошеломил ее своими богатствами. С видом обмершего суслика Тесса осматривала полки, заставленные всякой всячиной, и не могла налюбоваться. На высокой стойке тяжело покачивались яркие связки бус, рядами стояли черные африканские статуэтки, сверкая доспехами, в углу возвышалась фигура настоящего рыцаря. Тесса остановилась около громоздкой пишущей машинки и нажала пальцем на клавишу с фарфоровой буквой «т». Вроде бы в машинку куда-то вставляли бумагу. Жуть, как тяжело жилось древним людям.

Самой большой дрянью ей показалась черная деревянная шкатулка размером с ладонь. Но когда Стелла сказала, что продаст ее не меньше чем за тысячу долларов, Тесса едва не проглотила апельсиновую жвачку. Это теперь она знает, что старинная китайская шкатулка пережила на своем веку не одного императора Поднебесной, а тогда на столе стояла никудышная безделушка с царапиной через крышку и маленькими резными драконами вместо ручек.

– Тысяча баксов! – завопила она на весь магазин. – Да я за месяц столько не получаю! – указательным пальцем она затолкала за губу вывалившуюся жвачку и преданно посмотрела на Стеллу. – Я очень хочу работать в таком чудном местечке!

Как залог успеха, с верхней полки стеллажа на Тессу смотрели стеклянные глаза чучела крокодила.

Она указала на него зажатым в руке пакетиком с гамбургером:

– А этот парень сколько стоит?

Стелла захохотала:

– Я смотрю, ты девушка не промах, сразу ухватила суть дела. Молодец! Но, к сожалению, крокодил не продается – это мой талисман. Запомни, чтобы выбиться в люди, надо быть зубастой и безжалостной, как крокодил.

Забыть о матери и многочисленных отцах, выбиться в люди и встать на ноги – было именно тем, чего хотелось достичь. Стелла права, крокодил – вот идеал, к которому надо стремиться. Распрямив спину, Тесса буквально почувствовала, как во рту отрастают острые клыки, готовые перегрызть любое препятствие на пути к мечте.

По дороге домой, в тесную клетушку, которую снимала напополам с подругой, Тесса записалась в вечернюю школу и купила очки с простыми стеклами, чтобы выглядеть умнее и солиднее. Очки ей шли.

Спустя восемь лет Тесса поступила в университет, но на этом не остановилась, подумывая о том, чтобы со временем открыть свою небольшую картинную галерею. Вопрос был только в деньгах, которых вечно не хватало. Кредит на квартиру, медицинская страховка, кредит за учебу, кредит за автомобиль – порой у Тессы голова шла кругом. Когда тоска накатывала совсем уж невыносимо, Тесса наливала себе бокал красного вина и садилась перед зеркалом.

– Выше нос, дорогая, – говорила она себе, осторожно чокаясь бокалом со своим отражением. – Я уверена, что совсем скоро ты станешь богатой и счастливой.

Тесса мыслила будущее именно в таком порядке – сначала богатой, потом счастливой, потому что в бедности нет никакого счастья. Мир принадлежит тем, на чьих счетах лежат кругленькие суммы денег, а кредитные карточки охотно принимают к оплате любым банком мира.

Москва, 2012 год

Вещи Аглая собрала за полчаса: просто выгребла с гардеробной полки охапку вещей и бросила в чемодан, подумав, что у нее нет нарядов, о которых стоило беспокоиться. Разве только зеленая английская блузка, которая умопомрачительно шла к ее рыжим волосам. Вспомнив про блузку и про волосы, Аглая мельком глянула в зеркало, отразившее золотисто-рыжее облако кудрей и мелкую россыпь веснушек на щеках. В подростковом возрасте веснушки сводили ее с ума. Она всегда считала себя некрасивой, пока на последнем курсе педучилища за ней не стали бегать парни из Морского университета, расположенной поблизости. Тогда к ней надолго приклеилась дразнилка «Распустила Глашка косы, а за нею все матросы», а сама она поняла, что вовсе не дурнушка. Аглая и впрямь любила распустить волосы, чтобы перекинуть их на лоб и взглянуть, как сквозь медно-золотой занавес мир преображается в чудесную картинку из потерянной сказки, где родители любят своих детей. Для кого-то это была обыденность, которую не замечают, а для Аглаи родительское тепло ушло вместе с Сергеем Дмитриевичем. Наверное, и в педагогическое училище она поступила, чтобы восполнить утраченное.

Что же еще не упаковано? Аглая перевела взгляд с багажа на распахнутую дверцу старого шкафа. Ах да, еще одно!

Привстав на цыпочки, она достала с верхней полки пластмассовую коробочку с детскими сокровищами и открыла крышку, почувствовав легкий трепет преддверия тайны, потому что коробочка не открывалась лет десять, если не больше.

Там лежали два зеленых перышка от попугайчика, маленький пупсик в синих трусиках, латунное колечко, прозрачный камушек и визитная карточка Варвары Юрьевны с неразборчивым французским адресом. «Дом, где тебя ждут», – пружинкой выскочили из памяти слова их первой и последней встречи. Коробочка тоже отправилась в чемодан.

– Ну, вот и все. Вроде бы ничего не забыла.

Аглая ждала, что мама что-нибудь скажет в ответ или пожелает счастливого пути, но мама сидела в кресле, курила и молчала.

Разомкнула губы она только тогда, когда Аглая опустилась на диван, присесть на дорожку.

– Я всегда ненавидела свою бывшую свекровь, – мать стряхнула пепел с сигареты прямо на пол, – и знаю, что квартиру в Петербурге она оставила тебе лишь для того, чтобы сделать мне гадость.

– Но мама, ты говоришь ерунду! Бабушка подарила мне квартиру. Подумай только – квартиру, а ты сидишь и ее ругаешь.

– Эта тварь хотела, чтобы я осталась одна, и она добилась своего, – упрямо сказала мать. С внезапной вспышкой ярости она вскинула голову: – Ты уезжаешь, а мне что прикажешь делать? Идти работать? Ты же знаешь, что я с моим характером дольше двух дней нигде не задерживаюсь.

– Знаю, мам, но я буду присылать тебе деньги, и, кроме того, папа тебе тоже помогает.

– Помогает! Вон, халат себе нормальный купить не могу.

Зажатой в пальцах сигаретой мама указала на полу засаленного халата, надетого на ночную рубашку. Обычно в таком виде она ходила до полудня, меняя одежду только ради похода в магазин.

– Хочешь, пойдем и купим тебе халат прямо сейчас?

– Не хочу, мне не нужна твоя показная забота, раньше надо было думать. Обойдусь.

Аглая вдруг подумала, что сейчас они с мамой разговаривают впервые за много лет. Обычно просто перекидывались фразами, да и то в случае необходимости.

Мать с безучастным видом откинула голову и сказала отрешенно, словно о ком-то постороннем:

– Мне не надо было выходить замуж за твоего отца, – она усмехнулась одним уголком рта, прорезавшим над губой тонкую морщинку. – Свекрови была нужна не такая невестка, как я, а простая, работящая деревенская девка-колхозница.

– Мама, зачем ты так говоришь? С папой вы давно развелись, а бабушка жила в другом городе и никак не вмешивалась в твою жизнь.

– Она уже на свадьбе смотрела мимо, будто меня и нет, – подхватила мать, – а все потому, что я пришлась не ко двору. Они приезжие из деревни Зюкино. Зю-ки-но! – по слогам повторила она с издевкой. – А я девушка из приличной семьи партработника. Потом-то я убедилась, что надо рубить дерево по себе, да было уже поздно, потому что родилась ты.

Взмахом руки мама откинула прядь волос, и Аглая, словно впервые, удивилась ухоженным и белым пальцам с аккуратным маникюром. У нее самой руки были красные и шершавые, потому что последние полгода приходилось работать воспитателем в две смены и без няни – форменная каторга, учитывая раскладушки, которые приходилось каждый день расставлять, застилать и убирать.

– Я знаю, что тебе мешала, – сказала Аглая. – Но зато теперь ты сможешь жить в свое удовольствие.

– Удовольствие! – мама подскочила, словно ее выбросило вверх из кресла. – Что ты понимаешь под этим словом? Нищую жизнь от зарплаты до зарплаты? Дешевую одежду? Стирку? Готовку? Уборку квартиры? Да я даже в Турции ни разу не отдыхала, потому что вечно нет денег! – сжав зубы, она издала короткий стон. – И угораздило же родиться в этой проклятой России. Вон, посмотришь по телевизору, как другие люди живут, так плакать хочется!

– Мама, мне пора. Звони, я буду пополнять твой счет на телефоне.

Тяжелый взгляд матери заставил Аглаю поежиться и взять сумку. До поезда оставалось два часа.

Прощай Москва! Здравствуй блистательный Санкт-Петербург!

Париж, 2013 год

Просторная кухня с бликами света на полу была наполнена ароматом свежей выпечки.

Хотя Мария сопротивлялась переменам, Игнатий настоял, чтобы кухню полностью переделали на современный лад. Старую деревянную столешницу заменили искусственным камнем, а в сверкающий металл холодильника и микроволновки можно было смотреться как в зеркало.

Со старой посудой, помнящей руки свекрови и бабушки Фелицаты, Марии было жаль расставаться. Кастрюлям и сковородкам нашлось почетное место на длинной полке под самым потолком. Из любимой треснутой чашки свекра Юрия Игнатьевича Филипп ухитрился сотворить панно, правда, для этого пришлось расколотить пару новых блюдец и глиняный кувшин с цветочками. Панно украсило стену над прочным дубовым столом, который Марии удалось отстоять в нелегкой борьбе. Напротив стола расположилось высокое арочное окно, выходившее на чугунную изгородь, увитую плющом. Осенью листья плюща приобретали густо-бордовый цвет, словно кто-то опрокинул с неба гигантскую банку малинового варенья.

Когда таймер издал мелодичный звук колокольчика, Мария открыла духовку, проверила готовность пирогов деревянной палочкой и посмотрела на колли Поэму, распускавшую слюни возле порога. Перехватив взгляд хозяйки, собака выразительно забила хвостом об пол.

– За ватрушки с творогом наша Поэма продаст бессмертную душу, – отметил Игнатий.

Он сидел в кресле с ноутбуком на коленях, и по тому, с какой силой стучали по клавишам его пальцы, Мария угадывала, что муж нервничает.

– Послушай, – она присела на ручку кресла и провела пальцами по его редеющим волосам, – мне тоже не нравится эта Тесса, но Филипп любит ее, значит, и мы должны полюбить.

– Любит! О чем ты говоришь! Он увлечен, очарован, допускаю – немного влюблен. Но я не верю в серьезность его чувств, – Игнатий со стуком захлопнул крышку ноутбука. Воспользовавшись заминкой, Поэма немедленно переместилась к ногам хозяина и положила голову на тапки, ожидая поощрения. – Но самое главное то, что Тесса не любит Филиппа! Ты обратила внимание, как она при первом знакомстве осматривала наш дом и выспрашивала про счет в банке?

– Девочка из Америки, наверное, там принято оценивать материальные шансы при вступлении в брак, – осторожно возразила Мария.

После перенесенного микроинфаркта врачи запретили Игнатию волноваться. Когда в прошлом месяце муж побелел и схватился за сердце, она пережила ужас, который до сих пор прорывается паническими атаками. И хотя Ноэль тащит на себе большую часть дел фирмы, Игнатий слишком много работает для своего возраста.

Игнатий снял с плеча ее руку и поцеловал в ладонь.

– Маня, о чем ты говоришь? Какое значение имеют деньги, если речь идет о настоящей любви? – нагнувшись, Игнатий почесал собаку за ушами. – Любовь с расчетом – это генномодифицированный продукт, употребление которого обязательно скажется на потомстве. А я не хочу, чтобы мои внуки росли на суррогатах. Посмотри, вокруг и так все искусственное, от детей до помидоров. Вспомни наше знакомство, разве ты выспрашивала у моего папы, сколько стоят активы фирмы?

После долгих лет брака, его глаза все еще имели власть над ней.

– Сказать по правде, мне было безразлично, есть ли у Юрия Игнатьевича активы, – сказала Мария. – Ты – мой главный капитал, а другое значения не имеет. Но вопрос ценностей меня все же беспокоил – я боялась, что не смогу отплатить вам за доброту. Первую ночь под вашей крышей я глаз не сомкнула, лежала на кровати и переживала, что у меня в кошельке нет ни единого су.

– Поэтому наутро ты схватила швабру и вымыла пол, – напомнил Игнатий.

Мария улыбнулась:

– У твоей мамы болела спина, кошка пролила молоко, а Ноэль пищал и никак не хотел успокоиться, хотя ты разыскал для него старые игрушки Варвары. Он хныкал и хныкал.

– Пока ты не запела ему колыбельную по-польски.

– И когда Юрий Игнатьевич вдруг подпел мне по-русски, я поняла, что оказалась дома.

Мария представила испуганную девушку с орущим Ноэлем на руках, и вытерла повлажневшие глаза. Странно, но горькие воспоминания оставили в ее душе чувство теплоты, словно она листала не свою жизнь, а книгу с заведомо хорошим концом.

Мария со вздохом встала и, чтобы занять время, снова попробовала выпечку:

– Никак не могу привыкнуть к этой духовке.

– Давай купим другую.

Пересев из кресла за стол, Игнатий уткнулся в компьютер, а Мария достала из духовки пирожки и подумала, что если бы Бог послал Филиппу настоящую любовь, то она была бы самой счастливой женщиной на свете.

Санкт-Петербург, 2013 год

Бабушкина квартира располагалась на первом этаже блочного дома. Небольшая двухкомнатная, с совмещенным санузлом, что Аглае особенно понравилось. Затеняя солнечный свет, газон под окном густо порос персидской сиренью. Открываешь окно, и будто оказываешься в саду. В жару было прохладно, зато в непогоду из окна в квартиру проникала мозглая сырость, от которой на стене пузырились обои. Сервант с потертой лакировкой хранил набор хрустальных рюмок и пару фарфоровых статуэток – златогривого коня и Аленушку с козленком. Прямо по боку козленка шла гравировка «Валентине Степановне от коллектива прядильного цеха».

Наследство свалилось на голову нежданно, словно снегопад в июльский зной. Позже Аглая много раз прокручивала в уме телефонный звонок с прерывистым голосом папы:

– Аглая, бабушка Валя умерла и завещала тебе квартиру. Тебе надо пойти к нотариусу и оформить документы, а потом поступай как знаешь, – и, после долгой паузы, растерянная фраза: – Не понимаю, почему тебе, а не мне или Петьке? Мама его растила и воспитывала. Но спорить не будем.

До Аглаи не сразу дошло, что в ее собственности оказалась квартира в Петербурге, разом превратившая ее в независимую и состоятельною особу с собственной жилплощадью. Душа обмерла только в кабинете нотариуса – пожилого дядечки с объемистой лысиной, прикрытой жидкими волосенками от уха до уха. Боясь нарушить прическу, нотариус сидел за столом застывшим истуканом и говорил ровным, скрипучим голосом, как в переводном фильме. Аглая старалась не смотреть на лысину, но глаза невольно скользили по конструкции на голове, и становилось стыдно за свою несерьезность и за то, что она не горюет по бабушке Вале, как положено нормальной, любящей внучке.

Бабушку Аглая видела всего однажды, в день, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Тогда она ворвалась домой перепачканная помадой от поцелуев подружек и сразу окунулась в тяжелую тишину, среди которой надрывной трелью звенела парочка мух на подоконнике. Разом присмирев, Аглая заметила чужую кофту на вешалке и пару старомодных женских туфель без каблука.

Мама не сидела в кресле напротив телевизора, а стояла у окна и курила в открытую форточку, что уже само по себе было необычным. При виде Аглаи она резко обернулась и неопределенно сказала в сторону стены:

– Вот ваша внучка. Явилась.

Аглая с удивлением посмотрела на пожилую женщину, поднявшуюся ей навстречу из маминого кресла. Она была невысокой, полной блондинкой с тугими щеками, залитыми ярким румянцем, и яркими зелеными глазами в сетке тонких морщинок.

– Здравствуй, Аглаюшка, я бабушка Валя. Вот, приехала поздравить тебя с днем рождения.

Бабушка протянула руки обнять Аглаю, но, поскольку та не двинулась с места, застыла в этой позе, явно чувствуя себя неловко.

За спиной раздались шлепающие шаги мамы и громкий хлопок кухонной двери, словно бы разорвавший Аглаино оцепенение.

– Бабушка, спасибо за поздравление. Рада познакомиться.

Она не знала, обращаться ей к бабушке на «ты» или на «вы», и выбрала вежливый нейтралитет, с каким разговаривают с посторонними.

Бабушка нервно улыбнулась:

– Понимаешь, я сразу с поезда. Из Питера и обратно. Поездов много, а билетов не достать. И куда столько народу ездит туда-сюда? Непонятно. Привезла тебе подарок. Не знаю, понравится ли, но продавец сказал, что молодежь только такие и покупает. Возьми, от чистого сердца.

Суетливыми движениями бабушка достала из сумки упаковку с последней модели мобильным телефоном, какой Аглая не представляла даже в самых смелых мечтах. Задохнувшись от восхищения, она прижала к себе телефон и глупо вытаращилась на бабушку, чье лицо внезапно покрылось мертвенной бледностью.

– Бабушка, вам плохо? – Аглая все-таки не смогла перешагнуть через барьер отчужденности.

Валентина Степановна промокнула бисеринки пота над верхней губой и глубоко вдохнула:

– Нет, просто вспомнилось, – поцеловав Аглаю сухим летучим поцелуем, она медленно пошла к двери и, перейдя порог, неслышно произнесла: – Тоже рыжая. Боже, до чего же они похожи.

На обратном пути в Петербург Валентина Степановна не сомкнула глаз. Скорый поезд мягко и убаюкивающе постукивал на стыках, соседи по купе спали, а она смотрела в окно и вспоминала, как в зимнюю пору сорок третьего в их деревню привезли эвакуированных детей из Подмосковья. То было время тяжкое и полуголодное. Напрягая силы, Красная Армия билась в окопах Сталинграда, и у старых и малых на устах гуляло одно:

– Господи, помоги выстоять! Спаси и сохрани!

Мамка вынесла из кладовой и повесила в красный угол припрятанную икону. Сурово глянув на ребятишек, приказала:

– И чтобы каженный день молились, не забывали. Если Он за нас не заступит, – она подняла руку к потолку, – то больше некому, а детская молитва доходчива.

В их деревню, что ни день, приходили похоронки, и малолетке Валентинке казалось, что по небу скользят не облака, а летит на крыльях черная тень горя горького. Самим бы выжить, а тут еще эвакуированные.

Когда серый рассвет осветил санный путь, подвода почтальонки тетки Лены высадила возле продмага четырех ребятишек – трех девчонок и мальчишку. В плохоньких пальтишках, они переминались на морозе с ноги на ногу, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Все без валенок – в тонких ботиночках на шнуровке, сразу видать, что городские.

Девочек местные женщины разобрали быстро, а мальчишку никто не брал. От пацанов шума много – толку мало, ни козу подоить, ни в доме прибрать, ни печь вытопить. Набычив лоб с рыжей челкой, он стоял столбом, засунув руки в рукава, и его плечи мелко порошило снежной крупкой. Наконец мать Валентины не выдержала:

– Замерзнет ведь парень. Поди, Валюха, приведи. Не могу взять грех на душу.

Кроме Валентины, своих детей у матери было трое. Валентина сразу смекнула, что теперь чугунок картошки будет делиться не на четыре, а на пять частей, да еще поросенку очистки надо. Зачем им лишний рот?

Звали мальчишку Вовка. Он был рыжий, молчаливый и шибко умный, потому что учился на одни пятерки и все время читал книжки. Учительница на него нахвалиться не могла. Мать из-за этого Вовки их с сестрами поедом заела: берите, мол, с Вовки пример: он умный, на инженера выучится, а вы, дурехи, так и останетесь в колхозе коровам хвосты крутить. И за обедом лучшая картошина доставалась не ей, Валентине, как старшей, а Вовке. Сирота, вишь ты, безматерняя.

Подумаешь, сирота! Кого этим в войну удивишь? В их семье тоже батьку на войне убило, мать вон, почернела с горя. Проклюнувшаяся в душе маленьким семечком, ненависть к Вовке постепенно разрослась развесистыми репьями, дойдя до такой степени, что Валентина порой даже ревела от злости. И вот однажды, когда она полола капусту в огороде, ее окликнула председательша Лидия Аверьяновна.

– Валя, слышь, какое дело, – Лидия Аверьяновна очень торопилась и говорила быстро, с придыханием. – Мне тут со станции позвонили, просят передать, что завтра в три часа через них пойдет состав, где начальником поезда отец вашего Вовки. Ты ему накажи, пусть караулит отца-то. Не каждому такое счастье выпадает – в войну встретиться.

– Обязательно передам, – не моргнув глазом соврала Валя, внутренне холодея от уверенности, что промолчит.

Обман раскрылся через пару дней, когда Лидия Аверьяновна зашла к ним в избу узнать, как прошла встреча. Оправдываясь и изворачиваясь, Валентина громко рыдала, размазывая по щекам слезы и сопли. Мельком она поглядывала на Вовку, ожидая, что он зазвездит ей в глаз или, на худой конец, оттаскает за волосы. Но Вовка только сжал губы в нитку, так что его худые щеки впали еще больше. А наутро, когда мать встала обряжать скотину, обнаружилось, что Вовка ушел, сгинул без следа. Бабы потом говорили, что кто-то видел мальчонку в лесной гати, прямиком возле Гиблых болот.

Знала бы Валентина Степановна, что память о той детской подлости не даст ей спокойно жить на свете – за руку бы отвела Вовку к отцу и в ногах вывалялась, упрашивая простить. По молодости, за суетой дел, вроде бы и нечасто вспоминала Вовку, а к старости – хоть головой о стенку бейся – стоит перед глазами со своими рыжими волосами и кривенько так улыбается: мол, еще неизвестно, кому, ты, Валентина Степановна, хуже сделала, мне или себе. У старых грехов длинные тени.

Столько лет прошло, столько свечей за здравие того Вовки поставлено, а душит совесть, спать, пить, есть не дает, молотком стучит в виски, поднимая кровяное давление. Вот и внучка, Аглая, оказалась – копия Вовка, наверняка, чтобы еще больше душу разбередить.

С коротким стуком в дверь купе заглянула проводница:

– Чаю не желаете?

– Нет, спасибо.

Потерев рукой лоб, Валентина Степановна задохнулась от мысли, что невестка – Аглаи-на мать – Владимировна. Неужели? Не может быть! Не в силах сдержать стон, она поднялась и вышла в коридор. Хлещущий в лицо ветер из полуоткрытой форточки помог ей не потерять сознание. Надо бы разузнать точно, но спросить теперь не у кого, потому что невесткины родители умерли, а Вовкину фамилию она не помнила.

Прямо с вокзала, едва забежав домой, Валентина Степановна отправилась к нотариусу и отписала квартиру на Аглаю, чтобы хоть этим поступком искупить свою давнюю вину.

* * *

«Счастья нельзя дождаться, но можно научиться его понимать», – подумала Аглая и вторым витком обмотала шарф вокруг капюшона. Одна варежка сорвалась с руки, и ледяной ветер сразу же забрался в рукав. Аглая поймала губами колючую снежинку и засмеялась. Дома, деревья, рваные облака, сквозь которые летел месяц, – все неслось вскачь на белой снежной карусели. Крутыми спиралями вверх с дорожки поднималась вьюжная поземка, и в свете фонарей блестело темное зеркало ледяной корки. Рискуя упасть, Аглая прокатилась на скользанке, глубоко оступившись в рыхлый сугроб. Непогода всем хороша – одно плохо: придется отказаться от дневной прогулки и продержать детей в группе. Она порадовалась, что вчера догадалась взять в методкабинете диапроектор и коробку с диафильмами. Удивительный факт, но дети, выросшие на компьютерах, обожают старые рисованные диафильмы. После просмотра диафильма, например, «Три жадных медвежонка» можно будет разыграть сценки и потом слепить фигурки мишек и как раз уложиться в режимный момент, отведенный на прогулку.

Новый порыв ветра разбросал по лицу пряди волос, выбившиеся из-под шапки. Около подъезда зашаркал лопатой дворник.

Аглая любила идти на работу ранним утром, когда в домах только начинают вспыхивать золотые брызги электрического света. Темно, малолюдно, и кажется, что сейчас ты одна в сказочном городе.

– Доброе утро, Аглая Леонидовна, – неожиданно звонко прозвучал за спиной голос заведующей детским садом.

– Доброе утро! Вы на работу? – немного удивленно спросила Аглая, потому что заведующая обычно приходила к восьми часам, а сейчас еще только половина седьмого.

– Нет, гуляю с собакой, – тряхнув поводком, заведующая негромко позвала: «Тошка!», и почти мгновенно из-за угла дома вылетела забавная собачонка с короткими лапами и торчащими ушками. Аглая могла бы поклясться, что при виде ее собака улыбнулась во весь рот.

– Симпатяга! – восхитилась Аглая. Присев на корточки, она провела рукой по пушистому загривку и едва увернулась от собачьего поцелуя в нос.

– Корги очень дружелюбные собаки, – сказала заведующая, – мы специально искали не кусачую породу.

– Вот бы Тошку привести на занятие! – Аглая почесала упругое собачье брюшко. – У меня как раз в плане стоит знакомство с домашними животными.

– Сами знаете, что нельзя. Уже лет десять, как СЭС запретила живые уголки, а раньше в садах и попугаи были, и черепашки, и аквариумы. У меня в группе хомячки жили, – вздохнула заведующая, и в ее голосе явственно прозвучала тоска то ли по хомячкам, то ли по воспитательской молодости. – Но вы идите, Аглая Леонидовна, не задерживайтесь, вам скоро первого ребенка приведут.

– Да, Надю Малинину, – Аглая спохватилась и помахала рукой собаке, которая успела вынюхать под снегом что-то заманчивое. – Прощай, Тошка, была рада с тобой познакомиться.

Она заспешила дальше, думая, что Надейка наверняка уже на подходе к саду и надо бы перехватить ее по дороге и сразу отпустить маму, а с Надейкой потом не торопясь спокойно попить чаю с печеньем, пока не придет шумный Никита Бочкин. Следом за Никитой приведут Тему, и он будет ритуально рыдать на весь этаж, но ровно до того момента, пока не увидит, что его мама вышла за калитку.

Никитин друг Данила появится в самый последний момент, когда дети будут рассаживаться на завтрак. Пока Данила раздевается, его папа, вперившись в экран телефона, будет с бешеной скоростью стучать пальцем по экрану и посылать невидимому собеседнику сообщение за сообщением.

Воображала Лариса, прежде чем войти в группу, будет долго стоять в дверях, ожидая комплиментов за красивое платье и аккуратные бантики. Солидный толстячок Коля, по фамилии Худой, сразу примется рисовать, чтобы к концу дня успеть подарить воспитательнице парочку своих свежих творений.

Всего в группе числилось тридцать детей, и в первое время Аглая буквально с ног сбивалась, пытаясь оказаться одновременно в нескольких местах. Но постепенно все как-то наладилось, вошло в колею, и к Новогоднему утреннику она заметила, что в группе тихо, чисто и спокойно, а дети самостоятельно одеваются на прогулку и за двадцать минут расправляются с обедом.

Надю с мамой Аглая увидала около ворот садика. Сонная Надейка едва волочила ноги, и, чтобы ускорить процесс ходьбы, мама то и дело подталкивала ее в спину.

– Доброе утро!

Надина мама притормозила ход, и Надя уткнулась ей в колени. Поймав на излете упавшую сумку, мама иронично подняла брови:

– Утро добрым не бывает. Заберете принцессу?

– Заберу.

Взяв Надю за руку, Аглая пошла к двери, где уже маячила фигура вахтерши Светланы Михайловны.

– Аглая Леонидовна, вы, как всегда, первая.

Метла в руках Светланы Михайловны прогулялась по порогу, распыляя по сторонам снежные валики.

Аглая положила руку на плечо Надейки, даже через шубу почувствовав острые детские плечики:

– Потому что у меня самый ранний ребенок.

День побежал по привычному кругу. Перешагнув порог, Аглая стряхнула с шапочки капе ль из снежинок, красиво дрожавших на ворсинках шерстяной вязки, и пошла ставить чайник.

* * *

Всю неделю стоял мороз, и внезапно ударившая оттепель превратила деревья в серебряное кружево, подкрашенное бликами закатного солнца. Смыкая кроны, они толпились вдоль дорожки, которая была темной от плотно утоптанного снега. Днем в парке безраздельно властвовали мамочки с детьми, а под вечер выходили на прогулку собачники и парк преображался в гигантскую собачью площадку посреди многоэтажного городского квартала.

С верхушки ели с шумом сорвался ком снега, и сразу же раздался истошный лай собаки.

– Фу, замолчи! – с сухим смешком приказала хозяйка, одетая в стеганое пальто и яркую пушистую шапочку. Несмотря на солидный возраст, со спины ее можно было принять за девушку, подтверждая бытовавшую шутку «Сзади пионерка, спереди пенсионерка».

Рядом с ней, засунув руки в карманы, упруго шагал мужчина в легком пуховике цвета черного кофе. Когда на дорожке показался дед с бульдогом, мужчина с опаской покосился на пса, а потом переспросил:

– Говорите: молодая, красивая, незамужняя и с квартирой? А что, неплохой вариант. Неужели у нее жениха нет? – Евгений Борисович загадочно улыбнулся своей спутнице и потеребил аккуратную русую бородку. Подушечки пальцев мягко скользнули по шелку волос. Бородка была предметом особой заботы Евгения Борисовича, во-первых, потому, что прикрывала вялый подбородок и излишне тонкие губы, а во-вторых, потому, что с бородкой он находил себя похожим на молодого бога. Даже будучи в сильном расстройстве чувств, Евгений Борисович не забывал ежевечерне увлажнять бородку специальным бальзамом, выписанным из Ирландии по рекомендации своего личного парикмахера. Дополняли щегольской облик моднейшие кроссовки и мягкие американские джинсы, соразмерные по цене со среднегодовой продуктовой корзиной российского пенсионера.

Хотя Евгению Борисовичу недавно исполнилось тридцать, он предпочитал, чтобы его называли по имени-отчеству.

Женщина с собакой на поводке дождалась, когда собака задрала лапу у кустика, и деликатно отвела глаза:

– Про жениха я у Аглаи спрашивала, говорит, что не имеет. Да и откуда ему взяться, если она в саду с утра до ночи? Мало того что постоянно вторые смены прихватывает, так еще ведет кружок оригами. Вроде бы матери в Москву деньги посылает, хотя та не инвалидка какая-нибудь, а здоровущая бабища – пахать на ней можно.

– Откуда знаете?

– А я фотографию видела. Мне Аглая на телефоне показывала. Матери лет сорок пять, не больше, и на дочку совсем не похожа. Аглая рыжая, как огонь, а мать блондинистая, вроде бы даже натуральная.

– Ни в мать, ни в отца, а в заезжего молодца, – томно промурлыкал Евгений Борисович.

– Ну, отца я не видела, врать не стану, может, он и рыжий. Я так поняла, что Аглаина мать с ним давно в разводе, и он вообще работает где-то на Севере. То ли в Уренгое, то ли в Норильске. А в Питере ей бабка квартиру по завещанию оставила. Когда Аглая к нам в сад устроилась, я сразу подумала, что это отличная кандидатура в вашу группу.

– В школу, – поправил Евгений Борисович и уточнил: – В Школу лидеров.

Он произнес это слегка горделиво, с нажимом в голосе, сразу почувствовав в себе энергию слов, побуждающих к активным действиям.

Создать Школу лидеров было предложением международного фонда «Всемирная демократия», который разворачивал в России свою деятельность. Президент фонда – мистер Блуфильд – лично предложил Евгению Борисовичу денежный грант и коротенько обрисовал программу деятельности: западная демократия превыше всего; чем больше людей, а особенно молодежи, захочет стать лидерами – тем лучше. Человеческие желания не должны быть зажаты в тесные рамки старой морали.

– Жалко, что я не подхожу вам по возрасту, – поскольку животное задержалось, женщина натянула поводок. Собака недовольно засопела и уперлась передними лапами.

– Вы и так лидер. И, как всегда, прекрасно выглядите, – польстил Евгений Борисович. – Кстати, вы, кажется, упоминали про абонемент в бассейн? – он протянул ей две банкноты: – Это вам на поправку здоровья.

Неряшливо обведенные помадой губы женщины растянулись в напряженной улыбке. Покраснев, она сказала:

– Ой, ну что вы, Евгений Борисович, не надо.

– Надо, надо, берите, не стесняйтесь. Я ведь вам по-дружески. Вы мне – я вам. Все по чесноку.

– По какому чесноку? – она не отводила глаз от денег, нервно теребя рукой собачий поводок.

Евгений Борисович широко улыбнулся, продемонстрировав зубы, вполне пригодные для рекламы зубной пасты:

– Да это я ради хохмы сказал. Молодежный сленг.

Комически поклонившись, он положил деньги в карман женщины, которая снова вспыхнула как маков цвет:

– Я за вас, Евгений Борисович, свечку в церкви поставлю.

Улыбка с его губ исчезла так стремительно, словно ее стерли мокрой тряпкой:

– А вот этого не надо! Терпеть не могу церкви и попов ненавижу! – он заметил, как веки женщины испуганно дрогнули, и смягчил тон: – Лучше выпейте за мое здоровье. Водку пьете?

Она хихикнула:

– Пью. Кто же не пьет?

– Вот и пригубите рюмочку-другую. Вреда не будет, а пользы много, – он кивнул на собаку, которая рвалась с поводка, и поднял воротник: – Пора двигать к дому, а то прохладно становится. Я пойду вперед, дел много, а от вас жду обещанную Аглаю. То бишь как ее?..

– Аглая Леонидовна, – подсказала женщина.

– Вот, значит, в следующее воскресенье жду к себе Аглаю Леонидовну. Адрес прежний.

* * *

Аглая откинула запорный крючок, подняла крышку утюга и провела наждачкой по ржавой корке. На подстеленную газету брызнули рыжие чешуйки, цветом схожие с ее волосами.

Когда она въехала в бабушкину квартиру, то обнаружила утюг в дальнем углу под мойкой. Рядом стоял выпиленный из дерева круг, почерневший от старости.

Соседка – шустрая бабуля с бледно-фиолетовыми волосами – объяснила, что круг бабушка клала на ведро с квашеной капустой, а утюгом придавливала.

– Ты ведь, небось, капусту солить не будешь? Отдай мне утюг. Зачем тебе такой хлам? – бабуля ткнула пальцем в деревянную ручку утюга и прищурилась, ожидая ответа.

– Я обожаю солить капусту, – заверила ее Аглая и, припомнив фильм о Сибири, добавила: – С клюквой!

Внутри утюг был полым. «Туда закладывали угли», – сообразила Аглая. Она представила, как лет сто назад этот утюг проезжался по вышитым блузкам тончайшего батиста или мундиру гусара, и почувствовала себя обладательницей сокровища.

Коллекционировать утюги оказалось очень интересно. За полгода к бабушкиному утюгу прибавился литой чугунный малютка для кружев, а вчера на помойке обнаружился сногсшибательный раритет. Найденный утюг был с трубой и с барельефом Льва Толстого на поддувале. В Интернете написано, что подобные утюги намекали на анафему и адское пламя, в котором суждено гореть классику русской литературы. От бороды Толстого ржавчина отставала особенно трудно, и пока Аглая добиралась до крутого лба, то ободрала в кровь все пальцы. Она окинула взглядом полку, где утюги-старожилы дожидались нового друга. Во время ремонта полка была выкрашена в ярко-желтый цвет и похожей обивкой перетянуты сиденья стульев. Кроме того, старый диван успешно прикрылся домотканым ковриком, найденным на антресолях. От темной полированной стенки из трех секций Аглая подумывала избавиться, но еще не решила, что поставить взамен – на покупку новой мебели ее зарплаты явно не хватит.

Время подбиралось к ночи, и в темноте за окном голо и холодно торчали стволы деревьев.

Аглая вспомнила, что надо помыть голову, а еще неплохо бы успеть перед сном полистать методичку по изодеятельности и придумать коллаж ко Дню защитника Отечества. Надо будет разбить детей на подгруппы и каждой подгруппе поручить определенные элементы общей картины.

Трель телефонного звонка застала ее с намыленными волосами, с которых лились потоки воды. Крышка шампуня выскользнула из рук и закатилась под ванну. Подхватив на ходу полотенце, Аглая накинула его на голову и взяла трубку мокрыми пальцами:

– Я слушаю.

Звонила заведующая.

– Аглая Леонидовна, завтра с самого утра зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет. Я хочу отправить вас на конференцию, вместо Есиковой. Та заболела и выйдет нескоро.

– А моя смена? – растерянно спросила Аглая, с тоской подумав о том, что придется тащиться куда-то в незнакомое место, может быть, даже на другой конец города. В прошлый раз на открытом занятии по математике она едва ли не час блуждала по новостройкам огромного квартала, вызывающего ассоциации с термитником.

– Найдем замену. Жду вас у себя.

Передернув плечами от холода, Аглая подобрала соскользнувшее на пол полотенце. Оно было вафельное, с крупной вышивкой крестиком по краю. Разбирая белье после переезда, Аглая обнаружила, что бабушка любила вышивать, потому что почти каждое полотенце украшала узорчатая кайма, чаще всего с красными петухами.

«Бабушка вышивала, а внучка чинит утюги», – машинально пробормотала она, прикидывая, что завтра ради конференции придется надевать не привычные джинсы, а выходные черные брюки, которые стали велики и сползали.

Новый телефонный звонок вселил надежду, что конференция отменяется, но взволнованный голос в трубке надсадно выкрикнул:

– Аглая Леонидовна, милая, помогите, у меня беда! Я уже всех обзвонила – никто не отвечает!

– Светлана Михайловна?

«Откуда вахтерша знает телефон? – пронеслось в мозгу. – Ах да, он же записан в журнале сотрудников на экстренный случай».

– Я… я… – Светлана Михайловна захлебнулась, перейдя на визг. – Мне срочно, очень срочно нужна помощь! Прямо сейчас! Немедленно! Иначе я не знаю, что произойдет!

– Я приду, скажите адрес, – успела выкрикнуть Аглая, прежде чем голос в телефонной трубке зашелся рыданиями. Насколько ей было известно, Светлана Михайловна жила одиноко. «Как Сергей Дмитриевич», – резанула и закрутилась в голове тревожная мысль.

Дослушивала она уже на ходу, прыгая на одной ноге, чтобы попасть в штанину джинсов. Шапка осталась лежать под вешалкой, и зимний ветер тут же превратил мокрые волосы в сосульки, торчащие в стороны ледяными морковками.

– Сумасшедшая! – крикнула ей вслед дама в норковой шубе, когда Аглая пулей промчалась мимо. На фонарях муниципалитет явно экономил, и от дома к дому приходилось пробираться в кромешной темноте, а потом долго искать номерные таблички. Видимо, в целях конспирации указатели оказывались прибитыми только с одной стороны дома.

Задохнувшись морозным воздухом, Аглая остановилась около огромной многоэтажки, раскрашенной странными коричнево-желтыми полосами. На расчищенном от снега пятачке женщина катала коляску с ребенком.

– Подскажите, где пятьдесят шестой дом?

– А вот он, – взмахом руки женщина указала на типовую башню, опоясанную проходными балконами. У единственного подъезда с распахнутыми дверями стояла карета «скорой помощи», и два санитара в белых халатах затаскивали внутрь носилки, прикрытые клетчатым одеялом. Опоздала! У Аглаи неприятно заныло под ложечкой. Осторожными шагами она приблизилась к машине, наткнувшись на острый взгляд фельдшера, в котором ясно читалась неприязнь к зевакам, досужим до чужих неприятностей.

Оперев на одно колено медицинский саквояж, он щелкнул замком и резко бросил в Аглаи-ну сторону:

– Что, интересно?

– Нет, что вы, – она показала пальцем на кузов, – я работаю с этой женщиной. Прибежала помочь, а уже поздно. Можно я поеду с вами в больницу?

Фельдшер неожиданно ухмыльнулся:

– Прокатиться с нами можешь, конечно. Потом. Если захочешь. Только пациент у нас не женщина, а мужчина.

Ожидая услышать другой ответ, она не сразу осознала слова фельдшера и возмутилась:

– Какой мужчина?

– Обыкновенный. Хомо сапиенс с алкогольным отравлением.

Поставив саквояж в салон, фельдшер двумя руками закрыл дверцы машины. Шофер включил двигатель. Это заставило Аглаю очнуться. Она рванула в подъезд, чувствуя, как остановившееся было сердце забилось с новой силой. Светлана Михайловна жила на пятом этаже, а лифт стоял на десятом. Аглая не стала ждать, пока спустится кабина, и побежала вверх, на одном дыхании перепрыгивая через несколько ступеней.

– Светлана Михайловна, откройте, это я, Аглая! – Аглая жала и жала кнопку звонка. – Светлана Михайловна!

– Светлана Михайловна ушла, – сказал вдруг над ухом спокойный мужской голос.

– Как ушла?

Обернувшись, Аглая встретила взгляд шоколадных глаз, которые смотрели на нее с затаенной усмешкой.

* * *

– Светлана Михайловна ушла гулять с собакой. Я только что с ней поздоровался.

Глядя на нее, молодой мужчина с аккуратной русой бородкой едва сдерживал смех. Сбросив со лба прядку спутанных волос, Аглая поняла, что выглядит дико: глаза безумные, волосы как мочалка из морозилки, из расстегнутой куртки виднеется ворот толстовки, второпях надетой наизнанку.

Его неуместная веселость вызвала у нее гнев. Быстрым движением запахнув куртку, она сердито выпалила:

– Вы, наверно, обознались. Светлана Михайловна звонила мне, плакала и просила о помощи.

– Ах, это… – мужчина переждал, пока Аглая несколько раз яростно нажмет кнопку звонка и примирительным тоном сообщил: – Кажется, я должен вас просветить, что наша дражайшая Светлана Михайловна частенько устраивает подобные шоу. Поводы, знаете, самые разнообразные. Например, буквально вчера у Светланы Михайловны рвало кошку, а на прошлой неделе ей показалось, что соседи сверху подбросили на балкон дохлую крысу.

– Она что, сумасшедшая? – севшим голосом спросила Аглая.

– Ну, не знаю, я не психиатр, – сказал мужчина. – Может быть, просто мнительная. Мы, соседи, уже привыкли и не реагируем. Значит, теперь она взялась за сотрудников детского сада. Я ведь не ошибаюсь? Вы, наверно, воспитательница?

– Воспитательница. И что? Как бы то ни было, человек звал на помощь, и надо до конца выяснить, в чем дело.

Не собираясь сдаваться так быстро, Аглая еще раз позвонила в дверь, теперь уже из чистого упрямства. Кроме того, мужчина стоял как приклеенный и не собирался уходить, а она не была расположена ставить себя в глупое положение.

Двумя пальцами он отнял ее руку от звонка, но не отпустил, а крепко взял за запястье:

– Знаете, что мы сделаем?

– Мы? – удивленно переспросила Аглая.

– Ну да, мы. Я же не оставлю вас стоять на лестнице с обледеневшими волосами. Кроме того, здесь дует. – Они одновременно посмотрели на окно с перекошенной рамой, откуда нещадно си-фонило. – Мы сейчас пойдем ко мне, попьем чаю, и вы услышите, как вернется Светлана Михайловна. Меня, кстати, зовут Евгений Борисович.

– А я – Аглая Леонидовна, – понижая тональность разговора, ответила Аглая.

Она была точно такой, как описывала эта старая курица Светлана Михайловна: красивая и рыжая, с бровями вразлет над глазами цвета весны. Когда Аглая задохнулась от ярости, плотно сжатые губы изогнулись полумесяцем. Евгений Борисович едва не застонал, так захотелось прижать лицо к тонкой шее и укусить молочную кожу, чувствуя, как к нему переходит частица ее силы.

Наверное, в какой-то момент от восторга он перестал владеть своим лицом, потому что Аглая отшатнулась. Евгений Борисович понял, что сейчас она развернется и уйдет, поэтому поспешил расцвести в самой обаятельной улыбке, на которую был способен.

– Аглая Леонидовна, прошу вас, не отказывайтесь. Чайник вскипит за несколько минут. Вы, кстати, что любите, чай или кофе?

Он выстраивал предложения так, чтобы втянуть ее в беседу. Сейчас главное – уболтать, уговорить, расслабить, а потом немножко гипнотической техники, капля нейролингвистического программирования, и птичка в твоих руках. Единственным препятствием был крестик, проглядывающий в вороте футболки, – совсем крошечный, почти детский. Евгений Борисович старательно отводил глаза от его золотого блеска, как от дуги высокого напряжения. С православными всегда получалось труднее, словно маленький кусочек металла на шее имеет свойство щита ратников.

С затаенной радостью, Евгений Борисович увидел, как из Аглаиных глаз исчезло сердитое выражение.

Он мягко повторил вопрос:

– Так чай или кофе? Со сливками?

– С сахаром, – сказала Аглая, и Евгений Борисович в душе отпраздновал первую победу.

Отрезая гостье путь к отступлению, он распахнул дверь своей квартиры и включил свет в прихожей. Бронзовые лампы эпохи модерна вспыхнули и отбросили теплый свет на массивную дубовую вешалку с инкрустированным козырьком. Угольками блеснули стеклянные глаза чучела совы над старинным зеркалом. Продавец клялся, что зеркало из квартиры Керенского. Евгению Борисовичу льстила мысль о равенстве с Керенским, хотя бы перед гладью стекла.

Обставляя квартиру, Евгений Борисович сразу решил – никакого новодела. У него все должно быть солидно, дорого и с индивидуальностью. Ради права жить самостоятельно пришлось отсуживать у родителей свою долю в обширной квартире в центре Нижнего Новгорода и пройти через выматывающую процедуру размена, результатом которого стал переезд в Петербург.

Нанятый дизайнер первым делом предложил перенести кухню в гостиную, выгородив угол мраморной стойкой. Таким образом, стандартная двушка преобразовалась в трехкомнатную квартиру с парой спален. Особой гордостью Евгения Борисовича была дверная арка, которую поддерживали Ангелки с иконостаса католической церкви. Краснодеревщик вписал Ангелочков точно по углам проема, создавая иллюзию некоего алтаря, скрытого за вишневым занавесом из органзы.

– Я не признаю дверей внутри квартиры, – пояснил Евгений Борисович, подметив заинтересованный взгляд Аглаи. – В помещении должно быть много света и воздуха.

Отодвинув рукой занавес, он ввел ее в комнату, где царил шикарный кожаный диван на львиных лапах. Старинный шкаф со сдержанным достоинством хранил фолианты, расположенные в живописном беспорядке. На нижней полке с продуманной небрежностью лежала раскрытая книга на старонемецком языке.

– Присаживайтесь, Аглая Леонидовна, а я пойду варить кофе, – Евгений Борисович помедлил, – или все-таки чай будете? С медом, на травах. Гарантирую, вы никогда такой не пробовали.

Ожидая ответа, Евгений Борисович внутренне замер, и очень обрадовался, когда та послушно кивнула:

– Хорошо, чай.

Заваривая чай, он смотрел, как Аглая неспешно прошлась по комнате, но садиться не стала, остановилась у окна.

«Высматривает Светлану, – понял Евгений Борисович и усмехнулся. Он сам лично посоветовал Светлане Михайловне пойти прогуляться сразу после звонка Аглае. – Пусть ждет, Светлана будет гулять еще часа два».

Ему хотелось прямо сейчас подойти, взять Аглаю за руки, заглянуть в глаза и заболтать до полусмерти, но он медлил, давая ей осмотреться.

Плывущий по комнате запах трав расслаблял и дурманил. На тканом французском гобелене козлоногий сатир преследовал юную нимфу.

Черная ваза на круглом столике вбирала в себя темноту ночи.

– Чай готов, – сказал Евгений Борисович. – Я положил туда пару ложек донникового меда, – с чашкой в руках он подошел вплотную к Аглае. – Чувствуете, какой тонкий аромат? Терпкий и чуть горьковатый.

Она легко втянула ноздрями воздух, и Евгений Борисович увидел, как ее зрачки расширились и слезно блеснули.

Словно дирижируя невидимым оркестром, Евгений Борисович провел рукой перед глазами Аглаи. У него были длинные, красивые пальцы с округлыми ногтями и квадратный перстень, увенчанный кроваво-красным камнем. Когда перстень попадал в полосу света, внутри камня загоралась красная точка волчьего глаза.

– Мы с тобой будем ездить по свету. Ты увидишь Рим, Венецию, Флоренцию, – откуда-то издалека пробирался к ней голос Евгения Борисовича. При перечислении его интонации стали монотонными. – Аглая, тебя интересует искусство?

«Что он говорит? При чем здесь искусство? – отвлеченно блуждали обрывки мыслей.

Сквозь теплую волну забытья, Аглая почувствовала, как к ее губам приблизилась чашка с чаем. Она облизала пересохшие губы и сделала большой глоток, мягким комком упавший в желудок.

Нью-Йорк, 2014 год

Сегодня был день примерки свадебного платья, и Тесса вымоталась до предела. Сперва пришлось сидеть в бутике и смотреть, как продавщицы выносят одно платье за другим.

Менеджер трещала без перерыва:

– Обрати внимание на этот фасон. Его обожает Памела Андерсон… Такую ткань всегда выбирает Дженнифер Лопес… В подобном платье выходила замуж Джоан Коллинз, кстати, муж младше ее на двадцать три года.

Шифон сменял парчу, парча кружево, пару раз вместо платья предлагали золотые трусики с топиком-стрейч и ковбойскими сапогами. Казалось, что образцы и фасоны будут показывать бесконечно…

Закинув ноги на спинку дивана, Тесса потерла глаза и нажала кнопку пульта, поднимающего жалюзи. С легким шуршанием серебристые пластинки поползли вверх. Она снимала квартиру на пятнадцатом этаже Западной Десятой улицы Манхэттена, и диван был поставлен с таким расчетом, чтобы лежа видеть бетонный шпиль небоскреба напротив. По вечерам сотни окон ярко отражали закатное солнце лиловым цветом.

Кстати, стоит заказать свадебный букет с легкой лиловой ноткой, она придаст облику изысканности.

За день пришлось перебрать и перемерять, наверное, сто платьев, а потом покорно стоять, подобно лошади в стойле, и ждать, пока портниха не подгонит по фигуре длину подола. Результат мучений получился сногсшибательный. Тесса хмыкнула, представив, как загорятся глаза Филиппа, когда она появится перед ним в воздушно-лунном платье, затканном серебряными нитями. Легкая фата до плеч, глаза долу. На свадьбе она будет сама невинность и очарование.

Филипп предупредил, что в его семье принято венчаться в православной церкви, поэтому ей предстоит принять Православие. Бедненький глупыш волновался, как она воспримет перемену религии. Тесса закинула руки за голову и сладко выгнулась на подушках, подражая Женщине-кошке из своего любимого фильма. Конечно, она с радостью согласилась стать – как это? – ортодокс. Любая нормальная девушка, если у нее есть хоть одна извилина в мозгу, ради виллы в Париже и наследственной фирмы перекрестится, хоть в религию индейцев племени майя.

Чтобы разогнать кровь, Тесса пошевелила пальцами ног, вяло подумав, что зря купила слишком узкие туфли, в следующий раз надо брать на размер больше.

Свадьбу было решено отпраздновать в Париже, а медовую неделю провести на Мальдивах, в пятизвездочном спа-отеле. Перевернувшись на бок, Тесса дотянулась до столика, где лежала пачка рекламных проспектов, и в который раз полюбовалась цепью бунгало на воде посреди лагуны. Цена в полторы тысячи долларов за ночь обещала райское блаженство: вкусную еду, старое вино и успокаивающий массаж горячими камнями. А по утрам в белоснежном халате можно прямо с террасы любоваться морским дном в золотом песке.

Сперва для свадебного путешествия Тесса задумала круиз по Средиземному морю, но в круиз они с Филиппом не укладывались по времени.

Картинка за картинкой, глянцевая реклама приоткрывала дверь в жизнь, где не будет вечной беготни за клиентами с унизительной просьбой о покупке, спрятанной за цепочкой пустых слов. Филипп обещал подумать о крошечной картинной галерее в качестве свадебного подарка. Ничего себе! У нее будет своя галерея! Для начала в Париже, потом в Нью-Йорке.

Не в силах лежать, Тесса вскочила и взволнованно прошлась по комнате, веером расшвыривая по полу листки рекламы. Прежде чем упасть, они кружили в воздухе осенними листьями.

Когда под руку попался толстый переплет, Тесса замерла на лету, потому что прежде никогда не забывала просмотреть каталоги аукционного дома «Сотбис». С первой страницы на нее смотрело вытянутое лицо женщины в зеленой шляпе, работы Амадео Модильяни.

Продавец, конечно, пожелал хранить инкогнито. От предчувствия интересного торга у Тессы зачесались ладони. Прошлый Модильяни ушел за сорок семь миллионов долларов, и одна только мысль, что она может оказаться рядом с будущим владельцем картины, заставляла кровь бурлить. Правда, сейчас это не картина маслом, а рисунок, но миллионов на десять он потянет. Говорят, при жизни в Париже Модильяни продавал свои рисунки за тарелку супа или стакан вина. И почему никто не изобрел машину времени? Тесса подумала, что ради работ нищих гениев даже взяла бы курсы кулинарии.

Тесса снова взглянула на женщину в шляпе:

«Если бы у меня была такая внешность, то я бы застрелилась», – сказала она, не преминув оценить себя в зеркале.

Санкт-Петербург, 2014 год

Бушующая весна кипела хлопьями яблоневого цвета и декорировала здание областного Дома культуры окантовкой из свежей зелени. Сквозь трещины асфальта отважно торчали головки мать-и-мачехи. Из открытых фрамуг доносились радостные возгласы и смех, музыка то затихала, то смолкала.

Мужчина в спортивном костюме прекратил пробежку и неодобрительно обвел глазами пятачок автостоянки, плотно забитый машинами.

– Опять шабаш.

Хотя он ни к кому не обращался, проходящая мимо женщина согласно кивнула:

– И не говорите. Каждую пятницу ни пройти ни проехать. Надо на директора жалобу писать. Пусть лучше концерты устраивает, чем это безобразие. Вон, послушайте, что там творится.

В подтверждение ее слов, из чрева Дома культуры пронзительно завыл саксофон, исторгая мелодию сродни кошачьему оркестру на чердаке заброшенного дома.

…Аглая нажала кнопку пульта, и джазовый визг смолк, уступая место лирике Генделя. По широкому мультимедийному экрану полетела стая быстрокрылых чаек. Евгений Борисович толчком вскинул вверх руку, призывая слушателей к вниманию. Его белый костюм эффектно выделялся на фоне темных кулис. Перед выступлением он специально попросил администратора сфокусировать свет на своей персоне. На низком столике лежал обязательный атрибут каждого собрания – букет алых роз и обыкновенный садовый секатор.

Быстрым, незаметным публике глотком Евгений Борисович прочистил горло. Его голос победно взвился под своды зала:

– Запомните, лидерство – это не подарок Бога, а категория успеха, которая должна заполнять всю нашу душу. От природы достается только красота, все остальное в наших руках. Да и красоту мы можем купить за деньги, – Евгений Борисович переждал волну смешков. – Лидер долго не размышляет – он решает! Лидер не комплексует – он решает и действует! Лидер не останавливается на достигнутом – он решает, действует и добивается успеха! Успех – вот тот поршень, который толкает нас вверх, навстречу власти и богатству! Вы хотите стать лидерами?

– Йес, йес, йес! – разноголосо взревела толпа в большом зале. От духоты и скученности воздух пропитался запахом пота и парфюма. В искусственном освещении стеклянно блестела испарина на разгоряченных лицах. Вентиляция барахлила, и было жарко.

Перехватив у Аглаи микрофон, Евгений Борисович легко сбежал со сцены и сунул микрофон долговязой девице в рваных джинсах:

– Скажи, что ты хочешь больше всего? Говори громко, четко, для всех. Чтобы желание исполнилось, слова должны заряжаться общей энергией.

Девица активно затрясла сосульками дредов:

– Денег, чтобы не работать!

Евгений Борисович повернулся на каблуках:

– Поддержим юного лидера, друзья!

Со всех сторон дружно грянуло:

– Йес, йес, йес!

– Молодой человек, ваше желание, – микрофон переместился к прыщавому парню с оттянутой нижней губой. Он прижимал к себе молоденькую девочку, похожую на белую мышку.

Парень испуганно выкатил глаза, и Евгений Борисович тихонько ткнул его в бок:

– Ну, не стесняйтесь, юноша, здесь все свои, посмотрите вокруг, вы среди друзей.

– Йес! – взвизгнула девица с дредами.

– Я хочу, – парень глубоко задышал, – я хочу… – его лицо налилось бордовой краской. Он метнул взгляд на свою девушку.

– Подумай пока, дружок, – под смех окружающих, Евгений Борисович хлопнул его по плечу и едва увернулся от незапланированных объятий бойкой поклонницы.

Разрумянившаяся красавица была одета в джинсовые шортики и красную блузку с огромным вырезом, по плечам мотались блондинистые пряди волос. Явно намереваясь поцеловать Евгения Борисовича, она вытянула губы трубочкой, и тот, избегая опасной ситуации, протянул ей микрофон:

– Ваше желание, девушка.

Микрофон усилил серию шумных вздохов, прерванных протяжным воплем откуда-то из глубины пышной груди:

– Богатого мужа.

– Девушка хочет богатого мужа! Мудрое желание, – поддав напору в голос, провозгласил Евгений Борисович. – Поддержим нового лидера!

– Йес, йес, йес! – зашлась в экстазе толпа.

В середине зала увлеченно целовалась молодая пара. Особняком держалось несколько пожилых дам, сбившихся в компанию. В руках они держали по бутылке с водой, и, когда он начинал говорить, дамы тянули бутылки в сторону звука – заряжали воду.

Краем глаза Евгений Борисович взглянул на Аглаю, которую в первый раз взял с собой в качестве ассистентки. Она слегка побледнела, но держалась бодро, напряженно глядя в зал, поверх людских голов. На медных прядях волос играли блики света.

Он залюбовался – хороша! Изысканная особа, не ширпотреб местного разлива, как вон та деваха с томной улыбкой и козьими глазами.

Собственно, отведенная Аглае роль сводилась к простому: «подай, принеси и подержи микрофон». Но главная цель: улыбаться, улыбаться и улыбаться.

– Твоя задача свести мужчин с ума, – внушал перед выходом на сцену Евгений Борисович. – Для женщин кумир – я, приманка для мужчин – ты. Нам надо заворожить, привязать их к себе, стать для них близкими, но недоступными. Все люди, что окажутся здесь сегодня, должны прийти и завтра, и послезавтра. Запомни, мы дарим им свободу и учим летать, освобождаем от зажатости.

Условленным сигналом Евгений Борисович дал знать, чтобы Аглая налила ему стакан воды, потому что от жары осип голос, и двинул назад к сцене. Десятки рук тянулись к нему, чтобы прикоснуться, десятки глаз ловили каждое его движение, в уши волнами били крики, которые он умел исторгать из толпы. В такие мгновения Евгений Борисович ощущал собственное могущество над человеческим материалом. Жалкие людишки, орущие и прыгающие по мановению его руки, вызывали у него насмешливое презрение.

Не доходя до края сцены, он в последний раз поднес к губам микрофон:

– Итак, друзья мои, на этом занятии мы с вами научились правильно формулировать свои желания. Теперь мы возьмем желания за шиворот и потащим их к победе, даже если жизнь будет строить козни. Запомните, пройдет ровно шесть дней, шесть часов и шесть минут, и робкие станут смелыми, некрасивые – красивыми, глупые – умными, а больные здоровыми. Надо только смести с пути все препятствия. Все – это значит все. Неважно, какой ценой. Важен результат и напор. А теперь дружно ответим: мы будем лидерами?

– Йес, йес, йес, – зашлась в экстазе толпа.

Картинно поведя головой, Евгений Борисович взял розу, поданную Аглаей, и щелкнул секатором. На пол дождем посыпались колючки.

– Вот, что мы сделаем с тем, что цепляет цветок нашей жизни! Убираем нерешительность, убираем колебания, убираем жалость!

Девицы в зале захлопали в ладоши.

Он выхватил глазами тихую девушку в очках и метко отправил цветок в ее сторону. Та схватила его со счастьем утопающего, заполучившего соломинку. Евгений Борисович сделал зарубку в памяти, что очкастая овца может оказаться полезной.

Как было оговорено заранее, микрофон перешел к Аглае. Придерживая длинный подол платья, она встала посреди сцены.

«Истинная валькирия», – подумал Евгений Борисович, ощутив прилив торжества.

Аглая одарила зал улыбкой, от которой мужчины приосанились.

– Друзья, в этот раз Евгений Борисович подготовил для вас методику нового тренинга, – загомонившая было публика на миг притихла, рассматривая глянцевую обложку брошюры в ее руках. – Всего пятьсот рублей, и вы перейдете на новую ступень Школы лидеров.

Как учил Евгений Борисович, она сделала глубокую паузу, ожидая, пока в ответ не раздастся могучее:

– Йес, йес, йес!

* * *

От окна несло весенней сыростью. В расчете на тепло, батареи выключили неделю назад, но погода повернула вспять, затопив город холодными просечными дождями.

На газоне с бутонов сирени стекали крупные капли воды, а трава казалась застоявшимся болотом, в котором копошатся мокрые воробьи.

Неделя выдалась сумасшедшая, потому что Школа лидеров набирала обороты и Аглае приходилось работать от зари до зари. как шахтеру с отбойным молотком. На ней лежала обязанность заказывать афиши, выпускать брошюры к очередному собранию лидеров, договариваться с арендой помещения и, само собой, быть в роли ассистента на выступлениях Евгения Борисовича.

В последний раз на сцене гулял сквозняк. В легком платье Аглая продрогла до костей, которые сейчас выламывало нудной болью. Чтобы избавиться от озноба, она натянула на ноги шерстяные носки и включила чайник попить чаю с малиновым вареньем. Варенье подарила Екатерина Васильевна – бабушка ее воспитанника Коли Лукина. Передавая баночку, Екатерина Васильевна заметила:

– Что-то вы, Аглая Леонидовна, совсем перестали улыбаться. Может, у вас неприятности?

Произнесенное вскользь засело в душе как заноза, и Аглая заметила, что ненароком поглядывает в зеркало, ища на своем лице тень улыбки. Ее и вправду не было, потому что лицо с натужно растянутыми губами скорее напоминало маску, надетую по мере необходимости.

Порой, после очередной встречи с Евгением Борисовичем, Аглая ощущала себя дряхлой старухой с гудящим котлом вместо головы. Она билась в странной паутине, из которой никак не удавалось вырваться, и единственное, что получалось инстинктивно, это никогда не оставаться с Евгением Борисовичем один на один. Пусть с трудом, но пока удавалось выкручиваться.

Осознание происходящего случилось не сразу, а постепенно, словно бы она ступенька за ступенькой спускалась в глухой подвал без тепла и света. То есть свет был, но искусственный, который никогда не сможет заменить настоящего солнца.

Много раз она собиралась порвать отношения с Евгением Борисовичем и вернуться в прежнее состояние взвешенной радости, но каждый раз медлила. Сначала было интересно посещать Школу лидеров, потом появились обязанности, отказаться от которых – значило подвести, не последнюю роль сыграла высокая зарплата, избавившая от необходимости искать деньги для помощи маме. Но на душе было муторно, и однажды Аглая заикнулась Евгению Борисовичу об уходе. Глядя в ее глаза долгим взглядом, Евгений Борисович произнес несколько непонятных слов, наполнивших сознание тягучим равнодушием к происходящему.

Сегодня вечером Евгений Борисович ждал ее к себе в гости.

Чайник вскипел. Аглая выпила большую чашку чаю с вареньем, но озноб продолжал трясти, и она обрадовалась, сообразив, что не на шутку заболела. Термометр показал тридцать восемь и пять. Отлично!

Достав из ворота крестик, Аглая поцеловала его пересохшими от жара губами и, обращаясь к Сергею Дмитриевичу, прошептала:

– Я знаю, это вы за меня упросили. Обещаю, я смогу вырваться.

Мобильный телефон нашелся на месте телевизионного пульта.

Перед тем как сделать вызов, она перевела дух:

– Евгений Борисович, я заболела. У меня высокая температура, поэтому я не приду.

* * *

– Опять двадцать пять! Ворожит ей кто-то, что ли?!

Евгений Борисович с размаху швырнул телефон на диван и хлопнул рукой по столу.

Чтобы унялась злость, ему пришлось выпить большую рюмку коньяка с пометкой ХO – особо старый. Тот день, когда ему придется перейти на трехзвездочный, он не переживет.

Мягкий привкус горького меда немного расслабил намечавшийся желудочный спазм и огнем пробежал по жилам, раскрывая дыхание. На закуску Евгений Борисович присыпал сахаром дольку лимона.

– Предательница!

Сегодня он собирался сделать Аглаю своей окончательно и бесповоротно, и вот – дурацкая температура. Это была уже не первая попытка сломать Аглаю, но каждый раз что-то шло наперекосяк: то в его квартире прорывало трубу, то банк требовал срочно переоформить вклады, то у новой машины отказывала электроника.

Ради перехода отношений с Аглаей на следующий уровень в холодильнике ожидало серебряное ведерко с дорогим шампанским и хрустальная креманка черной икры, само собой астраханской. Иранскую икру Евгений Борисович не признавал.

На смену раздражению пришел страх, что он мог подхватить грипп от Аглаи и тоже свалиться с болезнью. Двумя пальцами Евгений Борисович пощупал себе лоб и, подойдя к зеркалу, тщательно исследовал поверхность языка и белки глаз, оттянув веко. От угла глаза побежала вниз острая морщинка. Он раздосадованно отвернулся, все же успев отметить благородный винный блеск рубина в печатке из лимонного золота. Перстень был куплен во Флоренции на Мосту ювелиров в честь получения первого денежного транша от международного фонда.

Значит, долгожданный вечер идет насмарку. Евгений Борисович засунул руки в карманы трикотажной блузы «а ля свободный художник» и покачался на носках, прикидывая, как бы убить время. Он не любил оставаться один, потому что бешеная энергия, которая выплескивалась из него во время собраний, в свободное время перерастала в психоз, требуя бурной деятельности, хотя бы и бессмысленной. Ему постоянно был нужен собеседник. Порой Евгений Борисович ловил себя на том, что во сне произносит длинную речь, совершенно забывая, в чем ее суть.

В детстве он был очень молчаливым ребенком. Наверное, потому, что в доме без умолку звучал лепет старшей сестры Гали. Галочки, как называла ее мать.

Воспоминания о Гале побудили его налить себе новую рюмку коньяка.

У сестры был глубокий ДЦП, и, когда ей исполнилось десять лет, родители решились на второго ребенка.

Ему всегда претила мысль, что он рожден ради компенсации за дуру с открытым ртом, из которого вечно стекала нитка слюны. Он так и не смог привыкнуть к виду ее скрученных в узел рук, похожих на паучьи лапы.

Евгений Борисович опустился на диван и окунул босые ноги в мягкий шелк ковра. Ступни приятно защекотало. Сквозь мягкую ткань блузы спина ощутила гладкость кожаной обивки. В доме его родителей все было предельно скудно. Даже сейчас, спустя годы, он мог без запинки назвать количество дырок на старых тюлевых занавесках. Другим детям родители дарили яркие игрушки и приносили в детский сад шоколадные конфеты в хрустящем целлофане. На детские праздники мальчики приходили в красивых костюмчиках с галстуками-бабочкой, а он носил одну единственную рубашку, из которой некрасиво торчали кисти рук. Зарплата родителей уходила на Галю.

С виноватым видом мама упрашивала:

– Пожалей Галочку, сынок. Ей нужны лекарства. Посмотри, сестренке очень больно.

Отец прятал глаза:

– Ты же мужик, должен терпеть.

Евгения Борисовича – тогда Женю – трясло и от этого «потерпи», и от коровьих глаз сестры, которые смотрели на него с неизменной жалостью. Непостижимо, но эта дура его еще жалела!

Иногда, не в силах сдержать свою ненависть, он подбегал к Гале и по-крысиному кусал ее, норовя крепче стиснуть зубы. У сестры были тонкие, сухие руки и ноги, поэтому следы от зубов долго горели на коже красными пятнами.

А она не жаловалась, молчала. За это молчание он тоже презирал ее и старался сделать еще больнее.

Евгений Борисович поймал себя на том, что постукивает перстнем по краю рюмки, выбивая хаотичную дробь. Дотянувшись до журнального столика, он поставил рюмку и включил свет. Торшер цветного стекла рассыпал по белому ковру разноцветные блики.

Сейчас, когда его окружает богатство, можно забыть о былой нищете. Единственное – очень трудно вытравить из души гнетущее чувство долгого унижения. Особенно остро оно резануло на школьной линейке в первом классе, когда он, с букетом чахлых астр, увидел свою маму среди толпы других родителей. Хотя ради праздника мама прихорошилась и даже накрасила губы, на фоне женщин в нарядных платьях она все равно выглядела убого. Но самое страшное – мама была старой!

– Та тетенька в старой кофте – твоя бабушка? – ехидно спросила большеглазая девочка с охапкой пунцовых цветов. На голове у девочки качал гофрированными лепестками огромный капроновый цветок. У Жени было ощущение, что его ударили по лицу. Едва не плача и трясясь от стыда за мать, он неразборчиво буркнул:

– Я вообще не знаю эту Бабу Ягу.

Школа, преобразованная в гимназию, находилась в центральном квартале и считалась престижной. Утром подъезды к школе перекрывал поток дорогих машин, выплевывавших наружу папенькиных дочек и маменькиных сынков. Их жизнь казалась мальчику Жене волшебной сказкой, наполненной игровыми приставками к телевизорам, видеоплейерами, и, само собой, белоснежными холодильниками со всякими вкусностями. Воображение рисовало связки вареной колбасы, коробки с соками, жареную курицу, от которой всегда можно оторвать хрустящую ножку. И мороженое!

Мама покупала мороженое только по выходным – ему и Галочке. В отличие от сестры, которая неряшливо размазывала мороженое по лицу, Женя проглатывал свою порцию в один миг. От этого в животе становилось пусто и холодно. Дошло до того, что он перестал ходить в столовую – боялся торопливой едой выдать вечный голод. В царстве сытых он чувствовал себя чужаком, пока внезапно не понял, что с легкостью умеет управлять людьми. Главное, вовремя угадать то, что человек хочет услышать. Новое знание подарило ему сладкое и тайное чувство превосходства и наслаждения своей властью. С виртуозностью опытного пианиста он как на рояле играл на маленьких человеческих слабостях.

Его одноклассники и учителя вдруг предстали перед ним бумажными куклами, которых он может разложить на парте по своему усмотрению. Удивительно, что кроме него никто из учеников не догадался подметить тоску в глазах одинокой учительницы и ласково погладить ее по руке. Сына директора школы он поставил на место, рассорив с дочкой депутата горсовета. Хулигана Яковлева оказалось достаточно подначить угнать отцовскую машину, и наутро тот пришел с зареванным лицом и подбитым глазом.

Манипулируя людьми, Евгений Борисович играючи окончил школу и сразу после совершеннолетия потребовал от родителей размен квартиры, чтобы подальше уехать из ненавистного Нижнего Новгорода и начать жизнь с чистого листа.

Он не хотел быть первым или главным, он жаждал стоять над всеми – стать властителем душ, чтобы народы и судьбы подчинялись воле его руки.

Париж, 2014 год

Приглашения на свадьбу Филипп заказал с обрезом цвета тусклого золота – так хотела Тесса.

Красный глянец бумаги наискосок пересекала тисненая белая роза – символ чистоты и нежности. Тесса мечтала о пышной свадьбе в старинном парке с множеством приглашенных, но Филипп уговорил ее согласиться на промежуточный вариант в пятьдесят гостей. Венчание и фуршет в Париже, а банкет в Нью-Йорке, где Тессе хотелось покрасоваться перед знакомыми. Как догадался Филипп – показать себя во всей красе. Он снисходительно относился к ее тщеславию, находя его немного забавным, но в целом вполне милым. Красивым женщинам позволительно иметь маленькие слабости.

Удивило только то, что Тесса отказалась пригласить на свадьбу своих родителей, ссылаясь на их занятость. Правда, она объяснила, что выросла в семье известных адвокатов и мать с отцом работают с утра до ночи, выматываются, поэтому отношения в семье напряженные. Но разве бракосочетание единственной дочери не повод, чтобы наладить отношения?

Скрывая от Тессы свои планы, Филипп решил, что после свадьбы первым делом постарается познакомиться с новыми родственниками и сделать жене прекрасный сюрприз в виде семейной гармонии. В конце концов, даже адвокаты любят своих детей, и неважно, кто сделает первый шаг к примирению.

Филипп разложил приглашения по конвертам и с некоторым раздражением обнаружил, что находится в состоянии непонятной нервозности, словно бы в глубине души плещется легкая рябь от морского бриза.

Приподнятое настроение последнего времени ушло, преобразовавшись в тревогу: не совершает ли он ошибку? В уме крутились тысячи разных мелочей. Вспоминалось холодное непонимание в глазах Тессы, когда он рассказал о судьбе тети Вари, и то, как она презрительно отозвалась о тех, кто живет в бедности. Но самое неприятное, он стал постоянно сравнивать Тессу с мамой и бабушкой и сравнение это оказывалось явно не в пользу невесты.

Чтобы отогнать навязчивые мысли, Филипп решил сварить себе кофе и спокойно посидеть полистать книгу. Чтение всегда умиротворяло. Скорее всего, его настроение объясняется предсвадебным психозом, и, едва они рука об руку встанут у алтаря, в душу снова вселится та уверенность, какую обязан иметь каждый глава семьи. Ища поддержки, Филипп взглянул на иконостас: святой Игнатий в мягком отблеске благородной седины взирал с иконы спокойно и мудро.

Хотя Филипп любил некрепкий кофе со сливками и сахаром, варил он его в турке, привезенной тетей Варей из Африки. Когда после смерти тети Варюши Филипп вступил в право владения, то первое, что сделал, – сварил кофе, а потом с чашкой в руке медленно обошел дом, много лет стоящий заброшенной сиротиной. В его стенах не было Варвариного духа, который остался витать в небе Африки. Ни старая мебель с запахом плесени, ни почерневшие от времени ставни, ни камин, давно забывший про пение огня в своем чреве, – ничто не вязалось с дорогим обликом уставшей женщины в тяжелой обуви и несуразной кофте. Любовь давно улетела из этих мест и больше не возвращалась, уведя с собой тени и воспоминания. Вот разве что медная турка, с выбитым по краю орнаментом и помятым днищем.

Ложкой на длинной ручке Филипп размешал в кипятке молотый кофе и задумался: в сущности, с тетей Варей они виделись не слишком часто, а связь между ними прочная – не разорвать. Варварина жизнь была как маячок, который указывает верный путь в тумане. Иногда он задумывался, нашел бы силы поступить как она? Уйти за любимым на край земли, пережить предательство, гибель ребенка, но не затаить зло, а напротив – исполниться любви, которая смогла согреть многих и многих. В вопросе, откуда у человека такие силы, Филипп не сомневался, как не сомневался в том, что Бог одинаково дает всем, но только единицы имеют волю взять дарованное. Слишком уж ответственна ноша, врученная Самим Господом.

Кроме тети-Вариной турки в доме остались старинное бюро, купленное в комиссионном магазине, и овальный столик красного дерева. На его краю остался след от станочка для холодной ковки. Бабушка Таня пользовалась станочком при изготовлении ожерелий. Когда Филипп был маленьким, он обожал наблюдать, как золотая проволока послушно свивается в затейливые спирали или улитки, и всегда просил разрешения нажать кнопку движка, изготовленного дедом Юрой.

Остальная обстановка подбиралась исходя из принципа минимализма и функциональности, не предусматривающего никаких вазочек или салфеточек: мало мебели – много солнца.

С чашкой кофе Филипп вышел на открытую террасу, мягко окутанную вечерними сумерками. Солнце еще не совсем сошло с небосвода, вспарывая синь горизонта тонкой бордовой полосой. Песней ветра шуршали листья старого каштана в соседском дворе. Между глотками кофе он набрал номер Тессы, чтобы обсудить приглашения на бракосочетание, но ее телефон по ту сторону океана был недоступен.

Санкт-Петербург, 2014 год

Офис Школы лидеров располагался в стеклянном кубике бизнес-центра, выстроенного современно, неброско и солидно. Зеленая ковровая дорожка мягко глушила шаги клерков, с деловым видом снующих по коридору. Девушка на высоченных каблуках несла в охапке кучу бумаг. Около кофейного автомата нетерпеливо переминалась толстуха с красными бусами.

Дверь с золотым логотипом Школы лидеров была в самом конце крыла, рядом с небольшим фонтанчиком в окружении настоящих пальм. Евгений Борисович ненавидел все искусственное. Прежде чем войти, Аглая представила, что прямо сейчас, в эту секунду, на нее с небес смотрит Сергей Дмитриевич. Быть вдвоем уже легче.

Секретарша Наташа, усиленно стучавшая по клавиатуре компьютера, подняла голову:

– Привет, Аглая! Хорошо, что ты пришла, – она показала глазами на кабинет Евгения Борисовича, – он очень сердился на тебя за срыв графика. Завтра занятие Школы, а я не успеваю позвонить в типографию. Кроме того, тебе привезли новое платье, обалденное! – Наташа гримасой изобразила восторг. – А еще Евгений Борисович сказал, что надо расторгнуть договор с Домом культуры и арендовать концертный зал. Кофе хочешь? У меня кофеварка заправлена.

Когда Наташа говорила, ее пальцы продолжали печатать, аккомпанируя коротким, рубленым фразам. На ней было черное шелковое платье с крохотным белым воротничком, что делало ее похожей на учительницу дореволюционной гимназии, как того требовал дресс-код Школы лидеров. Шикарные наряды предназначались только для сцены.

У Аглаи тоже было форменное черное платье, но она нарочно выбрала джинсы и футболку.

– Я увольняюсь, – сказала она Наташе и, не дожидаясь ответа, шагнула в кабинет Евгения Борисовича.

В темно-синих вельветовых брюках и кофейном поло с расстегнутым воротом, он полулежал в широком кресле и вполголоса репетировал речь для следующего собрания.

– Итак, друзья, возьмемся за руки, чтобы через нас потек поток силы, и хором скажем: «Мы лидеры, мы сметем со своего пути все препятствия!»

Увидев Аглаю, Евгений Борисович резко встал:

– Могла бы позвонить. Я уже хотел послать за тобой Наташу, – его взгляд пробежался по Аглаиной одежде: – Ты почему не в форме?

– Евгений Борисович, я пришла сообщить, что больше не буду у вас работать.

Чтобы голос звучал твердо, Аглая дома повторила эту фразу несколько раз, пока она не впечаталась в сознание.

Она увидела, как плечи Евгения Борисовича закаменели, а шея налилась краснотой.

Вперив в нее пронзительный взгляд, он тяжело задышал, и не успела Аглая опомниться, как ее лицо оказалось зажато в клещи его ладоней.

– Повтори, что ты сказала?

Евгений Борисович стиснул руки, и Аглая поняла, что ее голова сейчас лопнет. Не имея возможности вырваться, она застыла в нелепой позе на носочках, потому что он тянул голову вверх, словно хотел оторвать от туловища.

Ей было и больно, и страшно, но ярость брала верх. Аглая с силой пнула его ногой прямо в колено, обтянутое тонким вельветом.

– Я от вас ухожу!

Евгений Борисович громко выругался:

– Сначала сдохнешь! От меня так просто не уходят.

Он резко разжал руки, и Аглая едва удержалась, чтоб не упасть. От звона в ушах слегка подташнивало, но, главное, – ушло чувство страха, которое беспокоило перед тем, как она решилась сказать об уходе.

– Я думала, мы расстанемся по-хорошему! – отличная реакция помогла ей уклониться от пощечины.

В гнетущем пространстве, наполненном тяжелым дыханием Евгения Борисовича, они стояли друг напротив друга и выжидали, кто раньше шевельнется.

Евгений Борисович первым отвел глаза, борясь с желанием повалить ее на пол и пинать, пока она не начнет ползать у его ног и лизать ботинки. Чтобы взять себя в руки, ему пришлось припомнить занятия по психологии в Американском университете демократии, где слушателей учили технике ухода от конфликтных ситуаций.

– Вы сможете раздавить противника позже, – ощерясь искусственной улыбкой, поучала пышногрудая блондинка-профессорша. В отличие от поляка, соседа по кампусу, который во все глаза пялился в вырез профессорши, он тщательно записывал методику тренинга.

Концентрируя дыхание на диафрагме, Евгений Борисович сделал глубокий, спокойный вдох и выдох, дождался, когда расслабятся мышцы лица, и только потом сказал:

– Запомни, Мезенцева, с этого момента ты покойник.

* * *

– Никита, не бросайся песком, ты попадешь Оле в глаза, – сказала Аглая и встала со скамейки, чтобы пересчитать детей. Катя, Сережа и Боря катали машинки по столу в беседке. Лера и Юля менялись куклами. Пять человек сидели в песочнице. Двойняшки Бубновы пинали друг другу мяч. Таня и Ира качались на качелях. Новенькая девочка Анжела Баранова гонялась за мальчиками и осеняла их розовой волшебной палочкой с пластиковой звездой на конце.

На дневную прогулку вышли с пятиминутным опозданием, как частенько случалось после занятий по изодеятельности. Сегодня делали объемную аппликацию лубяной избушки для картонного зайца. Для бревен надо было накатать бумажные трубочки, а потом аккуратно выложить из них сруб домика. Самые ловкие успели дорисовать около избушки дерево и приклеить на него яблоки из пенопластовых шариков.

Убедившись, что прогулка идет своим чередом, Аглая встала с краю площадки, чтобы держать детей в поле зрения. Зверски хотелось спать и плакать. После ухода из Школы лидеров она постоянно находилась в состоянии приговоренной к смерти. Ночью, лежа без сна, вслушивалась в тишину, в которой витали слова, сказанные с тихим бешенством: «С этого момента ты покойник». Представить себя трупом оказалось несложно. Воображение рисовало убийцу на пороге квартиры, смотрящего на нее с жуткой усмешкой, растянутой от уха до уха.

Жить на первом этаже было страшно, потому что хлипкие решетки с проржавевшей основой служили скорее психологической преградой, чем реальной защитой. Каждый шорох за окном вызывал дрожь, от стука шагов за дверью начинало неистово колотиться сердце.

Что ее хранило? Только милость Божия.

В детском саду, среди людей и веселой суеты, страх ненадолго отпускал.

Аглая знала, что Евгений Борисович может быть опасным, как дикий зверь, но прошло две недели, а ее никто не побеспокоил. Телефон молчал, если не считать звонков от знакомых и мамы.

Она интересовалась насчет денег. В подъезде никто не подкарауливал и стекла в окнах не бил.

– Аглая Леонидовна, мне надо в туалет.

Маленькая, как кукла, Катя стояла рядом и крепко сжимала коленки. На Катином лице с выразительным страданием поблескивали большие глаза.

– Катя!!!

С лихорадочной быстротой Аглая стала расстегивать на Кате куртку, уже на ходу соображая, что на Кате надеты брюки на подтяжках и колготки.

– Ой, не могу терпеть, – причитала Катя, пока Аглая волокла ее к зарослям кустиков, – ой! Ой, все.

Аглая остановилась:

– Эх, Катя, Катя…

Катя с виноватым видом повесила голову, хотя глазенки посверкивали хитро и весело. Гулять оставалось еще сорок минут.

На Аглаину просьбу присмотреть за группой воспитательница с соседней площадки Ирина Николаевна понимающе махнула рукой и прокричала:

– Со всеми бывает. Иди, переодевай, не беспокойся.

Средняя группа была на втором этаже. Чтобы обернуться быстрее, Аглая схватила Катю в охапку.

– Катюшка, неси запасную одежду.

Катя потешно развела ладошки в стороны и пожала плечами:

– А у меня нет.

– Как нет?

Аглая едва не застонала. Рывком открыв Катин шкафчик, она бегло перерыла вещи. Пальцы остановились на спортивных трусиках и маечке:

– Быстро надевай, а я поищу чьи-нибудь колготки.

Вообще-то в группе всегда был запасной комплект белья, купленный лично воспитателями на всякий пожарный случай. Но сегодня, как на грех, колготки ушли в пользу Богдана. Катя расстегивала пуговицы с головокружительной медлительностью, явно наслаждаясь необычностью ситуации. Пока Аглая выискивала смену одежды, девочка с удовольствием барабанила по полу голыми пятками. Встав на колени, Аглая быстро втряхнула Катю в колготки Оли – спасибо запасливой Олиной маме, и строго предупредила:

– Не забудь, завтра вы должны вернуть Оле чистые колготки. Поняла?

Одеваясь, Катя приплясывала:

– Поняла, поняла, тра-ля-ля, тра-ля-ля.

Ее мордашка выражала крайний восторг.

Бегом, с Катей на руках, Аглая принеслась на площадку, еще издали успев отметить, что никто не дерется. Она осмотрелась. Вроде все на месте: Катя, Сережа, Боря, Лера, Юля… Не видно было только феи Барановой с волшебной палочкой.

– Анжела! Ребята, где Анжела?

Сердце тревожно подкатилось к горлу.

– Ирина Николаевна, я не вижу Анжелы.

– Какой Анжелы?

Ирина Николаевна подошла ближе, и в ее голосе зазвучала тревога.

– Анжела Баранова. Новенькая. В синей курточке, с волшебной палочкой, – мечась по площадке, Аглая лихорадочно осматривала кусты вдоль забора.

– Ах, эта, а я думала, что чужая девочка с родителями гуляет. Ее папа увел.

– Какой папа? Где папа?

– Обычный мужчина. Да ты не волнуйся.

У Аглаи потемнело в глазах. Не переводя дыхание, она кинулась к калитке из сада, чувствуя жаркую пустоту в глубине груди. Ноги сами несли ее, как по воздуху, потому что мысли не успевали за телом.

– Аглая Леонидовна, вы куда? – из окна кабинета окликнула ее медсестра. Дворник около мусорного бака испуганно посторонился.

– Анжела! – Аглае показалось, что ее крик упал и разбился о землю. – Анжела!

Из клумбы с анютиными глазками торчала розовая волшебная палочка.

Без всякой надежды, Аглая выскочила за ворота и сложила ладони рупором:

– Анжела!

Вдоль огромного дома с арочными проходами вела дорожка к остановке автобуса. Аглая летела по ней так, словно, добежав, упала бы мертвой.

«Ты покойник», – отдавалось в ушах стуком шагов по асфальту. Сейчас она с легкостью согласилась бы умереть, лишь бы найти Анжелу.

Анжела сидела на скамейке у последнего подъезда и ела мороженое. В тот миг, когда Аглая на подломленных ногах встала рядом, раздался звук СМС. Автоматически она нажала кнопку, успев зацепить взглядом сообщение:

«Ты еще можешь вернуться».

* * *

ЧП с Анжелой Барановой взбудоражило сотрудников детского сада, и к кабинету заведующей Аглая шла под аккомпанемент охов и вздохов. Старший воспитатель Марина Александровна с побелевшим лицом стояла у стены и прикладывала ко лбу влажную тряпку. Повар Люба в знак поддержки показала Аглае стиснутый кулачок. Вахтерша Светлана Михайловна спешно нажимала кнопки мобильного телефона.

В кабинете заведующей остро пахло валокордином, а медсестра убирала в чехол аппарат для измерения давления. Уходя, она кинула на Аглаю тревожный взгляд и тут же отвела глаза в сторону.

Заведующая с прямой спиной сидела в кресле и одной рукой теребила бусы на шее. При виде Аглаи на ее щеках вспыхнул нервный румянец:

– Как вы, Аглая Леонидовна?

– Я не имею права работать с детьми, – непослушными губами произнесла Аглая, – я принесла заявление об уходе.

Чтобы не разреветься, она стала смотреть в окно, где качались ветки рябины. Весной они с ребятами подкармливали деревце жирным перегноем. Некстати подумалось, что на следующую неделю была запланирована раскраска рябиновыми мотивами. Уже были вырезаны из картона двадцать две матрешки…

– Аглая Леонидовна, у всех нас были ошибки, – заведующая встала и обняла ее за плечи. – Например, когда я работала воспитательницей, один мальчик принес мамины бусы и съел их.

– Как съел? – тупо переспросила Аглая. Она все еще находилась в оцепенении, хотя внутри уже нарастала нервная дрожь.

– Так и съел, бусинку за бусинкой, – она крепче стиснула руку на Аглаином плече. – Потом несколько дней в ночном горшке раздавалось: стук-стук-стук. Теперь смешно, а тогда я плакала и хотела уволиться – не досмотрела.

Если бы мы увольнялись из-за любого инцидента, то на земле не осталось бы воспитателей. Вы прирожденный педагог, Аглая Леонидовна, поверьте моему опыту. Дошкольное воспитание – ваше призвание. Я понимаю, сейчас вы в стрессе, на эмоциях. Идите домой и отдохните, а с мамочкой Барановой я сама разберусь. Надеюсь, удастся уладить дело миром, – она вздохнула, – в крайнем случае, пообещаю перевести девочку в логопедию. От этого еще ни один родитель не отказывался. Ну а если нет – будем отвечать вместе. Я тоже виновата. Давно надо было закрыть эту единственную проклятую калитку.

Лучше бы заведующая кричала, ругалась и стучала кулаком по столу. Ее доброта мешала быть твердой, потому что хотелось уткнуться лицом в руки и сладко поплакать, откровенно выложив все свои проблемы. Но если остаться в саду, то завтра на месте Анжелы окажется другой ребенок. Подлость Евгения Борисовича предоставляла ей два выбора – с повинной головой вернуться к нему или уволиться и ждать возмездия.

Усилием воли Аглая заставила себя отстраниться от заведующей.

– Нет, я не могу остаться воспитателем и больше не буду работать в саду ни одного дня.

Заведующая села за стол и долго смотрела на заявление Аглаи, давая той время одуматься, а потом взяла ручку и наложила резолюцию.

* * *

Анжела спала на диване, прижав к животу плюшевого бегемота, больше похожего на собаку таксу. На полу валялась раскрытая книжка с картинками. Майя Баранова нагнулась поднять ее и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз читала дочери на ночь. Обычно, приходя из сада, они ужинали и занимались каждая своим делом. Анжела возилась с игрушками или надоедала глупыми вопросами, а она, Майя, общалась с друзьями в Интернете.

Свет не горел, и мерцающий экран ноутбука наполнял комнату иллюзией домашнего уюта. Полутьма маскировала слой пыли на мебели и разводы от швабры на грязном полу. Несмотря на позднее время, на столе лежал пакет чипсов и дымилась чашка с растворимым кофе. Это была уже третья чашка за вечер, потому что первые две Майя пила не разбирая вкуса. Внутри еще гнездился пережитой ужас, когда заведующая пригласила ее в кабинет и коротко рассказала о том, что случилось на дневной прогулке. Майя оцепенела. Буквально вчера по Интернету гуляла фотография пропавшего мальчика, а сегодня потерялась ее девочка. О том, что могло произойти, думалось сквозь приступы крупной дрожи, и коротко, хлестко, прямо под дых ударило понимание, что она могла бы не успеть почитать своему ребенку книжку, поговорить, посмеяться, поиграть в мячик. Простое счастье, на которое она никогда не обращала внимания, вдруг приобрело размеры земного шара.

Охладив ладонями горящие от возбуждения щеки, Майя припала к компьютеру и выбила дробь восклицательных знаков. На сайте питерских родителей она была зарегистрирована под ником Сахарная косточка.

«Внимание!!! Все мамочки запомните имя Аглаи Леонидовны Мезенцевой, воспитателя из детского сада “Ромашка”, которая халатно относится к работе и бросает детей одних на прогулке! Сегодня мою дочку едва не похитил неизвестный мужчина».

Майя набирала сообщение очень быстро, потому что целыми днями просиживала за компьютером и умела печатать слепым методом. Если бы гнев мог воспламенять, то клавиши клавиатуры давно оплавились бы.

Не обманув ожидания, форум разразился яростными комментариями.

Первой откликнулась мамочка с ником Пепа.

«Косточка, надо идти к заведующей, требовать увольнения сотрудницы. Такие люди не имеют права работать с детьми. Это, конечно, хорошо, что все обошлось. Но просто спустить такую ситуацию НЕЛЬЗЯ. Я бы еще в роно своего района и в прокуратуру заявила. Объяснить ситуацию и в конце написать: просьба рассмотреть мою жалобу и сообщить о наказании в отношении Мезенцевой. Надеюсь, такие меры помогут уберечь других детей».

Майя утерла слезы. Нос распух, и завтра на работе у нее будет вид пропойцы.

Она написала:

«Спасибо, Пепочка, я знала, что ты меня поддержишь».

Они с Пепой не раз пересекались на форуме общностью интересов. Но во время жаркой дискуссии о бритье ног Майя начала подозревать, что в действительности Пепа – мужчина.

«Стрелять таких воспитателей надо», – выскочило новое сообщение от Фру-Фру.

У Фру-Фру было два мальчика-погодка, поэтому она вечно висела в разделе про гиперактивных детей.

«Был бы пистолет – застрелила, – отбила ответ Майя, – я сегодня эту мерзавку только издалека видела. Она хотела ко мне подойти, но я отвернулась».

«Кошмарики!!! Гнать поганой метлой, – написала Зайка Юся, которая в основном тусовалась в группе рукодельниц. – Наш папа этой воспиталке ноги бы повыдергал».

«У нас нет папы», – ответила Юсе Майя, и на душе стало тошно. Она торопливо отхлебнула большой глоток остывшего кофе, думая о том, что ее совершенно некому защитить. Бойфренду Петьке нет никакого дела ни до Анжелы, ни до Анжелиного детского сада, ни до воспитательницы Аглаи Леонидовны. Хотя, нахмурив брови, Майя припомнила, что Петька нагло заглядывался на Аглаю.

Новые сообщения высыпались одно за другим. Меняя позу, Майя откинулась на подушки и поставила ноутбук на живот.

«У нашей воспиталки тоже старческий маразм, и она плохо надевает детей. Мой сын гулял в ботинках не на ту ногу. И вообще в воспитатели идут одни неудачницы, потому что нормальной работы найти не могут», – гневно обличила воспитателей пользователь с ником Мама Ира. Она всегда отличалась радикальными взглядами.

«Не надевает, а одевает», – поправила Маму Иру Зайка Юся.

Мама Ира в долгу не осталась:

«Порошу не умничать. Как хочу, так и пишу, идите лесом с вашими советами».

«Надо еще про эту воспиталку Вконтакте и в Фейсбуке написать, чтоб все знали. И фотографию повесить», – посоветовал незнакомый ник Помидорчик, с аппетитной аватаркой в виде миски с салатом.

Майя встрепенулась. Действительно, как же ей сразу не пришло в голову предупредить об опасности весь город. Ведь заведующая сказала, что Аглая уволилась, а значит, перейдет работать в другой сад.

Фотография… Она задумалась. Где-то была фотография Аглаи с группой, но не в компьютере, а настоящая, бумажная. Спина так уютно пригрелась на подушках, что вставать было лень.

«Ничего не случится, если фотография отыщется завтра», – подумала Майя сквозь наползающую дремоту. А уж завтра она выполнит свой родительский долг по полной программе.

* * *

Все, чего хотела сейчас Аглая, это свернуться калачиком, заснуть и не проснуться. Инстинктивно ища убежища, она села под окном спиной к батарее, подтянула под себя ноги и уткнулась лицом в колени. Если закрыть глаза, то можно представить, что сидишь в кресле у Сергея Дмитриевича, и скоро над ухом прозвучит его голос:

– Глашенька, молоко с печеньем ждет на столе.

От подступившей к горлу безысходности она тихонько подвыла. Переживания тех жутких секунд, когда она искала Анжелу, сидели в груди острой болью. Есть вещи, которые находятся за гранью добра и зла. То, что сотворил Евгений Борисович, лежало в области ада. Но она тоже хороша! Дипломированный педагог называется! Побежала переодевать Катю, даже не предупредив, что в группе новая девочка. По правилам, воспитатель может оставить группу только на помощника воспитателя. Но где их взять? Хотя это не оправдание.

Аглаю снова затрясло. Счастье, что Анжела не поняла опасности, радуясь подаренному мороженому и интересной прогулке. И ведь высмотрел новенькую, гад. Дети из группы ни за что не стали бы разговаривать с незнакомцем. Надо будет провести дополнительное занятие по охране жизни.

Она вспомнила об увольнении. Сжав кулак, Аглая прикусила зубами косточки пальцев. Теперь занятия будут проводить уже совсем другие воспитатели.

И кто ее дернул «вляпаться» в Школу лидеров?! Она внезапно почувствовала, как упомянутая фигура обретает благообразный вид Евгения Борисовича с ухоженной бородкой и пронзительными глазами, которые в один миг стали белыми от бешенства, не хватало только рогов и копыт.

Уехать бы! Вскочив на ноги, она выдвинула ящик шкафа и принялась копаться в вещах. Сколько Аглая ни приучала себя к аккуратности, на полках всегда царил художественный беспорядок.

Майки лежали вперемешку с джинсами, выходная юбка оказалась почему-то закатана в шар. Между футболок нашелся моток шерсти с воткнутыми спицами. Удивительно, как стремительно быт оброс кучей ненужного барахла. Поиски вернули Аглаю в действительность, и, когда пальцы наткнулись на коробочку с визиткой Варвары Юрьевны, дыхание уже свободно циркулировало внутри груди, не затыкая горло жестким комком.

С благодарностью вспомнилось доброе лицо Варвары Юрьевны. Когда та, волнуясь, протянула карточку и назвала адрес, стал заметен легкий иностранный выговор. И хотя дом, где всегда помогут, был во Франции – а это все равно что на Луне, – Аглае стало чуточку легче.

Настойчивый стук в дверь звучал так, словно лупили не в дверь, а по голове. Не спрашивая, кто там, Аглая рывком откинула щеколду замка. Пусть убийца – второй раз убить нельзя. Но за порогом стояла соседка – интеллигентная старушка Вера Ивановна.

На весу, как каравай хлеба, она держала своего кота Тишку.

– Вот, Тишенька, попрощайся, сюда ты ходил играть котеночком, – каменно произнесла Вера Ивановна.

Ее сухое лицо с белыми кудряшками буклей было строго и торжественно. Глядя прямо перед собой, она прошествовала в комнату и руками с неподвижным котом стала делать медленные пассы над диваном.

От ее странных действий веяло жутью.

– Вера Ивановна, что вы делаете?

Аглая подумала, что Вера Ивановна не отреагирует, но та повернула голову и чуть отмякшим голосом уронила:

– Тишенька скончался. Хочу, чтобы он перед уходом попрощался со знакомыми местами.

– Дурдом, – шепотом сказала себе Аглая. И повторила: – Дурдом.

От телефонного звонка она внутренне сжалась, но тут же вспыхнула, готовая на расправу с уродом по имени Евгений Борисович. Сейчас она выскажет все, что думает, и будь что будет.

Но звонок был из Москвы от подруги по педучилищу.

Не давая Аглае открыть рот, подруга тирадой выпалила:

– Глашка, привет. Скажи, ты можешь отпроситься с работы на неделю?

– Да хоть на месяц. Я уволилась.

– Правда! – завибрировала радостью трубка. – Значит, я в точку попала. В общем, слушай сюда. Ты помнишь Людку Маковкину? Не помнишь? Ну, неважно. У Людки есть сестра Лора, и у этой Лоры горит турпутевка. Она отдает ее всего за треть цены. Угадай, куда путевка?

– В Париж, – наугад предположила Аглая, взглянув на визитную карточку.

– Неа, не угадала. В Испанию. Путевка – супер! Пять дней на Коста-Бланка, отель три звезды, десять тыщ рубчиков с перелетом. Прикинь, какая дешевка. Диктуй паспортные данные, чтоб переоформить билет.

– Подожди, не торопись, а если у меня нет загранпаспорта?

– А у тебя нет? – испугалась подружка.

– Да есть, это я так, – сказала Аглая, – у меня даже шенгенская виза есть. Я же теперь питерская, а здесь до Финляндии маршрутки ходят.

– Правда, что ли? – трубка восхищенно хрюкнула. – Везет вам, пограничникам. Но лететь надо прям завтра. Чтобы сегодня на ночной поезд – и в Москву! Не тяни, решайся, ты же всегда была отчаянная, а тут нет никакого риска. Ну так как? Поедешь?

«А ведь это решение проблемы, – подумала Аглая, – хотя бы на неделю сменить обстановку и опомниться».

– Поеду.

Нью-Йорк, 2014 год

Кубик стеклянного здания с огромной надписью «Сотбис» сиял неоновым освещением. Для Тессы оно излучало не свет, а богатство, которое сверкало и искрилось из каждой лампочки. Неоновые лучи имели счастье касаться картин и предметов стоимостью в миллионы долларов, ласкать их, играть драгоценными гранями. Глупы утверждающие, что искусство бесценно и принадлежит народу. Не только картины или скульптуры, но и все остальное в этом мире имеет свою стоимость в зеленых бумажках Федеральной резервной системы США. Именно доллары, а не кого-то там на небесах, по-настоящему, горячо и страстно боготворит человечество, а все остальное – ложь и лукавство.

Подчеркивая деловой стиль, Тесса надела на аукцион бледно-зеленый костюм от Армани, отделанный серым кантом, и шикарные туфли на среднем каблучке, изящно украшенные серебристой строчкой. Светлые прямые волосы она решила не прятать в прическу, позволив им обольстительно литься по спине золотистым каскадом.

На аукцион Тесса пришла задолго до начала торгов и медленно прошла вдоль стен с изображениями лотов, думая, что завтра утром кто-то проснется богатым и счастливым. Из опыта прошлой жизни Тесса знала, что бедные не бывают счастливыми и количество счастья прямо пропорционально количеству денег.

Остановившись около рисунка Модильяни, Тесса вгляделась в изломанную линию щек дамы, на которых клином сходилась полутень от зеленой шляпы. Женщина на портрете выглядела явно нетрезвой и изнуренной. Интересно, сколько минут ее рисовали? Десять или, может быть, пятнадцать? Если бы Модильяни знал, что за пятнадцать минут может заработать десятки миллионов долларов, то постарался бы жить вечно.

Публика неспешно начала собираться. За спиной Тесса слышала короткие восклицания и быстрые разговоры. Звучали шаги. Намного отступив назад, она повернула голову, краем глаза обозревая вошедших.

– Тесса, дорогая! Как дела?

Развернувшись, она попала в объятия ширококостной женщины, обтянутой трикотажным платьем в мелкий рубчик.

– О, Сара! Рада тебя видеть!

С объемного бюста Сары до живота черной змейкой бежало великолепное ожерелье Тани Горн – Филипповой бабушки.

Изображая поцелуй, Сара прижалась щекой к Тессиному лицу и звонко причмокнула губами в воздухе:

– Говорят, ты прибрала к рукам какого-то парижского красавчика?

– Внука Тани Горн, – Тесса показала на ожерелье, наблюдая, как брови Сары удивленно дрогнули. Та одобрительно хмыкнула:

– Неплохой выбор, крошка. У тебя всегда был отменный вкус. Хотя чему изумляться – с твоими внешними данными ты могла бы подцепить самого Дональда Трампа. Осмелюсь предположить, что ты будешь очень счастлива в браке.

Тесса иронично скривила губы, тщательно накрашенные терракотовой помадой моднейшего оттенка:

– Конечно. Ведь я знаю секрет семейной жизни.

– И какой?

– Не догадываешься? – Тесса вскользь прикоснулась к своему животу. – Главное, никаких маленьких отродьев. Жить надо для себя, а не превращать дом в подобие клиники для умалишенных.

– Что-то в этом есть, милочка, – согласилась Сара. – Я тоже симпатизирую движению «Чайлд фри».

Подняв руку, она призывно махнула двум вошедшим – мужчине и женщине:

– Привет, Гомер, привет, Луиза!

Луиза, высокая и тощая женщина, была затянута в коричневый брючный костюм, из которого торчали острые коленки и локти.

Когда она переставила ногу, Тессе показалось, что брюки-дудочки немедленно разойдутся по шву. Но брюки выдержали, а Луиза оказалась около Сары и схватила Тессу за руку острыми пальцами:

– Рада познакомиться. Я Луиза Борн.

– Тесса Пискот.

– А это наш дорогой Гомер Кларк! – с торжеством в голосе провозгласила Сара в адрес мужчины.

Тесса обратила внимание, что шея Сары нервно запунцовела, и с интересом окинула взглядом фигуру Гомера с полукругом отвисшего живота и вялыми плечами. Его возраст явно катил к пятидесяти годам. Кожа на лице была дряблой и жирной, а прямой нос почти без изгиба переходил в линию лба, отчего лицо приобретало форму грубо тесаного идола с маленькими глазками и узкой щелью рта.

– Могу я пригласить вас пройти в зал? – голос Гомера показался Тессе визгом бензопилы. Усилием воли она придала лицу приветливое выражение и подумала, что надо постараться сесть от него подальше, чтобы пресечь попытки к дальнейшему знакомству.

Париж, 2014 год

Телефон Тессы почти сутки находился вне зоны сети, поэтому, когда она взяла трубку, Филипп дошел до крайней точки кипения.

– Тесса, ну наконец-то! Где ты пропадала? Я уже хотел лететь в Нью-Йорк на розыски!

Он стоял в магазине, куда заскочил за пиццей на ужин, и рядом несносно пикал сенсор кассового аппарата. Очередь к кассе состояла из нескольких человек, но в их тележках проглядывался почти весь ассортимент с полок торгового зала.

– Со мной все в порядке. Просто разрядился телефон, а я потеряла зарядное устройство.

Тессин голос в трубке звучал без обычного щебета, и это его насторожило.

– Тесса, ты говоришь правду? Помни, я всегда тебя пойму и поддержу.

Последовавший тяжелый вздох заставил Филиппа замереть в предчувствии неприятного известия, потому что Тесса и грусть были взаимоисключающими понятиями. Чувствовалось, что во время длинной паузы Тесса пытается справиться со слезами:

– Видишь ли, у меня очень тяжело заболел папа, – она всхлипнула, – нам придется отложить свадьбу на неопределенное время.

Очередь Филиппа подошла к самой кассе, и кассирша, пробив коробку с пиццей, вопросительно щелкнула пальцами:

– Эй, месье, вы собираетесь платить?

Не отрывая телефон от уха, он засунул кредитную карточку в терминал.

– Тесса, послушай, я немедленно прилечу к тебе!

Кассирша протянула ему чек.

– Нет-нет, не вздумай, прошу тебя!

– Но почему?

Кажется, он забыл взять пиццу, потому что обнаружил себя уже на улице стоящим под проливным дождем.

– Потому что в больницу к папе пускают только семью. Я сейчас живу у мамы, а она в таком ужасном состоянии и не хочет никого видеть, – голос Тессы упал, – мы помирились.

– Тесса, послушай, Тесса, в трудную минуту я хочу быть с тобой, – он говорил словно в пустоту. Казалось, что, перелетев через океан, слова потеряли смысл.

Перед тем как дать отбой, Тесса почти взвизгнула:

– Я же сказала – нет! Если ты любишь меня, то останешься во Франции.

Настроение было под стать дождю. Стекая с покатых крыш, струи дождя разбивались о брусчатку узкой улочки на Монмартре. Около магазина качали листьями деревья в кадках. Гирлянда красных цветов из окна второго этажа роняла лепестки в серые лужи. Дождь заливался за ворот пиджака и холодил щеки.

Филипп опустил телефон в карман.

– Месье, вы не взяли пиццу, – из двери магазина высунулся огромный негр с широким, добрым лицом. Коробка пиццы в его руке казалась совсем игрушечной, и Филипп подумал, что от такой крохи останется голодным. Хотя всегда можно сделать яичницу с гренками. Почему-то о еде сейчас думалось больше, чем о Тессе.

До автомобильной стоянки предстояло идти три квартала по пути, знакомому до последнего камня. В доме на улице Мучеников родилась тетя Варя. Бабушка Таня не раз показывала ему окна на третьем этаже, где на одном ставне не хватало перекладины, которую выломала маленькая Варя для наблюдения за фашистами. Здесь их семья пережила оккупацию и прятала мальчика Марка. Сюда с войны вернулся дедушка Юра.

Чтобы переждать непогоду, Филипп присел под навесом уютного кафе на три столика и заказал чашку кофе латте. Сидящая напротив девушка, заметив его взгляд, призывно улыбнулась. Филипп отвернулся и постарался сосредоточить мысли на схеме расположения датчиков в Музее современного искусства, но чувства упрямо вертелись вокруг Тессы и он ничего не мог с этим поделать.

Когда опустела третья чашка кофе, дождь прекратился. Солнечный луч проткнул рыхлое брюхо тучи и задрожал на оконном стекле шляпного бутика.

Филипп подсунул под блюдце несколько денежных купюр за кофе, а потом достал телефон и заказал билет до Нью-Йорка.

Испания, 2014 год

С балкона отеля море смотрелось ярко-лазоревым, с лаковым блеском журнальной картинки. В гармонии с грядой облаков по зеркальной водной глади скользили белые паруса, похожие на крылья бабочек. Далеко у горизонта возвышались копья серых скал. Аглая подумала, что, наверно, все фото для рекламных проспектов делались именно с этой точки. Она отвела рукой листья пальмы, свисающие через перила, и глубоко вдохнула морской воздух. В руке была чашка кофе, на плечах легкая туника, а в душе какой-то необыкновенный, необъятный покой, словно кто-то по щучьему велению перенес ее сюда из страшной сказки. Угрозы Евгения Борисовича, ужасный случай в детском саду, постоянно требующая денег мама – все осталось где-то там, за чертой морского горизонта на другом краю света.

С противоположного крыла здания ей помахал рукой высокий парень в белых шортах. В самолете он сидел на два кресла впереди и все время оборачивался, стараясь встретиться с ней взглядом. Внимание парня казалось навязчивым, и Аглая нахмурилась. После глупости с Евгением Борисовичем она дала себе слово забыть о мужской половине человечества. Пусть они существуют в романах и фильмах, но не в ее жизни. Парень показал вниз на плавный изгиб бассейна, явно приглашая искупаться.

Отель был выстроен в форме каре, заключавшего внутри небольшой ухоженный парк с двумя бассейнами – взрослым и детским. Поскольку время подходило к полудню, газоны пестрели пляжными зонтами, под которыми нежились розовые тушки постояльцев. Молодая женщина с длинными черными волосами, вытянув ногу, втирала в кожу крем из большой банки. От множества детей мелкий бассейн кипел ключом, взрывая пространство веселой визготней и смехом. В глубокой воде степенно плавали две старушки в темных очках и шутливо топила друг друга молодая пара.

Парень еще раз показал на бассейн, но Аглая отрицательно покачала головой – не пойду. О каком бассейне идет речь, если рядом шумит и бьется прибой Средиземного моря?

Она закрыла глаза и медленно, со вкусом произнесла: «Средиземноморье», чувствуя, как погружается в глубину чудесной и таинственной страны грез.

За границей Аглая была первый раз в жизни, кроме двух однодневных поездок в Финляндию до Лаппеенранты и обратно. Но это не считалось, потому что петербургская мудрость гласит: «Курица – не птица, Финляндия – не заграница».

Гостиничный номер достался крошечный, но комфортабельный. Аглае понравились белые стены, украшенные абстрактными картинами, в которых угадывались ритмы знойной Испании, и минимализм обстановки, состоящей из широкой кровати, низкого столика и сундука-лавки, выполненного под старину.

Отхлебнув кофе, она поставила чашку на перила и прижала к щеке толстокожий пальмовый лист. На эту неделю надо заставить себя не думать о том, что за время отъезда в квартире могут выбить окна, поджечь дверь или вообще разнести все в щепки. У Евгения Борисовича найдется много фанатов, готовых отомстить строптивой предательнице. Есть сегодняшний день, балкон с пальмовой макушкой и ясное небо над головой, а дальше уж как получится.

К пляжу вела вымощенная плиткой дорожка, окаймленная кипенью цветущих кустов невероятной красоты и пышности. Издалека казалось, что на зелень листвы наброшено рваное покрывало из яркого шелка. Отдыхающих было много, и на всех лицах лежала печать расслабленного удовольствия. Несколько иностранных старушек в шортах с веселым визгом учились кататься на роликах. Молодая русская пара громко спорила насчет ресторана. Когда Аглая прошла мимо, молодой человек вдруг оборвал речь и внимательно посмотрел ей в глаза. Аглая поймала себя на том, что напряглась, ожидая удара, но тут же одернула себя, чтоб не выдумывала глупости, и побежала на пляж. Море было теплым, как ванна. Волна то мягко подбрасывала тело вверх, то вдруг, извернувшись, тащила вниз к песчаному дну. Аглая обхватила ноги руками и поплавком кувырнулась через голову. Облепив лицо, намокшие волосы рыжей тиной бултыхались в воде. Хотелось плыть, плыть и плыть, чтобы с холодком трепета почувствовать под собой бездну.

Несмотря на то что купаться в Москве было особенно негде, Аглая хорошо плавала.

Выяснилось это еще до школы, когда Сергей Дмитриевич взял ее купаться на озера. Розовая утренняя заря сулила жаркий день и тихий вечер. Из ивовой корзины на заднем сиденье вкусно пахло жареной курицей.

Сначала «жигули» Ладынина долго катили по лесной дороге сквозь пронизанные солнцем сосновые боры и могучие ельники, густые до такой степени, что казались не зелеными, а синими. О лобовое стекло бились бабочки, и Аглае было жалко их до слез.

В березовой роще Сергей Дмитриевич остановил машину и сказал:

– Пойдем, Глаша, поищем землянику.

Травка под ногами стелилась меленькая и низкая – каждая ягодка на виду. В тенистых местах земляника была темная и крупная, а пригорок будто осыпан красным бисером. Воздух звенел от щебета птиц и густого жужжания пчел.

Запрокинув голову к верхушкам деревьев, Сергей Дмитриевич сказал:

– Помяни мое слово, Аглая, пройдут годы, в твоей жизни случится много плохого и хорошего, но ты всегда будешь помнить эту березовую рощу и вкус земляники. И знаешь почему?

– Почему? – рот был набит ягодами, и спросить получилось невнятно.

Сергей Дмитриевич сорвал веточку орешника и посмотрел ее на просвет:

– Потому что в таких местах в душе появляется чувство Родины.

Тогда Аглая не поняла его слов, но сейчас, качаясь на волнах, видела перед собой пусть прекрасное, но чужое небо и вспоминала ту березовую рощу в осыпи спелой земляники. Шум пляжа убаюкивал. То здесь, то там из воды поплавками торчали головы купающихся людей. За линией буйков вызывающе мелькала ярко-красная резиновая шапочка, в сторону которой направлялась лодка охраны.

– Привет, я знаю, тебя зовут Аглая!

Перевернувшись со спины на живот, Аглая увидела возле себя парня из отеля. Он приподнял на лоб очки для плаванья и широко улыбнулся.

Она хмыкнула:

– Невелика хитрость. Ты стоял сзади меня на регистрацию и подсмотрел мое имя в билете на самолет. Я видела, как ты тянешь шею.

– Точно! Глазастая. Я Никита, живу в Южном Бутово. А ты откуда?

У него было широкое лицо и очень коротко стриженные темные волосы.

Едва не выпалив, что из Петербурга, Аглая вовремя прикусила язык.

– Секрет.

Он легко согласился:

– Секрет так секрет. Я и сам люблю иной раз подпустить тумана. Хотя, знаешь, в наш век Интернета все секреты можно щелкать как орешки.

Внезапно набрав в грудь воздуха, он вскинул вверх руки и скрылся под водой, вынырнув с другой стороны:

– Давай наперегонки к берегу.

– А давай!

Легко перевернувшись, Аглая вытянулась в струнку и оттолкнулась ногами от волны. В воде ее тело действовало самостоятельно, подчиняясь каким-то древним инстинктам, стоящим выше разума.

Если бы она стала думать, какую руку поднимать и в каком ритме грести, то наверняка не сдвинулась бы с места. Но сейчас она не подстраивалась под стихию, а сама была стихией.

К берегу она подплыла первая и, отжав волосы, снисходительно посмотрела на запыхавшегося Никиту.

Он потряс головой, чтобы разложило уши, и поднял вверх большой палец:

– Класс. Ты здорово плаваешь. Разрядница?

– Нет.

Она повернулась и зашагала прочь, утопая ногами в раскаленном песке. Под горячим солнцем мокрый купальник приятно холодил спину – Аглая предпочитала закрытые купальники, в них она казалась себе более стройной.

Впереди шли дети, и девочка лет десяти горячо говорила мальчику, ниже ее на голову:

– Знаешь, на земле больше нет Ангелочков. Ну если есть, то совсем мало, два или три.

Когда Аглая поравнялась с ребятами, из-под каштановой челки на нее глянули остренькие глазки с еле сдерживаемым смехом.

– Ну как же нет? – рассудительно возразил мальчишеский голос. – Вспомни, когда у тебя на дороге разорвался пакет, то дяденька на машине становился и помог собрать продукты, чтобы тебя не задавила машина. Ну разве он не Ангелочек?

– Эй, подожди! – Никита догнал ее и пошел рядом. – Я хочу угостить тебя коктейлем. Здесь за поворотом есть отличная кафешка. Зайдем? Я тут уже второй раз отдыхаю, городишко маленький, поэтому каждую улочку знаю. Вот в том ресторане всю ночь дискотека, – он показал на круглую крышу, крытую пальмовыми листьями. – Можно как-нибудь на днях закатиться растрясти жирок.

Явно напрашиваясь на комплимент, Никита звучно хлопнул себя ладонью по плоскому животу. Он уже успел загореть, и его широкие плечи отсвечивали теплым оттенком топленого молока.

Аглая не хотела ни с кем знакомиться и не испытывала желания разговаривать, но Никита оказался на редкость общительным. За время пути до отеля она успела узнать, что он работает системным администратором в большом супермаркете, обожает пиццу и увлекается игрой на барабане.

На пороге отеля стояли несколько чемоданов, и Аглая подумала, что сейчас кто-то жалеет, что отпуск закончился. А может быть, только въезжает и завтра побежит к морю, замирая от счастья.

Под пристальным взглядом дежурного на ресепшене Аглае стало неуютно, а когда он сказал несколько слов в телефонную трубку – тревожно.

– Ну так я забегу за тобой через часик! – бодро объявил Никита.

Аглая не успела ответить, потому что из служебного помещения вышла высокая девушка и жестом указала ей на кресло.

* * *

В вестибюле гостиницы стояла белая плетеная мебель, ненавязчиво контрастирующая с ярко-синей окраской стен. Аглая подумала, что на длинном журнальном столике со стеклянной столешницей вполне могла бы уместиться в полный рост. От кондиционированного воздуха по голым плечам моментально проскользнул легкий озноб, как от шелкового шарфика.

Из низкого кресла стоявшая рядом девушка смотрелась очень высокой.

У нее было широкоскулое лицо треугольной формы и крупный рот, накрашенный бледной помадой. Присаживаясь в кресло напротив Аглаи, девушка с сочувствием в голосе произнесла:

– Меня зовут Аня, я русский администратор, и, боюсь, у меня для вас плохие новости.

К плохим новостям Аглая успела привыкнуть, но здесь, на курорте, они звучали невероятно. Сама мысль о том, что среди моря, солнца и пальм случается что-то нехорошее, была изначально абсурдна. Сердце в груди неприятно екнуло.

Аня постучала ногтями по столу, собираясь с мыслями:

– Дело в том, что ваша турфирма обанкротилась и мы должны вас выселить.

– Куда выселить? – не поняла Аглая.

– Не знаю, сама найди куда, – перейдя на ты, Аня пожала плечами. – Но турфирма задолжала отелю за два месяца и дольше так продолжаться не может. Сама видишь, как курс евро скачет, – она понизила голос: – Отель на грани разорения, и благотворительность не по карману. Но ты можешь заплатить за проживание и отдыхать дальше. Номер стоит тридцать евро в сутки.

Аглая вспомнила про сумму в сто евро, заготовленную на весь отпуск, и ей стало так смешно, что она прикрыла рот рукой и нервно хихикнула.

– Отлично, что ты не расстроилась, – сказала Аня, – я ждала истерики, вон, даже воду приготовила, – кончиками пальцев она прикоснулась к запотевшему графину на столике, оставляя на стекле круглые отпечатки. – Но это еще не все. Ваша турфирма не расплатилась за авиабилеты, и нам пришел телекс: предупредить постояльцев, что домой им придется добираться самостоятельно. Я уговорила хозяина отеля не выгонять тебя сегодня. – Аня помолчала. – Но завтра до полудня тебе надо выехать.

Оглушенная новостью, Аглая взглянула на Аню:

– И что же мне теперь делать? У меня нет денег на обратный билет, и просить в долг не у кого.

Аня задумчиво заправила за ухо прядь волос.

– Добирайся в Барселону, там есть Российское консульство, они обязаны помочь.

Когда Аглая пришла в номер, в голове было пусто, как в ржавой консервной банке.

– Если неприятность может случиться, то она случается, – Аглая посчитала, что когда слова сказаны вслух, то возникает иллюзия, что ты не один со своей проблемой. – Слава Богу, что я не взяла много вещей.

Она обвела глазами номер, в котором еще не успела полностью распаковаться, и подумала, что раз у нее есть время до утра, то, по крайней мере, надо провести его с толком и, главное, спокойно.

«Без паники – как приговаривал Сергей Дмитриевич, когда учил плавать, – если запаникуешь, то утонешь».

И еще он как-то упомянул девиз десантников: «Сбили с ног – борись на коленях. Поднять лапки вверх – это не про нас».

«Сначала стоит выкупаться в бассейне, потом попить чаю, потому что пустое брюхо к ученью глухо, а потом изучить в Интернете отзывы об автостопе», – решила Аглая.

Намеченный план помог упорядочить разрозненные мысли.

Стук в дверь застал ее за чтением блога автостопщика Моремухи. Он рекомендовал мужчинам надевать женскую одежду, потому что женщин чаще подбирают на дороге. В подтверждение своих слов коренастый крепыш Моремуха запечатлелся в золотых босоножках, мини-юбке и ярко-синем парике. Мощная рука Моремухи лежала на капоте автомобиля, водитель которого смотрел в объектив с видом затравленного кролика.

Свернув интернет-страничку, Аглая впустила в номер Никиту, который держал в зубах ярко-красный цветок с куста под балконом. Потешно вытаращив глаза, он встал в позу тореадора перед выходом на арену.

– Примите дар, прекрасная сеньора, и позвольте сегодня ночью быть вашим провожатым!

Он галантно поклонился с таким расчетом, чтобы выпавший цветок спикировал под ноги Аглае.

Она не стала его поднимать, а прошла вглубь номера и снова взяла планшет:

– Понимаешь, Никита, у меня неприятности. Турфирма обанкротилась. Поэтому меня выселяют из номера и, кроме того, добираться в Россию мне тоже придется самой. А денег у меня в обрез. Так что развлекайся один.

С каждым словом лицо Никиты словно уходило в тень. Медленно, будто пританцовывая, он начал пятиться к двери.

– Э… да… Я вижу, что тут лишний. Тебе того, – он покрутил рукой в воздухе, – действительно надо подумать. Прости, но я приехал сюда отдыхать, а не решать чужие проблемы. Устал, понимаешь. Работа тяжелая, нервная, на износ.

Он выскочил из номера с проворством воришки, за которым гонится стая собак.

Вздохнув, Аглая встала и мягко закрыла за ним дверь. То ли от дуновения кондиционера, то ли потому, что день катился к вечеру, но по плечам скользнул холодок.

Пусть бежит, офисный хомячок. Пока на всем белом свете ей встретился только один настоящий мужчина – Сергей Дмитриевич. Остальные – это так, шелуха, недостойная никакого внимания.

Нью-Йорк, 2014 год

Из вещей Филипп взял только спортивную сумку с необходимыми мелочами и ноутбук в удобном кожаном портфеле с ремнем через плечо.

В отличие от увязшей в циклоне Франции, Нью-Йорк плавился в сухой жаре, пропитанной запахами бензина и асфальта.

Угрюмый таксист тряхнул каскадом лохматых волос и переложил жвачку с одной щеки за другую.

– «Марриот», – произнес Филипп название отеля, усаживаясь на заднее сиденье. Плечи шофера за стеклянной перегородкой согласно дрогнули, и желтое такси рвануло в сторону Манхэттена.

В студенческие годы Филиппу довелось пожить в Нью-Йорке. Через пару лет он признал, что шумная круговерть и бьющие по глазам всплески реклам созданы явно не для него. Справа и слева по ходу машины вспыхивали и гасли огни электронных табло. С истошным звуком гудели проезжающие мимо машины. Улицы были запружены людьми, которые ступали по замусоренной мостовой. По мере продвижения к центру Филипп все больше и больше чувствовал себя внутри гигантского калейдоскопа, вращающегося с бешеной скоростью.

Мимо окон промелькнул Брайант-парк с газоном, уставленным раскладными стульями, потом такси миновало Рокфеллеровский центр и остановилось около стеклянных дверей встроенной башни отеля.

Одноместный номер был обставлен со скромным стилем отелей средней руки: пестрый палас на полу, широкая кровать, диванчик с обивкой из светлого плюша, кресло, черный шкаф и круглое зеркало над комодом.

Прежде чем позвонить Тессе, Филипп встал под горячий душ и дождался, пока тело не загорелось от внутреннего жара. Когда он взял телефон, тревога в душе сменилась надеждой, что сейчас Тесса нажмет кнопку и ее голос зазвенит обычной веселостью или хотя бы относительным покоем. Но абонент опять был недоступен. Если бы телефон находился в зоне действия сети, то Филипп сумел бы отследить номер по компьютеру, а так ему оставалось только ожидание.

Взъерошив волосы, он прошелся по номеру. Возможно, Тесса сейчас в больнице у кровати отца. Филипп живо представил белую палату с мерцающими мониторами и сгорбленную фигурку Тессы, застывшую в немом отчаянии.

Чувство тревоги нарастало и, чтобы справиться с нею, он решил побродить по улицам.

Время подходило к восьми вечера, и от перемены часовых поясов голова была словно набита раскаленным песком. Филипп влился в плотную толпу на улице и бездумно пошел вдоль вереницы небоскребов, царапающих небо остриями антенн. Около парка его облаяла пушистая собачонка, которую вела на поводке толстая негритянка. На скамейке пара помятых мужчин поочередно прикладывались к бутылке, лицемерно спрятанной в бумажный пакет. У магазина H&M вялый ветер лениво полоскал американские флаги. Пройдет еще полчаса, и, рассекая темноту, город зальется разноцветьем огней.

Филипп шел быстрым шагом, сосредоточенно глядя себе под ноги, и со стороны, наверно, казалось, что очень занятой человек вышел немного размять ноги после долгой работы у компьютера. Он сам не заметил, как оказался у входа в стейк-хаус на Восточной тридцать третьей улице. Официантка за стойкой мило улыбнулась, приглашая присесть за столик, но резкий запах жареного вызывал отторжение. Филипп развернулся, чтобы уйти, и внезапно увидел Тессу.

Его невеста сидела за столиком у самой стены и держала за руку пожилого мужчину с прямым, будто стесанным, носом и маленькими глазками. Мужчина что-то говорил, а Тесса смеялась с искренней беспечностью.

Отказываясь верить глазам, Филипп несколько раз моргнул, но мираж не исчез. С ясностью он увидел, как Тесса наклонила голову к плечу мужчины, коснувшись щекой его пиджака. Нежным движением собеседник отвел с ее лица пряди волос и сладострастно провел пальцем по губам. Эта сцена, сопровождаемая интимными жестами, не оставляла сомнений в близости их отношений. Филипп остолбенел.

Больница, умирающий отец, отложенная свадьба, грустный голос Тессы по телефону – разрозненные факты вихрем мелькали в голове, не желая выстраиваться в систему координат, поддающуюся осмыслению.

Толчок в спину вывел Филиппа из забытья. Шагнув к двери, он вышел на улицу и понял, что хочет немедленно оказаться дома.

Такси удалось поймать почти сразу. Веселый черноглазый водитель-мексиканец вопросительно поднял брови:

– Вам куда?

Филипп с облегчением выдохнул воздух, еще пропитанный ложью Тессы:

– В русскую церковь.

«Какое счастье, когда есть где преклонить голову», – подумал Филипп, пока такси блуждало по нью-йоркским пробкам, – душе хотелось омыться от грязи увиденного.

– Сэр, не возражаете против музычки?

Не дожидаясь ответа, шофер включил джаз и принялся подпевать, барабаня пальцами по рулю. Резкий женский голос в динамиках с хриплых ноток порой переходил на визг и, задерживаясь на верхах, снова падал на нижние регистры. Джаз был созвучен тому сумбуру, который творился в душе Филиппа. Прислушиваясь к себе, он понял, что доминирующее над ним чувство – не горе и не ревность, а элементарная гадливость, словно он ненароком вляпался в мерзкую слизь. Интересно, что чувствовала тетя Варя, когда узнала, что муж сбежал во Францию?

Круто развернувшись, шофер затормозил около небольшой кирпичной церквушки, зажатой в каменных ладонях двух небоскребов. Филипп вышел из машины, склонил голову перед надвратным образом и понял, что улыбается:

– На все, Господи, воля Твоя.

О том, что произошло с Тессой, Филипп узнал вечером из телефонного звонка общей знакомой. В прошлом году он возил Тессу вместе с мадам Корбье знакомиться с фресками одной старинной церкви, и они сохранили приятельские отношения.

– Филипп? – голос мадам Корбье вибрировал от возбуждения. – Я знаю, что не мое дело вмешиваться в ваши отношения, но ты такой милый, и к тому же француз, – паузы в речи мадам Корбье перемежались тягостными вздохами. – Хочу тебя предупредить, что Тесса тебе изменяет. Ее новая любовь – Гомер Кларк. На аукционе Сотбис он купил рисунок Модильяни «Дама в зеленой шляпе» за сорок пять миллионов долларов.

Противно стало не от того, что Тесса предпочла другого, а от того, что ее любовь имела цену. Филипп покрутил в руках умолкший телефон, нашел номер Тессы и стер его из записной книжки.

Наверное, он должен быть благодарен Модильяни, за то, что рисунок дамы подвернулся вовремя. Не случись этот аукцион, и батюшка обвенчал бы его с совершенно чужой, алчной женщиной, готовой на предательство и подлость.

– На все, Господи, воля Твоя, но почему же так тошно?

Испания, 2014 год

От раскаленной солнцем трассы исходили волны жара. Аглае приходилось стоять на самой обочине, потому что отойти вглубь мешала канава, заполненная зеленой водой. Поодаль было мутное озеро, по которому с вялой грацией бродили розовые фламинго. Время от времени они опускали в воду голову, что-то глотали, а потом блаженно замирали на одной ноге. Аглая им завидовала, думая, что ее ноги за несколько часов стояния превратились в чугунные чушки. Кроме того, белая футболка и легкая юбка мало спасали от летнего зноя.

За все утро рядом притормозили только три машины, с которыми ей оказывалось не по пути.

– Но, но Барселона, – сказал последний водитель и для убедительности показал пальцем куда-то в сторону горизонта, где поднимались горные кряжи.

Аглая так намаялась, что едва удержалась от искушения забраться в кондиционированную кабину и уехать хоть на кудыкину гору, лишь бы двигаться. Стоять и ждать – самое противное.

На обед она съела йогурт с куском булки за один евро и коротко взмолилась:

– Господи, пошли мне попутку, иначе от меня останется кучка пепла.

На остановившуюся рядом фуру Аглая посмотрела без всякой надежды:

– Барселона.

Веселый черноглазый коротышка расплылся в широкой улыбке:

– Но, но Барселона – Мадрид.

«А, была не была. Мадрид так Мадрид», – решила Аглая, уже предвкушая, как опустится на сиденье и прикроет воспаленные от солнца глаза.

Ее английский оставлял желать лучшего, но Паоло – так звали водителя – знал едва ли несколько фраз, поэтому переговариваться приходилось жестами, отчего обоим было смешно. К тому же душу грела холодная бутылка пепси, протянутая Паоло.

Как сумела уяснить Аглая, ему было сорок лет, он обожал Святую Мадонну, жену Лауру и своих трех ниньос – двух девочек и мальчика. Под быстрый говорок речи Паоло она задремала и проснулась, когда фура остановилась.

– Приехали?

Спросонья Аглая сказала это по-русски, но он понял и активно закивал головой:

– Си, си. Мадрид.

В Аглаину руку перекочевала монетка в пять евро, и Паоло неразборчиво пробормотал про Санта-Марию.

Отказываться от денег, протянутых с дорогой душой, казалось глупо.

«Ну разве же он не Ангелочек? – вспомнился разговор двух ребят на набережной. – Самый настоящий Ангелочек».

Аглая наклонилась и поцеловала Паоло в щеку, колючую от жесткой щетины:

– Буэнос диас, компаньеро, – был весь стратегический запас испанского, который она смогла извлечь из памяти.

Мадрид покорил ее с первого взгляда. Она вошла в него как в сказочное королевство, украшенное белыми замками с островерхими крышами, словно выточенными из глыбы сахара. Гармония летящей к небу готики сменялась таинственными мавританскими двориками. На мощеной плитке тротуаров стояли вазоны с цветами, и легко представлялось, что под тенистыми навесами сидят сеньоры в гофрированных воротниках и прихлебывают крепчайший кофе. Наверняка испанские дамы сплетничали о благородных идальго и обмахивались шелковыми веерами. Века, пролетевшие над Мадридом, оставили след и в русских сердцах.

По улице Гран-Виа текла пестрая толпа туристов. Длинные платья мешались с шортами и футболками, по мостовой шлепали вьетнамки и кроссовки, изящные туфельки на каблуках выбивали дробь, не слышную в общем веселом шуме. Со всех сторон слышалась испанская, немецкая, английская и русская речь. Открытые кафе по обеим сторонам улицы были полны народом, и не хотелось думать ни о чем плохом. Этот город был словно губка пропитан беспечностью.

Ночь упала на Мадрид кружевной мантильей, сквозь которую поблескивало монисто фонарей и россыпь бриллиантов горящих окон. В закрывающемся магазинчике Аглая успела купить пакет молока и французский багет с чуть зачерствевшей корочкой.

На ночлег она устроилась в парке, выбрав уютную скамейку в полукруге цветущих кустарников. Небо над головой было полно ярких звезд, и Аглая подумала, что любовь – это как дотянуться до звезды, главное, чтоб она не оказалась головешкой, а горела всю жизнь. В полусне Аглая чувствовала, что ее баюкает какой-то огромный, вселенский покой, похожий на теплое море без начала и без конца.

Проснувшись, она обнаружила, что рюкзачок исчез.

У самых ног копошились в пыли зеленые попугайчики с желтой грудкой. Смешно переваливаясь, они издавали хриплые звуки, похожие на скрип дверных петель. Из-за кустов за попугаями с интересом наблюдала раскормленная серая кошка. По параллельной дорожке в парке бежал старичок в огромных белых шортах, раздувающихся парусом. Со стороны улицы приятно пахло свежим хлебом и теплым асфальтом.

Когда Аглая прикоснулась к карману юбки, рука дрожала. Паспорт и горсть металлических евро оказались на месте. Она смогла, наконец, перевести дух. Еще пальцы наткнулись на визитную карточку Варвары Юрьевны.

«Дом, где тебе всегда помогут», – повертев визитку, Аглая с горечью усмехнулась: скорее всего, по указанному адресу давно живут другие люди, да и сама Варвара Юрьевна наверняка и думать забыла о рыжей девчонке Аглае Мезенцевой из Москвы. Но все же было приятно смотреть на летящую вязь букв, набросанных шариковой ручкой. Смерть Сергея Дмитриевича нанесла ей такой сокрушительный удар, что любая малость, связанная с его именем, была и остается драгоценным даром.

«Ангел мой, ты видишь ли меня?» – пришли на ум строки Тютчева, посвященные дорогим ушедшим. Опустив голову вниз, Аглая сделала глубокий вдох, и внезапно ей показалось, что на плечо невесомо легла чья-то рука. Она не стала оборачиваться, зная, что никого не увидит.

Расческа осталась в украденном рюкзаке. Чтобы привести в порядок волосы, пришлось причесаться растопыренными пальцами. Самой большой ценностью в рюкзаке был мобильник.

«Глупо, что человек так сильно зависим от маленькой штучки размером с ладонь», – подумала Аглая. В расстройстве она постучала кулаком по деревянным брусьям скамейки, хотя следовало бы постучать по лбу, додумавшемуся положить рюкзак под голову.

Наверное, она сейчас выглядела бомжихой, потому что девушка с шелком темных волос брезгливо поджала губы, когда проходила мимо.

– Да-да, знаю-знаю, – ворчливо сказала ей вслед Аглая, – но хотела бы я посмотреть на тебя в моей ситуации. У меня тоже есть красивые платья, – фраза о платьях потянула за собой воспоминание о Евгении Борисовиче и человеческой подлости, и она исправилась: – Были красивые платья, но больше они мне не нужны.

Из скудного денежного запаса пришлось выделить несколько евро на зубную щетку и трусики. Полиэтиленовый мешок дали в магазине.

Теперь Аглая не замечала красот Мадрида, а целенаправленно двигалась к выезду из города, где было легче поймать машину. Все равно куда, лишь бы в сторону Франции. Как она успела убедиться: кратчайшее расстояние между двумя точками – не всегда прямая.

Париж, 2014 год

По неизвестной причине с самого утра Марию не оставляло предчувствие неприятностей. Когда Игнатий ушел на работу, она налила себе чашку кофе и несколько раз раздельно, чтобы дошло до мозга, произнесла, что дома все благополучно: здоровье Игнатия – самая большая тревога последнего года – опасений не внушает, а Филипп готовится к свадьбе и счастлив.

Счастлив ли?

Мария вспомнила суету перед их с Игнатием венчанием. Ах, сколько в ней было надежд и необъятной радости! Казалось, что в тот день Господь осиял золотым светом весь Божий мир. С пылающими щеками она то и дело бегала к венчальной паре, которой их с Игнатием благословил Юрий Игнатьевич, и целовала тонкий краешек басманной рамки. Белое платье из тафты сшила Фелицата Андреевна, а свекровь, наутро перед венчанием, преподнесла изумительное жемчужное ожерелье.

Мария поставила чашку на круглый столик из темного дерева и обратила глаза к иконе святого Игнатия. Она часто смотрела на него, если душа начинала искать ответа на сложные вопросы. От лика светлого старца с книгой в руках мысли всегда начинали течь в нужное русло.

Сами собой пришли на ум слова молитвы, и она произнесла их сначала по-польски, а потом по-русски. Православие вошло в ее жизнь так естественно и органично, что порой Мария удивлялась своему былому католичеству. Почти сразу после крещения стало странным креститься слева направо, а сухие облатки в виде причастия не вызывали в душе того трепета, с которым она принимала Святые Дары в Русской Церкви. Костелы, ксендзы, исповедь через занавеску – все это теперь казалось подделкой, словно игра ребенка, который на игрушках учится жить по-настоящему.

К слову, Игнатий не настаивал на смене религии, но Мария не представляла, как муж и жена – единая плоть – могут существовать в разных ипостасях и разной вере. От их единения она порой ощущала такое огромное счастье, что бросалась на колени перед иконами и рыдала, не в силах излить в словах свою благодарность.

Легко приподнявшись с софы, Мария повязала старый фартук, чтобы приступить к исполнению своей давней задумки – разобрать чердак. Работы предстояло много, потому что дом был ровесником Игнаши, а за шестьдесят пять лет в любой семье накапливается немало хлама, подлежащего инспектированию.

В последние годы она располнела, но это не мешало ей сохранять подвижность и грацию. Мария усмехнулась, вспомнив неудачную попытку сесть на диету. Она честно голодала три дня, пока Игнатий не сказал, что свою жену будет любить любую: толстую, тонкую, беззубую и одноглазую. Слава Богу, до этого дело не дошло: и зубы все свои, и глаза еще молодые и яркие, как тогда, когда Игнатий надел ей на палец обручальное кольцо.

На чердаке было прохладно. Из наклонного окна на крыше по мансарде сеялся голубоватый свет раннего утра. По стеклу ползли прозрачные капли ночного тумана. Вытерев с сундука тонкий слой пыли, Мария присела на старый стул и покачала ногой детскую коляску Филиппа. Младенцем сын орал день и ночь, и, чтобы его успокоить, требовалось масса терпения и изобретательности. Игнат даже предлагал приделать к коляске электромоторчик, но Мария напрочь отвергла идею технического новшества.

«Доведется ли покачать в коляске внуков?» – снова кольнула тревожная мысль.

Она постаралась задвинуть ее в глубину души и не выпускать наружу. Не такая уж плохая девушка Тесса. Красивая, веселая, умная. А вот доброты в ней не видно. И глаза у нее острые и хитрые.

Мария заметила, что теребит в руках старый башмак, принадлежавший Варваре. Она отложила его в сторону, на душе стало совсем горько.

«Милая, милая Варенька, – Мария смахнула с ресниц мелкую слезинку и подняла голову вверх к пролетающим облакам за оконным стеклом, – упроси на небесах за своего крестника. Не позволь Филиппу ошибиться с женитьбой. Сама знаешь – он у нас верный мальчик, и если даст слово, то это на всю жизнь».

Мысленно разговаривая с Варварой, Мария перебрала корзину с постельным бельем и ящик со старыми столовыми приборами. Ложки с вилками было решено отдать в социальную столовую, а истлевшее белье отнести на помойку. С охапкой белья Мария спустилась вниз ближе к полудню и на диване гостиной обнаружила Филиппа. Держа в руках планшет, он что-то быстро чертил пальцем на экране.

– Филипп? Ты откуда?

– Мама, – он встал, и Мария увидела, что у него усталый вид, – мама, я прилетел из Нью-Йорка и сразу поехал к вам с папой. – Филипп говорил спокойным тоном, но у Марии замерло сердце: вот оно, предчувствие, не обмануло! – Я хочу сообщить, что свадьбы не будет. Мы с Тессой расстались, и, наверное, мне уготована участь старого холостяка.

Франция, 2014 год

Открыв глаза, Аглая увидела над собой белый потолок, к которому была подвешена смешная игрушечная обезьянка. Вместе с потолком обезьянка раскачивалась из стороны в сторону, то опускаясь, то подпрыгивая на зеленой резинке. Довершали незнакомую картину мягкая подушка под головой и пушистый плед.

После секундного замешательства Аглая вспомнила, что находится в трейлере веселого поляка Войтека и едет к французской границе.

Войтек подобрал ее на трассе после двухчасового голосования. Неизвестно, как он ухитрился определить национальность, но, открыв дверцу машины, сказал по-русски:

– Привет, красавица!

Войтек – перегонщик. Он покупает по дешевке трейлеры для автомобильных путешествий и продает их в Польше и Чехии.

Разнеженное тело отказывалось двигаться. Чтобы определить, который час, Аглае пришлось перегнуть голову через поручень и посмотреть вниз, на стену над столиком из светлого пластика. Три часа. Наверное, дня, потому что светло. Хотя мозги шевелились с трудом, удалось высчитать, что спала она десять часов подряд. Ну ничего себе! Стукнувшись макушкой о потолок, Аглая резко села и, глядя на обезьянку, собрала в пук растрепанные волосы. Словно дразнясь, обезьянка покрутилась вокруг своей оси.

Симпатичная вещь – трейлер. Три спальных места: двухъярусная койка и диванчик. У окошка столик. За белой дверкой спрятан биотуалет. Но особенно сильное впечатление произвела крошечная кухня со встроенной плиткой и настоящей раковиной игрушечных размеров. Плеща водой в лицо, Аглая подумала, что если разбогатеет, то обязательно купит себе трейлер, получит права и будет раскатывать по миру, спасать несчастных автостопщиков. Кстати, у некоторых из них от солнца облезает кожа. Взглянув в зеркало, Аглая потерла пальцем кончик носа.

За несколько дней блужданий по Европе она похудела, и глаза казались особенно большими и зелеными.

Ужасно хотелось есть. Добрый Войтек оставил в кухонном ящичке пачку печенья и бутылку яблочного сока. Первую печеньку Аглая запихала в рот целиком, но потом устыдилась и стала отламывать по кусочку, наблюдая в окно, как трейлер катит мимо симпатичной деревеньки. Чистенькие домики с островерхими крышами теснились вплотную к трассе, разделенной полосатой лентой отбойника. В прозрачном воздухе акварельно вырисовывалась башня сельской церкви у старого кладбища. И хотя из-за низкой изгороди отчетливо виднелись замшелые могильные камни, само кладбище выглядело веселеньким и зеленым.

Потом дорога повела в гору, поросшую пирамидальными туями. На низком берегу у слияния двух рек шелестели листвой плакучие ивы. Стайкой проехали несколько велосипедистов в одинаковых желтых шлемах и красных шортах.

В магазинчике под полосатым тентом прямо на улице стояла корзина, из которой торчали длинные початки золотистых багетов.

Неужели это уже Франция?

Когда трейлер остановился на автозаправке, она выскочила из фургона и с удовольствием потянулась – все-таки приятно иметь над головой высокое небо!

– Войтек!

– Ау, – он не торопясь спустился из кабины и потер рукой небритый подбородок. – Выспалась? Я уже думал, что ты не проснешься до самого вечера. Вот смеху-то было, если бы ты очнулась в магазине подержанных автокаров.

– А что, уже скоро конец пути?

– Да не скоро, а конец, – сказал Войтек. – Вот сейчас заправлюсь и сверну к ангару. Приехали.

Аглая покрутила головой по сторонам и зачем-то привстала на цыпочки, хотя перед глазами был лишь павильон автозаправки и низкая крыша «Бургер Кинга». Она спросила:

– Где мы?

Вставив шлаг в бензобак, Войтек пожал плечами:

– Почти в Париже. Ты здесь раньше была? У тебя есть где ночевать?

От беспокойства в его голосе Аглае стало стыдно, что она перевешивает свои проблемы на других. Она достала из-за обложки паспорта визитную карточку Варвары Юрьевны и протянула Войтеку:

– Вот, посмотри, у меня есть дом, где меня ждут.

Она специально повторила слова Варвары Юрьевны, потому что эта фраза так прочно сидела в мозгу, словно была вшита в его подкорку.

– О, это почти рядом! – большой палец Войтека ткнул в левом направлении, куда-то «за Бургер Кинг». – Километров пятьдесят отсюда.

Париж, 2014 год

Суматошный день с тысячей неотложных дел внезапно сменил оглушительно тихий вечер. Казалось, что с неба на землю опустился тяжелый свинцовый занавес, напрочь перекрывший звуки телефонных звонков, жужжание дрелей, разговоры, стуки и шум ветра в кронах старого сада вокруг шикарного особняка арабского шейха.

Распрощавшись с рабочими, которые монтировали сигнализацию, Филипп вывел машину из гаража и решил, что поедет ужинать в маленький ресторанчик на старой мельнице. Металлические ворота с еле слышным шорохом отъехали в сторону.

– До свидания, месье Филипп!

Чернобородый охранник в европейском костюме был безукоризненно вежлив, но держался всегда настороже, давая понять, что одно лишнее движение – и пора заказывать катафалк.

Самого шейха Филиппу видеть не довелось, зато за окнами часто мелькали женские фигуры, одетые вполне современно. Правда, на людях женщины показывались закутанные с ног до головы, наподобие черных гусениц.

Он чувствовал, что за ним постоянно следят женские глаза, и их интерес ненадолго отвлекал от мыслей о Тессе, которые преследовали его с постоянством сенной лихорадки. Но самое поразительное открытие Филипп сделал, когда мама поцеловала его на пороге дома, а отец похлопал по плечу. Родители стояли взявшись за руки, как влюбленные школьники, и Филипп вдруг подумал, что они с Тессой подсознательно избегали оставаться наедине. Их общую жизнь составляли вечеринки, гости, вернисажи и выставки, где вокруг кишела масса разнородных личностей, которых он с трудом успевал запоминать. Он никогда не делился с Тессой своими тревогами, а она щебетала исключительно о продажах и покупках дорогого антиквариата и оценивала благосостояние своих знакомых. Порой от ее разговоров у него голова шла кругом.

Утешая, отец сказал матери, что рисунок Модильяни спас сына от несчастья и, слава Богу, что в их семье никогда не было ничего привлекательного для искателей чужого богатства.

* * *

Месье Бернар – владелец ресторанчика около старой мельницы – составлением меню себя не утруждал. Набор блюд для посетителей он определял своей властью, исходя из утреннего настроения, которое, в свою очередь, вытекало из короткого, но крепкого сна. Долго спать было некогда, поэтому месье Бернар просыпался в пять часов утра и, лежа в постели, некоторое время анализировал состояние застарелого радикулита, а потом медленно, с опаской опускал на коврик сначала правую ногу, потом левую. Несмотря на потрясения и экономические кризисы, месье Бернар строго придерживался очередности вставания и изменил режиму лишь однажды, когда сообразил, что накануне не напомнил зеленщику про оливки.

Сегодняшний утренний ритуал прошел без эксцессов, поэтому настроение месье Бернара было созвучно жареной баранине с тушеной фасолью и крестьянскому луковому супу.

Он знал, что к полудню на стоянке около ресторанчика не останется свободных мест, а помощница – местная девчонка Изабелл – собьется с ног. Настенный телевизор в кухне месье Бернара всегда работал, и, когда он услышал про остров Лампедуза, рука с ножом застыла в воздухе. Захлебываясь от возбуждения, корреспондент CNN показывал лодки, заполненные беженцами, которые едва ли не ежеминутно причаливают к каменистому берегу. Камера выхватывала скопление лиц, тел, плачущих детей, женщин, с ног до головы укутанных в черные платки.

Вытерев о полотенце указательный палец, месье Бернар нажал кнопку пульта и прибавил громкости. Теперь камера скользила по узким городским улочкам, застроенным белыми домиками. Не отрывая взгляд от экрана, месье Бернар начал чистить хрустящие бомбочки сладкого перца.

Тысячу лет назад, когда на голове еще вились кудри, а во рту не лязгала вставная челюсть, он обучался на Лампедузе секретам итальянской кухни у сеньора Моретти.

Руки месье Бернара уложили перцы на противень и взяли бутыль оливкового масла.

От мысли, что некоторые повара заменяют оливковое масло подсолнечным, месье Бернара пробила холодная дрожь.

Да, Лампедуза…

Месье Бернар закатил глаза, припомнив дочку сеньора Моретти, увы, помолвленную с местным рыбаком – неотесанным, но красивым, как античный бог.

Задумавшись, он едва не пережарил лук, а его надо томить до золотистого цвета, потом прикрикнул на лентяя Вивьена, чтобы тот не клевал носом за чисткой картофеля.

«Надеюсь, бедолаг догадались покормить», – пробормотал месье Бернар, когда на экране снова замелькали беженцы.

* * *

До поворота на парижскую трассу Аглае предстояло пройти пару километров вдоль реки с желтоватой мутью воды.

Обочины узкой дороги тонули в пыли и в песке. Раскидистые деревья у самого берега обросли чертополохом так густо, что подойти к воде не представлялось возможным. Очаровательный издали, вблизи пейзаж оказался непроходимыми французскими джунглями, где на отвоеванных у природы местечках обязательно лежал какой-нибудь бомж в спальном мешке. «Как здесь называют бомжей? – Аглая оглянулась на одно из лежбищ. – Кажется, клошары».

Когда Аглая проходила мимо укромной ниши со спящими, один из спальников зашевелился и оттуда высунулась голова огромного негра. Белки глаз на темном лице сверкнули двумя яичными скорлупками. Поймав ее взгляд, негр растянул рот в улыбке и заворочался с урчанием голодного медведя. Из спальника выпала и покатилась по траве пустая винная бутылка.

Отпрянув, она прибавила шаг, переступая через ветки плакучей ивы, в купине которых тесно сплелись два человеческих тела в одинаковых джинсах и футболках. Мужчина и… мужчина. Прижавшись друг к другу, они целовались с исступлением умалишенных.

Ноги побежали еще быстрее. От омерзения и страха Аглаю потряхивало нервной дрожью. Она засунула руки в карманы юбки, на всякий случай крепко стиснув в кулаке загранпаспорт. А что, если нападут? Кричать? Отбиваться? Никто не услышит. И на каком языке звать на помощь?

Но, похоже, грабить ее никто не собирался. Да и влюбленная пара осталась равнодушна к ее присутствию.

Тем не менее Аглая обрадовалась, когда впереди замаячила белая стена здания с низкой черепичной крышей. С каждым шагом шум воды нарастал, пока не превратился в бушующий рев. Зарослей чертополоха становилось все меньше, а тропинка уткнулась в каменную ограду, окаймляющую крутой берег. Здесь русло резко сужалось и водопадом свергалось на несколько метров вниз, вращая лопасти огромного деревянного колеса посреди реки. Перегибаясь дугой, в разводах водяной пыли дрожала и мерцала прозрачная радуга. Мощь стихии завораживала и смиряла. Аглая ощутила какой-то первобытный восторг древнего человека перед неведомой силой, заставляющую воды течь по земле, а облака летать в небесах.

Почти вплотную к колесу на каменном выступе стоял деревенский дом, быть может, чуть великоватый для того, чтобы быть семейным гнездышком. Автостоянка рядом и выжженное на толстой доске название над дверью подсказывали, что в здании располагается кафе или ресторанчик.

Сделав шаг навстречу реке, Аглая оперлась локтями в изгородь и позволила брызгам осыпать лицо мельчайшими каплями. В клубах прохладного воздуха дышалось свежо и глубоко. Хотелось бесконечно стоять и смотреть на ход мельничного колеса, с которого лились потоки воды. Распластавшийся над водой ветер доносил сюда запахи жаркого и пряностей, от которых моментально вспомнилось, что единственной едой за прошедшие сутки были два пачки печенья и баночка йогурта.

Аглая сглотнула голодные слюнки. Когда придется перекусить в следующий раз? С трудом оторвав взгляд от колеса, она сердито развернулась спиной к реке и постаралась переключить мысли с еды на что-нибудь более возвышенное. Например, подумать о том, что в нескольких километрах от нее лежит Париж. Тот самый, про который Илья Эренбург писал: «увидеть Париж и умереть». А перед этим стоит найти улицу с домом Варвары Юрьевны и взглянуть на него хотя бы одним глазом. Но поесть все равно надо. Она высыпала на ладонь кучку мелочи, выбрала монетку в один цент и зашвырнула ее в водопад, чтобы вернуться на это место еще раз.

«Загляни в ресторанчик, – побуждая к действию, горячо нашептывал внутренний голос, – посмотри одним глазком, за спрос не бьют. Вдруг там продаются дешевые булочки или свежий хлеб».

Заманчивые запахи из ресторанчика привлекали, и она пошла за ними, как овечка за дудочкой пастушка. Спешить не имело смысла. Скользнув между машинами на стоянке, она оценила себя в боковое зеркальце и пригладила волосы. За время путешествия юбка внизу ободралась бахромой, и Аглая подумала, что со стороны выглядит солидной клошаркой с изрядным опытом бродяжничества. Вещей нет, денег нет, дома нет. Мобильный телефон и тот отсутствует.

На небольшой площадке в основном стояли грузовики и фургончики, но было и несколько дорогих легковушек. Из «ауди» выпорхнула девушка с бритой головой, а в «пежо» приехал толстый мужчина в бусах и с круглой серьгой в ухе. Когда через двор пробежала девчушка с охапкой багетов, которые она несла как дрова, Аглая поняла, что в кусочке булки ей не откажут.

От приятного, уютного местечка и надежды на обед настроение резко поползло вверх. Мирная тишина располагала к покою, и не хотелось думать о том, что негде ночевать и некуда преклонить голову. Пусть будет что будет, как говорится: на кого Бог пошлет.

Вечерело, и над входом в шале загорелись несколько фонарей, выполненных в виде керосиновых ламп. Открывались и закрывались двери. Рядом с Аглаей остановилась машина, выпустив стройного молодого мужчину в черных джинсах и полосатой рубахе. Стильные очки придавали ему вид молодого профессора. Мельком глянув в ее сторону, он вошел в шале уверенной походкой завсегдатая, и Аглае на миг стало обидно, что она не принадлежит к его миру.

Но есть ли повод для расстройства, когда над головой простирается дивное бордовое небо с оранжевыми языками закатного солнца?

Она боялась, что в шале сочтут ее нищенкой, и потому медлила войти, отвлекаясь на всякие мелочи типа воробышка на урне или смешного утенка на лобовом стекле машины бритой девушки. Машины приезжали и уезжали, из ресторанчика выходили довольные и сытые люди, а Аглая все сидела и сидела на широкой деревянной лавке под парусиновым навесом и слушала, как ветер громко хлопает тканью о каркас.

Обзор на шале перекрыл грязный автобус, который пыхнул по ногам струйкой дыма из выхлопной трубы. Собравшись с духом, Аглая, наконец, двинулась вперед. Автобус открыл двери, и она тотчас оказалась окружена смуглолицей толпой. Люди один за другим вылезали из автобуса и скоро запрудили собой весь пятачок автостоянки. От их тел, пропахших потом и гарью, исходила какая-то особенная, тугая энергия, разрядами пульсирующая в воздухе.

Ее толкали в спину, хватали за руки, трогали волосы. Пространство улицы заполняли непривычные уху крики на арабском языке вперемежку с английскими и французскими фразами. Несколько раз Аглая уловила «Лампедуза» и «Италия».

Откуда-то из глубины автобуса мужчины вытолкнули вперед двух женщин, по глаза закутанных в черные хиджабы. За их платье цеплялось несколько малышей, в руках каждая держала по орущему младенцу. Уверенно глядя перед собой, женщины пошли по направлению к ресторану, откуда выглядывали встревоженные лица посетителей. Скопище людей колыхнулось им вослед, таща за собой Аглаю, словно она была тряпичной куклой.

Невысокий толстячок в поварском колпаке, раскинув руки, пытался задержать поток людей, но его отмели в сторону. У дверей ресторана образовалась давка. Тонко и хрустко зазвенело разбитое стекло.

Происходящее сейчас напоминало Аглае безумие.

– Пустите, я хочу уйти, – прокричала она по-русски, потому что ничего другого не приходило на ум. Как ни странно, но ее слова возымели действие, потому что стоящие рядом на миг расступились, и Аглаину руку схватила чья-то сильная пятерня.

Высокий, седовласый мужчина приблизил к ней лицо со сверкающими глазами:

– Русская?

– Да.

Вытянув шею, он кинул в толпу несколько отрывистых слов, и Аглая почувствовала, что толчки в спину ослабли, и возле нее образовалось свободное пространство.

– Мы любим русских, они друзья, но тебе надо уходить.

Он говорил по-русски с сильным акцентом, но вполне понятно:

– Мы беженцы. Ливия. Идем в Германию. Если хочешь с нами, то выброси паспорт, – он твердо сжал рот. – Европа разбомбила наши дома, убила наших детей, пусть теперь кормит и поит.

– Нет, я в Россию.

Он кивнул головой, отпуская ее руку:

– Иди. Храни тебя русский Бог.

«Может, Бог теперь действительно русский?» – машинально отметила про себя Аглая, потому что все ее мысли были заняты тем, как отделиться от толпы и выйти наружу. Чтобы не снесло потоком, она крепко ухватилась за ручку автомобиля, и, к ее изумлению, дверца призывно распахнулась.

Упускать единственный шанс было нелепо. Аглая проскользнула в приоткрывшуюся щель и перевела дух.

* * *

Филипп считал кухню месье Бернара самой вкусной едой на свете, за исключением маминых пирожков с капустой и рублеными яйцами. Ими он мог бы питаться вечно. Когда воображение создало в мозгу противень, заполненный золотисто-глянцевыми спинками, украшенными крученым гребешком посредине, Филипп понял, что очень голоден.

«Мама, в свою очередь, научилась печь от бабушки Тани, а бабушка Таня еще от кого-то. Вот так и катится колобок из века в век. Казалось бы, ерунда – пирожок с капустой, а за ним стоят поколения», – он подумал, что его сегодня тянет на философию, и счел это добрым знаком выздоровления от Тессы.

Простая обстановка шале месье Бернара вносила в душу гармонию стабильности. Филипп обвел взглядом знакомый зал с закопченными от времени балками и рядами дубовых столов и крепких стульев. Пожалуй, единственной уступкой современности было то, что вместо свечи на каждом столе стояла имитация керосиновой лампы с мерцающим светодиодом.

Как случалось каждый вечер, ресторан месье Бернара не пустовал. У входа ужинали трое водителей – Филипп припарковался возле их грузовиков, за следующим столом работала вилкой лысая девушка. Филипп оценил чистоту ее профиля, достойного кисти художника, и пожалел, что она не видит себя со стороны. Ей бы кудри до пояса и алый цветок к волосам – была бы вылитая Кармен.

Сидящий к нему спиной мужчина громко разговаривал по телефону. Молодая пара, тесно приблизив головы друг к другу, ела из одной тарелки.

Филипп махнул рукой официантке Изабелл и немедленно получил ответную улыбку:

– Добрый день, месье Филипп. Рада вас видеть. Давно к нам не заглядывали.

Она была одета в очаровательную блузку в крестьянском стиле и короткие джинсовые шортики, смело открывающие длинные загорелые ноги.

Изабелл поставила перед ним корзиночку хрустящих хлебцев и большой поднос, где на грубом фаянсе истекали маслом томленые артишоки, втиснутые между помидорами черри с маленькими луковичками в свежем томатном соусе. Зная его вкус, месье Бернар не забыл прибавить к закускам холодные мидии и маринованные корнишоны. Луковый суп в горшочке сладко и тонко пах крепким бульоном.

С упоением вдохнув вкусный запах, Филипп нацелил вилку на розоватую луковицу.

– Вы похудели, – укоризненно заметила Изабелл, – месье Бернар будет озабочен.

– Изабелл, не отвлекайся, а неси горячее, пока я не скончался от голода.

– Для вас, месье Филипп, все что угодно, – короткие бровки Изабелл выразительно дрогнули. – Я бы не отказалась сходить с вами в кино.

– Я для тебя уже старый.

Филипп обмакнул хлеб в соус и, пока Изабелл ходила на кухню, успел съесть почти весь суп, восхитительно густой и ароматный.

На горячее подавались ломтики баранины с целыми дольками чеснока и гарниром из зеленой фасоли, политой сливочным маслом с жареной панировкой. Влажный, завернутый в виноградные листья рассольный сыр цвета свежих сливок в Филиппа уже не влез.

Он протянул Изабелл кредитную карточку в тот момент, когда с улицы долетел вал нестройных криков в несколько десятков голосов. Приближаясь, звуки арабской речи переросли в какофонию и рассыпались на столик Филиппа звоном разбитого оконного стекла. Он посмотрел, как пальцы левой руки окрашиваются кровью, которая каплями стекает в тарелку с сыром. Лицо Изабелл осунулось, и она стала медленно соскальзывать на стул.

Филипп схватил салфетку и обмотал ею руку, еще не понимая, что произошло. Боковое зрение зафиксировало, как нелепо застыл у двери месье Бернар и испуганно вскочили с мест посетители.

Между тем створки дверей распахнулись настежь, впустив в помещение двух женщин с детьми. Поскольку в спину их подпирала толпа, женщины прошли в середину зала. Их глаза настороженно посверкивали сквозь щели черных одежд. Было непонятно, старые они или молодые. Одна из них, с выпирающим наружу животом, взяла со стола кусок хлеба и протянула ребенку. Другая женщина осмотрела зал, безошибочно выделив из общей массы месье Бернара, чье лицо соперничало цветом с поварским колпаком. И когда она заговорила, ее французская речь была безупречна:

– Мы беженцы, и мы голодны. Вы обязаны нас покормить и устроить на ночлег.

– Лампедуза, – то ли проплакал, то ли простонал месье Бернар, ткнув рукой в направлении кухни, где мелькали кадры включенного телевизора. Поварской колпак съехал ему на лоб, повиснув над бровями перебродившей квашней. Месье Бернар нервозно стащил его с головы и сунул в карман длинного фартука.

Круговорот людей в зале усиливался. Не дожидаясь приглашения, беженцы рассаживались за столы, по двое-трое на один стул. Когда сидячих мест не осталось, люди стали без церемоний опускаться на пол. Многие уже жевали хлеб, взятый из корзин на стойке кухни, и пили пепси или минералку из бара. Филипп обратил внимание, что к вину никто не притронулся. По хозяйскому поведению и по тому, с каким безразличием смотрели на французов глаза приезжих, было ясно, что платить никто не собирается и люди пришли не просить, а требовать.

Щеки месье Бернара из мучнисто-белых стали бордовыми. Он то и дело хватал рукой за ворот и открывал рот, жадно глотая воздух:

– Я не могу их всех накормить. А если не дам еды, то они разнесут мое шале. Я разорен, я уничтожен. Месье Филипп, что мне делать?

Глядя поверх голов, Филипп прикинул количество ртов. Выходило около ста человек, голодных, озлобленных, бездомных и потому несчастных. За спиной каждого дымились руины городов, которые оставляли после бомбежек военно-воздушные силы НАТО. Филипп хорошо помнил, что среди них были и французские самолеты.

Салфетка на руке набухла от крови. Он отбросил ее в сторону, намотал другую и вдруг осознал, что мысленно обращается за помощью к тете Варе. Словно бы ее дух ожил внутри него, а сама она ласково и спокойно коснулась пальцем его губ.

Он повернулся к месье Бернару:

– Все будет хорошо, не волнуйтесь. Я оплачу все расходы. Дайте им пока что найдете, а я съезжу в супермаркет и пригоню фургон с едой.

– Спаси вас Бог, месье Филипп, – едва не заплакал несчастный месье Бернар. Он сделал попытку обнять Филиппа, но увидел кровь и отпрянул: – Я знаю, русские очень добрые, но чтобы так… Теперь я понимаю, почему вашу тетушку называли Русская Варя.

* * *

С сиденья автомобиля Аглая видела, как хвост толпы втянулся в шале, оставив на стоянке кучу мусора и пестрых тряпок.

Потом из шале выбежала лысая девушка, и не успела Аглая опомниться, как девушка уже сидела рядом и заводила машину. Увидев нежданную пассажирку, она совсем не удивилась, а отрывисто спросила что-то по-французски. Бросились в глаза тонкая шея и множество сережек на мочке правого уха.

Сообразив, что Аглая не понимает, девушка перешла на английский.

– Тебе куда?

Аглая пожала плечами. Она не знала, то ли остаться искать дом Варвары Юрьевны, то ли уехать. Она сжала руки на коленях:

– Не знаю. В Париж.

– Я тоже в Париж.

Откинувшись на сиденье, девушка с размаху стукнула ладонями по рулю и быстро залопотала что-то злое и неразборчивое.

«Наверняка у нее сорвалось свидание, – подумала Аглая, – или ей помешали доесть обед».

Она прикинула, что хуже, и склонилась в пользу обеда, потому что свидание не может так сильно выбить человека из колеи.

Машина летела по трассе с бешеной скоростью, и утенок на салонном зеркале бился о стекло, как ночная бабочка.

Низкие городские окраины стремительно поменялись на высотные дома, а потом снова рассыпались уютными виллами посреди пышной зелени парков и садиков. Веранды открытых кафе были залиты светом и окружены ящиками с цветами. Заполненные людьми улицы создавали ощущение вечного праздника.

Свернув с трассы, автомобиль пополз с медлительностью черепахи, упорно лавируя среди плотного трафика. Обогнув по кругу небольшую площадь, озелененную миниатюрным сквериком, девушка лихо припарковалась в узкую щель между двумя мотоциклами и сообщила:

– Абисси.

В полутьме салона бритая макушка девушки казалась голубоватым воздушным шариком.

Аглая мягко положила руку на ее тонкое запястье, звенящее множеством браслетов.

– Thank you very much!

Девушка улыбнулась, и Аглая заметила, какие у нее грустные и ясные глаза. Наверное, они могли бы стать подругами.

Шагнув на тротуар, Аглая оказалась подхваченной разномастной толпой прохожих и послушно пошла вслед за общим потоком, которой вел ее вверх по извилистой улочке, в конце которой маячили белые купола громады собора. Лучи подсветки брали купол в перекрестье, обливая его серебром из света и тени.

Пахло кофе и свежей выпечкой. Двигаясь на этот манящий запах, как собака, она оказалась перед лавочкой буланжери, где под красным тентом в корзинах и на блюдах лежали золотистые булочные россыпи.

О Боже, может ли что-то быть лучше, чем свежая булка в руке и парижская брусчатка под ногами? Приземистые – не выше пяти этажей – дома создавали ощущение гармонии и уюта. Фасады некоторых домов были отделаны бугристым ракушечником, похожим на срез каменной пены. Почти у каждого подъезда стояли горшки с цветами, которые никто не сшибал ногами и не засыпал окурками. На одном из домов прямо к стенам были прибиты глиняные горшки и тарелки. Крошечные кафе перемежались с магазинчиками и секс-шопами, выдержанными в тошнотворно-розовой гамме. Подстелив картон вдоль длинной каменной изгороди, сладко похрапывала замызганная толстуха в кружевной юбке. На нее никто не обращал внимания.

Хотя русская речь слышалась отовсюду, это был город чужих людей, случайно оказавшихся в одном месте в одно и то же время. Но всеобщее веселье оказывалось заразительным, и Аглае тоже стало весело и беспечно.

Захотев пить, она припала к веселой струйке воды питьевого фонтанчика у ног Трех граций из позеленевшей меди. На ручках постамента кто-то повесил замочек с надписью: «Маша + Руслан».

В мечтах о бесплатном туалете она дошла до перекрестка с самой настоящей мельницей, внутри которой был устроен бутик дорогой одежды. Деревянные лопасти мельницы здорово смотрелись на фоне низких белых построек и наверняка помогли тьме художников, ловивших в Париже свою музу.

По мере продвижения в глубь квартала народу становилось все больше и больше. Люди смеялись, гомонили, заполоняли кафе и по-простому сидели на асфальте, беспечно вытянув ноги, как на пляже. Отвоевывая у пешеходов дорогу, сквозь толпу медленно пробирались редкие такси. Прямо на проезжей части два негра запускали в небо светящиеся парашютики. Взмыв вверх, парашютики некоторое время неподвижно висели в воздухе, а потом с тихим свистом начинали оседать на землю.

Чтобы завязать шнурок кроссовки, Аглая присела на край тротуара и вдруг увидела под подошвой скомканную коричневатую купюру в двести евро. Работая у Евгения Борисовича, она насмотрелась на валюту не хуже кассирши в обменнике и могла точно указать достоинство по фактуре и цвету. Двести евро! Целое состояние!

Дыхание на миг сбилось от волнения. Аглая посмотрела по сторонам, но хозяин купюры не обнаруживался. Такая огромная сумма денег решала ее проблемы на сто процентов. Удивительно, что клочок бумажки может заключать в себе еду, ночлег и средство передвижения.

Стиснув купюру в кулаке, она некоторое время посидела, обхватив руками колени. Минуты тянулись как часы, но когда стало ясно, что за деньгами никто не придет, Аглая глубоко вздохнула, словно только что получила глоток воздуха.

* * *

Филипп отодрал от стены пласт обоев, и со старой газеты на него глянул глаз Гитлера, похожий на свинцовую дробинку. Фотография фюрера была надорвана по линии носа, поэтому гитлеровские усики обнаружились почти у самого пола.

Тетя Варя купила дом в начале семидесятых и мансардой не пользовалась, значит, ремонт здесь делали вскоре после войны. Много лет комната оставалась заброшенной и выполняла функции кладовки для всякой всячины, вроде старой мебели, которой и пользоваться неудобно, и выбросить жалко.

Филипп оперся о высокую жардиньерку и оценил наклон внешней стены. В нишу органично впишется широкий диван. А рядом прекрасно встанет наклонная подставка для ноутбука и низкий столик.

Он собрался привести в порядок чердачное помещение благодаря выпавшему выходному по случаю рождения очередного наследника арабского шейха. За те пару месяцев, что Филипп работал в особняке шейха, это был уже четвертый свободный день. В принципе, работа Филиппа не привязывалась к определенному графику, но дел всегда набиралось на круглые сутки, включая праздники и уикенды.

Забинтованные пальцы болели так, словно были порезаны не стеклом в шале месье Бернара, а отпилены ржавой пилой с редкими зубьями. Стараясь не обращать внимания на боль, Филипп поднял шпатель и начисто отскоблил портрет бесноватого. Вот так живешь и не знаешь, чьи тени скрывает старый дом.

Бабушка Таня передавала семейный рассказ, что кто-то из знакомых, уходя на Первую мировую войну, замуровал в петербургской квартире бутылку шампанского. Представив восторг и изумление нашедшего, Филипп улыбнулся. Бабуля так мечтала вернуться в Петербург, но вот не успела. Шпатель в руках Филиппа дошел до угла и сковырнул кусок штукатурки, обрушив на пол маленький и пыльный камнепад.

– Баста, хочу кофе, – сказал Филипп коту Мураками, который надзирал за ремонтом через распахнутую дверь, – я честно заслужил передышку.

С котом он говорил исключительно по-русски, при этом мысли тоже автоматически переключались с французского на русский. Мураками лениво задрал хвост и двинул вниз, слегка тормозя на матовом стекле ступеней.

В любую погоду Филипп пил дневной кофе на балконе. Летом ему нравилось наблюдать за игрой листьев старой вишни в миниатюрном садике, а зимой он заворачивался в плед и смотрел, как по сизому небу ползут серые облака. Обычно к полудню облака набухали солнечными лучами, отчего начинали матово светиться изнутри, словно были готовы прорваться и брызнуть на землю.

Когда Филипп устроился на балконе, время подходило к двенадцати часам. Солнце поднималось все выше, высветляя красные бусинки вишен в темно-зеленой листве. За оградой по улице медленно шла рыжеволосая девушка и смотрела на номера домов. Сосед напротив исступленно щелкал ножницами над зеленой изгородью своего садика.

Филипп подумал, что будет оригинально выдержать мансарду в сине-зеленых тонах моря.

Например, синяя мебель и зеленый ковер. Хотя лучше наоборот: зеленая мебель и синее пятно ковра, как озерцо. Или как лужа?

Отхлебнув пару глотков, Филипп размотал повязку с руки и осторожно пошевелил отекшими пальцами. Кожа вокруг пореза воспалилась, и рана еще кровоточила.

Жаль, что не удалось сразу дезинфицировать рану: он несколько раз мотался от месье Бернара в супермаркет и обратно, а потом помогал устроить беженцев на ночлег. Под горестные стоны месье Бернара люди улеглись там же, в шале, покрыв телами всю поверхность пола. Женщин с детьми устроили на надувных матрасах, а мужчины расположились кто где смог. Одни тощий паренек ухитрился оккупировать барную стойку.

Месье Бернар выглядел не краше тушки битого кролика перед разделкой. Он все время теребил себя за фартук и причитал, что разорен, до тех пор, пока Филипп на него не прикрикнул.

Те люди, лежавшие на голом полу, потеряли все. Если бы не разбомбили их страну, они были бы счастливыми и добродушными. Накрывали бы гостям столы, пели песни, растили детей. Они имели право озлобиться, потому что теперь им придется учиться жить заново.

Кто, зачем, с какой целью всколыхнул людское цунами, грозившее затопить Европу? Вопрос был риторическим, как и ответ, потому что обычные люди бессильны влиять на политику. Им остается только смиренно принять обстоятельства и помогать ближнему. Просто затем, что так надо, иначе мир погрузится в безвозвратный хаос.

«Делай добро, даже если не хочется или неможется, и тогда рядом с тобой будет стоять Бог», – как-то раз сказала тетя Варя.

Тогда она прилетела во Францию всего на один день, вся осунувшаяся и почерневшая. Вот так же, как сейчас, они вдвоем сидели на веранде и пили кофе. Его ужаснули круги под ее глазами и тонкие руки, ставшие почти прозрачными. Стесняясь выразить свои чувства, он суетился, подливал кофе, подкладывал сахар. Сбегал и принес тонко нарезанный ростбиф с корнишонами. Но тетя Варя мясо отвергла напрочь:

– Гречневой каши хочу. Я сто лет не ела гречневой каши.

Он, было, метнулся к микроволновке:

– Я тебе сварю, в русском магазине всегда есть гречка.

Тетя Варя покачала головой:

– Сейчас не буду. Через пару часиков перед отъездом поем.

Филипп оторопел:

– Как перед отъездом? Ты же только приехала!

– Я мимолетом, из Москвы, – ее лицо засияло. – Она такая прекрасная! Знаешь, я очень боялась, что разочаруюсь в Москве и город покажется мне чужим, – тетя Варя стиснула руки. – В первый момент так оно и было, слишком уж Москва, – она подобрала слово, – русская. Непривычная. А потом я встретила друга моего друга – девочку Аглаю: смешную, отчаянную, рыжую. Кстати, я оставила ей визитку с этим адресом. Ей непременно хотелось показать место, где ее крестили. И вот, когда я подошла к церкви и приложила ладонь к стене, меня как будто Ангел обнял. Не смейся, правда, – тетя Варя быстро взглянула и сразу опустила глаза. – Я даже почувствовала тепло от его крыльев. А потом, когда посмотрела вокруг, на людей, на дома, на церковные купола с православными крестами, то внезапно осознала, что мир будет жить ровно до той секунды, пока стоит Москва, – ее глаза были спокойны и серьезны. – Кстати, я приехала сообщить, что этот дом теперь твой. Мне некогда переоформлять документы, поэтому я заскочила к нотариусу и написала завещание.

– Тетя Варя! – он едва не завыл. – Не смей даже упоминать об этом!

– Глупости. Никто не может жить вечно, да это и ни к чему, – она улыбнулась, глядя на пляску листьев под порывами ветерка. – Вишня большая выросла…

Хотя чашка кофе давно опустела, Филипп не спешил уходить с веранды, глядя, как в районе Сены собираются грозовые тучи. От сильных порывов ветра парусина на краю веранды скрипела и хлопала. Чтобы поднять тент, пришлось дотянуться до рычага, и тут он снова увидел рыжеволосую девушку. Глядя прямо на него, она стояла рядом с калиткой.

– Добрый день, вы кого-то ищете? – он автоматически перевел мысли и речь с русского на французский, но, наверно, ветер отнес слова прочь, потому что девушка опустила голову и пошла дальше.

* * *

Больше всего Аглаю беспокоила юбка. Надуваясь шаром, ткань с размаху хлопала по ногам. От сильного ветра на улице с частными виллами было совершенно негде укрыться. Нанизанные на нить тротуара, участки с домами располагались один за другим до самого поворота. Крошечный островок автобусной остановки представлял собой платформу и стойку с табло, а каменные ограды и зеленые изгороди не предусматривали навесов для случайных прохожих. В предчувствии непогоды редких пешеходов смело с улиц на террасы, где под шум дождя особенно уютно сидеть в кресле и неспешно размышлять о смысле жизни. Аглая кинула взгляд на ближайший дом и увидела, как старичок в окне отсалютовал ей бокалом с красным вином.

Автобус ожидался лишь через полчаса. Если хлынет дождь, то в салон придется войти мокрой до нитки. Аглая придержала рукой подол, сейчас больше напоминающий парус на корабле, и вздохнула. Пусть дождь, пусть гроза, но все-таки правильно, что она поехала в предместье взглянуть на дом Варвары Юрьевны. Почему-то он представлялся небольшим замком с флагштоком над крышей. В реальности дом оказался симпатичным, но обыкновенным зданием из красного кирпича. Проходя мимо, она не могла удержаться, чтобы не притронуться к калитке, словно передала привет бывшей хозяйке и Сергею Дмитриевичу. В ее мыслях они были всегда вместе, неотделимые друг от друга.

Первые капли дождя окрасили улицу в серый цвет и намочили волосы. Аглая поежилась, представив, что будет с ней минут через десять, когда на землю выльются все те миллиметры осадков, о которых с упорством толкуют метеорологи. В ожидании автобуса она то и дело поглядывала на наручные часики, но стрелка почти не двигалась.

Разыгрывая канцонетту на крышах домов, дождь быстро набирал силу. Хлесткие струи противно затекали за шиворот, холодя плечи и спину. Она попыталась пристроить на голову пакет, в котором таскала с собой необходимые мелочи, но скоро поняла, что все без толку и хочешь не хочешь, а вымокнуть придется. С тоской подумалось, что негде обсушиться, потому что бюджет не выдержит плату за вторую ночь в хостеле. Благо уже то, что сегодня не пришлось ночевать на улице, а еще предстоит покупка билета на самолет.

Приплясывая в такт дождю, она увидела, как из дома Варвары Юрьевны вышел молодой мужчина под зонтом и быстро пошел к остановке. Из-под зонта, скрывавшего его лицо, она успела заметить только отблеск тонких линз в очках и гладкость чисто выбритой щеки.

Галантным жестом он протянул зонт и быстро проговорил что-то веселое.

Она вспыхнула:

– Sorry, I don’t understand.

За прошлую неделю заученная фраза прилипла к языку, как шелуха, и произносилась сама собой.

Он поднял зонтик повыше и повторил на английском:

– Возьмите зонт, вы промокнете.

– Я и так уже мокрая, – с трудом подбирая слова, Аглая чувствовала себя умственно отсталой и сгорала от стыда.

– Вы кого-то искали на нашей улице? Я всех тут знаю.

– Много лет назад в вашем доме жила женщина, которая была другом моего друга.

«Немедленно на курсы английского, – непрерывным рефреном звучало в мозгу между паузами, – немедленно!»

– Ее звали Варвара. – Обтерев мокрую руку о футболку, Аглая достала из кармана визитку Варвары Юрьевны. – Здесь есть адрес.

Зонтик в руках молодого человека покачнулся на сторону, обдав юбку каскадом брызг.

– Я только что думал о тебе. Ты Аглая, – сказал он вдруг по-русски, и Аглая ощутила, как у нее ослабли ноги. – Я Филипп, племянник тети Вари.

Ладонь, протянутая для приветствия, была крепкой и теплой.

«Словно каменная стена», – подумала Аглая, хотя к его пожатию такое сравнение подходило меньше всего. Когда Филипп вел ее через улицу, она вцепилась в его руку, как в якорь, посланный кораблю во время шторма. От благодарности к Сергею Дмитриевичу и Варваре Юрьевне хотелось заплакать легко и счастливо.

Они прошли по вымощенной дорожке так быстро, что Аглая не успела обратить внимания на внутренний вид садика. Заметила только россыпь бордовых вишен в мокрой листве и распахнутые створки стеклянной двери на веранду.

Задержавшись на ступенях лестницы, Филипп пропустил ее вперед:

– Будь как дома.

Проход загромождала лестница-стремянка. Филипп отпихнул ее в сторону и слегка смущенно пояснил:

– У меня ремонт, – его губы тронула ирония: – К твоему приходу.

Он покосился на грязные джинсы и футболку, припудренную крошками белесой штукатурки. От простоты и естественности его тона у Аглаи пропало всякое смущение и стало казаться, будто она стремилась попасть именно сюда, да и вся поездка была задумана только ради сегодняшней встречи. Вскинув голову, она посмотрела ему прямо в глаза и поняла, что сияет от непривычной радости, соединявшей в себе благодарность и успокоенность.

В просторном доме Филиппа пахло кофе и негромко играла музыка. На белом кожаном диване сидел кот и стояла большая картонная коробка. На кресле лежала охапка домотканых ковриков. Журнальный стол скрылся под связками старых книг. Кипу газет на полу придавила статуэтка бронзового медведя на задних лапах.

Аглая скинула кроссовки, больше похожие на губку из ванной. От мокрых ног на полированной напольной плитке моментально образовалось влажное пятно.

– У тебя есть тряпка? Я вытру.

Он беспечно махнул рукой:

– Высохнет, не обращай внимания. Ты, наконец, пройдешь или так и будешь стоять на пороге?

– Пройду.

Ступая на цыпочках, она немного продвинулась вглубь и остановилась у кухонной стойки, на которой громоздились пакеты и картонная коробка из пиццерии.

Мокрая юбка прилипла к ногам, и Аглая подумала, что не сможет присесть, не вымочив мебель. Она вопросительно взглянула на Филиппа, выбирая место, куда направиться.

– Тебе надо принять душ и согреться, – опередил ее Филипп. – Душ наверху. Сейчас я выдам тебе амуницию.

Орудуя одной рукой, он распахнул дверцу шкафа и выудил оттуда что-то серое и пушистое, как кроличья шубка:

– Держи халат.

Аглая поймала его в охапку. Мягкая складка бархатно погладила щеку.

– Твоя жена не обидится, что ты даешь мне ее вещи?

Ей показалось, что глаза Филиппа стали задумчивыми:

– Я старый холостяк, – он помолчал, – так получилось. Но, что ни делается, – всё к лучшему. Надеюсь, это не помешает тебе остаться здесь на ночь? Знаешь, у меня целых три спальни и ты можешь выбрать себе любую. Хотя я советую остановиться на той, что выходит окнами на вишню. Тебе понравится шелест листвы.

* * *

«Удивительно, но больше чем за год их знакомства Тесса ни разу не оставалась здесь ночевать. Словно кто отводил», – подумал Филипп. Он попытался представить Тессино лицо, но не смог. В памяти звучал только ее ломкий голос по телефону, когда она, наконец, дозвонилась к нему через фирму.

– Филипп, я выхожу замуж. Не хочу тебя обманывать, что люблю Гомера. Но ты должен понять – второго шанса получить все разом у меня больше не будет. Америка – жестокая страна.

Подбив в изголовье пару лишних подушек, он полулежал на кровати и смотрел, как за окном тяжело качаются мокрые листья деревьев. Дождь закончился, и с улицы в спальню тек влажный воздух, еще хранивший прохладу ливневых струй.

Тети-Варин дом не принимал Тессу, отталкивал всеми силами, и сколько Филипп ни старался, ему не удавалось их примирить.

Если Тесса шла в ванну, то у душа обрывался шланг или лопалась прокладка крана, а когда она села в Варварино кресло-качалку, у того с грохотом отвалилась ручка и ударила Тессу по ноге.

Филипп хмыкнул, вспомнив, как легко Аглая включила давно не работавший запасной бойлер. Просто перепутала кнопки, ткнула пальцем наугад, и сигнальная лампочка послушно загорелась.

Хотя время шло к рассвету, сна не было ни в одном глазу. Умаявшись лежать, Филипп встал и сделал несколько осторожных шагов по комнате. В отличие от любителей физкультуры, он ненавидел по утрам бегать, прыгать или, не приведи Господь, накручивать километры на велотренажере. Какой потом может быть активный труд, если ты с утра уже устал? В его понимании, утро должно быть спокойное и промысли-тельное, если, конечно, не надо нестись на работу, обжигаясь на ходу горячим кофе и давясь холодным сэндвичем. Валяясь до последнего, он всегда вскакивал в последнюю минуту, чтобы потом засидеться за полночь.

Но сегодняшнее утро было особенным, словно в промерзшем помещении потянуло огнем от камина. Вроде бы еще холодно, но волны тепла уже нежат тело и греют душу, обещая долгий приятный вечер за хорошей книгой и чашечкой чая с медом.

Гостья, присланная тетей Варей, не могла появиться здесь случайно, и эта мысль наполняла его волнением перед скрытой тайной.

Филипп выдвинул ящик комода и выбрал из стопки одежды светлые джинсы и рубаху из мятого хлопка, потом поймал себя на том, что старается принарядиться, рассердился и натянул старые вельветовые брюки с зеленой футболкой. Зеленый цвет ему не шел.

Он решил, что к утреннему завтраку вполне успеет сделать горячие тосты, и в предвкушении удивленных глаз Аглаи тихонько выскользнул из своей спальни. Кухня была на первом этаже. Пройдя пару шагов до лестницы, Филипп отметил, что кот Мураками опять ухитрился открыть дверь прачечной и сладко спит в стиральной машинке на ворохе грязных носков.

«Скотина», – едва не сказал вслух Филипп, вовремя спохватившись, что сегодня он не один в доме. Кот вяло открыл один глаз и, как показалось Филиппу, нагло улыбнулся.

У них давно шла борьба за место вождя племени, и пока кот всегда выходил из схватки победителем. Вчера Мураками снова доказал свое превосходство, потому что пока он, Филипп, не знал, как подступить к Аглае с вопросами, тот беззастенчиво развалился у нее на коленях и удостоился почесывания за ухом. К слову сказать, к Тессе кот не подходил на пушечный выстрел.

Его внимание привлек тихий шум в холле, похожий на шлепанье воды в ведре. Оказывается, он совсем не ранняя пташка. Филипп глянул вниз. Заткнув за пояс полы длинного халата, Аглая стояла босиком с тряпкой в руках и мыла пол. Тряпка птицей взлетала в ее руках, смывая с гладких плиток следы штукатурки, которую он в пылу ремонта наносил из мансарды.

Когда Аглая наклонялась, растрепавшиеся волосы падали на плечи рыжей пеной с искорками старого золота. Тыльной стороной ладони она отводила со лба непослушные пряди, и на ее губах играло солнце.

Филипп замер, пронзенный мыслью, что, если бы не рисунок Модильяни, он сейчас был бы женат на Тессе и никогда – какое страшное слово – никогда не прикоснулся бы к чуду этого утра. Запыхавшаяся, с тряпкой в руках, Аглая выглядела царицей, как будто этот дом был создан только для нее.

«Господи, дай нам силы всегда принимать посланное, даже если мы сразу не понимаем Твоих даров!» – подумал он, боясь лишним движением нарушить возникшее волшебство.

Старый паркет тихонько скрипнул под его весом, но Аглая не услышала. Филипп присел на ступени лестницы. Он смотрел на Аглаю, слушал, как шлепает о пол мокрая тряпка, и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

Тесса так быстро испарилась из его жизни, словно бы никогда и не существовала, и теперь ему стало страшно, что влечение к Аглае окажется такой же мимолетной вспышкой молнии, оставляющей после себя пепел и тлен.

«Может быть, я вовсе не способен на любовь и не должен даже приближаться к женщине?» – эта внезапно залетевшая мысль раздражала и мучила, подобно назойливой мухе, способной разрушить любую идиллию. Он отгонял ее прочь, но она возвращалась снова и снова.

Аглая подняла глаза на лестницу с сидящим Филиппом, когда половина пола блестела чистотой. Жалобно сделав брови домиком, он попросил:

– Поживи у меня хотя бы недельку. Я постараюсь, чтобы ты не скучала.

Она по-крестьянски уперла в бок свободную руку и окинула взглядом пространство дома, остановившись на пирамиде из вещей с мансарды.

– Так и быть, останусь, пока ты ремонт делаешь. Должен же тебе кто-то борщи варить.

«Кто-то мне не нужен. Мне нужна только ты!» – подумал он, а вслух сказал: – С таким заманчивым предложением мой ремонт будет вечным.

От радости, что Аглая не исчезнет из его жизни, по крайней мере, еще несколько дней, он почувствовал зуд между лопатками, словно там прорезались крылья.

* * *

Хотя Филипп сказал: «Звони сколько хочешь», при нем звонить не хотелось. Ни к чему на него навешивать свои проблемы. Поэтому Аглая дождалась, когда Филипп ушел на работу, нашинковала свеклу для борща, и только тогда набрала номер соседки. К телефону долго не подходили, а когда соседка взяла трубку, ее голос был сонный и вязкий.

– Алло. Говорите.

– Татьяна Ивановна? Это Аглая. Хочу спросить, как там у меня в квартире, все в порядке?

Татьяна Ивановна посопела в трубку:

– В квартире вроде тихо. Окна на месте, почтовый ящик цел, – в трубке раздалось бульканье воды и причмокивание: – Обожди, сейчас я чайку хлебну. А еще милиционер к тебе приходил.

– Полицейский, – машинально поправила Аглая.

– Вот я и говорю, милицейский. Симпатичный такой паренек, только серьезный очень.

Аглая почувствовала резкие толчки сердца. Неужели мама Анжелы подала на нее в суд? Она судорожно вздохнула. Все правильно. Неизвестно, как она сама бы поступила, если бы ее ребенка увели из-под носа у воспитателя.

– И что спрашивал?

Новая череда бульканий в телефонной трубке мешала слушать. Потом, судя по звукам, Татьяна Ивановна решила перекусить.

– Да спрашивал, не водишь ли ты компании? Кто к тебе ходит? Фотографию показывал.

Аглая была сбита с толку:

– Чью фотографию? Девочки? Анжелы?

– Да какой Анжелы! Здоровенного мужика. Я толком не рассмотрела. Да и зачем мне на него зря зенки пялить, если я у тебя никаких мужиков не видала, кроме Вальки-сантехника, – Татьяна Ивановна игриво хохотнула: – И тот был подшофе.

«Наверное, поймали урода, который увел Анжелу», – поняла Аглая, и у нее немного отлегло от сердца.

– Спасибо, Татьяна Ивановна, вы присмотрите за квартирой еще, пожалуйста. Я скоро приеду.

– Когда скоро-то? – зачастила Татьяна Ивановна, но Аглая уже положила трубку.

Услышав отбой, Татьяна Ивановна на всякий случай пару раз произнесла «алло» и звучно подула в трубку, отозвавшуюся короткими гудками:

– Вот шебутная! Я же тебе не сказала о самом интересном!

* * *

Шуршанье шин, тихая классическая музыка, кажется Гайдн, мельканье за окном предместий, деревень, роскошной зелени придорожных аллей, руки Филиппа, уверенно лежащие на руле. Не сон ли это? Аглая вдруг заметила, что в ожидании звонка будильника крепко сжимает кулаки и боится проснуться. Она расправила плечи, перетянутые ремнем безопасности, и искоса взглянула на Филиппа. Их взгляды скрестились в зеркале над лобовым стеклом.

– Закрой глаза.

Филипп протянул шелковый шарф, и Аглая послушно повязала его вокруг лица. Стало темно и таинственно. Прохладный шелк хранил запах Филиппа, составленный из еле уловимого аромата чистой кожи и капельки горьковатого мужского парфюма. Поддерживая повязку, Аглая прижала конец шарфа к щеке.

Хотя очень хотелось подсмотреть, она заставила себя честно выдержать испытание любопытством.

Наверное, потому, что детство прошло одиноко, душа замерла в предчувствии каких-то необыкновенных, новогодних чудес со свечами, звоном курантов и грудой подарков под еловыми ветками.

По движениям машины Аглая поняла, что Филипп паркуется. Со стороны улицы слышался шум голосов, смех и журчанье воды.

Филипп распахнул дверцу и взял ее за руку.

– Пойдем со мной. Не смотри – еще рано.

Чтобы Аглая не споткнулась, он обнял ее за талию и повел куда-то вперед, посреди толпы людей, которые тенями скользили рядом, легко касаясь то плеч, то края одежды.

– Не смотри, не смотри, не смотри. Просто доверься мне и иди.

Он мог бы и не повторять это сто раз, потому что Аглая была готова следовать за ним хоть на край света. Разве же это не счастье – идти вот так, с завязанными глазами, и чтобы надежные руки держали тебя за талию и уверенный голос говорил: надейся на меня и ничего не бойся?

– Можно, смотри!

От быстрого движения Филиппа повязка соскользнула с глаз на шею, и взору открылось каменное кружево древнего акведука, идущего, кажется, по краю небесного свода. Три арочных яруса, один над другим, были грандиозными, как скрещенные радуги.

Аглая легонько охнула, и ее вздох слился с другими ахами и охами, несущимися отовсюду.

– Пон-дю-Гар, – сказал Филипп ей прямо в ухо, щекоча дыханием. – Трудно вообразить, но этот акведук построен в Римской империи еще до нашей эры, во время императора Августа. Если пройти по мосту над рекой, то можно почувствовать связь времен.

Филипп стоял спиной к акведуку, в его волосах путались потоки света из огромных сквозных проемов. Приглашая к прогулке, он протянул ей раскрытую ладонь, перечерченную тонкой линией подживших царапин, и сказал:

– Загадай желание, и пошли.

– Загадать желание?

Аглая внезапно оробела. Желаний накопилось так много и они были такие разные, что облекались в форму невнятных мелочей, которые хорошо бы иметь, но без которых легко можно обойтись. О самом важном желании, безбрежном, как небесный океан, она не смела и думать.

– Я загадаю… – она посмотрела в прищуренные глаза Филиппа и смешалась, – я загадаю…

– Ну, – подбодрил он.

– Я загадаю самое вкусное мороженое, – выпалила Аглая. – Малиновое! Вот!

– Могу предсказать, что оно скоро сбудется, потому что здесь очень неплохой ресторан, – одобрил выбор желания Филипп. – Но для меня мороженое слишком утонченно, – он покрутил кистью руки, – поэтому я, пожалуй, загадаю бифштекс с луком.

Им стало так весело, словно кто-то пронес мимо ведро смеха и случайно расплескал вокруг брызги смешинок. От взгляда Аглаи, наполненного доверием, благодарностью и восхищением, Филиппу захотелось прижать ее к себе и попробовать поймать губами ее улыбку. Наверное, без женского восхищения жизнь мужчины теряет краски. Чтобы отогнать наваждение поцелуя, Филипп пустился в пространные размышления о римских центурионах, чьи сандалии прежде ступали по каменным плитам акведука, и заговорил Аглаю до такой степени, что ей пришлось взмолиться:

– Филипп, пожалуйста, давай просто помолчим.

Медленным шагом они дошли до середины акведука и остановились, глядя, как под Гарским мостом тягучей ртутью поблескивают воды реки. Музыка воды сливалась с музыкой лета и солнца, которое то вспыхивало, то гасло, яркими бликами ложась на древние камни. От сумасшедшей, неземной красоты Аглае вдруг резко и остро захотелось домой.

Она повернулась к Филиппу:

– Здесь чудесно: и небо, и река, и этот акведук. Спасибо тебе, что привез меня сюда. Я как будто нахожусь внутри картинки, но, понимаешь, это все чужое. Посмотреть, восхититься и отложить открытку в сторону.

– Тебе здесь скучно, – то ли спросил, то констатировал Филипп.

Он оперся рукой о парапет, а Аглая робким движением прикоснулась к его локтю с тугой, загорелой кожей.

– Нет, мне здесь нравится, и ты, – она перешла на скороговорку, – и ты нравишься. Но, понимаешь, дома лучше, – она вспомнила свои проблемы и подвела итог: – Даже если там хуже.

– Но ведь ты еще погостишь?

Аглая подумала, что если еще останется, то влюбится в Филиппа окончательно и бесповоротно, на всю жизнь, поэтому лучше всего подхватить пакет с манатками и уносить ноги, пока цела. Но сидевшее внутри упрямство решило по-своему, и она согласно кивнула головой:

– Погощу, но не больше нескольких дней. Пора и честь знать.

* * *

За ужином выяснилось, что Филипп обожает квашеную капусту. С наигранным трагизмом в голосе он поведал, что в этом году мама еще не приступала к засолке и поэтому приходится довольствоваться жуткой маринованной капустой из местного магазинчика. Изображая тяготы жизни без капусты, он складывал руки на груди, корчил рожицы и добился того, что Аглая хохотала как ненормальная.

Поздней ночью, когда они с Филиппом разошлись по своим спальням, Аглая припомнила утюг для гнета в эмалированном ведерке и решила, что вполне справится с закваской. Ничего хитрого в рецепте нет. На капусту и морковь ее денег вполне хватит. Зимой Филипп еще долго будет доставать из банки квашеную капусту и вспоминать о ловкой русской девушке, у которой в руках спорится любая работа. Размышляя об отношениях с Филиппом, она начинала думать о себе отстраненно, как о чужой, поэтому очень хотелось, чтобы Филипп в ее лице оценил достоинства всех русских девушек. Забавно, но девушки почему-то представлялись в сарафанах и кокошниках.

Свежая капуста продавалась в местной лавочке, которой заправлял продавец арабского вида, заросший густыми черными волосами по самую шею. Три кочана за два евро Аглая едва дотащила до дому. Мысленно она называла дом Филиппа своим.

Дверь с улицы приоткрылась, когда капуста была нашинкована в широкий медный таз. Филипп? Так рано?

Аглая прижала руки к вспыхнувшим щекам, оставляя на них влажные полосы капустного сока, и в унисон ее мыслям нежный голосок вопросительно произнес:

– Филипп?

Вошедшая девушка была хорошенькой, как куколка, одетая в самую лучшую одежду, какая могла отыскаться в модном бутике. Облегающие светло-голубые джинсы подчеркивали стройность ног, а узкий вырез шелковой блузы с коротким рукавом идеально лежал вокруг длинной шеи, украшенной кулончиком в виде капли. При каждом движении девушки капля ярко вспыхивала холодным бриллиантовым блеском.

На фоне ангельского создания Аглая показалась себе толстой рыжей мочалкой с растрепанными волосами.

Изогнув бровь, девушка требовательно посмотрела на нее. На ее лице явственно нарисовалось крайнее удивление. Птичьим движением она осмотрелась по сторонам и спросила что-то по-французски, из чего Аглае удалось выудить только имя Филиппа. В стотысячный раз она пообещала себе, приехав домой, немедленно сесть за учебники и зубрить иностранный до потери пульса и сознания.

– Sorry, I don’t understand!

Было видно, что девушка чувствует себя здесь вполне свободно. Мягко прошлепав кроссовками по полу, она приблизилась вплотную к Аглае. Ее глаза оценивали, сопоставляли и изучали каждое Аглаино действие. По-английски девушка говорила еще стремительнее, чем по-французски.

– Где месье Филипп? Ты кто? Служанка?

Белокурые волосы девушки были столь идеально причесаны, что выглядели дорогим париком, который хотелось проверить на ощупь. Картинным жестом гостья заправила за ухо выбившуюся прядь и замолчала, ожидая ответа.

– Я не служанка. Я друг, – сказала Аглая. Она метнула взгляд на циферблат в виде тарелки с пейзажем. Стрелки подбирались к цифре четыре. – Филипп ушел на работу. Он вернется через два часа.

– Друг? Гелфренд? – искусно подкрашенный ротик девушки сделался таким же круглым, как и ее глаза. Она прикоснулась пальцами левой руки ко лбу, продемонстрировав изысканный перстень с крупным прозрачным камнем. – Филипп не терял времени зря, – ее лицо нервно скомкалось. Откинув голову, она засмеялась злым смехом, в котором пробивались клокочущие звуки, совершенно не вязавшиеся с ее обликом. – Я его невеста. Я, а не ты! Он любит меня очень сильно!

Девушка говорила раздельно и медленно, гвоздем вбивая Аглае в голову каждое слово. Над ее верхней губой масляно заблестели капельки пота. В ярости девушка то сжимала, то разжимала кулаки, как будто собиралась растерзать в клочья все, что попадется под руку. Ее речь становилась быстрее и быстрее, пока не превратилась в стремительный поток из реплик и выкриков.

«Пусть орет сколько угодно, – решила Аглая, – а я буду заниматься своим делом».

Пока девица бегала по гостиной и распалялась то по-французски, то по-английски, она успела почистить морковку и крупно натереть ее на терке. Некоторые хозяйки кладут в капусту ломтики свеклы для цвета. Но это получится уж слишком изысканно. Нож в руке сверкал, как топор дровосека, и, наверное, поэтому девица старалась не подходить близко, а подскочила лишь тогда, когда нож отправился в посудомойку. Она была бледной, с горящими пятнами на скулах.

– Убирайся! Возьми свой багаж и уходи. Ты здесь не нужна.

Аглая подумала, что скоро она не выдержит и заткнет рот нахалке прямо мокрыми руками в капустном соке.

– Уходи, уходи, – не унималась девица, – Филипп мой!

Закипающую обиду и горечь Аглая сглатывала молча, и только руки жали и давили капусту, словно хотели выдавить из мякоти слезы. Как он мог полюбить такую? Как?

Внезапно девица саданула кулаком об стену и заорала какое-то длинное ругательство, похожее на невнятную речь пьяницы. Ее глаза, метнувшись из стороны в сторону, сузились в щелки, предвещая новый взрыв. Всем телом она покачнулась с носка на пятку, как бегун перед стартом в ожидании выстрела. Этим выстрелом могло оказаться любое действие.

– Ну все, хватит! Мое терпение лопнуло! И если ты сейчас не успокоишься, то мне придется… – Что сделать с девицей, Аглая не могла придумать и оставила конец фразы как бы повисшем в воздухе. Все равно нахалка не понимает по-русски. Тут главное не слова, а интонация.

Взяв полотенце, она медленно вытерла руки и вышла из-за кухонной стойки.

Девица притихла и стала отступать назад, к креслу, пока не уткнулась в него ногами и села.

С тихим бешенством Аглая сказала по-русски, больше для себя, чем для приезжей истерички:

– Даже если Филипп три раза твой, то это не значит, что надо устраивать базар! Сиди здесь и жди его. А я пока соберу вещи, чтоб не мешать вашей семейной сцене.

* * *

Собирать вещи – слишком громко сказано. Всего вещей было кот наплакал. Аглая вытряхнула на кровать содержимое полиэтиленового пакета и выбрала из жалкой кучки шариковую ручку. Стопки бумаги для принтера в доме Филиппа лежали везде. Согнув лист пополам в виде открытки, Аглая нарисовала на нем солнышко и подписала: «Спасибо за гостеприимство! Не забывай в течение недели перемешивать капусту, иначе она не просолится, а закиснет. А.».

Вроде бы все.

Она обвела глазами пространство комнаты, с которой успела сродниться: белый комод, кровать под пестрым стеганым покрывалом, узкий столик, заваленный книгами, и несколько полок. На стене – икона святого Игнатия и связка старых ключей. Филипп объяснил, что это ключи от петербургской квартиры прадеда Игнатия и дедушки Юры.

Аглая не смогла бы толком объяснить, кто ее толкнул под руку, но она достала свои ключи, отсоединила от них запасной ключ и повесила его на старинную связку. От ласкового взгляда святого Игнатия в душе растопилась корочка льда и побежала по жилам горячим ручейком.

Ну, вроде все! Спасибо этому дому, идем к другому. Выходить через гостиную, где окопалась эта нахалка, Аглае не хотелось. Взгляд упал на дерево под окном. Распахнув окно, она оценила крепость ствола старой вишни. В темной листве красные ягоды вспыхивали огоньками. Чтобы дотянуться до крайней ветки, пришлось проявить чудеса ловкости. Балансируя на краю подоконника, Аглая уперлась ногой в толстый сук и быстро перелезла на дерево. По глазам хлестнули гибкие ветки. В ожидании падения, дыхание на мгновение пресеклось. Но она удержалась. Спускаться мешали задравшаяся наверх юбка и волосы, которые зацепились за сучок. Она мотнула головой, попутно расцарапав лоб об обломанную ветку. Полиэтиленовый мешок с вещами оттягивал локоть и мешал движению. Надо было сбросить его на землю. «Хорошая мысля приходит опосля».

Закусив губу, Аглая нащупала пяткой нижнюю ветку.

– Аглая, что ты там делаешь?

Голос Филиппа прозвучал так неожиданно, что она едва не сорвалась. Аглая вздрогнула. Сквозь густую листву фигура Филиппа виделась покрытой бликами света и тени.

Выражение его лица отображало крайнее изумление.

– Я… это… – во время секундного оцепенения мозг бешено подыскивал вариант ответа, и она выпалила: – Вишни собираю. Вот, – в подтверждение своих слов она сорвала розетку с ягодами и демонстративно бросила в пакет. Не хватало только добавить: «Я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь». Хотя Филипп, не знакомый с советскими мультфильмами, вряд ли сумел бы оценить юмор.

– И много набрала?

Проявляя деликатность, он старался не смотреть на ее голые коленки и юбку, скомканную едва не до талии.

– Пока нет, я только начала, – собравшись с духом, заявила Аглая и постаралась сделать вид, что полностью поглощена работой. Она сейчас, не моргнув глазом, обменяла бы царство на шапку-невидимку.

– Я принесу тебе лестницу, а потом помогу собрать урожай.

Она думала, что пока Филипп ходит за лестницей, успеет слезть и сбежать. Хотя это было бы слишком позорно. Но легкая металлическая лестница возникла у ствола почти сразу.

– Слезай, я тебя поддержу.

– Еще чего.

От краски стыда лицо лопалось как помидор. Избегая смотреть на Филиппа, Аглая спустилась вниз и встала рядом – сердитая, запыхавшаяся.

Он выдернул у нее из волос прошлогодний засохший листочек.

– В следующий раз дождись меня. И запомни, для лазанья по деревьям на свете существуют мужчины.

Его голос искрился смехом, и Аглая вспылила:

– Тебе смешно, да? Смешно?

– Там, – он кивнул на дерево, – ты была похожа ни дикую кошку, – от его мягкой улыбки у Аглаи перехватило дыхание. – Сейчас я переоденусь и достану тебе хоть луну с неба.

– Не надо луны. Пусть светит всем, – искоса глянув ему в глаза, Аглая сообщила как можно суше: – Тебя там гости ждут.

– Мама с папой? Что же ты молчала? – он схватил ее за руку. – Пойдем знакомиться!

– Не мама с папой, а красивая девушка. Представилась как твоя невеста.

У Филиппа вдруг стало такое лицо, как будто его ударили.

– Так ты поэтому залезла на дерево?

Резким движением Аглая вырвала руку из его руки, понимая, что выглядит по-детски и глупо. Слова «да» и «нет» пробкой застряли в горле. Выбирая между враньем и стыдом, она предпочла промолчать.

Филипп снова поймал ее за руку, но теперь держал крепко – не вырваться.

– Пойдем.

Жесткие нотки в его голосе не предвещали ничего хорошего.

– Я не пойду, сам разбирайся.

– Пойдем.

Она упиралась как коза и, только когда поняла тщетность своих усилий, пошла спокойно.

* * *

Скрестив ноги, Тесса сидела в своем любимом кресле и с внешней безмятежностью пролистывала страницы рекламы супермаркета. Белокурые волосы переливчато текли по молочной коже плеч, дождем соскальзывая на грудь.

Филипп подумал, что когда-то он налюбоваться не мог на ее волосы, а спроси сейчас, хороши ли, неопределенно пожмет плечами: волосы и волосы. Самые обыкновенные, да еще крашеные. Он вспомнил популярный российский фильм, который смотрели вместе с мамой, и усмехнулся.

– Ты зачем приехала?

Тесса сделала вид, что только что заметила его, и встала. На Аглаю она не смотрела, из чего Филипп сделал вывод, что гадостей было вылито предостаточно.

– Филипп, я соскучилась! – для приветствия она протянула ему обе руки, которые на миг застыли в воздухе, и, не дождавшись рукопожатия, опустились. В глазах Тессы промелькнула горечь. – Ты прав, я заслуживаю казни. Но и приговоренный к гильотине имеет право на последнее слово, поэтому прошу – выслушай.

Тесса ломала комедию, как плохая актриса, и Филипп почувствовал тяжелое раздражение, словно в его чистый и ясный мир вторгся завоеватель с тупым мечом. Почему-то именно это сравнение пришло к нему на ум, когда на Тессиных ресницах блеснули слезинки.

Но больше всего он сейчас боялся оттолкнуть от себя Аглаю. Она не понимала их беглый разговор на французском и могла предположить любой исход событий.

Филипп посмотрел ей в глаза:

– Я не знаю, что тебе сообщила моя бывшая невеста, но она сейчас уйдет и больше никогда не вернется.

Ответ Аглаи прозвучал тихо и ровно, словно издалека:

– Ты не должен оправдываться. Твоя личная жизнь меня не касается. Мы просто друзья.

Под колючим взглядом Тессы она прошла через гостиную наверх в свою спальню, и Филипп подумал, что если немедленно не выпроводит Тессу, то Аглая снова сбежит через окно.

Он повернулся к Тессе, и они оказались лицом к лицу. Побледнев, Тесса то сплетала, то расплетала пальцы, посверкивающие бриллиантовым блеском, а потом вдруг резко вскинула руки ему на плечи:

– Прости меня, Филипп! Я думала, что смогу жить без тебя. Я старалась забыть твои глаза, твой смех, твои шутки, забыть, как мы бродили вдоль Сены и купались на пляже в Каннах. Я делала вид, что тону, а ты изображал, что меня спасаешь. Мы играли, как дети. Мы были счастливы, помнишь? – на мгновение она припала лбом к его груди, а когда подняла голову, по ее щекам текли слезы. – Я не хочу верить, что ты зачеркнул все хорошее, что было между нами.

– Наше совместное будущее зачеркнула ты, Тесса. Между любовью и деньгами ты выбрала деньги. Для тебя это верный выбор. Кстати, я очень благодарен маэстро Модильяни. Окажись дама в зеленой шляпе моей собственностью, я прожил бы жизнь с нелюбящей и, как оказалось, с нелюбимой женщиной.

– Нелюбимой? – Тесса отпрянула. – Что, я тебе совсем безразлична? – теперь ее голос звучал трагично и испуганно.

– Нет, что ты, я тебе благодарен, – он покачал головой, – из наших отношений я извлек хороший урок быть осмотрительнее и держаться подальше от искательниц выгоды. Прощай, Тесса. Ты знаешь, где выход.

– А если я не уйду? Останусь здесь? Буду, как она, готовить обеды, – движением бровей Тесса указала на кухонную стойку, – или что там она делала? Хочешь, научусь говорить по-русски?

Словно боясь, что ее сметет ветром, Тесса вцепилась руками в спинку кресла.

– Если ты не уйдешь, то мне придется вынести тебя на руках. И будь уверена, я это сделаю, – сказал Филипп, с тоской представляя комизм своих последующих действий.

Упрямство Тессы было невыносимо.

Спас положение Мураками, который с грохотом чугунного ядра скатился по стеклянным ступеням. Филиппа всегда удивляло, как много шума может производить небольшое животное. Мячиком впрыгнув в кресло, кот проехался когтями по подлокотнику и медленно повернул голову в сторону Тессы. Вызов, таящийся в его узких глазах, не сулил ничего доброго. Подняв хвост дыбом, Мураками взял несколько секунд на раздумье, а потом исторгнул из себя глубокое, душераздирающее «мяу», достойное первого приза среди котов и кошек всех времен и народов.

– Ненавижу твоего кота! И тебя ненавижу!

Тесса уходила, гордо вскинув голову и выпрямив спину, словно бы последнее слово осталось за ней, а не за Мураками.

Дождавшись хлопка входной двери, Филипп пристально посмотрел на хитрую кошачью морду. Но Мураками оставил его взгляд без внимания. Он был всецело поглощен ловлей мухи.

Санкт-Петербург, 2014 год

Когда колеса самолета оторвались от взлетной полосы аэродрома Шарль-де-Голль, Аглае подумалось, что она летит в пропасть. Ассоциацию с пропастью усугубляло то, что весь путь самолет, который попал в зону турбуленции, мотало, как обезьяну на лиане. В середине рейса, после особо сильной тряски, погас свет, и быстрый английский говорок напомнил пассажирам, чтобы они не забывали в салоне вещи. Женщина, наискосок по проходу, охнула и перекрестилась. Какой-то мужчина в хвосте салона внезапно пропел несколько тактов веселой песенки и замолк, когда на него зашикали со всех сторон. Если бы самолет был российский, то Аглая чувствовала бы себя увереннее.

– Девушка, если вам не надо, то дайте мне свой мешочек, – вежливо попросила старушка с заднего ряда. Скомканное страданием лицо с прилипшими ко лбу седыми прядками было откровенно зеленого цвета, и Аглая подумала, что эта бабушка, наверно, больше не захочет повидаться с Парижем.

В соседнем кресле сидел толстый француз, который с самого начала рейса пытался ее развеселить, делал большие глаза, пыхтел, размахивал руками, а потом дошел до того, что предложил заплатить за набор еды, который разносили стюардессы. В ответ Аглая вежливо улыбалась и снова погружалась в свои мысли. По мере приближения самолета к России нарастала противная, выматывающая нервозность с неизбежными вопросами о настоящем и будущем. В голову лезли мысли о полицейском, который разыскивал ее через соседку, и о том, что рано или поздно до нее доберется Евгений Борисович и неизвестно, останется ли она вообще жива или пересядет в инвалидное кресло. Но самой острой болью, перед которой блекло все остальное, был страх никогда больше не увидеть Филиппа.

Филипп…

Аглая собралась уезжать наутро после ухода Тессы. С планшетом в руках, Филипп пил утренний кофе. В тостере шипели горячие тосты, разливая по кухне аромат жареного хлеба с сыром и помидорами. Когда она сказала, что уезжает, он даже не поднял голову. Сидел и пальцем чертил на мониторе.

– Филипп, ты слышал, я уезжаю. И не беспокойся, у меня есть деньги на билет.

Показалось или правда, но собственный голос прозвучал так дребезжаще, что спавший на шкафу кот Мураками с испуга спрыгнул на диван.

– Я слышал.

Он по-прежнему не изменил позу, только рука ненадолго застыла у экрана планшетника, а потом, описав кривую в воздухе, поставила на экран точку.

– Я отвезу тебя в аэропорт. Рано или поздно, это все равно бы случилось.

– И ты больше мне ничего не скажешь?

Отложив планшет, Филипп поднялся с чашкой в руке, и она обратила внимание на горестный излом его бровей.

– Скажу, что тебе сначала надо позавтракать.

У самого входа в аэропорт, поставив вещи на транспортер, Филипп положил ей руку на плечо и глянул в лицо долгим, тревожным взглядом.

– Мураками будет скучать.

Она растерялась:

– А ты, Филипп? Ты будешь?

Отчаянным движением он притянул ее к себе, поцеловал в висок и быстро перекрестил:

– С Богом, моя девочка.

Больше он мог бы ничего не говорить, поэтому что Аглаиной душе стало и горячо, и сладко, и горько одновременно, а на глазах закипели слезы, от которых она не избавилась до самого дома.

После жаркого французского лета петербургский август встретил прохладой. Крепкий ветер с Ладоги медленно, но верно набухал дождем. Набитый пассажирами автобус из аэропорта застрял в пробке. Время подходило к семи вечера. Аглая подумала, что Филипп сейчас на работе, но скоро вернется в дом, где воспоминание о ней осталось в виде кастрюли с квашеной капустой.

В свой квартал Аглая пришла в сумерках. От знакомых пятиэтажек под ноги стелились темные тени. Огромными лужами они растекались по корке асфальта, облизывая ноги прохожих. Около кустов лаяла собака. В открытых окнах горел свет, звучали голоса. Где-то на верхнем этаже искренне и звонко смеялся ребенок.

Аглае до невозможности захотелось, чтобы сейчас рядом оказался Филипп. На душу стала наползать глухая тоска, про которую говорят «зеленая». Ее остановило внезапное осознание действительности:

«Господи, да ведь я счастлива! Вот прямо сейчас, в эту секунду я счастлива, потому что жить, любить, бояться, смеяться, чувствовать страх и радость – это и составляет человеческое счастье. Все уравновешено: без горя нет радости, а, не побывав в буре, не оценишь покой. Значит, если тебе плохо, то это для того, чтобы потом стало хорошо».

Она прибавила шаг и выдавила из себя улыбку:

– Все будет хорошо! Все будет хорошо! Все будет хорошо, я это знаю.

Мысль, что хорошо ей будет только вместе с Филиппом, Аглая старательно обходила. У них разные пути, но, главное, он существует на свете и скоро будет есть квашеную капусту, которую она приготовила.

Свернув к подъезду, она поравнялась с высоким крепким парнем. Под светом фонаря стало видно его квадратное лицо с узкими глазами и большим, толстогубым ртом.

Сердце как-то нехорошо екнуло, и она поспешила пройти мимо, но парень не пустил:

– Аглая Мезенцева?

– Да, я.

Готовая к любой гадости, она даже не удивилась.

– Старший лейтенант Кирпичников. Где мы можем с вами поговорить?

Где-то через час Аглая решила, что если бы не Филипп, то она вполне могла влюбиться в старшего лейтенанта. И почему Кирпичников показался ей страшилищем? Вполне симпатичный мужчина с широким овалом лица и веселыми синими глазами. Наверное, это страшно ответственно – любить полицейского.

Аглая придвинула ему вазочку с круглыми печенюшками:

– Еще чаю? Печенья у меня много. Привычка с детства.

Старший лейтенант улыбнулся и отодвинул чашку:

– Нет, спасибо. И так напоила-накормила.

За время чаепития они успели перейти на ты, и от обилия хороших новостей Аглаю кидало то в жар, то в холод.

– Я сразу понял, что ты в бегах, – с порога заявил Кирпичников, едва за его спиной закрылась входная дверь. – С одной стороны, ты, конечно, молодец, что не подставилась этим подонкам, но, с другой стороны, ох как мы и намучались их ловить без наводки. Я у соседки номер твоего мобильника взял. Звонил-звонил – недоступен абонент, хоть тресни.

– У меня в Испании украли мобильник, – автоматически произнесла Аглая. – А кого вы ловили? Меня? Из-за Анжелы?

– Да не тебя ловили, а Евгения Борисовича. Кстати, нашли и того, кто по его заданию Анжелу увел. Так что сейчас они с Евгением Борисовичем по разным камерам отдыхают. За Евгением у нас много чего числилось. Но ты не волнуйся, больше он к тебе на пушечный выстрел не подойдет.

– Как арестовали? Евгения Борисовича? Не подойдет? Я в безопасности?

Ноги стали будто чужими. Чтобы вникнуть в сказанное, Аглае потребовалось присесть. Она опустилась на табурет под вешалкой и посмотрела в сияющее лицо Кирпичникова:

– А Анжела?

Кирпичников без приглашения кинул куртку на вешалку и прошел на кухню.

– С Анжелой все нормально, – Аглая услышала, как он наливает воду в чайник. – И ее мать, в принципе, неплохой бабешкой оказалась. Случай в садике их семье даже на пользу пошел. Сказала, что компьютер забросила и все свободное время Анжеле посвящает. Правда, с тебя это вину за недосмотр ребенка не снимает, но мать Анжелы вроде как твоей крови не требует.

Он щелкнул кнопкой чайника и высунулся из кухни:

– Может, чайку?

Париж, 2014 год

Накануне католического Рождества Европа начинала захлебываться в лихорадочном веселье, граничащим с умопомешательством: мириады сверкающих огней чертили на темном небе Парижа огненные знаки, со всех сторон гремела музыка, кассовые аппараты выбивали бесконечные ленты чеков, которыми можно было перебинтовать весь земной шар и выстлать дорогу до луны. Возбужденные, усталые люди метались по магазинам и покупали, покупали, покупали, потом забегали в кафе, наскоро перекусывали и снова бросались в недра торговых центров, чтобы позднее, опомнившись, ругать себя за пущенные на ветер деньги.

«Распродажа! Скидки! Лучшие цены!» – на всех языках мира кричали витрины.

Истуканами стояли безголовые манекены за стеклами бутиков, развевались флаги, огромные механические зайцы неустанно били в игрушечные барабаны.

«Джингл-белл, джингл-белл, праздник к нам идет», – исступленно вызванивали колокольчики на колпаках Санта-Клаусов. Навязчивый мотив застревал в мозгу и крутился там наподобие мельничных жерновов, перетирая мысли в бесполезную труху.

В детстве Филиппова поколения подарки французским детям приносил Пер Ноэль – отец Рождества, но в последние годы симпатичного старичка шумно и агрессивно вытеснил американский Санта-Клаус, присвоивший себе имя святого Николая. Но люди не заметили, как святого подменили на торговый бренд, а Рождество – на коммерческий проект – и продолжали веселиться. Некогда остановиться и подумать, некогда прислушаться к хору Ангелов в музыке ветра, потому что надо бежать на распродажу, надо выглядеть успешным, надо заказать столик в ресторане, надо обязательно купить гуся. Без рождественского гуся на столе – Рождество не Рождество. Надо, надо, надо… А надо ли? Суета сует и все суета. За пестрой мишурой и блеском китайской фольги Господь терялся, становился маленьким и вроде как второстепенным. Главное – гусь, шампанское и фейерверк, а обо всем остальном можно забыть, оно никуда не денется.

«Тихий Ангел Рождества в стае снегирей улетел в Россию, – подумал Филипп. – Там сейчас холодно и снежно, как в белой сказке. Аглая стелет постель и заплетает на ночь косы, а за окном воет ветер».

Хотя они с Аглаей переписывались лишь дружескими СМС, она жила в его душе постоянно, как часть его самого, и Филипп очень удивился бы, обнаружив, что в какую-то секунду она исчезла из мыслей. Теперь он не сомневался, что это была любовь, та самая, настоящая, единственная и глубокая, без которой человек чувствует себя неполноценным.

Он шел по набережной Монтебелло, сплошь заставленной палатками продавцов, торгующих всякой всячиной. На залитых электричеством улицах было светло как днем. Погода стояла хмурая и серенькая. Подняв воротник пальто, Филипп остановился около палатки со связками деревянных игрушек и стал смотреть, как в руках мастера пляшет носатый Полишинель.

– Купите меня своим детям, месье. Я буду рассказывать им сказки на ночь, – пропищал кукловод, когда деревянные руки Полишинеля потянулись к Филиппу.

– У меня нет детей, дружок. И жены тоже нет.

– Нет жены? О, ужас! – кукловод ослабил нити, и игрушка рухнула к ногам Филиппа, но тут же подняла голову в треугольной шляпе. – Тем более надо меня купить. Я живо сосватаю вам невесту! Подарите меня своей девушке, и она немедленно даст согласие, – ладошка Полишинеля указала на кукольника: – Папаша Лео никогда не обманывает.

Филипп перехватил улыбку пожилой дамы, покупавшей лошадку на колесиках. Она с лукавинкой сказала:

– Вам следует прислушаться к совету Полишинеля. Когда-то в молодости я купила здесь куклу-марионетку в подарок своему однокласснику, и теперь у нас трое детей и пять внуков.

– Всего двадцать евро, месье. Не большая сумма, чтобы испытать судьбу, верно? – В ожидании ответа продавец упаковал куклу в яркий пакет с нарисованной елочкой. – Рискните, месье, а Полишинель вам поможет.

Санкт-Петербург, 2014 год

Изогнутый контур кокошника из твердого картона с трудом поддавался ножницам. Десять штук уже вырезано, осталось еще десять. Потом заготовки надо будет проклеить голубым атласом и украсить тесьмой и бусами. Тесьма прекрасно держится на синтетическом клее, а с бусинами придется поторопиться, пока картон еще влажный, иначе потом кокошник станет твердым наподобие фанеры.

Сделав перерыв, Аглая подула на палец со следами вмятины от кольца ножниц и посмотрела в окно. В черном проеме окна порхали белые хлопья. Зима пришла. Скоро новогодние утренники, дети в детском саду разучивают стихи и танцы, музыкальный руководитель мечется в поисках Деда Мороза, родительские комитеты в изнурительных битвах согласуют комплекты подарков. Обычная, счастливая предпраздничная суета, в которой ей нет места.

Хотя почему нет? Вот кокошники надо сделать, а потом украсить мишурой шапочку Снегурочки.

Аглая работала в Детском развивающем центре, где тоже кипела работа по подготовке к Новому году, но группа из нескольких детей, приходящая два раза в неделю, не могла сравниться с веселым бурлением детсадовской жизни. Она отчаянно скучала по своей группе, но после случая с Анжелой психологически не могла работать в детском саду, потому что бесконечно пересчитывала детей, и если вдруг не могла сразу обнаружить какого-то ребенка, то холодела до обморока.

Аглая устроилась в садик, вернувшись из Франции, и через месяц уволилась, перейдя работать в развивающий центр. Мамы приводили детей только «на развивалки», а сами сидились в коридоре и ревниво прислушивались к каждому шороху за закрытой дверью.

Чтобы лучше видеть, как летит снег, Аглая выключила свет и прижалась лбом к стеклу. Белый вихрь красиво кружил в воздухе и мягко обволакивал ветви деревьев седой, пышной паутиной. Здесь морозно, а во Франции сейчас тепло и сыро. Аглая никогда не забывала посмотреть в компьютере парижскую погоду – так она была ближе к небольшому домику в предместье, где около крыльца качается старая вишня. В Европе скоро Рождество, и улица, где живет Филипп, наверняка опутана россыпью золотых огней. В их свете окружающие дома кажутся волшебным царством, а звон колокольчиков приглашает войти в сказку, где взрослые становятся детьми и начинают верить в чудо.

Филипп говорил, что его семья отмечает православное Рождество. Интересно, какая у них елка?

Стоило вспомнить о Филиппе, как мысли о нем больше не отпускали, кружа голову отзвуками прошедшего лета. Аглая то представляла Филиппа сидящим в кресле с котом на коленях, то он стоял рядом с ней на старом акведуке, то нес лестницу, чтобы она спустилась со старой вишни. Впрочем, о позорном случае с вишней Аглая предпочла бы забыть. Мечтая о Филиппе, Аглая с острой нежностью вспоминала каждую мелочь, связанную с ним, каждый его взгляд и каждое прикосновение. Даже пережаренную яичницу, сделанную руками Филиппа, она готова была есть с утра до ночи, без перерывов на сон.

После расставания они с Филиппом общались только СМС-сообщениями, чтобы знать, что друг с другом все в порядке, и лишь недавно Филипп прислал первое электронное письмо с фотографией ремонта в мансарде и короткой строчкой: «Помни, тебя здесь всегда ждут».

Вот и вся любовь…

Аглая оторвалась от окна и пошла ставить чайник. До утра надо успеть сделать партию кокошников, потому что завтра в развивающем центре генеральная репетиция утренника, а там еще немного – Новый год и Рождество.

Лос-Анджелес, 2014 год

Тесса сидела в своем любимом кресле с пуховой подушкой и смотрела, как в пенных бурунах океана тонет солнечный диск, похожий на раскаленное золото. Волны рождались у самого горизонта маленькими петушиными гребешками, которые внезапно выныривали из глубины вод. Словно играя, гребешки то соединялись, то отталкивались друг от друга, превращаясь в крутые белые завитки. Но по мере приближения к берегу океан начинал бунтовать, волноваться, шуметь и уже у самых скал с размаху рассыпался мириадами брызг.

Обзор с веранды открывался потрясающий. Сразу после свадьбы Тесса лично выбрала этот особняк на берегу океана, который продавала голливудская дива с обвислыми щеками и непомерно раздутыми губами – следствием силиконовой истерии.

Когда она в первый раз легко взбежала по пологим мраморным ступеням, сердце колотилось как сумасшедшее. А теперь все обрыдло.

С тех пор как сюда зачастил Гомер, вид океана перестал навевать спокойствие.

Взболтав бокал с шерри, Тесса осушила его одним глотком и прислушалась к тяжелым шагам за спиной. Она думала, что сумеет привыкнуть, приспособиться, но в ожидании прикосновений руки Гомера тело становилось каменным, и сколько Тесса себя ни уговаривала – не могла справиться с физическим отвращением к мужу.

– Тесса, сладкая, на сегодня тебе уже хватит.

Гомер выхватил из ее рук пузатый бокал с остатками шерри и поставил его на столик подальше от кресла.

От ненависти у Тессы свело скулы, и в голову ударила тяжелая, темная ярость, которую с каждым днем становилось все сложнее сдерживать. Оказывается, гнев – это как нести в руках горящий уголь: прежде всего, он сжигает тебя самого.

Назло Гомеру она схватила бутылку и отхлебнула из горлышка.

– Сколько раз я просила тебя не называть меня сладкой!

Тяжелая бутылка удобно лежала в руке, словно оружие, готовое для удара. Тесса прижала холодное стекло ко лбу, стараясь избавиться от пульсирующей мысли, что, пока она сгорает от ненависти, Филипп в это время купается в любви и нежности той рыжей девки, которая поселилась в его доме. Недолго же он горевал из-за расстроившейся свадьбы.

И все проклятый рисунок Модильяни!

Потянувшись всем телом, она наполнила шерри пустой бокал и дерзко вытянула губы трубочкой. Гомера передернуло, и Тесса зло прищурилась. Если посмотреть на Гомера долгим взглядом снизу вверх, то его лицо кажется еще отвратительнее, чем в действительности, но если как следует выпить, то к черту Гомера! В конце концов, он дал ей то, о чем мечталось с юности: деньги, уверенность, дом с прислугой, который теперь хочется взорвать вместе с Гомером.

– Тесса, я просил тебя не напиваться, – звук голоса Гомера резал пространство, как перфоратор, не давая ни секунды покоя.

Медленно наливаясь темной кровью, Тесса нетвердо поднялась на ноги. Перед глазами качались стены, Гомер, океан за стеклянной перегородкой.

Ей стало не хватать воздуха. Завтра же, нет, немедленно, надо позвонить своему адвокату и обсудить развод.

Где-то в глубине памяти промелькнула вереница мужей матери. Странно, но Тесса никогда не задумывалась, кто же был первый и почему они расстались? Неужели придется пойти по то же дорожке, меняя мужчин и опускаясь все ниже и ниже, пока ноги не коснутся дна ада?

Чтобы пройти мимо Гомера твердым шагом, пришлось сосредоточиться. По лестнице, ведущей с террасы в жилые покои, она шла, перебирая руками по перилам. Пальцы соскальзывали, и восхищавшая прежде гладкость лака вызывала раздражение. Около двери в кабинет Гомера Тесса остановилась, с бешенством глянув на стену, где за пуленепробиваемым стеклом хранился рисунок ненавистной дамы в зеленой шляпе. Это она, уродливая гадина, ценой в сорок пять миллионов долларов, подкинула ей в мужья Гомера и отняла Филиппа. Внезапно накатившее горе оказалось так велико, что Тесса сползла на пол и зарыдала бессильными, пьяными слезами.

Париж, 2014 год

Удивительно, как много можно вспомнить, стоя в автомобильной пробке. В боковом зеркале Мария видела длинный ряд автомобилей, запрудивших улицу, и подумала, что, когда родился Филипп, Игнатий без труда довез ее до клиники. Нынешним молодым мамам приходится куда труднее, тем более что центр Парижа – совершенно не место для младенцев.

Она пожалела, что поехала по виадуку, а не кружным путем, который петлял вокруг города по бедным кварталам. Высмотрев просвет между машинами, Мария ринулась в образовавшийся зазор под истошный сигнал крошечного «пежо». Лицо водителя малолитражки пылало гневом, и Мария примирительно махнула рукой:

– Простите, месье.

Не будешь же рассказывать каждому встречному, что через час необходимо прибыть на аэродром и лично проследить за отправкой дизель-генераторов для лагеря беженцев в Анголе, где работают Варварины ученики. Спасибо, что пока есть средства на благотворительность. Правда, Мария была уверена, что даже если бы пришлось нищенствовать, то Игнатий с Филиппом все равно нашли бы способ пригреть хоть одну живую душу.

При мысли о своих мужчинах она непроизвольно начала улыбаться: Господи, бывает, чтобы одной женщине досталось так много счастья! Она боялась спугнуть это дарованное счастье дурной мыслью или глупым поступком. Хватит того, что она творила в детстве, благодаря буйному воображению. Как, когда, где, пришло понимание, что любовь – это смирение? Мария не знала ответ, но была уверена, что это самое трудное из человеческих чувств и поэтому самое благодатное. А ведь однажды она едва не сорвалась в пропасть.

Случилось это, когда Филиппу исполнился годик, а Ноэль ходил в школу.

Задумавшись, Мария едва не пропустила поворот и вырулила на трассу в самый последний момент. Вспоминать пережитое она не любила, потому что вслед за тяжелыми мыслями обычно накатывал сухой кашель, от которого сердце колотилось гулко и пусто.

Чтобы отвлечься, Мария попробовала напеть несколько тактов польского марша, сбилась и ожесточенно закрутила руль, перестраиваясь в левый ряд. Убежать от дум не получалось, и перед глазами снова встал осенний день и чернявая девочка в затрапезном платье из яркого бархата. Мария катила коляску с Филиппом, и по каким-то неуловимым признакам сразу признала в девчонке соотечественницу. Нашарив в кошельке несколько франков, она протянула их побирушке и спросила:

– Ты полька?

Еле уловимым жестом шевельнув пальцами, девочка мгновенно спрятала деньги и согласно кивнула:

– Полька. Давай погадаю.

Цыганские глаза девочки смотрели странно пронизывающе, словно дуновение холодного ветра. И почему только она разрешила погадать себе? Зачем человеку хочется заглянуть в свое будущее? Не эта ли беда постигла любопытную Еву?

Оторвав руку от руля, Мария потерла висок, почувствовав под пальцами биение пульса.

От той груды несчастий, которые ей посулила девчонка, она до сих пор впадала в ужас. Маленькая цыганка говорила ей по-польски, цепко держа рукой за запястье:

– У твоего мужа есть другая женщина и скоро родится другой ребенок. В десять лет твой сын оглохнет, а тебе придется скитаться из дома в дом.

«Нет, я не должна это слушать, она говорит глупости», – твердила себе Мария, но не уходила, словно какой-то бес удерживал ее на месте.

Домой она пришла бледная, измученная, без копейки денег и целый день лежала, отвернувшись лицом к стене. В голове ворочались черные мысли, наслаивая одни события на другие. Оказалось, что очень страшно постоянно думать о будущем. Ум понимал, что жизнь складывается благополучно: любящий муж, чудесный ребенок, прекрасные свекровь и свекор, но мысли: «а что будет, если…» теребили и не давали покоя.

Подтачивая здоровье и силы, страх раскачивал ее сознание, пока однажды Мария вдруг не начала кашлять и задыхаться. Теперь она знает: когда из души исчезает вера, то там селятся страх и уныние, которые можно выгнать лишь покаянием, смирением и молитвой.

Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы[2], – сказал Христос в Нагорной проповеди.

Телефонный звонок от Игнатия вытолкнул Марию из воспоминаний, и когда она взяла трубку, голос звучал тепло и ровно:

– Да, Игнат, я успеваю, не беспокойся, все будет хорошо. Главное, расскажи Филиппу о Модильяни, мне кажется, это важно.

Лос-Анджелес, 2014 год

И снова Америка. С сумкой в руке Филипп медленно прошел вдоль искрящегося бульвара. Опутанные гирляндами деревья с голубыми лампочками превращали город в голубой сад. Наверное, выбирая подсветку, декораторы хотели напомнить о зиме, но погода их желания проигнорировала и выдала плюс двадцать градусов Цельсия.

Явно подвыпивший Санта-Клаус на роликовых коньках выписывал замысловатые кренделя.

С трудом удержав равновесие, он с лихим задором выкрикнул прямо в ухо:

– Счастливого Рождества, парень!

– Счастливого Рождества, – отозвался Филипп, и ему показалось, что Полишинель высунул из сумки любопытный нос. – Ну что, дружок, – обратился к нему Филипп, – хочешь сказать, что Рождественские праздники не самое лучшее время для визитов? Сам знаю, но так случилось.

Поскольку Полишинель молчал, Филипп перекинул сумку через плечо и прибавил шагу, пробиваясь сквозь плотную толпу прохожих. На круглой площади он постоял около высоченной ели в форме золотистой спирали. Где-то неподалеку должна быть квартира Тессы. На днях он написал ее мужу, Гомеру Кларку, и получил пусть не самое любезное, но приглашение.

Разговор предстоял настолько серьезный и щепетильный, что ради него Филипп решил надеть пиджак, подчеркивая официальность встречи.

«Интересно, знает ли мистер Кларк, что я бывший жених его жены?» – подумал Филипп, когда стеклянный лифт поднимал его на пятьдесят шестой этаж небоскреба в Даунтауне.

Длинный коридор с мраморным полом повел мимо ниши с миниатюрным садиком, где около стеклянной стены стояли пышные пальмы в огромных кадках. Чуть далее – дверь в тренажерный зал с логотипом бассейна. Если учесть парочку кафетериев и небольшой магазинчик на нижнем этаже, то в здании можно жить не выходя наружу.

Предупрежденный охраной, мистер Кларк ждал на пороге. Обмениваясь рукопожатием, Филипп отметил, что у мужа Тессы на редкость неприятное лицо со стесанным носом и тонкой щелью рта, как у почтового ящика.

– У меня очень мало времени, мистер Никольский, и я согласился вас принять только потому, что вы достаточно весомо аргументировали свою просьбу.

Проведя Филиппа в кабинет, обставленный кожаной мебелью, мистер Кларк жестом указал на кресло:

– Прошу, присаживайтесь.

– Благодарю вас.

Они сидели друг напротив друга, и пальцы мистера Кларка нервически бегали по ручке кресла, оставляя на коже еле заметные влажные пятна.

– Мистер Кларк, как я упоминал, мое дело очень личное и сугубо конфиденциальное. Обещаю, что все, сказанное в этих стенах, останется строго между нами.

Поскольку мистер Кларк побледнел, Филипп смягчил тон:

– Не беспокойтесь, я специалист по охранным системам и умею хранить чужие тайны.

Мистер Кларк достал белоснежный платок и промокнул пот со лба.

Еще дома Филипп решил, что не будет впутывать Тессу, поэтому осторожно произнес:

– До моей семьи дошли слухи, что вы приобрели рисунок дамы в зеленой шляпе работы Амадео Модильяни, – он постарался дружелюбно улыбнуться. – Мой отец предположил, что, возможно, картинка принадлежала нашей семье. На уголках должны остаться следы от пяти кнопок. Не четырех, как обычно, а пяти. А на обратной стороне еле заметный след от красного карандаша – озорство моей тети Барбары.

Глаза мистера Кларка мигнули и застыли, наливаясь холодом.

– Раз уж вы знаете о покупке, то я не буду допытываться об источнике вашей информации, – сказал он после долгой паузы, – но Дом Сотбис проверяет вещи перед продажей и воровство полностью исключено. Если вы пришли предъявить мне претензии в нечестности, то я вызываю своего адвоката.

Филипп поспешил успокоить:

– Нет, абсолютно никаких претензий. Бабушка подарила рисунок одному спасенному мальчику во время войны. Конечно, времени прошло немало, и бабушки с тетей давно нет в живых, тем не менее наша семья хочет проследить судьбу того мальчика. Я осведомлен, что имена продавцов раритетов не разглашаются, но, прошу вас, будьте так любезны, скажите, это он? – летящим росчерком пальца Филипп написал на телефонном мониторе фамилию Брюль и показал мистер Кларку. – Просто кивните, мистер Кларк, и я больше не отниму ваше время.

– Да, это он, – с каменным выражением лица произнес мистер Кларк. – Ему почти девяносто лет, и он жив.

– Благодарю вас, – вставая, сказал Филипп, – продавец рисунка оказал мне огромную услугу, которая стоит гораздо больше миллионов долларов. И, сказать по правде, мне страшно подумать об ошибке, которая неизбежно бы произошла, окажись Модильяни у меня.

Он крепко пожал руку мистеру Кларку, подумав, что на самом деле Гомер Кларк отличный парень.

– Мистер Никольский, один нескромный вопрос, – глазами мистер Кларк указал на сумку, из которой торчал кусочек пестрой ткани, – что у вас там?

– О, там подарок для моей невесты – кукла Полишинель.

Расстегнув молнию, он продемонстрировал мистеру Кларку деревянное личико с острым носом.

– Если ваша невеста довольствуется дешевой игрушкой, то вы счастливый человек, мистер Никольский. – Гомер Кларк глубоко вздохнул и задумчиво повторил: – Очень счастливый.

Израиль, 2014 год

Желто-зеленый попугай прошелся по перилам балкона, а потом нагло перескочил на стеклянный столик. Его круглый глаз требовательно взглянул на старика в мягких джинсах и теплой клетчатой рубахе.

С покорным вздохом старик положил на стол дольку яблока и стал смотреть, как крепкий клюв попугая раздирает рыхлую мякоть. Попугай прилетал к нему всю последнюю неделю, скрашивая чувство невыносимого одиночества. Оно навалилось после продажи рисунка Модильяни и прочно угнездилось в душе ожиданием последних дней жизни.

Дрожащая рука старика переместилась на каталог Аукционного дома с иллюстрацией дамы в зеленой шляпе. С того момента, как он впервые увидел рисунок в Париже на стене комнаты, прошла целая вечность. Старик ласково погладил глянцевую бумагу, повторяя пальцем карандашные линии. Изображенная женщина была прекрасна.

Он не мог пересилить себя и расстаться с рисунком, хотя сразу после войны была мысль приехать в Париж и вернуть его хозяевам. Но тут на его голову обрушилась любовь и он не смог от нее оторваться. Потом родилась Мирра и надо было тяжело работать, потому что ребенок должен быть обут, одет и иметь приличную крышу над головой. Мирра росла, добавляя в жизнь тревог и хлопот. В пять лет она каталась на велосипеде и сломала ногу. После школы захотела учиться не где-нибудь, а в Гарварде. О, как он был горд, увидев на ее плечах черную мантию выпускника! Красный воротник на черном шелке напомнил ему о войне и о том куске муара, которым Варя – Барбара – прикрыла в корзинке его голову. Он выгнал из мыслей тень Вари, успокаивая совесть, что разыщет ее через пару лет, когда появится свободное время. Затем дочка попросила денег на покупку собственного бизнеса. Мирра решила стать партнером в адвокатской конторе, и это требовало немалых средств. Он дал деньги, и снова был горд предприимчивостью дочери, ведь в ее жилах текла кровь банкиров Брюлей! Теперь дочь вместе с внуком принудили его продать рисунок Модильяни, чтобы сделать крупную инвестицию в бизнес. И, скажите, что ему оставалось? Только поплакать и подчиниться. Дети всегда имеют власть над родителями.

Сухими губами старик пробормотал попугаю русские слова, которые прочно удерживал в памяти: «Спасибо, пожалуйста, пора обедать».

Нынче, когда из всех щелей дома на него наплывали воспоминания, особенно остро понималась несправедливость своих поступков. Но ведь рисунок был подарен ему по доброй воле и, кроме того, он много раз молился у Стены Плача за своих спасителей. Может быть, Бог услышал его молитвы?

Петербург, 2014 год

Новогодний праздник проходил мимо. Проползал, пролетал, блуждал в петербургских подворотнях, гремел на дискотеках и корпоративах, но в дом к Аглае не заглядывал. Вернее, она его не приглашала. К чему пустые приготовления и беготня по магазинам? Мельтеши не мельтеши, но после тридцать первого декабря неизбежно настанет первое января, потом второе, затем третье. Один зимний день сменит другой, такой же темный и снежный. Да и какой смысл в празднике, если она здесь, а Филипп там – не пишет и не звонит?

Глубоко вздохнув, Аглая обозрела пару картошек в мундире, кусок вареной колбасы и крупный соленый огурец, больше похожий на мелкий кабачок. Словно сознательно намекая на оливье, продукты лежали в одном отсеке холодильника, аккурат под банкой майонеза.

– Оливье так оливье, или я не русская, что ли? – сказала она телевизору, в котором сиротка Настенька спасала из пруда Марфушку-душку.

Она видела этот фильм, наверное, раз сто, если не двести, но всегда с неизменным интересом ждала момента, когда вода сначала смоет сажу с лица Настеньки, а потом покажет безобразную сущность Марфушки-душки.

Чтобы было веселее резать салат, Аглая надела один из кокошников, сделанных для детского праздника. Рыжие волосы волной выбились из-под жемчужной тесьмы.

Подбоченившись, повела плечом перед зеркалом:

– Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее? Всех румяней и белее?

– Ты прекрасна, спору нет, Мезенцева! Но дверь надо закрывать, а у тебя все нараспашку, – сказал мужской голос, от которого Аглая едва не подпрыгнула на месте.

Она в ярости обернулась:

– Кирпичников? Старший лейтенант?

– Старший лейтенант Кирпичников я на службе, а здесь Олег, – он растекся в улыбке. – Пришел поздравить и составить новогоднюю компанию, – за спиной Кирпичников держал елку, упруго подпирающую косяк зелеными ветками. – Принес тебе подарочек.

– А почему ты решил, что мне нужна компания? Мне очень хорошо одной. Я даже подруг восвояси отправила.

– Глаза у тебя, Мезенцева, несчастные, – сказал Кирпичников, – такие бывают у тех, кто близкого потерял. Знаешь, по службе часто приходится сталкиваться… – взмахом руки он обрубил последнюю фразу, – в общем, сразу видно, что на личном фронте у тебя проблемы.

– А у тебя? – Аглая взглянула в зеркало и поправила кокошник, успев отметить яркий блеск своих глаз в электрическом свете и то, как кокошник подчеркивает ровную дугу бровей.

Кирпичников покладисто мотнул головой:

– И у меня проблемы. Мы с моей девушкой разбежались, и я остался одиноким тополем на Плющихе.

Аглая ядовито прищурилась:

– Так ты ко мне в кавалеры набиваться пришел?

– Обижаешь. Я к тебе как к другу пришел. Можно сказать, к товарищу по несчастью.

Кирпичников втащил елку в комнату, и Аглая обратила внимание, что он успел разуться и стоит в одних носках.

– У тебя игрушки елочные есть?

– Вроде есть. Только они очень старые, еще бабушкины. На антресолях ящик стоял.

– Давай тащи его сюда быстренько, – сняв куртку, Кирпичников ловко кинул ее на вешалку, точно попав капюшоном на крючок. – Ты чем занималась? – он повел носом: – Оливье стригла? Ну так иди, продолжай, а я тут с елкой пошурую.

– А ты нахал, – от его бесцеремонности Аглая начинала медленно закипать. Но Кирпичников внезапно детским жестом потер глаза – красные и уставшие, и ее злость утихла, уступая место робкому веселью, словно в ненастный день сквозь тучу пробился лучик солнца. На Кирпичникове ладно сидели черные джинсы и темно-голубой свитер с выпуклым узором. Аглая подумала, что его девушка сделала глупость, отказавшись от такого отличного парня, как Олег Кирпичников.

Фанерный посылочный ящик с игрушками отыскался в дальнем углу антресоли. Когда Аглая сняла крышку, Кирпичников шутливо присвистнул:

– Да ты, оказывается, богатая невеста, Мезенцева. На сокровищах, можно сказать, сидишь. Сколько, ты думаешь, стоит эта игрушка?

Двумя пальцами он выудил из ящика ватного оленя с проволочными рогами, на котором сидело какое-то чучело, отдаленно напоминающее чукчу.

Аглая пожала плечами:

– Не знаю. Нисколько.

– Очень глубоко ошибаешься. Игрушка тянет тысяч на десять – пятнадцать. Рублей, само собой. А космонавт с ракетой – точно не меньше пяти, – Кирпичников указал на бледно-желтую фигурку с прищепкой. – Если весь этот ящичек продать поштучно, то на машину тебе точно хватит.

– Да ты, оказывается, эксперт, – Аглая с уважением посмотрела на бабушкин ящик, встретив взгляд пузатой серебряной рыбки с поролоновым хвостом.

– Есть такое, – хвастливо признал Кирпичников. – Я недавно кражу расследовал у одного антиквара, пришлось вникнуть. У мужика того самая дорогая игрушка на сорок тысяч тянула. Еще дореволюционная – фарфоровый Щелкунчик, так он из-за нее, как ребенок, плакал. За руки хватал, умолял: найдите вора, а то повешусь.

В Аглаином сознании игрушки не совмещались с ценой жизни, и она охнула:

– Господи! Нашли?

– Нашли. Внучок вором оказался. Почти все игрушки удалось вернуть, кроме Щелкунчика. Внук успел его продать за пару тысяч и деньги прогулять. Вот уж где впору вешаться, что такой подонок вырос.

– Он не сам вырос, его вырастили, – сказала Аглая, – ребенок не трава в поле. За елочными игрушками человека не заметили, вот он и мстит.

– Разве не бывает, что родители в ребенка всю душу вкладывают, а он тварью вырастает?

За разговором Кирпичников успел установить елку на крестовину и водрузить звезду на макушку. Звезда была тоже старинная – из рубинового стекляруса.

– У меня пока небольшой педагогический опыт, – сказала Аглая, – но, знаешь, сразу видно, когда у родителей на первом месте свои интересы. Вот, например, женщина говорит: «Ребенок самое дорогое», а жизнь свою ради него менять не желает. Пальцем не шевелит, чтобы понять ребенка, почувствовать душу, да просто поговорить, в лучшем случае – в магазин сводит.

Она поняла, что говорит про свою мать, и замолчала, чтобы не портить себе настроение. Вчера, отстояв на почте очередь, она перевела маме очередную порцию денег, а уже сегодня с утра вместо поздравления получила телефонный выговор за опоздание:

– А ты не подумала, что у меня тоже должен быть праздник и я должна заранее купить продукты? Или хочешь, чтобы я подала на алименты?

Летом, рассказывая Филиппу об отношениях с матерью, она ухитрилась не заплакать. Филипп слушал ее с каменным лицом, выдававшим волнение, но потом взял ее руку и дыханием согрел холодные пальцы, словно хотел передать частичку своей силы.

Она не хотела, но губы сами произнесли его имя:

– Филипп…

Медом растекшись на губах, дорогое имя новогодней гирляндой вспыхнуло и заиграло в еловых ветках. Кирпичников вынул вилку из розетки и обернулся:

– Значит, твоего парня зовут Филипп?

Ей не хотелось обсуждать свои чувства с Кирпичниковым: Филипп был только ее, и больше ничей.

Она коротко бросила:

– Я пошла делать оливье, и у меня есть банка шпрот. Как ты смотришь на фаршированные яйца?

– На фаршированные яйца я смотрю с любовью, – с серьезной миной ответил Кирпичников.

Петербург, 2015 год

В жизненных приоритетах старшего лейтенанта Олега Кирпичникова женитьба значилась последним номером. Сначала предстояло окончить Университет МВД, а потом заиметь квартиру, хотя, конечно, лучше наоборот. Сейчас он кантовался в съемной клетушке, потому что не выносил алкаша-отчима и не понимал долготерпения матери, которая на все обвинения в мягкотелости тихо плакала и продолжала выносить наглость и грубость.

Пару раз Кирпичников тряс отчима за грудки, чтобы тот не поднимал на мать руку, и результат оказался положительным. Отчим его как огня боялся.

Самому Олегу с девушками не везло: все знакомые оказывались ветреными, глупо кокетничали и, самое ужасное, курили! Курящую жену он не представлял, и потому все знакомства заканчивались довольно быстро. То ли дело Аглая Мезенцева! А ведь сначала он подозревал, что она поехала за границу прятать деньги Евгения Борисовича. Если бы не секретарша, которая, сморкаясь в носовой платок, выложила всю подноготную конфликта, то не сидел бы он сейчас здесь и не смотрел, как в Аглаиных глазах играют блики света новогодней гирлянды. В кокошнике с серебряной окантовкой она выглядела дивной красавицей, и Олег Кирпичников понял, что волнуется.

Он посмотрел на нее сквозь бокал с шампанским и отсалютовал:

– За прекрасных дам!

Улыбка Аглаи заставляла его вести себя глупо. Он по-дурацки шутил и изображал из себя гусара, потом спохватывался и, чтобы скрыть смущение, громоздил новую несуразность. Хотя ее смех звенел не переставая, Олег видел, что ей грустно. Про себя он на все лопатки ругал этого неведомого Филиппа, который вкрался в Аглаину жизнь и теперь мешает построить новые, прочные отношения с каким-нибудь отличным парнем, спортсменом-разрядником, желательно в полицейских погонах старшего лейтенанта.

При выключенной люстре огоньки елочной гирлянды окрашивали комнату разноцветными мазками света. За окном бабахала канонада фейерверков. Соседи сверху в несколько глоток орали «С Новым годом!» и плясали так, что звенела посуда на столе.

– Мадам, я приглашаю вас на танец, – неуклюже сказал Кирпичников, внутренне передергиваясь от мысли, что сморозил очередную пошлость.

Ковырнув вилкой салатный листик, она посмотрела в окно на полыхающее салютами небо и встала:

– Пойдем лучше погуляем. А потанцуем как-нибудь потом.

«…если захочешь…» – мысленно дополнил фразу Кирпичников, одновременно думая о том, что, может быть, на улице он сможет как бы нечаянно поцеловать Аглаю. Поцелуй был загадан под бой курантов, а новогодние желания должны сбываться. Он постарается коснуться губ Аглаи нежно и трепетно, чтобы по телу разошлась теплая волна нарождающейся любви.

Само собою, за первым поцелуем последуют второй, третий, а там, глядишь, и закрутится у них настоящее чувство, такое, чтоб вместе и в горе, и в радости.

На улице шел снег, засыпая прошлогоднюю грязь и пустые коробки от петард. Веселая толпа подбрасывала дровишки в топку хорошего настроения. Люди вокруг пели, смеялись, кружились в танце, и Кирпичников увидел, что Аглая тоже приплясывает под новогоднюю музыку из раскрытого окна.

Он взял ее за руку и повернул лицом к себе:

– Аглая, ты самая…

– Знаю-знаю, – она тряхнула головой так, что с волос слетел кокошник, небрежно надетый прямо на голубую вязаную шапочку.

Проклиная упущенный момент разговора, Кирпичников наклонился поднять кокошник, а когда выпрямился, понял, что угодил в беду: прямо на него, раскинув руки для объятия, двигалась скупщица краденого Людка Бляхина, по прозвищу Муха. Сам Кирпичников был крепким мужчиной, но объемистая Муха значительно превосходила его габаритами.

– Старший лейтенант, господин Кирпичников, лучший опер нашего отделения, отец родной!

В спутанных волосах Людки Бляхиной поблескивали нити золотого дождя, вместо серег на ушах болтались красные елочные шарики.

– Сдурела, Бляхина, какой я тебе отец? Ты меня в два раза старше, – зашипел Кирпичников, сдавая назад, пока не уперся спиной в решетку ограды.

Бляхина игриво засучила ногами, явно собираясь отбить чечетку. Золотой зуб в ее рту сиял как лампочка Ильича. Набрав воздуху в легкие, Бляхина с густым перегаром выдохнула:

– Мери Кристмас, Олег Александрович, и это… хеппи бездей ту ю!

Рывком перебросив свою тушу вперед, Бляхи-на взяла Кирпичникова за грудки и смачно влепила в губы крепкое лобзание, от которого его едва не вывернуло наизнанку.

«Все, Бляхина, ты труп», – пронеслось в мозгу с быстротой молнии, вместе с осознанием того, что не этот поцелуй он загадывал и что Аглая теперь потеряна навсегда. Краем глаза он видел, что она, закрыв лицо руками, содрогается от хохота.

Кинув уничтожающий взгляд на Бляхину, стоявшую рядом с кротостью ягненка, он перескочил через чьи-то ноги и метнулся к Аглае:

– Аглая, понимаешь, это одна шалава с нашей земли, в общем, постоянная посетительница отделения, – не зная, как охарактеризовать Бля-хину, он развернулся и погрозил ей кулаком. Та послала ему воздушный поцелуй.

– Аглая, я тебе все объясню.

– Не надо, Олег, а то меня совсем уморишь, Спасибо тебе за Новый год. Не провожай, как-нибудь увидимся!

В глазах Аглаи искрился смех, словно она просмотрела курьезную клоунаду с двумя придурками, одним из которых был он, Олег Кирпичников собственной персоной. В расстроенных чувствах он долго бродил знакомыми улицами – сначала шумными, потом пустынными, и к рассвету вышел на детскую площадку в каре серых пятиэтажек. Устав от праздника, город засыпал. Одно за другим гасли окна, оставляя право света лишь елочным гирляндам и лесенкам из искусственных свечей. Пролетевший над городом ураган веселья оставил после себя груду пустых бутылок в обрывках серпантина и россыпях конфетти. На душе у Кирпичникова было грустно и пусто.

За ворохом растрепанных мыслей он не сразу заметил темную сгорбленную фигурку на детских качелях. Неужели ребенок?

Он сделал шаг вперед:

– Ты что, потерялся?

– Нет, я здесь живу, – тихий голос походил на хлопья снега. – Домой идти не хочу, там мне не рады.

– Почему? – Кирпичников присел на соседние качели, угрожающе скрипнувшие под грузом его тела.

– Там мама и отчим, и без меня им лучше, чем со мной.

– И у меня так, – признался Кирпичников, – я комнату снимаю.

– Везет тебе, а у меня по деньгам не выходит. Институт бросать не хочу, а за полдня многого не заработаешь.

Собеседница откинула капюшон, и Кирпичников увидел ровный профиль с курносым носиком. От лунного света на русых волосах лежал оттенок серебра.

– Ты как русалка, – восхищенно сказал Кирпичников и, чтобы скрыть смущение, несколько раз сильно покрутился на качелях. – А где учишься?

– На юридическом, на третьем курсе.

– И я на юридическом, на третьем курсе! Кстати, меня зовут Олег.

– А меня Оля.

Где-то далеко, прошив темное небо, взлетела и звездой повисла одинокая петарда, и Кирпичников вдруг понял, что новый год еще вполне может принести новое счастье.

* * *

Из-за Кирпичникова Аглая нахохоталась так, что заболели щеки, но стоило только подойти к своей парадной, как внутри стало тускло и холодно, словно льдинку проглотила.

Опустив руку в карман, она достала телефон и быстро пролистала СМС-сообщения: Таня, Наташа, Люда, заведующая детсадом, снова Люда, Николай, одноклассник Петька, папа, МТС-сервис. Каждая новая запись ножом резала по сердцу, потому что была совсем не оттуда, откуда хотелось, и не от того единственного человека, кого хотелось поздравить с Новым годом.

У нее начали мерзнуть ноги, но входить в пустую квартиру не тянуло.

– О, Аглая, с Новым годом! – в затихшем пространстве голос соседки прозвучал очень звучно.

– С Новым годом, с новым счастьем, Татьяна Ивановна!

Соседка еще не успела переодеть праздничную одежду, которая придавала ей сходство с матрешкой, и то и дело одергивала шелковую блузку в ярких розах.

Широко зевнув, Татьяна Ивановна прикрыла рот ладошкой и доложила:

– А к тебе тут приходили, приходили, только звонок тренькал. Сразу после двенадцати две девушки прибыли – высокая и низенькая, в кудряшках.

«Таня и Люда», – подумала Аглая.

– Потом кожаный парень. Воротник у него меховой, как у боярина в кино.

Маленькие глазки Татьяны Ивановны любопытно блеснули, и Аглая поспешила объяснить:

– Это Николай, он за моей подругой ухаживает.

– Николай так Николай, мне какое дело? – вроде как с обидой изрекла Татьяна Ивановна. – Но только сразу после него заявился еще один мужчина. Высокий, в очках, с кожаной сумкой в руке. Интеллигентный. Одет очень хорошо. Я своему Леньке собиралась такие ботинки купить, так они в обувном десять тысяч стоят.

Аглая ощутила, как пол под ногами прогнулся и дрогнул. Она вцепилась в перила:

– Татьяна Ивановна, миленькая, когда приходил мужчина в очках? Давно?

Затягивая ответ, соседка задумчиво почесала круто завитую прическу:

– Часа два назад к тебе в дверь звонил, когда по телевизору Пугачева пела. Я ему сказала, что ты с кавалером гулять пошла, он развернулся и вышел.

Кровь бросилась Аглае в лицо:

– Вы меня застрелили, Татьяна Ивановна. Он больше не вернется.

Ноги вынесли ее на улицу, где между темных домов кружила поземка.

– Филипп! Филипп! – глотая слезы, Аглая металась из конца в конец квартала, до боли в глазах вглядываясь в серую ледяную мглу. – Филипп!

Вместе с отчаянным криком наружу из сердца вылетала душа, потом замирала и падала, разбивая оземь последнюю надежду на встречу с Филиппом.

«Он приехал, разыскал, а я гуляла с Кирпичниковым!»

Домой она пришла совершенно опустошенная, шагнула в комнату, зажгла свет, и мир вокруг взорвался и запылал яркими красками, потому что на полу под елкой, подложив под голову плюшевого мишку, спал Филипп.

* * *

Хлопок двери заставил веки дрогнуть, но не разбудил. Безотчетным движением Филипп подтянул к себе мишку и снова провалился в черную дыру тяжелого сна. Снилось посольство России в Париже и длинная очередь за визами. Стоящая впереди девушка в кокетливой кофточке представлялась в виде статуи тошнотворно-лилового цвета, которая заслоняла путь к заветному окошку выдачи. Филипп надеялся, что успеет получить визу до поездки в Америку, но бюрократия свирепствовала, и пришлось срочно возвращаться во Францию. Двенадцать часов в самолете он провел уставившись в окно, потому что не умел спать сидя.

Когда суровая дама в окошке выдачи виз протянула паспорт, он сразу рванул в аэропорт. На прямые рейсы билеты были раскуплены давным-давно. Он перешерстил весь Интернет, и все, что смог выудить из недр сайтов, это билет на турбовинтовой самолетик до Хельсинки с пересадкой в Риге.

В вибрирующей тесноте узкого салона он боялся пошевелиться без того, чтоб не задеть локтем соседей, и чувствовал, как при мыслях о встрече с Аглаей сердце непослушно срывается в бешеный галоп.

Дорога от Хельсинки до Петербурга растянулась на восемь часов, потому что водитель микроавтобуса – кажется, в России малый транспорт называют маршрутками – сначала подбирал пассажиров из разных мест, а потом потерял много времени на двух пограничных переходах.

К нужному адресу маршрутка прибыла под гром новогодней канонады, и Филипп долго не мог сообразить, почему дом первого корпуса прячется в глубине квартала, а дом третьего корпуса стоит на соседней улице. Наступление Нового года он встретил, блуждая между типовыми пятиэтажками, а когда, наконец, отыскал квартиру Аглаи, то соседка в желтой кофте с красными розами сказала, что Аглая ушла гулять с кавалером.

Еще около часа он прокараулил ее на улице, успев за это время принять от прохожих кучу поздравлений. Два парня налили ему в пластиковый стаканчик отменного шампанского, а милая дама в серой шапке-ушанке угостила парой пирожков с капустой. От теплого теста еще шел пар, распространяя вокруг аромат семейного торжества. Здесь, в незнакомом пока городе, в шумном праздничном водовороте к Филиппу пришло ощущение общности с огромной страной, всегда жившей в его крови на генетическом уровне. Впитывая русскую речь и вглядываясь в смеющиеся лица, он был своим среди своих и верил, что если Аглая не отвергнет его, то дальнейшая жизнь обязательно будет ясной и светлой, как пламя свечи.

То ли от шампанского, то ли оттого, что давно не ел и проглотил пирожки одним махом, но Филипп почувствовал, как тело грузно и сонно налилось свинцовой тяжестью. Аглая не появлялась, и он достал из кармана ключ, обнаруженный на старинной связке бабушки Тани и дедушки Юры.

Он караулил Аглаю, как собака, чутко ловя каждый звук и шорох на лестничной площадке, но тишина обволакивала голову мутным дурманом, насквозь пронизанным размытыми образами, которые таинственно клубились в темных углах комнаты.

Чтобы не заснуть, Филипп переместился с мягкого дивана на пол. Из-под елки на него подозрительно покосился плюшевый мишка с черным блестящим носом.

– Привет, дружок, – вяло поздоровался Филипп для того, чтоб убедиться в реальности происходящего. Аглаина квартира, елка с переливом огней и он сам, сидящий на теплом полу, воспринимались каким-то предрождественским чудом с привкусом восхитительной детской радости.

Дальнейшее он не помнил, вскочив на ноги только тогда, когда по глазам ударила полоса света. Держа руку на выключателе, Аглая стояла в дверях и смотрела на него расширенными глазами.

– Филипп!

– Аглая!

Он увидел, как ее губы обиженно подпрыгнули, и она громко, не скрываясь, всхлипнула:

– Ну вот, ты приехал, а мы со старшим лейтенантом съели весь оливье. Ты должен был позвонить и предупредить.

Не отрывая взгляд от ее лица, он возразил:

– Нет! Я не хотел звонить. Это испортило бы все.

– Что все?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, я боялся спугнуть чудо. И кроме того, ты оставила мне ключ, а значит, в этом доме меня всегда ждут.

Слезы на ресницах Аглаи висели крупными каплями. Шагнув вперед, Филипп вытер ладонями ее глаза, засиявшие мокрыми звездами. Горячая нежность в груди перекрывала дыхание, и он почти задохнулся, прежде чем смог спросить:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Вместо ответа она обвила руками его шею и прижалась к щеке щекой, еще холодной от мороза.

Из брошенной в углу сумки на их счастье смотрели деревянные глаза французского Полишинеля, и, оседлав ветку елки, красным колпачком качал смешливый Петрушка.

* * *

Начало года русская зима встретила метелью, прилетевшей вслед за морозами. Впечатление было такое, что город захлестнуло снежное цунами, сквозь которое изредка проглядывает седой лик луны.

– Мы не ищем легких путей, – сказал Филипп, когда машина уткнулась в сугроб на повороте дороги.

Аглая засмеялась:

– Ну ты же хотел почувствовать себя настоящим русским. Не зря говорят: бойся своих желаний, они имеют обыкновение сбываться.

Два часа назад они выехали из города и пробивались сквозь пургу в маленькую деревенскую церковь, чтобы встретить там Рождество.

– Дальше придется двигаться пешком, – сказала Аглая, – мы с подругой были здесь всего один раз, но я хорошо помню, что идти надо по левой дороге, – она с сомнением посмотрела на ботинки Филиппа: – Ты замерзнешь.

– Никогда! – он несколько раз упруго подпрыгнул на месте и нахлобучил на голову шапку-ушанку военного образца, купленную с рук около метро. – С тобой мне везде тепло.

– Болтун, – ответила Аглая с напускным недовольством, потому что на самом деле душа ликовала от счастья, в круг которого вмещалась и метель, и темный лес вдалеке, и церковь за белым полем, чьи далекие огни смутно рассеивали ледяную мглу.

«Дом, где нас всегда ждут», – подумала она и посмотрела на Филиппа.

Он словно прочитал ее мысли.

– Знаешь, в последнее время я часто спрашиваю себя: «Для чего я живу?» Неужели для того, чтобы устанавливать сигнализацию в особняки миллионеров или защищать от проникновения разные офисы? Какой прок от моей работы, кроме денег?

– Ну ты говорил, что твоя семья почти все тратит на благотворительность, – возразила Аглая.

Они шли рядом, рука в руке, прямо на свет прожектора с церковной колокольни.

Филипп стряхнул снежинки с ее шапочки и заглянул в глаза:

– Да, это правда, но не откупаемся ли мы деньгами от собственной совести? Мы говорим себе, что помогаем другим, а на самом деле живем спокойной и сытой жизнью, в комфорте и довольстве.

– Филипп, скажи честно, к чему ты клонишь?

– К тому, что я хочу изменить свою жизнь, как тетя Варя, и для этого мне придется поступиться многим, чем я владел прежде.

От промелькнувшей догадки Аглая остановилась:

– Скажи честно, ты хочешь поехать в Африку?

– А ты со мной поедешь?

– Я отправлюсь с тобой куда угодно. Ты мужчина – тебе решать, а я всегда буду рядом. – Аглая на секунду прижалась головой к его плечу и пошутила: – Ты теперь от меня запросто не отделаешься.

– Я ждал от тебя такие слова. Спасибо тебе за них, – он взял ее лицо в ладони, скользнув по щеке холодными пальцами, – но я не думаю, что мое место в Африке. Мы должны быть здесь, в России. Мне трудно объяснить, но сейчас я чувствую, что наша семья многие десятилетия блуждала по пустыне, чтобы снова обрести свою Обетованную землю.

Размашисто шагнув с колеи, он опустился на колено и погрузил руки в пушистую пелену снега, будто желая навсегда врасти в русское поле, над которым высоко в небесах ясной любовью загоралась звезда Вифлеема.

Примечания

1

Французские коллаборационисты – французские граждане, сотрудничающие с немецкой администрацией и поддерживающие фашистов.

2

См. Мф. 6, 34.

Content

Ирина Анатольевна Богданова
Дом, где тебя ждут

Петроград, 1924 год

Париж, 1930 год

Ленинград, 1930 год

Париж, 1931 год

Ленинград, 1931 год

Париж, 1939 год

Белоруссия, 1941 год

Париж, 1941 год

Берлин, 1945 год

Париж, 1945 год

Прага, 1945 год

Париж, 1945 год

Прага, 1945 год

Париж, 1945 год

Прага, 1945 год

Париж, 1945 год

Париж,1950 год

Париж, 1957 год

Париж, 1967 год

Ангола, 1980 год

Москва, 1994 год

Ангола, 1994 год

Москва, 2000 год

Париж, 2012 год

Москва, 2012 год

Париж, 2013 год

Санкт-Петербург, 2013 год

Нью-Йорк, 2014 год

Санкт-Петербург, 2014 год

Париж, 2014 год

Санкт-Петербург, 2014 год

Нью-Йорк, 2014 год

Париж, 2014 год

Испания, 2014 год

Нью-Йорк, 2014 год

Испания, 2014 год

Париж, 2014 год

Франция, 2014 год

Париж, 2014 год

Санкт-Петербург, 2014 год

Париж, 2014 год

Санкт-Петербург, 2014 год

Лос-Анджелес, 2014 год

Париж, 2014 год

Лос-Анджелес, 2014 год

Израиль, 2014 год

Петербург, 2014 год

Петербург, 2015 год

Примечания