Гонсало Торренте Бальестер

Дон Хуан

© Gonzalo Torrente Ballester and Heirs of Gonzalo Torrente Ballester, 1963.

© Богомолова Н. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава первая

1. Возможно, и в Риме существует какое-нибудь место, столь же привлекательное для людей определенного склада, как Сен-Сюльпис в Париже, но в Риме я никогда не бывал.

Если пройти от Сен-Жермен по улице Ренн, то пониже, напротив церкви, можно увидеть террасу кафе «Дё маго», а на террасе – завсегдатаев бульвара, потомков тех, кого больше ста лет назад рисовали Гаварни, Домье и Бенжамин. Нынешние обитатели бульвара напоминают не то рыб неведомой породы, не то аэропланы – свобода их передвижения так же призрачна. Они могут пройтись, прогуляться, профланировать в пределах щедро отмеренного им участка, но за границы его если и рискуют переступить, то опасливо и даже, пожалуй, со страхом. Забавно наблюдать, как робко эти типы – профессионально дерзкие – ведут себя, попадая на обычные городские улицы. Смысл их жизни – экстравагантность, а здесь как раз она-то и мешает им, сковывает, держит в плену. На своей территории они могут делать все что угодно, за ее пределами им заказано то, что дозволяется нормально одетым мужчинам и женщинам. Когда на этих самых улицах щеголял зеленой шевелюрой Бодлер, он чувствовал себя гораздо свободнее. Зеленые волосы Бодлера были оскорблением как всем буржуа в целом – в лице каждого встречного, так и его добропорядочному отчиму в частности. Но с тех пор буржуа сильно переменились, и прежде всего переменилось их отношение ко всякого рода чудачествам. Экстравагантность перестала быть для них оскорблением, они равнодушно проходят мимо, успев про себя подумать, что, пожалуй, некоторые нелепые одеяния из принятых там, внизу, в летнее время по-своему удобны.

Окрестности улицы Сен-Сюльпис – это нечто вроде прогулочной площадки для экстравагантных личностей с Сен-Жермен, и главным образом благодаря расположенному поблизости театру «Старая голубятня». Но надо заметить, что диковинные эти типы самым причудливым образом перемешиваются здесь с церковным людом, который снует по книжным лавкам, торгующим богословской литературой и культовой утварью. И на Сен-Сюльпис ныне редко кто вспоминает о Манон. По правде говоря, о Манон здесь вспоминаем только мы, иностранцы, любители классики, или какая-нибудь старая дева, тоже иностранка, если в молодости ей довелось услышать оперу. Манон – героиня не только не современная, но и не годная для осовременивания. Ее взгляд на любовь не имел успеха у философов, а кавалер де Гриё кажется нам сегодня слишком слезливым, слишком приторным, и мы даже слегка ненавидим его за это, ведь благодаря ему женщины узнали, насколько приторна и слезлива любовь всякого мужчины. В сотне метров от церкви Сен-Сюльпис целуются и обнимаются парочки и делают это самым откровенным, самым вызывающим – но с философской точки зрения безупречным – образом. Если задать им вопрос о природе их чувств, они ответят цитатами из сартровского «Бытие и Ничто».

Да, здесь, на Сен-Сюльпис, тень Манон и ее вышедшая из моды любовь – не самое главное. Лично меня сюда всегда влекли лавки с богословскими книгами. В этих лавках можно найти все, что написано немцами, французами, бельгийцами, англичанами и итальянцами о Боге и о Христе. Книги выстроились в шкафах, застыли на полках, словно манящие и недосягаемые яства. Сюда стекаются те, кто хотел бы узнать о Боге все, кто томим тоской и вечной жаждой поиска. Здесь они встречаются и с первого взгляда, без слов, узнают друг друга. Чаще всего на вид это люди тихие и безобидные. Надо уметь особым образом посмотреть им в глаза, чтобы понять, что творится в их душах. Когда руки их внешне спокойно тянутся к той или иной книге, когда они перелистывают ее со смесью любопытства и показной небрежности, когда книга наконец куплена и ее уносят с собой, – только тот, кто знает их и одержим той же страстью, может угадать, с каким тайным трепетом, тайным нетерпением они спешат укрыться в ближайшем кафе, забиться в укромный угол и – погрузиться в чтение.

Порядочный человек всегда неловок в обращении с девственницей, независимо оттого, имел он отношения с другими женщинами или нет и есть ли у него любовный опыт. Именно так раскрывают книги те несчастные, те одержимые, что покупают богословские сочинения на Сен-Сюльпис! Их руки сами по себе, независимо от воли и разума хозяина, могут суетливо разорвать не разрезанные еще страницы. Вроде человек и не замечает торопливых движений собственных пальцев, он даже может заглядеться на проходящую мимо красотку – руки знают свое дело. Но богословский текст – это как девушка, невинная и горячо любимая. От опыта и умения здесь проку мало. Пальцы путаются в страницах, рвут сгибы листов, не дождавшись, пока официантка принесет нож, – а все потому, что книга, равно как и любимая девушка, способна изменить или бесповоротно разрушить судьбу такого человека. Он может воскликнуть: «Наконец!» Или не скажет ничего и отбросит книгу прочь, а вместе с ней и последнюю надежду.

Разумеется, в книжных лавках на Сен-Сюльпис легко встретить и покупателей совсем иного типа. Тот итальянец, по одежде похожий на английского слугу из хорошего дома, уж точно не принадлежал к породе книжников, томимых вечными вопросами, он был скорее из числа людей, ни в чем и никогда не сомневающихся. На вид я дал бы ему лет тридцать. Он поглядывал вокруг и улыбался бойко и самодовольно, как умеют улыбаться только севильские, неаполитанские или греческие уличные плуты. Облик его меня изумил, но одновременно и заинтриговал, потому что в облике этом сошлись, хотя до конца и не смешивались, две вроде бы противоположные традиции – не смешивались и, тем не менее, влияли одна на другую, шлифовали одна другую, легко уживались вместе. В незнакомце угадывался замечательный ум, но дай ему волю – он обрядился бы самым нелепым и вызывающим манером и при первом удобном случае – хоть и прямо посреди улицы – запел бы «Вернись в Сорренто», подыгрывая себе на мандолине. Правда, широкополая фетровая шляпа, жилет и прямые брюки без отворотов загоняют человека в некую систему с достаточно жесткими нормами, где немыслимы цветные платки и чувствительные напевы. Мы несколько раз сталкивались у книжных стеллажей, и я даже подумывал, не цыган ли он.

Нет ничего невероятного в том, что некий английский butler[1], настоящий английский butler – вроде описанного Хаксли – увлекается теологией, но субъект, о котором речь, настоящим-то butler’ом как раз и не был. Признаюсь, я стал склоняться к мысли, что он вообще не был настоящим, даже настоящим итальянцем, а носил маску, выдавая себя за кого-то другого. Просматривая книги, он всем видом своим изображал крайнюю заинтересованность, но одновременно и некую высокомерную снисходительность, словно материя, составляющая предмет этих сочинений, для его ума оказывалась мелковатой. Он быстро и очень уверенно выбирал нужные тома, сваливал их в кучу, просил принести что-то еще и порой обменивался с молодым англичанином, монахом-доминиканцем, весьма разумными замечаниями по поводу современных трудов о тринитариях. Доминиканца удивило лишь то, что мирянин проявляет столь глубокие познания в сфере, связанной с проблемами едва ли не эзотерическими, но на разительный контраст между поведением итальянца и его внешностью он внимания не обратил.

Как-то раз мой друг-священник завел меня в протестантскую лавку. При лавке имелась большая комната, где в тот вечер некий немецкий теолог излагал свои мысли о Боге. Собралось человек пятьдесят, и публика была очень пестрой. Докладчик, сидевший в углу, раскрыл сочинение Кальвина, прочитал несколько абзацев и принялся их комментировать. Он говорил на правильном, понятном французском языке и Бога рисовал Существом капризным и жестоким.

– Нет, это выше моего разумения: как при подобных мыслях можно спокойно жить в мире и говорить всякие красивые слова о Господе, на чью Волю человеку, выходит, абсолютно нельзя полагаться.

Сначала мне показалось, что это возмущался мой приятель-священник, но тот сидел справа от меня и с большой тревогой слушал докладчика, а голос доносился слева – ровный и даже чуть насмешливый. Слева от меня, на соседнем стуле, сидел тот самый итальянец, он повернулся ко мне и смотрел с улыбкой.

– Ведь вы католик, не правда ли? – спросил он.

– Да, разумеется.

– Поразительно. Почти все мы, здесь собравшиеся, – католики, за исключением пары атеистов и одной кальвинистки – супруги докладчика. Вон той некрасивой дамы, которая с восторгом ему внимает.

– Вы здесь всех знаете?

– О да! Я хожу сюда каждую пятницу. А вы попали впервые? Советую не пропускать этих лекций. Вы заметите, что протестантская теология – конечно, я имею в виду серьезную, настоящую теологию – так и не сумела выбраться из мышеловки, в которую четыре столетия назад ее загнали Лютер и Кальвин. Хотя, пожалуй, сравнение с мышеловкой не слишком удачно, скорее подошел бы образ очень высоких крепостных стен. У мышей, оказавшихся внутри, есть два пути: либо делать подкоп, то есть устремиться вниз, в землю, либо прыгать вверх, к небесам. Вам не показалось, что наш докладчик как раз и пытается допрыгнуть до небес?

Но моего ответа итальянец ждать не стал, он опять повернул голову к выступавшему и принялся слушать. Время от времени он делал какие-то пометки в простенькой записной книжке с черной обложкой. И так до самого конца, словно никогда и не заговаривал со мной. Докладчик умолк. Мы вяло поаплодировали. Мой приятель, явно расстроенный, потянул меня к выходу:

– Извини, я тебя напрасно сюда привел.

– Не переживайте, сеньор священник, вера вашего друга настолько крепка, что ее не поколебать ни одному кальвинисту.

Итальянец стоял рядом с нами, в знак вежливости он снял широкополую шляпу и говорил на хорошем испанском. Священник переводил взгляд с него на меня, словно спрашивая его: «Кто вы?», а потом меня: «Кто этот тип?»

– Вас удивляет, что я так хорошо говорю по-испански? Это объясняется просто: я изучал теологию в Саламанке. Правда, довольно давно, но язык улицы не забыл.

– В Саламанке? Вы говорите – в Саламанке? – Теперь священник смотрел на него с симпатией. – Пожалуйста, наденьте шляпу, идет дождик.

– Спасибо, действительно… – Он надел шляпу, но лишь после того, как отвесил еще один быстрый поклон. – Я учился у… – Он назвал шесть-семь имен. – О! Разумеется, я не разделяю всех их взглядов, но, спору нет, они дали мне базу, заложили основу моих теологических познаний. Одному знакомому, который занят этой же материей, я без конца повторяю: какой бы устаревшей ни казалась схоластическая доктрина, связи с ней лучше не порывать, даже если ниточка будет совсем тонкой, для нас она все равно что якорь для корабля. Знаете, как бывает: канат натягивается, дрожит от натуги, вот-вот лопнет, но стоит чуть податься назад – и все в порядке.

Мой друг был схоластом, он начал было возражать, но итальянец вежливо его остановил:

– Прошу меня извинить, если я начну вам отвечать, мы не управимся и в несколько часов, а я должен вскоре встретиться с хозяином. Если угодно, мы продолжим в следующий раз. Ведь мы еще увидимся, уверен, мы еще увидимся!

Он раскланялся и исчез в уличной сутолоке.

Священник еще какое-то время смотрел на пустоту, которую итальянец оставил за собой, пройдя сквозь толпу. Затем спросил:

– Откуда ты его знаешь?

– Я не раз сталкивался с ним в лавках. Он покупает лучшие книги по богословию, самые дорогие и самые редкие.

– Знаешь, все эти учителя из Саламанки, которых он называл… они жили больше трех столетий назад! – И добавил, увидев мое изумление: – Если мне не изменяет память, все они читали там свои курсы в начале XVII века.

– Это какой-то шут.

– Ты так думаешь?

– Дело не только в теологии… Я уже не один день наблюдаю за ним. И у меня создалось впечатление, будто все в нем поддельное. Сперва я решил, что он под кого-то работает. А теперь вообще сомневаюсь в его реальности. Заставь меня придумать этому определение, я сказал бы, что мы разговаривали с призраком.

Священник засмеялся:

– Это не определение, это отговорка.

– Просто ты не веришь в призраков, а я верю.

2. Несколько дней спустя я снова встретился с итальянцем. Он шел вниз по бульвару Сен-Мишель, иначе по буль-Мишу, в тот час, когда там собираются шумные толпы студентов. Должно быть, они хорошо его знали, во всяком случае, многие с ним здоровались, и он отвечал. Но поразило меня другое. То, как он шел. При каждом шаге он подпрыгивал – подпрыгивал в такт какой-то причудливой мелодии с ломаным ритмом и ей же в такт размахивал чем-то вроде трости, зажатой в левой руке. Одновременно правая его рука, будто играя, неспешно помахивала цветком. Ни тогда, ни сейчас я не могу себе объяснить, как ему это удавалось, ведь нет ничего труднее, чем заставить свои руки двигаться с совершенно разной скоростью и выполнять при этом разные задачи. В подобных фокусах есть что-то дьявольское, подумалось мне, и уж просто виртуозностью такое точно не назовешь. К тому же он выделывал все это на оживленной парижской улице, значит, либо решил пошутить, либо хотел привлечь внимание к своей персоне. Честно говоря, я не знал, на каком объяснении остановиться, а итальянец не дал мне времени оправиться от изумления: он неожиданно вырос прямо передо мной, снял шляпу и поклонился с преувеличенной почтительностью:

– Как поживаете, сеньор… – он назвал мое имя. – Рад вас видеть. Я пару раз звонил вам в гостиницу, но мне не везло, я вас не заставал. – И, увидев недоумение на моем лице, быстро добавил: – Да, конечно, мы не были представлены друг другу, но для уроженцев южных стран это ведь не так важно… Мой хозяин выразил желание познакомиться с вами, и вот… – Он сделал рукой жест, который довершил фразу.

– Кто же ваш хозяин?

– Позвольте мне пока не называть его имени. Но я могу показать вам моего хозяина, правда, при одном условии: вы не будете пытаться с ним заговорить. Он здесь поблизости. Если сеньор согласится пойти со мной…

Почему я сделал это? Да разве мы знаем, почему поступаем так, а не иначе! Возможно, потому, что итальянец, не переставая улыбаться, начал мягко тянуть меня за собой. Или потому, что его любезная улыбка выражала мольбу. Или мне стало любопытно. Или от скуки.

Он привел меня в ближайшее кафе. Но, прежде чем мы вошли, предупредил:

– Следуйте за мной и не смотрите по сторонам, пока мы не сядем. Мой хозяин с дамой и…

Извинившись, он вошел первым. Я – за ним. Это было самое обычное парижское кафе, маленькое и уютное. Может, я и сам когда-нибудь сюда забредал. Мы направились к столику, стоящему в самом углу, он сел спиной к залу, а мне указал на стул у стены:

– Отсюда вы можете его увидеть. Справа, стол у окна. Вон тот господин – мой хозяин.

Нельзя сказать, чтобы его хозяин показался мне человеком особенно примечательным или, наоборот, совсем заурядным. Я увидел подтянутого мужчину лет сорока, моложавого, в сером костюме, у него были седые усы и седина на висках. При слабом освещении мои бедные близорукие глаза больше ничего разглядеть не сумели. Еще я заметил, что он носит темные очки, впрочем, как и я.

– А девушка? Вам хорошо ее видно?

– Она сидит ко мне спиной.

– Она красивая, но сказать так о женщине в Париже все равно что не сказать ничего. Мне почему-то кажется, что вы с удовольствием взглянули бы на нее поближе.

Он изобразил руками в воздухе некие прелести, к коим я всегда был неравнодушен, и подмигнул мне:

– Моему хозяину тоже нравятся такие женщины. Только подумайте! Сколько совпадений! Вы отлично поймете друг друга.

В этот миг девушка начала подниматься, и я сумел разглядеть ее получше: высокого роста, стройная, в черных брюках и черном свитере. Она накинула на плечи серое пальто, надела перчатки. Господин тоже встал. Его движения, да и весь облик показались мне знакомыми, хотя утверждать, что жизнь когда-то близко сводила нас, я бы не рискнул. Он выглядел очень элегантно, ему была свойственна та редко кому доступная элегантность, когда костюм не столько одевает человека, сколько помогает выразить себя.

Девушка пошла к выходу – высоко подняв голову, глядя куда-то в пространство. Господин вежливо следовал за ней, но пылкой влюбленности в этой вежливости не замечалось.

– А теперь? Вы узнали его? – спросил итальянец.

– Нет.

– Жаль. Поверьте, мне и впрямь жаль. Я привел вас сюда, чтобы вы с первого же взгляда вспомнили его имя. Если бы вы сразу воскликнули: «Ах, да это же такой-то!», я бы ответил: «Да, разумеется!», а потом дал бы все необходимые объяснения. Но вы не узнали его, и тут я ничего не могу поделать. Клянусь, мне очень жаль. Ведь назови я теперь имя моего хозяина, вы расхохочетесь мне в лицо, примете за сумасшедшего или, что еще хуже, посчитаете, что над вами издеваются. Да, я весьма огорчен нашей неудачей, но придется подождать до следующего раза. Ах, знали бы вы, как мне неприятны такие ситуации! И конечно, я вечно в них попадаю. Но все логично, логично…

Он встал, взял трость и шляпу.

– Теперь или позже, но вы непременно все узнаете, и каким-нибудь более естественным способом, я хочу сказать – мягко, без шока, без ощущения абсурда, которое непременно возникает у всякого, кто находит разгадку самостоятельно. И это должно случиться очень скоро, ведь вы собираетесь покинуть Париж в ближайшие дни… Когда вы уезжаете?

– Не знаю.

– Задержитесь. Вы уже видели декорации, а всего через несколько дней состоится премьера замечательной пьесы, каких в вашей стране ставить не умеют. Подождите. Я пришлю вам билеты.

Больше он ничего не сказал, кивнул на прощание и выбежал на улицу. Я подошел к окну и увидал, как он удаляется той же прыгающей походкой, в ритме шутовского танца, только теперь трость и цветок поменялись местами.

Я почувствовал за спиной чье-то дыхание, услышал громкий стук сердца, хотя последнее, наверно, мне только показалось. Женщина, по виду официантка, тоже приблизилась к окну и смотрела поверх моего плеча, но вовсе не на итальянца, который уже успел исчезнуть за углом, она смотрела туда, где остановились девушка в черных брюках и ее спутник.

Ей, этой официантке, было лет тридцать, и она мне сразу понравилась. Она смотрела на девушку с отчаянием, с бешенством и даже что-то пробормотала, но я не разобрал, что именно, ведь я хорошо понимаю французский, только когда общаюсь с иностранцами, которые владеют им так же дурно, как и я.

Но тон реплики и выразительный взгляд официантки привлекли мое внимание. Я вернулся за свой столик и принялся листать книгу, а на самом деле наблюдал за девушкой, которая удалилась в угол, сникшая и одновременно разъяренная. Прошло сколько-то времени, и я окликнул ее, желая расплатиться. Она ответила, не повернув головы:

– Спасибо, месье. Лепорелло уже заплатил.

3. Мне стало так смешно, что я едва не расхохотался, едва дотерпел до улицы, однако на улице смеяться мне уже расхотелось. Первое впечатление – будто я столкнулся с какой-то запутанной и достаточно комичной интригой – быстро рассеялось, стоило мне сообразить, что я не просто столкнулся с этой интригой, но оказался в нее втянутым в лучшем случае как объект шутки. Имя Лепорелло, естественно, тотчас привело на память имя Дон Хуана Тенорио, и предположение, что Лепорелло был не столько шутом, сколько мошенником, я, само собой, распространил и на его хозяина, а также – во всяком случае в тот миг – на спутницу хозяина и на официантку из кафе. Они дурачили меня, по крайней мере, собирались одурачить, хотя я не мог уразуметь, с какой стати они это делали и зачем. Легко вообразить, какой вид у меня был, когда, остановившись посреди тротуара, я, смущенный, огорошенный и достаточно сердитый, размышлял над этой загадкой. Если кто-нибудь из них следил за мной, он мог насладиться весьма забавным зрелищем.

Наконец я сумел взять себя в руки и кинулся в сторону кафе, где имел обыкновение ужинать мой приятель, испанский священник. Не знаю, почему я сразу подумал о нем и почему так боялся не застать его на месте. Я даже взял такси. Священник еще не ушел. Он спокойно пил кофе.

– Знаешь, кем называет себя тот тип в шляпе с широкими полями? – спросил я.

Священник уже успел о нем позабыть.

– Ну тот, что изучал богословие в Саламанке… в начале семнадцатого века.

– Твой призрак?

Я улыбнулся:

– Вот именно. Нет, он не призрак, он мошенник, как я сразу и подумал. Он говорит, что он Лепорелло.

– Это какой-то вздор.

– Думаешь, если два типа изображают из себя Дон Хуана и его слугу, это такой уж вздор?

– Я хотел сказать – розыгрыш.

– Розыгрыш, дорогой падре, тоже одна из форм жизненного поведения, наравне с прочими. Он имеет свой смысл и иногда бывает интересным и даже замечательным. Но когда речь заходит о мошеннике, то избранный им вид розыгрыша говорит о многом.

– В таком случае человек, называющий себя Дон Хуаном Тенорио, мне малоприятен.

– А настоящий Дон Хуан тебе нравится?

Священник пожал плечами:

– Кто же знает, каким он был на самом деле! Но я встречал субъектов подобного рода и всегда испытывал к ним неприязнь. Заурядные грешники, вульгарные бабники, людишки невысокого полета… Облик Дон Хуана приукрашен поэтами, только и всего…

– Хотя придумал его теолог[2]…

К нам подошла официантка. Я заказал скромный ужин, без вина.

– Скорее всего, – продолжал я, – Дон Хуан – это не какой-то определенный человеческий тип, как считаешь ты, а личность, подражать которой абсолютно невозможно, точнее, личность в высшей степени исключительная, и любые сходства с ним – лишь видимость или чистое совпадение.

– Мне это неинтересно.

– Но ведь для всякого теолога тут кроется одна из основополагающих проблем.

Священник глянул на меня с едва скрываемым раздражением.

– Вы, писатели, сующие нос в теологию, вечно желаете перевернуть все с ног на голову; а что касается лично тебя, то ты готов принять жалкого пустомелю за великого богослова. Дай мне сигарету!

Его просьба объяснялась просто: в моем портсигаре всегда имелись длинные «монтеррей», которые я покупал в Испании у контрабандистов и привозил сюда, чтобы не курить здешние отвратительные «капораль». Он закурил.

– Человек, называющий себя Дон Хуаном, не может быть интересен ни драматургу, ни романисту, ни уж тем более теологу. Это просто дурак.

– Разве Лепорелло похож на дурака? Готов спорить, он понимает в богословии побольше тебя.

– А тебе не приходит в голову, что он может быть итальянским священником, лишенным сана, вот и все?

– Да хоть бы и так… Представь, что должно твориться в душе человека, чтобы он додумался назваться Лепорелло!

– У меня не хватает фантазии.

– Зато у меня ее предостаточно. А если он и на самом деле бывший священник, во что верится с трудом, то это еще любопытнее.

Мой друг положил руку мне на плечо и сочувственно улыбнулся:

– Всегда считал тебя неглупым парнем, но, видно, ошибался. Ты несешь полную чушь. Это абсурд!

– Понимаю.

– Мне в голову приходит единственное разумное объяснение: тот тип, вернее, они оба хотят тебя подурачить.

– Вот только зачем?

– Не знаю. Но всякий на твоем месте сразу бы сообразил, в чем дело, и врезал бы итальянцу как следует. – Он помолчал. – Правда, если он и на самом деле священник, тогда надо бить его зонтом… а если кулаком, то обязательно в перчатке… или, скажем, стулом… Чтобы не было «manu violenta, suadente diabolo»[3] и тебя не отлучили от церк ви. Так что действуй палкой или рукой в перчатке и, разумеется, удостоверься, что поблизости не крутится дьявол… – Он опять помолчал, потом добавил: – Ну вот, теперь я все тебе объяснил – и оставь меня в покое!

4. Именно этого не хватало мне самому – покоя. Всю ночь я проворочался в постели, меня мучили любопытство, досада, но больше всего – тревога. Даже если мне удавалось заснуть, я тотчас просыпался, пребывая в том смутном состоянии, какое бывает у человека, вернувшегося из иной, отличной от нашей, реальности. Тишина и темнота пугали меня. Я снова и снова вспоминал Лепорелло, видел, как он идет по бульвару Сен-Мишель с тростью и розой – похожий на уличного фокусника. В моих кошмарных видениях мелькали то лицо какого-то испанского актера, декламирующего стихи, то отрывки из Моцарта, то вопли «про́клятых» в масках, то удивленная и раздраженная физиономия моего друга-священника, то декорации Дали к «Дон Жуану». В миг просветления я решил, что все мои бредовые видения объясняются качеством и количеством выпитого вечером кофе. Наверно, так оно и было. Иначе я уже давно забыл бы о шутке итальянца.

Я встал поздно, с больной и мутной головой. Принял душ, но это не помогло.

– Внизу вас ожидает какой-то господин, – сказала мне горничная, внося завтрак.

– Испанец?

– Кажется, да.

Это мог быть любой из двух-трех встреченных в Париже знакомых, которым я дал адрес гостиницы, или священник, иногда надевавший мирское платье.

– Пусть поднимется.

Я опять лег в постель и, прежде чем приняться за кофе, выпил минеральной воды, которая по утрам помогала мне привести в норму желудок. В дверь постучали, я ответил по-испански, и в комнату быстро вошел Лепорелло. При нем был черный чемоданчик. Лепорелло посмеивался, правда, весьма добродушно. Увидев мое изумление, он развеселился еще пуще. Потом, не спрашивая позволения, уселся на краешек кровати.

– По словам Марианы, мое имя произвело на вас большое впечатление.

– Марианы?

– Да, вчерашней официантки. Она же – хозяйка кафе. Припомнили? И умоляю, никогда больше не смотрите ни на одну француженку с таким наглым упорством, а уж коль вы себе это позволили, тотчас начинайте атаку! Хотя тут у вас ничего бы не вышло! Мариана влюблена в моего хозяина, и для нее еще не пришел час разлюбить его.

Он сделал рукой игривый жест:

– Все они одинаковы. Ужасная скука! Подумайте только, триста с лишним лет наблюдать одно и то же! Женская слабость – тоскливое, удручающее зрелище. Будь моим хозяином не он, а кто-нибудь другой, я бы давно отказался от места.

– Что вы от меня хотите?

– Чтобы вы познакомились с моим хозяином.

– Не горю желанием.

Лепорелло поднялся, подошел к окну и несколько мгновений стоял молча, спиной ко мне. Не поворачиваясь, он сквозь зубы отпустил пару замечаний в адрес какого-то прохожего. Потом без всякого перехода заметил:

– Я вам не верю. Ваш ответ – результат разговора, который случился у вас вчера вечером со священником, а также дурно проведенной ночи. А еще вы опасаетесь, что мы с хозяином вздумаем вас дурачить. Ведь если испанцу кажется, что над ним насмехаются, он становится просто невыносимым, испанцы способны поднять дикий скандал из-за сущей ерунды. Мой хозяин сумел избавиться от этого недостатка, но, по правде сказать, с ним-то никто и никогда шуток не шутил. Вернее, одно лицо позволило себе сыграть с ним преотличную шутку… но лицо столь высокого ранга, что об обиде, конечно, речи идти не могло.

Он резко обернулся:

– Хотите пойти со мной? Я изложу вам причины, по коим мой хозяин и я оказываем вам честь… – И тотчас с улыбкой поправился: – Прошу прощения. Я хотел сказать: желаем пригласить вас на встречу.

– Нет.

– Вы боитесь?

Я вскочил с кровати:

– Когда вам угодно?

Лепорелло засмеялся:

– Вот последнее средство заставить испанца что-то сделать. Вы никак не хотите понять, что между трусостью и отвагой есть еще много всяких промежуточных качеств – вполне достойных и весьма полезных: расчетливость, осмотрительность, благоразумие. Какие вы, испанцы, странные и симпатичные! Знаете, мой хозяин повел бы себя точно так же! Вернее, именно так он и вел себя всю свою жизнь. Потому что страх прослыть трусом у вас сильнее любых доводов рассудка.

Он приблизился и похлопал меня по плечу:

– Ладно, собирайтесь.

– Может, вы все же соизволите сообщить, откуда вам известно, о чем именно я спорил вчера со священником? И что ночью…

Он остановил меня резким жестом:

– Профессиональный секрет.

– А если я скажу, что пойду с вами только после того, как вы мне все объясните?

– Обещаю исполнить вашу просьбу, но не сейчас. Друг мой! Если понадобилось столько подсказок, чтобы вы догадались, кто такой мой хозяин, разве я могу вот так сразу сказать, кто такой я сам?

– Проходимец, выдающий себя за Лепорелло.

– А почему не за дьявола? Если уж говорить о розыгрыше…

Я направился было в ванную комнату, чтобы побриться.

– Постойте. Боюсь, вы слишком долго провозитесь… С вашего позволения… – Он усадил меня на стул и достал из чемоданчика электробритву. – Так будет быстрее.

Бритва зажужжала рядом с моим ухом.

– Но одно вам скажу: я не бывший священник, как предположил вчера ваш друг. Не был удостоен такой чести.

5. Он затолкнул меня в маленький красный автомобиль, давно устаревшей модели, но хорошей марки.

– Вот на чем я езжу. У моего хозяина машина пороскошней, правда, такая же древняя, как и моя. «Роллс», знаете ли, двадцать пятого года. Вот это авто! Внушительное и респектабельное, как карета, салон обит бледно-голубым шелком. Женщины чувствуют себя там гораздо комфортнее, и, естественно, такая машина нравится им больше любых американских новинок – те могут произвести впечатление, но в них нет настоящего шика.

Мы мчались по левому берегу. Лепорелло оказался лихачом и, стараясь поразить меня своей удалью, то и дело нарушал не столько правила дорожного движения, сколько правила элементарного здравого смысла. Теперь автомобиль стал для него тем, чем вчера были трость и цветок, – предметом игры, а вернее сказать, инструментом игры с судьбой; он развлекался отчаянными виражами и упивался своим нелепым безрассудством. Но надо признать, в его манере управлять машиной не было ничего таинственного, ничего запредельного – как в игре с тростью и цветком, – скорее он поддался соблазну слегка припугнуть меня. Я же никакого страха не испытывал: меня внезапно захлестнула необъяснимая уверенность в его опытности. Замечу, что спокойствие мое абсолютно ни на чем не основывалось, мало того, именно оно, когда ко мне вернулась способность анализировать собственные ощущения, напугало меня больше, чем опасность, которой мы подвергались. Словно истинную угрозу таил в себе сам Лепорелло, а не его дорожные подвиги. Всякий раз, удачно справившись с очередным трюком, он смотрел на меня, точно ожидал одобрения, и я на самом деле одобрительно улыбался в ответ, пытаясь сделать улыбку по возможности спокойной, и, готов поклясться, такой она и получалась. Почему – не знаю, да только теперь это не имеет значения.

Мы оказались на острове Сен-Луи, и Лепорелло, немного покружив, затормозил у дома, который некто выстроил в XVII веке, чтобы другой некто из того же века – может, интендант, а может, и судья – там поселился. Именно этот дом и был нам нужен. Мы миновали ворота, внутренний дворик, потом по темной и роскошной лестнице – фантастически причудливому творению из резного дуба – поднялись на второй этаж. Лепорелло отпер дверь и пригласил меня войти.

– Хозяина нет дома. Но мы пришли, собственно, не для того, чтобы с ним повидаться, я хочу объяснить вам, почему…

– …вы оказываете мне честь…

– Именно так.

Он закрыл дверь. В прихожей было темно. Лепорелло распахнул деревянные ставни на одном из окон, и меня тут же накрыло ощущение, будто я оказался на сцене, среди декораций. Разумеется, не в театре, но какая-то театральность во всем этом была, и в то же время я не видел вокруг ничего ненастоящего или поддельного, все дышало чистейшей подлинностью. Допустим, потомкам господина интенданта или господина судьи удалось каким-либо немыслимым образом сохранить в неприкосновенности вестибюль дома, но ведь и в комнатах все пребывало в изначальном виде: и сама мебель, и, главное, ее расстановка были безусловно старинными. Современный дизайнер совсем иначе организует пространство.

Лепорелло пригласил меня в большую комнату, которая одновременно служила и библиотекой.

– Садитесь. – Он указал на стул. Стул выглядел совсем древним и потому ненадежным. Лепорелло понял, что я боюсь, как бы стул не развалился от первого прикосновения. – Садитесь, садитесь, – повторил он. – Это достойный и крепкий стул с богатой историей. Его обивка помнит тяжесть самых великих задов, так что и вашему не стыдно будет на нем посидеть. – Он сопроводил свои слова красноречивым жестом. – Садитесь же, стул не рухнет.

Пока я устраивался, он метнулся к книжным шкафам, которые высились за моей спиной.

– Знаете, меня вовсе не удивляет ваш ошарашенный вид, это так понятно. Скажем, идет человек по дороге, и – раз! – навстречу ему Дон Кихот…

Я на самом деле был совершенно сбит с толку, да и вел себя по-дурацки: сидел, закрыв глаза, сжав ладонями виски, и пытался по звуку угадать, чем занят там, у шкафов, Лепорелло. Я чувствовал себя идиотом – мой мозг работал как-то странно, вернее, как-то странно не работал, к тому же в голове у меня проносились бессвязные и нелепые образы, не имеющие никакого отношения к нынешней ситуации – ни к Лепорелло, ни к Дон Хуану. В ушах моих звучала песенка, которой я много лет назад выучился у одной чилийской девушки, певшей ее очень мило:

Надвинь на глаза сомбреро,

взгляни на меня украдкой.

Надвинь на глаза сомбреро,

взгляни на меня тайком.

Потом там еще говорилось о реке Магдалене.

– Вы, конечно, помните, что однажды написали статью о Дон Хуане?

К черту песню!

– Я написал несколько статей об этом господине.

Лепорелло держал в руке большой лист бумаги с наклеенной на него вырезкой из журнала. Каждый абзац начинался с синей заглавной буквы.

– Остальные статьи получились менее удачными, а вот в этой есть одна фраза, которая пришлась нам по душе.

Фраза была подчеркнута красным карандашом.

– Дон Хуан искренне вас благодарит за комплимент, к тому же там таится верная догадка. Руки Дон Хуана и вправду хранили аромат женских тел, руки его пропитывались дивными запахами, словно побывали в корзине, наполненной розами. – Он присел на край стола.

Я пробежал глазами статью. Внизу стояла моя фамилия.

– Прочитав ее, мы решили написать вам или даже нанести визит, но хозяин побоялся, что вы оскорбитесь, получив послание за подписью Дон Хуана Тенорио и Оссорио де Москосо… – Он ударил кулаком по столу, и этот жест показался мне в данной ситуации совершенно неуместным, даже нелепым. – Оссорио де Москосо! Вы знали, что это вторая фамилия Дон Хуана? Вернетесь в Испанию, поищите запись о его крещении, найдите там фамилию его матери доньи Менсии. В севильских архивах, разумеется.

– В Севилье никогда не было никаких Оссорио де Москосо.

– Поищите, поищите – и прославитесь в научном мире. А еще вы там обнаружите запись о бракосочетании указанной дамы с доном Педро Тенорио.

– Вам прекрасно известно, что Тенорио в Севилье жили до того, как были введены приходские регистрационные книги.

– Тогда не ищите. – Он забрал протянутый мною лист. – Должен признаться, потом мы о вас позабыли, но несколько дней назад услышали ваше имя в испанском посольстве…

– Вы меня там видели?

– Да, мой хозяин. Он иногда захаживает в посольство, но всегда под чужой фамилией. К чему будоражить публику? Он меняет имя каждые десять – двенадцать лет, ведь появляются новые сотрудники…

– И как он зовется теперь?

– Точно не помню. Кажется, Хуан Перес.

Я хотел встать. Лепорелло запротестовал:

– Вы торопитесь?

– Но ведь вы мне все объяснили. Разве не так?

– В общих чертах, в общих чертах…

– Ну вот.

– Я понимаю, если бы здесь находился Дон Хуан собственной персоной, это было бы убедительнее, но, как я уже сказал, он отлучился из дома. Наверно, повез Соню в Фонтенбло или куда-нибудь еще. Соня, – объяснил он, – это вчерашняя девушка. Шведка, и очень красивая, как вы могли убедиться. Обратили внимание на ее?.. – Он описал руками круги на уровне груди. – Редкая девушка! Но она зачем-то хранит невинность. И безумно влюблена в моего хозяина. А есть люди, утверждающие, будто северные женщины холодны. Не бывает холодных женщин, друг мой! Бывают только глупые мужчины, которые держат в руках гитару и не умеют на ней играть.

– А ваш хозяин, разумеется, виртуозный гитарист.

– Кто же станет спорить! Но, прошу заметить, его интересует только техническая сторона процесса, женщина для него – лишь инструмент. Поверьте, я не жонглирую словами! Я хочу сказать, что та мелодия, которую он извлекает из каждой женщины, никогда не была для него целью – только средством… И всем известно: женщины, попадавшие в руки моему хозяину, рождали совершенно неожиданные мелодии. У Дон Хуана много достоинств, но меня в нем больше всего восхищает то, что самый грубый инструмент начинает звучать у него божественно. – Он на миг задумался. – Впрочем, нет. Есть еще одно достоинство, которым я, пожалуй, восхищаюсь больше, но сегодня упоминать о нем не стоит…

Я встал:

– До сих пор вы пичкали меня банальностями. А я рассчитывал хотя бы поразвлечься.

– Очень сожалею. – Он спрыгнул со стола и шагнул к двери. – Может, мы еще увидимся, а может, и не доведется. Хотите, выпьем по рюмочке? Не здесь, за углом есть бистро. Мой хозяин пригласил бы вас с большими церемониями и в более изысканное место, а я всегда предпочитал таверны и харчевни. У меня грубые вкусы. – Он замешкался в прихожей. – Ну, не хмурьтесь, не хмурьтесь. Все еще сердитесь? Мы с хозяином и не надеялись, что вы нам поверите, но посчитали своим нравственным долгом выразить вам благодарность, не скрывая наших имен. А вы вбили себе в голову, что вас мистифицируют… Неужели вы вот так сразу утратили чувство юмора?

6. Да. Я утратил чувство юмора. Я спустился в метро, ругая себя последними словами за то, что дал себя уговорить, за то, что мне польстило, когда Лепорелло упомянул мою статью и показал вырезку, но главным образом за то, что во мне крепла вера – совершенно нелепая, – будто это на самом деле могли быть Лепорелло и Дон Хуан Тенорио. Я готов был поверить в них, как верю, скажем, в привидения, в мертвых, которые возвращаются с того света, чтобы известить нас о чем-то, как верю во многое другое, и от этой веры мне никогда не удавалось до конца очистить самые темные закоулки своей души.

Я условился с другом-священником встретиться в ресторане. Там я его и нашел. Он держал в руках книгу П. Конгара и кипел от негодования. По его словам, вся современная французская философия – а также бельгийская, немецкая и английская теология – попахивают ересью. Он сыт по горло. Уж лучше ему воротиться домой. И вообще, он собирается написать очень смелую книгу, где разоблачит модернизм в его новейших формах…

– Вот, например, сочинение некоего П. Тейяра[4]… одного из этих. Скажи, ты можешь согласиться с мыслью, что догма совместима с эволюционной теорией?

Я пожал плечами:

– Этот вопрос никогда меня особенно не волновал, хотя я и не сомневаюсь, что до и после антропоидов глина все-таки имела какое-то отношение к нашему телу. Стоит мне прикусить губу, как я чувствую вкус земли – а вовсе не крови…

Мы распрощались. Я вернулся в гостиницу и устроил себе сиесту. Мне показалось, что я проспал очень долго, когда меня вырвал из сна телефонный звонок.

Говорил Лепорелло:

– Мне необходимо вас увидеть.

– Зачем?

– О, не спрашивайте! После случившегося нам совершенно необходимо объясниться.

Я так не считал, но Лепорелло с помощью самых убедительных и хитроумных доводов вырвал мое согласие. Мы условились встретиться в кафе у Марианы.

Когда я пришел в кафе, там было пусто. Мариана, услышав мои шаги, выглянула откуда-то из-за стойки:

– Только что звонил Лепорелло. Он очень просит, чтобы вы подождали его…

Лепорелло появился весьма скоро. Сел рядом со мной и начал говорить. Ну конечно же, он не был никаким Лепорелло, как и его хозяин – Дон Хуаном, они просто пошутили, решили таким образом позабавиться, но без всяких дурных намерений, просто дул попутный ветер и веселая эта затея полетела вперед на всех парусах. И лично он, и его хозяин просят у меня прощения и готовы загладить вину любым способом. Его раскаяние казалось искренним, он выглядел смущенным, словно хотел смирением смягчить мой гнев.

Подошла Мариана:

– Вас к телефону. Какая-то женщина.

Лепорелло взглянул на меня с невесть откуда явившимся вдруг выражением отчаяния, даже ужаса – но ужаса комического, переданного шутовской гримасой. –  Все полетело к черту! – воскликнул он и бросился к телефону.

– Кто это? С кем я говорю? Это вы, Соня?

Он повесил трубку. При имени Сони Мариана повернула голову и теперь с тревогой смотрела на Лепорелло.

– Что случилось?

Лепорелло мягко отодвинул ее.

– Без пули все-таки не обошлось, – сказал он мне. – Вы поедете со мной?

– Пуля? Стреляли в Соню?

– Нет. В Дон Хуана.

Мариана вскрикнула:

– Я еду с вами!

Она сдернула передник, накинула пальто. Лепорелло помог мне надеть мое.

– Нет, Мариана. Вам лучше остаться здесь.

Они заспорили. Мариана желала увидеть Дон Хуана, желала непременно быть рядом, желала… Лепорелло протянул ей ключи:

– Отправляйтесь к нему домой и ждите там.

– А врач?

– Врача я извещу сам. Если он явится прежде нас, встретьте его. И приготовьте чего-нибудь. Вы знаете, где там и что.

Он вышел, почти таща меня за собой. В машине объяснил:

– Мариана была нашей служанкой. Это кафе ей устроил мой хозяин, чтобы от нее отделаться.

– Куда вы меня везете?

– В pied-à-terre[5] Дон Хуана. У вас это называется холостяцкой квартирой или логовом. Да, вот у моего хозяина логово так логово! Оно все просто пропитано историей! Именно там жил один поэт, его друг. – Он помолчал, потом добавил: – Если мне не изменяет память, его звали Бодлер.

Я не успел ответить. Машина уже мчалась с безумной скоростью, пересекая незнакомые мне улицы, неведомые места, и из-за этого я чувствовал растущее раздражение. Некоторое время спустя Лепорелло обернулся, ехидно глянул на меня и бросил:

– Не бойтесь, я не собираюсь вас умыкнуть. Мне это ни к чему.

Машина остановилась на старинной улице, перед домом, который, если судить по фасаду, был построен в XVIII веке. У дома мы увидели черный «роллс» – внушительный, пустой. Лепорелло подошел к нему, открыл дверцу и стал в буквальном смысле обнюхивать все внутри. Потом зажег электрический фонарик, нагнулся, поднял что-то и протянул мне. На все – на обнюхивание, на поиски с фонариком и на то, чтобы нагнуться, – у него ушла уйма времени. Столько потребовалось бы близорукому сыщику-профессионалу, взявшемуся обшарить машину, перевернуть там все вверх дном и в результате найти в углу, между сиденьем и спинкой, клочок скомканной ткани.

– Платочек Сони. А потом жалуются, что полиция раскрывает убийства. Какие замечательные у нее духи!

Я напомнил ему, что, возможно, в этот самый миг его хозяин истекает кровью.

– Да не беспокойтесь вы, он не умрет!

Лепорелло поднес платочек к носу и глубоко вдохнул. Казалось, он от всего отрешился, и, если бы я не заметил хитрого огонька в его зеленых смеющихся глазах, я бы поверил, что в аромате духов он нашел свое счастье и хотел бы растянуть это мгновение на всю оставшуюся жизнь – а потом умереть.

– Вы только понюхайте, понюхайте. Вот она, тайна Франции – то, чему вы, испанцы, завидуете, потому что вам этого никогда не достичь. В этих духах – всё, хотя лично вы, надо думать, предпочитаете отыскивать тайну Франции в поэзии. Но ведь разницы-то нет никакой. Французская поэзия и французская парфюмерия – вот две формы, в которые вылился триумф алхимии. – Он улыбнулся, словно извиняясь за невольную оговорку. – Я имел в виду химию.

– Ваш хозяин, верно, уже умер.

– Да нет, от лишней пули ему особого вреда не будет. В него столько раз стреляли… пулей больше, пулей меньше… А ведь он встретил бы смерть с радостью!

Не дожидаясь ответа, Лепорелло шагнул в ворота, а я, все сильнее досадуя на себя, последовал за ним, словно ворота были входом в сновидение, где все элементы по отдельности оставались реальными, но связь меж ними лишалась какой бы то ни было логики. А досадовал я, вернее даже негодовал, потому, что во мне рушилось нечто очень важное, иначе говоря, теряла опору и зависала над пропастью моя привычка стараться все уразуметь, во всем отыскивать причинно-следственные связи. Осмотр машины, рассуждения по поводу найденного платочка и, разумеется, время, потраченное на гимн духам, напоминали, на мой взгляд, лирический дивертисмент или паузу, снимающую напряжение и искусно введенную в острое и стремительное драматическое действие.

– Не беспокойтесь! Мой хозяин не умрет. Уж я-то знаю, что говорю! – уверенно заявил Лепорелло и поспешно добавил: – В вашем сознании, друг мой, теперь столкнулись два уровня реальности, и даю вам совет: не пытайтесь понять тот, к которому вы пока не принадлежите. – Он тщательно выбрал из связки один ключ, вставил в замок и, чуть помедлив, отпер дверь. – А другую реальность, второй, если угодно, уровень, просто примите как данность.

7. Логово Дон Хуана состояло из небольшой прихожей, куда выходили три двери, и двух расположенных под углом друг к другу комнат, которые – когда мы попали туда – освещались маленькими старинными светильниками. Меблированы комнаты были в самом изысканном романтическом вкусе: казалось, и здесь тоже никто и никогда не отваживался изменить расстановку предметов, и здесь тоже хранили верность тому чувству пространства, каким обладали наши предки. Всюду стояли цветы – совсем свежие, дорогие. Еще я увидал пианино и картины, много картин – очень хороших, среди которых обнаружил одного средних размеров Делакруа, рисунки Домье и пару этюдов Мане. Были также книги, но на них я взглянуть не успел, потому что во второй комнате на ковре, между софой и пианино, лежал Дон Хуан – неподвижный, в залитой кровью рубашке. Я бросился к нему, встал на колени и начал проверять пульс.

– Он жив.

– Еще бы!

– Но ведь надо позвать врача! Быстрее! Поторопитесь же!

– Да, врача позвать надо, но вот торопиться нам некуда. В подобных случаях помощь моему хозяину оказывает доктор Паскали, итальянец с отвратительной репутацией, но… он согласен не ставить в известность полицию. – Лепорелло аккуратно опустился на колени и расстегнул на Дон Хуане рубашку. – Кажется, пуля задела сердце.

– Не говорите глупостей. Он умер бы на месте.

Лепорелло промолчал. Весьма небрежно перевернул тело хозяина и осмотрел спину:

– Вот выходное отверстие. Так-то лучше!

Дон Хуан остался лежать на полу лицом вниз, широко раскинув руки и ноги.

– Пистолеты – удобное изобретение, – продолжал Лепорелло. – Раньше обманутая женщина стояла перед неприятной необходимостью вонзить в обманщика кинжал, а это, согласитесь, дело не совсем женское. Или использовать яд, что неэстетично и мучительно. Или просить защиты у отца, брата, мужа, чтобы они отомстили за нее. Иными словами, все безумно усложнялось, да и выглядело чересчур театрально. Теперь задача, как вы сами видите, упростилась: маленькая дырочка в груди, еще одна в спине, и лужа крови. Короче, о том, что здесь случилось, стихов не сложишь.

– Откуда вам знать, что здесь случилось?

– Ах, откуда мне знать? Соня скупа, конечно, на откровения, болтливой ее никак не назовешь. Но уж очень рассеянна. Смотрите. – Он сунул руку под софу и достал пистолет. – Вот! Тридцать пятый калибр, бельгийского производства. Наверняка на нем остались отпечатки пальцев. Если я сейчас вызову полицию, не пройдет и часа, как Соня будет арестована.

– Почему же вы этого не делаете?

– Потому что Соня права. Да, и не смотрите на меня так! Она права. У них у всех достаточно оснований, чтобы желать смерти моему хозяину. Вот уже триста лет я наблюдаю за женщинами, которые вполне сознательно совершают одно и то же – или нечто подобное.

– Вы позволите наконец и мне сказать несколько слов?

– Ну как же, как же! Я просто жажду услышать ваше мнение. Но не стойте на коленях. Мы можем сесть и чего-нибудь выпить. Доктор Паскали вернется домой не раньше семи, а сейчас… шесть тридцать. Он живет в Нейи. Если мы с ним выедем одновременно, то я доберусь до места раньше. Моему хозяину все равно где лежать – тут на полу или у себя на постели, но пока мы здесь, мы избавлены от сцен, которые станет разыгрывать Мариана: ведь она непременно будет падать в обморок, обнимать тело любимого или попытается покончить с собой, если ей покажется, что он помер. А так она ждет и сомневается, иными словами, чувствует себя несчастной – и несказанно счастлива от смакования собственного горя. Вы не замечали, с какой ловкостью женщины превращают свои страдания в источник наслаждений?

– Я хотел бы поговорить с вами вовсе не об этом.

– Знаю-знаю. Вы не можете понять, на что же так сильно обиделась Соня. А мне-то хотелось порассуждать с вами о женском инстинкте счастья, о том, как по-разному он проявляется: с одной стороны, у воспитанной и образованной девушки, с другой – у полудикарки, то есть у Сони и Марианы. Соня – дочка стального магната, русского эмигранта, разбогатевшего в Швеции. Мариана – бедная девушка, служанка.

– Соня способна убить. Мариана – нет.

– Видимость! Одна только видимость!

– Вот вам доказательство…

Лепорелло подошел к буфету, разлил что-то по рюмкам и одну протянул мне:

– Испанский коньяк. А я предпочитаю сладкие вина.

Он перешагнул через тело хозяина, словно перед нами лежала околевшая собака, и снова пригласил меня сесть.

– В тот день, когда агентство по найму прислало нам Мариану, мне достаточно было увидеть ее глаза, услышать ее хриплый, страстный голос, чтобы понять – нам не миновать новой мелодрамы. Но, заглянув в ее душу, я содрогнулся от радости: она сулила нам целый фейерверк развлечений.

– Там что, были петарды?

– Не валяйте дурака. Вы хотите посмеяться… надо мной? – И он тотчас переменил тон. – Я скажу вам, что там было. Вы когда-нибудь видели разрезанную курицу? Вас не поражала спрятанная у нее в животе гроздь яичек, больших и совсем крошечных, тех, что ждут своего часа? Любой, кто знает анатомию души так, как знаю ее я, умеет разглядеть в душах зародыши будущих поступков; они впитывают жизненные соки, медленно развиваются… совсем как яички в курице. И в один прекрасный день – хлоп!

– В один прекрасный день Мариана начинает кудахтать, но… преступление ей все же снести не удается.

– Точно. А вот Соня, в душе которой я никогда не видел зародыша убийства, кудахтать не кудахтала, но именно убийство и снесла.

– Вы сами себе противоречите.

– Нет, тут все дело в Дон Хуане. А ведь о нем говорили, что он бесплоден! Не помню, когда-то раньше, а может вчера, мы с вами рассуждали о гармонии, которую Дон Хуан способен увидеть в женском теле. Я забыл добавить: он умеет делать и кое-что еще; благодаря ему в женской душе возникают, а потом начинают развиваться зародыши поступков, вроде бы несовместимых с характером этой женщины. Он превратил Мариану в существо, готовое на самопожертвование, а Соню – в убийцу. Хороший романист, создав таких героинь, заставил бы Мариану совершить преступление, а Соня у него пожертвовала бы собой. Иначе критики не пощадили бы его. И уж конечно, ни один романист не сочинил бы ничего похожего на то, что происходило здесь со вчерашнего вечера до сегодняшнего полудня. Или на то, что случилось несколько месяцев назад в нашем доме. Стоит ли упоминать, как долго и тщательно готовились подобные сцены.

Он встал, весь словно раздувшись от торжественной важности, но прежде, чем продолжить речь, сделал хороший глоток вина и, смакуя его, громко прищелкнул языком, что уж никак не вязалось с попыткой выглядеть внушительно.

– Открою вам один секрет: победами своими Дон Хуан обязан умению преображать женские души.

Я пожал плечами:

– Любое человеческое существо, сталкиваясь с другим человеческим существом, в какой-то мере изменяет его, а когда дело касается влюбленных, то перемены бывают весьма глубокими.

– С одной оговоркой, друг мой: возможность перемен уже заложена в характере того, кто меняется; присутствие любимого человека пробуждает и развивает эти возможности. Но склонность к жертвенности никогда не была заложена в Мариане, а способность убивать – в Соне. Дон Хуан создал зародыши, посеял семя…

– Да-да, и вскормил…

– Сделал реальностью… Поэтому он велик и неподражаем.

– А может, он прививает своим возлюбленным фальшивые, случайные свойства?

– Кстати, вы заметили, что сейчас говорите о моем хозяине, словно он и в самом деле Дон Хуан?

Я улыбнулся:

– Я принял это в качестве гипотезы.

– Нет-нет, вы говорили именно о Дон Хуане – и абсолютно всерьез.

Он взглянул на часы:

– Пора отвозить его на место. Не окажете ли любезность помочь мне? Впрочем, хотите подождать меня здесь? И у вас будет возможность все хорошенько осмотреть. Предлагаю не из вежливости, я и вправду желал бы этого. Я скоро вернусь.

Не ожидая моего ответа, он взвалил тело хозяина на спину и удалился. Через окно я наблюдал, как он затолкал раненого в машину, совершенно не опасаясь, что их кто-нибудь увидит. Не знаю почему, но у меня возникло ощущение, что видел их только я.

8. Какое-то время я не решался дать волю любопытству. Я сидел с сигаретой в руке перед рюмкой коньяка и думал: вот уже несколько дней, как определенная часть моих поступков зависит от желаний – а возможно, и помогает исполнению тайных замыслов – того, кто сам себя называет Лепорелло. Я ощутил себя игрушкой в его руках или литературным персонажем в руках бездарного романиста. Но теперь я не мог тратить время на подобные рассуждения. Желание разгадать тайну пересилило нерешительность, и я приступил к тщательному осмотру квартиры. Лепорелло отсутствовал два часа, ровно столько, сколько мне было нужно.

Квартира Дон Хуана не была холостяцким логовом в привычном смысле слова – я не обнаружил там ни сулящих наслаждение диванов, ни фривольных гравюр. Я бы назвал это жилищем, о котором мечтает каждый: затерянное в одном из тихих городских закоулков тайное убежище, где можно упиваться воспоминаниями, мечтать или просто радоваться тишине. Я видел не безликую комнату, обустроенную с оглядкой на модный образец или образец démodé[6], нет, все детали здесь находились в таком согласии друг с другом, что, принадлежа конкретному лицу с конкретной судьбой и своими привычками, комната могла служить и кому-то другому, даже многим другим, и никто не почувствовал бы себя в ней неуютно. Точно так же слова поэта могут выражать очень личное чувство, но настолько глубоко, что ими охотно пользуются другие люди – чтобы максимально точно передать свое собственное состояние. В этой квартире можно было написать шедевр, пережить великую любовь или, замкнувшись в одиночестве, шаг за шагом подбираться к пониманию того, что жизнь человеческая соткана из времени.

Я зажег все огни, прошелся по комнате, но несколько минут не мог решиться и приступить к осмотру, потому что чувствовал себя здесь, как у себя дома, где мне всегда было хорошо, где просыпались многие забытые желания, уснувшие мечты и даже многие похороненные мною люди; они заполняли мое сердце, зажигали в нем пылкий восторг – стремление вместить в себя весь мир, всю жизнь целиком. Не помню, как мне удалось очнуться и сколько длилось затмение рассудка. Знаю только, что вихрь жизненной энергии в одно мгновение лишил меня воли и рассеял остатки благоразумия, загнав мое здравомыслие в тесный закуток, в чулан, где хранится ненужное барахло. И уже не я осматривал то, что было вокруг, а оно завладевало мною, заполняло меня. Должно быть, мистические откровения – это нечто подобное и столь же потрясающее, неописуемое и светозарное. Как-то очень естественно, без дедуктивных усилий – когда разум непременно отыскивает обоснование фактам и только потом делает выводы – я почувствовал рядом присутствие, почти осязаемое, тех женщин, которые когда-то здесь побывали, которые пережили здесь долгие часы любви и исчезли, оставив по себе в доме неизгладимый след. Как известно, подобные глубинные откровения, или озарения, по природе своей относятся к разряду вещей неизъяснимых. Я рискнул бы найти для них определение, но определениям они не поддаются. В самом состоянии вещей, в самих вещах мне виделись, подобно ауре или эманации, женские образы, но образы совершенно особенные и ни с чем не сравнимые. В комнатах Дон Хуана женщины впадали в экстаз, схожий с моим, но потрясение их было сильней моего – они любили и становились собой, выплескивали свою исключительность, суть своего «я», как это должно происходить в Раю. Но последняя мысль, внушенная мне извне и воспринятая мною как нечто бесспорное, вдруг явила мне свой кощунственный смысл, и я понял: пусть и без Бога – а скорее всего, в пику Ему, – все случившееся здесь с теми женщинами имело религиозный смысл.

В смятении я открыл дверь спальни, куда до тех пор не заходил. Там я увидел кровать, светильники на низких столиках, рядом со светильниками – пепельницы. Я оглядывал все словно в бреду, лихорадочно переводя взгляд с предмета на предмет.

– Ну что? Теперь вы понимаете?

Лепорелло стоял за моей спиной – не сняв шляпы, еще более насмешливый, более глумливый, чем обычно.

– Нет, все равно не понимаю.

– Я ведь вам уже говорил: в вас сосуществуют два уровня реальности, но только один из них доступен вашему разуму. Теперь перед вами рабочий инструмент профессионального соблазнителя. И совершенно очевидно, что им никогда не пользовались. Но вы отказываетесь в это поверить.

Я плюхнулся на софу.

– Извините. У меня немного закружилась голова. У меня…

– С вами все в порядке, просто нельзя безнаказанно вступать в прямой бессознательный контакт сразу с несколькими человеческими личностями, а вы это только что проделали. Такое случается редко, исключительно редко, человеку не под силу вынести подобное потрясение. Ваше головокружение – своего рода разрядка. – Он указал на полуоткрытую дверь спальни. – Ну теперь-то вам ясно, почему Соня хотела убить моего хозяина?

– Вы хотите сказать…

– Не хочу, потому что вы уже и сами это знаете. Дон Хуан неспособен сделать своих возлюбленных любовницами. Не смотрите на меня так. Сколько раз вам доводилось читать о его импотенции… А объясняется все очень просто: он родился в Севилье в 1599 году, то есть почти триста семьдесят лет назад.

Мистический экстаз схлынул и оставил по себе лишь смутное воспоминание. Зато у меня вновь возникло подозрение, будто меня дурачат, но смысл фарса из-за его чудовищной запутанности ускользал от меня, хотя все сразу встало бы на свои места, прими я на веру абсурдный факт, что он действительно Лепорелло, а тот, другой, – Дон Хуан.

– Надеюсь, вы понимаете, – продолжал Лепорелло, – Дон Хуан отнюдь не всегда вел себя таким образом. В былые времена ни одна женщина не посмела бы обвинить его в мужской несостоятельности. Его действительно называли Обманщиком, но совершенно по другой причине, собственно, тогда он и не был, как нынче, настоящим Обманщиком, прозвище возвещало скорее будущие подвиги. И не могу не добавить: никогда его особый и совершеннейший способ любви не достигал таких вершин, как нынче. Да, сегодня Дон Хуан достиг совершенства в искусстве сделать женщину счастливой, беда в том, что неизбежно наступает момент, когда счастье требует еще и плотского воплощения, чего, слава богу, Дон Хуан дать не может… – он запнулся и изобразил руками нечто двусмысленное, – скажем, из-за своего почтенного возраста. Но будь он в силе, женщины просто не выдержали бы этого. – Он снова замолк и повторил прежний жест. – Человеческая природа, друг мой, устанавливает пределы накалу или степени наслаждения, и то наслаждение, которое мог бы подарить женщинам мой хозяин, было бы для них гибельно. Но они-то этого не ведают, они жаждут полноты… И вот в миг высшего взлета их желаний мой хозяин, как тореро, ловко делает обманный взмах плащом – и… бык проносится мимо, хотя иногда и задевает тореро рогом… тогда приходится тащить его в больницу. – Он вкрадчиво засмеялся. – Что я только что и сделал. Оставил его на руках Марианы и под присмотром доктора Паскали. Нет, послушали бы вы только Мариану! Сначала она кричала, что убьет злодейку, потом попыталась покончить с собой… Это называют женской логикой, но мы-то с вами знаем, сколько здесь здравого смысла… – Он помолчал и добавил: – Мой хозяин ведет себя безрассудно. Вечно впутывается во всякие истории, но о практических последствиях не задумывается. Теперь я должен срочно добыть денег, а где, скажите на милость, их взять? Только в казино… Эх, не миновать греха – придется жульничать… Хотите пойти со мной?

9. Я проводил его до дверей казино и уже успел откланяться, но тут Лепорелло вдруг окликнул меня:

– Вам теперь нечем будет заняться. Если останетесь в одиночестве, увязнете в мыслях, и они не дадут вам заснуть. Вот мой совет: примите вещи такими, как они есть, и, главное, не старайтесь всему найти объяснение. Именно так поступают благоразумные люди, хотя вы, на беду, к их числу не относитесь. Но я все-таки хотел бы вам помочь, я тут пораскинул мозгами… – Он сделал паузу. – У вас есть в Париже подружки?

– Нет.

– Ужасная ошибка! Ведь для чего нужны женщины? Чтобы человек мог отдохнуть и забыться! Сегодня вам необходима женщина. – И, увидев мою улыбку, он добавил: – Да я не о том! Можно по-разному нуждаться в женщине, и даже вполне целомудренно, хотя от такого варианта проку меньше всего. Но у вас сегодня особый случай. Вам надо перестать думать о себе, надо попытаться понять другого человека, чтобы помочь ему, а может, даже спасти. Скажем, помочь несчастной женщине, соблазнительно, знаете ли, несчастной… Я имею в виду Соню…

– Я с ней не знаком.

– Это и к лучшему. Есть ситуации, когда незнакомый человек вызывает больше доверия, чем близкий друг. Отнесите-ка ей платок и пистолет. Вот адрес.

И тут он словно испарился. А я остался стоять на незнакомой мне, довольно мрачной парижской улице, при этом в одной руке держал пакет, содержимое которого очень не понравилось бы полиции, в другой – бумажку с адресом. Окажись поблизости река, я, разумеется, бросил бы все это в воду и поскорее бежал бы прочь. Но реки, как на грех, не было, и я мечтал поскорее выбраться из этого неприветливого места, мечтал избавиться от пистолета. Я увидел такси, остановил и назвал адрес Сони. Ехать пришлось долго. Жила она на тихой и просторной улице с элегантными домами, кажется, это был XVI округ. Вдоль тротуаров тут и там застыли дорогие машины. У подъезда Сониного дома стоял двухместный спортивный автомобиль – красный с черным верхом.

– Да, это здесь, – подтвердил привратник. – Шестой этаж налево.

Он указал на лифт. Соня жила на последнем этаже. Я не сразу решился позвонить. Сердце мое бешено колотилось, и мне хотелось повернуть назад, не ввязываться в очередную авантюру. Но я вызвал в памяти образ Дон Кихота, а также вспомнил о пистолете, спрятанном в кармане пиджака. И нажал кнопку звонка.

– Вы из полиции? – спросила Соня слегка дрогнувшим голосом.

Но сначала мы несколько мгновений молча смотрели друг на друга.

– Нет. Я не из полиции.

– В таком случае…

– Я принес вам вот это.

Я протянул ей пакет. Она тотчас узнала пистолет.

– Где вы его взяли?

– Под софой. А платок – в машине.

– Как, и платок?

– Да.

Она провела ладонью по лбу.

– Спасибо.

Я хотел попрощаться. Она остановила меня:

– Подождите. А он?

– Он жив.

– Войдите, прошу вас.

Она распахнула дверь. Я еще колебался. Она повторила:

– Пожалуйста, войдите. Разве вы не понимаете…

Я вошел, она закрыла дверь и встала, прижавшись к ней спиной.

– Я хочу знать…

Она начала всхлипывать. И плакала долго, а я не знал, что делать, и стоял неподвижно, молча, даже не пытаясь ее успокоить. Я глядел на нее, рассматривал, а заодно краем глаза рассматривал и помещение, где мы находились: маленький холл, устланный ковром, мягкий свет, узкий диванчик, очень красивая акварель Дюфи, старинное зеркало в темной раме. За моей спиной что-то колыхалось, и это что-то бросало на стену длинную и расплывчатую тень.

На Соне были серая юбка и зеленый свитер, шею украшали мелкие, тоже зеленые, бусы. Она оказалась довольно высокой, чуть выше меня…

Теперь мне трудно вспомнить, что я тогда о ней подумал, ведь мы виделись и после, а первые впечатления обычно смешиваются с более поздними, заслоняются ими. Но, думаю, она не слишком понравилась мне, по крайней мере с первого взгляда, и не потому, что была некрасивой, нет, я сразу отдал должное ее привлекательности, просто я воспринимал ее как несчастную возлюбленную Дон Хуана, и меня интересовало прежде всего то, что было оставлено в ней Дон Хуаном, то, что он сотворил и преобразил в ее душе. Рыдания Сони могли пронять кого угодно, что уж говорить обо мне, человеке по натуре сентиментальном. Да вот только в тот миг мне представилось, будто рядом со мной не живое существо, а литературный персонаж. Соня была обманутой возлюбленной человека, который выдавал себя за Дон Хуана и вел себя до определенного предела соответствующим образом, и меня как раз интриговал оттенок, вносимый вот этим «до определенного предела», я готов был засыпать Соню вопросами, на которые она наверняка не сумела бы ответить. Нынешняя проделка Обманщика показалась мне по сути своей не только новой, но и весьма оригинальной, именно ею была теперь занята моя голова. После разговора с Лепорелло самозванец целиком и вопреки моей воле завладел моими мыслями, это походило на наваждение. Да, именно вопреки моей воле, вопреки моим словам и поступкам что-то менялось в моем сознании, и если честно признаться, в глубине души я был рад, что впутался в эту историю.

– Давайте выпьем по рюмочке! Мне надо спросить вас кое о чем.

Это сказал не я, эти слова произнесла Соня, мягко взяв меня за руку и потянув за собой. Мы вошли в комнату, довольно большую, и она сразу показалась мне знакомой, хотя я никогда здесь не бывал. Что-то роднило ее с квартирой Дон Хуана, но – как бы выразиться поточнее? – здесь все звучало глуше, было чуть смазано, словно обитавший здесь человек оставил в другом доме самый четкий отпечаток своей личности. В целом же комнату по виду можно было назвать и кабинетом, и гостиной (хотя, наверно, она служила и спальней), где жила богатая студентка с хорошим вкусом. Из вежливости я похвалил какую-то картину и розы на столе.

– Каждое утро мне их доставляли из Испании. По его заказу.

Мы сели. Соня больше не плакала. Она вытерла слезы и, пока я говорил банальности о красоте испанских роз, кисточкой припудрила покрасневшие веки.

– Дайте сигарету.

Я протянул ей свои «Монтеррей».

– Он курит такие же.

Я ждал вопросов. И вопросы посыпались – самые обычные: в каком он состоянии, оказана ли ему нужная помощь и так далее. Его имени она не произносила.

Потом Соня спросила, кто я такой и почему принес ей платок и пистолет. Я весьма бегло описал свои отношения с Лепорелло и то, как оказался замешан в эти события. Я старался поменьше говорить о себе и тоже избегал имени Дон Хуана.

– То есть вы его не знаете?

– Нет.

– А хотите услышать, почему я решила его застрелить?

– Я не имею права просить вас об этом, да мне и незачем совать нос в чужую жизнь. Я пришел сюда по просьбе знакомого, полагая, что могу оказать услугу женщине. Но я готов сыграть взятую роль до конца и, если угодно, выслушаю вас…

– Знаете, ведь за несколько минут до вашего прихода я всерьез подумывала о самоубийстве…

– Кажется, для этого нет оснований.

– Я чувствовала себя виноватой, я до сих пор чувствую себя виноватой, но теперь начинаю сомневаться в мере собственной вины. Правда, и в свою способность рассуждать здраво я тоже пока не верю.

– А в мою?

– Вы ведь не влюблены.

– Но я готов помочь вам разобраться в себе.

– Именно это мне и нужно, чтобы продолжать жить дальше, – знать, так ли уж велика на самом деле моя вина. Стреляя, я считала, что права. Потом, уже здесь, одна, я разрушила систему собственной защиты и почувствовала себя разом и преступницей и жертвой… Мне трудно было понять, виновна ли я, трудно до сих пор, во всем этом столько противоречий, я совершенно запуталась.

Я невольно улыбнулся:

– На мой взгляд, вы рассуждаете гораздо трезвее, чем можно ждать от женщины в подобной ситуации.

Видимо, мои слова ее обрадовали.

– Эта страсть была случайным и не слишком долгим периодом в моей жизни, теперь я начинаю приходить в себя. Пожалуй, слово «страсть» не слишком подходит, но лучшего я подобрать не могу. Возможно, это были колдовские чары или что-то вроде того. Я всегда была – и, надеюсь, останусь – холодной женщиной. Так что к мысли о самоубийстве меня подтолкнули не страх, не раскаяние и не несчастная любовь.

– Но все же полчаса назад вы плакали.

– И снова буду плакать! Многие вещи мне будет трудно забыть, они останутся в памяти навсегда. Хотя все же есть один способ избавиться от воспоминаний: убедить себя, что на самом деле ничего подобного не было.

– И вы допускаете, что речь идет о чем-то ирреальном?

– Да.

– Ирреальном – то есть фантастическом?

– О нет! Слишком идеальном.

– Значит, идеальным было и то, что заставило вас схватиться за пистолет?

– Разве вы знаете?

Солгать я не мог. И увидел, как потемнели ее глаза, как в них вспыхнуло что-то, похожее на стыд.

– Его слуга изложил мне свою версию. И я готов в нее поверить… Но если вы скажете…

– Я бы рада, но тоже не умею лгать.

– Ну, а вас не удивляет, что слуга, который во время выстрела находился совсем в другом месте – это я могу подтвердить, – знает мельчайшие подробности?

– Здесь намешано столько загадок, что эта – сущий пустяк. Сейчас я спрашиваю себя о другом, тем же вопросом я терзала себя и до вашего прихода: неужели я ошиблась?

– В чем?

– Когда почувствовала себя объектом любовного интереса или, лучше сказать, ухаживания. Когда поверила, будто два месяца, прожитых рядом, два восхитительных и неожиданных месяца были началом любви – и уже стали любовью.

– Вы сомневаетесь?

– Да, ведь за все это время слово «любовь» ни разу не прозвучало, я хочу сказать – в обычном смысле, в смысли любви мужчины и женщины.

– А чем же еще это могло быть?

– Не знаю.

Соня помолчала. Потом встала, порылась в лежащих на столе бумагах и протянула мне переплетенные в тетрадь машинописные листы. Я прочитал название «Дон Жуан. Анализ мифа».

– Это моя диссертация. Я защитила ее в Сорбонне два месяца назад.

Я принялся листать рукопись. Соня снова села и несколько минут не открывала рта. Затем поднялась, наполнила рюмки и, не спрашивая, взяла у меня сигарету. Я молча наблюдал за ней. И вдруг сообразил, что до сих пор не позволял себе увидеть в ней женщину. Теперь, разглядывая ее, я вполне оценил достоинства, о которых говорил Лепорелло, и открыл новые. Мало того, я уже начал чувствовать силу ее чар.

– Я не знаю, кто вы, да это и не имеет значения, – заговорила Соня. – Будь вы моим другом или хотя бы знакомым, я бы не стала вам ничего рассказывать. Вы наверняка католик и легко поймете причину – ведь для исповеди вы охотнее выбираете незнакомого священника. К тому же хорошо, что вы испанец. В ваших странах, насколько мне известно, еще ценят так называемую женскую чистоту, а если и не ценят, то, по крайней мере, не презирают женщин, не имеющих любовного опыта. Моему соотечественнику никогда не пришло бы в голову спросить, девственница ли я, но скажи я «да», он расхохочется мне в лицо. И будет смеяться еще громче, узнав, что я храню девственность по доброй воле, а предрассудки или комплексы тут ни при чем. В этом смысле я спокойна: мое сексуальное поведение не подчинено какой-то темной силе или клубку смутных причин, которые так интересуют психоаналитиков. В детстве я была верующей, а когда перестала верить, главное различие между мной и подругами заключалось в том, что они мечтали достичь семнадцати лет и завести друга, а я не спешила. Должна признаться, холодный темперамент мне в этом помогал; любые сведения о сексе я воспринимала равнодушно, и когда позднее мне захотелось отыскать внебиологический смысл девственности, то, честно говоря, я его не обнаружила. Я, как и все, могла выйти замуж и вовсе не собиралась оставаться старой девой. Но замужество не входило в мои ближайшие планы, впрочем, как и любовные или просто сексуальные отношения. Повторяю, мой темперамент позволял мне обходиться без этого, что с профессиональной точки зрения было весьма полезно. Любовь и секс крадут слишком много времени у женщины, которая решила заниматься наукой.

Наверно, я рассмеялся или просто улыбнулся. Она помолчала.

– Вам это кажется странным?

– Да.

– И чудовищным?

– Нет, просто странным.

– А может, патологическим?

– Нет, именно странным, это самое верное слово; или – непривычным. Но, поймите, удивляет не результат, а мотивы. Я католик, и для меня смысл девственности в том, что это жертва, принесенная Богу, и, пожалуй, я также могу понять ее как символ верности любимому человеку. Во всяком другом случае такое поведение кажется мне глупостью.

– А кто вам сказал, что и моя девственность не была символом верности… или, лучше сказать, даром… науке?

Я пожал плечами.

– Давайте оставим абстракции.

– Теперь я все понимаю. Только теперь! А два месяца назад…

– И все, что вы мне только что излагали так подробно, таким ровным голосом…

– А с чего бы моему голосу дрожать?

– У моей соотечественницы голос непременно бы дрогнул.

– Я не ваша соотечественница.

Она опустила глаза, какое-то время помолчала, и в лице ее совершилась перемена – его преобразила улыбка, вызванная, видимо, каким-то воспоминанием.

– Я знаю, каковы женщины латинской расы и как они любят. Как они думают и чувствуют, но знаю из книг, которые мне пришлось прочесть для диссертации, чтобы лучше понять тот образ мыслей, который сделал возможным зарождение определенного мифа. Не стану скрывать, сначала я не только не разделяла ваших абсурдных взглядов на отношения между полами, но даже презирала их. Позднее презирать перестала, но и принять не приняла. Теперь же я готова поверить, что вы, несмотря на кое-какие заблуждения, ближе нас подошли к тайне любви. Видите, еще недавно я бы посмеялась над подобными рассуждениями, ведь я материалистка и, руководствуясь здравым смыслом, не должна верить в тайны такого рода, мне дозволено верить лишь в то, что существуют области реальности, еще не нашедшие объяснения. Но вот факт: сегодня я испытала на себе воздействие одной такой тайны.

Я спросил с подчеркнутым безразличием:

– Тайны эротической?

– Тайны, где эротика лишь часть целого или – только форма выражения. Не более того.

– Вы до сих пор не объяснили мне еще одной вещи. Почему вы выбрали Дон Жуана в качестве предмета научного исследования?

– Кьеркегор, Моцарт, потом Мольер и еще один поэт. Интеллектуальное любопытство.

– Никогда не поверю, что какая-нибудь женщина может испытывать к Дон Жуану чисто интеллектуальное любопытство.

– Ну, если и было что-то еще, то это что-то таилось глубоко в подсознании и до сих пор там прячется. Уверяю вас, у меня никогда не было каких-то особых догадок касательно личности Дон Жуана или мифа о нем. Моя диссертация не содержит ничего нового: компиляция, систематизация, сопоставление никогда раньше не сводимых вместе материалов. Я привожу все в систему, выявляю новые связи, переклички. Современная научная работа.

Она шутливым жестом указала на тетрадь:

– А он мне сказал, что диссертация никуда не годится.

Впервые за весь вечер в словах ее прозвучала любовь, таким тоном девушки обычно произносят, смежив веки: «Он открылся мне в любви». И точно так же, как это делают самые обычные девушки, она замолчала, словно сомкнутые веки пытались удержать мимолетное воспоминание.

– Он сказал это в тот самый вечер, когда я защитила в Сорбонне диссертацию. Народу собралось мало, но он сидел в зале, сидел с таким скучающим видом, точно думал поразвлечься, да ошибся адресом. Он смотрел на меня, и я все время гадала, кто бы это мог быть – кто-то из круга моих друзей или просто знакомый, с которым я однажды поболтала и тотчас вычеркнула из памяти? Никто из зала меня не поздравлял, меня не ждал возлюбленный, с которым мы вместе пошли бы отпраздновать мой маленький триумф. Я осталась в аудитории одна, и тогда он подошел ко мне и, словно это было совершенно в порядке вещей, заговорил, и беседа наша длилась долго-долго, и я не нашла тут ничего странного, как и в его приглашении поужинать вместе и продолжить разговор. Сначала я приняла его за иностранца, занимающегося Дон Жуаном, или, скажем, за преподавателя литературы, который знает больше меня о том, в чем я мнила себя крупным специалистом. Но стоило нам сесть в ресторане за столик, как мне стало с ним легко, словно со старинным и самым близким другом. Именно тогда он сказал, что моя гипотеза неверна, что настоящий Дон Хуан Тенорио абсолютно не был похож на того субъекта, чей нравственный облик я обрисовала в диссертации. И мне было приятно слышать это и даже лестно… Чувства мои казались такими же естественными, как и все происходящее, как все, чему надлежало произойти. Возможно, именно ощущение естественности сделало меня такой пассивной и податливой: в конце концов я перестала терзаться вопросами и отдала себя на волю волн, пустилась в плавание, полное неожиданностей, чем оно меня и околдовало. – Вдруг она спросила: – А вы были когда-нибудь влюблены? – Но ответа ждать не стала. Резко поднялась с софы и, все более загораясь, продолжала рассказывать, помогая себе жестами. Порой слова ее трепетали от нежности. – Я слушала не столько то, что он говорил, сколько то, как он говорил. Тон, манера смотреть на меня, мимика, движения, что-то невыразимое, окружавшее его, словно аура, – все это сладко ранило меня, ранило исподтишка, ведь, как мне тогда казалось, я улавливала лишь рассуждения о Дон Жуане, а остальное, не вызывавшее головного интереса, проплывало мимо. Тем не менее я впитывала ласку его голоса. И, видимо, отвечала ему, улыбалась, поддерживая разговор, но на самом деле мои реплики и улыбки порождались чем-то новым во мне, глубокой жаждой счастья, неведомой и ошеломительной.

Она повторила вопрос:

– Вы были когда-нибудь влюблены?

– Да.

– Именно так это и начинается?

– И так тоже.

– Но такое начало обычно или же исключительно?

– Именно так влюбляются все на свете.

Например, я сам. Вот уже несколько минут, после того как Соня встала и слова ее сделались именно ее словами, как смех или слезы, а не сухим изложением абстрактных умственных построений, я испытывал смущение и растерянность, я начал влюбляться.

– Помните, о чем я уже говорила? Ситуация казалась мне естественной: естественным было все, что случилось в тот день, и в последующие дни, и даже сегодня – до определенного момента. Теперь я могу взглянуть на вещи трезво. Так вот, подобная естественность выглядит не только чрезмерной, но скорее подозрительной и непонятной. Знаете, человеческому существу свойственна прямо-таки ангельская доверчивость. Я сама все это время излучала такую же. И сейчас… Мало того что я много чего не понимаю, не могу объяснить, главное, все это словно и не со мной случилось, не мне принадлежит, хотя я страстно мечтала завладеть пережитым. Клянусь, я могу вспомнить каждую минуту, каждое слово, и душа моя затрепещет от воспоминаний – но так сживаешься с судьбой героя в пьесе, с которым соединяешься часа на два, на три и чью историю примеряешь на себя. Хотя на самом-то деле все это случилось со мной, родилось во мне, кроме колдовских чар – их я ощущала кожей, каждой жилкой своей…

– Иными словами, внутри вас возникла новая женщина, от которой теперь не осталось и следа?

– Вовсе нет. Это была я и только я. Все было и до сих пор остается моим – но так принадлежит человеку украденная вещь.

Я засмеялся. Не потому, что сравнение показалось мне очень уж смешным, нет, мне нужно было засмеяться или сделать что-нибудь нелепое и таким образом замаскировать волнение, в которое приводила меня близость Сони. Со мной происходило именно то, что она так педантично и точно описывала. Но мой смех ее не задел, кажется, она его и не заметила.

– В тот вечер я без малейшего смущения сама назначила ему встречу – на завтра. Я была совершенно им околдована и, когда мы расстались, даже не сразу почувствовала одиночество. Да я и не была одна, впервые в жизни я не была одна. Вот здесь, укладываясь спать, я разговаривала с ним и, вдруг обнаружив это, расхохоталась над своим безумием, но говорить не перестала, пока не заснула; так, наверно, разговаривают во время молитвы с Богом. Весь следующий день мы провели вместе. И следующий, и следующий. Через четыре дня он сказал, что дела заставляют его уехать из Парижа и мы какое-то время не сможем встречаться. В этом не было ничего странного, но как я грустила, как тосковала… Я физически ощущала ход часов, сама растворялась в потоке времени и впервые поняла, что такое одиночество. Когда вечером он позвонил мне, я разрыдалась в трубку.

Я перебил ее:

– А вас не удивило его имя?

– Имя? Почему вы об этом спрашиваете?

– Только чтобы уточнить одну деталь.

– Я не знаю, как его зовут, но до сих пор не замечала этого. – Она растерянно присела на краешек стола. – Я никогда не спрашивала, как его зовут, да и не было нужды спрашивать, имя ничего бы не прибавило.

– Когда Иаков сражался с ангелом, он спросил его об имени, а один из пророков, насколько мне помнится, вопрошал о том же Иегову.

– Но ведь Иаков не был слит воедино с ангелом, а пророк – с Богом, как мы с ним.

– С кем – с ним?

– С ним, с ним… – Она поднесла ладони к щекам, изумленная, сбитая с толку. – Ах, теперь я должна узнать его имя, потому что чары рассеялись! Скажите мне его!

– Я не знаю.

– Тогда почему… – Она повернулась ко мне спиной, шагнула к окну и прижалась лбом к стеклу. Я видел, как блики от башенного прожектора вспыхивали на ее помрачневшем лице. – Я хочу, чтобы вы поняли, – промолвила она, не глядя на меня, – мне не нужно было знать его имя.

– А почему это должен понять я?

– Потому что тогда смогу понять и я сама.

– Когда любишь, имя становится помехой. Любимая – это «она». И когда любимая принадлежит тебе, когда по-настоящему становится твоей, ты придумываешь ей сокровенное имя, и в этом имени – тайна любви.

Она быстро обернулась:

– Вы знаете это по опыту?

– Нет, из книг.

Я вырос бы в ее глазах, сославшись на собственный опыт, ссылка на чужой ее разочаровала. Она снова подошла ко мне, но душой оставалась где-то далеко:

– Мы никогда не говорили о любви. Сначала его манера ухаживать показалась мне необычной, но потом я перестала обращать на это внимание. Само понятие ухаживания я всегда находила вульгарным, а потому неуместным. Словно оно принадлежало к тому миру человеческих отношений, который я, увлеченная новым знакомым в мир отношений высшего порядка, покинула. Он никогда не говорил мне о любви. Уже на второй день после знакомства я сказала, что не верю в Бога, и он улыбнулся. Я спросила, верующий ли он, и он ответил, что католик. «Как вам кажется, это дурно, что я не верую?» – «Нет, нет. Это естественно!» – «А я нахожу естественной вашу веру». Мы дружно рассмеялись и оставили эту тему. Но на другой день, как бы ненароком, он стал расспрашивать меня о моем атеизме и о том, как я понимаю мир, человеческую жизнь в целом и свою собственную. Я не столько опасалась, что он примется обращать меня, сколько ждала этого, потому что мечтала иметь с ним как можно больше общего, но не дождалась. Напротив, он начал объяснять мне, что такое Ничто и Материя, и спросил, верю ли я, будто Материя явилась из Ничто, чтобы потом опять стать Ничто, или считаю, что Материя вечна. Я растерялась: он рассказывал об этих вещах чужими для меня словами, я их едва понимала. Наконец я решилась спросить, к чему нам такие разговоры. Он ответил: «Я должен отточить ваш нигилизм и научить вас видеть его последствия в чистом виде». – «Но для чего?» – «Только чтобы раскрыть неведомые богатства, которые таятся в вашей душе». В последующие дни мы только об этом и говорили. Но, прошу заметить, мы вели свои разговоры именно в таких местах, которые обычно выбирают влюбленные: в парках, в тихих кафе, в безлюдных переулках. И ходили мы, неизменно взявшись за руки, а иногда даже обнявшись. Он начал увозить меня на своей машине за город и показывал незнакомые мне места. Наконец, пригласил к себе домой. Он обладал особым даром, сродни поэтическому, и все, что нас окружало, сразу оживало, обретало душу, участвовало в наших беседах и чуть ли не в нашей жизни. Сигарета или бокал вина выглядели в его руках по-новому, казались чем-то неведомым и обольстительным. Он все вокруг ставил в зависимость от меня, так что я почувствовала себя неким центром, излучающим живительную энергию, но в то же время подчиненным тому Ничто, которое он открывал мне, и я оказывалась связанной с Ничто теми же мистическими узами, которыми окружающая жизнь связывалась со мной. Он возводил в моей душе культ Ничто, учил новой религии. Например, вдруг заявлял: «Атеизм не должен замыкаться на себе. Даже через атеизм можно прийти к Вечности. Если сказать о Боге, что Он вечен, это прозвучит так же непонятно, как если сказать это о Ничто. О Ничто должно говорить теми же словами, что и о Боге: оно просто, совершенно, неизменно, неповторимо». Вы, разумеется, понимаете, о подобных вещах он рассуждал не как мой профессор-метафизик, нет, он заставлял меня страстно мечтать о Вечном Ничто, о моей собственной вечности и моем собственном Ничто. И всякий раз, когда меня посещали подобные ошеломительные мысли, я чувствовала себя вдвойне счастливой.

– Если я правильно понял, его уроки… это что-то вроде индуизма, мистицизма индуистского толка.

Соня вдруг вышла из себя:

– Почему надо это как-то называть? Вы нашли подходящее имя, но мне-то оно ничего не дает, мне оно ни к чему. Я называла это любовью.

Я извинился и в душе обругал себя за очередной промах.

– И вот понемногу начали проявляться, пользуясь его словами, богатства моей души. Благодаря его объяснениям, самому его присутствию я теперь жила в центре мира, порождением которого себя считала и с которым почему-то жаждала соединиться. Я сказала ему об этом, но в ответ услыхала, что еще рано, еще предстоит преодолеть много ступеней… – Вдруг она с неожиданной злостью хлопнула по столу. – Сплошная ложь! Ложь! Не с Космосом я мечтала соединиться, с каким там Космосом, я хотела лечь с ним в постель, как всякая девчонка со своим возлюбленным. – Она зарыдала и сквозь рыдания с трудом проговорила: – Как всякая любящая женщина! Ведь я такая же, как все остальные!

Она сумела взять себя в руки. Я предложил ей сигарету, она закурила. Я пододвинул ей рюмку.

– Да, я мечтала о нем, но не только в обычном смысле. Мне казалось, что, соединившись с ним, я смогу перешагнуть за некие пределы и достигну того сверхчеловеческого счастья, о котором он говорил и к которому заставил меня стремиться. Поэтому я с такой готовностью слушала его и покорялась ему. Он стал оставлять меня одну в своем доме по вечерам, и так случалось не раз, и я была там счастлива, счастлива благодаря тому, что окружало меня, и тому, что у меня появилась надежда на надежду.

– А вы заметили, что в том доме до вас и, возможно, так же, как вы, побывали другие женщины?

– Нет! – ответила она недоверчиво, широко раскрыв заплаканные глаза.

– Сегодня вечером я провел там пару часов. Один. Я не доверяю всяким таинственным ощущениям, но тут могу утверждать: мне явились – как именно, не сумею описать или определить, – разные женщины, я почти что слышал их, мог коснуться, и вы были среди них. Войдя сюда, я словно узнал вас, но, честно признаюсь, в этой комнате вы показались мне иной, более обычной.

– В собственном доме я никогда не жила так, как жила в его квартире. Тот дом стал для меня храмом. Когда я оставалась там одна, я творила нечто вроде молитвы, видимо, я именно молилась. Вставала на колени перед кроватью и смотрела на нее совершенно отрешенно, клянусь вам, ни один эротический образ не посещал меня. Разумеется, сама того не понимая, я сгорала от желания, ощущала восторг, экстаз – что угодно! Я могла забиться в угол дивана и погрузиться в себя, при этом старалась ни о чем не думать и ощутить внутри Ничто, раствориться в Ничто, но не целиком, потому что целиком я могла раствориться только в нем.

Замолчав, она сделала несколько шагов в глубину комнаты и остановилась в самом темном месте.

– Вчера он повез меня к себе. И говорил много часов подряд, не знаю, сколько, потому что заснула, видно, это он захотел, чтобы я заснула. Утром я проснулась одна. И, как всегда, не нашла в этом ничего особенного. Я ждала его. Кажется, что-то поела, а может, не ела ничего, я бродила, словно в беспамятстве. Он вернулся ближе к полудню, сказал: «Привет!» – и сел за рояль. Я слушала. Он не произносил ни слова, только играл, играл, а я чувствовала, как музыка обволакивает меня. Осязаемая, пронзающая насквозь музыка. Ах, на самом-то деле она была вульгарной и невероятно знакомой, но тогда я воспринимала ее по-особому. Я чувствовала, как неспешные и трепетные волны подкатывают к моему телу, накрывают меня, проникают внутрь, зажигают что-то, это что-то разгорается, опаляет, затягивает мое притихшее «я» в черное пламя. В душе моей открылись мрачные каналы: под воздействием музыки я входила в них, бежала по ним, ступала уверенно и незряче – незрячие глаза и хмельная кровь, пылающая кровь; я словно восходила на вершину горы, и царивший там непроглядный мрак пугал меня и манил; я восходила к вершине, которая выросла у меня внутри, – там сливались воедино блаженство, Вечность и Ничто. И я достигла вершины – задыхающаяся, истерзанная. Постепенно мои нервы потеряли чувствительность и начали вибрировать, как струны рыдающей гитары, пока сама я, уже коснувшись руками Ничто, не сделалась целиком музыкой и рыданием – в готовности разбиться последним гибельным аккордом. Все. Это был предел. Я уже не пылала, уже не слышала тока крови, и то, чего я невольно ожидала, вдруг обрушилось на меня непередаваемым, бесконечным наслаждением. Это был первый настоящий сексуальный опыт в моей жизни, и я приняла его ошеломленно и самозабвенно, отдалась ему целиком, словно бросившись в пропасть. Когда наваждение рассеялось, музыка звучала по-прежнему, все так же обволакивала меня, обнимала своими длинными безжалостными руками. Но все уже стало другим. Я стояла перед ним голая. Я опустила руку ему на плечо и сказала: «Иди же». А он перестал играть, взглянул на меня, улыбнулся и ответил: «Для чего? Оденься». И только услышав его слова, я вдруг обнаружила, в каком я виде, хотя не помнила, кто меня раздел. Вихрь утих, и я словно очнулась, но желание еще было сильнее меня, я повторила: «Иди». Он не ответил. Он снова начал играть и засмеялся. Я почувствовала стыд, непередаваемый стыд, унижение, но страсть продолжала клокотать в венах. Я снова кинулась к нему. Кажется, закричала, умоляя: «Иди же!» Он взглянул на меня. Впервые за два долгих месяца он снял темные очки, и я разглядела его глаза – насмешливые, холодные, но только вот смеялись они вовсе не надо мной, смотрели вовсе не на меня, а на то, что находилось где-то сзади, бесконечно далеко. И я тотчас поняла – не знаю, по какой-то искре во взгляде или по выражению лица, – что была для него пустым местом, даже не объектом насмешки. Я укрылась за роялем. Тогда он, не переставая играть, не глядя на меня, произнес: «Там, прямо у тебя под рукой, пистолет». И действительно, моя рука нащупала пистолет. Я выстрелила. Увидела, как он падает. Не помню, закричала я или думала только о бегстве. Мне нужно было одеться, и, пока я что-то натягивала на себя, ко мне начало по капле возвращаться сознание. Я подошла к нему и убедилась, что он жив. И мне чудилось, что это не я ранила его, что я не имею никакого отношения ни к самой себе, ни к тому, что здесь только что произошло, и в то же время меня уже начинали одолевать угрызения совести. Тогда я стала звонить в разные места, пытаясь отыскать слугу, пока не нашла. Вот и все.

10. Соне Назарофф – имя стояло на первой странице рукописи – было лет двадцать пять. Высокая, стройная, белокожая блондинка. Светлые мягкие волосы – смесь золотистого с пепельным – она гладко зачесывала назад и собирала на затылке в узел. Мне нравились нежные черты ее лица, меньше нравились глаза – бледно-голубые и скорее круглые, чем продолговатые, с короткими ресницами. Она их не подкрашивала. Соня двигалась легко, изящно, но вместе с тем как-то слишком раскованно: всякий раз, садясь, она демонстрировала мне свои ноги гораздо выше того места, где заканчивались чулки, что превращалось для меня в сущую пытку. Ногти у нее были короткие, как у пианистки или машинистки. Что же касается тех достоинств ее фигуры, относительно которых мои вкусы совпадали со вкусами Дон Хуана, то здесь, если судить по тому, что открывалось взору – открывалось, но не навязывало себя, – царил, я бы сказал, стиль романтический, а уж никак не классический. Груди ее рвались вперед вызывающе и даже дерзко, но в то же время казались нежными, словно спящие горлицы (весь их романтизм, собственно, и сводился к контрасту между этими определениями). И все же, как бы ни оценили знатоки целое, – не забудем, что Дон Хуан остановил на ней свой выбор, а это уже само по себе гарантировало качество, – главным в Соне была ее манера, одновременно и естественная и сдержанная, двигаться или застывать в неподвижности, а также голос – почти сопрано, богатый оттенками и тонкими переливами. Короче говоря, я совсем потерял голову.

А она ждала ответа, широко открыв глаза, протянув ко мне руки. И так как я медлил, переспросила:

– Вам нечего сказать мне?

– Сейчас нет. Но я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Это была уловка. На самом деле в голове у меня было пусто, ни одной мысли, и нужные слова не спешили являться на мой тоскливый зов.

– Я рассказала все, – промолвила она.

– Думаю, не совсем все. Помните, вы сразу же сообщили мне, что вплотную соприкоснулись с чем-то тайным, но потом лишь вскользь упомянули об этом и никак не объяснили, что же вы тогда почувствовали, если только не называете таинством то, что является всего лишь вашим первым любовным опытом. Не спорю, он не совсем обычен, и прежде всего необычен путь, которым вас к нему подвели, – но он не более чем необычен. Я отлично понимаю, почему вы выстрелили, но для меня осталось загадкой, почему вы почувствовали себя виноватой и даже подумали о самоубийстве. И наконец: что вы имели в виду, подчеркивая, что он не смотрел на вас, не собирался насмехаться над вами и использовал всего лишь как инструмент.

– Я совсем запуталась, – ответила она с очаровательно-виноватой улыбкой.

– Я мог бы помочь вам разобраться в себе.

– Прекрасно.

Она стала другой. Во время последней части своего рассказа, несмотря на дьявольски интеллектуальные обороты речи, несмотря на четкость и внятность выражения мыслей, Соня сильно волновалась, голос ее дрожал. И мне казалось, что мы стали ближе друг другу, что я могу помочь ей, хотя совершенно не представлял, о какой помощи тут может идти речь.

– Начнем с моего последнего вопроса. Итак, вы увидели его без темных очков и именно тогда обнаружили, что не были предметом его любви?

– Кажется, так.

– А тайна? Когда и как вы почувствовали, что здесь есть тайна?

– Как только он начал играть. Меня словно что-то заставляло шагнуть на дорогу, манившую именно своей темнотой.

– Что-то?

– Что-то! И все. – Вдруг она слегка вскрикнула. – Теперь я знаю! Меня словно бы подталкивали к смерти. Любовная разрядка заставила меня возжелать смерти как высшего счастья, я захотела соединиться с ним, чтобы умереть в его объятиях.

– Умереть? Но почему?

– Не знаю. Я вдруг поняла, что счастье в самоуничтожении. Я вам об этом уже говорила. Стать ничем – вот блаженство, о котором я мечтала, пока тело содрогалось.

– А что вы думаете обо всем этом теперь?

– Я еще не могу думать.

– Итак, ваша жизнь обогатилась неким мистическим опытом… ни о чем подобном вы раньше не подозревали, ничего подобного не желали; а также – сексуальным опытом, хотя и весьма запоздалым, потому что вы сами затягивали ход событий… И теперь этого не перечеркнуть. Мало того, вы уже не сможете жить, как жили раньше, даже если очень захотите, даже если попытаетесь. Это новый для вас этап. Вам его не забыть, а возможно, вы только о нем и будете думать…

– Да. Скорее всего, так оно и будет.

– Вы словно заново родились и стали другой.

Соня улыбнулась:

– Это метафора.

– Называйте, как угодно. По-моему, пройдет уйма времени, прежде чем вы сумеете во всем разобраться, сумеете принять разумное и свободное решение. А теперь вы и сами толком не знаете, любите или ненавидите этого человека.

– Вы намекаете, что я все еще влюблена в него?

– Уверен, и чувства ваши очень глубоки, а какова их природа – не так уж важно.

– Мне стыдно даже подумать, что я когда-нибудь встречусь с ним, буду молить о любви. Нет! Этого я не сделаю никогда.

– Все равно бы ничего не вышло…

Она гордо вскинула голову, словно услышав оскорбление.

– По-вашему, я больше не могу ему нравиться? Мне не раз говорили, что я красивая.

– Дело в другом.

Я достал из папки визитную карточку, написал на ней свой адрес и положил на стол.

– Мне пора. Если я вам понадоблюсь…

Соня быстро поднялась.

– Нет, спасибо. Вы мне больше никогда не понадобитесь. Вы вели себя благородно, были очень добры, но… – Движением рук, выражением глаз она договорила остальное: – «Я не желала бы вас больше видеть».

Я с улыбкой кивнул, помнится, с моих губ даже слетело что-то вроде «Разумеется!», но сам я отыскивал какую-нибудь уловку, чтобы вынудить Соню опять обратиться ко мне за помощью. И найти такую зацепку надо было сейчас же, пока мы не попрощались. Уже в дверях я еще и еще раз повторил все положенные формулы вежливости, уже выйдя на лестницу, попросил огня, чтобы зажечь сигарету, потом вспомнил, что забыл перчатки… Именно тогда на подмогу мне явился ангел.

– Подождите.

– Вы забыли что-нибудь еще? – с иронией спросила она.

– Да. Я забыл сказать вам, что того человека зовут Дон Хуан.

Я захлопнул дверь лифта и нажал на кнопку. Мне показалось, что лифт двигался чертовски медленно: я боялся, что по лестнице она спустится вниз быстрее и будет ждать меня там, а потом даст пощечину – за то, что я скрывал это раньше.

Я уже выходил из ворот, когда услышал, как она, перепрыгивая через ступеньки, мчится вниз. Я бросился бежать и, прежде чем она выскочила на улицу, нырнул в первый же переулок. Я слышал, как она звала меня…

Едва я добрался до гостиницы, дежурный сообщил:

– Вам звонила какая-то девушка. Пять раз за последние пять минут.

– Скажите, что я еще не вернулся. Повторяйте это, сколько бы она ни звонила. – И я разъяснил, что меня преследует некая назойливая особа и что я хочу спать. – А вот если позвонит один господин, итальянец…

Лепорелло не позвонил. Он явился в гостиницу на следующее утро и ждал в холле, пока я спущусь.

– Что вы сделали с Соней? Она разбудила меня бесчеловечно рано и потребовала, чтобы я привез вас к ней.

– Прямо сейчас?

– Сразу после обеда.

Было чуть больше половины двенадцатого.

– Тогда у нас есть время перекусить и побеседовать.

– Да, вполне. Я вас приглашаю. Ну позвольте мне сделать это! Я знаю один итальянский ресторан, где готовят лучшие в мире спагетти.

– Как дела у вашего хозяина?

– У Дон Хуана? Вы имеете в виду Дон Хуана?

– А у вас есть и другие хозяева?

Лепорелло хитро усмехнулся:

– Нет. В данный момент нет. Дон Хуану гораздо лучше. Утром ему сделали переливание крови. Свою кровь, разумеется, предложила Мариана… Бедняжка была так счастлива!.. Она изрекла нечто вроде того, что «если уж нашей крови не суждено смешаться в наслаждении, пусть смешается в несчастье».

– Вот ужас!

– Нет, это трогательно. И даже красиво! Знаете, пожалуй, она стала мне нравиться. Женщина, умеющая так любить, заслуживает счастья.

– Но с Дон Хуаном она вряд ли его найдет.

– А со мной? Обо мне вы не подумали?

– Но любит-то она его.

– Это проще простого – осуществить некую любовную рокировку. Да вы ведь и сами не далее как вчера вечером сумели заинтриговать бедную Соню, пустив в ход театральный эффект, и, должен признать, сделали это весьма ловко. Но для чего? Тоже решили провести рокировку?

Мы дошли до Марсова поля, которое располагалось совсем недалеко от моей гостиницы. Лепорелло кивнул на пустую скамейку:

– Если вам охота поспорить, сядем. Сегодня у меня не то настроение, чтобы прогуливаться. Я чувствую себя не в своей тарелке. Любоваться весенними деревьями у реки – это ваше дело, меня они раздражают. Ненавижу весну, по-моему, так это просто дьявольская выдумка протестантов. В наших средиземноморских странах весны не бывает, не бывает всяких там промежуточных состояний – они только смущают душу, изматывают нервы… Сплошная маета…

– Для меня – нет.

– Ваше дело. Я говорю о себе. Итак, зачем вы подкинули бедной Соне эту приманку? Ну? Вам было мало ее откровений? Из них вроде становится вполне ясно, какими приемами пользуется мой хозяин… И как они вам?

– Совершенное барокко. Зачем столько накручивать? То, чего он добивался два месяца, призвав на помощь Космос, другой бы получил через две недели, без всякой мистики и метафизики. Разве непонятно, что Соня просто созрела…

– Нынче мой хозяин испытывает склонность к барокко, а вот раньше он предпочитал строгую классику. Ну ладно, обстоятельства меняются, и теперь он забавляется собственной виртуозностью. Это артист, ему нравится снова и снова доказывать свое всесилие. Вы когда-нибудь видели скрипача, который на одной струне исполняет Крейцерову сонату и заставляет пианиста аккомпанировать ему на одной клавише? Таков и мой хозяин.

– Подобные вкусы – явный признак упадка. Произведение искусства, в котором на первый план выносятся технические приемы, всегда декадентство: так маскируются бессилие воображения и творческое бесплодие.

Лепорелло расхохотался во всю глотку. Он смеялся так громко, что дамы, которые сидели неподалеку, приглядывая за белокурыми детишками, сердито оглянулись и поспешно встали.

– Ну и чушь вы сморозили. Вы заслужили…

Дамы удалились, а Лепорелло бросил на меня презрительный взгляд.

– Впрочем, заслужить-то вы заслужили, но меня такой вариант никак не устраивает. И мы никогда в жизни не избавимся от Сони! Открою вам секрет: я остановил свой выбор на вас по разным причинам. Мне понравилось ваше увлечение теологией – это обычно характеризует человека с лучшей стороны, а мой хозяин признателен вам за те прекрасные слова, которые вы ему посвятили. Но есть и главный резон. Я так настойчиво навязывал вам свою дружбу и даже открыл большую часть великой тайны, чтобы вы занялись Соней после того, как мой хозяин даст ей отставку. Я твердо полагал, что вы в этом преуспеете.

Я кисло улыбнулся. Сухо поблагодарил его и поднялся.

– Да не обижайтесь, не обижайтесь! – воскликнул он и схватил меня за полу пиджака, стараясь снова усадить рядом. – Не разыгрывайте мне здесь испанские обиды! В конце концов, я и сам стал подумывать о Мариане и надеялся, что вы займетесь Соней. Помилуйте, чего тут обидного? Будто вы сами не начали к ней подкатываться! Соня – прекрасная девушка. Должен признать, таких обычно не бросают, хотя – как правило, ни одна из брошенных моим хозяином женщин такого обхождения не заслуживала. Среди женского племени они были лучшими из лучших. В былые времена любовь Дон Хуана выжигала на их судьбах трагическую печать, теперь нравы не те, да и хозяин мой стал менее торопливым, он куда тщательнее разрабатывает план атаки. Но, одерживая победу – по-своему, разумеется! – он одновременно учит их быть счастливыми и в других руках. Вот в чем, друг мой, смысл его колоссальной творческой силы! Думаете, Соне суждено было бы стать счастливой, не узнай она его? Соня так и осталась бы интеллектуалкой, сухой, как виноградная лоза, – ведь, дожив до двадцати пяти лет, она даже из любопытства не завела интрижки. А теперь? Она словно едва распустившийся цветок, который открывается каплям утренней росы. Представьте, как прекрасен будет ее первый поцелуй. Если вы отказываетесь от нее из-за национальных предрассудков, значит, я в вас ошибся и вы – набитый дурак.

Вот уже несколько минут я видел перед собой Луиса Мехиа из Соррильи[7], говорившего: «Невозможно, чтобы вы ее оставили…» Кажется, я продекламировал строчку вслух.

– Ну, это же разные вещи, – сказал Лепорелло и подкрепил свои слова гримасой отчаяния. – Вы, испанцы, просто невыносимы. Послушайте, друг мой, когда дела принимают такой оборот, их либо доводят до последнего, трагического предела – как поступил мой хозяин, – либо отходят в сторону.

– А при чем тут ваш хозяин?

– Вы коснулись темы, где вопросы теряют смысл и звучат нелепо. Если вы чувствуете себя доном Луисом Мехиа, то имеете дело с Дон Хуаном; если остаетесь самим собой и пытаетесь разобраться в ситуации, в которую по своей же воле впутались, то кто, если не мой хозяин, все это завертел?

Он мягко похлопал меня по спине. Я смущенно понурил голову.

– Ладно. Не переживайте. Вы просто дурно сформулировали вопрос, пытаясь, по сути, подобраться совсем к другой проблеме. К какой же?

– У меня только один вопрос: кто ваш хозяин?

– Дон Хуан Тенорио.

– Чушь!

– Но если он не Дон Хуан, то кто же тогда?

– Обычный донжуан.

– Ох, не верю, не верю я подражателям, и вы не верьте.

– Бывают люди одного типа, и они отнюдь не подражают друг другу, они причастны общей идее.

– Но Дон Хуан – не человеческий тип, это конкретная личность, уникальный характер, совершенно неподражаемый. Те, кого называют донжуанами, – вульгарная подделка, они гоняются за юбками, им важно только количество побед. Ведь вы сами убедились, друг мой: чтобы быть тем, кто он есть, и реализовать себя в высшей степени, моему хозяину не нужно прибегать к некоторым крайностям.

– Он просто не может.

– Ему просто не нужно.

– Смешно: Дон Хуан использует обходные пути – пускай очень оригинальные и сложные, – чтобы подвести своих возлюбленных к тому, что Соня называет… своим первым настоящим сексуальным опытом.

– А вам не приходит в голову, что он таким образом оберегает их от физиологической катастрофы? Мой хозяин печется о своих жертвах.

– Я все равно считаю его импотентом.

– Вывод грубый, примитивный и вас недостойный. Ведь раньше вы верили, что для Дон Хуана соблазнение женщины никогда не было самоцелью, всегда только средством, – как вы можете теперь?..

– Для Дон Хуана, но не для вашего хозяина.

– Так ведь мой хозяин – Дон Хуан.

– А вы тогда кто?

– Я? – Он снова зашелся смехом, но на сей раз смеялся совсем как злодей из мелодрамы. – Как-то раз я намекнул вам: ну а вдруг я бес?

Он встал и глянул на меня – так важно и торжественно, как только мог глянуть Лепорелло. Потом церемонно снял шляпу и отвесил поклон:

– Теперь готов утверждать: я – бес.

Я тоже встал и поклонился не менее церемонно:

– Очень приятно. А почему бы вам не заняться бесовщиной? Ведь вам, скажем, ничего не стоит дунуть и перенести меня на вершину вон той башни.

– Я бы это сделал, если бы мог. Неужели непонятно?

– Ну тогда какой же вы бес? Ведь бес, как вам, знатоку теологии, хорошо известно, имеет власть над телами.

– Послушайте, некоторыми привилегиями мне пришлось поступиться. Я отказался от них в обмен на право любить. Но будь у вас нюх на чудеса, вас бы давно поразила моя поистине дьявольская осведомленность: скажем, о ваших мыслях или о мыслях других людей. Вы, например, не задались вопросом, откуда мне в подробностях известно все, что произошло вчера между Соней и моим хозяином или между Соней и вами?

– Если может существовать рациональное объяснение, зачем искать его в сфере сверхъестественного?

Лепорелло, отдуваясь, рухнул на скамейку.

– Ну и упрямец! Но хоть в качестве рабочей гипотезы вы согласны считать меня бесом?

– Ради чего?

– Я расскажу вам одну историю… Я расскажу вам… – Он чуть помедлил. – Я расскажу вам, как и почему я свел знакомство с Дон Хуаном. Никто на свете не знает этой истории.

– Вы полагаете, мне это будет интересно?

– Если вы мечтаете дознаться, какой же на самом деле была жизнь Дон Хуана, мое повествование послужит вам чем-то вроде пролога. – Он снова похлопал меня по спине – как-то очень вкрадчиво. – Ну-ну, решайтесь. Спагетти, приправленные моим рассказом, – диво, а не обед! Никогда в жизни вам не попробовать итальянских макарон под таким соусом! К тому же вы узнаете, как жизнь Дон Хуана связана с небом и с преисподней.

– Наверно, как и все прочие жизни.

– Но у него все иначе.

Не дожидаясь моего ответа, он кинулся к дороге и остановил первое же такси, потом принялся делать мне знаки и, когда я подошел, чуть ли не силой, но достаточно вежливо заставил меня сесть в машину. Он назвал какую-то улицу и номер дома, и вскоре мы попали в кафе, где несколько рабочих-неаполитанцев ели свои макароны. Мы вошли в отдельный кабинет. Мой спутник заказал еду и вино.

– И прошу вас, сделайте сегодня исключение ради меня, – попросил он, – эта вода, которую вы пьете, – жуткая отрава.

Спагетти источали изумительный аромат. Лепорелло начал рассказывать свою историю, которую он назвал «Историей Черного Боба»…

Глава вторая

Рассказ Лепорелло

1. Отчего его прозвали Черным Бобом, что на деле-то не лучше Паршивой Овцы, а не, скажем, Зеленым Горошком, как бы ему хотелось? История эта случилась назад тому тысячи и тысячи лет, во времена, когда и сами бобы едва появились на свет, и имеет она прямейшее отношение к проблеме: что было ранее – индивид, род или вид… К тому же к истории этой примешано столько небылиц, что с точностью говорить о чем-то затруднительно, достоверно известного маловато, а посему восстановить ее можно лишь примерно и опираясь скорей на домыслы, чем на факты. Словом, история эта будто нарочно создана для поэтов и весьма приманчива для их воображения. Однако поспешим оговориться: тот, кого звали Черным Бобом, берясь за очередное дело, под именем своим никогда не работал, а придирчиво подбирал себе новое прозвище или же присваивал имя страдальца, чьим бренным телом вынужден был воспользоваться. К тому же этот самый Черный Боб издавна – ежели только в разговоре о нем уместно пользоваться какими-либо временными категориями – слыл докой по части «последнего гвоздя». Он, как тореро, выходил на арену под самый конец, когда подручные уже успевали разыграть большую часть боя. Тут он и подыскивал себе подходящее тело среди близких умирающего пациента – тело родственника, соседа или друга, – дабы родство, дружба или соседство позволяли ему беспрепятственно бывать в нужном доме, кружить рядом, помогать выхаживать больного. Он глаз не спускал с подопечного и усердствовал, на иной взгляд, сверх меры. Зато как скоро приходила пора и умирающий, отменно подготовленный, слабел душой, Черный Боб наносил свой коронный удар, вернейший удар, так что новопреставленный без лишней волокиты и дотошных разбирательств мог отправляться прямехонько в преисподнюю. С тех пор как за Черным Бобом укрепилась слава мастера, он и участвовать стал лишь в самых громких корридах, брал на себя лишь самых свирепых быков, словом, занимался персонами известными, особо ценимыми в преисподней, где весьма пеклись о качестве новых поступлений и любили покичиться победой, ежели удавалось заткнуть за пояс Противную Сторону, отбив у нее в тяжком бою завидную добычу.

Да, Черный Боб сделался искуснейшим мастером, но со всем тем не отпускала его одна тайная мечта. Ведь до сей поры ни разу не случилось ему попользоваться стоящим человеческим телом, чтобы было оно ему в радость и принесло хоть каплю удовольствия. На долю его выпало немало громких дел, какими не зазорно похвастаться любому бесу, но вот беда – раз за разом вселялся он в тела немощные, неказистые или совсем уж грубо скроенные. К примеру сказать, как-то отправили его спешно в Рим с приказом взять на попечение занемогшего кардинала Риччи, и Черный Боб лелеял надежду, что дозволят ему воплотиться в тело прекрасной Катарины, которая вертелась поблизости. Куда там! Была ему уготована безобразная оболочка старого слуги, вдобавок скрюченного ревматизмом и посему терпевшего муки, сравнить которые возможно только с муками адовыми. А время спустя довелось Черному Бобу слетать во Флоренцию – похлопотать об известной куртизанке и покровительнице искусств Симонетте, в доме которой, и согреваясь ее любовью, собирались именитые мужи для изысканных бесед. Стоит ли говорить, что успеха ради вселился Черный Боб в шута, поскольку больная всячески того привечала – только он своими выходками умел рассеять ее меланхолию. Шут же был от роду крив, да к тому же горбат, а умом и вовсе убог.

Наконец, тому лет двадцать велели Черному Бобу заняться великим теологом и последователем Блаженного Августина падре Тельесом, решивши, что тот вот-вот испустит дух. Бес-то в спешке и юркнул в тело некоего монаха из немцев, Иеронимуса Вельчека. Так этот самый падре Вельчек страдал язвой желудка и питался протертыми кашами. И как назло, в расчетах преисподней случилась в тот раз промашка, и падре Тельес после тяжкой болезни стал поправляться и благодаря стараниям еврейского врача-безбожника сделался живей прежнего – несмотря на почтенные свои семьдесят с хвостиком и ощутительную телесную немощность. И двух месяцев не прошло, как вернулся он в университет Саламанки и, поднявшись на свою кафедру, продолжил курс лекций о Святой Троице. А Черный Боб, рассудив, что больше ему тут делать нечего, воротился в преисподнюю, да только там, внизу, полагали, что теолога-августинца без пригляда оставлять не годится, и Черного Боба вновь отправили в Саламанку, где ему предстояло еще невесть сколько времени терпеть боли в желудке и перебиваться молоком да протертыми кашами – до той поры, пока падре Тельес и вправду не помрет.

Так вот и протекли помянутые нами двадцать лет. И влачил Черный Боб жалкую монастырскую жизнь, не смея позволить себе наималейших развлечений, ибо имел строгое предписание: никакими нечестивыми поступками или веселыми похождениями не пятнать добрую славу монаха, в чье бренное тело он, к вящему своему неудовольствию, вселился. На первых порах помаялся Черный Боб тоской и недугами, а потом от скуки взялся изучать теологию, заделавшись учеником падре Тельеса. И стоит принять в соображение, что явилось это курьезнейшим эпизодом в истории преисподней. Так-то оно так, да только написанные на неудобоваримой латыни и лишенные всяких литературных достоинств трактаты содержали мысли о Божественном, а тот самый дряхлый старичок, который, казалось, дунь – и рассыплется, знал о Боге поболе любого другого, правда, с одной оговоркой: в душе-то он был атеистом.

Не страдай Черный Боб так сильно от язвы, он бы и дальше готов был вести такую жизнь и не желал бы смерти учителю, но проклятущий желудок был словно набит горячими угольями, и если днем Боб просто ходил с постной миной, то ночами боль не позволяла ему глаз сомкнуть, ибо проклятая язва сна не знала и жгла так, что не было способа пригасить этот огонь. Так что Черный Боб поневоле клял живучесть падре Тельеса, хотя сознавал, сколь многим ему обязан. Но ведь и то правда, что благодарность никогда не значилась в числе его добродетелей.

Черный Боб – в облике падре Вельчека – слыл в Саламанке за чудака. В университете занимал он должность адъюнкта, и студенческая братия, люто его ненавидя, еще и выказывала ему презрение – за то, что рабски повторял он мысли падре Тельеса. Словом, на всем, что исходило от сего монаха, лежала печать ума посредственного и тусклого. В его обязанности также входило исповедовать неимущих студентов из одного местного колехио, и никто другой не накладывал столь суровых епитимий, никто не был столь строг с распутниками. Правда, уже после его смерти припомнилось, что катехизисом он студентов никогда не мучил и проявлял к нему безразличие, кое попахивало ересью. Но, возможно, это лишь часть сложенной много позже легенды о нем.

2. Святая инквизиция занялась было расследованием обстоятельств смерти падре Вельчека, но скорей на бумаге, чем на деле. Случилось так, что в одну из ночей Черный Боб, совсем изнемогши от боли и чуть усмирив резь в желудке корочкой хлеба, поспешил употребить передышку на размышления над одним темным местом касательно внутренних отношений меж Тремя Божественными Ипостасями. Саламанка спала, и сквозь открытое окно слышно было, как шумит река и как ветер, играя, поет в вязах. Больные глаза Вельчека устали от света. В подобных случаях Черный Боб позволял себе некоторые вольности – ведь счастливого дара, умения читать в темноте, его никто не лишал. Вдруг он услыхал шаги на галерее, и в дверь его постучали.

– Войдите.

В келью скользнула робкая тень.

– Не стряслось ли чего? Не захворал ли отец настоятель? – спросил Черный Боб, вскочивши со стула, так что куча книг, в которых он рылся, обрушилась на пол.

– Меня послали за вами, падре Вельчек, – произнес незнакомый голос. – Но, сделайте милость, зажгите лампу. – И, помолчав, добавил: – Вот странно! Здесь пахнет серою!

– Это от лампы. Я лишь недавно потушил огонь.

Ему довольно было просто прикоснуться к фитилю, чтобы келья осветилась, но, боясь смутить гостя, операцию эту он проделал, загородивши лампу спиной.

– И что же такое стряслось? – спросил Черный Боб, поворотившись и тотчас заметив, что на ночном посетителе было одеяние служителя инквизиции. Без всяких к тому оснований он почувствовал укол страха. – Что же стряслось? – повторил он вопрос.

– Падре, прошу покорно простить за неурочный визит, но дело не терпит отлагательств, и пославшие меня желали бы видеть вас незамедлительно, – промолвил гость.

В ответ монах скорчил кислую гримасу:

– Я тут, как на грех, занемог, нельзя ль обождать до завтра? Сеньоры инквизиторы должны понимать, что в такую пору добрых христиан не беспокоят.

– Пославшие меня, падре Вельчек, просят извинить их вынужденную настойчивость. Отец настоятель извещен и дал свое соизволение.

– Что ж, коли так, я готов. Холодна ли ночь?

– Довольно тепла.

– И плащ не надобен?

– Боюсь, в казематах сыро и холодно.

– В казематах? – Тело падре Вельчека против воли Черного Боба содрогнулось, а бес подумал, что, ежели начнется следствие, монаха он убьет, устроив ему прободение язвы. В преисподней потом разберутся, он же пыток терпеть не станет.

– Я готов проследовать, куда вам будет угодно, – сказал он, заворачиваясь в плащ.

После легкого препирательства – кому выйти из кельи первым – они оказались на галерее, а затем и на улице. Посланец шел молча, словно язык проглотил, бес же горестно размышлял над таким поворотом дела: слишком многого не успел он постичь в теологии, и навряд ли когда еще подвернется ему столь удобный случай. О чем они там, в преисподней, думают, ужели плохо им было бы заиметь знатока богословия из своих?

Город окутывала легкая дымка, и две тени, быстро скользившие по улице, походили на тени пришельцев из иного мира, отчего какой-то запоздалый прохожий, завидев их издали, даже спрятался за колонну и спешно перекрестился. Крестное знамение обожгло Черного Боба почище пули. Он охотно надавал бы по шее чересчур боязливому путнику, но шагавший впереди посланец сильно торопился, и отставать от него – из уважения к инквизиции – не подобало.

Во дворец святой инквизиции они проникли через маленькую потайную дверцу и, миновав две крытые галереи и два коридора, натолкнулись на ожидавшего их монаха-доминиканца.

– Добрый вечер, падре Вельчек, покорно просим извинить за неурочный вызов, но без вашей помощи нам не обойтись.

Служитель исчез. Слова доминиканца звучали приветливо, и Черный Боб успокоился.

– Что же случилось?

– Следуйте за мной и все узнаете. Сеньоры инквизиторы ожидают вас.

Они прошли каким-то узким коридором, спустились по мрачным лестницам и очутились в подземелье, которое, судя по сырости, располагалось под рекой. В полутемной зале заседал священный трибунал, и члены его в черном облачении сидели за столом, таинственные и страшные. Черный Боб знал об инквизиции только понаслышке и теперь, столкнувшись с ней впрямую, порядком струхнул.

– Подойдите ближе, падре Вельчек, – произнес кто-то на латыни. – Подойдите ближе. Мы нуждаемся в вашей помощи и просим об услуге.

Один из инквизиторов встал и указал куда-то в угол:

– Взгляните на этого фламандца, он недавно прибыл в Саламанку, и мы подозреваем, что явился он распространять лютеранские сочинения и что сам он – тоже еретик. Но он изъясняется на каком-то дьявольском наречии… Вот мы и подумали, что коль скоро ваше преподобие немец…

– Я никого не вижу, – сказал Вельчек, желая досадить инквизиторам, хоть сразу разглядел не только лежащего в углу фламандца, но и затаившегося у того внутри беса. Он не успел тотчас распознать, кто именно там был, но запах бесовщины учуял немедля.

– Не желаете ли, падре, воспользоваться вот этим светильником? – спросил один из инквизиторов.

Взявши светильник, Вельчек подошел к пленнику и пнул его ногой:

– Кто ты такой и что тебя привело сюда? – спросил он по-фламандски.

– Я – Надоеда. Явился переговорить с тобой…

– И лучшего способа найти не сумел…

– Никогда не думал, что монахи бывают такими лютыми… Пособи, будь другом, может, они отступятся. Назавтра мне нужно воротить тело в целости и сохранности, а эти вон как его изметелили.

Вельчек доложил замершим в ожидании инквизиторам:

– Это фламандский купец, его зовут Рёйсбрук[8]. О чем вашим милостям угодно его спросить?

– Проверьте, как он знает «Римский катехизис».

– Будет ли мне позволено присесть?

– Коли вам, падре, это необходимо…

– Осмелюсь напомнить о своем недуге…

Ему принесли табурет, и он сел. Потом снова заговорил с фламандцем:

– Слушай, Надоеда, давай-ка притворимся, будто ведем беседу, времени это много не займет, а потом они тебя небось отпустят. Ты должен говорить поболе моего, так что давай выкладывай, с чем тебя прислали. Да говори так, словно отчитываешь что по памяти – отвечаешь урок по Катехизису. Пусть думают, будто я тебя проверяю.

Фламандец слегка приподнялся. Раздался стон.

– Что желают знать святые отцы?

– Не еретик ли ты.

– Для них, видать, еретик, я исповедую кальвинизм.

– Это как же? – спросил, опешив, Черный Боб.

– Да, несколько лет я провел в теле одного французского гугенота, и он обратил меня в свою веру.

– Шутить изволишь? Мы, бесы, исстари были католиками.

– Так то раньше. Но потом Лютер объяснил поразительные вещи. Хотя лютеранство, конечно, не по нам – чересчур уж сентиментально. Но вот логика Кальвина безупречна! Никому из наших с ним не потягаться. Эх, а как он рассуждает о Дьяволе!

Черный Боб взглянул на него с презрением.

– Тебе бы послушать падре Тельеса. Вот у кого логика так логика! А какая глубина познаний, какая эрудиция! Мне довелось удостовериться, что во всем свете никто не знает о Боге столько, сколько он.

– Католицизм устарел, – со вздохом обронил Надоеда. – С точки зрения нашего дела от новых ересей проку больше!

– Случись в аду инквизиция, я бы на тебя непременно донес! Это надо такое – бес-еретик!

– А чем он хуже беса-католика? Ладно, по мне, так мы заболтались. Доложи-ка монахам о результате экзамена – чего ты напроверял. А я уж и на ногах держаться не в силах, ох и болит у меня все! Нет больше терпенья! Поскорей бы выбраться из этого тела – очухаться… Да и дело мое к тебе не терпит отлагательств.

Падре Вельчек повернулся к инквизиторам:

– Преподобные отцы, я обнаружил в этом человеке изрядное знание Катехизиса. Полагаю, это верный раб Господень. Он – францисканец-терсиарий.

– А порасспрашивали вы его о том, что он думает о конкретных положениях, касаемых Святой Троицы? Ибо в тех землях весьма распространены ложные воззрения Кальвина.

– Сей добрый человек даже имени этого выродка не слыхал.

Инквизиторы посовещались.

– Мы благодарим вас, падре Вельчек. Ступайте с Богом.

– А когда у вас случится свободная минута, – добавил тот, что выглядел среди них главным, – не откажитесь обсудить со мной кое-какие наиважнейшие проблемы. Как мне известно, падре Тельес нашел в вас истинного и достойного преемника.

– Падре Тельес почтил меня своим доверием.

– Дело в том, что в некоторых пунктах он отходит от учения доктора Анхелико[9].

– Зато приближается к святому Августину.

– Именно об этом я и хотел бы с вами потолковать. Так когда же я буду иметь удовольствие снова видеть вас здесь? Вы ведь знаете, с каким уважением мы к вам относимся, да и оказанные нам услуги не забываем.

– Когда будет угодно вашей милости. Лишь назначьте час…

– Ступайте с Богом. И берегите желудок!

– На все воля Божия. Покорно благодарю…

Черный Боб заспешил было к двери, но, услыхав позади голос Надоеды, приостановился.

– Ты что, вздумал бросить меня тут?

Черный Боб взглянул на несчастного.

– Монахи подлечат тебя. Наверно, завтра и выпустят. Ты знаешь, где меня отыскать.

– Чего еще желает этот купец? – раздраженно спросил один из инквизиторов.

– Он молит меня взять его с собой. Говорит, у него болят все кости и он голоден.

– Объясните ему, что это невозможно. Прежде мы должны написать кучу бумаг, а он – поставить на них свою подпись. Но его накормят, уложат в постель и, коли пожелает, даже дадут глотнуть водки, а прежде разотрут уксусом с солью – в подобных случаях нет средства лучше.

– Ну? Ты сам слыхал, – сказал Вельчек Надоеде.

– Нет, на это я не согласен, нет у меня больше терпенья!

– И что ты намерен делать?

– Умереть.

Купец громко застонал и затих. К нему подбежали монахи, и кто-то изрек:

– Он мертв.

Все чинно перекрестились.

– С чего это он? Давешнего двоеженца довели до седьмого штыря, и хоть бы что…

– Все зависит от организма.

Один из инквизиторов, опустившись на колени, принялся читать молитву за упокой души новопреставленного раба Божия.

3. Вельчек успел уж добраться до выхода, когда его нагнал дух Надоеды, иль, верней сказать, сам Надоеда, каковой духом-то на самом деле и был. А явился он зловещим дуновением – ледяным порывом ветра, который бьет в затылок и от которого начинают дрожать поджилки.

– Подожди, давай прежде выйдем, – бросил ему Вельчек по-немецки.

Потом августинец выбрался на улицу и больше не проронил ни слова, пока не оказался на порядочном расстоянии от дворца инквизиции. Спеша найти укромное местечко для беседы с бесом-посланцем, направился он к мрачной башне монастыря иезуитов, которая в тот час заслоняла собой лунный свет.

– Теперь говори, что там приключилось, зачем ты тут?

– Мне велено сообщить, что тебе дается новое поручение.

– Все у них там шиворот-навыворот! Тут падре Тельес помрет со дня на день…

– Да в преисподней о нем уж не тревожатся, с ним вроде и без того ясно. А для тебя подвернулась настоящая работенка.

– Кто там еще собрался на тот свет?

– На сей раз до смерти далеко, тебе велено быть неотлучно при некоем молодом человеке весьма знатного рода.

– Ох, не охотник я валандаться с желторотыми.

– Но того, о ком теперь идет речь, ждет, думается, судьба незаурядная.

– Вот пускай и приищут для него кого другого. И ты мог бы…

– Я не гожусь.

– Отчего же?

– Я гугенот, а потому не верю, что нужно усердие бесов, дабы помочь кому-то погубить свою душу. Пойми ты, всяк человек рождается с готовой судьбой! И Он изрекает: мол, этот, тот и тот – для Меня. А нам оставляет всякую дрянь да ветошь.

Черный Боб вздрогнул всем своим монашеским телом.

– Ты полегче с новомодными-то идеями! Окажись все по-твоему, мы без работы останемся.

– Ну и что?

– Надоеда, приятель, Творение – это Космос, как всем известно, Порядок, где каждый дудит в свою дуду ради мировой гармонии. Нам при раздаче определили роль искусителей и мучителей.

Будь у Надоеды в сей миг хоть самое жалкое тело, он бы всем видом своим выказал Черному Бобу презрение.

– Ты отстал. Творение – вовсе не Космос, а Каприз. И Другой сотворил все так, как ему заблагорассудилось, и сотворил множество существ бесполезных и нелепых, и дудят они в свои дудки фальшиво, не умея подладиться друг под друга, отчего все спутывается во вселенскую неразбериху. Да и сам Господь – воплощение разлада.

– Чушь!

Они помолчали.

– Ладно! – выдавил наконец Черный Боб. – Так что за птичку должен я упрятать в клетку?

– Очень скоро ты его увидишь.

– И мне опять оставаться в шкуре монаха?

– Полагаю, пользы от того будет мало. Тебе надобно быть рядом с тем человеком до самой смерти его, читать мысли и вести учет поступкам. Но главное, ты должен услеживать, как и что происходит в душе его под влиянием Благодати, точнее, увериться, что ничегошеньки не может там перемениться, раз уж предначертано ему вечное спасение. А затеяно все вот ради чего: когда Другой распахнет пред ним небесные врата, ты возопишь: «Нет у него на то права!» Словом, должен ты доказать, что человек сей несвободен в выборе и было заранее ему уготовано вечное спасение.

– А теперь растолкуй, каков тут смысл.

– Речь идет о споре между вами и нами, католиками и протестантами, и человек этот поможет уяснить, кто из нас прав.

– Ладно, одно утешение – работы не больно много. А есть ли указания, как поступить с телом монаха?

– На сей счет никаких указаний нет…

– Тогда…

Черный Боб радостно вскрикнул, и бездыханное тело Вельчека рухнуло на плиты.

– Пропади ты пропадом! – крикнул Боб, вылетая из ненавистной оболочки.

– Ты что, так и бросишь его тут?

– Отчего же нет?

– Это не годится, да и предначертан ему был иной конец.

Надоеда оглядел распростертое тело с чувством, похожим на сострадание, хоть и имело это чувство иную природу: так смотрят на произведение искусства, кое могло бы стать шедевром, но по недомыслию художника иль по его злой воле оказалось безвозвратно испорченным.

– Сразу видно, что ты католик, да еще из самых твердолобых, – пробормотал он, – тебе все одно: что эдакая смерть, что иная, пускай противоречит это любым законам метафизики. У нас – иначе. И один из наших великих поэтов уже придумал максиму, которой суждено произвести революцию в морали. «Будь верен самому себе», – сказал он. Доводилось ли тебе слыхать что-либо более новое и вдохновенное? А смысл таков: все в тебе предопределено, будь верен своему предназначению. Или так: когда рождается человек, в самом событии рождения уже таится весь жизненный путь его, включая смерть. Само собой, каждому должно на пути своем принимать решения, делать выбор, и, не спорю, иной раз возникает видимость, будто человек свершает что-то своей волей, да в иные моменты он и впрямь достигает некоей свободы; но кто воистину глубоко постиг себя, непременно выберет то, что ему и положено выбрать, – так умелый драматург повелевает персонажами, опираясь на закон естественной необходимости. А того, кто делает скверный выбор, следует сравнить со скверным поэтом: результат – иначе говоря, вся жизнь его – ошибка, фальшивая нота. Вообрази человека, которого инстинкты толкают к убийству, блуду иль воровству, а он вознамеривается вести жизнь святую. Его энтелехия, как вы выражаетесь, – стать идеальным бандитом или, скажем, законченным распутником, и, ставши таковым, он осуществил бы предначертанное ему. Но тут он встречается на пути с кем-то, кто говорит ему: «Вот, сын мой, Божий закон. Подчинись ему», и тот тщится жить праведно и – обречен на несовершенство, что есть величайший из грехов.

– Так мыслят протестанты? – недоверчиво спросил Черный Боб.

– Нет, пока они до этого не дошли, но вот-вот дойдут. И изрекут, что каждый человек несет в себе собственную смерть и умереть иной смертью – подлог, величайший обман, величайший оттого, что непоправимый. Вот отчего мне так грустно видеть это брошенное тело. Ты-то знаешь, как он должен умереть: от прободения язвы, в страшных муках, после совершения всех церковных таинств. Но еще не поздно.

– Да, – глухо произнес Черный Боб. – Еще не поздно.

– А утром тебе надлежит отыскать Лепорелло, вселиться в него, изгнав из тела его собственную душу, и поступить на службу к Дон Хуану Тенорио. Но ты еще можешь блеснуть: пусть монах умрет с именем Господа на устах и потом скажут – как настоящий святой, может статься, еще и канонизируют.

– Что ж, я и впрямь блесну, но на свой лад.

– Как?

– Ты навел меня на мысль, и я ею непременно воспользуюсь, – он с ненавистью глянул на тело августинца. – Я провел там, внутри, двадцать лет. Как я страдал! И добро бы я мог утешиться хоть плодами ума его, так нет, ведь и умом-то он был наделен ничтожным. Эх, Надоеда, как мне хотелось, чтобы этот болван оказался человеком недюжинных талантов! Тогда я сумел бы усовершенствовать свои познания или, по крайней мере, стать выдающимся ученым, прославиться на университетском поприще. Но мне не удалось превзойти в науках того же падре Тельеса; верней, все, что знаю, я услыхал из его уст или почерпнул из его книг. А в университете я снискал репутацию толкователя чужих мыслей – всеми презираемого попугая. Вот и весь прибыток: телесные муки и бесконечное униженье личного моего достоинства! И только-то! Эти проблемы не чета кальвинистским глупостям, что тебя нынче занимают. А виной всему этот монах… Я должен отомстить ему и отомщу; уж он у меня помрет вовсе не той смертью, которую ты ему напророчил, уж я себя потешу. Хочешь поразвлечься – пошли со мной.

И он снова юркнул в тело Вельчека.

– Вечно ты затеваешь всякие гнусности, – бросил Надоеда.

Тем временем монах поднялся на ноги, но во взгляде его теперь сверкала решимость Черного Боба.

– Тебе и впрямь не любопытно глянуть, что будет?

– Нет.

– Ну, коли так, прощай!

Монах поднялся с земли, потом притопнул, подпрыгнул и стремительно умчался по воздуху. За ним остался лишь светлый след, как от метеора, да и тот мгновенно растаял. А любители понаблюдать за ночным небом заметили, что той ночью над Саламанкой прошел звездный дождь.

4. Чтобы чуть успокоиться и собраться с мыслями, Черный Боб позволил себе немного попорхать в вышине – привилегия, положенная архангельскому чину. Но передышка оказалась краткой, ибо ветер отнес его на самую окраину города, туда, где нашло приют веселое заведение Селестины.

Час стоял поздний, и посетители успели разойтись, за исключением пары студентов, которые никак не могли расстаться со своими подружками и тешились последними всплесками их любви. Прочие же девушки по велению Селестины собрались на молитву и сонными голосами тянули «Аве Мария», сдабривая ее зевками, и то одна, то другая принималась клевать носом, отчего Селестина сильно гневалась, требуя в подобных делах старания и почтительности.

Едва успели они доползти до середины «Отче наш», как на кухне послышался шум, и хозяйка погнала одну из девиц взглянуть, что там приключилось.

– Ох, свалилось там невесть что, да прямо на печь, – отчиталась та. – И котел опрокинулся, и дрова порассыпались, а вонь какая стоит – и сказать нельзя.

– Небось проделки студентов…

Меж тем на шум прибежали и те девушки, что еще занимались с кавалерами, и получили от Селестины нагоняй: мол, что они себе там думают, уж и с молитвой покончено, пора гостям и честь знать – проваливать подобру-поздорову, а коли им любопытно поглазеть, что тут да как, то ведь за погляд с них денег не вытянешь…

– Ступайте-ка, голубушки, молиться! Живо!

Но тут стало твориться и вовсе невиданное: очертания дома будто потекли, стали сворачиваться и свиваться. Слова молитвы вдруг сделались словно резиновыми, зазвучали вязко и тоже вроде как закручиваясь иль оползая; сиденья у стульев размякли и провисли, половые доски стали податливыми и тянучими, и всем померещилось, что пол хоть и помаленьку, но поплыл вниз, время же обрело студенистую густоту и захлебнулось в своем течении. Воздух потерял звонкость, верней сказать, комната спешно выдавливала наружу чистые звуки, наполняясь воздухом ватно-глухим, в коем слова увязали и расплющивались, так что до ушей доходил лишь шепот.

Да, таким вот торжественным манером обставил свое явление Черный Боб. И возник пред ними весь перепачканный в саже, с подпаленными полами рясы. И для шику возник он снизу, выросши из стола – сперва голова, словно была она головой Крестителя, потом из стола же всплыли грудь и руки, коими он тотчас замахал во все стороны, а затем уж и остальные части тела. Девицы со страху попадали в обморок, только сама Селестина и глазом не моргнула.

– Вечер добрый, – брякнул Черный Боб.

Но подобная манера являться в гости если и удивила Селестину, то уж никак не напугала. Она встала перед монахом, уперев руки в боки.

– Ну и что надобно святому отцу в такое-то время в нашем доме? Почему бы не постучать в дверь, как подобает людям добропорядочным, христианам?

– Никакой я не христианин и не добропорядочный. Я колдун и хочу попользоваться твоим товаром. А являюсь я так, как мне угодно, – вот и весь сказ.

– А ряса-то?

– Так ведь я не только колдун, а еще и падре Вельчек, августинец и не последняя сошка в здешнем университете. Небось и ты обо мне слыхала.

Тут Селестина взглянула на гостя попристальней и тотчас его признала.

– Ладно, падре, может, вы и колдун, дело ваше, мне в это нос совать незачем, но коли вы монах и напала на вас охота поразвлечься, у меня для таких надобностей имеется особый дом, от посторонних глаз укрытый, специально для людей осторожных и деликатных, кто бежит огласки. Я вам шепну адресок, только полчасика и потерпеть – выберете девушку по вкусу и забавляйтесь с ней, сколь душеньке угодно, но деньги, как заведено, вперед. А в таком облаченье в своем доме – его всякий знает – не потерплю вас больше ни единой секунды.

Меж тем девицы начали приходить в себя, и каждая спешила отойти от стола подальше, но из комнаты все ж ни одна не убежала, уж больно было им любопытно, о чем толковал монах и чего желал.

– Да ведь мне как раз огласку и подавай, – возразил падре Вельчек.

– Не туда дорожка привела, падре. Нам это не годится.

Тут Вельчек расхохотался, да так громко, так нечестиво да и не по-людски вовсе, что смекнула Селестина: монах-то водится с дьяволом.

– Глупые речи ведешь, Селестина.

– Уж глупые они или умные, а только надобно нам, святой отец, сперва потолковать с глазу на глаз, а потом видно будет. – Тут велела она девушкам удалиться и добавила: – Хочу я вас, ваше преподобие, упредить: ежели служите вы дьяволу, о чем догадалась я по верным знакам, то и я с ним дружбу вожу, и дал он мне слово в обмен на мою душу никогда делам моим помехи не чинить, и договор наш верно исполнял, посему душу мою по праву получить должен. Вот и выходит, святой отец, мы с вами вроде как одного поля ягода и не след нам друг другу пакостить. Пришла вам охота позабавиться да поскандалить, а мне назавтра расхлебывай. Дьявол-то из любой беды меня вытянуть сумеет, только вот инквизицию ему не пересилить. К тому же стара я для их обхождения. Давайте уж лучше поладим по-дружески.

– Да я дружбу-то от веку ни с кем не водил. – Монах спрыгнул со стола и встал пред Селестиной.

Она глядела на него недоверчиво, но он схватил ее за плечи и принудил сесть.

– Слушай, старуха, до твоего интереса мне дела нет. Я сюда пришел, потому что так мне вздумалось, и твои опаски меня не остановят. Вот уж двадцать лет как веду я праведную жизнь, нынче ночью назначено мне умереть, и желаю я попробовать, каковы на вкус вино да женщины, а после умертвить попакостнее проклятого монаха.

– Коли вы колдун, не пристало вам грешить так ничтожно, на манер школяра, душу продавать прилично подороже, и уж точно не ради распутства и пьянства – это и так всякому доступно. Да и смертоубийство – тоже не наше дело, мы не разбойники с большой дороги. Так что уж простите, святой отец, но ведете вы себя недостойно.

– Ничего-то ты, старуха, не поняла. Я ж тебе сказал, что двадцать лет прожил в благочестии. А теперь хочу доподлинно узнать, чем пожертвовал.

– Ну раз так, воля ваша, но и меня не подводите.

– Очень уж досадило мне это вот облаченье, ряса моя, и хочу побыстрее с ней расквитаться.

В архивах святой инквизиции, в тех бумагах, где излагаются обстоятельства смерти Вельчека, и до сей поры хранится рассказ Селестины, собственноручно ею изложенный и подписью удостоверенный:

«И тогда начал он творить чудеса и выказывать бесовскую силу. И принудил меня созвать девушек, и велел доставить тех, что задержались до той поры со студентами, и студентов самих тоже; а последние были без верхней одежды, в непотребном виде. И колдовством своим сделал он так, что явилось множество кувшинов с вином, и попивал он из них, и тем, кто при сем находился, тоже пить велел, пока и сам не опьянел и их не напоил допьяна, но только не меня, ибо я-то пить не пила, а исхитрилась вино через плечо выплескивать. И, охмелев, совершал он всякие непотребства, но затем вроде как унялся и подступил к студентам с расспросами об их познаниях и в беседе не раз принимался восхвалять вино и говорил, что не ведает, что лучше – вино иль женские груди, о каковых покуда суждения своего не имел. И приправлял речи латынью, а она мне знакома, ибо не раз слыхала, как в насмешку толковали со мной на ней студенты. Потом принялись они судить да рядить, кто-де сочинил Песнь Песней – Соломон ли, нет ли, и он утверждал, что нет, и даже обозвал Писание пустою книгою, и спросил одного из студентов, полагает ли он за правду, будто Валаамова ослица заговорила. А как студент заявил, что сему верует, снова сильно рассерчал, обозвал того глупцом и тотчас велел девушкам раздеться и показать груди свои; и встали бедняжки перед ним, до поясу оголившись, а он их все щупал да щупал – и не так, как то делают мужчины, а как желторотый юнец, а после того молвил, что женщины-де малого стоят и вино ему больше по нраву. Дабы как-то усмирить его буйство, а он в него все пуще впадал, предложила я ему выбрать самую пригожую из девушек и возлечь с нею и потом уж выносить суждение, столь ли ничтожна плоть, как он о том твердит, и оглядел он девушек и выбрал одну; но в опочивальню отправляться с нею не пожелал – мол, хочет он проделать все прямо тут, на глазах у прочих. Но случилось так, что, сколь он ни старался, сколь девушки его ни раззадоривали, естество его в должное состояние не приходило, и ничегошеньки он не добился. И начал он тогда кричать, и ругаться, и браниться таким манером: «Падре Вельчек, что это у тебя за никчемное тело, не годится даже на то, с чем любой уличный пес легко управляется? На что растратил свои силы ты, поганая пробка, ежели теперь приходится умирать, не отведав женщины?» И говорил другие всякие вещи, и самые непристойные. Один студент хотел было втолковать ему, что слишком он стар для подобных дел и лучше бы ему воротиться к себе в монастырь, мол, время его ушло и плоть обессилела… И тогда принялись они опять жарко спорить о человеческой плоти, и повторяли говоренное ранее, и добавляли новое; и названный монах словно в насмешку над бедными девушками, при сем присутствовавшими, всякий раз, как надобно ему было доказательство или подтвержденье, хватал одну иль другую и тянул к себе, и наносил удары либо поворачивал туда-сюда на манер лекаря, и вел спор. Пока не надоели мне до смерти такие поношения и издевки, и тогда сказала я ему: девушек здесь предлагают для удовольствия, а во всем прочем заслуживают они уваженья к себе, как и любые другие; и тогда он отстал от студента и кинулся с бранью на девушек – с самыми поносными словами, и унижал их почище варвара и дикаря. И тем временем пил он и смаковал вино, и причмокивал языком, и порой выливал остатки на ту иль иную из девиц. И под конец молвил, что теперь ему осталось только кого-нибудь убить, чтобы набрать уж грехов сполна, и поймал он прямо из воздуха колоду карт и велел нам вытаскивать каждому по одной, объявивши, что убьет того, кто вытянет самую старшую карту. Но прежде принялся расписывать, как станет он жертву свою убивать: сперва-де вытянет из нее спинной мозг, а после все жилы по одной… Тут все мы стали в страхе кричать и молить, чтобы сам он умирал поскорей и от нас отвязался; он же, услыхав наши вопли, вроде бы от задуманного отступился и стал рассуждать о судьбе человеческой да о свободе и предложил нам на выбор: либо карту вытягивать, либо богохульствовать, а сам все расписывал, какая смерть ждет того, на кого карты укажут. И тогда я, увидавши, что дело приняло дурной оборот, решилась пойти на хитрость: готовы, мол, мы богохульствовать; полагала же я при том, что всякий станет это делать, в душе храня верность Господу нашему и восхваляя Его, и что совершим мы этот грех, только чтоб спастись от проклятого монаха. И, согласившись на то, начал он дирижировать нами, словно хором, чтобы мы поносили Господа нараспев, и так оно и было; но тут опять случилось чудо – все слова говорили мы на латыни, хотя, как разъяснил уж после один из студентов, изрекли вещи непотребные; пели на латыни, следуя за голосом, который изнутри нам нашептывал, что́ должны мы петь и как; из чего заключила я, что Господь принял нашу хитрость, и услыхал мои молитвы, и сделал так, что не мы богохульствовали, а богохульствовал злой дух и пользовался устами нашими, совершая это. И продолжалось так долгое время, и в довершение сего помчались мы вскачь вкруг стола, и стол тот тоже плясал, и все прочие вещи в комнате – тоже; и так до прихода дня, и тогда падре Вельчек, выкрикнув последние хулы, но уж на нашем языке, прокляв небо и все силы небесные, свалился замертво, притом изо рта у него текли пена, кровь и вино. А я поспешила явиться в святую инквизицию».

5. Да. Именно так все и было. Он умер с приходом дня. Чуть раньше намеченного срока, но в теле падре Вельчека болела каждая клеточка, желудок горел огнем, будто живот набили осколками стекла, которые кромсают и режут этот самый живот. К той поре веселье разошлось хоть куда, и в доме Селестины все визжали дурными голосами. Напуганные соседи выглядывали в окна, а кое-кто из загулявших прохожих даже отваживался сунуть нос в двери веселого заведения, и нос их тотчас чувствовал премерзейшую вонь… Черный Боб, высвободившись из тела Вельчека, взобрался на светильник и глядел, помирая со смеху, на последние всплески оргии. Потом вылетел на улицу. Воздух оказался таким чистым и свежим, что ему доставило бы удовольствие вдохнуть его в легкие, имей он таковые.

– А теперь – на поиски Лепорелло! Только вот кто он? Скорей всего, опять дряхлый старик, изнуренный недугами, иль неотесанный парень-деревенщина, неказистый да придурковатый. С чем мне придется мириться невесть сколько времени. И ведь попробуй пикни! Попробуй откажись! Человеку-то куда легче, чем нам, – он свободен. Ах, мне бы обладать правом делать то, что хочется!

Он покружил меж крышами, примериваясь к обстановке, пока не обнаружил того, кем отныне ему предстояло быть. И первое знакомство весьма его обнадежило. Лепорелло спал крепким сном, каким спят здоровые молодые парни, а дух его витал над телом и, пользуясь сном хозяина, бился над некоей нравственной задачей. Черный Боб вошел в плоть Лепорелло и быстро огляделся: все работало на славу, лучше некуда. Так что он поспешно оборвал нить, которая соединяла тело с витающим над ним духом. Стоило ему освоиться в новом обиталище, как на него нахлынуло странное, сперва даже смутившее его чувство – оно напоминало былое и уж забытое ощущение счастья. (Столько веков успело пройти!) Он ощущал спокойный и величественный ток крови в сильном спящем теле. На какой-то миг он сосредоточился на себе, задумавшись о жизни, которая становилась отныне его жизнью: воздух раздувал легкие и нес кислород в кровь; рождались миллионы новых клеток; артерии и вены, гибкие, даже изящные, получали размеренные потоки крови и несли ее дальше без задержки, без сбоя. И все происходившее в теле совершалось так же безупречно. Он задействовал мозг, предложив ему силлогизм, который был бы не по зубам падре Вельчеку, и Лепорелло быстро пришел к нужным выводам. Затем Черный Боб скользнул в воспоминание о кое-каких фривольных эпизодах недавней оргии в доме у Селестины, и новая плоть его отозвалась незамедлительно и с такой готовностью, что Боб опешил.

– Вот что значит мужчина! Вот что значит человек! А мы только и думаем, только и замышляем, как бы его погубить! Видно, нас просто гложет зависть и душит обида. Лучше бы нам у них чему можно поучиться. Вот только мера этого самого «чему можно», на беду, весьма невелика. Суть человека таится в его теле, и выражается она совершенно особым образом. То, что зовется жизнью, наверно, наделяет человека иным взглядом на вещи, для нас абсолютно непостижимым. Ведь не случайно Сатана так упорно скрывал от своего воинства, что такое здоровое тело. Насколько мне известно, такое приключилось впервые: чтобы одному из нас дозволено было по служебной надобности воспользоваться оболочкой молодого, умом не обделенного человека. И такое уж точно никогда не повторится, доведись всем бесам поголовно узнать ту жизнь, какая открылась мне, в преисподней случился бы бунт. Но Сатана отлично знает: начни я описывать свой опыт, никто мне не поверит. Но теперь-то я времени терять зря не стану. Во-первых, поскорей примусь за богословские проблемы, которые прежде мне были не по зубам. И ежели будет мне отпущен достойный срок, попытаюсь постигнуть суть человеческую и, возможно, пойму, почему же дьявол так много внимания уделяет тем, кого я полагал не более чем разумными букашками. До сей поры самым совершенным человеком из тех, кого мне довелось узнать, был падре Тельес, да только он не мог и шагу ступить без костылей. А ведь уметь резво прыгать, пожалуй, не менее важно, чем измышлять хитроумные теории, ибо – приятнее!

У него как-то само собой вдруг возникло желание проверить, сколь верна эта мысль, и он, выпрыгнув из постели, принялся подскакивать, делать сальто-мортале и иные акробатические фокусы. Тело беспрекословно слушалось, и казалось, мускулы и сами наслаждались собственными упругостью и силой.

– Лепорелло!

Голос раздался откуда-то из внутренних покоев, и почти тотчас же дверь отворилась. Появился Дон Хуан Тенорио.

– Лепорелло! Рехнулся ты, что ли?

Черный Боб мигом застыл, немного пристыженный, но вместе с тем несказанно довольный.

– Без размину с утра никак нельзя, сеньор.

6. Дон Хуан оказался юношей едва ли не того же возраста, что и Лепорелло, притом весьма красивым. Правда, был он повыше ростом и сложением покрепче, движения его отличались изяществом и уверенной легкостью, так что облик его тотчас обращал на себя внимание и производил впечатление поразительное и неизгладимое. Черный Боб на малую долю секунды задумался, успев пожалеть, что обречен пребывать в теле Лепорелло и никак не может полюбопытствовать, как же устроен внутри его хозяин, но отложил все вопросы на потом, ибо немедля и безошибочно почуял: сей образчик человеческой породы заслуживает самого серьезного внимания.

Одет Дон Хуан был в черные короткие штаны и белую, расстегнутую на груди рубаху, взамен башмаков – мягкие туфли. В руках держал он две шпаги.

– Вот оно что! Ты зря растрачиваешь силы, а потом не можешь выдержать больше пары атак. Ну же, одевайся, да поспеши!

Он кинул одну шпагу на постель Лепорелло и удалился. Слуга торопливо оделся.

– Сеньор, я готов.

– Входи же, не мешкай.

Лепорелло вошел и огляделся. Комната Дон Хуана походила скорее на келью. В ней имелось два окна, и сквозь них било теперь яркое солнце. Кроме кровати тут были полки с книгами, стол и одежный шкаф. Книги по большей части содержали сочинения мыслителей и поэтов. Одежда в шкафу была богатой, но неизменно черного цвета. Над кроватью висело старинное распятие, неподалеку лежали и четки. Тут Лепорелло подумал, что, судя по всему, Дон Хуан был добрым христианином.

– Нынче мы запоздали. Придется управиться побыстрей, а то не поспеем на первые лекции. В позицию!

Эх, до чего славно выглядит мужчина со шпагой в руке! Черный Боб, пользуясь тренированным и мускулистым телом Лепорелло, парировал удары и не мог нарадоваться собственной ловкости и удали. Но ему приходилось больше защищаться, ибо отвагой и сноровкой Дон Хуан его превосходил.

– Есть! – крикнул Дон Хуан, снова кидаясь в атаку.

Но тут послышался стук в дверь. На пороге вырос священник-иезуит. Дон Хуан отпрыгнул назад, изящно взмахнувши шпагой в знак приветствия. Лепорелло словно ненароком скопировал жест хозяина, ведь был он по натуре еще и шутом-пересмешником.

– Да ниспошлет вам Господь премного добрых дней, Дон Хуан!

– С чего бы им быть дурными, падре Мехиа. Что привело вас сюда?

По знаку хозяина Лепорелло удалился, но, бросивши тело слуги на топчан в передней, Черный Боб поспешно скользнул обратно.

Дон Хуан и его гость сели, при этом хозяин разместился на кровати, и иезуит начал говорить, кружа вокруг да около и постепенно приближаясь к главному: некий священнослужитель из их ордена только что прибыл из Севильи и привез дурные вести касательно отца Дон Хуана – дона Педро Тенорио, вот уже несколько дней как лежит тот прикованный к постели тяжелым недугом. Лет ему немало, и худшего можно ожидать со дня на день. В свете этих печальных обстоятельств иезуит явился предложить свои услуги.

– Ведь, как нам известно, вы полагаете посвятить себя служению Богу.

– Пока я решения не принял, – ответил Дон Хуан.

– Такой шаг делается лишь после долгих размышлений, но намерение похвальное. Служить Господу, оставаясь в миру, – это чревато серьезнейшими опасностями, и не из-за соблазнов света, нет; благодарение Всевышнему, последние реформы значительно улучшили положение священников. Но ведь такой знатный кабальеро, как вы, не станет смиряться с ролью простого клирика, вы возмечтаете подняться выше, стать, по крайней мере, епископом. Тут-то, друг мой, и таится опасность. Тщеславие губительно для нашей духовной жизни, и многие, многие забывают о Боге, пускаясь в погоню за митрой. Речь не только о нравственной стороне нашей жизни, ведь от такого юноши, как вы, мы вправе ожидать умственных подвигов, но книги и научные изыскания требуют несуетной жизни. И тогда – можно ли сыскать что лучше нашего ордена. Мы – о чем вы осведомлены – воинство ученых мужей, и в нынешние времена последнее слово в теологических науках принадлежит падре Молине. Присоединяйтесь к нам и обретете желаемое как в смысле культуры, так и в смысле образования. Почти все мы, иезуиты, кабальерос или, по крайней мере, идальго, и среди нас не сыскать неотесанного падре – из тех, что мешают утонченным умам пролагать свою стезю в теологии. С другой стороны, отважных людей мы посылаем на героические дела. Благодаря им, иначе говоря, благодаря иезуитам, числом весьма немногим, ересь не сумела победить в Англии, так что кровь падре Кампиона[10] была пролита не зря.

Иезуит стал было подниматься, и Черный Боб спешно воротился в тело Лепорелло, дабы гость ничего не заподозрил. Дон Хуан вежливо проводил монаха до двери, заверив его, что, склонись он к священническому служению, непременно обдумает его предложение. Как только иезуит удалился, Дон Хуан приказал:

– Надо поскорей позавтракать. Я получил дурные вести об отце, нам предстоит нынче же отправиться в путь.

Они поспешно оделись и вышли из дома. День занимался ясный и приятный, какие случаются в преддверии весны, когда плащи начинают мешать и кажутся чем-то лишним. Перейдя Университетскую площадь, Дон Хуан со слугой двинулись было к харчевне, когда раздался чей-то голос:

– Сеньор Тенорио! Сеньор Тенорио!

На сей раз к ним спешил монах-доминиканец. Дон Хуан остановился, поджидая его, а Лепорелло отступил на несколько шагов, но не слишком далеко, так как решил ни слова не упустить из их беседы.

– Я искал вас, любезный Дон Хуан, дабы сообщить, что вчера вечером из Севильи прибыл один из наших братьев и привез дурные вести.

– Мне уже известно, что батюшка мой болен.

– И дела его совсем плохи. Когда товарищ наш покидал Севилью, лекари полагали, что ему осталось не более двух дней жизни.

В глазах Дон Хуана вспыхнул мрачный огонь.

– Я хотел выехать немедля.

– Поспешите, ваша милость, хоть боюсь, что вам все равно не поспеть.

– Тогда…

– Вы остаетесь?

– Нет, напротив, тогда я откажусь от завтрака.

– Дорогой мой Дон Хуан, ежели господин мой дон Педро уж отдал Богу душу, ваша задержка на несколько минут ничего не изменит, ведь жизни ему уже ничто не вернет. Я желал бы перемолвиться с вами несколькими словами.

Дон Хуан только кивнул в ответ, и доминиканец начал излагать ему свои соображения, связанные с намерением Дон Хуана сделаться священником. Он предлагал ему вступить в орден доминиканцев. Ведь ни один другой орден не откроет перед юношей, столь блестяще одаренным, таких возможностей. И особо следует подчеркнуть, что последним словом в теологии стало именно учение падре Баньеса, прежде всего в тех пунктах, где он оспаривал теории иезуита падре Молины, а посему…

Они распрощались после заверений Дон Хуана, что он непременно поразмыслит над его предложением, когда настанет час принимать решение.

– Лепорелло, скорее домой. Надо готовиться в путь.

– Без завтрака, сеньор?

– Подкрепимся по пути чем бог пошлет.

Но дома их ожидал еще один посетитель – монах-мерседарий, только что прибывший из Севильи с вестью о кончине дона Педро.

– Вся Севилья явилась проститься и оплакать святого мужа, призванного к себе Господом. Бедняки рыдали, ибо остались сиротами, а богатые сокрушались, ибо остались отныне без зерцала добродетели. Коли судить по делам его, он уж сподобился Царствия Небесного.

Дон Хуан в печали опустился на стул, а монах, прочитавши долгий панегирик усопшему, коего знал многие годы, поспешил сообщить юноше, что его отец питал особое расположение к ордену мерседариев.

– Он отличал и любил нас и не раз высказывал мне надежду, что увидит единственного сына облаченным в нашу белую рясу. И признаюсь, явилось бы это большим счастьем для нас. А коль скоро, как мне стало известно, вы, сеньор мой, чувствуете склонность к богословским наукам, то где, как не у нас, найдете вы лучших учителей? Разумеется, вы хоть раз да слушали лекции падре Сумеля. Он придерживается взглядов, равноудаленных от крайних позиций доминиканца Баньеса и иезуита Молины, и он сумел прийти к истинному толкованию столь сложной темы, как благодать. Воистину, последнее слово в теологии принадлежит падре Сумелю.

– Я непременно вспомню ваш совет в час принятия решения.

Тут Лепорелло успел пожалеть, что не двинулся далее учения о Святой Троице и веровал в непогрешимость теорий падре Тельеса, а посему в проблемах благодати не больно-то разбирался, то есть отстал от времени и тем паче от моды.

Глава третья

1. – Ну, и что вы об этом думаете? – спросил Лепорелло, губы его жирно поблескивали, а глаза лучились сытостью, и от выпитого вина в них играли искорки.

– Ничего особенного, но я обратил внимание на ваш прямо-таки классически правильный язык.

– О! Надеюсь, вы понимаете: в этом нет ничего нарочитого, никакой искусственности. Я ведь уже упоминал, что выучился испанскому в Саламанке в семнадцатом веке, и мне стоит труда изъясняться иначе. Как бы я ни старался, отголоски той поры непременно прорываются, особенно когда я вспоминаю далекие времена. Но я ждал от вас отнюдь не литературной оценки, – добавил он.

– Что ж, хоть я и отношусь к вашему рассказу исключительно как к фантастическому повествованию, позволю себе заметить: присутствие беса…

– …одного из бесов, – поспешно поправил Лепорелло.

– Пусть так. Присутствие беса лишает эту историю оригинальности, делает слишком похожей на историю Фауста. Один мой старый друг, тонкий литературовед, говорил, что нынешние писатели если и выдумывают в очередной раз Дон Жуана, то делают из него либо нового Фауста, либо нового Гамлета. Вы предпочли нового Фауста.

Лепорелло тряхнул головой. Потом отхлебнул вина и вытер рот тыльной стороной ладони, заметив:

– В семнадцатом веке мы к салфеткам-то не слишком приучены были.

– Вы уклоняетесь от темы.

– А зачем ее продолжать, ежели вы не желаете видеть дальше своего носа. Разве можно сравнивать мою роль в истории Дон Хуана с ролью коллеги Мефистофеля – которого, кстати сказать, на самом деле не существовало – в истории Фауста? Я никогда не был искусителем, нет, всего лишь свидетелем, а начиная с определенного момента – и с какого момента, друг мой! – я стал не более чем другом и верным слугой. Признайте хотя бы, что такого беса можно назвать оригинальным. А если вы сами неспособны понять, в чем моя оригинальность, извольте, объясню: я – бес, возмечтавший сделаться подобным человеку, и будь то в моей власти, я бы и вправду превратился в человека – и, само собой, тем самым обрек бы себя на смерть…

– Ваш хозяин тоже человек, но если верить вам на слово…

– Тут иной случай.

Я улыбнулся:

– Ну уж с этой точки зрения вас, должен признаться, с Фаустом никак не сравнишь, скорее – с Вечным жидом. Видно, ваш хозяин хорошо начитан, но сам ничего оригинального выдумать неспособен.

– А вам-то почем знать?

– Логический вывод.

Лепорелло достал трубку, тщательно набил ее и, занимаясь этим, поглядывал в мою сторону смеющимися глазами.

– А вам хотелось бы узнать всю историю целиком?

Я скосил глаза на часы.

– Боюсь, через несколько минут сеньорита Назарофф начнет терять терпение.

– Об этом не беспокойтесь! Я же не собираюсь рассказывать вам нашу историю прямо сейчас. Нет. Вы сможете увидеть ее, она будет развиваться у вас перед глазами, вернее, перед вашим умственным взором. Сможете, но должны заработать право на это.

– И какова же цена?

– Избавьте нас от Сони.

Он выпустил облачко дыма. Но прежде расстегнул жилет и ослабил ремень. Он выглядел вполне довольным – и обедом, и самим собой.

– Только не думайте, что это будет просто. Как бы не так! Я, разумеется, безмерно ценю и вас, и ваши таланты, но в успехе дела сильно сомневаюсь. Только подумайте! Вам надобно вытеснить моего хозяина из сердца Сони и занять его место. Некоторый шанс у вас имеется, но при условии, что Дон Хуан сам отойдет в сторону, а вы как следует постараетесь, пустите в ход все свое воображение, весь свой ум, все обаяние… Против Дон Хуана! Улавливаете? Против Дон Хуана! Вы должны бросить вызов Дон Хуану и одержать над ним победу – в сердце, помыслах и даже физиологии сеньориты Назарофф.

Я всем видом своим изображал скромность и покладистость.

– Да, я тоже считаю, что бой будет куда серьезней, чем в случае с Марианой.

– Это уж точно! Мариана по природе своей существо примитивное. Для меня это было плевым делом. Но отнюдь не все сентиментальные рокировки, которые мы с хозяином задумываем, так легко удаются. Была, к примеру, одна еврейская девушка… – Он положил трубку на стол и смахнул набежавшую вдруг невесть откуда слезу. – Простите, не сдержался… но подобной женщины мне не встречалось много веков. Точнее, после affaire[11] Химены Арагонской, о которой вы, наверно, кое-что слыхали. Так вот, сказать, что она была самой красивой – это безо всякого сомнения – девушкой за последние сто лет, значит ничего не сказать. Мало назвать ее просто красивой! Мой хозяин познакомился с ней в годы Сопротивления.

Я прервал его:

– Нет уж, пожалуйста, давайте обойдемся без историй из времен Сопротивления! Господин Сартр уже успел все их порассказать.

– Невозможно представить себе другую женщину с таким глубоким умом, таким большим сердцем, такую самоотверженную. Немцы арестовали ее, но расстрелять не решились. В руках ее была особая сила. Понимаете? Чудотворная сила. Ее слово вселяло отвагу, возвышало души, делало людей готовыми на жертву. Бедняжка! Она была членом компартии. И подумайте только, мой хозяин все сокрушил – на это ему понадобилось чуть больше недели. А потом? Ведь такую незаурядную женщину нельзя было заставить полюбить обычного участника Сопротивления, да и партия начала бы ей мстить. Мой хозяин – он настоящий кабальеро! – признал, что в данном случае есть только один Супруг, достойный ее. Кстати, вы можете, ежели желаете, нанести ей визит, нынче она – настоятельница монастыря бенедиктинок. Ее почитают как святую.

Холодная дрожь прошла у меня по спине.

– В этой истории мне кое-что не нравится, сеньор Лепорелло. Не нравится, что она сильно попахивает кощунством.

– А вы чего хотели? Чтобы пахло ладаном и свечами? Не забывайте, Дон Хуан – богохульник. Он всегда был богохульником. И уж вас-то, именно вас, это не должно удивлять. Что касается меня…

– Вы правы, но все-таки…

Лепорелло откровенно зевнул.

– Извините. В это время я обычно устраиваю себе сиесту. Так что? Ударим мы по рукам? Вся история Дон Хуана – целиком и полностью – в обмен на Соню Назарофф. Победителю двойная награда: дивная повесть и замечательная девушка.

– А если я проиграю?

– Ни истории, ни девушки. Тогда вы купите билет до Мадрида, в поезде поразмышляете о случившемся, а как только пересечете границу, навсегда забудете и Соню, и Дон Хуана, ведь о поражениях такого рода вспоминать неприятно.

Принимать предложение мне не хотелось, но в то же время не хотелось и отказываться. И не только потому, что Соня мне нравилась, нет, не только – было задето мое самолюбие. Но и в первом и во втором случае как раз самолюбие мое и ставилось под удар.

– А если я дам вам ответ после сегодняшней встречи с Соней?

– Вы можете сейчас сказать «нет», завтра – «да», а потом снова переменить решение, и снова… Мне слишком понятны метания человеческого сердца, я взираю на них с полным сочувствием. Поступайте как знаете, мне нет нужды в вашем ответе. Уж я сам найду способ узнать, на чем вы остановились.

– А та история…

– Она такая длинная, что за один присест ее не расскажешь. Можете считать, что я стану платить свой долг в рассрочку. Пролог вам уже известен.

2. Лепорелло предупредил Соню, что я опоздаю на полчаса. Я вышел из такси за несколько кварталов до ее дома и поднялся вверх по улице, намеренно замедляя шаг, потому что мне самому не были ясны ни мои цели, ни мои желания.

Я, несомненно, хотел, но пока безрезультатно, разгадать смысл затеянной Лепорелло игры, понять, что скрывалось за всей этой явной нелепостью. Вот о чем мне и предстояло вести разговор с Соней, поэтому в данный момент я мог приукрасить собственное бессилие, дав себе под удобным предлогом некую отсрочку.

Главной проблемой, ближайшей проблемой, из-за которой я вдруг остановился на углу, у витрины, рядом с оградой небольшого сада, а потом останавливался еще несколько раз, была теперь сама Соня. Она мне нравилась, глупо было бы лгать себе. Но, признав сей факт, я никак не мог определить ни истинный характер этого «нравилась», ни то, куда оно может меня завести: к мимолетной интрижке или глубокому чувству. В данный момент интрижка меня соблазняла, а любовь – пугала. Хотя, правду сказать, по-своему пугала и интрижка, ведь за ней могла притаиться любовь.

Я добрел до ворот Сониного дома, прошел мимо и, не отваживаясь войти, закурил сигарету. В какой-то миг я даже решил позвонить по телефону и, извинившись, отменить встречу. Я отшвырнул окурок, но тут настроение мое переменилось, я ощутил прилив уверенности, и меня кольнула дерзкая мысль, что одержать победу над воспоминанием о Дон Хуане – это все равно что одержать победу над самим Обманщиком.

Чуть позже, пока я поднимался по лестнице, моя самоуверенность несколько сникла, и я даже вспыхнул от стыда: ведь вовсе не Обманщика, а какого-то подражателя, возможно, безумца собирался я вытеснить из ее сердца. Но стыдно мне было как раз оттого, что разум мой с таким упорством принимал за подлинное лицо этого фальшивого Дон Хуана; оттого, что снова и снова в уме я называл его этим именем, словно вопреки любым доводам рассудка уверился, что он – подлинный Обманщик, а тот, кто называл себя Лепорелло, – самый настоящий бес.

Соня тотчас появилась на пороге. Возможно, она ждала меня в прихожей, потому что открыла дверь, едва я прикоснулся к звонку. Она была не причесана, под глазами – темные круги, поверх пижамы надет длинный халат, в руке – полуистлевшая сигарета.

– Вы поступили жестоко, – сказала она.

Руки мне она не протянула. Заперла дверь и подтолкнула меня в сторону гостиной. По дороге торопливо задала пять-шесть вопросов. Я не ответил ни на один.

Комната, так тщательно убранная накануне вечером, теперь казалась развороченной берлогой. В углу стояла незаправленная постель со скомканным бельем; на столе – поднос с грудой чашек и тарелок; на тарелках – остатки завтрака и обеда. Во всех пепельницах – окурки, повсюду разбросаны книги, посреди комнаты на ковре – туфли, на спинке стула – чулки, на софе – серая юбка и свитер. Было еще что-то – белое, небольшое и тонкое, что Соня поспешно схватила и куда-то сунула.

– Сейчас я приготовлю вам кофе.

Занимаясь кофе, она ни разу не взглянула на меня, а снова и снова задавала те же вопросы, которые вырвались у нее в момент моего появления, и так же сумбурно ими в меня выстреливала. Я подождал, пока она сделает паузу, и тогда ответил ей. Я сказал, что на самом деле знал о Дон Хуане меньше ее – только вот имя.

– Mais, c’est stupide, cet affaire-là![12]

Я пожал плечами:

– Согласен.

Она не ответила. Молча налила мне кофе, свой кофе выпила стоя. Я размышлял над тем, что вся ситуация выглядела не столько драматично, сколько комично, и что Соня вот-вот это поймет и выгонит меня вон или скажет: «Раз так, пойдемте потанцуем куда-нибудь, если вы не против». Но подобные мысли только лишний раз доказывали, до чего плохо я знал женщин и как мало мои взгляды соответствовали действительности.

– Больше вам ничего не приходит в голову? – Она произнесла это таким презрительным тоном, с таким пренебрежением во взгляде, что я почувствовал, как краснею.

– Прежде всего я хотел бы знать, что вы хотите от меня, зачем вы меня позвали, чем я могу вам служить?

– Ничем. Извините меня. Я совершила ошибку. Если вы не знаете, кто такой Дон Хуан и почему он так себя называет, я потребую объяснений у него самого.

– Думаете, это возможно? Смею предположить, что вы его больше никогда не увидите.

– Что ж, я должна стерпеть эту издевку? Такой обман?

– Я бы выбрал другое слово.

– А я называю вещи своими именами.

– Вы сердитесь, вы взвинчены… Попробуйте взять себя в руки, и все предстанет перед вами в ином свете. Почему бы вам, скажем, не отправиться на прогулку? Способ примитивный, но порой помогает.

– С вами?

– Если у вас под рукой нет лучшей кандидатуры, могу сгодиться и я. Вам необходимо успокоить сердце и привести в порядок мысли.

– Я боюсь успокаиваться. Я боюсь того, что обнаружится, когда гнев схлынет.

– Вы боитесь признаться себе, что влюблены в Дон Хуана?

– Вот именно.

– Тогда признайте это как можно раньше.

Она села передо мной прямо на пол, в угол между софой и креслом, положила руки на колени и спрятала в них лицо.

– Я безумно влюблена и безумно несчастна, – сказала она.

Печаль, прозвучавшая в ее словах, тронула меня, а их наивная простота заставила дрогнуть мое сердце. Но я не двинулся с места, потому что не знал, что следовало делать и что говорить. Напротив, я чуть подождал, чтобы она сама что-нибудь сделала, чтобы взглянула на меня, но ждал напрасно. Тогда я встал и пересел на софу – поближе к ней.

– Послушайте, мадемуазель, я не из тех мужчин, на чью помощь вы могли бы положиться в такой ситуации. Мне неведомы слова, которые тут надо произносить, я не знаю, что надо делать, чтобы поддержать вас. Я книжный человек и с женщинами имел дело не так уж часто. Вам нужно утешение, а я не знаю, как вас утешить. Вчера мне было легче: я выслушал вас и понял, что именно тут произошло. Сегодня все иначе. Вчера моя роль была куда определенней: Дон Хуан сделал вас жертвой некоего литературного опыта, а литература – моя сфера. Но слезы влюбленной женщины – вещь слишком реальная, чтобы я разобрался, что к чему. Извините.

Я поднял было руку, чтобы погладить ее по голове, но не осмелился. Рука так и застыла в воздухе, и жест этот очень точно выразил мое состояние. Я ненавидел себя и думал, что надо наконец-то решиться, надо сегодня же вечером сесть на поезд и никогда больше не возвращаться в Париж.

– Извините, – повторил я и поднялся.

Только тогда она взглянула на меня.

– Что вы намерены делать?

– Отправиться восвояси.

– Прошу вас, подождите. Разве вы не понимаете, что при любом раскладе вы – единственный человек, на которого я могу положиться, кроме вас, у меня сейчас никого нет.

Видимо, улыбка моя была совершенно идиотской, но, тем не менее, она смотрела на меня мягко и даже протянула руку, чтобы я помог ей встать. Веки ее покраснели – только они и не нравились мне в ее лице, только к ним я не мог привыкнуть. Мне даже пришло в голову, что накладные ресницы спасли бы положение. А что, если спросить ее: «Скажите, Соня, почему вы не носите накладные ресницы?» Как бы она отреагировала? Правда, можно это сказать не так резко, а половчее: «От плача могут пострадать ваши глаза» и так далее. Да, длинные и светлые ресницы.

– Я сейчас.

Она схватила в охапку разбросанную повсюду одежду и выскочила из комнаты. Я в задумчивости подошел к окну. Я был растерян, но не из-за собственных промахов, а из-за того, что события никак не желали идти в нужном мне направлении. Для завязки галантного приключения тут недоставало фривольности; для завязки страстного чувства – трагичности. Да, чуть побольше трагического накала – это только украсило бы сцену, а для меня прежде всего еще и упростило бы ситуацию. Возвышенные и прекрасные слова, никак не дававшиеся мне вчерашней ночью, теперь просто рвались с губ; теперь – когда они прозвучали бы нелепо, когда не для кого было их произносить.

Я снова почувствовал, что попал в смешное положение, и понял: это случилось потому, что я изменил обычному для себя стилю поведения. Скажем, чувствительность, умиление – вещи, совершенно мне противопоказанные. Я живу духовной жизнью, но принадлежу к породе софистов. Сталкиваясь с реальной ситуацией, я стараюсь постичь ее и свести к возможно более четким логическим формулам; и даже если ситуация мне непонятна, я все равно начинаю извлекать из нее строгие логические формулы, совершенно не беспокоясь, насколько они правомерны и справедливы. До встречи с Соней я всегда вел себя исключительно так, и хотя, по правде сказать, с женщинами мне никогда особенно не везло, те три или четыре из них, которых я действительно покорил, стали моими благодаря безупречно выстроенному методу. Каждый должен довольствоваться тем, чем располагает, я же, честно признаюсь, мог пускать в бой в первую очередь красноречие, хотя говорю в несколько суховатой и резкой манере.

Я слышал, как Соня что-то делала в соседней комнате. Потом она на миг приоткрыла дверь и сказала, что она скоро, что ей еще нужно принять душ. Я тотчас вообразил, как она стоит нагая под струями холодной воды, успокаивая расходившиеся нервы, и картина, нарисованная воображением, несколько выбила меня из колеи. Но я быстро взял себя в руки. Мне нужно было наметить линию поведения и принять наконец какое-то решение. Но следование любой линии поведения предполагало прежде всего умение держать в узде собственные чувства и желания, а также умение не спешить, двигаясь к кульминации. Поцелуй производит куда большее впечатление, когда он внезапен, когда он венчает долгую и занудную болтовню на самые заумные темы, чем когда завершает страстное признание в любви.

Соня вернулась, и я подумал, что пора немедленно проводить мои теоретические построения в жизнь – потому что в новом платье она стала просто неотразимой.

– Пошли? – бросила она мне.

– Куда?

– Если вы будете так любезны и согласитесь сопровождать меня, я хотела бы посетить гарсоньерку Дон Хуана.

– Со мной? – спросил я в замешательстве.

– С вами мне будет легче справиться с чувствами. Боюсь, после вчерашних событий визит туда слишком сильно на меня подействует.

Мы вышли. Спортивная черно-красная машина принадлежала ей. Соня села за руль. По дороге я спросил, как мы войдем в квартиру. У Сони, по ее словам, имелся ключ.

– Я ведь вам рассказывала, что много раз ходила туда одна.

Но отпереть дверь она не сумела, так сильно дрожал ключ в ее руках. Пришлось это сделать мне. Я пропустил ее вперед, а сам остался в дверях, но она взглядом позвала меня следовать за ней. В квартире было темно и тихо. Соня двигалась осторожно и торжественно, словно попала в церковь. Потом решилась отойти от меня и распахнула окно. Бледные солнечные лучи упали на крышку открытого рояля. Здесь все было по-прежнему, ничего не переменилось. Только кровь на ковре успела превратиться в засохшее бурое пятно. Но на него Соня даже не взглянула. Она обводила взглядом комнату – удивленная и огорченная разом.

– Боже мой!

Она поспешила в другую комнату, я услыхал, как она и там открывает окно, как мечется, повторяя: «Боже мой!»

Я тоже смотрел вокруг во все глаза. Накануне я больше двух часов провел в этих стенах, среди этих вещей; их волшебное очарование, их магия потрясли меня, пленили. Словно души многих и многих женщин каким-то таинственным образом открылись мне, и я вспоминал эти комнаты, как храм, обиталище неведомого божества. Теперь взору моему предстало самое заурядное жилище, где все дышало отменным вкусом, где царил идеальный порядок. Никто ничего не успел тронуть, сдвинуть с места, но что-то исчезло, что-то, чего, возможно, на самом деле здесь никогда и не было. Я почувствовал, как внутри у меня закипает бешенство, вдруг мне почему-то захотелось коснуться клавиши рояля – и звук получился чудовищно фальшивым. Соня вскрикнула. Она вбежала в комнату в страшном возбуждении.

– С вами происходит то же? – спросила она тихим голосом.

– Да. Думаю, что да.

– Но разве так бывает? – Она шагнула ко мне и в тщетной мольбе протянула дрожащие руки, с которых забыла снять перчатки. – Разве так бывает? – повторила она. – Все осталось по-прежнему, и в то же время… – Она закрыла лицо руками. – О!

Я усадил ее и постарался успокоить. Протянул ей сигарету.

– Наверно, как вы, так и я, мы просто стали жертвами колдовских чар, и теперь чары рассеялись.

– А может, как раз теперь чары и действуют на нас?

– Я назвал это колдовскими чарами только по своей любви к преувеличениям, но вы же понимаете, что ни в какое колдовство я не верю. Все, что случилось, должно иметь вполне реальное объяснение, и нет нужды искать его в чем-то сверхъестественном. Да вы и сами знаете это объяснение. Возможно даже, у вас наберется больше объяснений, чем у меня.

– Да, да…

– Теперь мы выберем то объяснение, которое посчитаем самым убедительным. Я склонен связывать все с Лепорелло. Ведь с вашим Дон Хуаном я не имел чести и словом перемолвиться.

– Дон Хуан! – повторила она, начиная всхлипывать.

– Постарайтесь не волноваться. Учтите, вам теперь нужно холодное сердце, а не только холодный ум.

Я поднялся.

– Хотите, взглянем поближе на ваш алтарь?

– Мой алтарь?

Я указал на закрытую дверь спальни. Она откинулась на спинку дивана.

– Нет! Пожалуйста, только не это!

– Ну же, смелей!

Я потянул ее за собой к двери, потом открыл эту дверь. Зажег свет, и мы переступили порог спальни.

– Кровать, которой никогда никто не пользовался. Но это вы уже видели вчера. А вот… – Меня словно озарило. Я рывком сорвал с кровати покрывало, и нашим глазам предстал ярко-красный в желтоватую полоску матрас. – Кровать, которой никогда и не собирались пользоваться. Кровать-обманка. Ведь в любой кровати самое волнующее – что придает ей интимность и человеческое тепло – это простыни. Взгляните-ка – здесь их нет.

А на подушке не было наволочки. Правда, сама подушка оказалась настоящей испанской подушкой, а не французским oreiller[13], из-за которого я так дурно спал в Париже.

– Итак, вот холодная, обычная комната, где сердца никогда не трепетали от любви.

– Вы забыли о моем сердце.

– А вы уверены, что были здесь хоть раз?

Соня улыбнулась и опустила глаза.

– Да, и много раз.

– Именно здесь? Разве на это вы смотрели, разве вот этому поклонялись как святыне?

– Довольно, пойдемте отсюда.

Я подошел к роялю и сыграл гамму.

– Разве могла из такой развалины вылетать вчерашняя музыка?

– Ради Бога! – взмолилась она.

– Простите мое упорство. Мы с вами чувствуем одно и то же, но, наверно, каждый из нас своим присутствием мешает другому улавливать что-то особенное. Но рояль – факт объективный: он расстроен, звучит отвратительно.

– Пойдемте отсюда.

Больше она не произнесла ни слова – и пока мы спускались по лестнице, и в машине. Только когда мы отъехали достаточно далеко, она, не поворачиваясь, спросила:

– Вы знаете, где живет Дон Хуан?

– Приблизительно.

Я назвал район.

– Я хочу побывать там. И прошу вас поехать со мной.

– У меня нет ни малейшего желания видеть Дон Хуана, и особенно – сопровождать вас туда.

– Да нет же, я прошу о другом. Только покажите мне дом.

В той части острова Сен-Луи, которая смотрит на правый берег, еще сохранились – и в достаточно большом количестве – так называемые особняки, выстроенные в XVII веке в качестве жилья для высших должностных лиц – всяких судейских чинов, интендантов, советников и прочих важных горожан, которые толпились вокруг королевского трона. Как мне показалось, в одном из домов я признал тот, куда меня водил Лепорелло. Мы с Соней дошли до внутреннего дворика, но нужной лестницы я найти не смог – по той простой причине, что там вообще не было никакой лестницы. Я извинился. Мы заглянули в соседний особняк, потом в следующий, потом еще в один. Всего в пять или шесть. Убедившись, что найти нужный дом мне не удастся, мы стали расспрашивать местных жителей. Но никто не мог припомнить, чтобы на этой улице жил человек, похожий на Дон Хуана или тем более на Лепорелло.

– Это мужчина весьма приметный: ему лет сорок, он одет…

Так как мой французский оставлял желать лучшего, расспросы вела Соня. Мы обошли всю улицу и обращались к каждому живому существу, встреченному на пути.

– Господин лет сорока, седой, в темных очках! Слуга…

Последний, кого мы остановили, услышав, с каким пылом Соня описывает Дон Хуана, рассмеялся ей в лицо: дескать, человек, которого мы ищем, скорее похож на киногероя, чем на реального мужчину. Соня покраснела до корней волос. Но заплатить за все пришлось, разумеется, мне. Она осыпала меня упреками за мою забывчивость (или, может быть, за то, что она начинала воспринимать как насмешку). Наконец она решила позвонить по телефону и зашла в кафе. Я ждал ее в машине. Если я и старался выглядеть спокойным и даже веселым, в душе у меня ни спокойствия, ни веселости не осталось, ведь Лепорелло приводил меня именно на эту улицу, именно в один из этих великолепных, дышащих историей особняков. Я томился странной тревогой и чувствовал себя в очередной раз обведенным вокруг пальца.

Соня долго не появлялась. Наконец она вышла из кафе, но выглядела совершенно сбитой с толку.

– Я раз сто пыталась набрать номер, но в конце концов мне объяснили, что в Париже такого попросту не существует.

Она села в машину, положила руки на руль, голову опустила на руки и заплакала.

Изгиб ее затылка был необыкновенно красив.

3. Мы отправились в кафе Марианы, но и там нас ждала неудача. Заведение было закрыто, и объявление гласило, что хозяйка уехала на неопределенное время. Мы стояли посреди Латинского квартала – уставшие, сникшие, а я еще и очень голодный. Соня была готова прямо тут же облечь в слова суть той драматической ситуации, в которой она оказалась. И разумеется – под аккомпанемент рыданий и всхлипываний. Но у меня-то повода к отчаянию не было, зато я пришел к убеждению, что бегство Дон Хуана – хотя, возможно, не бегство, а только исчезновение – следовало считать весьма мудрым и осмотрительным шагом, который необязательно объяснялся трусостью… Просто мне было удобнее с долей преувеличения называть это бегством. В душе я готов был принять Сонину версию: он находится на излечении в каком-нибудь санатории, а все остальное – цепочка случайностей и ошибок, в которых отчасти был виноват я сам. Теперь я склонен думать, что она верила больше мне, чем собственным словам, я же, в свою очередь, больше полагался на ее мнение, чем на свое. В ее тогдашнем состоянии гораздо легче было принять в качестве гипотезы бегство; если она и говорила о санатории, то лишь назло мне, а заодно – чтобы хоть немного, пусть внешне, успокоиться.

Я предложил зайти в ресторан. Соня согласилась и даже снизошла до того, что показала мне некое заведение, которого я не знал и где довольно хорошо кормили. В этот час ресторан был заполнен студентами. Сперва я почувствовал себя там неуютно. У всех посетителей без исключения был мрачно-похоронный вид, и они напоминали героев трагедии, которые устроили себе краткий антракт, чтобы отдать дань еще и эротике. Во всяком случае, такое впечатление оставляла их манера одновременно обедать и решать любовные дела. Они словно говорили: «Как только завершим трапезу, тотчас же покончим счеты с жизнью, а краткий миг между тем и другим посвятим любви. Но на любовь у нас времени мало: либидо не должно помешать нашим последним размышлениям о Ничто». Скорее всего, настроение Сони совпадало с настроением завсегдатаев ресторана, хотя одежда ее выбивалась из общего стиля. Правда, я бы предпочел, чтобы не совпадали ни настроение, ни одежда, поэтому и сказал, что чувствовал себя там неуютно, словно все тамошние философы могли вдруг угадать во мне буржуа, нагло затесавшегося в их ряды, и, обнаружив это, накинулись бы на меня с оскорблениями. Готов поклясться, что некоторые из них даже бросили что-то оскорбительное в мой адрес, и бесповоротный приговор – «Salaud»[14] – успел сорваться со многих губ, хотя и украдкой. Соня была слишком поглощена собой, чтобы услышать это, я же предпочел не обращать внимания на подобную мелочь.

– Итак, вы считаете, что Дон Хуан сбежал?

– Да.

– Но почему?

– Это в его обычае.

– Но в данном случае в этом не было нужды. Ни отец, ни брат, ни муж не попытаются за меня отомстить.

– Вы разве забыли, что сами всадили в него пулю?

– Ах да… – Но она тотчас продолжила свою мысль: – Разумеется, я выстрелила в него. Но почему? Разве такое приходило мне когда-нибудь в голову? У меня и пистолета-то не было. Все бы развивалось своим чередом: сначала я, обнаружив, что стою перед ним голая, спряталась бы за рояль, потом быстро оделась бы и убежала, но он сам сказал: «Вон там пистолет!» Кто же его туда положил? Он. Для чего? Чтобы я выстрелила. А зачем ему это было нужно?

– Чтобы придать всей авантюре трагический финал. Дон Хуан – любитель трагических финалов.

– Ах! Перестаньте молоть чепуху. Вы все сводите к эстетическим теориям, а они вряд ли теперь уместны. Ну, напрягитесь же и давайте вместе отыщем тут какой-нибудь смысл!

– Мне придется повторить вам еще раз то, что я уже неоднократно говорил: Дон Хуан, то есть человек, который так себя называет и держит в слугах действительно весьма любопытного типа, выдающего себя за беса, – это некто, кого ранняя импотенция свела с ума или, скажем, довела до невроза, точное определение здесь роли не играет. Но он не утратил своего природного дара – быть неотразимым в глазах женщин, он по-прежнему пробуждает в них любовь. При этом он наделен богатым воображением и придумывает не вполне обычные, надо признать, методы совращения, хотя конец один – ноль.

– А выстрел?

– Разве не естественно, что в подобной ситуации человек мечтает о смерти?

– А имя – Дон Хуан?

Я улыбнулся:

– Психологи называют это компенсацией или чем-то вроде того.

– А я все понимаю совсем иначе.

Но она не стала тут же пускаться в объяснения, я же был занят едой. Она смотрела на меня взглядом, до смысла которого мне не хотелось докапываться. И вдруг спросила:

– Вы верите в Судьбу? Наверняка верите, ведь вы южанин.

– И все-таки – не верю.

– Я тоже не верила, но теперь, после таких очевидных доказательств… – Она немного помолчала, а потом, с трудом подбирая слова, продолжила: – Иначе как можно связать воедино все эти события? Взгляните: вопреки обычаю моих соотечественниц, вопреки воспитанию – я остаюсь девственницей; вопреки моему первоначальному намерению заняться философией – пишу диссертацию о Дон Жуане; вопреки любым прогнозам – защита диссертации помогает мне познакомиться с неким человеком…

– Да нет же, – перебил я, – ваш атеизм мы, конечно, должны учитывать, но ведь в нем нет ничего исключительного. Все эти мальчики и девочки вокруг нас – атеисты.

– А вы допускаете, что Дон Хуан мог бы влюбиться в одну из этих девочек?

– Среди них есть и красивые.

– Эти девушки каждую ночь отправляются в постель со своим другом. У них нет сексуальных предрассудков.

– Как и у вас.

– Но я… Кто вам сказал, что мое поведение не определено каким-то неведомым мне самой предрассудком?

– Вам видней.

– Может, я и заблуждаюсь. Я пару раз сходила к психоаналитику, но не позволила касаться самых глубоких пластов, а без этого в моих проблемах ему не разобраться. Да и какая разница? Что я получила в итоге? Определенные события моей жизни, раньше вроде бы не имевшие меж собой связи, эту связь обрели. Какие-то события теперь воспринимаются как база для того, чтобы другое событие, самое важное, могло произойти, а что-то еще вытекает уже отсюда. Тут есть сцепление, которое вы назвали бы эстетическим, а я называю… – она снова замолчала, взгляд ее стал растерянным, словно ей было стыдно, – я называю религиозным. И вы, как католик, должны признать мою правоту.

– Я верю в свободу, а не в Судьбу.

– Но ведь я вполне свободно решала, остаться мне девственницей или нет, могла написать диссертацию на другую тему, а чтобы отделаться от Дон Хуана, когда он подошел поздравить меня, хватило бы одного слова.

– Ну хорошо, что же дальше? Мы признаем существование Судьбы с большой буквы, но кто же такой Дон Хуан?

– О! Конечно – Дон Хуан! Настоящий Дон Хуан!

– Родившийся в Севилье в 1599 году, как считает Лепорелло. Дон Хуан Тенорио де Москосо, человек, который, по всей видимости, наделен бессмертием. Хотите, я сейчас поднимусь и крикну всем этим людям, что среди нас ходит бессмертный человек? Представляете, как они будут смеяться? Помните, какие нынче в моде философские слоганы: скажем, «Бытие ради смерти». «Человек – это существование ради смерти, – вот что сразу же скажет нам тот юноша со светлой бородкой, который выглядит так, словно стоит на краю могилы. – Тот, кто не умирает, не человек». Нам придется признать: логика тут непреложная. И я буду вынужден пожать руку бородачу и поздравить его с диалектически безупречной логикой. А потом вернусь к вам и скажу: «Сеньорита, вы ошибаетесь: человек не может быть бессмертным».

– Почему же?

Я сделал отчаянный жест:

– Если вы спрашиваете меня всерьез, ответа у меня нет.

– А вы попробуйте спросить у юноши со светлой бородкой, что он думает о Боге. Он скажет, что Бога нет. Но я вполне формально берусь убедить вас, что Бог – понятие противоречивое.

– У меня есть свои основания для веры в Бога.

– А у меня – для веры в Дон Хуана. Ни ваши, ни мои не выдержат пристрастного анализа, но мы-то их все равно принимаем. Тот бородатый парень охотно их разрушит, хотя мы и без них будем продолжать верить. Для вас Бог бесспорен, для меня так же бесспорен Дон Хуан. Признаю: ваша вера достойней моей, ведь вы никогда не видели Бога, а я ходила голой перед Дон Хуаном.

Я почти закричал:

– Перед сумасшедшим! Перед шутом!

– Почему вы так реагируете? – спросила она спокойно. – На нас уже смотрят. – Она пододвинула ко мне бокал с вином. – Выпейте и успокойтесь. Можно подумать, что вы ревнуете.

Это меня задело. Соня улыбалась и смотрела на меня ясными голубыми глазами, как, наверно, смотрят матери на непослушных и упрямых детей – со смесью превосходства и нежности, что показалось мне еще унизительней. Я выпил немного вина и постарался взять себя в руки.

– Вы ошибаетесь. С чего бы мне ревновать? Нет, я не ревную, просто меня бесит, когда разумный человек упрямо верит в подобную ерунду.

– Не забывайте, это вы, именно вы сказали мне, что он – Дон Хуан, сказали в определенной ситуации, когда такое сообщение могло помочь вам достичь нужного эффекта.

– Именно. У меня была цель – чтобы вы поняли, что впутались в историю, из которой надо побыстрее выбираться. Любая женщина тотчас сообразила бы, что имеет дело с обманщиком или сумасшедшим.

Неожиданно Соня взяла меня за руку:

– Вы не представляете, как я вам благодарна за ваше тогдашнее сообщение, – сказала она с каким-то восторгом в голосе. – Что было бы со мной сейчас, считай я себя жертвой обычного соблазнителя? Как бы я могла объяснить себе случившееся, как могла бы стерпеть такое оскорбление? Мне бы казалось, что я упала в черную бездну, где выжить практически невозможно. А вы все прояснили и помогаете прояснять дальше. Вот вы со мной говорите, спорите, а моя душа будто течет вдалеке, независимо от наших разговоров и оказывается в мире, где все ясно, лучезарно и внятно. Уверяю вас, все случилось так, как должно было случиться.

– И исчезновение Дон Хуана тоже?

– И прежде всего оно. Чтобы случилось то, чему суждено случиться, Дон Хуан должен отсутствовать.

Я рискнул спросить ее с напускной робостью, что же должно случиться. Она выпустила мою ладонь из своей, скрестила руки на груди, закрыла глаза и, словно погрузившись в себя, словно прислушиваясь к чему-то внутри, шепотом ответила:

– Не знаю. Но, открыв мне имя Дон Хуана, вы словно заронили семя в мое лоно. Теперь я чувствую, как во мне живет дитя, чувствую его толчки; оно будет расти, заполнит меня всю, останется со мной, и так мы пребудем вместе Вечно.

– До Ничто, если говорить по-вашему.

Она либо не услышала меня, либо моя ирония не заслуживала ответа. Ее задумчивость, ее молчание позволили мне внимательно вглядеться в нее и сделать некоторые сравнения. Она напоминала Деву Марию в «Благовещенье» у ранних голландцев. И тотчас я увидел себя самого – с крыльями, парящим под потолком шумного ресторана. И снова меня ударила мысль: в недрах этой истории было нечто кощунственное.

4. Все было кончено. Я оставил Соню у ворот ее дома. Я простился с ней навсегда. Мне было грустно видеть, как она идет к лифту, не столько медленно, сколько величаво – руки прижаты к животу, словно оберегая дитя; мне было грустно, потому что призрак одержал надо мной победу. Мне было больно, потому что эта девушка, которая очень мне нравилась, поверила в фарс, впуталась в него и сама стала участницей представления. Мысленно и почти против воли я обозвал ее дурой, но тотчас раскаялся в собственной грубости и даже обругал дураком себя самого. И пока я шел вниз по улице, мне подумалось, что, верно, есть какое-то рациональное объяснение, способное оправдать Соню, но мне оно недоступно.

Когда я добрался до гостиницы, я чувствовал только усталость и досаду на себя и решил уехать в тот же вечер. Портье взялся заказать для меня спальное место – на большее моих денег не хватало. Я собрал чемоданы, сходил поужинать и, хоть до отхода поезда оставалось более часа, двинулся на вокзал. Я добрался до вокзала гораздо быстрее, чем рассчитывал, и мне пришлось долго прогуливаться в одиночестве, пока состав наконец не подали к перрону. Быстро разместив свой багаж, я спустился на перрон и опять стал прогуливаться в нелепой надежде, что Соня появится и не даст мне уехать или хотя бы скажет, что все ее признания были шуткой. И не то чтобы я на самом деле в это верил, нет, просто некая тайная мысль всякий раз, как я заглядывал в свою совесть, заставляла меня краснеть и чувствовать себя в собственных глазах человеком ничтожным. За пять минут до отхода поезда я поднялся в вагон и вошел в купе, где уже все было забито чемоданами, а два-три пассажира лежали на своих полках, тогда как еще двое пытались устроиться. Я встал, прижавшись спиной к окну, и тут увидел в конце коридора Лепорелло, который пробивался ко мне, расчищая себе путь локтями. Я хотел было спрятаться, но он уже заметил меня. Весь вид его выражал крайнее негодование, и он так спешил, что совсем запыхался.

– Вы, дурень несчастный! Где ваш багаж?

Я ничего не ответил, но он догадался сам. И мои чемоданы были переправлены на перрон, где их подхватил носильщик, которому Лепорелло отдавал распоряжения на уличном, совершенно невразумительном французском языке. Все случилось так быстро, так чертовски быстро, что я не оказал никакого сопротивления. Прозвучал гудок, и поезд тронулся. Лепорелло толкнул меня в сторону выхода:

– Да быстрее же!

Я выпрыгнул из вагона на ходу, или, лучше сказать, меня вытолкнули, а я не противился, потому что, честно признаться, только об этом и мечтал, этого и ждал – хотя все случилось вовсе не тем сверхъестественным образом, который мне мерещился. Я только чудом не сломал ногу.

– Отнесите чемоданы к красной «бугатти», она стоит у выхода. Ну а вы… – добавил Лепорелло, глядя на меня в бешенстве. – Клянусь, вы заслужили, чтобы я дал вам уехать!

Я не ответил. Он схватил меня за плечо и потянул за собой через толпы людей, которые махали платками и все еще кричали слова прощания уезжающим, хотя тех уже не было видно. Лепорелло немного поостыл, но пока мы не дошли до «бугатти», не проронил ни слова, и на лице его застыло такое выражение, какое бывает у обиженного ребенка.

– Садитесь.

Он сам сунул чемоданы в машину и заплатил носильщику. И повез меня, с ходу набрав обычную для себя скорость и не забывая проделывать весь набор отчаянных фокусов. Мы неслись в «логово» Дон Хуана.

– Я вас доставил сюда, – объяснял он, пока мы поднимались по лестнице, – потому что, по моим предположениям, у вас нет ни франка и потому что вашу комнату в гостинице уже наверняка успели сдать, а сейчас поздно бродить туда-сюда в поиске пристанища.

Едва мы переступили порог комнаты, я опустился на софу. А Лепорелло, прежде чем отправиться вниз за чемоданами, налил мне виски со льдом, словно все было заранее подготовлено, и оставил одного. Дверь за ним закрылась, и я невольно вздрогнул: дом уже не был, как еще недавно – еще сегодня днем, – обычным «логовом», лишенным всякой тайны. Возможно, на меня подействовали ночь и тишина или то, что все произошло так внезапно и я не успел переключиться на новую реальность. Зато в виски не было ничего мистического, и я отдал ему должное. Когда Лепорелло вернулся с чемоданами, он налил мне вторую порцию, и от распространившегося по телу приятного тепла мне стало легко и весело.

– Больше не пейте, – бросил Лепорелло.

– Почему?

– Потому что вы к этому не привыкли, кто знает, что с вами будет.

– Ну и что?

– А вы мне нужны с трезвой головой, в полном порядке. И вообще, я не люблю толковать с пьяными.

Он открыл дверь в спальню, вошел туда и распахнул дверцы шкафа. Я последовал за ним.

– Зато я считаю, что мне совершенно необходимо еще немного выпить, потому что сейчас у нас с вами может случиться драка, а без спиртного я вряд ли заставлю себя ударить вас.

Лепорелло в этот момент согнулся над чемоданом. Он как-то косо взглянул на меня и расхохотался:

– Порой я начинаю сомневаться, что имею дело с умным человеком.

– Вы что, не верите, что я могу залепить вам в ухо? Или хотя бы попытаюсь – пусть только ради того, чтобы не стыдно было перед самим собой?

– Только ради этого?

– Только ради этого. Из моральных соображений.

– Ну тогда ударьте меня и больше не беспокойтесь о самоуважении.

Он встал передо мной и, не сняв шляпы, подставил щеку – с той же невозмутимостью, с какой предлагают сигарету. Я дал ему крепкую оплеуху, но он и глазом не моргнул, с его лица даже не стерлась улыбка.

– Успокоились? Или хотите повторить?

– Для полного удовлетворения мне нужно таким же образом врезать и вашему хозяину.

– Ах, и моему хозяину? Знаете ли, на сей раз ему не повезло. Рана воспалилась.

– Где он?

– В клинике доктора Паскали. Но не ищите ее в телефонном справочнике, это подпольная клиника.

Я присел на край кровати.

– Но раз уж вы вынудили меня остаться, надеюсь, как только ваш хозяин придет в себя, он не откажется встретиться со мной в безлюдном месте.

– Это что – условие?

– Требование.

– Ладно. Коли вам угодно… Но, спешу заметить, ведете вы себя ничуть не оригинально. Всякий раз, когда хозяин соблазняет женщину, находится господин, который по тем или иным причинам собирается убить его.

– Вы говорите «соблазняет»? Вы называете это «соблазнением»? Вы ему льстите! А я бы назвал его либо торговцем мистикой с доставкой на дом, либо специалистом по гипнотическим оргазмам для одиноких дам. Может, и то и другое разом. В любом случае забавный тип.

– И обманщик, не так ли? – Он предупредительно поднял руку. – Да не кипятитесь вы, ради Бога! Даю слово, мой хозяин никогда не собирался обманывать вас или насмехаться над вами, а я тем более. Мало того, эту девушку, Соню, он тоже не хотел обманывать, хоть ей и кажется…

– Она…

– Хотя ей и кажется, что ее обманули, но вся эта история, которую она вам сегодня рассказала, – просто история, сказка, хотя Соня предпочитает верить в нее, не признавая обмана.

– Она с вами говорила?

– Ну, некоторым образом…

– Послушайте, можно только одним образом разговаривать с людьми.

– Хорошо. Признаюсь, я подслушал ее мысли. Только поэтому я и отправился за вами на вокзал, только поэтому вы теперь находитесь здесь.

– Вы хотите сказать, что мне надо снова увидеться с Соней?

– Лучше отложим этот разговор. Ладно?

– Но я имею право знать, зачем вы притащили меня сюда.

– Вы должны помочь мне, нельзя же допустить, чтобы Соня тронулась умом.

Он сложил мою одежду в шкаф. Теперь в руках у него были пара простыней и одеяло. Знаком он велел мне встать с кровати. Я отошел в дальний угол и смотрел, как он крутится вокруг постели, стелет простыни – торжественный и серьезный, в плотно нахлобученной на лоб шляпе. По правде говоря, зрелище он являл собой презабавное.

– Это долгий разговор, – ответил я.

– Сейчас для него не время. Вон уж двенадцатый час… Потолкуем завтра. Не забывайте, что Париж – город, где люди рано запираются в своих домах. И ложитесь спать – в восемь утра явится femme de ménage[15], и вам придется открыть ей дверь. На кухне вы найдете все необходимое, только прошу, не пейте больше виски. В ванной комнате тоже есть все, что надо. Считайте, что вы у себя дома.

– Спасибо.

– Вот только денег у вас нет, но…

– Надеюсь, вам не придет в голову?..

Он отмахнулся:

– Не придет, не придет! Я только хотел успокоить вашу подозрительность! Завтра у вас будут деньги, вы их заработаете сами. До тех пор вам хватит того, что есть у вас в кармане.

Он попрощался и вышел – быстро, дьявольски быстро. Я побежал следом и запер дверь на задвижку, потом обошел квартиру, заглянул в шкафы и под кровать, ощупал стены в поисках потайной двери, но ничего не обнаружил, я зажег все лампы – но страх все равно не отступал.

5. И вдруг – впервые за последние два часа – я почувствовал, что обретаю равновесие и способность хоть в малой мере контролировать свои поступки. Из чего следует, что все, что случилось дальше, я делал по собственной воле. По своей же, разумеется, воле я, не вставая с дивана, принялся осматривать гостиную, а потом пошел обследовать и вторую комнату. Стоит ли повторять, что в квартире ничего не изменилось: гостиная была все той же обставленной в романтическом стиле залой, к тому же горели все лампы, а посему трудно объяснить дальнейшее воздействием на меня, скажем, таинственного полумрака. Нет, все, что случилось потом, было связано только со мной, с моим душевным состоянием. Трудно описать, что же это было и как это было: больше всего это напоминало – в физическом смысле – мерцание неоновых ламп перед тем, как им зажечься, именно так что-то замерцало у меня внутри, два-три раза слабо вспыхнуло и потухло. Каждый человек сталкивался хоть раз в жизни с чем-то подобным, и, наверно, именно на такого рода опыт опирался Платон, утверждая, будто наши души способны переселяться. Но во мне мерцало, то вспыхивая, то мягко затухая, чувство иного рода – уверенность, будто я не просто посетил когда-то этот дом, нет, но жил здесь в минувшие времена, скорее всего, очень и очень далекие; это была мгновенная вспышка узнавания. Мгновенная, но все же открывшая мне, что кое-какие вещи изменили свое местоположение, и что лампы в ту пору были иными, и что свет теперь стал чрезмерно ярким. А еще я уловил отголоски не изреченных Лепорелло слов, запоздалые обрывки некоего разговора, в котором я сам принимал участие в роли хозяина дома. Гостей было трое, в том числе одна женщина.

Я совершенно уверен: по природе своей испытанное мною относилось к области воспоминаний, оно всплыло именно из памяти, а не возникло в результате мистических контактов, как в прошлый раз. Более того, вновь родившиеся смутные воспоминания относились ко временам гораздо более ранним: тогда в доме Дон Хуана еще не успели побывать все эти женщины. Что я понял сразу, чисто интуитивно, и весомых доказательств тут не требовалось.

Я встал и еще раз осмотрел комнату. Сначала при полном свете, потом погасив часть ламп. И при ярком свете, и в полумраке, и даже в полной темноте – то есть на ощупь и на нюх – как сама комната, так и все, что тут находилось, предстали мне в неведомом доселе виде: не было ни мистической тайны, как во время первого визита, ни кричащей вульгарности, поразившей меня нынче днем. Зато на меня наплывало ощущение, даже уверенность, будто тут постоянно обитал некто, чьи привычки отличались не только от моих собственных, но вообще от обычаев нашей эпохи; некто с совершенно иным складом ума. Более того, образ жизни и душа его пребывали в полном согласии с позднеромантическим стилем меблировки, а линии и цвет на картинах и рисунках казались ему смелыми или новомодными. Человек этот – на миг я даже уподобил себя ему, но только на миг – теперь принимал друзей, которые пили не виски, а шампанское; которые не позволяли себе разваливаться в креслах, а сидели так, как предписано этикетом; которые говорили не на нынешнем нашем наукообразном языке, но на французском, искрящемся остроумием и светлой музыкой. У женщины был заметный креольский акцент.

Если душа может раздвоиться, то с моей именно это и приключилось. Одна ее половина, воспринимающая, уподобившись сухой губке, жадно впитывала мои новые впечатления, в то время как другая оставалась начеку – анализировала, делала выводы, судила да рядила. При этом она ни в малой степени не заражалась тем трепетным волнением и – почему бы и нет? – сладким ужасом, которые испытывала первая. Такая раздвоенность не была для меня внове. Обычно, чем-то загораясь, я старался, чтобы некая часть моего существа не поддавалась порыву. Благодаря этой привычке, которую можно счесть и достоинством, я умел, когда нужно, взять себя в руки или остудить себе голову. Итак, я закончил осмотр комнаты и перешел к вечерним омовениям. Ванная комната была обустроена вполне современно. Я глянул в зеркало и ничего неожиданного не обнаружил – никакого особенного романтического налета: лицо мое оставалось вполне обычным моим лицом.

Я быстро заснул. Мне тотчас начал сниться сон, который перепевал круговерть минувшего дня. Мне приснилось, что в какой-то закоулок моего мозга снаружи заталкивали нечто вроде куриного яйца, внутри яйца кто-то скребся, как это делают цыплята, вылезая из скорлупы; царапанье звучало отчетливо и казалось мне пронзительно громким (так и должно оно было восприниматься в тиши моей головы), а я ждал появления тоненькой лапки, но она все никак не высовывалась, отчего я начал тревожиться. Однако тут обнаружилось, что за время ожидания яйцо превратилось в подобие полого цилиндра, какие используют для своих трюков фокусники. Цилиндр свисал с потолка и был пуст. Лепорелло, во фраке и с волшебной палочкой в руке, предложил мне своими глазами убедиться – внутри цилиндра никто не прятался; потом он накрыл его двумя кусками бумаги и зажал их обручами. Тут послышалась далекая барабанная дробь, и Дон Хуан, разрывая бумагу, выпрыгнул на арену с криком «Опля!», а потом бросился со всех ног за кулисы. И тут я снова заглянул внутрь цилиндра, но получалось, будто я высовываю голову в окошко, через которое могу наблюдать картину воспоминаний, мне не принадлежащих. «Ну что? – воскликнул Лепорелло. – Кто скажет, что я не держу слова? А вот вы чуть не улизнули!» Обращался он ко мне, но слова его составляли часть концертного номера – самый финал представления. Лепорелло раскланялся, и публика восторженно захлопала в ладоши. Пока Лепорелло кланялся, появились униформисты и стали менять декорации, тут я проснулся и сказал себе:

– Жанна оставила бокал на краю стола, а Лизетта рассеянна, она разобьет его.

Я сказал это и сам услыхал свои слова. Я протянул руку, чтобы зажечь свет, но рука искала отнюдь не выключатель, а спички: пальцы скользили по холодному мрамору, пока не нащупали их, я зажег спичку, а уж с ее помощью – свечу в канделябре, который стоял на ночном столике. Освещая себе путь, я направился в гостиную, чтобы убрать бокал, забытый Жанной на краю стола, но на столе никакого бокала не оказалось. Только тогда я осознал, что с момента пробуждения до сего мига жил чужой жизнью. Точнее говоря, с момента пробуждения кто-то другой жил во мне, это он помнил об оплошности Жанны и неловкости Лизетты, теперь он покинул меня. Однако что-то у меня внутри он оставил, и это что-то было связано с клочками воспоминаний, которыми угощал меня Лепорелло, потому что, открыв дверцу буфета, я увидал там бокал, за судьбу которого опасался. Бокал стоял чуть в стороне от других, и на дне осталось шампанское. Я сразу узнал его.

Спать мне больше не хотелось. Я сел на табурет перед роялем и поставил локти на клавиши. Клавиши ответили изумительно чистым и гармоничным звуком (а ведь еще недавно рояль был совершенно расстроен!), звук поплыл по комнате, кружа вокруг меня, и постепенно сделался таким ощутительно плотным, что буквально затягивал меня в свое кружение. И душа моя отозвалась на сей звук собственной музыкой – все более и более быстрой, почти головокружительной. Но внезапная гармония эта прожила недолго, и вскоре растаяла; только я к тому времени уже стал другим.

Я утратил способность управлять своей волей, и доселе неуязвимая сердцевина моей души оказалась задетой. Всякая тяга к осмыслению испарилась, да и вообще мыслительные способности мои словно скукожились, на их место толпой хлынули воспоминания, до краев заполнив собою душу. Сначала они казались смутными и расплывчатыми, потом выстроились в некоем порядке.

В то же время я постепенно утрачивал четкое представление о себе самом, хотя оно все еще соединялось со мной тоненькой ниточкой памяти, и если я тогда не стал относиться к себе, как к другому человеку, то, видно, лишь оттого, что этот другой человек с незнакомым мне именем уже перетек в меня, сделался мною, и на протяжении нескольких часов жизнь его вспоминалась мне явственно и неотвратимо. Иначе говоря, мир моих воспоминаний был подменен воспоминаниями кого-то другого.

Это случилось в тот вечер. Я только что вернулся из Мюнхена, где несколько дней назад – 10 июля 1865 года – Рихард Вагнер дал премьеру «Тристана и Изольды». Ко мне в гости пришли трое друзей – милый Шарль со своей любовницей Жанной, которая вечно оставляла бокал на краю стола, а также некий мужчина, удивительно высокомерный, чье имя мне не удалось запомнить. Я по мере сил рассказывал им об опере Вагнера. Шарль попросил меня, чтобы я для примера сыграл им какой-нибудь фрагмент, если память мне позволяет, тогда я сел за рояль и, как мог, воспроизвел некоторые темы: мелодии Тристана и мелодии Изольды. Шарль сказал:

– Dans la musique de Wagner, chaque personnage est, pour ainsi dire, blasonné par mélodie qui représente son caractère moral et le rôle qu’il est appelé à jouer dans la fable[16].

– Вы хотите сказать, что по тем мелодическим отрывкам, которые я только что показал вам, могли бы понять, как любили друг друга Тристан и Изольда?

– Naturellement, топ vieux![17]

Милейший Шарль начал рассуждать о любви, а я разглядывал его. За время моего отсутствия он изрядно постарел, у него тряслись руки, дрожали веки, и какая-то общая дряхлость словно предвещала скорое и непоправимое разрушение. Но взгляд его светлых глаз не утратил холодной и печальной пронзительности, слова же свидетельствовали, что и всегдашняя острота мысли не покинула его. Жанна тоже немного постарела, движения ее сделались чуть скованней, чуть замедленней, ибо она как следует не оправилась после паралича. Шарль время от времени замолкал, нежно глядел на нее и порой касался ее смуглой руки. Все, что Шарль говорил о любви Тристана и Изольды, скорее походило на откровенное описание его собственных чувств к Жанне; и меня всегда огорчало, что человек его ума позволил поработить себя женщине духовно весьма малоразвитой, хотя физически на диво соблазнительной. Кое-кто из наших общих друзей находил этому извинительное объяснение: на их взгляд, подобная зависимость давала Шарлю нужный импульс, отчего ум его и восприимчивость достигли такой остроты, какой не найти ни у одной живой души в нынешнем веке. Но я-то держался иного мнения: Жанну навязал Шарлю сам Господь Бог, руководствуясь лишь Ему одному ведомыми резонами, и мне они были непонятны. Только подумать, сколько бы нового Шарль открыл нам, сколько бы еще сотворил, не попади он в любовное рабство к Жанне! Теперь он, войдя в роль Тристана, описывал их любовь как самое глубокое и полное воплощение счастья – что-то вроде дьявольского счастья Адама и Евы после того, как они дали обмануть себя змею. Но уж об этом я был осведомлен лучше любого другого.

– Ну а вы в любовь не верите, не правда ли? – внезапно спросил Шарль, и казалось, будто его светлые зрачки вот-вот просверлят мои глаза, которые уже тогда были тусклыми, словно их угнетала старость.

– Верю, но на свой манер.

– Для вас это лишь чувственная забава?

– Нет, прежде всего – вызов Богу, – ответил я, рискуя раскрыть тайну своей личности, и тотчас добавил: – Вернее будет сказать, такою представлялась мне любовь в юные годы.

– Но я-то осведомлялся о вашем нынешнем отношении к любви.

– Для меня это технически отшлифованный навык, хоть суть и осталась прежней.

– Вы относите это к способам усилить наслаждение?

– К наслаждению я равнодушен. Я имею в виду способ завоевания женщин.

– О, пожалуйста, расскажите нам о нем! – раздался голос Жанны, в котором была знойная пряность, словно она воспылала желанием тотчас же пасть жертвой моего искусства. – Это так любопытно!

– Думаю, мне будет затруднительно понять вас, – возразил Шарль. – Я в своей жизни знал только один-единственный способ и применил его к единственной женщине. Это – полная отдача. Потому прочие женщины оставались мною недовольны, либо – я ими.

– Просто вы любите, а я не любил никогда, – заметил я.

– И вы находите возможным жить так?

– Я открыл для себя чувство более глубокое, нежели любовь, а равно цель более высокую, нежели женщина.

– Pourtant, vous êtes ип homme à femmes, топ vieux![18]

– Клянусь, женщины – это только инструмент.

– Инструмент наслаждения?

– Да нет же! Никогда. Разве я только что не сказал вам, что наслаждение мне безразлично?

– Так что же?

– Позвольте мне пока не раскрывать своей тайны.

– Я всегда предполагал в вас человека загадочного, но теперь уверился, что загадка существует на самом деле. И вы скрываете свое подлинное имя!

– О Шарль, дорогой, какие глупости приходят тебе в голову! Помолчи и позволь ему объяснить нам свои приемы. Я умираю от любопытства.

Шарль взглянул на нее с нежностью. И тотчас подчинился. Мы улыбнулись друг другу. Моя улыбка означала, что я готов выступить ему на помощь. Он своей улыбкой благодарил меня.

– Жанна права. Что может быть занимательней секретов покорителя женских сердец!

– …даже если это секреты не столько покорителя, сколько насмешника или обманщика.

Но тут окно воспоминаний захлопнулось, образы прошлого рассеялись. Тот, кто заполнял собой мое существо, исчез, и я вернулся к себе самому, словно влекомый тем словом, к которому испытывал особую неприязнь. Я встал и почувствовал себя человеком, посетившим иной мир, где глаза мои освоились с чудесами. Все было по-прежнему, вокруг стояла все та же тишина, но мне почему-то сделалось холодно.

– Но разве я мог когда-то играть отрывки из «Тристана и Изольды»? – спросил я себя. – Играть на рояле музыку Вагнера!

И, прежде чем лечь в постель, попытался припомнить мелодии, которые слушал Шарль. Напрасный труд. Я никогда не помнил музыки из «Тристана».

6. Я проснулся оттого, что кто-то обрывал звонок и одновременно бешено колотил в дверь. Это была Лизетта, но как только я открыл ей, она принялась извиняться за то, что прервала мой сон, и настаивала, чтобы я еще полежал или, если угодно, даже поспал, пока она приготовит завтрак и нагреет воду для ванны. Передо мной стояла рослая девушка, чуть полноватая, подвижная и если и не красавица, то очень симпатичная. Она говорила на каком-то безумном французском, почти на жаргоне, и невероятно быстро; хотя после того как я трижды переспросил, уразумела, что я с трудом ее понимал, и начала говорить медленно, едва ли не по слогам, то и дело осведомляясь, понял ли я, и повторяла фразы уже по собственному почину – и все это с любезнейшей улыбкой, не сводя с меня глаз, а точнее сказать, просто пожирая меня глазами, словно я был неведомой диковинкой. Я снова лег, а она под самыми разными предлогами еще несколько раз заглядывала в спальню и при этом продолжала уговаривать меня вздремнуть хоть немного. Наконец Лизетта принесла завтрак, но спальни не покинула, теперь она просто молча, в каком-то диком восторге стояла передо мной. Не знаю, что меня больше смущало: неотступность ее взгляда или неуместное выражение блаженства на ее лице, ведь до сих пор ни одна женщина никогда так на меня не смотрела и ни одна от созерцания моей физиономии не сияла таким счастьем. Я решил, что она околдована каким-то воспоминанием и взор ее на самом деле обращен вовсе не на меня. Я протянул ей пустой поднос, она взяла его, но с места не двинулась.

– Что с вами? Что-нибудь случилось?

– О, non, monsieur, mais vous étes si charmant!..[19]

Она поспешно скрылась на кухне, а я и вовсе растерялся. Я даже стал подумывать, не сон ли это, и кинулся под холодный душ, который помог мне очухаться. Во время бритья затмение окончательно рассеялось, я смог собраться с мыслями, да еще и посмеялся над собой.

Наверняка во сне я возомнил о себе невесть что, и в результате наружу выплеснулись какие-то ущемленные, загнанные вглубь желания.

Когда Лизетта зашла попрощаться, я уже был одет к выходу.

– Скажите, когда мне прийти завтра, месье. Если вы оставите ключ у консьержки, я не стану вас будить. Мне так приятно служить вам…

Значок известного своей радикальностью профсоюза, приколотый у нее на груди, никак не вязался с выражениями горячей преданности такому типу, как я, – заведомо буржуазной закваски. Она успела сказать: «До завтра», но с места не двигалась, и мне пришло в голову, что надо попрощаться с ней за руку и пожелать всего самого наилучшего. Я так и сделал. Она встретила рукопожатие без тени смущения и какое-то время не отпускала моей руки. Наверно, уместнее было бы поцеловать ее, но тогда я до этого не додумался.

Я остался один и принялся перебирать в памяти события минувшей ночи – но не как реальные, а как пригрезившиеся во сне. Я и мысли не допускал, что такое могло случиться на самом деле. Однако сны редко запоминаются так отчетливо, и главное – это больше всего сбивало с толку, – какая-то часть меня вопреки воле, вопреки доводам разума вплетала их в цепочку реальных событий, словно они самым естественным образом предшествовали нынешней ситуации. Но я ведь не совсем свихнулся! Я сознавал, когда анализировал эти эпизоды, стараясь приписать их сновидению, что в мою память вплетались обрывки воспоминаний о жизни, которая не была моей жизнью.

А воспоминания касались в первую очередь женщин: передо мной мелькали лица, звучали сказанные шепотом слова, я видел пронзительно-тревожные глаза, помнил о ласках, от которых руки мои еще трепетали, будто чье-то тело лишь миг назад было рядом и я еще мог тронуть его и почувствовать тепло. Но все эти образы не всплывали из глубины моей души, как положено истинным воспоминаниям, они врывались в меня снаружи, завладевали мной – словно окно, распахнутое Лепорелло, и вправду стало окном в мою душу. Окном, открытым всем ветрам. И ветры эти задували туда, а потом снова уносились с такой скоростью, что невозможно было удержать хоть одно дуновение, запечатлеть в голове хоть одну картину. Они мешали мне произвести самые элементарные мыслительные операции. Так случается с человеком в бурлящей толпе, когда какое-то лицо, какой-то профиль можно было бы разглядеть и запомнить, если бы толпа не бежала, если бы водоворот не затягивал и не заглатывал каждого, делая безымянной частицей целого.

«Это какая-то болезнь», – только и пришло мне в голову.

И тут явился Лепорелло. Резкий звонок в дверь, словно вихрь, сдул непрошеные воспоминания.

– Доброе утро, – произнес он, не снимая шляпы. – Как спалось? Надеюсь, вы чувствуете себя как дома? Вы довольны Лизеттой?

– Я спал нормально, здесь вполне освоился, а Лизетта обслужила меня безукоризненно.

– Ей случается быть рассеянной, за ней нужен глаз да глаз. Слишком ветреная. У нее есть дружок… Она вам не рассказала?

– Нет. И не думаю…

– Еще расскажет! Непременно. Расскажет обо всех своих увлечениях. Лизетта, как и положено южанке, болтушка.

Но мне не было дела до Лизетты. И вообще, слова Лепорелло меня покоробили – из-за той самой всезнающей ухмылки, которой они сдабривались. Я спросил про Дон Хуана, и улыбка тотчас слетела с его губ.

– Я за него очень тревожусь. Знаете… – Он только теперь снял шляпу и извинился за рассеянность. – Возникло редчайшее осложнение. Душа моего хозяина за нынешнюю ночь два раза покидала тело.

– Подумать только! Неужели вы, такой знаток по этой части, толкуете о душе словно о банальном воздушном шарике, который может взять да и улететь? А валяйте!

– О душе, друг мой, нам ведомо весьма мало, почти ничего; но речь теперь не о том. Скверно, очень скверно, что Дон Хуан долгое время провел без своей души. – Он сел и отер ладонью со лба несуществующий пот. – Вспомнить не могу без ужаса. Его уж сочли за покойника. Но я-то, я-то знал, что умереть он не может, и, само собой, сцепился с врачом. Только под утро, часика эдак в три, он снова подал признаки жизни.

– Каталепсия?

– А вам все охота отыскивать легкие объяснения для вещей необъяснимых…

– Ну, в любом случае меня это не касается.

– Да? Вы хотите сказать, будто то, что вас не касается, вроде бы и не существует?

– Я хочу сказать только одно: мне нет до этого дела.

– А я кровно заинтересован, чтобы Дон Хуан побыстрее выкарабкался, и вовсе не потому, что вы думаете, нет, если он не поправится, сорвется наша поездка в Испанию. А нам непременно надо выехать дней через восемь-десять. Если бы не несчастная история с Соней Назарофф, мы были бы уже там.

Я сворачивал сигарету. Не стоило труда догадаться: упомянув об Испании, Лепорелло бросил мне наживку, и я решил не ловиться на нее. Зато имя Сони, о которой я ни разу не вспомнил за последние несколько часов, кольнуло желанием снова увидеть ее.

– Да. Разве я не говорил, что мы посещаем Испанию каждый год? Чтобы увидеть новые представления о Тенорио.

А что, интересно, делает сейчас Соня? Холит и лелеет в душе своей семя Дон Хуана? Все так же заворожена мыслью о мистическом материнстве, которое она для себя выдумала?

– Хозяин не любит пропускать спектакли о сеньоре Тенорио. Как и любому настоящему испанцу, ему нравится видеть, как все завершается отпущением грехов. По мне, так в глубине души он тоже надеется получить прощение.

Как бы мне теперь хотелось оказаться рядом с ней! Я вспоминал момент, когда она сидела, опустив голову, скрестив руки на коленях, чистая и истомленная любовью, – прямо ожившее «Благовещенье».

– Меня это, как вы понимаете, мало занимает. Я слишком хорошо знаю оригинал, поэтому версия Соррильи кажется мне примитивной. Но во время таких поездок я тоже по-своему развлекаюсь. В Испании есть кое-что и впрямь бесподобное: вина, еда, проститутки. Чудится, будто они тебя по-настоящему любят, несколько раз я почувствовал себя и вправду любимым! А одна так прямо по-настоящему влюбилась в хозяина. Ах, какая удивительная женщина! Мы познакомились с ней в дорогом ресторане. Высший класс! Красивая, деловая: она зарабатывала от тридцати до сорока тысяч песет в месяц и добрую половину припасала – пользуясь советами друзей, выгодно вкладывала деньги. Так вот, она вдруг решила, что мы бедствуем, и предложила хозяину все свое состояние. Но теперь – его стараниями – у нее отличный муж.

А разве Соня не может тоже выйти замуж? Разве нельзя представить такую картину: я смотрю на нее, а она сидит, опустив голову, сложив руки на животе, и признается, что беременна, по-настоящему беременна.

– Что вы намерены сегодня делать? – спросил вдруг Лепорелло.

– Ничего. Я вообще не понимаю, почему и зачем я тут.

– Ну, прежде всего, чтобы помочь Соне.

– Соне? Ах да, той девушке!

Лепорелло расхохотался:

– Точно так же ответила мне сегодня утром и она, каких-нибудь полчаса назад, когда я упомянул о вас: «Ах да, тот господин!» Но Соня говорила искренне, а вот ваше безразличие напускное. Ведь вы только что думали…

Я в бешенстве грохнул кулаком по столу:

– Катитесь ко всем чертям! Я сыт по горло вашими играми в чтение чужих мыслей! Знайте, ни малейшего восторга у меня эти фокусы не вызывают. Мало того, не так давно в Мадриде я посетил одну ясновидящую, бедную женщину, жалкую, как бездомная кошка, так вот, она подробно рассказала, о чем я думаю, только ей и в голову не приходило устраивать из этого спектакль.

– Я ее знаю, – невозмутимо бросил Лепорелло. – Она живет на улице Виктора Прадеры, в доме номер восемьдесят семь, а зовут ее Соледад. И нет ничего удивительного, что вас к ней занесло: среди ее клиентов много интеллектуалов. Она обладает великим даром.

– Ваше преимущество в том, что вы умнее.

– Да, гораздо умнее. Спасибо.

– Но если вы опять вздумаете намекать, что вы бес, я не стану с вами больше разговаривать.

– Так вы действительно в это не верите?

– Разумеется, нет.

– И вам действительно трудно в это поверить?

– Мне – трудно.

Лепорелло прошелся по комнате, не глядя на меня, будто пытаясь побороть горькое разочарование. Потом скрылся в гостиной, исчезнув из поля моего зрения, но я слышал его шаги, шум передвигаемых вещей, еще какие-то звуки. Вдруг его физиономия показалась в двери. Он снова надел шляпу, на лице его застыла маска комического отчаяния.

– А если мы примем молчаливый уговор: вы сделаете вид, что верите, а я сделаю вид, что верю, будто вы верите?

– Нет!

– Ну и бог с вами!

Он плюхнулся в кресло. И принялся что-то искать в карманах, но не находил, а может, только изображал поиски, чтобы потянуть время. Я чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Закурив, я сел за рояль и принялся разыгрывать гамму.

– Да прекратите же наконец!

– Вы сами сказали, чтобы я чувствовал себя здесь как дома!

– У вас дома нет рояля и никогда не было! Ваше бренчанье действует мне на нервы и мешает думать.

Он вскочил, подбежал к роялю и с грохотом захлопнул крышку.

– Извините. Я собирался вам кое-что сказать о связи между понятиями «быть» и «верить», а шум сбил меня с мысли. – И добавил уже совсем другим, искательным тоном: – Я хотел бы…

Он подтолкнул меня к софе и мягко усадил. Он опять сумел подчинить меня своей воле, но справедливости ради замечу: улыбка его была при этом не торжествующей, а покорной, почти раболепной.

– Так вот… «быть» и «верить». Очень важно, чтобы вы меня поняли правильно… вернее, чтобы вы нас поняли. То есть хозяина и меня.

– Да разве вам есть что сказать в свое оправдание?

– Мы не собираемся оправдываться, речь идет о другом – о смысле всей этой комедии. Допустим, мы с ним – два притворщика или, по-вашему, два мошенника… Разве вам не было бы любопытно услышать некую теорию на этот счет?

– Нет.

– Ну хотя бы одну фразу, и прекоротенькую, одну мыслишку?

Во взгляде его было столько униженной мольбы, что я сдался. Казалось, он вот-вот встанет передо мной на колени и начнет просить, молитвенно сложив руки, лобызая мои ботинки. Я даже испугался, что именно так он и поступит, испугался, что своим унижением он унизит и меня.

– Валяйте.

Он радостно хлопнул меня по плечу:

– Вот это другое дело! Так-то лучше! И задумайтесь – до чего легко сделать ближнего счастливым. А как бы я был счастлив, поверь вы, что я – Черный Боб, вселившийся в тело Лепорелло. Ладно, утешусь хотя бы шансом объясниться.

Он чуть отошел от меня и встал, облокотившись о рояль. Взгляд его устремился в пространство, а руки пришли в движение.

– Сам по себе человек – ничто. Одинокий человек – ничто. Человек – это всего лишь то, что думают о нем другие. Вы скажете, что нас с хозяином двое и нам достаточно верить друг в друга, чтобы обойтись без третьего лица, чья вера вполне может оказаться не больно крепкой. Но на самом-то деле нас вовсе не двое. Мы – два одиночки, каждый сам по себе. Ведь общение двоих непременно должно держаться либо на заблуждениях, либо на обманах, мы же с хозяином знаем друг о друге все. Так что я не могу заставить его поверить, будто я – бес, а он не может убедить меня, будто он – Дон Хуан. Но ежели в это поверит кто-либо другой, я и вправду сделаюсь бесом, а он – Дон Хуаном. Вы сейчас скажете…

Я перебил его:

– Чего ради вы вечно додумываете, что именно я скажу или заключу, если я ничего не говорю и выводов не делаю?

Он извинительно улыбнулся.

– Я воображаю некий спор. Привычка. Так что… вы сейчас скажете, что я прекрасно мог сам поверить, будто я – бес, как Дон Хуан мог поверить, будто он – Дон Хуан, но это означало бы самодостаточность, то есть – гордыню. Драма Сатаны именно в том и состоит, что он возжелал убедить себя самого, что он – Сатана, и не преуспел… Потому что…

Я снова перебил его:

– А вы, разумеется, и о драме Сатаны все знаете? Информация из первых рук?

Лепорелло схватил стул и уселся прямо передо мной. При этом он не сводил с меня глаз. Затем снял шляпу и швырнул на ковер.

– Теология, сеньор. Теология плюс знание человеческой натуры… и дьявольской. Итак, летим далее. Богу ведомо, что он – Бог, потому что он не только Один, но и Триедин. Но ежели ты один, как Сатана или любой обычный человек, и хочешь поверить, будто ты есть то, чем желал бы быть, ты должен раздвоиться и уверовать в себя как в постороннее лицо. Но вот беда: именно такая внутренняя вера и ведет к разрушению, когда ты раскалываешься на взаимозависимых субъекта и объекта веры: на существо-которому-нужно-чтобы-в-него-верили-чтобы-существовать и одновременно на существо-нужное-чтобы-верить-в-себя-самого. Так вот: одна часть человека, та, которая живет чужой верой в себя, чтобы и самой обрести веру, верит только в то, во что верит кто-то другой (то есть вторая половина), но при условии, если тот, другой, реален как личность – если он верит в себя самого. Но и второй половине, чтобы существовать, в свою очередь, нужна вера первой половины. Иначе говоря, между двумя половинами, на которые распадается индивид, должна возникнуть непрерывная система взаимной веры, непрерывная, как система зеркал, когда одно зеркало отражается в другом. Я верю в себя (то есть в тебя), потому что ты (то есть я) веришь в меня (то есть в тебя) …

Я не выдержал:

– Лепорелло, ради Пресвятой Богородицы! Вы совсем заморочили мне голову!

Он словно получил удар ногой под дых: резко согнулся пополам и чуть не упал.

– Умоляю! – выдавил он жалобным голосом. – Никогда больше не упоминайте при мне об этой Сеньоре!.. Обещайте…

– Раз это на вас так действует… Мне нетрудно…

Он вроде бы слегка успокоился. Даже выдавил из себя улыбку. Но в глазах еще жила тревога.

– Ладно, мне не удалось ничего вам объяснить. Но уверяю, тут нет моей вины. Вы не в курсе современной философской терминологии, потому и не можете уразуметь, о чем идет речь. Жаль. Но хотя вы так и не сумели уследить за развитием логической цепочки, попытайтесь все же вдуматься в вывод. Хозяину и мне, чтобы верить в то, что мы соответственно Дон Хуан и бес, нужно добиться, чтобы кто-то другой в это поверил. И чтобы убедить этого другого, мы и ведем себя соответственно, он – как Дон Хуан, а я – как бес.

– Что ж, лично вы с задачей справились. И ваш хозяин тоже.

Он подпрыгнул на стуле:

– Так почему же вы нам не поверили? Почему? Почему? – И, прежде чем я успел ответить, он поднес к моему лицу, чуть не попав мне в глаз, угрожающий и обвиняющий перст. – Я вам скажу. Вы не верите, что я бес, потому что вообще не верите в бесов. И точно так же вы не верите, что Дон Хуан на самом деле Дон Хуан и на нем лежит проклятие оставаться Дон Хуаном вечно, потому что вы не верите в вечную жизнь, как не верите и в Ад. Иначе с чего бы вам отрицать, что на хозяине лежит вечное проклятие?

– Да ведь вы никогда об этом не упоминали, – возразил я. – Вы только говорили…

– …что он – Дон Хуан, а я – бес. Согласен. Ложь не была полной, но хорошая ложь и должна подаваться порциями, постепенно, на манер искусно выстроенного повествования. Так вот: расскажи я вам все сразу, погрешив против элементарных эстетических законов, вы бы ничему не поверили. Да, друг мой, вам пора подумать о том, насколько искренна, усердна и глубока ваша вера… Вот вы якобы верите в дьявола, но встреться он вам на улице, никогда не признаете, что это дьявол; вы якобы верите в преисподнюю и вечное проклятие, а покажи вам проклятого человека – вы обзовете его шарлатаном. Но, скажем, с метафизической точки зрения: разве мне так уж невозможно оказаться бесом? А моему хозяину – Дон Хуаном Тенорио? Ведь сейчас я веду речь не о существе бессмертном, нет, просто об умершем человеке, переступившем порог Вечности. Вы же не станете спорить: пока человек дышит, он меняется, он может совершенствоваться, исправлять ошибки, раскаиваться в содеянном либо упорствовать во грехе; но смерть запечатлевает определенный его образ, закрепляет то, каким он был в момент смерти; раз Дон Хуан умер, будучи Дон Хуаном, таким ему и оставаться на веки вечные, и в этом будет состоять наказание, проклятие. По справедливости, он так и должен пребывать в мире, множа свои подвиги. Вы теперь думаете, что мертвые вот так просто по земле не ходят, но почем вам знать, где ходят мертвые? Всякий истинно верующий должен без каких-то доказательств допускать, что человек, севший рядом с ним в автобусе, может оказаться проклятым грешником, несущим бремя своего проклятия.

Я снова прервал его:

– Да я ничуть не сомневаюсь, что вы с хозяином позаботились о крепких теологических подпорках для своего фарса. И все же…

– И все же… признайтесь, что не поверили мне, потому что не верите ни в дьявола, ни в вечную жизнь. И равным образом не поверили бы, случись вам своими глазами увидеть чудеса или даже испытать их на себе.

– Ладно. К чему вы клоните? Что вам от меня нужно?

– Мне? Помилуйте, абсолютно ничего. Я лишь хотел показать, насколько шатки самые глубокие ваши убеждения. В иные времена наша с хозяином проделка была бы встречена с большим доверием. Инквизиция отправила бы нас на костер.

Я ответил, что тема начала мне надоедать.

– Мне тоже. Что ж, сдаюсь и признаю свое поражение. Но и вы проявите снисходительность и позвольте мне напоследок чуть потрепыхаться. А я, в свою очередь, открою вам секрет: такое случается с нами не впервые. Ведь мы с хозяином уж не один век ломаем эту комедию! А теперь представьте: скольким людям мы были вынуждены открыть правду! Увы, с иллюзиями давным-давно покончено! К тому же унижение сокрушает веру и губит воображение. Не знаю, не знаю, что уж с нами будет дальше…

– С вашим хозяином и лично с вами?

– Нет, друг мой, с людьми.

– Что будет с вами, не знаю, что касается меня, то, скорее всего, сегодня же вечером я сяду в поезд и отправлюсь в Ирун.

– На какие деньги?

– Одолжу в посольстве.

– Не делайте этого. Не уезжайте. Вы готовы отказаться от Сони в угоду болезненному самолюбию? Соня вам нравится, девушка она замечательная, и если вам удастся излечить ее, из нее выйдет великолепная жена. Но, друг мой, во все времена женщин исключительных приходилось завоевывать, прилагая немалые усилия. В Средние века их надо было освобождать от драконов, а ветхозаветный Товит бился за свою любимую со злым духом. Если вы любите Соню, сделайте хоть маленькое усилие.

– А если я его не сделаю?

– Много потеряете в собственных глазах. Вы не сможете ее забыть, станете пенять себе за малодушие, но будет уже поздно, вы попытаетесь вернуть ее, но шанс будет упущен, и остаток жизни вам придется провести в печали и тоске, презирая себя. Вам пора жениться. Конечно, вы можете этого не делать, но одна история, когда холостяком остается мужчина, который не встретил «свою» женщину, и другая – когда встретить-то он ее встретил, да вот своей сделать не сумел.

– А кто может мне гарантировать, что Соня – как раз та самая женщина…

– Но вам же подсказывает сердце! И если вы чуть напряжете свои умственные способности, вас в этом убедит и здравый смысл… Надеюсь, у вас сохранилась хоть крупица здравого смысла?

Он налил еще одну рюмку виски и протянул мне:

– Ну же, решайтесь. А пока сообразим что-нибудь насчет денег. Я бы вам предложил некоторую сумму в долг, но, зная вашу щепетильность, предпочитаю указать путь, как можно их заработать. Помните вчерашнее казино?

– Вы полагаете, я пойду играть на те гроши, что у меня остались?

– Я полагаю, что мы устроим вам боевое крещение. Сколько у вас денег? Я вам даю столько же – и прибыль мы делим пополам. Нам с хозяином тоже нужно пополнить кассу.

– Я никогда в жизни не играл.

– Вот сегодня и попробуете. Новичкам всегда везет. Ну, чем вы там располагаете?

Он достал свой бумажник и принялся пересчитывать содержимое; я, в свою очередь, глянул, сколько оставалось у меня. Я снова начинал ощущать, как меня обволакивала, подчиняла себе его воля, подталкивая к тому, чего он желал от меня добиться.

С небольшой суммой в кармане и весьма расплывчатыми инструкциями он оставил меня у дверей казино, прежде попросив портье проводить меня в зал, где вторые сутки шла игра в баккара. Я попал в плохо освещенное помещение. Там вокруг стола сидели дюжины полторы мужчин и женщин; они провели бессонную ночь, почти все были в вечерних туалетах, все походили на привидения – молчаливые, почти неподвижные, только руки хватали фишки или передвигали карты…

Я сел, принесли фишки, я сыграл и выиграл. Снова поставил и снова выиграл. Поставил в третий раз и опять выиграл. Я не понимал, что именно происходит. Какой-то человек доставал карты из коробочки, я почти не глядел на то, что он мне давал, и гора фишек росла передо мной. Ничего особенного, всего каких-то тридцать тысяч франков – ведь и моя начальная ставка была маленькой.

– Уходите, пожалуйста, уходите, – прошептал мне на ухо женский голос. – Уходите же.

Не поворачивая головы, я спросил, не нарушу ли я тем самым неведомые мне правила.

– Да нет. Никто ничего не скажет.

Я поднялся, а она взяла меня за руку и потянула к стойке бара. Это была женщина лет тридцати, красивая, яркая, хорошо одетая, но в ней явно ощущался налет декадентства, ее уже начало заглатывать какое-то неутолимое душевное беспокойство, а может, какой-то порок.

Она села рядом и с жаром заговорила. Я плохо понимал ее слова – ее очень быстрый французский, но по тону можно было предположить, что она изображала женщину, охваченную внезапной любовью. Я вспомнил о своих тридцати тысячах франков, во мне проснулась провинциальная подозрительность, и я насторожился. Но она ничего не просила: продолжала говорить, и когда я попытался встать, не стала задерживать меня, а тоже поднялась и потребовала пальто. Тут она открыла сумочку, чтобы отыскать номерок, и я увидал внутри толстую пачку денег – женщина не пыталась спрятать их от посторонних глаз, и сумочка даже простояла несколько минут на столе открытой.

– Вы тоже в выигрыше? – спросил я.

– Нет, я очень богата.

На улице к ней подошел, держа фуражку в руке, важного вида шофер.

– Хотите, я подвезу вас куда-нибудь? – спросила она. – Или вы предпочитаете прогулку по Булонскому лесу? Тогда вам придется подождать, пока я сменю платье.

Она пригласила меня в большой черный автомобиль и продолжала говорить все то время, пока мы неслись по парижским улицам. Потом машина остановилась у очень респектабельного дома, и дама попросила подождать ее несколько минут. Вернулась она быстро, уже в обычном костюме, и велела шоферу отвезти нас в Лес. Но больше ко мне не обращалась. Правда, она поглядывала на меня – сперва исподтишка, потом в упор и с явным изумлением. Наконец она воскликнула:

– Разве вы – тот же человек, что и полчаса назад? Вы на самом деле тот самый человек?

Я ответил, что вроде бы да.

– Не может быть! Ни один человек не способен так преобразиться, я хочу сказать, так быстро…

– Я вас не понимаю.

– Ах! Какая разница! Я и сама не понимаю, что происходит.

– А что же все-таки происходит?

– Полчаса назад, когда вы сели за игорный стол, я уже собиралась встать и отправиться домой, ночь, к сожалению, сильных впечатлений мне не подарила. Я хотела спать, все мне опротивело. Но тут я увидала вас и почувствовала себя околдованной – это слово вполне подходит. В вас было что-то необычное, хотя я затруднилась бы объяснить, что именно, и это что-то мгновенно подействовало на меня. Я уже не могла отойти от вас ни на шаг, повела себя совершенно безрассудно. Да, иначе как чарами это не назовешь, и существовали они до того момента, пока я не вернулась в машину и не глянула на вас снова. Сперва я решила, что передо мной совсем другой человек.

– А не могли бы вы объяснить, в чем же состоит перемена?

– Могу, разумеется! Вы – абсолютно заурядны, а тот – тот был существом исключительным.

Я засмеялся и попросил, чтобы она велела шоферу остановить машину.

– Вот теперь вы попали в точку. Но смею вас уверить, что моей вины в случившемся нет.

– Наверно, я стала жертвой галлюцинации. Может, это из-за наркотиков.

– Да, наверно, так.

Она казалась по-настоящему раздосадованной. Даже не протянула мне руки на прощание. Так что я остался один на незнакомой улице, а автомобиль стремительно умчался. Случай не посеял во мне обиды или даже неприятного осадка, скорее позабавил. Хотя я и не забыл проверить, на месте ли мои тридцать тысяч франков. Они по-прежнему лежали в кармане. Делать было нечего, и я двинулся куда глаза глядят, но за первым же поворотом натолкнулся на красную машину Лепорелло, словно он меня там специально поджидал.

– Садитесь, садитесь, – бросил он, а когда я устроился рядом с ним, протянул руку: – Пятнадцать тысяч франков – мои.

Я отдал ему деньги, он их спрятал.

– Ну что? Получили по носу?

– На самом деле вовсе не я, а…

– Вы, вы. Именно вы. А вот в баккара выиграл и даму приворожил – мой хозяин.

– Ваш хозяин? – Я расхохотался.

– Ничего смешного тут нет! Душа моего хозяина, покидая его тело, вселяется в ваше. Поэтому вы и выиграли, поэтому произвели потрясающее впечатление на даму, а потом, вспомните-ка – ведь безо всяких видимых причин, да внешне ничего в вас и не могло измениться, – она почувствовала жестокое разочарование. А все потому, что несколько минут назад кое-что действительно изменилось.

– Ну разумеется! Душа Дон Хуана вернулась обратно.

– Совершенно верно. О чем я сожалею, и, поверьте, искренне сожалею – без его помощи вам будет трудно завоевать Соню Назарофф.

Я снова рассмеялся. Беззлобно и без тени обиды: ситуация по-прежнему забавляла меня.

– По-вашему получается, что Соню Назарофф может покорить только Дон Хуан?

– Только с помощью самого Дон Хуана вам удастся изгнать его из Сониной памяти.

– Но тогда можно обойтись и без меня. Любой уличный бродяга справится с делом, если только в его плоть вселится непоседливая душа Дон Хуана.

– Ну а дальше?

– Что дальше?

– Вот именно, дальше-то что, я вас спрашиваю? Вы полагаете, что мы можем отдать Соню в руки любого уличного бродяги? За кого вы принимаете моего хозяина? – Он завел мотор и, пока машина ехала, хранил молчание. – Вчера я сказал вам, что хозяин выбирает преемников очень и очень тщательно. Они, разумеется, не всегда сопоставимы с ним самим, это неисполнимо, но непременно достойны той женщины, чью судьбу хозяин устраивает.

Я собирался было поблагодарить его за оказанную честь, но вовремя спохватился:

– Помилуйте, ведь мы только что условились: вы – не Лепорелло, а ваш хозяин – не Дон Хуан.

– Но нам же надо называть себя какими-то именами. А так вы меня отлично понимаете. Но если вас это раздражает…

Он глянул на меня, но умудрился проделать это, не поворачивая головы, и мне почудилось, будто в то время, как один его глаз обратился в мою сторону, другой продолжал следить за дорогой. Впечатление было отвратительное. Наверно, что-то подобное мы испытываем, столкнувшись с человеком, который умеет заставить две половины своего тела жить независимой жизнью – когда каждая совершает движения по собственной прихоти. Но мысль эта едва успела мелькнуть у меня в голове, ибо его дурацким образом скошенный глаз уже вернулся в нормальное положение, а меня отвлекло кое-что другое. Этим кое-чем был двухместный автомобиль Сони.

Лепорелло остановил машину:

– Вот мы и прибыли.

– Вы на самом деле думаете, что я отправлюсь к Соне?

– Это уж на ваше усмотрение. Я вас покидаю, и, возможно, мы больше никогда не увидимся. Жить в квартире хозяина можете сколько угодно, но при одном условии: вы беретесь спасти Соню. Ежели отказываетесь – освобождайте квартиру и отправляйтесь в Испанию. Ежели решите остаться – я позабочусь обо всем необходимом. К тому же – пойду и сыграю на те деньги, что выиграли вы, и половину полученного отдам вам, ровно половину, ни на сантим больше: вам этого с избытком хватит на то, чтобы жить в праздности и пригласить куда-нибудь Соню. И сделайте милость, забудьте ваши мелкобуржуазные предрассудки, которые запрещают тратить деньги, не заработанные своим трудом. Почувствуйте себя хоть на несколько дней богатым человеком. Разве не об этом втайне мечтает каждый обыватель?

Он резко вытолкнул меня на тротуар. Не успел я глазом моргнуть, как машина его умчалась.

7. В тот миг из всего сказанного им напоследок до меня дошло лишь одно: мы больше никогда не увидимся, и, по правде говоря, мне как-то сразу взгрустнулось, я вдруг понял, что успел привязаться к нему, и я даже бросился было вслед за машиной и прокричал, чтобы он вернулся, мол, нам нет нужды расставаться, мы, конечно, частенько ссорились, но это не помешает нам в любой день снова встретиться и съесть вместе блюдо спагетти. Стоит ли говорить, что и бежал я, и кричал напрасно – слишком поздно спохватился, и он не мог меня услыхать.

И вот я снова стоял перед Сониным подъездом, стоял и не знал, на что решиться. Я испытывал неприятное чувство, будто меня лишили всякой помощи, когда я больше всего в ней нуждался. Рядом с подъездом застыл открытый двухместный автомобиль, и в тот момент он представился мне красноречивым символом – символом того, что сам я никогда не смогу дать Соне. Ведь если поразмыслить, все случилось по воле некоего праздного человека, скорее всего, весьма богатого, который, подобно героям романтических сочинений, мог позволить себе тратить все свое время без остатка на любовные приключения – даже на столь причудливые и хитроумные, как история с Соней; но, с другой стороны, только такая женщина, как Соня, тоже очень богатая, могла угробить два месяца целиком на роман с каким-то безумцем – безусловно, благодаря регулярным денежным переводам от отца, шведского стального магната. Эти деньги дали ей возможность забыть обо всем, кроме изысканного любовного приключения, больше ни о чем не думать. Соня занимала элегантную квартиру в XVI округе, имела в своем распоряжении дорогую машину, и весь ее образ жизни свидетельствовал о том, что она не знала ни малейших материальных затруднений. А я? Я был скромным интеллектуалом из страны, где интеллектуалы зарабатывают мало, к тому же принадлежал к нации бедной и гордой, чьи нравственные законы зиждились на чувстве независимости и бедности. И законы эти повелевали мне сказать: «Машина куплена не мною, поэтому она оскорбляет меня».

Кажется, с тех пор как меня закрутило в эту историю, я только теперь в первый раз крепко задумался о реальной ситуации и о том, во что конкретно эта ситуация могла вылиться. По логике вещей, теперь, соизмерив обстоятельства, я должен был зашагать прочь вниз по улице, зажав в углу рта сигарету и напевая про себя прощальную песню. Но я так не поступил. И не потому, что второй вариант – надежда найти рядом с Соней свое счастье – показался мне вполне достижимым, нет, просто вдруг, без всякой видимой причины, я почувствовал себя сильным и дерзким, почувствовал внутреннюю готовность сразиться с любыми трудностями, ко мне даже пришла уверенность, что я вполне способен заработать достаточно денег, чтобы подарить Соне скромный автомобиль. Можете мне поверить, в тот миг грудь моя самонадеянно выпятилась, я гордо и вызывающе вскинул голову – словом, имел вид фанфарона, который нетерпеливо поглядывает кругом в поиске повода для драки. Ах, как я желал, чтобы кто-нибудь наступил мне на ногу, – в ответ я бы запросто сломал наглецу шею и как ни в чем не бывало пошел своей дорогой! Но увы, когда я шагнул в вестибюль Сониного дома, там не оказалось ни души.

Соня открыла мне дверь. На ней были черные брюки и зеленая шелковая блузка, волосы свободно падали на спину. Она была очень красива. Увидев меня, Соня улыбнулась, и, кажется, впервые улыбнулась не просто в моем присутствии, а именно мне, лично мне. Улыбнулась с очаровательной искренностью и совершенно доверчиво.

– Вы? – И отступила, пропуская меня в квартиру. Она продолжала улыбаться и в то время, как протягивала мне руку. – А я думала, что вы уже уехали!

– И радовались этому?

– О нет! Просто я так думала.

Я вручил ей пальто и шляпу. Она бросила их на софу в холле и, как и в день моего первого визита, двинулась впереди меня по коридору. В гостиной на сей раз все было прибрано, даже стояли два или три свежих букета.

– Знаете, а я рада вас видеть! И это удивительно! Я почти не вспоминала о вас, а вот теперь… – Она смотрела на меня. Впервые смотрела именно на меня, как на человека, который что-то для нее значил или начинал что-то значить. – А вот теперь… хотя это легко объяснимо. Только вы знаете мою тайну. И о некоторых очень важных для меня вещах я могу поговорить только с вами.

– Вы уверены, что я именно за этим и пришел?

– А за чем же?

Я замялся. Сел, зажег сигарету, а Соня ждала ответа, глядя на меня без тени досады, с любопытством.

– Я пришел спасти вас от Дон Хуана!

– А я не желаю, чтобы меня спасали! Теперь я вполне счастлива. – Она обвела рукой комнату, и жест относился и к обстановке, и к ней самой. – Взгляните. Все приходит в порядок, и я тоже прихожу в порядок. Мне будет легко и дальше жить так. Я поняла: раньше в моей жизни чего-то не хватало, теперь я это что-то обрела. – Она скрестила руки на груди и опустила глаза. – Оно у меня в сердце. Никому не под силу отнять это у меня.

– Я пришел сделать это.

– Зачем?

– Не только чтобы освободить вас из-под власти призрака, но прежде всего, чтобы завоевать для себя. Такие поступки совершаются либо ради любви, либо не совершаются вовсе.

Она взглянула на меня с изумлением:

– Так вы… меня любите?

– Да.

– Ах, мне очень жаль! Но я не могу полюбить вас, не могу.

Как ласково она произнесла эти слова, как боялась причинить мне боль! Она опустилась на ковер, встала на колени – но в позе ее не было мольбы, видно, она просто к ней привыкла – и протянула ко мне руки в знак полной своей искренности:

– Вы должны понять. Я – влюблена.

– В кого?

– В Дон Хуана.

– Вы надеетесь когда-нибудь снова встретиться с ним?

– О нет! Да это мне и не нужно! Я счастлива уже тем, что люблю. Трудно объяснить, но для меня это совершенно новое чувство, словно я открыла: по-настоящему живешь, только когда живешь ради другого существа.

– Но не ради призрака!

– Пусть так, раз я счастлива…

– Очень скоро, проснувшись утром, вы обнаружите, что обманывали себя, что выдумали себе любовь, которой в действительности не испытываете, только чтобы исцелить раненое самолюбие.

Она засмеялась:

– Нет! Я вовсе не самолюбива. Да и все это слишком сложно для меня. Я просто люблю, люблю… как любит обычная девушка.

– Но кого?

– Я вам уже сказала.

– Спешу сообщить, что нынче утром Лепорелло признался мне: они с хозяином – два фигляра. Все, что они говорили и делали, – плутовство, обман.

– Но ведь все, что пережила я, – самая настоящая правда и случилось на самом деле.

– Разумеется. Ваши восхитительные чувства были реальными, потому что сами вы восхитительны. Но вот причина, их пробудившая…

– Причина!

Она буквально подпрыгнула, и очень изящно. И, стоя передо мной, смотрела очень грозно.

– Никто лучше меня этой причины не знает, и никто не вправе оспаривать ее реальность! А имя ей можно придумать какое угодно…

Вдруг она запнулась:

– К тому же ведь это вы назвали имя. Мне в нем нужды не было.

– Ну имя-то особой роли здесь не играет. Я хочу спасти вас не от имени, а от того, кто под ним скрывается.

– Неотразимый мужчина. Мужчина, которого мне не суждено больше увидеть, хотя он и сделал меня счастливой на всю оставшуюся жизнь. От этого, от счастья, желаете вы меня спасти? Зачем?

– Потому что вы нужны мне.

Боже мой! Я слушал себя и не верил собственным словам, тому, с каким спокойствием, с какой уверенностью я отвечал на взгляд Сони и оспаривал неоспоримые доводы. Видно, со мной случилось что-то удивительное. В нормальном состоянии я вел бы себя совсем иначе. Я очень робок и, главное, остерегаюсь навязывать свое мнение другим. Я всегда уважал чужую свободу и никогда не позволил бы себе просить женщину отказаться от счастья, чтобы сделать счастливым меня самого. Мое нынешнее поведение абсолютно не вязалось с моим нравом, и, поняв это, я в душе устыдился: ведь и внешность моя, надо думать, теперь тоже была чужой. Я припомнил слова Лепорелло. А что, если и вправду душа Дон Хуана перелетела из его тела в мое и, обосновавшись тут, передала мне его решительность и самоуверенность? Ладно. Само собой разумеется, я не верил, что подобное возможно в буквальном смысле – в смысле перемещения чьей-то души в пространстве, но ведь может быть, что я теперь действую под влиянием какого-то внушения или гипноза и выполняю чужую волю. Допустив подобный вариант, я почувствовал острое желание вновь сделаться самим собой и произносить свои собственные, пусть и не такие гладкие, фразы. Ведь я по-настоящему любил Соню, и для меня было унизительно пользоваться взятыми напрокат словами. Но я не знал, как опять стать самим собой. Из-под маски внешней самоуверенности начал пробиваться голос моего отчаяния: так каторжник ударяет цепями о камни, но из железа летят лишь бесполезные искры. И тут в какой-то тайной глуби, куда, видно, не добралась та перелетная душа, родилась идея:

– Послушайте, мадемуазель.

Кажется, я сказал это очень властным и резким тоном, совершенно мне чуждым, так что Соня опешила и даже слегка испугалась:

– Что с вами?

– Я прошу вас выслушать меня. Я должен кое-что вам объяснить, и, возможно, слова мои прозвучат бесцеремонно. Постарайтесь не обращать на это внимания и ответьте с полной откровенностью. Вы быстро поймете, к чему я клоню.

– Спрашивайте, что вам угодно.

– Всего пару дней назад или, скажем, вчера вы бы ответили мне так же покорно?

– Не знаю.

– Вспомните, пожалуйста. Вспомните, какое впечатление я на вас произвел, что вы обо мне думали до сих пор? Разве вы не отнеслись ко мне, как к некоему предмету, который случай – или, если угодно, судьба – бросил на вашем пути?

– Вы правы.

– Разве был я для вас вчера, позавчера, все то время, пока мы были вместе, пока мы разговаривали, чем-то большим, чем простым статистом?

– Нет, не были.

– А несколько минут назад, когда вы открыли мне дверь и улыбнулись очаровательной улыбкой, так по-человечески, как вы улыбались только Дон Хуану, почему вы это сделали?

– Не знаю.

– Вы заметили какую-то разницу между человеком, который вчера вместе с вами искал Дон Хуана, и сегодняшним гостем?

Соня отпрянула, отступила на несколько шагов назад, стала вглядываться в меня с нарастающим изумлением, тихо вскрикнула и тотчас подавила крик.

– Вы стали другим, правда?

– Вот именно. Но в какой-то мере я остался и самим собой.

Я поднялся и шагнул к Соне, почти приперев ее к подоконнику. Она смотрела на меня удивленно, едва ли не испуганно. Как легко было догадаться, она совсем растерялась, на нее накатила тревога, скорее всего, пока еще бессознательная.

– Да не бойтесь вы. Мои жесты и весь этот внешний лоск, да и сама манера говорить наверняка мне не принадлежат, но слова-то остались моими, и говорю я то, что хочу.

– Что вам нужно?

– В первую очередь, чтобы вы не поддавались на обман и сумели отличить во мне фальшивое от настоящего.

Ответ поразил Соню настолько, что она рассмеялась:

– Но если дело обстоит так, зачем вам понадобилось меня обманывать?

– Мне это не нужно. Все сказанное до сих пор – чистая правда: я люблю вас и хочу спасти от Дон Хуана. Но говорилось это… словно устами другого человека. Выслушайте меня до конца, не перебивайте. Всего полчаса назад мне сообщили, что душа Дон Хуана переселилась в мое тело, а вместе с ней в меня перелились и кое-какие из его выдающихся достоинств. Понимаю, насколько глупо это звучит, но факт остается фактом: под каким-то, видимо, гипнотическим, воздействием я обрел смелость и даже шарм, которых прежде был начисто лишен, благодаря чему вы встретили меня улыбкой, а смелость помогает мне вести разговор таким вот образом и без стеснения открыть вам всю правду. Не в моей воле избавиться от этого морока, зато я могу рассказать вам обо всем, предупредить, что на самом деле я не такой – отнюдь не дерзкий, не сердцеед, напротив, уж на кого, на кого, а на Дон Хуана я похож меньше всего: ведь я – весьма застенчивый и не слишком уверенный в себе человек. В обычном состоянии я не рискнул бы признаться вам в любви. Теперь – дело другое. Мало того, теперь я наверняка сумел бы добиться своего, сумел бы завоевать ваше сердце. Только вот рано или поздно вся эта показная привлекательность слетит с меня, я снова стану собой, и что тогда? Нет, я неспособен обмануть женщину, а это было бы обманом.

Эффект от моих слов оказался сильней, чем я мог надеяться. По мере того, как я говорил, словно колдовские чары обволакивали Соню, ее пленяла сросшаяся с ними приманчивая форма, которая маскировала их непритязательную суть. Речь моя завораживала ее и точно притягивала ко мне. Когда я замолчал, она положила руки мне на плечи. И руки ее делались все нежнее, а в глазах запылал огонь, и лицо озарилось светом, какого я до сих пор не видел. Словно она уже успела полюбить меня. Это было так неожиданно, так стремительно… Я смутился. Что не помешало мне вполне трезво просчитать: ее внезапный порыв явился точно в момент, когда я достиг вершины вдохновения и должен был выглядеть особенно привлекательным. И в такой четкой синхронности мне почудился некий наигрыш, она показалась мне подозрительной, и я начал прикидывать, не подстроено ли все заранее, нет ли здесь какого злого умысла. А вдруг Соня участвует в их комедии, вдруг действует заодно с Дон Хуаном или, по крайней мере, с Лепорелло. Тогда все вставало на свои места: не только эта вот неправдоподобная влюбленность, которая засветилась в ее взгляде, но и предыдущие эпизоды, вся очевидная странность некоторых ее мыслей, явная литературность событий. Соня играла комедию, в которой мне отводилась роль простака и шута. Женщина из казино, скорее всего, тоже была с ними заодно.

Я решил держаться начеку и дальше продолжать играть свою роль, но не забывая, что это была именно роль, а потом сделать неожиданный финт, спутать им все карты и устроить совсем иной финал.

– Великолепно, – сказала Соня.

– А теперь прошу вас – отойдите, ведь это не ко мне протянуты ваши руки.

Она отшатнулась. И как-то смешалась.

– Я вас не понимаю.

– Что ж тут не понимать.

– Вот они – мои руки, а вот – ваши плечи. Мои руки лежали на ваших плечах, а я стояла перед вами. Разве вы не сказали, что любите меня?

– Сказал.

– Но, продолжи вы и дальше свою невероятную исповедь, вы покорили бы меня окончательно, разве не так? Вспомните, что случилось мгновение назад: ведь я, пожалуй, вот-вот пала бы к вам в объятия.

– Так что из того?

– Разве любовь ваша стремится не к этому?

– Не в такой форме.

– А в какой же?

– Чтобы утром вам никогда не пришло в голову спросить: а тот ли самый человек проснулся рядом с вами, что заснул вечером на вашем плече.

– Но разочарование-то испытаю я, а не вы.

– Вот в этом все и дело: я не хочу вас разочаровывать.

– А чего же вы хотите?

– Чтобы и в самое первое утро, и в каждое следующее, и в каждый следующий день вы убеждались: я лучше Дон Хуана, но главное – я совсем не похож на него.

– Если я правильно поняла, вы толкуете о долгой любви, соединении наших судеб навсегда…

– Разумеется, я имею в виду семейный союз.

– Но тогда о какой любви может идти речь!

– Много вы в этом понимаете!

Я отпрянул от нее. Она хотела было снова приблизиться ко мне, но я остановил ее жестом:

– Нет. Лучше не делайте этого. Я ухожу и больше сюда не вернусь. По крайней мере, пока не смогу завоевать вас своим собственным оружием.

– Да поймите, тогда вы, скорей всего, ничего не добьетесь! Вот мне подумалось: такой, как сейчас, вы смогли бы дать мне то же самое, что сулил Дон Хуан, но стань вы другим…

– Я, мадемуазель, никогда не собирался заменять собой Дон Хуана.

Я вышел, оставив ее с новым вопросом на устах. По правде сказать, я не вышел, а выбежал и, спускаясь по лестнице, чувствовал, что остатки мужества покидают меня, что я трус и слабак, рохля и недотепа, каким был всегда. Что ж, пусть будет так! Я долго бродил по парижским улицам, не замечая, где я и куда направляюсь. Было уже совсем поздно, когда я ощутил усталость, голод, а заодно и способность управлять собой. За эти часы мне припомнилась вся моя жизнь, и я попытался подвести некоторые итоги: она представилась мне не такой уж никчемной, какой казалась прежде; я пришел к выводу, что мои скромные достоинства вполне могли посягнуть на соперничество с достоинствами Дон Хуана.

Я съел в каком-то ресторанчике дешевый ужин и на такси добрался до своего временного пристанища. Медленно одолевая лестницу, я вдруг снова ощутил, как существо мое преображается. Но теперь я становился вовсе не задиристым петушком, каким был несколько часов назад, нет, на меня опять волной накатили чужие воспоминания, они теснились в моей памяти, как, вероятно, теснятся образы в голове умирающего человека. Они переполняли меня и властно требовали, чтобы я рассказал о них. Я бы никогда не подумал, что возьмусь за это, и тем не менее повиновался: в тишине романтической гостиной, где плавали ароматы минувшего, я сел за стол, за которым, наверно, и писал великий поэт – тот, кого я преданно любил и кто тоже жил во власти воспоминаний. Не знаю, сколько времени выполнял я роль медиума, чьей рукой водили потусторонние силы, не сумел бы я сказать, и когда именно закончил писать, когда лег спать. Утром, разбуженный Лизеттой, я кинулся к письменному столу и нашел на нем аккуратную стопку – в ней было несколько дюжин листов, исписанных моей рукой. Первые строки гласили: «У меня больше воспоминаний, чем было бы, проживи я тысячу лет» («J’ai plus de souvenirs que si j’avais mille ans»). Строку я позаимствовал у моего друга Бодлера, с которым слишком поздно познакомился: он уже успел написать прекрасное стихотворение о моем сошествии во ад и размышлял над драмой, которую написать не успел, – о моей смерти. Для моего друга Бодлера я был человеком меланхоличным и скучающим, правда, симпатичным…»

Таким вот было вступление, оно занимало еще несколько строк, а потом я вел речь о семействе Тенорио из Севильи.

Глава четвертая

Дон Гонсало. …Как свое сдержал я слово,

Так и ты сдержи свое.

Дон Хуан. Я ведь вам уже ответил,

Что не посрамлю свой род.

Я – Тенорьо.

Дон Гонсало. Я ж Ульоа.

Тирсо де Молина. Каменный гость[20].

1. «Так много помню я, как живший сотни лет!..»[21] Строку я позаимствовал у моего друга Бодлера, с которым слишком поздно познакомился: он уже успел написать прекрасное стихотворение о моем сошествии во ад и размышлял над драмой, которую написать не успел, – о моей смерти. Для моего друга Бодлера я был человеком меланхоличным и скучающим, правда, симпатичным. Сам же Шарль настолько нравился мне и ум его был столь остр, что я не рискнул открыть ему свое истинное лицо, хоть он и принадлежал к числу тех немногих, кто мог бы меня понять. Я не открылся ему только потому, что хотел, чтобы он и впредь верил, будто я умер именно так, как он себе это вообразил, и мое сошествие во ад происходило так, как он это описал:

Mais le calme héros, courbé sur sa rapière,

regardait le sillage et ne daignait rien voir[22].

Да, именно так все и было бы. Если бы было. Вот только врата ада затворены для меня крепко и неумолимо – как и врата небесные. Однажды я намекнул Шарлю, что, возможно, Дон Хуан вовсе не умер. На что он ответил: Дон Хуан нес смерть в самой душе своей, он не был Вечным жидом и, ежели существовал на самом деле, непременно попал в преисподнюю. Но смею вас уверить, Дон Хуан, придуманный Бодлером, это был сам Бодлер; и смерть, которую он мне приписывал, была его собственной смертью. Он полагал – или боялся, – что погубил свою душу, а оттого и Дон Хуана причислял к проклятым на веки вечные. По правде же говоря, трудно отыскать двух более непохожих людей, чем Бодлер и я. Различия коренятся уже в нашем происхождении. Я – отпрыск самого знатного в Севилье рода. Мы, Тенорио, собственно, и отвоевывали Севилью, за что король пожаловал нам изрядные владения, приличные положению нашего семейства, ведь к той поре мы уже звались кабальерос и с незапамятных времен имели родовое гнездо в Галисии. Бодлер же был буржуа, и такими, как он, аристократы пренебрегали; но он сумел возвыситься – благодаря духу своему, а не крови, благодаря неудержимому стремлению к утонченности, благодаря мудрости и высокомерию. Так что он был в своем роде конкистадором, первопроходцем, я – наследником.

Есть еще одно отличие: Шарль в раннем детстве потерял отца и жил под ревностной материнской опекой. Моя мать, донья Менсиа Оссорио, умерла родами, произведя меня на свет, и детство я провел при отце, который любил меня, конечно, но на свой манер, так и не сумев простить смерть супруги. Пожалуй, именно поэтому Шарль всю жизнь гонялся за юбками, оставаясь рабом плоти. Я же, напротив, никогда не покорился ни одной женщине. Его любовный опыт настолько отличался от моего, что, беседуя о женщинах, мы с трудом понимали друг друга, словно каждый вел речь о чем-то своем. И все же Шарль хоть и по-своему, но постиг глубокую и мучительную тайну человеческого тела.

Однажды я спросил его: как он представлял себе исходную точку в судьбе Дон Хуана? Он ответил, что никогда об этом не задумывался и, скорей всего, начало там было самое заурядное. Но я хотел, чтобы он все же поразмыслил над этим, и два-три дня спустя он сказал: «Дон Хуан был влюблен в свою мать». Иными словами, он объяснил себя самого, собственное донжуанство. Я заметил: «Возможно, вы и правы, возможно, так оно и было» – и спорить не стал. Он приписывал герою несчастное и несвободное детство, что было не столько фантазией, сколько памятью о собственных ранних летах.

Меня по-настоящему опечалило, когда помрачился этот яснейший из умов, опечалила смерть этого замечательного человека, но я еще и позавидовал ей. На погребении кто-то рядом со мной обмолвился, что безумие и смерть явились ему карой Господней за гордыню. Но я-то знаю: это была не кара, а милость, ибо таких людей, как Шарль, Господь лишает рассудка, когда они подступают к черте, за коей начинается постижение самой сокровенной тайны бытия, лишает рассудка, дабы уберечь от ужаса при столкновении с Истиной. Годы спустя нечто подобное случилось с Фридрихом Ницше.

Удивительно, что Шарль без должного внимания отнесся к истокам моей истории. Он намеревался описать лишь драму моей гибели. Вообще-то поэтов всегда манил этот эпизод – мое фанфаронство, когда я пригласил к себе на ужин Командора. Но тут надобно прояснить одну деталь: фанфаронством это выглядело в глазах того, кто меня придумал, и тех, кто ему следовал. На самом деле бахвальством там и не пахло, а вот дерзости было предостаточно. И началось все не с приглашения, а с вопроса. Приглашение невольно сорвалось у меня с языка; я уже успел позвать на ужин друзей и счел неучтивым обойти вниманием Командора только потому, что он умер. Вежливость – моя вторая натура, порой я совершал дурные поступки, но никогда не выказывал себя невежей, хотя в этом нет ни грана эстетства. И уж тем более нельзя толковать ее как компенсацию недостаточного образования. Дальнейшие события покажут: моральные мои устои в один прекрасный день были подвергнуты жестокому испытанию, но даже разразившаяся следом катастрофа не поколебала моей привычки к вежливости.

Мой отец, как я уже упомянул, не мог простить мне, что своим рождением я отнял жизнь у матери. Он любил ее глубокой и спокойной любовью, какой умеют любить честные и благородные люди, и обрел в ней тайное и запретное счастье, единственную радость своей жизни. Потому сам вид мой причинял ему боль, и часто, сталкиваясь со мной в коридорах или на галерее нашего дома, он проходил мимо с притворно блуждающим взглядом, словно не замечая меня. Можно было ожидать, что с годами в душе моей станет расти и чувство вины, но этого не случилось, ибо семени вины никто туда не заронил. Я восхищался отцом. Не скажу, что любил его, но уважал безмерно, и прежде всего как одного из Тенорио – члена славного рода, к коему принадлежал и я, оттого восхищение мое отцом в некоторой мере оборачивалось и на меня самого, ведь мне предстояло сделаться его преемником.

Отец лепил из меня своего наследника – вот в чем он проявлял горячее усердие, вот чем занимался только самолично. О нашем роде он толковал либо как об огромном теле, неподвластном смерти, либо как о многоликом существе, частью которого мы с ним являемся и которому обязаны лучшим, что в нас есть. Это взыскательное существо дало нам имя, а вместе с именем и свой закон, сотканный из запретов. «Ты – это ты, а раз так, раз ты тот, кто ты есть, тебе не дозволяется то-то, то-то и то-то. Ведь ты – это ты, ты – Тенорио». Вот в чем состояла главная доблесть – надобно было блюсти себя в тесных рамках, куда загоняло нас имя, и только в этих границах мог я созидать свое счастье, случись мне о нем возмечтать. Но, по правде говоря, о счастье отец никогда не заговаривал, ибо после смерти супруги не помышлял о нем. Видно, в глубине души он полагал, что она умерла в наказание за грех – позволив себе быть с ним счастливой. Люди, скроенные на манер отца, могут желать сделаться хорошими, но никогда – счастливыми. Счастье для них – прегрешение против избранничества, лишь низкие души могут, не таясь, искать счастья. И, познав его хоть однажды, следует скрывать сей опыт, словно проказу или постыдный грех.

Отец говорил мне: «Погляди на всех этих людей, у них темные глаза, кожа оливкового цвета, они суетятся, болтают без умолку. А ты? Глаза у тебя голубые, лицо – бледное до синевы. Они – мавры и цыгане, ты – гот. Предки твои явились с севера, ты – конкистадор, завоеватель. Они могут жить, как бог на душу положит, ты – нет. Жизнь твоя подчинена всевластному закону, но не тому, который постановлен королями – короли нам ровня, и воля их не трогает наших сердец, – мы следуем закону, назначенному нам делами предков, закону, который отцы наши властно диктуют нам из могилы, но ты их голосов покуда услышать не можешь, для того рядом с тобой я – дабы передать их завет». Это был закон гордости. И я рос, понимая себя отличным от цыган и мавров, но равным некоторым сеньорам, что посещали порой наш дом, – тоже белокожим, с голубыми глазами. Они ласково гладили меня по голове, называли Дон Хуаном, невзирая на мой нежный возраст, и почитали за своего.

Войн, которые вел король, мы не одобряли, поэтому по исполнении десяти лет меня отправили в Саламанку. Смею заподозрить, что отец, снедаемый изнутри тоской и одиночеством, не мог более выносить мое присутствие подле себя. К тому же в Саламанке последний из Тенорио скорее мог сделаться взрослым человеком, прибавив к прочим достоинствам еще и ученость. Там я обосновался на положении богатого студента, поступив в самый благородный и привилегированный колехио – уже сама принадлежность к нему давала мне право гордо шагать по улице, и люди, уступая мне дорогу, делали шаг назад. В Саламанку со мной был послан домашний наставник, которому отец дал самые строгие указания относительно моего воспитания. Звали его доном Хорхе, по-гречески говорил он лучше, чем по-испански, и был сведущ в литературных новинках. Когда, несколькими годами позже, он умер, я прочел его секретные записи, хранившиеся в ящике стола, и узнал, что был он бесстыдником, вел двойную жизнь и в Бога не веровал. Так вот, дон Хорхе не только обучил меня мертвым языкам и помог постичь тайны поэзии Гонгоры, который в ту пору обретал в Саламанке известность, но наставлял и в делах религии.

Дон Хорхе в душе оставался человеком честным, хотя и на свой лад. Ему платили за обучение, вот он и обучал – по своей вере. Верил он в реальность аористов[23] и мне свою веру внушал. Не верил в реальность Credo и учил меня в Символ веры не верить. От дона Хорхе получил я сведения о Боге, Христе и Церкви. Они предстали мне незримыми Реальностями, с которыми я был связан столь же таинственными узами, как и с умершими родичами, хотя суть связи была иной. Но ежели отец открыл мне, что я – часть клана Тенорио, дон Хорхе научил меня, что принадлежу я к Христову миру. А так как уроки отца и дона Хорхе получал я по отдельности, никто не озаботился тем, чтобы приладить одно к другому, так что знания эти мирно укоренились во мне, не чиня друг другу неудобств, но и не сплавляясь воедино, – словом, пребывали на разных полюсах. Отец внушал мне, что благородство обязывает к делам милосердия, а дон Хорхе – что христианство обязывает быть честным. Я и подумать не мог, что в один прекрасный день два эти правила придут в столкновение и я вынужден буду выбирать меж законом чести и законом человеколюбия.

После смерти дона Хорхе я взял к себе на службу Лепорелло, который тоже оказался паскудником и продувной бестией – но не таился. Мы вместе ходили на лекции, ели за одним столом, и он сопровождал меня повсюду, вечерами же, не хлопоча о приличиях, честно объявлял, что заводится на кутеж, и это меня забавляло, но в соблазн не вводило. Затрудняюсь сказать, христианские ли чувства отвращали меня от ночных похождений или убежденность, что человеку моего звания не пристало пускаться в разгульную жизнь, словно простолюдину. Я ни разу не сунул носа ни в один притон, не водил к себе украдкой веселых девиц, не кружил ночами под окнами возлюбленной, да и вообще избегал запретных удовольствий. В двадцать три года я оставался девственником, и, как ни странно, ни общение с женщинами, ни мысли о них не пробуждали во мне волнения, не заставляли мечтать о плотских радостях. Порой Лепорелло спешил сообщить, что некая сеньора поглядывает на меня, а некая благородного рода девица справлялась обо мне, но я в ответ только смеялся. Я был поглощен науками и тратил молодые силы – размеренно и безмятежно – лишь на учебу и тренировку тела. Не менее, чем теология и стихи, влекло меня фехтовальное искусство: во всей Саламанке трудно было сыскать человека, равного мне в этом деле. Правда, до Севильи докатились лишь слухи о моих богословских успехах. Иначе Командор наверняка вел бы себя осмотрительней – либо подослал ко мне убийц.

2. Знакомство мое с Гонсало де Ульоа завязалось вскоре после кончины отца. Никто и никогда не придавал должного значения той роли, какую сыграл он в моей жизни, и никто никогда не сумел достоверно описать, за что и как я его убил. Говорили даже об эдиповом комплексе! Мне грех жаловаться на поэтов, с ними мне повезло, но вот ученых мужей я бы благодарить поостерегся – не за что. Те, кто видит в убийстве дона Гонсало символическое повторение смерти моего отца – а к тому времени дон Педро уже был предан земле, – тасуют пустопорожние гипотезы. Сколь пристально ни всматриваюсь я в минувшее, не нахожу там и следа сексуальных комплексов, как, кстати, не нашел их и один психоаналитик, который изучал мое прошлое, не зная, правда, кто я таков. Я убил Командора, потому что он был мне гадок. Нынче я не стал бы убивать его – нынче я куда лучше знаю людей и сделался к ним снисходительней, нежели в двадцать три года, да и с иллюзиями относительно человеческого благородства я уж давно расстался.

А Ульоа сыграл роль орудия судьбы, не более того, и не в час моей предполагаемой смерти, а в самом начале истории, прямо после похорон отца. Случилась же скорбная церемония сразу по моем прибытии в Севилью, мартовским утром, в самый разгар Великого поста, очень жарким мартовским утром. Катафалк был сооружен преогромнейший, так что помпезность его и величина звучали фальшивой нотой в белой и очень маленькой, по-женски изящной церкви, которую отец мой поддерживал своими щедротами. Собралась там вся городская знать, но притекло и множество бродяг да мошенников, коих отец тоже никогда подаянием не обносил. Церемония длилась два часа: кажется, ни одного усопшего не отправляли на небеса с такими долгими славословиями. По окончании ее я принялся раздавать милостыню золотом; и всякий раз, как рука моя доставала из кошеля монеты и они звякали друг о друга, друзья покойного, окружавшие меня, вздрагивали и жадные взоры провожали горсть с дублонами. Я же творил милостыню лишь во исполнение воли отца, а отнюдь не уповая на то, что усилит она действие заупокойных молитв. Отец слыл человеком безмерно добродетельным, так что Господь, несомненно, уже принял его к себе. «Никогда в жизни не видал столь напрасных подаяний», – пробормотал рядом со мной некий надутый сеньор. Я улыбнулся, словно соглашаясь с ним. В ответ он пообещал вскорости навестить меня и назвался Командором.

Но тут три сеньора с пышными фамилиями заспорили о праве остаться при мне после погребения. Они желали утешить меня, но утешаться мне почему-то полагалось непременно в их домах, и каждый превозносил прохладу своего патио. И каждый в пылу перебранки не преминул упомянуть имя собственной дочери, которая по возрасту и красоте годилась бы мне в утешительницы. Командор же с хитрой ухмылкой толкался поблизости, однако в спор не вмешивался. Я решил было, что он поможет мне выпутаться, и взглядом призвал на подмогу, но он продолжал, улыбаясь, стоять в стороне, пока силы спорщиков не иссякли и они не разошлись ни с чем. Вот тогда дон Гонсало отвесил мне поклон – и тотчас тоже удалился.

Я вместе с верным Лепорелло воротился домой и заперся в своих покоях. Нет, я не слишком горевал, просто того требовал обычай: надобно было уединиться, отдавая тем самым дань уважения памяти отца. Я объявил слугам, что принимать никого не стану. Делать мне было совершенно нечего, и я попробовал вообразить, какой прием окажет клан Тенорио на своих, только им принадлежащих небесах душе моего новопреставленного батюшки. Я не оговорился, именно так – на небесах, особо для них сотворенных. За главную добродетель там почитается несокрушимая верность своему роду и дворянской чести, а посему попасть туда могли и осужденные Господом, ведь мы, Тенорио, не признавали над собой даже Его закона. Вот я и представил себе, как отец мой возносится на это небо, вернее, душа его, столь же горделивая и надменная, как и сам он при жизни, и все Тенорио встречают его стоя, в торжественном молчании. Самый старший за руку подводит отца к неудобнейшему креслу, где ему предстоит сидеть вечно – правда, рядом с моей матушкой, – и была лишь одна возможность время от времени покинуть кресло и слегка встряхнуться – встречая новых Тенорио, ежели после кончины они заслужат, чтобы ранее усопшие оказали им честь и усадили рядом с собой.

Пополудни жара сделалась нестерпимой. Я велел открыть окна залы, выходившие на тенистую улочку, и сел у оконной решетки, держа в руках книгу, но читать ее у меня не было никакой охоты. Тут вошел Лепорелло и объявил, что меня почтил визитом Командор де Ульоа и настаивает на встрече, ссылаясь на свою дружбу с покойным и утверждая, что эта самая дружба давала ему чуть ли не отцовские права на меня.

Дон Гонсало де Ульоа, когда я увидал его вблизи и с вниманием выслушал, показался мне актером, и, пожалуй, даже великим актером, но из тех, кто полагает, будто жизнь в том и состоит, чтобы личность заменить личиной, а потом приноровиться к маске и жить по ее указу. Одет он был в черное, и в костюме его, уже по-весеннему легком, самой броской деталью был крест Калатравы[24]. Он сразу кидался в глаза, и всякому становилось понятно – крест вполне мог заменить собой Командора, по крайней мере, только об этом и мечтал дон Гонсало. На мой же взгляд, не менее важным дополнением к кресту служило и лицо – оплывшее, багровое, толстогубое, с огромным носом и свирепым взором. Именно такое лицо полагалось иметь Командору, и дон Гонсало терпеливо лепил его, доводил до совершенства, чтобы оно соответствовало высокой должности. Так, во всяком случае, мне подумалось. Лицо огромной куклы, напыщенной и важной, годной на то, чтобы держать бразды правления, вышагивать во главе разного рода процессий и председательствовать на заседаниях трибунала по проверке чистоты крови. Туловище у него тоже было огромным, с огромной же головой. Руки, которые он протянул ко мне, привели меня в ужас, а от объятия его у меня перехватило дыхание.

– Любезный сын мой, Дон Хуан!

Голос его дрогнул, и он зарыдал, сокрушаясь по поводу кончины дона Педро. Нет, он, конечно же, не дозволял себе усомниться в том, что отец мой заслужил вечное спасение. Нет, слезы его были о другом: о свалившемся на него сиротстве…

– Поверь, сын мой, другом, истинным другом умел быть твой отец. Да каким верным! Случались тяжкие времена, когда лишь благодаря тайной щедрости его я мог вести достойный моего положения образ жизни.

И прочее и прочее в том же духе. Он говорил, расхаживая по зале, но внезапно смолк, уставившись на одну из картин.

– Неужто Тициан?

– Право, не знаю.

– Тициан, какие сомнения, достаточно взглянуть. Это ж целое состояние! А вон там – Эль Греко. И натюрморт талантливого юноши по имени Веласкес, теперь прибившегося ко двору. Отец твой знал, на что потратить деньги.

И Командор принялся все осматривать и обнюхивать, и все-то находил превосходным, и все-то стоило громадных денег – мебель, ковры, гобелены и даже мраморные плиты, покрывавшие пол.

– Твое наследство в дукатах потянет тысяч эдак на двести. Да рента на столько же – в мараведи. Эх, что тут толковать, жениться, немедля жениться!

– Теперь я мечтаю лишь о прохладе. Меня словно заживо поджаривают на костре.

– Вольно же тебе в такое пекло оставаться здесь! В твоей усадьбе на Гвадалквивире веет ветерок. А ближе к вечеру там будет сущий рай.

Кажется, он знал о наших владениях больше моего: где располагались апельсиновые сады, а где – оливковые рощи или виноградники, сколько они давали в год доходу и кто покупал урожай.

– Та усадьба, что у Гвадалквивира, – для отдыха, летом твой отец имел обычай наезжать туда вечерами. Место славное! А отчего бы нам туда теперь же не отправиться?

Спорить с ним не было никакой возможности. В мгновение ока он отдал распоряжения кучерам и слугам. Лепорелло весело поглядывал то на него, то на меня и не мог ничего уразуметь. Я же только улыбался – а что еще мне оставалось?

– В путь, в путь! Нам надобно добраться засветло. Ах, как славно сидеть под лимонами, когда нещадно палит солнце. А ведь дороги туда всего минут тридцать.

Да, всего-то полчаса, ежели отсчитывать от моста Трианы. Мы сидели в экипаже, окна были задернуты занавесками. Он обмахивался шляпой. Я расстегнул куртку, но чувствовал, как пот струится у меня по груди. Мы слышали голоса кучера и сидевшего на задке Лепорелло – они кляли зной, солнце и саму затею куда-то ехать.

Когда мы добрались, до захода солнца оставалось еще около часа. Дом был выстроен на холме, а склон холма мягко переходил в берег реки. Дом не отличался большими размерами – в два этажа, беленый, с зелеными ставнями и решетками. Внутри царили полумрак и прохлада. Я рухнул в кресло, стоявшее в углу передней комнаты. Сбросив камзол, я остался в одной рубашке и предложил Командору последовать моему примеру.

– Ну что, мальчик мой, небось охота вздремнуть? – спросил он. – Поспи, поспи, а я пойду разведаю, что здесь да как.

Я и вправду заснул. А когда пробудился, солнце уже почти скрылось и едва виднелись последние его лучи. Командор стоял передо мной, держа в руке канделябр. Лицо его пламенело от возбуждения.

– Какие богатства, мальчик мой! Тебе и невдомек, сколько добра ты получил! Только собранное в этом доме потянет на тридцать тысяч дукатов. Сплошь серебро, все лучшее из лучшего! Да ты самый богатый наследник в Севилье!

Я сидел, прикрыв глаза, и с улыбкой слушал его. Для Командора все в мире, и прежде всего в моем доме, имело свою цену. Он подсчитывал стоимость мебели, ковров, посуды и даже кухонных котлов, которые, по видимости, тоже были какими-то диковинными. Меня начала утомлять болтовня этого сеньора, который, кажется, ошибся в выборе профессии, ему надлежало бы сделаться оценщиком. Когда терпение мое стало иссякать, я умолил его пойти продолжить осмотр и спросил, не согласится ли он составить для меня на листе бумаги опись, после чего он поспешно удалился в сад.

Уже опускались сумерки, и старый Гвадалквивир оттуда, снизу, поманил меня к себе. Я стоял и смотрел, как бежит вода. Она была прозрачной и порой завивалась крошечными водоворотами. Я видел гальку на дне, быстро плывущие мелкие растения. Вдруг мне захотелось обнажить руку и опустить в воду. Какое блаженство – чувствовать кожей мягкий напор воды и в шуме широкого потока улавливать еле приметные звуки! Я задумался: какой смысл все это имело и отчего сердце мое наполнялось счастьем? Но ответа не нашел. Теология учит, что счастье – состояние человека пред лицом Бога; но тут были лишь моя рука да вода – и ударенья воды о руку, и легкий шум. И разумеется, была еще луна, которая уже всплывала на небеса, и были воздух и цветы – но это уже во-вторых. Я не находил ответа, что меня вовсе не огорчало, ведь от руки блаженство разливалось по всему телу, верней, по всему существу моему. В некий миг я вдруг ощутил себя продолжением реки, частью воздуха, стал растворяться в аромате цветов… Словно из моего существа начали пробиваться корни и жаждали укрепиться в том, что меня окружало, – дабы мог я стать одним огромным целым с миром окрест меня. И счастье мое достигло вершины, и по телу пробежала неведомая доселе дрожь.

Когда по возвращении домой я рассказал о случившемся Командору и Лепорелло, дон Гонсало спросил меня:

– И как это было?

– Точно мурашки пробежали по всей коже.

– А долго ли продолжалось?

– Пока я не очнулся и не понял, что я – не вода, не воздух и не аромат. Что я – это только я, Дон Хуан Тенорио. И оттого почувствовал себя глубоко несчастным.

В глазах старика блеснула искра догадки, и лицо его озарилось торжествующей улыбкой, которую он поспешил упрятать поглубже. Наверняка именно так смотрел он на серебряный поднос, прикидывая в уме его стоимость.

– Мой дорогой Хуанито! Позволь обнять тебя!

Я снова оказался зажатым в его огромных ручищах.

– Отчего это вы так возрадовались?

– Из твоего рассказа я вывел, что ты еще совсем юнец, и мне придется многому научить тебя, пока ты не сделаешься настоящим мужчиной. – Он потащил меня к скамье и усадил рядом с собой. – То, что испытал ты у реки, со мной случилось давным-давно, но то же самое всякий однажды испытывает. К тебе, хвала Господу, это пришло в должный срок. А успей ты принять духовный сан, все могло бы обернуться бедой.

По правде говоря, я был смущен, и, видимо, на моем лице отражалось это смущение либо даже оторопь.

– Послушай, сейчас я попытаюсь растолковать, что с тобой приключилось. Вернее, что ты испытал нынче впервые и от чего пришел в замешательство, не умея объяснить себе этого. Скажи-ка, а неохота ли тебе теперь вскочить на коня и скакать, скакать ночь напролет неведомо куда, чтобы с первыми лучами солнца повалиться на цветущий луг и проспать долго-долго?

– Да. Именно так.

– А не чувствуешь ли ты теперь прилива щедрости, когда можно отдать свое состояние первому, кто о том попросит, и отдать даже жизнь, ежели она кому-то понадобится?

– Да! И это тоже!

– А не было ли и так, что впервые почудилось тебе, будто ты одинок, вернее, будто чего-то тебе недостает, будто отняли от тебя половину?

Я пылко закивал головой, потому что Командор каждым выстрелом попадал точно в цель.

– Да! Да! Я все это чувствую! Но отчего так?

– Оттого, что природа требует своего, сын мой. Природа – старая самовольница, и рано или поздно мы попадаем в ее ловушку.

Я вспомнил свои богословские познания и ухватился за них, как за соломинку, желая заставить его замолчать.

– Господня благодать уберегла нас от власти природы и помогает жить превыше ее.

Он вдруг расхохотался, безудержно загромыхал, разинув рот от уха до уха, так что все лицо его уподобилось хохочущей маске.

– Вот-вот, благодать! А скажи-ка, можешь ли ты прожить без еды? Ну-ка набери хоть мешок индульгенций – и пускай заменят тебе яичницу с картошкой! – Он вдруг сделался серьезным и положил мне руки на плечи. – Природа ждет своего часа, затаившись, неспешно, ибо знает: пренебречь ею нельзя. В ее руках наши жизнь и смерть, и коли ей заблагорассудится, может она сыграть с нами одну из своих шуток, как вот с тобой давеча. Не стану спорить, в твоей воле попытаться спастись от нее, скажем, отправиться в пустыню и уподобиться отшельникам былых времен. Да только толку от того не будет. Ведь и в пустыне она на славу тешилась над святыми мужами.

– Но я по-прежнему не пойму, о чем вы ведете речь.

– Я мог бы объяснить или, вернее, указать тот путь, что поможет тебе понять это.

– Так сделайте это.

– Не знаю, пришло ли время.

– Да разве стоило тогда затевать весь разговор?

– Уж больно огорчила меня твоя слепота, и мне подумалось, что и беглого объяснения станется. Но воистину есть вещи, о коих внятно толковать затруднительно, когда собеседник в них вовсе несведущ.

Он многозначительно помедлил с ответом, сверкнув на меня краем глаза.

– Может, тут потребно время…

– Почему же не теперь?

– Ты только что схоронил отца.

– Но при чем тут отец? Он на небесах, а я здесь, на земле.

Дон Гонсало снова взглянул на меня.

– Нужно соблюдать приличия, – сказал он снисходительно. – Иначе что скажут в Севилье?

– Что мне за дело, Командор, до мнения севильцев! В жизни я ничего не таил, да и жизнь эта принадлежит только мне.

– Ну коли так…

Видно, подобных слов он и ожидал, к ним меня и подталкивал. Теперь же поспешно поднялся и сказал:

– …позволь я отдам распоряжения кучеру.

И приказал запрягать. Когда мы сели в коляску, он высунул голову в окошко и крикнул:

– В «Эританью»!

3. Мы ехали молча. Я испытывал волнение и смущение разом. Через окошко смотрел на деревья, виноградники и белые домики, окутанные сумеречным светом. Командор, шумно дыша, сидел рядом. Под конец, когда уже показались какие-то огоньки, он сказал мне:

– Должен тебе признаться: есть некое моральное основание, коим я пренебрегаю. Надобно только поступать осмотрительно. И если подумать, то кто углядит особую странность в том, что томимый жаждой кабальеро стремится жажду свою утолить.

Коляска остановилась. Навстречу нам тотчас сбежались слуги, а как скоро увидали, какого мы звания, выказали большое почтение. Командор послал их за хозяином, и тот не замедлил явиться. Они о чем-то пошептались, и речь явно шла обо мне – я заметил, с какою миной трактирщик взглядывал на меня, кивая в лад речам Командора. Потом он, подскочив, вознамерился было поцеловать мне руку и затараторил о том, как счастлив видеть у себя сына столь почтенного родителя.

– Дон Педро, направляясь в усадьбу, непременно заглядывал в мою таверну – и едучи туда, и возвращаясь. Не раз забывал он здесь о своих заботах, а их у него, видать, хватало. Недаром он все больше хранил молчание.

Под эти разговоры мы дошли до потайной двери, поднялись наверх по лестнице и очутились в комнате с балконом, откуда видны были сад и река. Впереди лежала Севилья, отделенная от нас широким небом, высвеченным луной. Я вышел на балкон и залюбовался. А тем временем Командору уже поднесли напитки, так что он приблизился ко мне, держа в руке бокал.

– Не желаешь ли хересу?

– Нет, пить мне пока не хочется.

– Да неужто вино придумано для утоления жажды?

– Право… я не пью вина.

– Ну-ка, давай – одним махом, устрой телу свадебку с винцом, ведь с ним мало что на свете может сравниться. Выпей и тотчас поймешь: на самом-то деле жажда тебя мучила, давным-давно мучила.

Под его неотвязным взглядом я сделал глоток и попробовал разобраться во вкусе вина.

– Недурное.

– Выпей-ка до дна.

Во мне словно разом вспыхнул огонь, словно какое-то ликование родилось у меня внутри. Я протянул Командору пустой бокал, но он рассудил за лучшее забрать его и унести прочь. Мне не следовало больше пить на пустой желудок, посему он велел подавать ужин.

Балкон украшали горшки с гвоздиками. Я сорвал цветок и понюхал. Казалось, запах его соединялся с ароматом, который я впитал в себя совсем недавно у реки. Но там меня окружала тишина, а тут, на балконе, я различал приглушенные голоса мужчин и женщин, разговаривавших в саду. Где-то играла гитара. Кто-то пропел коплу. Воздух дышал ароматами, ночь была нежной, и от влажной земли поднимались густые испарения. Вино несло свой жар по венам и ударило в голову. Все казалось мне прекрасным, все рождало восторг и виделось в новом свете – и я опять почувствовал, как жизнь перетекает из меня в окружающий мир, чтобы срастись, соединиться с ним. На соседнем дереве запела птица, и пение ее резануло меня по коже непритворной болью. Из горла моего вырвался стон…

Время остановило свое течение, будто все застыло недвижным кристаллом, где в плену оказались луна, птица и я сам. Тут кто-то постучал в дверь, и волшебство рассеялось. Я неохотно бросил: «Войдите!», потому что меня лишали счастья. В комнату вошла девушка, ей пришлось открыть дверь плечом, потому как руки ее были заняты подносом. Поставив поднос на стол, она огляделась, заметила меня и приблизилась:

– Дон Хуан!

Я услыхал голос – хрипловатый, резкий, каким поют канте хондо, он хлестнул меня, как если бы вместо «Дон Хуан!» она сказала: «Я хочу умереть!»

– Что вам надобно?

– Я то, о чем вы мечтаете.

– Ах да! Вы принесли ветчину! Поставьте куда-нибудь.

Ответа не было. Она стояла против света, и я мог различить лишь ее силуэт.

– Вы что-то хотите?

– Я? Нет. Это вы… Тот человек велел…

– Какой человек?

– Старик… с крестом.

– А! Так тебя прислал Командор.

– Да, он отыскал меня, пощупал грудь, поглядел ноги и послал сюда, чтобы я была в вашем распоряжении.

Я не мог уразуметь, какая нужда мне в этой девушке. Я шагнул в освещенную часть комнаты. Она последовала за мной.

– Ты умеешь играть на гитаре? – спросил я.

– К чему вам это, сеньор?

– Я только что слышал, как играют в саду, и мне захотелось, чтобы музыка звучала для меня одного.

– Велите позвать гитариста – чего уж проще! – бросила она равнодушно.

– А ты – не можешь?

– Я не по этой части. Я проститутка.

Наверно, лицо мое сделалось изумленным, потому что она тотчас добавила:

– А вы что ж, и не знаете, что это такое?

– Да нет, некоторое понятие имею…

Я шагнул к ней. Она смотрела на меня деловито и спокойно, словно оценивая. Бьюсь об заклад, именно так смотрел Командор на мебель или картину, прежде чем определить их стоимость в золоте.

– Прошу вас, сеньорита, присядьте.

– Послушайте, сеньор, оставили бы вы свои церемонии. Меня зовут на ты и по имени. А коли хотят, чтобы я села, усаживают тычком, а то и хуже.

– Как тебя звать?

– Мариана.

– Красиво. И ты тоже красивая.

Она и вправду была красива, как падшие женщины с картин у алтаря, – красотой драматической: губы презрительно поджаты, а в глазах мерцает огонь отчаяния.

Я мягко подтолкнул ее, понуждая сесть.

– Ты пришла по своей охоте?

– Я пришла, потому что этим зарабатываю на жизнь. Пропади она пропадом, такая жизнь! Чего только не приходится терпеть и кого только! Вон тот, с крестом Калатравы, ударил меня шпагой, чтобы проверить, крепки ль у меня ляжки.

– Что ж, разве ты не по доброй воле этим занимаешься?

Мариана пожала плечами:

– Так мне на роду написано, иначе и быть не могло. Выбора-то мне никто не давал.

– А чем бы ты хотела заняться, дай тебе выбор?

Лицо ее просветлело, но лишь на краткий миг.

– Торговать цветами в Триане.

– И если я подарю тебе денег, ты этим займешься?

– Куда там, для таких женщин, как я, сеньор, – либо смерть, либо в монахини, на покаяние. Другого люди не потерпят, вот что.

– Ты хочешь сказать, что ничего хорошего в твоем ремесле нет и из него один путь – в монастырь?

– Так и есть, сеньор.

– А как же наслаждение?

– Радость – для них. А ты – все равно что бревно, лишь бы вытерпеть.

По причине моей наивности и любопытства разговор наш затянулся. А тем временем случилось нечто, чего я не заметил. Я понравился этой продажной женщине. В каких-то сокровенных глубинах ее души затеплилась приязнь ко мне. А я все донимал ее вопросами, пытал о всяких глупостях, она же отвечала. Пока не вскочила вдруг со стула и не устроилась у меня на коленях.

Много позже мне довелось не единожды участвовать в сходных сценах, но уже подстроенных мною самим, разыгранных по моей воле, и теперь я могу легко вообразить, что случилось тогда с Марианой. А в ту пору понятия о таких вещах я не имел. Тогда я словно оглох. Кровь прилила к голове, и рассудок мой помрачился – я покорился чужой воле. Но горячая волна шла не снаружи, губы Марианы подняли ее внутри меня. Я ощутил неодолимое желание соединиться с ней, не просто соединиться – слиться. Я вновь почувствовал то же томление, что и на реке, то же, что ощущал чуть раньше на балконе. Я мечтал раствориться в Мариане, а через нее – в окружающем мире, в том, что так тревожило меня, куда-то влекло – в воздухе, луне, аромате цветов, музыке и ночном мраке. Я обнимал ее, и руки мои казались мне деревьями, чьи бесчисленные ветви прорастали в сокровенные пласты жизни. Каким ликованием вспыхнуло мое сердце при виде ее нагого тела! Словно тело это сделалось средоточием вселенной, словно тело Марианы было орудием Господа.

Едва прикрытая Мариана лежала рядом со мной, смежив глаза и приоткрыв губы. Она притихла и будто погрузилась в себя, к чему-то прислушиваясь. Еще недавно она вела меня за собой, и от каждой ее ласки тело мое пробуждалось – руки, ладони, щеки, – точно я долго проспал и Мариана выводила меня из глубокого забвения; а сам я в полном изумлении следил за процессом собственного пробуждения. Каждое новое содрогание становилось открытием, ибо плоть моя была мне неведома. Я и сам решился на робкие ласки и, касаясь пальцами ее лба, век, шеи, открывал для себя истину чужого тела – нежного, теплого, живого. Все, что обнаруживали пальцы, было иным и новым, чарующим и прельстительным. Выходило так, что видеть женщину и прикасаться к ней – не одно и то же. Женщина сразу становилась другой, трудно сказать, какой именно – хорошей, красивой или ужасной, – но другой. Пока я глядел на Мариану и чувствовал ее рядом, прежде чем рассудок мой затмился, в некий миг просветления я понял, что искал в женском теле. И тотчас вспышка страха пронзила меня: этого нельзя было предугадать, никогда и никому не удалось описать это так, чтобы истинная суть сего мгновения вместилась в слова.

Наверно, в мире нет ничего другого, на что человек мог бы больше уповать и что несло бы ему большее разочарование. Сам я испытал это сполна: никогда я не чувствовал себя больше самим собой – загнанным в клетку собственного тела, чем в те высшие мгновения. Я сжимал в объятиях женщину, стонавшую от счастья, но от своего счастья, как я – от своего. Хлыст наслаждения загнал каждого внутрь себя. Я не достиг бесконечного единения, коим грезил, и руки мои сжимали ее непостижимое тело. Мы были недоступны друг для друга и далеки друг от друга. К счастью, все быстро кончилось. Я почувствовал себя обманутым, почувствовал грусть, внезапно мне захотелось пинками прогнать Мариану прочь. Я удержался, потому что она ни в чем не была виновата и потому что я был кабальеро.

Мариана мало-помалу пришла в себя, возвратилась из своего заповедного мне рая, прижалась ко мне и пылко заговорила. Прежде из ее уст вылетали только банальности. Теперь она сумела помочь мне воспрянуть духом и снова швырнула в бездну, заставив возжелать того, о чем мечтал я раньше, – сердце мое возжелало вечного, дух мой посягнул преодолеть положенные мне преграды и раствориться в Мариане. Я хотел почувствовать ее наслажденье и слить со своим; хотел, чтобы наши две крови сделались одной общей кровью. Это не было прихотью, этим питалась моя страсть, выплескиваясь наружу неукротимой стихией.

Меня снова постигло разочарование, но на сей раз я принял его покорно, даже кротко, может, потому, что поражение не было полным, ведь и разочарование тоже чем-то обогащает. Я шагнул к балкону. Ломоть большой луны плясал у горизонта, а с другой стороны над гладью реки занимался рассвет. Севилья спала во мраке. От земли поднимались сильные запахи. Я жадно вдохнул их, стремясь напитать ими кровь. Наверно, это был аромат земной души, но со всем тем душа земли оставалась для нас тайной.

Я сел верхом на край железной решетки и следил взглядом, как в тусклом свете окрест меня возрождалась жизнь: далекие и близкие предметы являли свои еще слепые и мерцающие очертания. Я оставался равнодушным к ним многие годы, а теперь – вот они предо мной, и они влекли меня к себе. Рассвет был дивен! Совсем как золотистое тело Марианы, затихшей, молчаливой, улыбающейся полуоткрытыми губами. Какая-то часть моей души раздумывала над вопросом: что есть тело женщины? И именно в той части моей души запечатлелся в ту ночь огненный след тайны.

4. Не знаю, сколько времени я провел так, сидя верхом на перилах балкона, перекинув одну ногу наружу. Ежели верить часам – немного; ежели судить по тому, какой духовный опыт я за это время обрел, – вечность. Подобные переживания, как известно, неимоверно остры и по насыщенности превышают скудные человеческие возможности. Чтобы истолковать их, мы используем пространственные категории. Есть некая вечность, обладающая длиной, шириной, высотой; но должна существовать и другая, ее сумели познать лишь мистики, – это бесконечное продолжение некоей точки, продолжение в глубину, при том что она остается точкой – не широкой, не длинной, но – безмерной. Именно такой точке уподобилась моя душа, душа, завороженная зарей, осиянная ее светом. Я отрешился от всего и готов был ступить на заповедную дорогу высшего восторга, экстаза, но тут кто-то позвал меня:

– Дон Хуан!

Это была не Мариана. Бедняжка лежала притихшая и, боясь шелохнуться, вслушивалась в свое внутреннее счастье. И не Лепорелло – тот дрых без задних ног в каком-нибудь углу. И уж, разумеется, не Командор, неведомо куда подевавшийся. Я узнал этот голос в детстве, всего лишь произнося мое имя, он рассеивал все сомнения и печали, будь то страх перед злым колдуном или смертным грехом. То был голос моего отца, властный и суровый, голос, само звучание которого напоминало мне: кто принадлежит к клану Тенорио, не может испытывать страха.

– Дон Хуан!

Голос доносился издалека, но постепенно предо мной стала возникать до мелочей знакомая фигура. Подтянутая, уже слегка согбенная, но по-прежнему внушительная. Отец шел по предрассветным небесам, как раньше ходил по каменным плитам нашего дома, – уверенно, почти величественно. По мере того как он приближался, лучи зари, словно пригашенные, отступали назад, окружающий мир снова терял четкость очертаний, и в воздухе возникла сумеречная сфера, в чьих зыбких границах виделось мне множество лиц.

– Дон Хуан…

Он уже стоял рядом. Он не улыбался. Он протягивал мне руку. И в ответ я протянул ему свою.

– Следуй за мной.

– Я умер?

– Нет.

– Но…

– Следуй за мной.

Он повелевал, как и прежде, и подчинял себе не мою волю, а все мое существо. И я пошел, куда он велел. Вернее сказать, шел за ним не совсем я, потому что, подчиняясь чужому велению, я успел оглянуться назад и увидал свое тело все так же сидящим на перилах балкона. Мое существо лишилось плоти – я сделался, как и мой отец, сквозистой тенью. И по небесной тропе следом за призраком отца шел мой призрак – туда, где ожидал нас сонм теней.

Я узнал их сразу и испытал душевный трепет. Это были они, Тенорио. Зрелище внушительное. И место, где они теперь находились и ожидали меня, наверняка было их особым раем, хотя, может статься, было оно и частью преисподней. Здесь собрались все – от первого в роду галисийского крестьянина, который однажды ночью убил аббата из монастыря Сан-Бенито и украл у него коня, а потом служил королю на войне как кабальеро и с которым король поверстался землями и почестями. Он и теперь был похож на беглого каторжника; стоял опершись на копье и настороженно поглядывал на меня большими голубыми глазами, а рот его кривился ухмылкой – то ли от любопытства, то ли от презрения. Его гигантская фигура царила над беспокойной толпой, рядом застыли те, что родились за семь веков и являли собой результат тщательного отбора. Они стояли полукругом, следуя порядку поколений. Тут были воины, несколько монахов и три-четыре доктора права. Среди военных самым видным казался адмирал дон Хофре. Как гласила молва, он был убит на капитанском мостике своей галеры, и грудь его до сей поры пронзало копье. Увидал я и множество женщин: красивых и уродливых, старых дев и замужних, вдов и монахинь. Были среди родичей и те, что умерли детьми, но даже их маленькие фигурки отличались той же суровостью и надменной важностью. Теперь мне смешно вспоминать их всех, как смешно вспоминать и свое тогдашнее волнение. Вздумай Господь ниспослать мне такую милость и окружи сонмом ангелов небесных, я не был бы так горд, как тогда, ведь сердцем ценил я предков своих выше ангелов. В том нет моей вины. Так мне внушали с младенчества. И гнев предков был страшнее гнева Божьего. Бог только и может, что отправить грешников в преисподнюю, а вот гнев умерших Тенорио грозит бесчестием.

При сем любопытно было вот что. Все они походили на самого первого, на того разбойника, чья кровь в нас текла. Но сходные черты, передаваясь из поколения в поколение, смягчались, облагораживались, лица удлинялись, кисти рук утончались, и фигуры становились изящными, даже хрупкими. У нашего общего прапрадеда была большая голова, лицо с обрубленным подбородком, нависшие над глазами брови; но те из его потомков, кто по времени был ближе ко мне, имели высокие умные лбы, выгнутые тонкой дугой брови, сильные подбородки изысканной лепки. Правда, носы отличались разнообразием, ибо предок наш, чей нос и носом-то трудно было назвать, тут мало что мог нам завещать. И предки мои Тенорио, при многих общих чертах, именно носы почитали меж собой отличительным признаком, крайним выражением индивидуальности. Посему многие семейные прозвища шли от носов: скажем, дон Диего был Курносый, а дон Фроилан – Орлиный Нос.

Я увидал себя стоящим среди них, и облик мой представился мне обобщением всех различий и сходств. Я венчал собой эволюцию, процесс совершенствования. Будь у меня дети, с них начался бы упадок. Я же был вершиной и, осознав это, почувствовал уверенность в себе, но броня не была достаточно крепкой, чтобы защитить от ожидавших меня испытаний.

Отец занял место в центре собрания.

– Позвольте представить вам Дон Хуана, моего сына.

Я отвесил поклон, чуть ниже, чем следовало отдать королю, но чуть выше, чем склонился бы я перед Богом. И каждый из предков в знак приветствия поднял вверх правую руку. Что-то внутри у меня трепетало, но назвать свое чувство я пока не мог; да, люди эти были непогрешимыми судьями, чье право судить мои поступки было всегда неоспоримо, я в какой-то мере стоял выше их, ведь они пришли в сей мир, дабы я смог появиться на свет. И раз теперь они меня призвали, то, видно, из желания сделать своим представителем. Да, я должен подчиняться их власти, но не роняя собственного достоинства, всем видом своим выказывая: «Вот, значит, какова мне цена, коль скоро все вы собрались вершить суд надо мной». Наверняка подобных слов они от меня и ожидали. Поведи я себя как робкий и смущенный юнец, они облили бы меня презрением.

Я поворотился к отцу:

– Так что это, сеньор? Суд надо мной или мой первый выход в свет?

Отец ничего не ответил. Он отпустил мою руку, шагнул назад и занял место рядом с дамой, которая глядела на меня с нежностью и, должно быть, была моей матерью. Увидав ее, я поклонился ей особо и улыбнулся. Она была красива, и от облика ее шло дивное очарование. Я не мог не обратить внимание на ее нос, только нос я от матушки, бесспорно, и унаследовал, ибо матушка моя не принадлежала к клану Тенорио, потому в характере ее не главенствовали гордость, спесь и решительность. Но лишь много позже я понял, что она была из числа редких женщин, аристократизм которых выливается в пренебрежение любыми условностями света и которые из всего дарованного человеку выбирают духовность. Теперь я знаю, почему ей так нелегко было произвести меня на свет.

Один из тех, кто принадлежал к судейскому званию, шагнул из полукруга и встал рядом со мной. Вид он имел весьма суровый. Но в нем угадывались также великая хитрость и некая ироничность. Он держал себя очень важно, хотя улыбка нарушала торжественный лад. Судя по этой улыбке, я мог бы найти с ним общий язык, но не без труда. Должно быть, человек этот презирал равным образом и грубость, и чванство; правда, с первого мгновения я заподозрил, что он презирает и меня.

– Ну, мальчик, как? Провел веселую ночку? В первый раз, разумеется. И ты, как любой и всякий, после первой гулянки смущен душой. Не стоит того. Мы призвали тебя сюда, чтобы помочь разобраться в самом себе.

Меня начинали бесить его снисходительный тон и лисья улыбка.

– Неужто здесь так принято? И всякий Тенорио, впервые согрешивший, является на суд умерших?

– Нет и нет! Мы еще никогда не собирались по такому поводу.

– Значит, подобная честь оказана только мне?

– Да нет же! Как личность – ты еще один Тенорио, равный прочим. Мы видим в тебе последнее колено в роду, не более. До особости же твоей, или индивидуальности, нам дела нет.

– Тогда…

– Мы призвали тебя и вправду из-за твоего греха, но согрешил ты не столько против Бога – в такие дела мы нос не суем, – сколько против нас.

Я не мог уразуметь, куда он клонит. И не находился с ответом. Только чтобы не промолчать, то есть не уронить своего достоинства, я указал на отца:

– Вот дон Педро Тенорио, благодаря которому могу я считать себя полноправным членом столь великолепного собрания. Отец научил меня подчинять жизнь свою двум законам: закону Господнему и закону нашего клана. Так вот, в родовом кодексе чести не содержится правила, запрещающего мне провести ночь с продажной женщиной. По крайней мере, мне оно неведомо. И о нем не обмолвились ни отец мой, близ коего я прожил до десяти лет, ни наставник, в чьи руки передал меня родитель – с десяти до двадцати лет. Ежели все эти сеньоры поклянутся, что никогда этим не грешили, я им поверю, хоть и с трудом. А покуда…

Среди собравшихся послышался смех – сдержанный, но дружный, а старший из предков, хохоча во всю глотку, даже принялся бить себя кулаками в грудь:

– Так их, парень, так! Осадил-таки! Взгляни хоть на меня, я лет двадцать знался лишь с обозными шлюхами! А чего бы без них делали воины?

Адвокат перестал улыбаться и, повернувшись к предку, поклонился:

– Благодарю вас, сеньор, за столь необходимое и уместное разъяснение. – Потом он решительно шагнул ко мне и грозно ткнул в меня перстом. – Не о том наша забота, что ты переспал с продажной женщиной. Беда в другом… Все мы поступали так по своей воле. А вот ты… – Тут грозный палец его чуть не попал мне в нос. – А ты позволил себя провести, пошел на поводу у Командора де Ульоа. Сделался игрушкой в руках негодяя, как несмышленыш, над коим всякому дозволено посмеяться. Покуда ты был с Марианой, он потешался над тобой, посчитав за легкую добычу.

Меня словно стегнули хлыстом. Кровь закипела во мне, и краска бросилась в лицо.

– Но зачем? – спросил я в волнении.

– Для Командора де Ульоа ты – богатый цыпленок, и он намерен ощипать тебя.

Мне пришло в голову, что какой-либо драматический эффект мог бы восстановить равновесие, нарушенное выдвинутым против меня обвинением. Я схватил руку адвоката и отвел от своего лица:

– Вот тоже новость! Чтобы сообщить мне о намерениях дона Гонсало, не стоило поднимать из могил столько покойников. Кажется, здесь перегнули палку.

– Да ты, полагаю, не сознаешь всей глубины оскорбления. Ведь семейство Ульоа нам не чета, они были простыми войсковыми арбалетчиками, когда мы уже стали кабальерос. Если бы речь шла о ровне (хоть можно спорить, есть ли на свете равные нам), вы могли бы прийти к соглашению. Но с таким, как какой-то Ульоа, выход один – смерть. Ты должен убить дона Гонсало.

– Убить?

– Да. И, разумеется, в честном поединке. Но если он окажется более ловким, погибнешь ты. Скажу, что при таком раскладе тебя здесь не встретят рукоплесканиями, но и не осудят. Главный вопрос будет решен.

– Я понял вас.

– Разумеется, – продолжил он, – наше требование не насилует твою волю. Да! Мы уважаем свободную волю каждого. Но если ты откажешься убить Командора, если отвергнешь наши претензии, тебе не будет места среди нас. – Он протянул руку и указал на стоявших полукругом предков. – Знай ты каждого в роду по порядку и по имени, ты убедился бы, что кое-кого здесь не хватает. К счастью, таких мало. Они нарушили наш закон. Одни теперь в преисподней, другие – на небесах; но здесь, среди нас, их нет. Мы не приняли их. Тенорио дозволено погубить душу, но никогда – поступиться уважением предков. Наше уважение к тебе, наше общее уважение – вот что теперь поставлено на карту.

– А разве, – задал я вопрос, – столь жестокий обычай не канул в Лету? По мне, так люди нынче стали проще, и подобные недоразумения разрешаются пощечинами.

Доктор права опустил руку.

– Для начала и пощечина сгодится. Но после – убей Командора. – Он повернулся к остальным. – Смею полагать, вполне допустимо начать отмщение с нескольких пощечин?

Они хором выразили свое одобрение. Доктор права отвесил мне поклон.

– Собственно, детали поединка нам неинтересны, лишь бы Командор был наказан смертью. Ты можешь без лишних слов согласиться. Можешь ответить отказом, имея на то свои резоны. Нам некуда спешить, уверен, эти дамы и кабальерос выслушают тебя охотно. Мы осведомлены о твоем бойком уме и остром языке.

– Благодарю.

Он отступил и слился с темными рядами родичей. Я остался стоять один и на миг почувствовал беспомощность. На ближних лицах читался интерес, но ни капли сочувствия и тем паче любви. Мне вдруг подумалось, что Тенорио никогда никого не любили, что сила рода зиждилась на неумении любить. Даже отец не бросил мне ни одного ласкового взгляда. Семейный клан напоминал полк, состоявший только из капитанов, и вот они все собрались, чтобы вершить суд над самым молодым за нарушение устава.

А я любил их, я любовно сопереживал их величию и их порокам. Теперь же понял, что любовь сделалась помехой, любовь питала во мне нерешительность и слабоволие. И я постарался изгнать из сердца все чувства, кроме чувства долга. Что мне и удалось. Я тотчас ощутил великое облегчение. Без любви все выходило проще.

Я снова отвесил им поклон.

– Прежде всего я желаю заверить вас, что убью Командора. Да, скорее всего, я убью его. Хотя есть у меня на сей счет кое-какие соображения, и я хотел бы их до вас довести. – Я помолчал, отыскивая взглядом место, где стояли служители церкви. – Я обращаюсь в первую голову к вам, святые отцы, ибо речь пойдет о Боге, а вы – посредники между Ним и людьми.

Доктор права перебил меня:

– Пустое. Мы живем не по Божьему закону, а по закону крови. Это мирской закон.

– Но разве мы не христиане? Я, по крайней мере, чту себя христианином. И никогда не мог помыслить, что настанет час, когда Божий закон и мой собственный сшибутся… Убив Командора, я согрешу. Смертоубийство – грех.

Один из епископов согласно кивнул, но ответил мне адвокат:

– Грех искупается раскаянием.

– Стало быть, покушаясь на жизнь врага, должен я уповать на очищение раскаянием?

– Именно так.

– А это не хитрая уловка?

Адвокат пожал плечами:

– Жизнь христианина соткана из таких уловок. Бог много что запрещает, мы подчас не можем не нарушать его заповеди. Но знаем: раскаяние все искупит. Господь простит нас.

– Когда так, то мне будет дозволено раскаяться и в том, что я не убил Командора, и вы простите меня?

– Нет, мы не прощаем. Прощение… – Он заколебался, потом продолжил с улыбкой: – Это привилегия Господа, нам оно заказано. Мы неумолимы, ибо мы – люди.

– Но и моя воля непреложна.

– Нам это видится весьма похвальным свойством.

– А посему я не могу посягать на убийство, полагая после раскаяться. К чему лицемерить? Да и какому глупцу придет в голову садиться играть в карты с Богом, пряча в рукаве козырного туза? Богу ведома правда моего сердца. И теперь я слышу его слова: «Если ты убьешь Командора, ты отступишься от меня».

– А что ж ты не услыхал слова Его, когда нынче ночью имел дело со шлюхой? Ведь известно: «Не прелюбодействуй».

– Тогда Господь промолчал, я его, во всяком случае, не слышал. Я вообще ничего не видел и не слышал, кровь закипела во мне, ослепила…

– А кто тебе мешает ослепнуть, когда ты бросишь вызов Командору, когда станешь убивать его?

– Но в другой раз рассудку своему я помрачиться не позволю.

Невольно я произнес эти слова с особым драматизмом, и они должны были произвести на собрание большое впечатление, однако не произвели, и, кажется, никто не уловил их пафоса.

– Но мы не столь требовательны. Мы вовсе не запрещаем тебе поддаваться эмоциям, терять голову… Тут нет ничего плохого, а порой выходит и некая польза. Подумай сам: если бы этой ночью ты не поддался эмоциям, мы не обошлись бы с тобой столь благодушно. Эмоции – смягчающее обстоятельство. Ты был так поглощен своими чувствами, что не заметил, как тебя обвели вокруг пальца.

– Только это?

– Насколько нам известно… А нам известно все.

– Вам известно то, что касается вас. Но не то, что тревожит меня.

– Разумеется, у тебя свои сомнения.

– Для меня все, что произошло нынче ночью, связано воедино. Ты с адвокатской изворотливостью можешь отделить важное для вас от того, что вам безразлично. А для меня все слито вместе. Стоит дернуть за одну ниточку, остальное потянется следом. А теперь слушайте внимательно. Итак, Командор де Ульоа посмеялся надо мной. У старика была своя цель, по вашим словам, он мечтает обобрать меня. Но по ходу дела он еще и унизил меня: всего несколько часов назад я был чист, затем я потерял невинность в объятиях шлюхи. Командор рассчитывает, что забавы эти отвлекут меня, ослабят мою волю или попросту оболванят, но то унижение, которое испытываю я в одиночестве, явно лишь для единственного Свидетеля моего одиночества, а Он – властитель судеб; все пути исходят от Него и к Нему возвращаются. И вот я не могу не спросить себя: «Зачем надобно Господу мое унижение? Я хранил добродетель, моя плоть хранила чистоту. По чести говоря, я и думать не думал ни о непорочности собственного тела, ни даже о самом своем теле. Оно служит мне двадцать три года, и я не знал от него ни бед, ни радостей. Его точно и не было – будто я в карете по гладкой дорожке катил прямехонько в рай. Но выходит, с телом нельзя не считаться, как и повелел нам Господь – Он-то тело непременно принимал в расчет. Господу нужно было, чтобы я свое тело познал, и Он прибегнул к помощи дона Гонсало. Он словно крикнул мне: «Эй, парень, вот оно, твое тело, ведь я дал его тебе для чего-то!»

Я замолк. Оглянулся вокруг. Слова мои были встречены громким смехом. Адвокат снова вышел вперед и обнял меня:

– Браво, мальчик! Ты великий софист! Почему бы тебе не стать адвокатом? Ты бы достиг успеха, уверяю тебя.

Но я в гневе оттолкнул его:

– Так вы называете софистикой то, что терзает мне душу?

– Да, софистикой, ведь ты построил свое рассуждение на чрезмерном углублении в суть проблемы. И соединил две вещи несовместимые. А потом придал гипотезе статус истины. Но вышло отлично. Это доказывает, что ты умен и к тому же говоришь так пылко, так убедительно! А теперь сделай следующий шаг: произведи разбор собственного рассуждения и опровергни свои же умозаключения. И ты вздохнешь свободно.

– Я не могу так поступить.

– Отчего же?

– Оттого, что у меня имеется та самая честь, за кою вы ратуете. И честь моя требует, чтобы я убил Командора, который насмеялся надо мной, и чтобы я отступился от Господа – потому что Он с небес дозволил эту насмешку. Но есть и иной путь: пасть ниц, молить у Бога прощения, признать Его волю и, значит, самому простить Командора. И остаток жизни посвятить покаянию, искуплению вины.

Адвокат снова рассмеялся, но уже натужно, и в глазах его больше не плясали веселые искорки, в них засквозило уважение.

– Сдается мне, ты из породы тех крепких людей, которые верят лишь одной карте в колоде и делают в жизни одну ставку.

– Я таков, каковым сделали меня вы, и перемениться не сумею. И уж тем более после того, что случилось.

– Давай взглянем на дело иначе: разве не под силу тебе отыскать аргументы, кои позволят отделить одно от другого – убить дона Гонсало, а после примириться с Богом?

– Да, но сам я таких аргументов не принял бы.

– Лишь бы Он их принял – и довольно.

– Ты предлагаешь мне спрятать туза в рукав? Разве ты сам не сознаешь: глупо вести двойную игру с Богом?

Адвокат в отчаянии заломил руки:

– Упрямец!

– Нет, я всего лишь верен себе. Нынче ночью я вижу все на удивление ясно и начинаю поступать согласно своей натуре. Я вижу яснее и дальше, нежели вы, ведь вы-то сами никогда не задавались вопросом, отчего Бог допустил такой ход вещей, а не иной… Нет, вы всегда старались все подлаживать под свою нужду. А вот мне нынче ночью пришлось столкнуться с этим вопросом. Нынче ночью… – Я запнулся. – Я сейчас скажу не слишком пристойную вещь. Могу ли я просить дам удалиться?

– Я бы не возражал, – ответил адвокат.

Но тут сеньоры принялись перешептываться, о чем-то совещаясь, и одна из них, аббатиса, сделала несколько робких шагов вперед и заговорила от имени всех женщин. Сеньора аббатиса имела изящное сложение и была на диво хороша собой. Ей весьма шла тока, но мне неудержимо захотелось взглянуть на ее волосы, которые наверняка были светлыми.

Она приблизилась ко мне, встала рядом и обратилась к адвокату:

– Мы не желаем удаляться. Нам важно знать все, что говорит Дон Хуан. К тому же мы на его стороне.

Она задержала на мне взгляд больших голубых глаз, потом ласково потрепала за подбородок пальцами, сотканными из воздуха. И поспешно отступила назад. Я вздрогнул от нежного прикосновения аббатисы, как сперва вздрогнул от ее взгляда. Я на миг смешался, но быстро взял себя в руки.

– Коль скоро дамы позволяют… – Но я снова смутился. – Может, согласится удалиться хотя бы моя матушка? Мне затруднительно продолжать в ее присутствии.

Никто мне не ответил, но я увидал, как тень матушки начала таять, послав мне воздушный поцелуй.

– Если бы этой ночью вы пожелали заглянуть в мои мысли, вы бы заметили, как мой едва ли не религиозный восторг – желание отыскать Бога в теле Марианы – сменился разочарованием, ибо в наслаждении человек одинок, сам по себе. И вот я хочу вас спросить: отчего Бог не сотворил все иначе? Отчего сделал Он плоть прекрасной и вожделенной, а после изрек, что плоть греховна? Я обращаю вопрос свой Господу. А теперь дерзну сказать, что Он поступил неверно.

Мне показалось, что родичей сильно напугали мои кощунственные речи. Даже адвокат перестал улыбаться.

– Оставим это, – проговорил он недовольно. – Мир таков, каков есть, и у Бога были свои резоны, когда он сотворил его именно таким… И мы собрались сюда не для того, чтобы толковать законы, управляющие Вселенной.

– Но вы-то отступили от Господних установлений и утвердили собственные, ведь Бог запрещает человеку убивать ближнего своего, а вы велите мне лишить жизни дона Гонсало. Но вы боитесь себе в этом признаться и уж тем более боитесь оскорбить Бога, вопрошая у Него: почему же Он велит жить иначе?

– Мы призвали тебя ради дел мирских. То, что связано с вечностью, дело Господа.

– Но нет ничего мирского, коли существует Бог. Если я дышу, то дышу пред Богом. И если соединяюсь с женщиной, то соединение это запечатлено на вековечных скрижалях. Только во имя Бога могу я восстать против несовершенства земной жизни. Но ежели Бог не одобрит бунта моего, дерзну подняться и против Бога. А дерзнув, пойду своим путем, не таясь, раскрыв все карты. Нет, это не по мне: предстать пред очи Его и, увертываясь и лукавя, ответствовать на укоры Его: «Господи, не ведал я, что поступаю противно воли Твоей! Господи, гнев ослепил меня, страсть помрачила рассудок мой! Господи, не сумел раб Твой постигнуть законы творения и оступился!» Нет, я честен и храбр – таким вы меня научили быть. Я отвечу на укоренье Божие: «Я поступил так, как захотелось мне, по воле своей, ибо не согласен с Тобой».

Я повернулся спиной к родоначальнику: судя по гримасам, из моих слов он не понял ни бельмеса. Я двинулся в мрачную глубину и, уже стоя на границе, оглянулся на толпу призраков.

– Теперь вы все знаете. Ежели я убью Командора, я оттолкну длань, кою Вседержитель протягивает мне каждодневно, и буду жить во грехе.

Адвокат рванулся было мне вдогонку:

– Пусть будет так. Но не вали вину на нас. Не мы велим тебе очертя голову посягать на такое и все выворачивать наизнанку. Мир таков, каков есть. Мы не желаем ничего менять: нам довольно считать себя сливками этого мира – лучшими из лучших. Потому и просим наших потомков не ронять чести рода, дабы они не стали потом белыми воронами в нашем сообществе. Мы просим, а не требуем. Я говорил тебе: ты волен, волен признать либо отвергнуть наш завет, волен отыскать свои основания, кои помогут тебе оправдаться за совершенное убийство. Но если во имя нашего закона ты порешил замахнуться на такое… пеняй на себя. Ответ держать тебе одному.

– А разве я дал повод хоть на миг усомниться в этом?

– Нет, нет, не спорю. Я о другом. Хочу поделиться с тобой кое-какими соображениями – но уже не от лица всего рода, а от себя лично, как опытный человек с незрелым юношей. Сдается мне, что ты не только заходишь слишком далеко, но и выбираешь нехоженые тропы. Осмелюсь дать тебе совет.

– К чему?

– Научись жить покойно.

– А если я не хочу? Лучшие из вас покоя не знали. И душа моя зрела в преклонении перед ними, я ждал момента, когда смогу пойти по их стопам. Но нынешние войны меня не влекут, вот и решил я придумать собственную и ей посвятить себя целиком. Если можешь ты дать мне военный совет…

– К войне потребен повод.

– У меня он есть.

– Значит, толковать нам больше не о чем?

Я кивнул в ответ. Адвокат выглядел растерянным и даже казался теперь ниже ростом.

– Тогда… – Он протянул мне руку. – До встречи.

Он отступил назад. Я снова остался в одиночестве. Но тут вперед быстро выбежали дамы и окружили меня. Уродливые и красивые, старые девы и замужние, вдовы и монахини.

– Бедный мальчик!

– Тебе будет трудно обрести счастье!

– Как заметно, что рос он без матери!

Одни ласково гладили меня, другие обнимали. А некоторые даже целовали. Но мало-помалу они начали таять, словно растворялись во всепобеждающем утреннем свете.

Я обнаружил свое тело все в той же позе и все там же: я спал, прислонив голову к стене, одна нога так и свисала в пустоту. Я вернулся в свое тело, ощутил, какое оно теплое, как впитывает жар золотого солнца, – и вздрогнул от наслаждения и страха. Я вспоминал то, что со мной только что приключилось, как вспоминают сон.

Я спустился вниз. Разбудил Лепорелло.

– Мы уезжаем.

– Пора бы, хозяин. У меня все кости ломит. На скамье не очень-то поспишь. – Он потянулся. – Я успею глотнуть вина?

– Да, но поторопись. И чтоб коляска была готова в несколько минут.

Я зашел в комнату. Мариана спала и улыбалась во сне. Я присел на кровать и погладил ее по голове. Она приоткрыла глаза. А увидав меня, распахнула их во всю ширь. И прижалась ко мне.

– Ты уже уезжаешь? – спросила она с болью.

– Мы уезжаем.

– Ты вернешься?

– Зачем?

– Я хочу, чтобы ты вернулся. Я хочу, чтобы ты никогда не покидал меня.

– К чему оставаться или возвращаться? Ты едешь со мной.

– В твой дом?

– В мой дом.

– Да ведь я проститутка!

– Ты едешь со мной.

Я поцеловал ее глаза, сияющие от изумления и радости.

– Поторопись. Одевайся. Я жду тебя у крыльца.

Лепорелло сидел перед стаканом агуардиенте. Я сел рядом и велел принести того же.

– Со мной случилась престранная вещь, – сказал я ему. – Доводилось ли тебе слышать, чтоб человеку открылся во сне смысл его жизни?

– Сны, сеньор, всегда тем самым и славились, хоть в них много сокровенного. До сих пор никто не уразумеет, кем они посылаются – Богом или дьяволом.

– А ты-то как полагаешь?

– Я о том никогда не раздумывал, да и ни к чему мне это, я и снов-то почти не вижу.

– Мой сон был причудливым, но понятным. Настолько понятным, что помог мне разобраться в самом себе. Во сне я рассуждал так, как наяву не дерзнул бы помыслить, и с уст моих срывались ужасные слова.

– Да ведь, сеньор, всем известно: за сны свои мы вины не несем. Еще чего…

– Но сон так глубоко затрагивает меня, так близок мне и правдив, что отречься от него теперь все равно что отречься от себя самого. Не случайно я обмолвился, что мне открылся смысл моей жизни.

– Ох, что-то больно уж торжественно вы заговорили, сеньор!

– Может быть, но это так.

– А сеньор не желает рассказать мне свой сон, вдруг я чего и присоветую?

– Нет. Рассказать я его расскажу, но не тебе.

– Что ж. На то есть люди вам под стать. Командор…

– Люди, что слывут мне ровней, понять меня не сумеют, а Командор тем паче… И думается, с этими людьми дорожка меня скоро разведет. Я останусь один, с тобой.

– Отчего ж так, сеньор?

– Есть грешники, от которых люди шарахаются хуже, чем от прокаженных. Люди притворяются, что напуганы, но на деле в них просто просыпается чувство вины.

– Ежели сеньор согрешил – поскорей бы покаяться!

– Я не согрешил, я – грех.

Тут Лепорелло метнул на меня быстрый взгляд, и взгляда его я не понял. Только много лет спустя я дознался, почему он так посмотрел на меня.

– Я не принуждаю тебя и впредь оставаться у меня на службе. Если боишься…

Лепорелло обнял меня:

– Хозяин! Разве могу я вас покинуть?

Тут появилась Мариана. Она дрожала от утренней прохлады. Я завернул ее в свой плащ, и мы сели в коляску. Когда мы въезжали в Севилью, я приказал Лепорелло:

– Отвези ее к нам, но так, чтоб никто не видал, и пускай ложится спать. А ты немедля отыщи моего торговца платьем, еще до вечера он должен доставить нам лучшие женские наряды, самые модные.

5. Утро было жарким и ясным, люди двигались неторопливо, стараясь держаться в тени. Я подошел к кафедральному собору. В патио, усаженном апельсиновыми деревьями, нищие и бродяги, собравшись кружком, слушали россказни солдата-калеки. Но, заметив меня, тотчас повскакивали с мест и стали клянчить подаяние. Я швырнул им горсть эскудо. Уже у врат я увидал, какая там разгорелась потасовка из-за моих монет. Мне это не понравилось, и я раскаялся, что не разделил меж ними деньги сам.

Я вошел в собор. Священник служил мессу. Пред алтарем мерцало множество свечей – одни были почти целыми, другие совсем истаяли. Я постоял, глядя на язычки зыбкого пламени, и взор мой наслаждался их сиянием. Вдруг я приметил, что какие-то две женщины, сперва только повернувшие в мою сторону головы, теперь поднялись и направились ко мне. Я прислонился к колонне и притворился, будто поглощен мессой; а женщины встали напротив и завороженно глядели на меня. Мне пришлось – сколь можно вежливо – поинтересоваться, чего это они на меня уставились. Они, не ответив, перекрестились и убежали. Одна из них была средних лет, но еще красивая, другая – юная и прелестная. Они скрылись в глубине церкви. Сотворенное ими крестное знамение привело меня в замешательство. Что они увидали во мне или что угадали?

Я не мог бы с точностью объяснить, зачем вошел в храм. Что-то говорило мне: нынешние приключения должны были завести меня сюда, но с какой целью – понять я не мог. Я отыскал укромный угол и присел. Мимо прошествовал священник в полном облачении, перед ним – служка с колокольчиком, следом – процессия женщин в черном. Я поспешно отступил в тень. Служка с колокольчиком был уже далеко, и меня снова окружала тишина, полная какими-то шорохами. Только тогда я смог безраздельно отдаться своим мыслям. Вернее, воспоминаниям.

Я стал перебирать картины сна, припомнил собственные речи, да и разговор с Лепорелло. Это можно было посчитать случайными эпизодами, но теперь я должен был здраво и хладнокровно все обдумать и принять решение. Если объяснить мое нынешнее состояние результатом разгульной ночи – да еще первой! – в нем не было ничего странного или необычного. Легко допустить, что другие юноши вели бы себя на моем месте точно так же, как и я теперь, иначе говоря, попытались бы разобраться, что именно с ними произошло. Или, ежели восторг их еще не остыл, снова согрешили бы – но уже в воспоминаниях. Я тоже вспомнил Мариану – как же иначе? – но лишь в качестве отправной точки или первого звена в цепочке событий.

Я хотел поразмыслить обо всем трезво и спокойно, и мне удалось-таки взять себя в руки. Я не чувствовал плотского восторга, но в то же время сердца моего не коснулась даже тень раскаяния. Бог знал, чего я хочу, и помогал мне. Мои воля и разум могли действовать беспристрастно. Я возблагодарил Господа.

Но именно с этого мига в душе моей завязалась борьба. Мне подумалось, что, отрекаясь от Бога, я попадал в тенета дьявола, и такой исход внушал мне тревогу. Я никогда не испытывал к Сатане ни малейшей симпатии. Он слишком подл и грязен. И более всего меня отвращает его двоедушие. Что тут говорить: дьявола никак не назовешь кабальеро – вопреки высокородности. Так вот, в тот момент я явственно ощущал, как он кружит поблизости, стараясь искусить меня. Он не желал, чтобы я остался один на один с моими волей и судьбой. И действовал ловко: уж в чем, в чем, а в хитрости ему не откажешь. Он открыл мне глаза на красоту Темных Сил, на заманчивость Бездумного Счастья, и незримый вихрь тотчас подхватил меня и унес так же далеко, как и минувшей ночью. Сердцевина ночи по-своему светоносна, но свет ее не похож на наш, он пронзает ночной мрак и выявляет неведомую сущность вещей. Рассудок мой помрачился, и воля дрогнула, но лишь на миг. Стоило только черной пелене начать полниться счастливыми стонами, ожиданием нескончаемых оргазмов, как я сделал над собой усилие и не позволил земле уплыть из-под ног, не дал чувствам оторваться от реальности. Я сражался отважно. И над головой моей пели виолончели. Но тут рядом прошмыгнули две сплетницы-богомолки – я тотчас постарался ухватиться за действительность, почерпнуть из нее силы. Женщины на чем свет стоит костерили архидиакона, и их брань, их визгливые голоса сумели сделать больше, нежели пение виолончелей, хотя старухи были страшнее черта.

Я знал, что теперь меня покинули и Божья милость, и дьявольские искушения. Но сердцем понимал: долго так продолжаться не может, ни Бог, ни дьявол навсегда от меня не отступятся, станут заманивать в ловушку, как им и положено. Я воспользовался случаем, чтобы поплакаться Господу: дескать, не было у меня иного – третьего – пути к свободе. «Кто не со Мною, тот против Меня», – изрек Всевышний. Так отчего же непременно с дьяволом? Разве нельзя быть, скажем, с людьми? И тут я осекся, ибо положил себе не лукавить. Ведь редкостное ощущение свободы, которое я только что испытал, мало кому из смертных даровалось, но я-то не сумел им воспользоваться. Сердцу моему недостало зрелости для выбора. Словом, я допускал, что могу убить дона Гонсало, а после душа моя откликнется на первый же призыв Господа. По здравом размышлении мои претензии к Богу выглядели спорными, даже я сам мог бы оспорить их и разрушить. Но как только я подступал к этому пункту, нутро закипало обидой на дона Гонсало за оскорбление и унижение, которым я подвергся. А если дон Гонсало принесет извинения? Тот, кто обратился ко мне от лица предков, забыл оговорить такую возможность, сам же я склонился бы к милосердию. Положим, старый негодяй раскается и, встретив меня, даст объяснения… Смог бы я побороть гнев и протянуть ему руку? «Забудем старое, Командор! Кто не ошибается! Но раз вы раскаиваетесь…» Право, я бы даже предложил ему денег.

И я тотчас решил, что мой долг – дать старику шанс раскаяться. Нефы опустели, запах ладана волнами плыл по храму, и в темноте свечи сеяли свой дрожащий свет. Я быстро вышел из церкви и кинулся к дому дона Гонсало. К концу пути я весь взмок от несносной жары и, прежде чем постучать в дверь, чуть постоял в тени, стараясь отдышаться и поостыть.

Дверь мне отворила молодая служанка. Поставив руку козырьком, она глядела на меня, точно потеряла дар речи от изумления. Просто стояла и смотрела, пока я не сказал:

– Я желал бы видеть Командора.

Так и не промолвив ни слова, она распахнула дверь. Я вошел в переднюю. Служанка все так же неотвязно глядела мне прямо в глаза, и во взоре ее я обнаружил то же восхищение, что чуть раньше, в соборе, проскользнуло в глазах двух женщин.

– Не известите ли вы дона Гонсало…

– Да, да. Сейчас.

– …что его желает видеть Дон Хуан Тенорио.

– Дон Хуан Тенорио! – повторила она таким голосом, словно произносила волшебное заклинание «Сезам, откройся!», а не мое имя, в котором тоже крылась своя музыка, но совсем иная.

Она наконец решилась куда-то пойти, но голова ее все еще была повернута в мою сторону.

– Обождите. Там. В патио.

Я оказался в патио. От солнца спасали куски материи, натянутые поверху. Дворик был большой, усаженный цветами и с фонтаном посредине. Меня пленил звук льющейся воды, я полюбовался цветами и даже, не удержавшись, нежно прикоснулся к какой-то на диво красивой розе. Но тут я заметил, что служанка так и стояла в передней и смотрела на меня во все глаза. Я резко взмахнул руками и крикнул, словно вспугивал кур, и только тогда она бросилась прочь. И все ж таки едва ли она отправилась известить старого лиса о моем визите, потому что почти тотчас до меня донеслись приглушенные голоса, осторожные шаги, кто-то быстро перебегал с места на место, кто-то с большой осторожностью приоткрывал ставни – иными словами, я понял, что за мной наблюдают.

Вскоре явился Командор. Сперва я услыхал, как он, топоча, спускается по лестнице, потом в конце галереи выросла его огромная фигура. Господи, что за пугало! Видно, он только что проснулся. Тяжелые космы закрывали половину лица. На нем были мягкие туфли, алый бархатный халат, правда, весьма потертый, из-под него торчали голые ноги. Но шпагу он меж тем нацепить успел.

Командор поднял было руки и даже быстро замахал ими, словно ветряная мельница крыльями, но, сообразив, что я не думаю кидаться ему навстречу, руки опустил и шагнул ко мне с встревоженным видом. Он будто сразу стал ниже ростом, плечи его опали, а спина сгорбилась. Теперь он походил на сдутый бурдюк – весь обмяк, и плоть висела на костях, как паруса на корабле в пору мертвого штиля. Дон Гонсало явно чего-то испугался. Брось я ему в тот миг «Негодяй!», он пал бы к моим ногам и разыграл бы сцену бурного раскаяния. Но, слава богу, такое не пришло мне в голову. Я улыбнулся ему, чуть наклонив голову, – но не ниже, чем велят приличия, – и поздоровался. Только тогда он вздохнул с облегчением и обнял меня.

– Ах, как ты напугал меня, мальчик мой! Я уж подумал, не стряслась ли какая беда! – пролаял он. – Когда мне сказали, что ты пришел, у меня кольнуло вот здесь. – Он показал на сердце. – Кольнуло, а после что-то перевернулось…

– Да нет же…

Командор подтолкнул меня к стулу.

– А я целую ночь глаз не сомкнул – все думал о тебе. Вчера-то, узнав, что ты спознался с той девицей, я решил: «Ну, это надолго» – и велел твоему кучеру отвезти меня домой. Но стоило мне остаться одному, как я засомневался: разумно ли было покидать тебя? Уж больно ты зелен, чтоб разобраться, что к чему. Но было поздно – трактир-то остался далеко от Севильи… – Он положил руку мне на плечо. – Слава богу, мальчик, слава богу! Вижу, ты жив и здоров. – Он понизил голос: – Ну и как? Ты меня понимаешь. Кажется, ты с этой девчонкой…

– Да.

– Ну и как? Как? Тебе понравилось?

Я отвел глаза и опустил голову. Я обдумывал ответ. Но старик принял это за стыдливость или смущение.

– Чего уж тут стесняться. Ты не совершил никакого преступления. Напротив, стал мужчиной.

– Вы так полагаете?

– И скоро убедишься в этом. Сам себя не узнаешь, уверенности в тебе поприбавится… А ведь у тебя все еще впереди!

– Но вы-то эту дорожку до конца прошли…

Он вздохнул:

– Ах, сынок! Опыт-то есть, да вот мало осталось пороха в пороховницах. Юность давно миновала. Но все ж… – Он снова понизил голос и наклонился к моему уху: – Я еще держусь. Девушки девушками, но и кроме них есть кое-что на этом свете. Скажу по секрету: люблю провести времечко в компании знатных сеньоров – подале от любопытных глаз. Тут главное, понятно, осторожность, ведь все мы люди почтенные, и ежели в Севилье прознают про наши забавы, скандала не миновать! Но мы действуем с оглядкой: из дома выходим, поужинавши, будто наше братство устраивает ночные молитвы, и у верного человека, где имеется просторное подземелье, закипает такое! Женщины, карты, вино… И будь уверен! Мы зовем не шлюх каких, а дам благородных, тех, что живут в нужде и нашими милостями перебиваются. Вот бы и тебе заглянуть туда нынче ночью…

– Как? Вы можете…

– За кого другого я бы не поручился, а за тебя…

Я молчал. Он взглянул на меня:

– Что с тобой, мальчик?

– Я думаю, что, не повстречайся я с вами, мог бы сделаться святым.

– Ба! Все эти сказки про святость – для недоумков. Возьми тех же священников: проповедуют одно, да делают другое. И кое-кто из них заглядывает на наши пирушки, тайком, само собой. А послушал бы ты, как насмехаются они над набожными людьми!

Тут появился слуга, дон Гонсало оборотился к нему, и вопрос его походил на пушечный залп:

– Ну что тебе?

– Сеньора дуэнья просит вас на минутку подняться в верхние покои. Говорит, дело минутное.

– Ладно! – прорычал он, а когда слуга скрылся, бросил: – Подожди немного. Пойду погляжу, что ей надо, а заодно и оденусь.

Он удалился огромными шагами. Я смотрел ему вслед и думал: «Ты приговорен к смерти». Прошло немного времени. Я поднялся и снова стал любоваться цветами. Но вдруг услыхал, как за моей спиной приоткрылось окно и кто-то позвал меня.

Я приблизился. И с трудом разглядел женскую фигуру, укрывшуюся за решетчатой ставней.

– Эй, Дон Хуан, послушайте!

Я отвесил незнакомке поклон.

– Не тратьте время на церемонии. Нынче ночью, в десять к вам явится дуэнья. Следуйте за ней и не задавайте вопросов.

Окно мягко захлопнулось. Не знаю, заметила ли она мою улыбку.

6. Я сопроводил Командора до церкви, где члены ордена Калатравы собрались, чтобы, как и подобает в Святую пятницу, исполнить традиционный ритуал. Командор нарядился в шелковое платье, а поверх накинул легкий плащ с вышитым большим белым крестом. Он шел широкими шагами, точно улица принадлежала ему одному, говорил громко, сбиваясь на крик, а тем из встречных, кто с ним здоровался, отвешивал, сняв шляпу, поклон до земли, ежели то были дамы, или отвечал простым и даже небрежным, хоть и звучным, как удар грома: «Мое почтение!», когда то были знатные господа. Прощаясь, мы условились, что в один из вечеров он возьмет меня с собою и что я дам ему знать, как только надумаю принять приглашение.

– Но потихоньку, понятно? Чтоб не прознали слуги или приятели. Такие вещи делаются украдкой. Главное, сынок, репутация, ведь люди глупы, а безупречная репутация – это в первую голову почитание обычаев, соблюдение приличий. Станешь вести себя, как подобает мужчине, – тебя обольют помоями. Но кто, как баба, всякий день ходит к мессе, да молится, да соблюдает пост, а остаток времени проводит в раздумьях и покаянии, того превозносят до небес. Вот и надо быть похитрее, надо ловчить и жить напоказ. Посветлу – в церковь, затемно – поразвлечься. Теперь вот я сойдусь с самыми благочестивыми мужами Севильи. Так знай: двум-трем из них я успею подмигнуть, а они мне – в ответ.

– Но, Командор, разве в том, что вы мне предлагаете, нет греха?

– Ба! – прогромыхал он. – Для грехов-то имеется у нас в душе отличнейшая кладовая, каждый год в Святой четверг мы ее очищаем от хлама, да только потом она заново наполняется.

– А если нагрянет смерть?

– Священник все уладит, а не окажись поблизости священника, молвим «Господи!» – и полный порядок.

Я видел, как он входит в церковь – напыщенный, чванливый. Двери были открыты настежь. Командор, сняв шляпу, поклонился, затем опустился на колени. Когда же он двинулся дальше, служки готовы были сами пасть пред ним ниц.

Я немного побродил по Севилье и ближе к полудню отправился домой. Я велел позвать Мариану. Она явилась веселая, но глядела по сторонам, да и на меня тоже с легким испугом.

Я спросил:

– Ты умеешь танцевать?

– А как же!

– Почему же «а как же»?

– Да ведь в нашем ремесле без этого нельзя…

– Не смей впредь поминать свое ремесло, забудь о нем: такова моя воля – ты больше не шлюха. Что тебе нужно для танца?

– Музыка и кастаньеты.

Лепорелло отправился на поиски музыкантов и кастаньет. Стол был накрыт, на нем явились мясные закуски и сладости. Я отказался от мяса – из уважения к посту – и попросил принести овощей. Я наслаждался едой, пил вино и смотрел, как танцует Мариана. Она делала это на старинный манер, все искусство ее сосредоточилось в движениях головы, рук и ног, а само тело оставалось почти недвижным. Кастаньеты звучали глухо, она безоглядно отдавалась ритму гитары. Танец ее был сама сдержанность – медленный, безупречно целомудренный и длился довольно времени, чтобы я успел покончить с овощами и фруктами. Когда дело дошло до сладостей, гитарист словно переродился, тело Марианы оживилось, и она запела – голосом чуть резким и хрипловатым, но красивым:

Арена Севильи, оле,

Да Золотая башня,

Где севильянки, оле,

Свои хороводы водят.

Мне больше нравился первый танец, подумал я, там движения были благороднее, хоть и беднее. Теперь же вихрем завивались юбки, мелькали голые ноги, и зрелище это заставило меня обратиться мыслями к женскому телу, которое теперь, казалось, готово было сыграть совсем не ту роль, что минувшей ночью.

– Девчонка похожа на спелую вишенку, – шепнул Лепорелло, не сдержавшись.

Я велел ему умолкнуть. Мариана стучала каблучками, летала туда-сюда, кружилась и непрестанно поглядывала на меня. Кастаньеты звучали призывно, и сигнал их повторялся с каждым разом все настойчивей. Как-то незаметно, против моего желания, кровь моя заиграла; я больше не думал о женском теле и сокрытой в нем тайне, моя правая нога начала слегка пританцовывать. Мариана, словно пламя, горела все ярче, и жаром обдавало всех, кто находился рядом: ее бешеные юбки заполнили собой всю залу. Лица присутствующих переменились, ноги сами пришли в движение, потом и кисти рук, руки, тела – будто у всех у нас, здесь собравшихся, была одна душа, одна воля. Тут и слуга, не стерпев, пустился в пляс. Щелкнул пальцами и встал лицом к лицу с Марианой. Гитарист играл неистово, он обнимал инструмент, как обнимают женщину, и казалось, вот-вот примется осыпать гитару поцелуями. Скоро в комнате остался только ликующий и привязчивый ритм, ритм и пламя, жаркий огонь, кастаньеты и перебор гитарных струн… И души наши кинулись в этот огонь… Пока не лопнула с жалобным стоном первая струна. Волшебство тотчас рассеялось, и все будто окаменели.

– Словно ангел пролетел, – заметил я.

И в этот миг явился слуга с известием, что меня желает видеть дон Мигель Маньяра.

Гитарист скривился:

– Вот уж кто завсегда праздник испортит!

Я пошел туда, где ожидал меня гость. Посреди залы, в профиль к свету, скудно пробивавшемуся сквозь жалюзи, стоял некий господин. Увидав меня, он подался вперед и простер ко мне руки – будто олицетворяя собой напоминание о смерти.

Я поклонился ему и указал на кресло:

– Добрый день, сеньор.

Он воздел руки к небесам:

– Сын мой!

Голос его срывался, жест был театральным, и вообще он переигрывал.

– Что-то стряслось?

– Сын мой! Тело батюшки твоего еще трепещет, по крайней мере, пожирающие его черви доподлинно трепещут, а ты встречаешь меня музыкой?

Я пожал плечами и объяснил:

– Я немного послушал гитару, оживив трапезу.

Он взглянул на меня с испугом, приблизился и опустил руку мне на плечо.

– Несчастный! И ты – тот святой, каковым считал тебя дон Педро, ты – надежда церкви, гордость благочестивых севильцев? Это проклятая Саламанка сделала тебя добычей нечистого! Лучше уж было бы остаться тебе неграмотным! – Его руки замелькали в воздухе неестественно быстро, что выглядело весьма нелепо. – А я-то вознамерился просить у тебя подаяния для бедняков!

– Да разве я в чем отказал вам?

– Но можно ли ждать милосердия от человека, который увеселяет трапезу музыкой, пренебрегая обычаем и выказывая неуважение к мертвым?

– Право, не вижу тут ничего дурного. И обещаю подумать о пожертвованиях для бедных, меня успели заверить, будто я богат.

Он снова схватил меня за плечи:

– Пришла пора вспомнить о душе…

Черт побери! Теперь уж не тремоло, а мелизмы украшали его речь. Телодвижения сопровождались причудливыми гримасами, пальцы же странно дергались – иль дрожали, – уподобившись острым крючьям.

– Мы можем порассуждать и на сей предмет.

– Порассуждать? Что это значит? Может, ты желаешь вслух покаяться в грехах, осознав наконец, что смерть таки завладеет плотью твоей – изничтожит, сгноит ее, обратит в прах – и даже хуже того?

– Нет, мы могли бы просто потолковать о делах моей души, а коли угодно – и вашей. Вы начинаете – я отвечаю, словно вы пришли что-то купить и мы никак не сойдемся в цене.

Дон Мигель перекрестился и попятился назад. Он смотрел на меня оторопело и даже со страхом.

– И ты можешь говорить о своей душе, как цыган об ослике?

– Я могу говорить о своей душе так, словно участвую в ученом диспуте, а это не то же самое. Но сделайте милость, присядьте.

Я подтолкнул его к стулу и сам сел рядом. В полумраке глаза дона Мигеля казались мне усталыми и тусклыми. Весь пыл благочестия сосредоточился у него теперь в кистях рук – длинных, темных, похожих на искореженные железные крюки. Он положил свою ладонь на мою, и я вздрогнул, как от прикосновения скелета.

– Я назвал тебя «сын мой», но это неверно. Ты – это я сам, и в сей краткий миг промелькнула предо мной вся моя молодость, проведенная расточительно и беспутно. Не знаю, не Господь ли послал тебя, дабы умерить мою гордыню. Тогда готов я пасть на колени и лобызать твои руки. Ты послан мне, чтобы воскресить мои воспоминания. Я – грешник, я оскорбил Всевышнего и поскупился на покаяние.

Он и впрямь упал на колени и хотел было поцеловать мне руки. Я с трудом удержал его, потом ласково погладил по седым волосам.

– Успокойтесь. Я знать не знаю, каковы были ваши прегрешения, но не думаю, что могут они сравниться с моими. И каковы бы ни были наши проступки, каждому предстоит ответить за свои, и Господь будет наделять милостью каждого по отдельности, если на то отыщется основание.

– Я полагаю своим долгом направить тебя на верный путь.

– А я не противлюсь этому.

– Я готов искупить твои грехи перед Господом.

– Сдается мне, вас мучает жажда. Я велю принести лимонаду…

Дон Мигель облизнул пересохшие губы.

– Да, глоток воды.

Я крикнул слугу и отдал распоряжение.

– Будучи юнцом, я жил бездумно и как одержимый гнался за плотскими наслаждениями, тешил свое тщеславие, покуда в одну из ночей, когда я вернулся с очередной пирушки, Господь не сжалился надо мной и не явил мне картину моего погребения. С тех пор всякий поступок я обращаю во спасение свое. И, видя человека, погрязшего в пороке, непременно рассказываю ему в назидание эту историю.

– Но мне от нее проку мало.

– Отчего же?

– У меня все иначе: я не порочен и не тщеславен. Да и смерть понимаю иначе.

Явился слуга и подал ему воду. Дон Мигель осушил стакан жадно, едва не захлебнувшись.

– Но смерть, как ни взгляни, всегда одна! Конец всему, час ужаса, час страха! Тело теряет все человеческое, нет больше лица – есть череп. Смерть холодна, – он запнулся, – черна, – он снова замолк – И Господь, – он поднялся, – потому что вот он Господь, – он указал в темный угол, – во всеоружии гнева своего. И горе тому, кто не несет раскаяния на ладони своей! И будет тому сказано: «Прочь, проклятый, тебе – вечный огонь, геенна огненная».

Тут рука его поспешно опустилась и теперь столь же грозно указывала на плиты, покрывавшие пол.

– Я не боюсь смерти.

– Как можешь ты говорить такое?

– Потому что так оно и есть.

– Даже Христос боялся ее!

– Иисус пришел, чтобы дать нам жизнь свою в назидание, а я глух к назиданиям. – Я поднялся. – Все дело в воспитании, в обучении. Я, сеньор мой, дворянин. Мне с младых ногтей внушали, что нельзя ничего бояться и что худшее из худшего для кабальеро – это выказать себя трусом. А еще мне твердили, что мы, люди благородной крови, получаем жизнь, чтобы растрачивать ее по потребностям своим – не кичась этим, но и никому не давая отчета. Вот лучший из усвоенных мною уроков. Да, я помышляю о смерти, но она меня не пугает. Видно, я не таков, как другие…

– А ежели живешь ты во грехе?

– Недавно я сделался воплощением греха и не успел еще с этим обвыкнуться. Я шагнул в неведомые земли, и, как знать, может быть, в смертный час страх посетит меня. Пока же у меня нет для вас ответа.

– Мне говорили, что ты сластолюбив, но не тщеславен.

– Нет, я не сластолюбец. И, пожалуй, никогда им не стану – мне отвратительно любое ослепление, а любовное самозабвение, как я убедился, сродни опьянению вином, которое мне тоже не по душе.

– Но отчего ж вчера…

– Вчера? – перебил его я. – Так вы ведете речь о вчерашних моих похождениях? Вам что-то о них известно?

Дон Мигель заколебался. Потом доверительно шепнул:

– Я все знаю.

– Пересуды челяди?

– Нет-нет…

Он опять помедлил, и его замешательство навело меня на след предателя.

– Я сам назову вам имя: Командор де Ульоа.

У дона Мигеля словно груз упал с плеч. Он подвинулся ближе ко мне и зашептал:

– Нынче мы вместе вышли после капитула ордена Калатравы. Дон Гонсало был озабочен: «Меня тревожит Дон Хуан Тенорио! Не дале как вчера мы проезжали мимо «Эританьи», и вдруг он как о деле привычном завел речь о веселых забавах и порешил там остаться – с девками, в крепком подпитии, словом, надругался над памятью отца… Это в пост-то… А я уж подумывал о нем как о женихе для моей дочери Эльвиры!»

– Для его дочери Эльвиры? У Командора есть дочь?

Дон Мигель Маньяра, этот духовидец и человеколюбец, перестал интересовать меня в тот самый миг, как упомянул имя Эльвиры де Ульоа. Он попытался было продолжить свои нравоучения, но мысли мои уже витали в ином месте. Я быстренько отделался от него, пожертвовав изрядную сумму на бедных, и спор о моей судьбе был отложен до лучших времен.

7. Судя по всему, визит ко мне дона Мигеля нельзя было назвать случайным. Кто-то настроил его должным образом. Видно, дону Гонсало зачем-то понадобилось приврать, рассказывая о моих похождениях, и тем самым заставить дона Мигеля, известного своим миссионерским пылом, явиться ко мне, чтобы наставить на путь истинный. Но в таком объяснении имелся один темный пункт: я никак не мог разгадать тайных мотивов дона Гонсало – ведь, по здравом размышлении, ему следовало либо вообще помалкивать, либо восхвалять меня до небес. Командор, даже будь он уверен в том, что дон Мигель станет хранить молчание, должен был отзываться обо мне хорошо, дорожа моей дружбой, хотя, возможно, он, как искуснейший интриган, решил сыграть на моей растерянности. Да я не растерялся! И в голове у меня промелькнуло самое правдоподобное объяснение случившемуся, самое простое – промелькнуло, но закрепиться не успело. Вот уже несколько часов как вокруг меня происходили вещи сверхъестественные, и я не мог не увидеть в посещении дона Мигеля, да и в чем угодно другом, особого смысла. Но все вставало на свои места, стоило усмотреть здесь отражение небесного Промысла, Господней воли – тогда Командор де Ульоа опять был не более чем орудием, дав повод дону Мигелю явиться ко мне и сыграть роль посланца Провидения. Да, этот сморщенный старик стал ни много ни мало как Господним вестником. Вот обрадовался бы он – и примирился бы с собой, – если бы догадался о том! Может статься, даже простил бы себе многие прегрешения.

Но мысли мои ненадолго задержались на Маньяре, ибо он не только прочел мне проповедь, но и имел неосторожность упомянуть об Эльвире. Известие о ее существовании встревожило меня, подхлестнуло мое воображение и заставило предположить, что она-то и была дамой, которая говорила со мной, укрывшись за ставней, и назначила свидание на десять часов нынешней ночью. Маньяра явился посланцем неба, но к концу визита оборотился еще и вестником лукавого, ведь в моем нечаянном интересе к Эльвире не было ни капли благочестия. Что не очень обрадовало бы дона Мигеля.

Я уже не сомневался. Первая заминка в пылких речах дона Мигеля и стала, по моему разумению, вешкой: тут в дело вмешался дьявол; вторая заминка ознаменовала дьяволову победу – может, победу ничтожную, грех был простительным, почти и не грех вовсе, – но все же победу. Существование Эльвиры все осложняло. Теперь мои отношения с Командором не могли увенчаться только ссорой, поединком и его гибелью.

Мысли мои побежали еще дальше. После того как я согрешил и испытал чувство свободы (нынешним утром в соборе), Бог и дьявол начали охоту на меня. Пока меж ними случилась лишь первая стычка – не жестокая и не драматичная, нечто вроде уведомления о намерениях, был подан знак, что они рядом, не забыли обо мне, что свобода моя – дело нешуточное. Я почувствовал гордость: значит, на небесах меня принимали в расчет. О том, что дьявол никогда не забывал обо мне, я был уверен и прежде.

Я призвал Лепорелло и велел ему покрутиться по Севилье и добыть сведения о семействе дона Гонсало, о самом Командоре и о том, какая слава идет о нем по городу. Едва слуга скрылся из виду, как мне доложили, что прибыл торговец платьем – осевший в Севилье француз, который лучше любого другого разбирался в европейских модных новинках. У него был высокий голос и женские манеры. Он сообщил мне, что его услугами пользовались содержанки многих важных господ и что все оставались довольны – как его скромностью, так и умением. С ним явилась служанка, по его приказу она раскрыла сундук и принялась вытаскивать товар. Я осматривал всякую вещь, расспрашивал о достоинствах, кое-что даже щупал.

Служанка отобрала все необходимое для полного приданого. Потом позвали Мариану, сняли с нее мерки – где-то принялись ушивать, где-то прибавлять, и через пару часов нижнее белье было готово. Верхнее платье выбирал я сам – под цвет ее лица и волос. Затем торговец удалился, оставив служанку. Мариану раздели, одели, причесали, подрумянили, а я, сидя в углу, за всем наблюдал, но не с чувственным удовольствием, а с любопытством. Порой я спрашивал название какого-нибудь предмета или бросал замечание о том, шла вещь Мариане иль нет.

– У девушки удивительное тело, – заметила служанка. – Слишком худое и подвижное. А мужчинам обычно по вкусу полненькие и спокойные.

Мариана покорно делала то, что мы ей велели: ходила туда-сюда, стояла, наклонялась, хотя присутствие служанки ее и смущало.

– Будь мы одни, – шепнула она мне, – я и ходила бы поосанистей. – А когда служанка ушла, спросила: – Для кого ж все это добро?

– Для тебя.

– Но зачем?

– Женщина, достойная стать хозяйкой этого дома, должна носить платье, достойное как этого дома, так и ее самой.

Мариана склонила голову мне на плечо, спрятав лицо.

– Но я недостойна…

8. Ровно в десять я вышел на улицу и встал у дверей так, чтобы было видно – я один. Лепорелло получил указания следовать за мной тайком, ни на миг не теряя из виду. Наконец, чуть припоздав, явилась дуэнья: она шла семенящей и неровной походкой, держась поближе к стенам домов. Лицо ее закрывала вуаль, но по походке я легко угадал в ней старуху.

– Дон Хуан?

– К вашим услугам.

– Следуйте за мной и ни о чем не спрашивайте.

– Да разве я о чем спросил?

– Это так, на всякий случай.

Мы тронулись в путь. По освещенным луной улицам разливался аромат цветов, из-за темных ставен слышались вздохи. Я никогда не думал, что в Севилье любят так расточительно, вкладывая в любовь столько пыла. По дороге нам не встретилось ни одного закутка, откуда не раздавались бы шепот и стоны наслаждения. В одном месте парочка занималась любовью так самозабвенно и самоуглубленно – не в буквальном, понятно, смысле, – что старуха чуть не споткнулась о нее, и, помнится, прерывистое «Жизнь моя!» стало единственной реакцией на наше появление. Стоило прислушаться, как обнаруживалось, что ночная тишина Севильи на самом деле была соткана из вздохов, стонов и тому подобного – и все под присмотром сводницы-луны. Дуэнья перекрестилась и пробормотала что-то о падении нравов и распущенности нынешней молодежи.

– Как вы правы, сеньора, – отозвался я, дабы подольститься к ней, – уж не знаю, до чего мы докатимся при такой вседозволенности. А долго ли нам еще идти?

Старуха промычала в ответ что-то бессвязное.

Мы миновали какие-то улицы и площади и попали в глухой тупик – как я понял, туда одним боком выходил дом дона Гонсало. Дуэнья остановилась у зарешеченного окна, бросила: «Сюда!» – и метнулась в темноту. Я успел обернуться и в конце улицы различил фигуру Лепорелло: он стоял, широко расставив ноги, уперев руки в бока, готовый заступить на караул.

– Дон Хуан!

Голос доносился из-за цветов. Я приблизился. Я не знал, как подобает держать себя. Но вспомнил, как поступали герои виденных мною комедий, и поднес руку к шляпе, хотя, скорей всего, в ночной темноте приветствие мое не было замечено.

– Дон Хуан! Подойдите ближе.

Лоб мой коснулся цветов, а потом и оконной решетки. И тут я ощутил на щеке жар сдерживаемого дыхания.

– Еще ближе. Не бойтесь.

– Бояться? Чего?

– А вдруг я убью вас.

– Зачем?

Она засмеялась:

– Вы правы. Зачем? Вот нелепость – звать вас, чтобы убить, а ведь вы так нужны мне.

Я раздвинул цветы и прижался лицом к решетке.

– Кто вы?

– Всему свое время. Прежде хочу предупредить, что быть здесь для вас опасно. Командор не оставляет дом без надзора. В любой миг вас могут обнаружить и отколотить.

– Это вас он так ревностно стережет?

– Нет. Свою дочь.

Мне почудилось, что нежный, едва слышный голос наполнился печалью, но лишь на миг, и она снова заговорила:

– Вы можете, ежели желаете, удалиться.

– Для того вы меня и звали?

Я почувствовал, как ее легкие руки крепко вцепились в мои.

– Нет, Дон Хуан. Я позвала вас…

– Эй, хозяин! Берегитесь!

Лепорелло мчался по улице, а за ним неслись две тени. С другой стороны спешили еще двое. Дама быстро проговорила:

– Вот и они. Бегите направо, там дверь, продержитесь, пока я вам не отопру.

Я услыхал ее быстро удаляющиеся шаги. Лепорелло уже стоял рядом со мной.

– Мы попали в ловушку.

– Вытаскивай шпагу и защищайся. Обо мне не беспокойся.

Я отыскал дверь и прижался к ней спиной. В тиши переулка зазвенели удары; готов поклясться, что даже искры полетели. Мимо меня метнулись два человека, на Лепорелло напали сзади. Я бросился было ему на подмогу, но тут дверь беззвучно отворилась, кто-то схватил меня за плащ и втянул внутрь. Потом дверь снова захлопнулась. Я оказался в полной темноте, наверно, то была прихожая, рядом слышалось женское дыхание.

– Они убьют моего слугу.

– Но не убьют вас.

– Я бросил Лепорелло в беде.

– Может, у него достанет сноровки…

Среди звона шпаг мы различили крик. Все затихло. Но лишь на миг, потом послышались стоны раненого, топот убегающих ног, и кто-то завопил: «За ним! Не дайте ему уйти!»

Женщина взяла меня за руку:

– Не тревожьтесь, Дон Хуан. Ваш слуга…

– Вы уверены, что он сумел убежать?

– Наверняка. Следуйте за мной.

Я подчинился. Двери, коридоры, темные комнаты, патио, где я побывал нынче утром, ароматы, пение фонтана. Мы шли довольно долго. Порой свет, проникавший сквозь окна без ставен, позволял мне разглядеть белые стены, мрачные тени шкафов, пятна картин. Женщина была моего роста и уверенно двигалась в темноте.

Она отпустила мою руку и отодвинула затвор на какой-то двери.

– Погодите.

Я слышал, как она прошла по комнате, потом зажгла свечу. Она стояла в углу, ко мне спиной, и свет вычерчивал ее силуэт. На ней было изящное платье свободного покроя, волосы падали на плечи, словно она только что поднялась с постели. Она взяла канделябр, повернулась и двинулась ко мне, а когда оказалась достаточно близко, подняла свечу и осветила свое лицо. Ей было лет тридцать – тридцать пять, она была красива. Я окинул взглядом ее фигуру, но платье скрывало все, кроме выступавших вперед полукружий груди.

– Я донья Соль, жена дона Гонсало.

– Но… вы так молоды!

– Я вторая его жена.

– Все равно… Командор – старая развалина!

Она горько улыбнулась и поставила канделябр на стол.

– Если бы только это…

Теперь она говорила в полный голос, не таясь, и даже с долей театральности. Потом положила руки мне на плечи и заглянула в глаза. Взор ее пылал, губы дрожали.

– Что вы думаете обо мне?

– Мне трудно судить, я вас не знаю.

– Взгляните на меня получше, Дон Хуан. Нравлюсь я вам?

– Это да.

– Заметно ли, как я несчастна?

– Вы кажетесь слегка печальной.

– Нет, нет. Я несчастна. Горе разрушило мою красоту. Когда меня выдали за Командора…

Я и раньше слышал в доме какой-то шум, но тут он раздался так близко, что донья Соль замолкла на полуслове.

– Мой муж! За ним послали. Но не бойтесь. Если он обнаружит вас в спальне жены, ему это будет безразлично.

– Зато мне – довольно неприятно, – пошутил я. – Доселе мы считались друзьями.

– Я избавлю вас от встречи с ним.

Она подтолкнула меня к маленькой дверце, отперла ее, и я оказался в узкой комнате, заставленной шкафами. Над дверцей имелось стеклянное окошко, и я, изловчившись, добрался до него, чтобы наблюдать за происходящим. В дверь спальни колотили, голос дона Гонсало громыхал:

– Эй! Скорей открывайте! Чтоб вам всем сгореть!

Донья Соль неспешно взяла свечу и отворила дверь. Дон Гонсало вихрем ворвался внутрь. За ним следовала юная девушка в накинутой поверх рубашки шали. Донья Соль повернулась к мужу, так что девушка оказалась в тени.

– В дом пробрался мужчина!

– И вы ищете его здесь?

– Я буду искать его хоть на дне преисподней! И убью наглеца!

В правой руке он держал огромную шпагу, в левой – пистолет. Донья Соль хранила невозмутимость.

– Велите принести огня и обыщите все.

– Тут? К чему? – Он повернулся к донье Соль и окинул ее презрительным взглядом. – На тебя-то уж никто не позарится.

– Тогда зачем вы меня разбудили?

– Чтобы ты присмотрела за дочкой, пока я стану обыскивать дом. – При упоминании Эльвиры голос его дрогнул и глаза заметались, отыскивая ее во мраке. – Ты здесь?

Дочь шагнула вперед и оказалась на свету. Она была миловидной, стройной и грациозной. По спине рассыпались темные волосы с золотистым отливом. Небрежно накинутая шаль оставляла открытыми пухлые, красиво очерченные руки.

Дон Гонсало протянул чудовищную лапу с зажатым в ней пистолетом, обнял дочь за плечи и пылко притянул к себе. Она подчинилась, но как-то вяло. Дон Гонсало спрятал пистолет, и пальцы его нежно погладили обнаженные плечи Эльвиры.

– Честь дочери… – начал дон Гонсало, все крепче прижимая к себе девушку.

– Оставьте ее на меня и ступайте, а то незваный гость успеет улизнуть.

– Ты права. – Дон Гонсало шагнул к двери, все еще не решаясь отпустить от себя дочь. – Запри за мной покрепче.

– Не тревожьтесь.

– Я разрублю негодяю башку надвое! – взревел дон Гонсало и выпустил Эльвиру, но прежде еще раз погладил. – Я покажу, покажу этим севильским юнцам, что такое…

Донья Соль захлопнула дверь, оборвав вопли мужа. Девушка прижалась к стене.

– Я так хочу спать, – промолвила она певучим голосом.

– Сдается мне, сеньорита, что вы не слишком обеспокоены случившимся.

– Как и ты сама. Я не привыкла к такого рода покушениям, потому и не знаю – радоваться мне иль слезы лить.

– Но неужели тебе не боязно: в доме прячется какой-то мужчина, может статься, ему нужна ты?

– А чего мне бояться, если никогда ни один мужчина не искал меня? Да случись такое, я, верно, не испугалась бы. Надо думать, мужчины не так дурны, как судит отец, а есть среди них и красавцы. Вот и пускай бы один такой оказался рядом со мной, остался навсегда. – В тоне ее засквозила игривость, а по губам пробежала улыбка досады и горечи. Она скинула шаль и взяла в руки веер. – Жарко! Почему ты не откроешь окно?

– А если кто с улицы увидит тебя раздетой?

– Но я просила открыть только окно, а не ставни. К тому же…

На ней была рубашка из такой тонкой ткани, что сквозь нее просвечивало тело. Донья Соль отнесла подальше свечу и распахнула окно. Эльвира подошла к окну, подняла руку над головой и продела пальцы в решетчатый узор.

– Эльвира!

– Что?

– Если вернется твой отец…

– Пускай. Какой грех в том, что я хочу глотнуть воздуха?

– В том греха нет.

– А в мечтах о муже, который оберегал бы дом от незваных гостей?

– И в этом нет греха. Но вслух о таких вещах не говорят.

– Какая разница, говорю я иль нет, ежели они не выходят у меня из головы? Только о том и думаю, и прямо бешенство берет – ведь мне уж скоро двадцать, и я знаю, что красива. – Она резко повернулась. – Не желаю больше сидеть взаперти, как велит отец. Ну где я бываю? Только в церкви – закрыв лицо, под надзором! Но мне известно, что есть иная жизнь, как, скажем, у моих служанок, которые проводят ночи в объятиях возлюбленных. Да, известно, я сама видала и мечтаю о том же. Пускай и меня обнимет мужчина, сделает счастливой. Если отец об этом не думает, я сговорюсь с каким-нибудь конюхом и, как простая служанка, отворю ему ночью дверь своей спальни.

Говоря так, она приблизилась к свету, и донья Соль телом загородила огонек, так что фигура Эльвиры опять потонула во мраке. Эльвира замерла.

– Ты позволишь мне провести ночь тут, с тобой?

У доньи Соль невольно вырвалось:

– Почему? Зачем?

– Затем, что тут дышится свободно, а в золоченой клетке, где сплю я, – нет воздуха. Вот было б у меня такое же окошко, с цветами – я глядела бы на улицу, на проходящих юношей.

– Эльвира!

Они стояли совсем рядом. Донья Соль протянула к ней руки:

– Я поговорю с сеньором, может, он позволит – и я велю поставить здесь вторую кровать. Завтра же поговорю с ним…

Она обняла Эльвиру и усадила в кресло, задвинутое в самый угол. Я больше не видел ее – рамка окна оставляла в поле моего зрения только ноги ниже колен. Донья Соль опустилась рядом с ней на корточки и о чем-то зашептала.

Я стал находить свое положение пренеприятным. Кроме того, меня мучила загадка: я не мог уразуметь, отчего так приниженно держала себя донья Соль с мужем и Эльвирой и отчего с таким пренебрежением обращались они с ней. Я кое-как спустился вниз и замер в ожидании. Прошло немало времени. До меня доносились шелест тихой беседы и шум, с каким дон Гонсало обыскивал дом: крики, хлопанье дверей, проклятия. Меня клонило в сон. И сон таки едва не сморил меня, но тут воротился дон Гонсало. Он кричал, что мужчина сбежал, но завтра утром все служанки предстанут пред судьей, и тот дознается, хоть под пытками, кто и кому отворил дверь. Потом повернулся к дочери:

– Нынче я стану спать у твоей двери, и в спальню к тебе можно будет войти только через мой труп.

– Я могла бы побыть с доньей Соль, – прошептала Эльвира.

– Упаси Господь! Донье Соль надо позаботиться о себе самой. А ты пойдешь со мной, ведь я твой отец и должен оберегать твою честь. Да! Дочери – забота отцов! Нет в мире любви крепче отцовской.

Шаги, стук дверей, звяканье запоров. Мало-помалу дом затих. Только тогда донья Соль выпустила меня.

– Вы разглядели ее?

– Кого?

– Эльвиру.

– До меня доносился только голос. Было плохо видно…

– Она очень красива…

Опять та же грусть прозвучала в голосе доньи Соль, и я напрягал память, вспоминая, где прежде слышал нечто подобное, пока в ушах моих не прозвучали первые слова, произнесенные Марианой, ее полное драматизма приветствие «Дон Хуан!». У доньи Соль тоже был голос исполнительницы канте хондо.

– Вы, верно, успели заметить, как я ненавижу их. – Она прижалась спиной к стене и смотрела на меня. – Всех здесь. Ненавижу молча, как рабыня, не смея ни словом, ни жестом выдать свои чувства. Ненависть живет в моей груди и гложет меня. А я прислуживаю мужу и его дочери с улыбкой на устах.

– Почему же?

– Иначе дон Гонсало убьет меня. – Она опустила голову, потупила глаза. – Убьет сам или чужими руками. Ему легко будет сделать это. Достаточно донести на меня в инквизицию. – Она быстро подняла голову и посмотрела на меня решительно, дерзко. – Я иудейка. Вы не заметили, что в моих покоях нет распятия? Я не верю ни в Деву Марию, ни в Иисуса Христа.

Я отвесил ей почтительный поклон:

– Я лишен расовых предрассудков и никогда не был фанатиком. Но… как же дон Гонсало?..

В глазах ее засветилась благодарность, она улыбнулась.

– Я расскажу вам историю о подлом коварстве и кое-что еще. Теперь мне тридцать пять, а замуж за него меня выдали в восемнадцать. Я была невинной девушкой с завидным приданым, отец же мой жил в постоянном страхе, потому что инквизиция давно зарилась на его богатства. Командор посулил ему защиту. Брак заключили тайно, дон Гонсало привел мнимого священника, тот сперва окрестил меня, а после обвенчал нас. Я жила в доме отца, и Командор являлся туда каждую ночь. Инквизиторы словно забыли о нашей семье. И так продолжалось до той поры, пока Командор не пустил на ветер все мои деньги. Тогда отца заточили в темницу, где он и умер, вот только наследства, как надеялся супруг, я не получила – всем завладели инквизиторы. Судьи вышвырнули меня из отцовского дома, и Командору пришлось забрать жену к себе. Для всех, в том числе для Эльвиры, я что-то вроде дуэньи. Теперь он презирает меня, а раньше… – Она покраснела и закрыла лицо рукавом. – Я была невинной девушкой, и этот выродок… Вы можете себе это вообразить?

– Нет.

– Хотите, расскажу, что он со мной вытворял?

– Нет, если вы сами не хотите.

– Мне стыдно. – Слова ее звучали надрывно, губы дрожали. – Ему нравились молоденькие девушки, и как только я стала повзрослей, он выкинул меня из своей постели. А дочь его меж тем подрастала. Он просто надышаться на нее не мог. Мне ни разу не купил платья – я донашиваю те, что брошены Эльвирой. Не знаю, откуда берутся деньги, но он одевает ее в самые дорогие и красивые наряды. Вдруг нежданно-негаданно являются швеи и принимаются шить из шелка да бархата. Делают примерки, Командор же выносит суждения, что хорошо, что плохо. А когда платье готово, Эльвира надевает его, чтобы порадовать отца, прохаживается под его восторженным взглядом. Для Командора это главная утеха.

Она снова заплакала. Я раздумывал, для чего она рассказывала мне такие подробности, и одновременно рассматривал ее. Во второй раз в жизни женщина оказалась так близко от меня; нетрудно было угадать, чем закончится дело, и все же, как и с Марианой, меня вело не столько желание, сколько любопытство. Я жадно смотрел на нее и слушал, словно стремясь разгадать тайну, мерцающую под уклончивыми словами. Но то, что открылось мне, я тогда назвать не сумел бы, а может, оно и не имело названия, принадлежа только ей. Но так я рассуждаю нынче, когда познал столько женщин и научился видеть и ценить особенность каждой. Тогда я сравнил донью Соль с Марианой – не более того, отметив роднившее их: движения рук, дрожащую хриплость голоса, голубую жилку, трепетавшую на шее.

– Нынче утром Командор зашел ко мне. Вернее, ворвался, не постучав, раздвинул занавеси, отворил окна. «Вставай, иудейская сука!» – крикнул он мне. Я, дрожа от страха, подчинилась. Когда я оказалась посреди комнаты, там, рядом со столом, он запустил руку в вырез моей рубахи и разодрал ее сверху донизу. Я хотела спрятаться, скрыть наготу. «Подожди!» Он оглядывал меня, кружа вокруг. «Ты еще красива, еще можешь завлечь неопытного мальчишку!» Он опять принялся поворачивать меня туда-сюда, ощупывать, щипать: «Немного увяла, правду сказать, но ежели ты не забыла моих уроков, в постели сгодишься, будешь даже получше прочих. Да постарайся! Другая-то могла бы меня и надуть, но ты у меня на хорошем крючке. – Он грубо толкнул меня обратно в постель и продолжал: – На самом деле ты не жена мне, а наложница, о чем я тебе твердил не раз. Стоит мне пойти к викарию и признаться… Так что супружество наше ненастоящее, и, значит, честь твоя или бесчестье меня не задевают. К тому же тебя никто не знает… как супругу Командора де Ульоа. Почему в Севилье за мной укрепилась слава ревнивца? Я позаботился об этом, дабы иметь повод никому тебя не показывать, дабы никто не дознался, что в доме моем живет такая мерзавка. Я держу тебя при себе только из жалости. И ежели ты до сих пор не попала на костер…» Она на несколько секунд замолчала. Слез уже не было. – «Неопытный мальчишка» – это вы, – сказала она и снова замолчала.

У меня, должно быть, сделалось совсем уж глупое выражение лица, глупое и изумленное. Она не смогла сдержать улыбки:

– Вы удивлены?

– Да нет. О причинах догадаться легко.

– Он объяснил, что мне назначена роль приманки. Он поселит меня совсем в другом доме, отдельно, даст вышколенных служанок. «Мне нужны деньги, а твой проклятый отец убрался на тот свет, оставив меня с носом. Мне нужны дублоны на балдахин для статуи Девы Уповающей. Будет только справедливо, если добудешь мне их именно ты. А если все сделаешь, как надо, я даже поделюсь с тобой». Я успела прийти в себя и слушала его поношения спокойно. Правда, отважилась спросить: «А разве честь ваша не пострадает, если супруга?..» Он в бешенстве оборвал меня: «Ты мне не супруга! Сколько раз повторять! В Севилье не найдется ни одного богослова, который взялся бы доказать обратное. Ты – моя любовница, и мне плевать на то, что ты делаешь! К тому же умней меня нет человека в Севилье, это известно всякому ребенку, а только дурак может упустить денежки, плывущие прямо в руки…» Я спросила, какой вы из себя. «Красивый и честный малый! Вот увидишь, так что тебе повезло». – «И он на самом деле очень богат?» – «Богаче нет в Севилье!» – «И знатен?» – «Из готов, как и я сам!» – «Но, может, тогда надежнее и достойнее женить его на Эльвире?» Он двинулся на меня, бешено вращая глазами: – «Что?» – «Женить его на Эльвире. Ведь и она…» Он схватил меня за руку, опять выволок из постели, встряхнул что было силы. «Иудейская сука! Как тебе только взбрело в голову, что Эльвиру можно выдать замуж! Тело моей дочери никогда не послужит на потребу ни одному мужчине! В этом доме уже есть одна потаскуха! – Он рвал и метал. Готов был убить меня. – Выдать замуж Эльвиру! В жизни она не увидит другого мужчины, кроме меня! А перед смертью заточу ее в монастырь. Чтобы дочь моя стала ублажать похоть Дон Хуана!» С этими словами он быстро убрался.

– Здесь что-то не так, – перебил я ее. – Как бы ни любил он свою дочь, это слишком. Так не ведут себя и самые ревнивые мужья!

– А вскоре появились вы. – В глазах доньи Соль загорелись веселые огоньки и с лица исчезли следы печали. Она неожиданно рассмеялась. – Ну и переполох вы устроили среди служанок! Та, что отворила дверь, прибежала словно околдованная и велела остальным поскорее пойти взглянуть на вас. И все до одной будто одурели, потом принялись перешептываться, называть вас красавчиком, говорить, что готовы хоть теперь же поладить с вами… Я тоже полюбопытствовала…

Я сел на край постели, лицом к ней. Донья Соль, сложив руки вместе, замолкла. Потом колени ее подогнулись, и она упала к моим ногам:

– Дон Хуан! Вы человек или дьявол?

Мне стало смешно, и одновременно я почувствовал к ней безмерную нежность. Я погладил ее по щеке.

– Сохрани меня Господь! Я даже бесами не одержим, по крайней мере, надеюсь, что это так. А дьявол не внушает мне ни малейшей симпатии.

– Тогда почему же?.. – Она запнулась, обняла мои ноги и стала смотреть на меня в полном изумлении. Но в глазах ее горел странный свет. – Почему с того мига, как я увидала вас, я возжелала, чтобы Бога на свете не было и я могла принадлежать только вам? Почему весь день я ожидала вас, как ожидают Мессию? И почему теперь, рядом с вами, я чувствую себя так, словно попала в рай? Вы для меня – Предвозвестие, сделанное Аврааму! Вы – моя жизнь, мое счастье и победа!

Ее руки стали поспешно расстегивать платье, и мгновение спустя она предстала предо мной нагая.

9. Я запретил себе ожидать чего-то особенного, укротил воображение; но осмотрительность не помогла мне избежать в финале разочарования, и я снова почувствовал, как погружаюсь в вечность, встаю лицом к лицу с Богом. Все случилось так же, как с Марианой, только было богаче оттенками, ярче. Главное отличие состояло в том, что я не испытал желания вытолкать донью Соль из постели тумаками, может, оттого, что уже начал свыкаться с любовными разочарованиями, может, оттого, что понимал: за доньей Соль не было никакой вины, как не было ее и за Марианой – или любой другой женщиной, окажись она на их месте. Я вел себя почтительно и ни разу не улыбнулся, выслушивая слова чуть ли не религиозного восторга и видя, что донья Соль воспылала ко мне явно мистической любовью. Она же то возносилась к самым вершинам этой любви, коей я не мог разделить, то погружалась в неведомую пучину, словно ныряльщик ко дну моря; но добывала она там не жемчужины, она приносила на устах своих улыбку счастья. Сначала мне было любопытно проверить, почему, несмотря на все различия, две женщины вели себя столь сходным образом – разными были лишь слова, которые помогали им выразить чувства. У доньи Соль они походили на молитву, в остальном состояние доньи Соль, по крайней мере внешне, вполне можно было уподобить блаженной отрешенности Марианы. И все же я сумел избегнуть главной ошибки: мне удалось раз и навсегда убедить себя, что в таких случаях все женщины испытывают одно и то же, поэтому я перестал интересоваться их ощущениями, чтобы заняться их чувствами. Поступи я иначе, жизнь моя, видимо, и сложилась бы по-другому; ведь донья Соль, сама того не ведая, несла на губах своих то блаженство, которое дьявол сулил мне во время первого искушения. Но я открыл нечто, напрямую связанное с предыдущими событиями, более важными, – отчего забыл о чувственных радостях и разом возвратился к мыслям о Господе. Мне открылось, что донья Соль не преувеличивала – я на самом деле заменил ей Бога, и она искренне возжелала, чтобы Бога не существовало, тогда она будет принадлежать целиком только мне. Словом, я таил в себе нечто, позволявшее мне соперничать с Господом, во мне – или, верней сказать, через меня – действовали силы, до сей поры сокрытые, и для женщин они были неотразимы и заставляли их мечтать о соединении со мной на веки вечные, видя в подобном соединении высшее блаженство, и природа его, по здравом размышлении, потрясла меня. Признаюсь, что, придя к такому выводу, я испытал ужас и на некоторое время, не могу сказать, на какое именно, потерял способность двигаться дальше и чуть не бросился бежать прочь от этого ложа, сотрясаемый раскаянием; я даже соскользнул с постели на черно-белые плиты, пал на колени, моля Бога простить мою дерзость. Но тут на память мне пришел смех предков, ехидный голос адвоката, который спрашивал: «Ну что, юноша, не вы ли возомнили, будто в силах бросить вызов Всевышнему? Не вы ли похвалялись, будто способны положить жизнь свою на то, чтобы исчерпать грех до последних пределов? Ну же, бегите поскорей к Командору, поклонитесь ему в ножки, молите о прощении, а остаток жизни советую вам провести в картезианском монастыре, коль на большее вы не годитесь!» Я вскочил с пола, преисполненный гордой решимости, руки мои снова потянулись к донье Соль, и я вознес ее к вершинам такого блаженства, какое только может вообразить человеческий разум, и сам я вознесся превыше всех людей. И настал миг, когда она безоглядно погрузилась в себя, когда стоны наслаждения рвались наружу через все ее поры. И тут душа моя послала адвокатишке последний вызов: «Вы еще увидите, на что я способен!»

И все же чувство вины не покидало меня; наоборот, оно росло в моей душе, заполняло ее собой, и я вступил в сражение с ним, призвав на помощь самые изощренные доводы, и одержал-таки победу. Но главным было иное: я почувствовал удовлетворение, увидав в раскаянии знак того, что Господь не отвернулся от меня, что Он принял вызов и пытался воздействовать на меня самыми тонкими, самыми божественными из своих методов. Если Величием моего Соперника можно было бы измерить мою собственную значимость – с учетом разделяющего нас расстояния, ведь я не был настолько глуп, чтобы равнять себя с Богом, и никогда не забывал, что победа будет за ним, – мои предки могли бы гордиться мной.

Донья Соль задремала. Я подошел к окну и вдохнул аромат цветов. Весенние волны врывались в комнату, тело мое набухало ими и тоже чувствовало себя весной. Я увидал Лепорелло, который стоял у стены, надвинув шляпу на глаза, словно спал. Рассветные лучи возвращали его одежде цвета. Я тихо окликнул слугу. Он поднял голову и подбежал к оконной решетке:

– Вы здесь?

– Думаю, что скоро выберусь отсюда, хоть нельзя сказать наверняка… Жди меня у площади, на углу.

Он неспешно пошел прочь. А я еще несколько минут постоял у окна, впитывая рассветную свежесть и наполняя ею свои вены. Потом вернулся в полумрак комнаты. Аромат цветов смешивался с ароматом, исходившим от тела доньи Соль, и смесь эта рождала тревожный и будоражащий запах, что-то вроде запаха ладана.

Донья Соль села в постели, скрестив руки и опустив голову на грудь. Я сел рядом и взял ее руки в свои. Она взглянула на меня с нежностью и отстранилась:

– Не трогай меня больше, жизнь моя.

Я собрался было обнять ее, но она выскользнула из моих рук.

– Что случилось?

Она вцепилась в мои плечи и изо всех сил удерживала меня на расстоянии.

– Не знаю, сумеешь ли ты понять…

Я попытался польстить ей своим ответом:

– Почему же нет, если мы – одно и мысли твои принадлежат мне?

Она улыбнулась:

– Нет, Хуан. Нынче ночью мы составляли одно целое, по крайней мере, я была частью тебя и чувствовала, что ты стал частью моего тела и моей души. Но чары уже разрушились…

– В нашей власти вызывать их снова и снова.

Она покачала головой:

– Нет. Мне такое больше не удастся. То, что случилось нынче ночью, случается только однажды, и довольно. Кроме того… – Она отстранилась от меня, руки ее безвольно упали. – Я больше не хочу этого и никогда не захочу. Я много чего успела испытать в жизни, и наслаждения мне опостылели! Когда нынче утром я увидала тебя, мне показалось, что ты дашь мне иное, тогда я еще не знала, что именно, но что-то прекраснее наслаждения, может, даже любовь…

Она вскочила с постели и принялась одеваться. По мере того как она одевалась, к ней словно возвращалась стыдливость, она торопилась прикрыть наготу.

– Как передать тебе, Хуан, что открылось мне там, наверху, в мире, куда ты увлек меня и куда я так мечтала попасть… – Она запнулась и недоверчиво взглянула на меня. – Ты не будешь смеяться?

Я поймал ее руку, повисшую в воздухе, и поцеловал. Она сжала мою.

– Спасибо, Хуан… Я боялась… Все так невероятно и разом так просто! Ты привел меня к любви, помог испытать ее… И разве странно, что в твоих объятиях я нашла Бога? Знаешь, я хотела сделать своим Богом тебя, мечтала забыть моего собственного, а ты вернул меня к Нему… Почему ты так смотришь, Хуан? Благодаря тебе я почувствовала, насколько полно принадлежу Ему, даже в детстве, когда вера во мне была крепче, я не испытывала такого. И поэтому я еще больше люблю тебя.

Видно, в глазах моих отразилась оторопь: я ждал от доньи Соль самых невероятных признаний, самых безумных слов, но никак не этого. Она говорила пылко, будто в экстазе, не ведая, как сильно ранит мою гордость, не ведая, что от нее я узнаю: Господь оставил меня в дураках.

– Теперь я знаю, что ничего плохого в сем мире не совершу, и готова на любую жертву. Да, Хуан, даже умереть на костре, лишь бы Бог простил моего мужа. И такой день, верю, наступит. А до тех пор останусь рабой дона Гонсало и его дочери. Я все сделаю ради нее… – Она вдруг замолкла и схватила меня за руку. – Ты должен жениться на Эльвире! Избавь ее от отца, Хуан! Укради, коли надо! Я дам тебе ключ! Напиши ей письмо, подкарауль в церкви, пусть она на тебя посмотрит! Она тотчас влюбится – и в твоих объятиях станет нежной и доброй! Не говори «нет», Хуан!

Ее взгляд умолял, ее голос подстегивал. Я же в ответ не мог выдавить из себя даже улыбки.

10. Мы добрались до дома с первыми лучами солнца. Я был взбешен, но вместе с тем наиболее трезвая часть моего рассудка требовала, чтобы я как следует обдумал ситуацию и попробовал разобраться в ней. «Ясно одно, Хуан, кое-что ты упустил из виду, ибо Бог – это любовь, и если донья Соль нашла в тебе любовь, значит, ты невольно помог ей прийти к Богу. Ты замахнулся слишком высоко. Лучше оставаться в тени; пускай Его предугадывают, точно не распознав, ты ли есть Бог, на которого они уповают. Тогда ты не станешь препровождать их прямехонько в Его руки, нет, они окажутся в твоей власти. Но это, разумеется, если они веруют. А вот тем, кто веры лишен, было бы недурно открыть тайну Вечного и его прелести, дабы потом мог ты сказать Господу: «Вот Тебе дар мой, но рожден он для Тебя из греха». Было бы недурно, недурно…» Идея показалась мне безупречной, и тут я подумал: а почему бы не испробовать ее на Эльвире. Донья Соль пообещала мне ключ, указала время, когда та каждодневно отправлялась к мессе. У меня оставалась пара часов.

Лепорелло помог мне разуться и принес с кухни кое-какие закуски, потому что оба мы были голодны. Потом он спросил, не желаю ли я вздремнуть. Я ответил, что нет, что хотел бы только прилечь, прямо так, не раздеваясь, и что вскорости нам предстоит снова выйти из дома. Потом он принес бумагу и перо, и я принялся сочинять любовное послание. Письмо вышло длинное, пошлое, витиеватое, я перечел его и, негодуя на себя, разорвал. Дожить до двадцати лет и не научиться начеркать несколько пылких слов юной даме! Мне пришло в голову порыться в отцовских книгах, может, кто из поэтов даст мне урок любовного красноречия… Но отец мой всю жизнь читал только эпико-героические сочинения и богословские трактаты. Я обозлился еще пуще, и гнев погнал меня в патио. Дворик в эти часы был прохладен, пуст и тенист. Меж розами и апельсиновыми деревьями бил фонтан, ласточки пили воду. Черный упитанный кот, притаившись в углу, изготовился к прыжку, затем прыгнул, но толстое брюхо помешало ему достичь цели. Я счел это упреждением себе: велеречивая эпистола обречена на провал. Но как вместить в пять-шесть слов все, что я желал сказать Эльвире? Я сел на скамью рядом с розовыми кустами, глубоко вдохнул аромат цветов и крепко задумался. Дело было спешным и не терпело кружения вокруг да около. Не годился тут и слишком высокий стиль – я помышлял о телесном союзе, но не духовном. Я опять потребовал бумагу и перо и сочинил новое послание, получилось чуть менее двух квартилий. Тоже не слишком коротко, но куда как решительней. Я начал исправлять то тут, то там; вымарал пустые словеса, ужал вступление, и после часа трудов от письма осталось лишь следующее: «Это я сегодня ночью проник в твой дом и стоял так близко от тебя, что пистолет твоего отца был направлен мне прямо в сердце. Я – то, о чем мечтает тело твое. Я вернусь». Внизу я поставил свои имя и фамилию. Письмо, как легко убедиться, содержало только одно утверждение – ложное, но эффектное, да и главная фраза на деле принадлежала не мне – слишком она походила на первые слова Марианы: «Я то, о чем вы мечтаете». Ежели словам этим научил ее Командор, в чем я ни минуты не сомневался, ибо безграмотной девице в жизни самой не додуматься до столь театрального зачина, то я возвращал мяч, но теперь уж с камнем внутри, иначе говоря, я отразил удар оружием противника, но сперва как следует наточил его.

Часы на Хиральде[25] пробили восемь раз. Я поднялся в свою комнату, сменил платье на более легкое и нарядное, а потом, спрятав письмо в карман, направился к церкви, где Эльвира имела обыкновение слушать утреннюю мессу. Лепорелло плелся сзади. До места мы добрались загодя, так что у нас осталось время побродить и посмотреть, кто входил в храм и кто оттуда выходил. Там было сколько угодно красивых девушек, которые поглядывали на нас в ожидании комплиментов, но при них неотлучно находились хранители их чести, готовые испепелить нас взглядами. Нищим, толпившимся у церковных врат, я подал милостыню золотом и поспешил покинуть это место, спасаясь от докучливых благодарений.

Эльвира явилась ровно в девять, с двумя дуэньями по бокам и двумя слугами за спиной. Я заметил их издали, и у меня хватило времени встать в дверях и там дожидаться – одна из нищенок охотно уступила мне свое место и даже подмигнула, разгадав мой коварный замысел: «Коли надобно тайком передать записочку, положитесь на меня». Как только Эльвира приблизилась, я метнул на нее дерзкий взгляд. Она споткнулась, я послал ей улыбку. Она подняла вуаль и открыла лицо, я взглядом поблагодарил ее. Заметив, как она затрепетала, я показал ей свою руку с зажатым в ней посланием. Эльвира на миг замешкалась и вздохнула. Я жестом пояснил, что она вольна принять письмо иль отвергнуть. Проходя мимо, она уронила молитвенник; один из слуг кинулся за ним, но я успел наступить на книгу. Слуга свирепо выпятил грудь. Я тоже принял воинственную позу. Мы обменялись грозными взглядами, но, видно, он все же одумался и сделал шаг назад, я смог нагнуться и поднять книгу. Эльвира громко промолвила: «Отец убьет вас». Я ответил: «В этом нет нужды, дочь уже сразила меня наповал». Она спрятала письмо в перчатку и торопливо вошла в церковь.

Нищенка снова подмигнула мне:

– Попали без промаха, кабальеро. Накинули уздечку…

Эльвира села в один из первых рядов. Я наблюдал за ней, укрывшись за колонной: она уткнулась в молитвенник и не поднимала головы, но я разглядел, как дрожали ее губы. Лепорелло стоял рядом со мной и самозабвенно следил за полетом мухи, ему не было дела до моих забот.

– Когда она станет уходить, я поспешу за ней, а ты проверь, не выкинула ли она письмо.

Мессу служил толстый священник. Потом на амвон поднялся второй падре, еще толще первого, и принялся осыпать проклятиями весь белый свет, уступчивую людскую плоть и самого дьявола. Зычный голос грохотал над головами прихожан и заполнял собой весь храм. Верующие не отрывали от него глаз. Все, кроме Эльвиры – наставления падре ее словно и не касались. Хотя, вполне возможно, девушку смущали картины, нарисованные священником, ведь он говорил без обиняков, называл вещи своими именами и, ведя речь о грехах, демонстрировал полное знание дела и большой опыт. Так что дьяволу не было нужды вмешиваться. Видно, слова падре невольно способствовали исполнению моих целей, разжигая воображение Эльвиры.

Проповедь длилась долго, Эльвира сидела неподвижно и, кажется, ничего вокруг не замечала, так что, если бы не дуэнья, не подошла бы и под благословение. Когда же она собралась покинуть храм, я двинулся вперед, чтобы увидать, как она выходит, и чтобы снова предстать перед ней. Четыре пары пылающих гневом глаз охотно уничтожили бы меня, но в глазах Эльвиры я заметил ожидание. Своим же взглядом я желал внушить ей лишь одно: «Ты будешь моей».

Было еще рано. Синее небо Севильи пересекала стая голубей. Яркое солнце и белизна стен делали тени более темными, почти черными. До меня донесся аромат жасмина, но рядом со мной расположились нищие, распространяя свой неистребимый запах. Тут из храма вышел Лепорелло и, одной рукой зажав нос, другой протянул мне что-то. На ладони моей оказалась кучка бумажных обрывков. Я взглянул на них и швырнул по ветру.

– Следуй за мной.

– Домой?

– Да. У нас есть дело.

Я заперся в мрачной зале с покрытым сверкающей плиткой полом, снял куртку, расстегнул ворот рубашки и закатал рукава. Становилось чертовски жарко, и мозг работал вяло, словно желая отдохнуть, выключиться и отдать тело во власть одних лишь ощущений. Я велел принести чего-нибудь холодного, и была подана ледяная вода с анисовкой, которая помогла мне взбодриться. В голове начало проясняться, но тело давила усталость. Я прилег на диван, чтобы рассудок поработал покойно, и тотчас заснул. А когда проснулся, уже миновал полдень. Вокруг на цыпочках кружил Лепорелло. Услыхав, что я шевельнулся, он подскочил ко мне:

– Вот, принесли пакет.

Я разорвал обертку. Внутри лежали ключ и какие-то бумаги. Донья Соль прислала мне план дома, на нем был обозначен путь к спальне Эльвиры, имелась и приписка:

Эльвира поведала мне, что в церкви увидала мужчину, краше которого нет на свете. Это был ты? Благодарю! Я сказала, что тот мужчина, надо полагать, предназначен ей судьбой, и глаза ее вспыхнули надеждой. Не обмани меня! Полагаю, все легко уладится и можно будет отыскать сговорчивого священника, который вас обвенчает. Как бы мне хотелось при том присутствовать! Ты позволишь? Клянусь: увидав тебя счастливым, я обрету силы для своей жертвы. Напиши ей, Хуан, нынче же напиши, пусть твой слуга в час молитвы доставит письмо прямо к моему окну, я сама положу его Эльвире на подушку. Объясни ей, что в церкви был ты.

Ах, простодушная донья Соль!

Теперь я знаю, что все женщины спят и видят, как бы поспособствовать чужой любви, обожают устраивать тайные свидания и помогать двум любящим еще сильней любить друг друга; но тогда-то мне почудилось, что супруга дона Гонсало проявляла чрезмерное великодушие и что она очень уж поспешно двигалась вперед по дороге, ведущей к святости. Я поклялся в душе не разочаровывать ее, а так как письмо подстегнуло мое воображение, я тотчас набросал несколько строк для Эльвиры:

Как это письмо добралось до тебя, так я доберусь в одну из ближайших ночей до губ твоих. Я дам тебе свободу. Дон Хуан.

Я вручил письмо Лепорелло, сопроводив нужными указаниями.

– Это для той, вчерашней, хозяин?

– Стоит ли о ней вспоминать? Нет, для другой, но из того же дома.

– Так быстро проходит любовь?

– Трудно ответить в общем и целом. Та любовь умерла, едва родившись, скорей всего, и завтрашняя дольше не протянет, хоть тут я рискую…

И тотчас в мозгу моем сверкнул луч, я осекся. Я рисковал, мне угрожала женитьба. Ведь мое доброе сердце не позволит мне покинуть соблазненную Эльвиру, моральные устои приведут меня к алтарю, даже если сердце остынет. Брак был одним из условий игры, в которую я готов был ввязаться, и правила игры следовало либо целиком принять, либо с ходу отвергнуть, без оговорок и уверток. До сей поры справедливость была на моей стороне, но если я соблазню и брошу Эльвиру, у Командора появятся веские основания считать меня виноватым, он будет вправе назвать меня подлецом и плюнуть мне в лицо.

И все же что-то подсказывало мне: игра не была чистой, и я, поддаваясь ей, своей волей шел в ловушку, притворяясь слепым. Иначе говоря, мы либо принимаем условности, либо глядим правде в глаза и подрываем установленный порядок. Это я понял еще в Саламанке, когда плоть моя пребывала в невинности, а дух еще не дерзнул возмутиться против Всевышнего; уже тогда мне нравилось докапываться до основ общепринятых истин и убеждаться, что они лишены внутреннего стержня и зиждутся на фундаменте из нелепых правил, голословных утверждений. «Грешно совращать девицу, – говорил нам профессор, – ибо это будет действием, совершенным против воли ее отца». – «А если у нее нет отца? – спрашивал я. – Или отец сам ее к тому понуждает?» Профессор начинал выстраивать цепь силлогизмов. «Но отчего же мы почитаем за грех, если свободная женщина соединяется своей волею со свободным мужчиной? – продолжал я допытываться. И, к вящему гневу педанта, делал вывод – Самоочевидно: коль скоро Бог прямо наложил на это запрет, то потому, что акт сей по сути своей – акт религиозный…» На что преподаватель отвечал мне: «Сеньор Тенорио, у вас еретический склад ума – уже только в силу любви к противоречиям». А я отвечал: «Это лишь прием, сеньор, не более того, я прибегаю к нему из учтивости: задаю вам труднейшие вопросы, дабы вы их разрешили и тем явили нам тонкость своего ума». Но профессору так и не удалось внятно втолковать мне, почему мужчина обязан жениться на девушке, которую соблазнил, и не должен жениться на проститутке, чье тело купил.

И вот теперь, размышляя о своих нравственных обязательствах перед девицей, я приходил к выводу, что жениться на ней и убить ее отца – вещи логически трудносовместимые, словом, вещи, которые без грубой натяжки немыслимо поставить в один ряд. Сид[26] женился на донье Химене, убив Лосано, но он – ежели романсы не врут – не соблазнял ее прежде; это было формой компенсации за ущерб, который дон Родриго потерпел от короля, юридической компенсацией – как если бы я, убив старика, попросил руки его дочери, дабы не оставлять беззащитную сироту одну-одинешеньку. Нет, нет! Убийство здесь прозвучит фальшивой нотой, царапаньем по стеклу, покажется неловким мазком на картине. Смерть добавит комедийной интриге неуместный трагический оттенок. Верней было бы позвать Командора и сказать ему: «Вы – глупец и пугало гороховое, я решил украсть вашу дочь, а после жениться на ней, просить у вас ее руки и заключить с ней брак подобающим образом. Теперь, когда дело сделано, поступайте, как знаете. Я привел ее в свой дом и обращаюсь, как должно обращаться с сеньорой, и уверяю вас: брак наш вполне законен…» – и так далее. Командор учинит скандал, станет угрожать судебным разбирательством и бог весть чем еще, а в конце концов попросит денег. Я ему их, пожалуй, дам. Но мои высокочтимые предки, там у себя, в отведенной им части загробного мира, отвернутся от меня. И адвокат засмеется своим ехидным смехом – снисходительно, словно знал обо всем заранее: «И чтобы закончить вот этим, ты строил из себя трагического героя? Ради этого, милый племянничек, ты произносил пылкие речи, бросал вызов Богу? Ведь ты обращался к небесам в надежде быть услышанным. Во всяком случае, меня ты встревожил. А оказывается, то были не более чем словесные хлопушки! Все успокоилось свадьбой. Дон Гонсало добился своего – заграбастал твои денежки, и как раз так, как замыслил, приманив тебя женским телом. А то, что это тело его дочери, а не доньи Соль, ничего не меняет».

И адвокат был бы прав. Крыть мне было бы нечем.

– Лепорелло, скажи-ка, в каких случаях соблазнитель избавлен от обязанности жениться на соблазненной им девице?

– Нет таких случаев, коли он кабальеро. Разве что…

– Разве что?

– Разве что он уже женат, хозяин. Но тут и греха будет поболе, потому как он еще и прелюбодействует.

– А ты полагаешь, что плотский грех бесчестит прелюбодея?

– В любой порядочной земле, хозяин, обесчещенным считают супруга. Иль отца, когда речь идет о незамужней девице.

– И по-твоему, это справедливо?

– Тут судить не берусь. Так заведено испокон веку.

– Завел-то это небось дьявол.

Лепорелло дернулся и взглянул на меня сердито:

– Чего уж валить на дьявола все подряд? Человек-то и сам не промах по части дурных дел, и без дьявола управляется.

Я, расхохотавшись, схватил его за руку:

– Разве этому учит тебя богословие?

– Знать не знаю, учит оно этому иль не учит, но тут я и свое рассужденье имею. Избавься мир от дьявола, лучше в мире не будет.

Я подвел его к окну, откуда задувал свежий ветерок.

– Никогда не повторяй такое на людях. Это ересь. Хотя…

– Что?

– Хотя сам я замышляю согрешить на свой манер, то есть дьявол тут будет ни при чем – даже против его воли. Я согрешу сам и ради себя самого, но от моего греха людям вреда не будет. Получится что-то вроде ученого диспута, спора между Господом и мною. И другим до того дела нет.

– Так ведь вы на помыслах не остановитесь… Начнете богохульствовать вслух, вас детки могут услышать.

– А разве такой путь заказан: творить добро, замешенное на кощунстве?

– Очень уж дело хитрое, как мне сдается.

– Неужто невозможное? Скажем, вот я теперь…

– Что, хозяин?

Я схватил его за плечи и взглянул ему в глаза:

– Что ты обо мне подумаешь, если я женюсь на Мариане?

В его зрачках на миг вспыхнул странный огонек.

– Я только слуга, сеньор. Не мне судить того, кто мне платит.

– Я уверен: Мариане я сделал бы добро. Но ведь в действительности я совершил бы кощунство, ибо брак послужит мне лишь средством: тогда совесть не вынудит меня жениться на девице, которую я вскорости намерен соблазнить.

– Ту, что была в церкви? – Лепорелло задумался. – И мне дозволено сказать свое слово?

– Разумеется.

Он поднес к губам сложенные в щепотку пальцы:

– Девочка всем на зависть!

– Больше тебе нечего сказать?

Он улыбался.

– Ведь я не Тенорио, хозяин. Мы – люди простые, и чести у нас нет, потому что нет денег, нам нет нужды заглаживать грехи. Слюбиться можно с кем угодно, а потом уж – старайся выкрутиться. Совесть у нас не такая деликатная, как у господ. Подлыми мы родились, вот и ведем себя по тем деньгам, что в кармане имеем. Да от нас никто многого и не требует. Так что я бы на вашем месте голову себе не ломал и всякими сложностями не забивал да в рассуждениях не исхитрялся, а шел бы прямиком к цели. Но я-то, хозяин, не Тенорио.

– Нет, ты не Тенорио, но ты – циник. Так?

– Самую малость, хозяин, в меру необходимости. Только в меру необходимости.

– Короче, ты советуешь мне идти прямо к цели? Правильно я тебя понял?

– Нет, где уж мне вам советы давать! Я смотрю со своей колокольни, а у вас – свои резоны. Я только и сказал, как бы сам поступил на вашем месте, в этом и вся разница. А как поступать вам, то мне не по уму.

– Да я и сам, поверь, во многом не могу разобраться. По крайней мере, вот уж дня два, как в голове у меня разброд и нет никакого порядка. Раньше все было проще, все стояло по местам и не надо было думать. Теперь другое дело.

– Да отчего ж так, сеньор? – лукаво ухмыльнулся он и даже подмигнул. – Оттого, что успели переспать с парой бабенок? Такое случается с каждым в нужный срок, и в душе поднимается переполох… Но потом все становится на свои места.

– Да я-то не желаю, чтобы оно туда становилось. Мне больше по вкусу переполох…

– Ну коли так…

11. Я принял решение. Было около шести вечера. Я отправился в дом к некоему нотариусу и велел составить дарственную запись, по которой Мариане переходило все мое состояние, все мое имущество – в качестве свадебного дара, чтоб в мое отсутствие она могла распоряжаться им как владелица и сеньора. Нотариус позволил себе выразить сомнение: не чрезмерна ли общая стоимость дарения – и уведомил меня, что, как правило, мужья не отписывают супругам всего, чем владеют. Я сослался на какие-то причины, которые если и не убедили его, то заставили примолкнуть. Справив нужные бумаги, я вернулся домой. И тотчас написал Командору, приглашая его к себе на десять вечера. Затем пошел к Мариане, которую не видел весь тот день. Она была у себя, стояла на коленях перед Распятием и, судя по всему, молилась. Услыхав мои шаги, она оглянулась, поспешно поднялась и побежала мне навстречу: на груди ее был приколот букетик тубероз.

– Чем ты занималась?

– Молилась. Раньше мне на это недоставало времени.

– Тебе нравится молиться?

– Конечно. С сегодняшнего дня. Ведь раньше…

– Забудь это «раньше», забудь себя прежнюю, теперь ты – другая. – Я взглянул на ее новый наряд, на красиво уложенные волосы.

Запах тубероз горячил мне кровь и словно подталкивал к Мариане, но я уже дал себе слово не понуждать ее больше грешить.

– Да, кажусь-то я другой…

– Ты и есть другая, а станешь и вовсе не похожей на себя прежнюю. – Я подвел ее к зеркалу. – Ты нравишься себе?

– Я не узнаю себя! Вот бы увидали меня подружки из «Эританьи»!

– До их мнения нам дела нет. Только я могу судить о тебе.

– И вы находите меня достойной такого обхождения?

– Я решил жениться на тебе, Мариана!

Она печально улыбнулась и положила голову мне на грудь.

– Не смейтесь надо мной, сеньор.

Я взял ее за плечи и, чуть отстранив от себя, посмотрел ей в глаза.

– Мы скоро обвенчаемся, Мариана, нынче же ночью. Здесь, в моем доме. Я прикинусь умирающим, чтобы священник мог выполнить все, что положено, укоротив обряд.

– Значит, обманом?

– Да, но это обман дозволительный. Только так и можно обвенчаться, когда время не терпит.

Мариана опустила голову:

– Я грешница.

– Но я ведь не собираюсь умирать немедленно, ты еще успеешь исповедоваться.

Она обняла меня, обливаясь слезами:

– Для чего вам это, сеньор?

– Ты того стоишь.

– Не могу уразуметь. Я – продажная женщина. Благородным господам на таких жениться не пристало. Что скажут люди?

– Люди поймут, что душа у тебя чистая и что сердце твое способно на самую великую любовь.

Мариана улыбнулась:

– Это да. Я готова умереть за вас.

Я поцеловал ее.

– Вот уж в чем нет нужды. Хватит того, что ты окажешь мне честь, выйдя за меня замуж.

Она расхохоталась:

– Честь? Я – вам?

Из глаз ее исчезла печаль, исчез страх. Они сверкали новым, счастливым светом.

– А теперь подготовься как следует. Мне нужно отлучиться. Но я скоро вернусь. На сей раз и вправду скоро.

Уже успели спуститься мягкие золотистые сумерки, пропитанные дразнящими ароматами. Я направился к адвокату, который занимался делами моего отца. Он изумился, увидав меня, провел в кабинет и предложил чего-нибудь выпить. Я объяснил ему цель своего визита:

– В ближайшие дни я убью одного человека. Да не удивляйтесь так, не пугайтесь! Я – не убийца и сделаю это не ради куража, я человек чести и должен кровью смыть оскорбление. Ведь это так называется? Кровью смыть оскорбление – на дуэли. Но есть у меня опасения, что судьи не сочтут дуэль законным способом отправить в ад подлеца. Они похлопочут о том, чтобы наложить руку на мое добро, и я бы не слишком о том горевал, если бы речь шла только о моем богатстве; но вчера я все передал во владение женщине, на которой сегодня же ночью намерен жениться…

Адвокат вытаращил глаза и изобразил на лице испуг и изумление.

– …на которой сегодня же ночью намерен жениться. И мне нужно устроить так, чтобы никто не посмел коснуться ни этой женщины, ни ее имения. – Я положил на стол кошель, полный дукатов. – Взгляните, хватит ли тут на оплату ваших трудов? Да напишите расписку, где будет указана сумма вознаграждения и за какую услугу оно вам вручено.

Дрожащей рукой адвокат отыскал бумагу и перо.

– А вы, Дон Хуан? Что станется с вами? Вам грозит тюрьма?

– Я уеду, только и всего. Может, найду убежище. Пока не решил.

Он начал писать.

– Часто в подобных случаях тот, кто виновен в убийстве, отправляется на войну. Ратные подвиги помогают заслужить прощение короля.

– Мне нет нужды в прощении короля.

Адвокат растерянно взглянул на меня. Я продолжил:

– Разве мы, Тенорио, признавали когда над собой королевскую власть? Вам это должно быть известно. Уж больше века их величества относятся к нам враждебно.

Он написал расписку и протянул ее мне:

– Извольте получить. Но зачем?..

– Вы ловкий и опытный адвокат. Вы должны убедить судей, что из состояния моей супруги лично мне не принадлежит ни сентимо, что все, чем владеет она, принадлежало ей до вступления в брак, как то и следует из бумаги, подписанной сегодня. И потому она не должна отвечать материально за мои деяния. Вот ваша задача. – Я поднялся. – Вы могли бы поручиться, что все решится должным образом?

Он тоже поднялся.

– Я лучший адвокат в Севилье.

– А я лучший фехтовальщик в Испании.

Эта хвастливая фраза была нужна мне, чтобы он знал: я убью его, если он попытается обмануть Мариану, и, видимо, он все отлично понял. И улыбнулся мне лисьей улыбкой:

– А я полагал, что вы всего лишь хороший богослов.

– В Саламанке можно научиться разному.

Он проводил меня до передней, по дороге еще раз попытавшись образумить, заставить все хорошенько взвесить.

– …ведь лишить жизни человека…

Я вернулся домой. Лепорелло был уже там. Командор принял мое приглашение.

– А теперь узнай, где живет приходский священник и в котором часу он отходит ко сну.

12. В половине десятого я еще был полон сомнений. Меня без видимой причины преследовал страх, непрошеный, как чих: не выбрал ли я заведомо ложный путь, не впутываюсь ли в скверное приключение, из коего не найдется достойного выхода? Я вспоминал недавние события, и теперь многое показалось мне нереальным, словно речь шла о фарсе и действие развивалось в специально подготовленных для меня декорациях, в театре, где актеры знали и свою роль, и мою, а мне в комедии досталась роль простака. И я уже был готов пойти на попятный. Внутренние голоса называли меня дураком и наущали послать все к черту, воспользоваться визитом Командора, и просить у него руки его дочери, и жениться на ней, как велит Господь. Подобные образы преследовали меня так неотвязно, что я задался вопросом, не Бог ли мне их посылает – в последней, полной любви попытке охранить меня. Я был польщен таким вниманием, такой приязнью Создателя. Но я задался и другим вопросом – уже из привычки к диалектическому анализу: а не дьявол ли мне их внушал? И это меня спасло, ибо я тотчас сообразил: Бог никогда не посоветовал бы мне жениться на Эльвире, ведь она была отнюдь не той женщиной, которая может направить мужчину на благую стезю. Дьяволово коварство привело меня в бешенство: подлое искушение добродетелью, соблазн вроде бы христианской жизнью, хотя в нее вкрапливалось великое множество ничтожных на первый взгляд мелочей – из тех, что как раз и способны завести всякого в преисподнюю, правда, безрадостно, бесславно. Теперь я пришел к убеждению, что грешники, подобные мне, приносят лукавому только лишние хлопоты, ведь ему приходится много возиться с нами, мы вечно преподносим ему неожиданности, в любой момент можем перевернуть все с ног на голову и ринуться в объятия Господа; потому-то дьявол всегда и отдавал предпочтение людям посредственным с их блеклыми грехами, тем, кто полагают себя вполне хорошими и не сомневаются, что попадут в рай, а оттого всю жизнь мучают окружающих своей несносной добродетелью. Но в тот миг, в миг колебаний, я еще до этого не додумался. Нет, сомнения мои были иного рода: мне казалось, что достойней принести покаяние, чем жениться на Эльвире. Может, так хоть ей удастся спасти душу, а ежели она станет моей супругой, мы оба неотвратно погубим себя.

Вот о чем размышлял я, ожидая Командора, в этот жаркий, непостижимый, пропитанный ароматами вечер, когда прикосновение ветерка к щеке напоминает женскую ласку. Какой поразительный отклик нашла во мне севильская ночь! Как остро, всем существом своим принимал я ее! Как успокаивала она меня, ублажала, какую будила жажду жизни! Да, я всегда сражался со своим чувственным телом, как святые боролись со своими. Тело мое влекло меня к супружеству, и, скорей всего, из-за него я бы попал в Чистилище, ведь Чистилище уготовано Богом для посредственностей.

Командор влетел вихрем:

– Что, что случилось?

Мы находились в патио. Клок лунного света падал на выбеленную стену, сзади темнели острые верхушки кипарисов, много ниже – апельсиновые деревья, еще ниже – цветы.

– Меня напугало твое письмо, – промолвил он.

– Право, нет повода для тревоги. Я послал за вами, потому что почитаю вас своим другом и в решающий час, к каковому я теперь подступаю, не могу обойтись без вас. Я намерен жениться.

Он окаменел. В тот миг лицо его, как никогда, показалось мне сделанным из папье-маше и раскрашенным грубыми мазками – точно у большеголовых карнавальных великанов.

– Что? – Голос его дрогнул.

– Я намерен жениться – ровно через полчаса и прошу вас быть свидетелем.

Рука дона Гонсало нащупала спинку стула и стиснула ее. Другой рукой он отер пот со лба.

– Ты собираешься жениться, – громыхнул он. – Но на ком? Ведь ты никого не знаешь в Севилье.

– Я собираюсь жениться на Мариане.

Дон Гонсало сел. Он наморщил лоб, потом густые брови его поползли вверх:

– Я такой не знаю.

– Знаете. Это та потаскуха, что прошлой ночью в «Эританье»…

– Потас…

Он вдруг расхохотался, расхохотался оглушающим, громоподобным смехом, долгим, как шум речного потока. И все его тело тоже смеялось – огромное брюхо, здоровенные ручищи. Он смеялся, словно был землей, раздираемой землетрясением, казалось, он сам от смеха вот-вот распадется на куски. Мне страшно захотелось наброситься на него – и дубасить, дубасить, разбить в кровь нос, а потом сунуть Командора в фонтан и посмотреть на него такого – жалкого и мокрого.

– Над чем вы так смеетесь, Командор? – спросил я самым вкрадчивым голосом.

Дон Гонсало начал приходить в себя. Еще дрожали его второй подбородок и загривок, но слова уже звучали отчетливо:

– В порядке ли у тебя голова? Не перегрелся ли ты на солнышке и не расплавились ли у тебя мозги? Солнце-то в Севилье, говорят, такое…

– Я в самом здравом уме.

– Тогда я тебя не понимаю. Вчера, в моем доме, ты выглядел юношей вполне разумным, и никто бы не вывел из твоих слов, что ты вздумаешь совершить такую глупость. Мало того, ведь мы договорились в одну из ближайших ночей…

– Отложим разговор на эту тему. Да, еще пару дней тому назад я не помышлял о женитьбе, но вышло вот что: ко мне явился дон Мигель Маньяра, человек святой, как вам известно.

– И дон Мигель надоумил тебя жениться на этой?..

– Дон Мигель ее не знает. Дон Мигель не знает и того, что я потерял невинность в объятиях Марианы. Дону Мигелю сообщили, что я пустился во все тяжкие, и он пришел наставить меня на путь истинный. И преуспел. Знали бы вы, как красноречиво он говорит, как ярко живописует муки адовы! А руки, его руки? Они такие ползучие, так шевелятся… Словно дьявольские крючья, готовые впиться в тело грешника!

Командор постепенно успокаивался, теперь он смотрел на меня с хитрой улыбкой.

– Его слова дошли до моего сердца, не знаю, сумеете ли вы меня понять? – продолжал я. – Меня вдруг обуял ужас. И с тех пор я обдумываю, как бы мне искупить грех перед Господом нашим.

– Но, мальчик мой, довольно покаяться – и все в порядке. Хороши бы мы были, если бы женились всякий раз, как…

– Нет, одного покаяния мало. Я исповедался, но, кроме того, открыл душу Господу, воззвал к нему смиренно, молил дать сил, чтобы избрать стезю добродетели и больше не сворачивать с нее. И тогда Господь сказал мне прямо и ясно…

– Господь? Ты сам слыхал? – Выражение его лица было красноречивей слов: уж кто-кто, а он в чудеса не верил.

– Слыхал, как и должно слышать подобные вещи: словно в душе моей зародилась некая мысль – мысль, которая иным путем никогда не явилась бы ко мне. Мысль была вполне логичной и согласной с тем, к чему я и сам, своим умом мог бы прийти, не будь мой рассудок помрачен. Ведь всякий, кто находится в здравом уме, поймет, Командор…

Он откинулся назад, к спинке стула, и взглянул на меня с любопытством:

– Всякий? Ну-ка, продолжай!

Он потирал руки.

– Давайте взглянем на проблему как на силлогизм. Предположим, некий распутный мужчина соблазняет невинную девицу. Разве он не обязан, как того требуют мораль и обычай, жениться на ней?

Командор обхватил свое пузо руками, словно стараясь помешать раскатам хохота снова посыпаться из этого мешка.

– Да, кабальеро так и обязан поступить.

– Пойдем дальше, Командор. Предположим, что у вас есть дочь и я ее соблазнил. Разве вы не потребовали бы от меня?..

Лицо его помрачнело, глаза запылали гневом. Он отнял руки от брюха и поднес кулаки к моему лицу:

– Нет, такого мы предполагать не станем, никогда не станем, потому что мою дочь…

– А вам не приходит в голову, что батюшка мой, упокой Господь его душу, мог бы сказать обо мне то же самое?

– Будь твой батюшка на моем месте, он бы тебе задал трепку. Такому благородному человеку, как он, получить в невестки потаскуху! Да он в гробу перевернется от негодования!

– Напротив, думаю, мой отец порадовался бы такому решению. Он уже переступил порог Истины, он знает, как говорил мне Маньяра, что всякий раз, когда соединяются мужчина и женщина, Сердце Господне либо огорчается, либо ликует – в зависимости от того, согрешают они или нет. Мой батюшка уже познал, что соединение мужчины и женщины запечатлевается навеки. Значит, ему известно, что, когда я минувшей ночью сошелся с Марианой, мы словно повенчались. И, вступив с ней в брак, я лишь подкреплю уже свершившееся.

Глаза Командора сузились, сделались похожими на точки.

– И таким образом ты восстановишь утерянную честь, так? Честь, утерянную в объятиях гулящей девки?

– Именно так.

– И на голове твоей вырастут рога, огромные, как церковные башни, самые разные – как у быка, как у оленя, у газели, даже как у улитки – на любой вкус. Все рога, какие только есть на свете, на голове Дон Хуана Тенорио, потомка самого знатного рода в Севилье… если не считать моего.

– Вы позволяете себе рассуждать слишком фривольно, Командор. А вы веруете в Бога?

Он одним прыжком вскочил на ноги:

– Как ты смеешь сомневаться?

– Да ведь вы рассуждаете не по-христиански. Что нам за дело до прошлой жизни Марианы, коли все грехи ее смыты покаянием?

– А что оно, покаяние это, смоет и память об ее теле у тех, кто ею попользовался? Ну-ка, сколько севильских молодцов, увидав тебя с Марианой, укажут на нее пальцем со словами: «А вот с этой я имел дело?»

– Зачем мне думать об этих несчастных? Пусть они сами позаботятся о своих душах. Главное, что Мариана силой покаяния очистилась, и теперь она для меня, словно святой образ. Что касается ее чести… ей довольно будет чести, которой поделюсь с нею я. Ведь у меня чести столько, что хватит, чтобы облагородить целый полк шлюх.

Он молча поглядел на меня, потом пожал плечами и поднялся.

– Ладно. Хозяин – барин. Но учти, в Севилье с тобой здороваться перестанут. И на мою поддержку тут не рассчитывай.

– А как же забавы, о которых вы вчера толковали?

Он уже успел повернуться ко мне спиной. И двинулся было к выходу. Но тут остановился и медленно оглянулся:

– Что ты хочешь сказать?

– Да вы же сами рассказывали мне о веселых ночах, о пирушках… Я бы хотел на них побывать, само собой, когда там не будет женщин, потому что я не собираюсь обманывать свою супругу, но вот карты и прочее… Тут греха нет, как я понимаю.

– Нет, милый мой, греха тут нет, раз уж не грех жениться на шлюхе! Только смотрят на это косо. Но ты готов совершить неслыханную глупость! И из твоих объяснений я понял, что разубеждать тебя без толку. На том и покончим. Что касается пирушек…

Я перебил его:

– Только не нынче, понятно. Негоже бросать жену в первую брачную ночь. А вот завтра…

– Так скоро?

– А почему бы и нет? Я надеюсь заиметь не менее дюжины детей, и, хоть я богат, денег мне понадобится много. Вот я и думаю: легко заработать их игрой.

– Это точно! Конечно! Ты человек везучий и, сдается мне, станешь выигрывать. А если когда и проиграешь, назавтра наверстаешь упущенное. Игра закаляет характер. Но тебе-то будет проще. Ты так богат! С такими деньжищами можно проигрывать хоть год подряд. – Голос его сделался сладким, на устах снова заиграла хитрая улыбка. Он опустил руку мне на плечо. – Только послушайся моего совета, никому не болтай о своей женитьбе и уж тем более помалкивай о том, кого взял в жены. У людей много предрассудков… Держи это в секрете, хотя бы до поры до времени, ладно? А потом выход отыщется…

– Не могу выразить, как я вам благодарен!

Мы договорились встретиться завтра вечером, в половине одиннадцатого. Я проводил его до порога, потому что не сумел уговорить стать свидетелем на венчании: поступиться принципами он не мог. Я смотрел, как он удалялся – по-хозяйски, широкими шагами, словно улица принадлежала ему одному. И смех его будил ласточек под крышами.

– Господи, ведь я без всякого удовольствия отправлю его на тот свет, такие типы вызывают отвращение где угодно. Молю Тебя, дай ему время раскаяться в непотребствах и мерзостных поступках. – Потом я сказал Лепорелло: – Сейчас я лягу в постель. Пусть принесут одеяла и бульон погорячей. Когда увидишь, что с меня начал течь пот, словно я в агонии, беги за священником да поскорей зови сюда – мол, надо обвенчать одну пару in articulo mortis[27].

13. Я вышел из покоев на рассвете. Мне хотелось глотнуть свежего ветра, нужно было прикоснуться к воде. Еще темный двор благоухал, и в гуще кипарисов пел соловей. Я разделся и погрузил тело в водоем. Вода была холодной, и я почувствовал, как холод очищает меня, смывает поцелуи и ласки. Мне почудилось, будто вода возвращает моей плоти свойственную ей цельность, то, что было ее природным качеством и что она нынче ночью утратила. Но, восстановив эту цельность, я словно что-то у себя самого и украл.

Мариана уже спала на огромном ложе, где я когда-то родился. Меня же любовь лишила сна.

– Сдается мне, что сеньору нужна простыня.

– Ты был здесь, Лепорелло?

– Да уж ясно, не спал, как мне и положено.

Я с трудом различал его лицо, но готов был поклясться, что он смеется.

– Да, принеси полотенце.

Он помог мне вытереться досуха. Потом собрал с земли мои вещи и обождал, пока я оденусь.

– А еще я приготовил сеньору кое-чего горяченького. И старого вина. В таких случаях нет ничего лучше.

– Да разве ты уже когда-нибудь служил у новобрачного?

– Нет, никогда, сеньор.

– Откуда же такие познания?

– Смекалка!

Он удалился и вернулся с подносом, на котором стояли закуски. Я пригласил его разделить со мной трапезу.

– Спасибо, сеньор. Я и впрямь проголодался.

Я налил ему вина и протянул бокал:

– Выпей. За меня.

– За ваше счастье?

– Нет. За меня.

– Ну, тогда за вас, сеньор!

Он выпил, кашлянул и хлопнул бокал оземь:

– Есть в мире одно место, где принято делать именно так. На счастье.

– На твоей родине?

– Нет, в одном месте на земле.

Я тоже выпил.

– За твое здоровье, Лепорелло.

– Благодарю покорно, сеньор. – Он протянул руку и удержал меня. – Только свой бокал не бейте. Я того не стою, да кроме того, с моей судьбой все ясно, в ней нет секретов. Я хочу сказать… – Он на миг замолчал и взглянул на меня. – Смею думать, что отныне мы станем ложиться спать в божеское время. Уж не знаю, помнит ли сеньор, что мы провели три ночи без сна. Что скажут почтенные граждане Севильи, узнай они об этом?

– А тебе так важно мнение почтенных людей?

– Я думаю о сеньоре. Что до меня… признаюсь, я не прочь заваливаться пораньше. Но коль надо полуночничать, извольте. Таковы «издержки службы».

– Что ж, Лепорелло, может, мы еще не раз станем полуночничать. Пожалуй, и на весь остаток жизни нам придется пожертвовать ночным покоем. Хотя наверняка не знаю.

– Но… а как же сеньора? Ведь она-то вышла замуж, надо думать, чтоб почивать с супругом. Так уж заведено.

– Да. Ей бы того хотелось.

– А вам?

Я встал, Лепорелло отступил назад. Я шагнул к нему и схватил за плечи:

– Никак ты выпытываешь у меня кое-что?

Он улыбнулся:

– Уж очень я любопытен, сеньор, к тому же нелишне будет узнать, какая жизнь меня ждет. И опять же: я сильно привязан к сеньору, да и вы не раз мне доверялись, вот я и подумал, может, и теперь…

– И каких рассказов ты от меня ждешь? Пикантных подробностей?

Он поспешно выставил ладони вперед:

– Как можно, сеньор. О таких вещах не рассказывают. Но… Подумайте сами. Я вот уж сколько часов ломаю голову. Женитьба… Клянусь, сеньор, не под силу мне это понять.

– И мне тоже.

У него вырвался сдавленный смешок.

– Я и сам в замешательстве. Верно, на меня нашло легкое ослепление, нынче ночью я плутал по дорогам мира, в котором ни от глаз, ни от рассудка проку нет. Но пока я счастлив.

– Да что вы говорите, сеньор! Да неужто! – В том, как были произнесены эти слова, звучала бесконечная насмешка. – Счастливы взаправду?

– А это нетрудно. Довольно перестать требовать от жизни больше, чем она может дать. И тогда открываешь у многих вещей новое лицо, они делаются богаче оттенками, и с ними вроде бы легче примириться. Знаешь, что бывает, когда подносишь руку совсем близко к глазам: руку видеть перестаешь, зато можно разглядеть рисунок на коже.

– И в нем – судьбу. Я имею в виду линии ладони.

– А я имею в виду вещь очень простую – союз с женщиной. Стоит перестать мечтать о невозможном и отказаться от мечты слиться с ней в одно существо, стоит удовольствоваться немудреным наслаждением, какое готова даровать нам плоть, как ты поймешь, что сей союз прекрасен.

– Двое – одна плоть.

– Да вот это как раз и неверно! Две плоти – и всё тут! Так будет всегда, вечно, во всяком случае, в земной жизни. Зато жизнь твоя перестает быть только твоей, она принадлежит двоим.

– До известной степени…

– Да, именно что степень эта известна, не забывай. И я недавно испытал это. Ночью я заглянул в будущее, коему никогда не суждено стать моим будущим. Мы вдвоем вычерчивали его облик. Да только вот линии были придуманы не нами. С небес нам указывал их перст Божий.

– Снова Бог, сеньор? И чего вы никак от него не отвяжетесь, примерялись бы лучше к земле. Вам бы здесь и положить себе предел.

– О Боге надобно помнить всегда, а в такие часы особенно. Господь всю ночь вел со мной спор и не раз одерживал верх. Кто бы мог подумать, что Мариана – его приманка, способ лишить меня свободы. Останься я на всю жизнь с этой женщиной, стал бы святым. Рядом с ней невозможно быть дурным. От нее исходит добро, милосердие, она заражает ими.

Сердце мое все еще томилось любовью, испытанной нынче ночью; через Мариану я любил весь мир и всякое живое существо. Любил даже дона Гонсало де Ульоа. И купание не до конца остудило мой пыл.

– Послушай. Тут Господь не ставит пределов. Он позволяет любить все, что ни пожелаешь, упиваться любовью, не делая различия меж созданиями благородными и подлыми. Все тебе видится хорошим, и дурное не возмущает, а лишь вызывает улыбку. Даже на дьявола ты смотришь с симпатией, сочувствуя его несчастной судьбе!

Лепорелло словно испугался чего-то:

– Дьявола оставьте в покое. Он здесь ни при чем.

– Нынешней ночью – нет, а вот вчера он искушал меня. И соблазнял вещами куда менее занятными, да и постыдно заурядными.

– Ну, у Бога воображение-то побогаче будет. При разделе свойств и качеств он выбрал себе те, что попривлекательней.

– Но Он использует те же приемы. Бог тоже искушает.

– Видать, это приносит хорошие плоды.

– И сегодня ночью плоды были как никогда прекрасны!

– Словом, Он добился своего? Будем считать, что отныне вы ступили на путь святости?

Мне стало забавно. Я вознес руки, будто застыл в экстазе пред воображаемым алтарем.

– Святой Хуан Тенорио. Неплохо звучит, а? Святой Хуан Тенорио – покровитель рогоносцев, как сказал бы Командор. И святая Мариана кающаяся. – И тут на меня точно накатило, я потерял узду. Схватив Лепорелло за руку, я впился в него взглядом. – Пойми, все это возможно. Надо только слушаться Мариану, внемля ее словам и озарениям. Но знаешь, что от меня потребуется?

– Нет, сеньор, не могу знать. Я думал, что вам предлагали все, ничего не требуя взамен.

– Мне придется отречься от себя самого.

– И только-то!

– Где-то это было написано, но я только теперь уловил истинный смысл: «Кто ищет себе погибели, тот и будет спасен!» Не припоминаешь? Но я-то не желаю терять себя, только-только себя обретя. Вчера я пребывал в согласии с собой и готов был принять любую кару за право быть верным себе. Отчего же теперь меня гложут сомнения?

– Видать, хозяин, вам открыли ту сторону вашей души, с которой вы не считались, и она небось не так уж плоха, вот вы и растерялись.

– Нет, не плоха. И если прельщает меня, то тем, что есть в ней неукротимость, геройство. Отречься – от имени, от богатства, от мира, от свободы. Покориться, смириться. Растворить свое «я» в действенной любви, жить только для других… Что скажут Тенорио, если в один прекрасный день среди них воссядет святой? Полагаешь, посмеют отвернуться от такого?

Лепорелло взглянул на меня, точно на безумного:

– Не понимаю я вас, сеньор. При чем тут ваши Тенорио?

– Да ведь я – род Тенорио.

– Вы – один из них.

– Нет, я – все они, я их воплощенье. Они живут во мне. Из загробного мира диктуют мне свои законы.

– Так это они велели вам жениться на такой девице?

– Да, отчасти… Ведь они велят мне беречь честь, а честь моя пострадала, когда я утратил невинность в объятиях продажной женщины. И вот я сделал ее только своей, наделил ее собственной честью, очистил ее, а значит – очистился сам.

Лепорелло улыбнулся:

– Как забавно вы все толкуете. Сдается мне, ваши Тенорио не приняли бы таких рассуждений.

– Я их принимаю – и довольно.

– Так на чем же мы остановимся? Следуете вы собственному закону или закону рода Тенорио?

– Я пытаюсь примирить их меж собой.

– А ежели изберете вы путь святости? Тоже надеетесь примирить свой закон с законом Христовым?

Я встал прямо перед ним и торжественно произнес:

– Последовать за Христом – значит, отречься от своего закона.

– И вы решились?

– Пока нет.

– А почему бы вам не бросить монетку, не поиграть в орла и решку? Ведь кинь Буриданов осел монетку, не помер бы с голоду. – Он поспешно вынул из кармана серебряный реал. – Вот. Орел – грех. Решка, то есть крест, – святость. Идет?

– Идет. Орел – ад. Крест…

Лепорелло, протестуя, поднял руку:

– Нет, хозяин, нет. Хоть монету бросайте, хоть свою волю заявляйте, ни Бога, ни дьявола этим не проймешь. На кон ставится только ваша жизнь, земная жизнь, а не спасение души. С нею порешат уж после вашей смерти. Коли сказал Господь: «Сей человек для меня!», тут греши не греши – все едино. Он уж изловчится послать вам раскаяние в смертный час.

Он, Лепорелло, говорил довольно странным тоном – будто слова эти ему не принадлежали и он произносил их против воли. Я почуял в них ересь. Но, подумав о том, что Бог, возможно, выбрал меня для Себя и что бы я ни наделал, меня ждет вечное спасение, я ощутил, как душа моя встрепенулась от гордости. Я решительно сбросил на землю поднос со всем, что на нем оставалось.

– Кидаем монету! Пускай Бог скажет свое слово, а уж потом скажу свое я!

Лепорелло покосился на меня не без сомнения. Потом подбросил монетку, и взгляды наши устремились следом за ней. Она улетела так высоко, что сверкнула в первых солнечных лучах на фоне синего неба. Реал упал на плиты патио, подскочил, звякнул и покатился до кромки клумбы с гвоздиками.

Лепорелло указывал мне, куда упала монета.

– Орел или решка?

Он наклонился, быстро выпрямился, словно в разочаровании:

– Ребром, сеньор.

Я не пал на колени, хотя такое желание у меня возникло. Нет, я только склонил голову, посылая привет небесам:

– Бог – настоящий кабальеро.

Лепорелло протягивал мне монету:

– Вот она. Сберегите как амулет. Она принесет вам удачу.

– Удача будет мне куда как кстати. Ведь я получил доказательство собственной свободы, а раз Бог лишил меня благоволения, с сего мига я избираю грех. Господь все предвидел, но все же хотел дать мне шанс. Итак – я убью Командора и соблазню Эльвиру. Потом…

Лепорелло поднял руку и опустил мне на плечо:

– Пусть сеньор простит мне фамильярность. Но не следует ли поиметь в виду, что между святостью и той греховной жизнью, на которую вы решились, есть и нечто среднее? Нынче грешим – завтра каемся, и так до самого конца. Человек получит прощение либо будет проклят – смотря по тому, в какой момент настигает его смерть. По сути, то же самое, но мороки меньше. И человечнее.

– Да. Человечнее – и подлее. Отречься от Бога, чтобы грешить, не таясь, либо рядить грех в одежды добродетели. Должно быть, Богу отвратительны грешники. Но я-то дерзну грешить в открытую, поклоняться греху, не забывая, что именно поставлено на кон. Знаю, поражение мое неминуемо и принимаю его; но до той поры стану грешить с достоинством воина-победителя. Я восстановлю честь грешников в глазах Господа, стану первым из достойных Его. И в конце концов, Он вынужден будет наградить меня улыбкой.

Солнце начинало заполнять все пространство патио. Нашедший приют в кроне кипариса соловей умолк. В сверкающем утреннем свете звучала лишь песнь фонтана.

14. В пять часов пополудни Лепорелло отправился похлопотать насчет лошадей и подготовить все к тому, чтобы мы могли выехать из Севильи глубокой ночью, или же на рассвете: он сговорился со стражником, заступавшим нынче на пост у одних из городских ворот, и тот пообещал за два дуката выпустить нас тайком из города. Что касается коней, то Лепорелло добыл самых быстрых и красивых.

Пока его не было, я написал письмо Эльвире – последнее. Всего в несколько слов: «Сегодня ночью, когда часы пробьют двенадцать. Дон Хуан». Лепорелло взялся доставить его по назначению. Я спросил, как ему удается улаживать такие дела.

– Да уж всегда найдется, сеньор, служанка, падкая на ласки или на денежки.

– Лучше, когда и на то и на другое. Надежней. Если посчитаешь нужным, назначь свидание на тот же час. Чтоб не терять сноровку.

Потом я долго беседовал со своим управляющим: пытался вникнуть в состояние дел, распорядился об отсылке денег в два-три места, через которые думал проехать, и приказал ему во всем слушаться Мариану. Он спросил, долгой ли будет моя отлучка.

– Это от меня не зависит.

– Отправляясь в путь, сеньор, мы вверяем судьбу свою в руки Божии.

– В моем случае это особенно верно.

Мариана открыла для себя радость не только в молитве, но и в шитье. Целый день она провела с иголкой в руках. Я заглянул к ней, когда уже начало темнеть. Она сидела у зарешеченного окна и пела какую-то песенку. В волосы она воткнула ветку жасмина, шею украсила изумрудами, доставшимися мне от матери.

Я сел рядом, она улыбнулась мне, продолжая шить и напевать. Я долго смотрел на нее. Она порой вздыхала. Потом я достал бумаги и вручил их Мариане:

– Вот здесь говорится, что ты являешься полной хозяйкой всего моего состояния, а вот в этой бумаге – что ты имеешь право поступать по своей воле в отсутствие супруга. Храни их как зеницу ока.

Услышав мои слова, они погрустнела:

– Ты уезжаешь?

– Мне надо решить одно мужское дело. Это займет какое-то время.

– Я могу отправиться с тобой.

– Я охотно взял бы тебя, но дело не терпит присутствия женщин. Ты все равно узнаешь о случившемся завтра, лучше скажу тебе сам: ночью мне придется убить одного человека.

Она вскрикнула и бросилась мне на грудь. Она рыдала и просила меня отказаться от задуманного.

– Этот человек жестоко меня оскорбил.

– Но разве ты не можешь его простить? Ты должен, должен, Хуан! Господь велит нам прощать!

– А если бы оскорбление касалось тебя?

– Я прощаю его!

– У тебя великодушное сердце, но я, если не убью его, не смогу смотреть в глаза людям.

– Ну и что? Зато ты не опустишь глаз перед Господом.

– Мне предстоит жить среди людей.

– Разве можно жить, когда тебя преследуют муки совести?

– Пока преследовать меня будут альгвасилы, это наверное. Поэтому мне надобно скрыться.

– Я умру без тебя!

– Я всегда буду рядом. Каждую ночь стану кружить вокруг твоего сердца, и ты почувствуешь это, клянусь. И однажды мои руки разбудят тебя.

Она продолжала обнимать и целовать меня. Мне было горько расставаться с ней. Но я понимал, что ее отчаяние сильнее моего и что ни слезы, ни ласки, ни слова не могут до конца выразить его. Сам не знаю зачем, я увлек ее к постели, и тут мне открылось: два существа могут соединиться, не стремясь к наслаждению, когда им дано вместе пережить нечто, чего словами не передашь.

Мы поужинали вдвоем, в молчании. Потом она проводила меня до порога. Я выслушал ее последние наставления, и, когда мы прощались, она не проронила ни слезы. Уже спустилась ночь, на улице было совсем темно.

– Ступай и молись за меня.

Я еще раз поцеловал ее и закрыл за собой дверь. Лепорелло дожидался неподалеку. Я прислушался – и до меня донесся плач Марианы.

– Если Господь и сотворил что-то хорошее, люди это сумели испортить, – сказал я Лепорелло.

– Что я не устаю повторять, сеньор.

– Ты хочешь сказать – я украл твою мысль?

– Да нет. Я только подумал, что тут наши взгляды сходятся. Мы, люди, способны сгноить даже соль.

– Но умеем и очистить ее, не забывай. Всего несколько дней назад эта женщина с отвращением продавала себя за несколько монет и ожидала ужасной и отчаянной смерти. Сегодня она несет в себе любовь и готова к добродетельной жизни. Если однажды Господь спросит у меня, сделал ли я что-нибудь хорошее в жизни, я смогу указать ему на эту благородную душу, на чистую и прозрачную душу Марианы.

– Я бы поостерегся так уж крепко поручаться.

– Разве у тебя есть сомнения?

– Это не более как диалектическая осторожность, сеньор. Всегда следует делать допуск на погрешность в расчетах. Хотя я-то уверен, что благодаря вам Мариана преобразилась… Довольно взглянуть на нее. К тому же вы ее, как говорится, обеспечили. С деньгами-то куда как проще сносить добродетельную жизнь.

Я не нашелся с ответом. Мы молча дошли до тайного игорного дома, где меня уже поджидал Командор.

– Следуй за нами, когда мы отсюда выйдем. Заметишь, что мы куда-нибудь заходим, стой снаружи. А сообразивши, что дело сделано, беги за лошадьми и жди меня перед домом Командора.

Дон Гонсало сидел в едва освещенном углу залы и попивал холодное вино. Он протянул мне навстречу руки с наигранной и нелепой радостью, потом усадил рядом и велел принести вина и для меня.

– В таких случаях полезно немного выпить. Но не теряя головы, а чтобы воспарить духом и не бояться риска. А деньги при тебе?

Я позвенел дукатами в кошеле.

– Золото! Ты взял золото?

– Золото показалось мне уместней серебра. Каков металл, таков и человек.

– Ну-ка, дай мне его потрогать. – Он высыпал содержимое кошеля на стол, и руки его перебирали и ласкали дукаты, словно то было женское тело. Теперь он больше ничего кругом не видел. – И у тебя осталось еще много таких монет?

– Целый сундук.

– Хватит, чтобы купить всю Испанию! И чего тебе вздумалось жениться? С такими деньжищами ты не знал бы отказа от самых красивых женщин Севильи! В нынешние времена все продается и покупается, так зачем жениться тому, кто может женщин покупать? Супружество, оно для бедных.

– Что за печаль, раз я смогу и впредь вести холостяцкую жизнь? Ведь жена не помешала мне нынче выйти из дома.

– Еще бы! Смею думать, на свободу твою она посягать не станет.

– Я к вашим услугам в любую ночь.

Я хотел было собрать монеты, но он попросил позволения самому сложить их. Он складывал дукаты в кошель по одному, прежде как следует ощупав каждый, словно хотел пальцами проверить, вычеканен ли там портрет короля. Он насчитал сто дукатов, завязал кошель и протянул мне.

– А теперь – действуй с умом, да не теряйся, когда не повезет. С новичками судьба капризна, надо ловить момент, выжидать, пока она разомлеет от неги. Никаких особых хитростей тут нет. Но уж если в эту ночь не повезет – не ерепенься, а спокойненько жди завтрашней. Сто дукатов-то можно спустить за пару часов.

Мы вышли. Мимо прошмыгнул Лепорелло и что-то украдкой вложил мне в ладонь. Я сжал кулак и почувствовал, что это была монета, наверно, тот самый серебряный реал – на нем мы утром пытали судьбу. Я забыл его.

Дон Гонсало вел меня по незнакомым улицам, которых уже коснулся лунный свет, пока мы не очутились у богатого с виду дома. Командор постучал в дверь негромко и каким-то особым манером, словно сообщая пароль. Нам открыли. Человек со свечой в руке осветил лицо Командора, а потом и мое…

– Это новичок, – сказал дон Гонсало и шепнул мне, чтобы я не забыл сунуть привратнику монету-другую.

Мы спустились в подвальное помещение и после ряда предосторожностей оказались в зале с низкими сводами и на первый взгляд темноватой. Дон Гонсало стал здороваться с теми, кто вел игру. Он переходил от одного к другому, кого-то хлопал по плечу, кого-то по спине, с кем-то перешептывался, с кем-то перешучивался в полный голос и даже чрезмерно громко. А я так и стоял у двери, перекинув плащ через руку и сняв шляпу. Свет был слишком слаб, чтобы добраться до меня, он падал вертикально на столы и освещал зеленое сукно, нервные руки, передвигающие карты и деньги. С моего места это напоминало сборище призраков. Но в глубине залы имелось некое возвышение вроде небольшого помоста, там было светлее, и там, за особым столом, сидел важного вида человек, очень богато одетый, и казалось, что он управляет сборищем – для чего ему хватало легкой улыбки и еле заметных движений рук. Дон Гонсало подошел к нему. Они говорили обо мне, дон Гонсало кивнул в мою сторону. Важный кабальеро заскользил меж столами и игроками и быстро добрался до меня. На губах его играла сладчайшая улыбка. Он протянул ко мне руки:

– Дон Хуан Тенорио! Вот кого я рад видеть в своем доме! Только вас недоставало в этой славной компании. Все, кого вы тут видите, принадлежат к лучшим семьям Севильи: будущие гранды Испании, самые титулованные особы в Кастилии. Сегодня черед молодых. По средам и пятницам мы их сюда не допускаем, чтобы их отцы тоже могли немного поразвлечься.

– И мой отец был вашим клиентом по средам и пятницам?

– Ваш отец – нет. Он был человеком строгих правил, как мне известно, и старомодных взглядов. Но сегодня все переменилось, и люди в годах свыкаются с новшествами. Надо только соблюдать приличия… – Он забрал мою шляпу. – Если шпага вам мешает…

– Она не более чем дня красоты.

– Многие оставляют шпаги при входе. Тогда, случись какая ссора, дело решается кулаками, а шпаги могли бы привести к нежелательным последствиям.

– Я никогда не ввязываюсь в ссоры. Зачем? Я человек покладистый.

Тут к нам приблизился Командор. Они принялись давать мне наставления: чтобы я не торопился вступать в игру, чтобы сперва походил да понаблюдал, как играют другие…

– Большой науки тут не требуется, зато нужно хладнокровие. Давай поосмотрись, а коли желаешь выпить, дай знак. Заведение угощает за свой счет.

Он хлопнул меня по спине и подтолкнул в сторону игорных столов. Я видел, как он опять вступил в беседу с Командором, словно меня там уже и не было.

Игра шла за четырьмя-пятью столами, играли в карты и в кости. Многие просто глазели. Я приблизился. За одним из столов вел игру господин с плутоватым лицом. Я внимательно пригляделся и понял, что он жульничает. Я скользнул к свободному месту и, не садясь, спросил:

– Значит, если моя карта равна вашей, выигрываете вы?

– Именно так.

– И если вы вытаскиваете карту большего достоинства, вы, бесспорно, выигрываете.

– Конечно.

– А я могу попросить карты?

Банкомет глянул на меня с усмешкой, игроки заулыбались, ротозеи громко расхохотались.

– Разумеется! Деньги при вас?

– Да.

Он принялся тасовать колоду. Я чувствовал, что за мной наблюдают, меня изучают, меня презирают. Я прикрыл карту рукой, в руке были зажаты деньги – моя ставка.

– Сколько вы ставите?

Я показал им дукат.

– Целиком?

– Что тут такого?

В глазах банкомета сверкнул алчный огонек. Остальные не отводили от монеты взгляда, словно больше ни на что в мире смотреть уже не могли, смотрели похотливей, чем смотрят на женщин.

– Взгляните на свою карту и объявляйте!

– А если я не стану на нее глядеть?

– Можете играть вслепую.

– Я играю вслепую.

– Это все равно что бросать деньги на ветер.

– Мне нравится бросать их.

Банкомет уже не смеялся. Он вытащил шестерку. Сгреб три хороших ставки и проиграл одну незначительную.

– Ну-ка, какая карта у вас?

– Откройте ее сами.

Он протянул дрожащую клешню, помедлил. Взглянул на меня.

– Открывайте же. Или я сделал что-то не так?

– Нет. Все так.

Он перевернул карту. Это была семерка. Я ощутил озноб.

– Я выиграл. Правда?

– Да, выиграли, – прохрипел он в ответ.

Он отсчитал столько серебряных монет, сколько соответствовало одному дукату.

– А золота у вас не имеется?

– Нет. Но какая разница?

– Тогда оставьте это себе. Я ненавижу серебро.

Я забрал свой дукат и отошел от стола. Банкомет, игроки и ротозеи проводили меня взглядами. Кто-то заметил:

– Он из тех, что вернулись из Перу.

Я сел в стороне и велел проходящему мимо слуге подать мне вина. Я строил из себя человека рассеянного, но сам внимательно следил за передвижениями в зале. Один из зрителей поспешил к Командору и человеку в богатом платье и начал им что-то рассказывать, размахивая руками и поглядывая в мою сторону. Командор вроде бы успокаивал его. Человек в богатом платье слушал с отсутствующим видом. Но после того как соглядатай отошел, он что-то сказал Командору, и дон Гонсало заспешил ко мне:

– Что, мальчик мой? Скучаешь?

– Нет, выжидаю.

– Чего?

– Пока прибудут серьезные люди. У этих юнцов маловато денег, чтоб играть со мной.

Он сел рядом.

– Они живут с родителями, и денег у них и вправду маловато. Не все успели, как ты, получить наследство. – Он придвинулся ближе и шепнул мне на ухо: – Они скоро уберутся восвояси, и останемся мы, люди крепкие. Тогда, коли желаешь…

– Конечно, желаю…

– И все же, думается, надо тебя поучить кое-чему.

– Сеньор Командор, мне скучно выигрывать за одного валета шесть реалов серебром. Ради этого я не стал бы покидать жену.

Он поднялся:

– Как знаешь, как знаешь. Но, проигравши, не жалуйся.

– А вы когда-нибудь слышали мои жалобы?

Он похлопал меня по левому плечу:

– Ах уж эта нынешняя молодежь!.. В мои времена мы были осмотрительней.

Я снова остался один. Машинально сунул руку в карман, и пальцы мои нащупали там монету. Я вытащил ее и увидал, что это был серебряный реал Лепорелло. Я тотчас вспомнил его давешний совет хранить его как талисман. Может, это и вправду талисман? На всякий случай мне следовало избавиться от него – хотя бы на время, пока не разрешится дело с Командором. Я сунул его в щель стола, и мне почудилось, что с плеч моих упал тяжкий груз, груз судьбы, которая мне, по чести говоря, не принадлежала.

Столы пустели, гости понемногу расходились. Появлялись новые игроки, но держались в тени, словно выжидая. Вскорости круг гостей полностью обновился. Двое слуг составили несколько столов вместе. Все стянулись к ним. Командор швырнул кошель с деньгами и произнес:

– Держу банк!

И сел. Ему принесли карты. Каждый доставал деньги и выкладывал перед собой кучкой. Я выбрал место напротив Командора и вытащил свои дукаты. Когда игроки увидали их, услыхали звон, воцарилось гробовое молчание – как в минуту опасности. Все глядели то на деньги, то на меня. Кто-то тихонько спросил:

– Откуда этот птенец?

– Тебе следует разменять несколько монет, – посоветовал мне Командор. – Не все же твои ставки будут по дукату.

И он пододвинул ко мне кучу денег. Мы совершили обмен. Мое золото выделялось своим блеском среди тусклого и грязного металла, составлявшего банк. Дон Гонсало отодвинул мои дукаты в сторону, словно это были белокурые и изнеженные барские дети, которых следовало оберегать от своры уличных мальчишек.

Командор раздал карты. Мне досталась пятерка. Я сделал скромную ставку. Потом попросил еще одну карту, и мне пришел конь. Другие делали ставки посолиднее. Командор проиграл какую-то мелочь и забрал по-крупному. Передавая мне выигрыш, он улыбнулся.

Я украсил дукатом первый же выпавший мне валет. Были и другие валеты и высокие ставки. Некий тип, с бледным лицом, скользкий, с волчьими зубами, показал семь с половиной. В банке – семь. Мой дукат отправился к зубастому типу. Я внимательно следил за Командором и углядел, что он вытаскивал карту из-за пазухи, прямо из-под креста. Я небрежно бросил на стол еще один дукат.

Так мы и продолжали, в полном молчании. Я снимал маленькие ставки и проигрывал крупные, как, в общем-то, и все остальные игроки, за исключением зубастого типа, перед которым уже выросла башенка из моих дукатов. Их было десять, сложенных очень ровно.

Разодетый сеньор стоял за его спиной, но достаточно близко от меня. Он видел и мои карты, и карты волка. Однажды он подошел ко мне и сказал:

– Будьте осмотрительны. Вы слишком открываете карты. Нужно вести себя осторожней.

Потом он объяснил мне, как именно. Но я-то уже приметил, что они с Командором обмениваются взглядами и подмигивают друг другу, и сообразил, что тот, кто выиграл мои дукаты, играл от заведения, а богато одетый сеньор выполнял роль сигнальщика. Но до остальных игроков ему дела не было, их манила куча моих дукатов.

Мне дали карту. Не открывая ее, я рискнул поставить пять монет столь приятного их взору цвета. Разодетый сеньор сказал:

– Не делайте этого.

Но я притворился, будто ничего не слышал, и попросил карту. Вышел король червей.

– Семь с половиной в банке, – объявил Командор.

Когда он в очередной раз сгреб мои дукаты, я спросил:

– А могу ли я быть банкометом?

Я услыхал смешки, увидал, как собравшиеся переглядывались и подталкивали друг друга локтями. Но Командор ответил мне очень серьезно:

– Конечно, мальчик мой, но только это, полагаю, опасно. Без нужного навыка можно и проиграть.

– А разве теперь я не проигрываю?

– Ты, надеюсь, не жалуешься?

– Сохрани Господь! Я смиренно принимаю волю судьбы, но сдается мне, она станет благосклонней, ежели я приму на себя банк.

Командор передал мне колоду:

– Вот, возьми. Охота пуще неволи.

Я взял колоду, перетасовал и положил перед собой. Командор складывал свои деньги башенками.

– Но разве вы отдали мне все?

Он взглянул на меня с изумлением.

– А ты никак желаешь получить и мои деньги?

– Нет. Мне, надеюсь, хватит своих. Но те карты, что вы держите в рукаве, под столом и за пазухой, – разве их вы мне отдавать не намерены?

Я сказал это с самым невинным видом. Рука моя указывала на командорский крест. Слова мои прозвучали громом среди ясного неба. Все повернулись к Командору, и кто-то выкрикнул:

– Объяснитесь, дон Гонсало!

Дон Гонсало откинулся назад, потом вскочил, опрокинув стул, и схватился за шпагу:

– Что ты несешь, мальчик мой? Ты обвиняешь меня в мошенничестве?

Он смотрел на меня в ярости, словно пламя, полыхавшее в его взоре, должно было испепелить меня.

– Дон Хуан Тенорио шутит, – произнес разряженный сеньор; руки его мягко легли на мои плечи. – Он немедленно извинится, я уверен. В противном случае, что подумают эти господа?

Игроки поднялись со своих мест и стали требовать, чтобы Командор снял камзол и остался в одной рубашке. Тип с волчьими зубами собирал выигрыш и намеревался улизнуть. Откуда-то из темноты ко мне уже спешили два крепких молодца. Дон Гонсало продолжал осыпать меня бранью. Я смекнул, что не пройдет и пары минут, как со мной расправятся, и что пора действовать. Руки разодетого сеньора на моих плечах делались все тяжелее, словно он хотел удержать меня на месте. Молодцы уже стояли возле него. Я метнулся под стол и приподнял его плечами: мои дукаты покатились на пол, перемешавшись с серебром Командора. Следом за деньгами вниз полетели канделябры. Началась суматоха, слышались крики и проклятия. Все устремились в погоню за деньгами и ползали по полу, стараясь ухватить побольше. Разодетый сеньор завопил: «Держи его!», и молодцы кинулись к двери, чтобы перегородить мне путь к отступлению. Я сумел выбраться из свалки, подхватил с пола канделябр и зажег свечу. Когда гости начали подниматься на ноги, набрав полные горсти моих дукатов, я уже успел перебежать в ту часть залы, где был устроен помост, со шпагой в одной руке и канделябром, поднятым над головой, – в другой.

– Командор – мошенник, – крикнул я. – Я хочу получить назад свои сто дукатов.

Разряженный кабальеро с улыбкой ступил вперед.

– Сеньор Тенорио, я готов простить вам ваши наглые выходки, учитывая вашу неопытность и свойственную вашим младым летам глупость. Возьмите шляпу и ступайте вон.

– Я хочу получить назад свои сто дукатов. А эти господа должны потребовать свое. Всех нас обманули, кроме вон того – с длинными зубами.

Игроки начали тревожно перешептываться. Дон Гонсало продолжал вопить, осыпая меня угрозами. Разодетый господин сделался серьезным:

– Не глупите, Дон Хуан, и убирайтесь, ежели не хотите, чтобы я приказал слугам вытолкать вас тумаками.

– Прежде я должен сразиться с Командором.

Ответ дона Гонсало прогремел под сводами, перекрывая собой прочий шум. Голос его был громозвучней самых буйных раскатов его недавнего хохота и столь же оглушающий и нечеловеческий.

– Мне сражаться с тобой? Шпага моя может скреститься только со шпагой настоящего кабальеро, а не жалкого рогоносца! А вы, сеньоры, знайте: Дон Хуан Тенорио вчера женился на потаскухе. И у него хватило наглости просить меня быть при том свидетелем!

– Послушайте меня, Командор! – Не знаю, как мне это удалось, но голос мой прозвучал резко и повелительно. И услыхал меня не только дон Гонсало, но и все присутствующие, включая разряженного кабальеро. – Послушайте, что я скажу. Не вам поминать здесь рогоносцев, ведь и вы – из их славной армии. Женщина, которую вы держите взаперти у себя дома, та иудейка, с которой вы тайно обвенчаны, позапрошлую ночь провела со мною. А что касается вашей дочери…

Он издал истошный вопль и прыжком выскочил на середину комнаты, держа шпагу в руке:

– Ни слова о моей дочери, не то…

– …что касается вашей дочери, в которую вы, как выяснилось, влюблены, то я собираюсь проникнуть к ней в спальню нынче же ночью, после того как убью вас. И ключик уже у меня.

Он рычал и размахивал во все стороны шпагой. Его лицо, подобное маске, перекосилось, голос то становился визгливым, то завывал. Дон Гонсало повторял «Моя дочь!» во всех трагических регистрах.

– Я проколю тебя насквозь, как бурдюк с вином! Эти господа станут свидетелями… Ты нанес мне жестокое оскорбление! Ты сказал о моей дочери!..

Я поставил канделябр и спрыгнул с помоста на пол.

– Советую вам, Командор, снять куртку. В ней вам будет неловко.

– Чтобы прикончить тебя, мне нет нужды…

Когда я приблизился, он переменил тактику – хохотал, делал обманные движения, ловко подпрыгивал на своих огромных ногах. Я рядом с ним казался Мальчиком с пальчик, который крутится в ногах у великана.

– Ну-ка, берегись! Мне не терпится пропороть твою шкуру!

Разряженный господин, высоко подняв руки, встал между нами:

– Прежде надо попытаться найти путь примирения. Командор был оскорблен дважды, и справедливость на его стороне. Но все мы знаем, что никто в Севилье не владеет шпагой лучше его. Он убьет вас, Дон Хуан, и будет жаль, если вы умрете таким молодым, хотя, несомненно, вы заслужили, чтобы вам устроили хотя бы хорошенькую взбучку. Но я предлагаю: извинитесь перед Командором и оставьте ему те самые сто дукатов в счет материальной компенсации. Я уговорю Командора простить вас, и вы сможете убраться целым и невредимым. Но само собой, ноги вашей здесь больше никогда не будет.

– Сто дукатов! Кому могло прийти в голову, что я продам свою честь за столь нищенскую сумму? Мне нужна кровь, только кровь.

– Давайте сойдемся на двухстах, Командор. Дон Хуан Тенорио подпишет нам бумагу, и мы положимся на его подпись.

Он посмотрел на меня:

– Вы согласны на двести?

– Нет.

Тогда он медленно приблизился ко мне и, смерив презрительным взглядом, спросил:

– Так чего же вы хотите, неразумный юнец?

– С вашего позволения, сразиться и с вами, когда я прикончу Командора.

Он пожал плечами. Потом повернулся к присутствующим:

– Вы будете свидетелями: я пытался уладить дело миром. Я умываю руки и за гибель его не отвечаю.

Командор продолжал скакать и вертеться, размахивая шпагой над моей головой и крича:

– Берегись! Смерть рогоносцам!

Нам освободили просторную площадку. У двери, схватившись за шпаги, встали все те же молодцы. Я обратился к хозяину дома:

– Я имею право потребовать, чтобы выход был свободен?

Он улыбнулся в ответ:

– Как вам угодно! Вы все равно минуете этот порог только ногами вперед…

– Давай, давай, мальчишка! Хватит разговоров!

– Снимите куртку, мой вам совет.

Мы скрестили шпаги. Дон Гонсало ураганом шел в атаку, и сначала я держал оборону. Но вскоре убедился, что он был ловок и силен, но хитрости ему недоставало. Сперва он попытался поразить меня в шею – я ускользнул от удара. Потом он нацелился мне в грудь – и попал в пустоту под рукой. Наконец он наметил для удара живот – я подпрыгнул, и шпага ткнула в пространство между моими ногами. Тут силы дона Гонсало начали таять, и в глазах его забрезжило изумление. Он продолжал вопить и изрыгать угрозы, но голос его срывался, и он перешел в оборону, хотя я еще не начал атаковать.

Собравшиеся затаив дыхание следили за схваткой и хором выражали разочарование, когда удар не попадал в цель. Я успел бросить взгляд на зрителей, и на меня накатило ощущение опасности. Один из храбрецов прятал за обшлагом рукава кинжал. Разряженный кабальеро достал кружевной платок, и его украшенная изумрудами рука поигрывала этим платком. «Когда он взмахнет им, меня убьют», – подумалось мне. Это может случиться в любой миг, а ведь грудь у меня ничем не прикрыта.

Я сильным ударом выбил шпагу из рук дона Гонсало, и она отлетела к двери. Все взгляды устремились за ней. Я же левой рукой схватил табурет. Дон Гонсало упал на колени. Он утратил всю свою важность и тоненьким, стонущим голосом, похожим на выходящий из пузыря воздух, молил:

– Он убьет меня! На помощь! Ко мне! Он убьет меня!

Разряженный господин махнул платком, и в воздухе мелькнул кинжал, направленный мне в сердце. Но преградой ему стало сиденье табурета, лезвие вошло туда и застряло, мелко задрожав. Я рванул кинжал, глянул на него и быстро метнул в горло убийцы. Раздался крик, больше похожий на предсмертный хрип, и тело рухнуло. Дон Гонсало продолжал что-то жалобно выкрикивать, но уже совсем невнятно. Никто не двинулся с места, никто не поспешил к сраженному мной человеку.

Разряженный господин поднял руку:

– Довольно, Дон Хуан! Забирайте свои дукаты и покончим на этом.

– Нет уж, сперва я разделаюсь с Командором.

Я сильным толчком свалил Командора на землю и грубо поставил ногу ему на грудь, прямо на крест Калатравы, хотя, клянусь, безо всякого кощунственного умысла.

– Берите-ка снова шпагу, да прежде глотните чего-нибудь. В преисподней нет лимонада.

Разряженный сеньор двинулся было в нашу сторону. Он поднял обе руки над головой:

– Ну довольно, довольно же. Вы уже убили одного человека и унизили дона Гонсало. И мы теперь знаем, что вы отменно владеете шпагой. Неужто вам этого мало?

– Я дол-жен у-бить е-го, – произнес я по слогам. – Он мне мерзок. Этот грязный старик не должен жить среди порядочных людей, хоть вы к нему в претензии быть не можете. Он мошенничает, а вам от того, я уверен, большая польза, и с его смертью заведение потеряет слишком много. Но мне-то до ваших интересов дела нет.

– Но вы понимаете, Дон Хуан, что о случившемся будет извещено правосудие?

– Пусть. Я буду уже далеко.

– Но раз вы собираетесь скрываться, значит, вы боитесь.

– Нет, просто я не сумею оправдаться перед королевским судом, чью власть над собой не признаю.

Он растерянно опустил руки:

– Что вы за человек, Дон Хуан?

– Я? Что угодно, но только не глупый юнец, не хвастливый форсун, за которого вы меня тут принимали.

Разряженный кабальеро улыбнулся и поклонился:

– Тысяча извинений, но меня дурно информировали.

– Вот за эту ошибку вам и придется скрестить со мной шпагу, когда я разделаюсь с доном Гонсало.

– Вам мало моих извинений?

– Да ведь вы собирались убить меня.

Он опять улыбнулся, но на сей раз в его улыбке мелькнуло что-то неожиданное, искра торжества. И глядел он в этот миг куда-то мимо меня, только вот задержал взгляд на мгновение дольше, чем нужно. Я насторожился, обернулся и обнаружил, что Командор уже исчезает за дверью.

– Оставляю вам мои дукаты! – крикнул я и бросился следом за ним.

Дон Гонсало успел оторваться от меня. Когда ему отворяли уличную дверь, я только добрался до передней, слыша за собой голоса и топот ног. Привратник хотел было преградить мне путь, но я отшвырнул его к стенке. Я выскочил на темную, уже совсем пустую улицу. Посмотрел в одну сторону, в другую.

– Направо, хозяин, скорей!

Тень Лепорелло чернела на фоне выбеленной стены.

– Позаботься о лошадях!

Я побежал. Обогнул угол и увидал дона Гонсало, который со всех ног мчался уже в самом конце улицы. Я крикнул: «Эй, вот он я!», и крик мой парализовал Командора. Когда я догнал его, он стоял, вжавшись в проем какой-то двери, и молил о пощаде. Я заставил его вытащить шпагу и снова принять бой. Мне было нелегко убивать его – внезапно сердце мое преисполнилось жалости, и я сражался не столько с доном Гонсало, сколько с собственными чувствами. Кажется, моя шпага попала под четвертое ребро слева. Он застонал, зашатался, дернулся и замер на земле, словно огромная поверженная статуя.

Его друзья уже показались в начале улицы. В руках у них были зажженные факелы, они взывали к правосудию.

15. Путь к дому покойного сперва был для меня горьким. Душу мою нежданно начали одолевать уныние, укоры совести и даже сомнение в том, правильно ли я поступил. Своей собственной рукой всего за несколько минут я лишил жизни двух людей, отправил в ад, не дав времени покаяться. Ни один из них не промолвил «Господи Иисусе!», хотя, может, они просто в Него не верили, Они покинули сей мир такими, какими были, низкими и малодушными. Слуга-злодей и Командор.

Это не входило в мои планы. Разумеется, у Господа есть тысячи способов явить милосердие, но, судя по всему, убиенные мною покинули сей мир, милосердия не удостоившись, и Бог, надо полагать, весьма опечалился, хотя я и не желал делать что-либо ему наперекор. Но я понял и другое: хотя такой шаг, как убийство, стал в моей программе лишь вынужденной мерой – расправа с Командором была не частью моих планов, а скорее условием их осуществления, отправной точкой, – убийство порой может оказаться неизбежным, как случилось с тем бандитом, и в подобных случаях у меня не было иного выхода, как скрепя сердце взвалить на себя последствия – и юридические, и нравственные. Вывод несколько меня успокоил. Позднее я на собственном опыте убедился: ничто не успокаивает придирчивую совесть лучше, нежели решение взять на себя целиком всю ответственность за собственные деяния, пускай и невольные. Как обогащается, какие утонченные ощущения испытывает душа в такие мгновения!

Я заблудился на улицах Севильи. Беленые стены и белый свет луны делали город похожим на кладбище, и сам я напоминал тень, скитающуюся меж могил. Так я и шел, сам не зная куда, пока на Хиральде не пробило полночь. Это помогло мне сориентироваться. От собора было легко дойти до дома Командора. Там, на углу маленькой площади, я увидал тени лошадей.

Я направился в ту сторону.

– Все в порядке, хозяин?

– Пока да.

– Со стариком покончено?

– Он отправился прямехонько в ад.

– Ежели его там пожелают принять…

– Это зависит от того, насколько тяжким грехом там почитают малодушие.

– Ну, удачи вам.

– Благодарю. А ты?

– Co служанкой дело не сладилось, так что стану теперь тешиться мечтами.

– Смотри не усни.

Я направился к той самой двери, через которую меня совсем недавно впускала донья Соль. Ключ повернулся легко, и дверь отворилась. Впереди чуть высвечивался внутренний дворик. Я немного помедлил. Мало-помалу тишина стала полниться какими-то далекими, приглушенными звуками. Я снял башмаки и, взяв их в руки, сделал пару шагов до первой колонны. Вокруг все дышало ароматом, сильным цветочным ароматом, ароматом весны, который преследовал меня в Севилье, и горячил мне кровь, и заставлял снова и снова, против воли, вопреки доводам рассудка ожидать чего-то несбыточного от собственного тела. Я перевел дыхание. По телу пробежала легкая дрожь, и на краткий миг я почувствовал слабость в ногах. Боже, какой острой болью отзывалась моя кожа на пение фонтана!

Мне надо было подняться по лестнице, пройти верхнюю галерею, попасть в коридор, посчитать двери… Я высунулся в патио, поднял взор и глянул на окна. Кажется, в одном из них я разглядел освещенную луной девичью фигуру. Не вышла ли Эльвира мне навстречу? Я не смел надеяться на такую любезность, вернее на такое безрассудство, нет и нет, я был готов скорее к легкому сопротивлению, к пылким проявлениям страха, стыдливости и целомудрия. И все же я не ошибся. В конце верхней галереи, на самом углу стояла, подняв лицо к серебристым лунным лучам, темноволосая женщина.

Я застыл, прижавшись к колонне. Но словно некая неумолимая сила срывала меня с места, влекла за собой, словно вокруг пояса меня обмотали веревкой и оттуда, сверху, Эльвира тянула за другой конец. Я делал шаг за шагом в полной тишине: патио, лестница, пятна лунного света, пятна тьмы. Я боялся, что стук моего отчаянного сердца разбудит птиц.

Я добрался до галереи. Скрипнули деревянные половицы. Из-под ног моих выскочил мышонок и шмыгнул в свою норку. Мне нужно было дойти до угла и свернуть. Я остановился и постоял, прижавшись к стене. Заглянул за угол. Последние сомнения исчезли: Эльвира ждала меня, омываемая потоками лунного света. Я обулся и двинулся вперед. Эльвира шевельнулась, отстранилась от окна. Мне казалось, что от шагов моих грохочет и содрогается весь дом. Эльвира устремилась ко мне. Мы стояли совсем близко друг от друга, мы смотрели друг на друга. Я протянул руки, и она упала в мои объятия.

– Как река бежит к морю, так я спешил к тебе.

Фраза вышла совсем уж литературной. Но любовь не может обойтись без литературы. Скажи я что-то другое, наверно, все и закончилось бы иначе, но именно в сорвавшихся с моих уст словах выразилась истинная суть и этого мига, и предшествующих: «Как река бежит к морю» – то есть не по своей воле, а по принуждению. Эльвира в моих объятиях печально вздыхала, не зная, то ли ей спрятать лицо у меня на груди, то ли протянуть мне губы. Но я больше не помышлял ни о ее устах, ни о трепещущем теле, ни о сердце, которое билось рядом с моим. Во мне занозой засела мысль о веревке, которой я обвязан, о силе, влекущей в море речной поток, и о силе, властно влекущей за собой меня самого. Не моя воля управляла моими шагами, руками, обнимавшими Эльвиру, нет, все подчинялось жизненной силе, силе крови, тому, что заставляло цветы источать ароматы, не испрашивая на то их согласия. Я был пленником, зажатым в объятиях куда более сильных, нежели мои собственные; я вдруг осознал, что и Эльвира ждала меня не по своей воле, а лишь подчиняясь велению крови. Но меня не слишком волновало, что толкнуло Эльвиру выйти мне навстречу и ждать, купаясь в лунном свете, и что заставило наши сердца биться, как одно сердце. Меня пронзила мысль, что я опять попал в западню, и сердце мое взбунтовалось.

Я резко отстранил от себя Эльвиру:

– Но река не может остановить свое течение и повернуть вспять… а я – могу.

Она смотрела на меня, ничего не понимая. Но что-то такое в моем взгляде, в выражении моего лица она уловила, потому что вдруг закрыла рукой рот, и в глазах ее блеснул испуг.

– Хуан!

Опять – канте хондо, опять имя мое прозвучало терпко и глухо. Я засмеялся.

– Ты хочешь уйти?

– Может, я когда-нибудь вернусь. А пока – прощай!

– Хуан!!!

Она хотела кинуться вслед за мной, но я уже был далеко. Я шел, не опасаясь, что шум разбудит обитателей дома. Я миновал галерею и начал спускаться по лестнице, когда услыхал голос Эльвиры. Она кричала, высунувшись в окно:

– На помощь! В доме мужчина! Мужчина! Он хочет надругаться надо мной! На помощь! Отец!

Перепрыгивая через ступеньки, я добежал до патио. Наверху захлопали двери. Я выбрался на улицу и поспешил к маленькой площади, где ждали лошади.

– Все, сеньор?

Лепорелло выскочил из темноты и поддержал стремя.

– Пора в путь.

– Вы так быстро уладили дело с Эльвирой? – не отставал он.

– Образно выражаясь, да.

Он посмеялся над моими словами. Мне нравилось видеть, как в его наглых глазах плясали хитрые огоньки.

– Это что ж, хозяин, вы как-то по-новомодному стали забавляться с девицами?

Я не успел ответить: в конце одной из улиц, ведущих на площадь, засветились огни, послышались крики. Лепорелло повернул голову:

– Лучше бы нам не мешкать.

– Погоди.

Мы, не спешиваясь, спрятались за угол. На площадь вышли люди с факелами, на носилках несли покойника.

– Никак Командор?

– Пойди-ка послушай, о чем там толкуют.

Процессия двигалась медленно и торжественно, словно это уже были похороны. Слышались заупокойные молитвы. Издали я мог разглядеть огромное лицо дона Гонсало, оно бледным пятном выделялось в неровном свете факелов. Его телу придали должную позу, руки сложили на груди, сверху поместили шпагу. Перо от положенной сбоку шляпы мело улицу. Они пересекли площадь и остановились перед воротами с великолепными колоннами, украшенными самым безвкусным и нелепым образом. Послышались удары дверного молотка. В окнах засветились огни. Одно окно отворилось. Те, что стояли внизу, прокричали, что доставили тело дона Гонсало. Вопли и рыдания. Женский голос начал взывать к правосудию. Дверь распахнулась, факелы, носилки с покойником двинулись внутрь. Над приглушенными голосами, сдавленными охами и ахами, поношениями и угрозами летало мое имя, меня называли убийцей.

Лепорелло вернулся в большом волнении.

– Лучше будет, хозяин, поспешить. Не ровен час, вас тут увидят.

– Что ты слыхал?

– Уж как только вас не обзывают! Самое доброе – дьяволом.

– Видишь, как все устроено в мире! Как творятся мнимые репутации!

– Уж не знаю, что там было на самом деле, но винят вас еще и в надругании над Эльвирой.

– Ложь!

– А вы попробуйте докажите правду!

– Но ведь она сама может заверить их…

Мы уже отъехали от маленькой площади, на безлюдных улицах гулко раздавался цокот копыт. Из-за скромной оконной решетки до нас донеслись детский плач и женский голос, певший колыбельную песню.

– Эльвира говорить ничего не станет, ни что над ней надругались, ни что нет. Ей ни к чему опровергать слух, ведь для женщины, хозяин, неприятней всего слыть девственницей. Потому-то они никогда не простят мужчину, который пойдет на попятный и задаст стрекача. У женщин их тайна не в чести, они спешат от нее избавиться.

– Я не пошел на попятный.

– Это вы так полагаете и отыскиваете себе оправдание, но на самом-то деле вы испугались, как и многие другие, как пугается всякий мужчина, явно иль нет, столкнувшись с девственницей. Видно, сотворяя мир, Господь позабавился вволю. Ведь все, что Бог поместил на земле и на небесах, полезно и необходимо – кроме вот этого самого. Он наделил этим женщин и самок высших видов животных как лишней добавкой, своего рода предметом роскоши. А нам, мужчинам, велел: «Ну-ка, отыщите сему разумное объяснение, коль скоро вы всему обожаете находить объяснения!» А мы его не находим, и нас берет страх. Вы никогда не задумывались, сколько всякого разного проистекает из этой пресловутой женской невинности? Если они теряют ее до замужества, отцы их беснуются так, словно в лицо им швырнули всю грязь вселенной. Они готовы погибнуть или убить обидчика и видят в этом свой священный долг. Что же касается мужей, то о них много чего могла бы порассказать толпа замурованных в стены женщин, которые смертью заплатили за утраченную до свадьбы чистоту. Есть мужчины, которые озабочены этим больше, чем своими деньгами, и гораздо больше, чем спасением души.

Мы доехали до городской стены. Ворота находились прямо у реки, и я прислушивался к шуму воды, пока Лепорелло толковал со стражниками. Фонарь качался на ветру. Звякнули монеты, скрипнули петли на воротах.

– Пора, хозяин!

Мы покинули Севилью и двинулись берегом реки.

– Лепорелло, ты веришь, что в женщинах сокрыта некая тайна?

– Уж не знаю, верю я там во что или не верю, но стараюсь голову себе этим не забивать. Хотя и поговаривают, будто девственниц укрывают крылья архангелов.

– Возможно, нынче ночью архангел и уберег Эльвиру, а я принял его сияние за лунный свет и не обратил на него должного внимания.

– Но ведь архангел-то своего добился.

– По чистой случайности. Причина, которая заставила меня покинуть Эльвиру, не имеет ничего общего ни с женщинами, ни с их тайной.

– Стало быть, была и причина? – спросил Лепорелло, расхохотавшись во всю глотку. – А я уж, грешным делом, порешил, что и вы струхнули.

– Я благодарен тебе за твое толкование, ты и вправду прояснил мне некоторые вещи. Словно свет вдруг осветил путь в потемках – путь, которым я собирался идти, не зная наверное, куда он ведет. Ты заставил меня вспомнить о том, что меня окружает, даже о том, от чего я отвернулся в эти последние дни, сам того как следует не осознав. А ты не находишь странным, что в минувших событиях женщины играли слишком важную роль? Мариана, донья Соль, теперь Эльвира…

– Я нахожу, что их сошлось слишком уж много за такое короткое время, но, видать, судьба решила разом восполнить то, что вы до сих пор держались от женского племени на приличном расстоянии.

– А я полагаю все иначе. Господь, чтобы поспособствовать мне, решил указать, где наилегче всего могу я явить свое несогласие с Ним. Вот я узнал, что женщины находят блаженство в моих объятиях. И пожалуй, они чрезмерно счастливы со мной – словно попадают в рай. Но, даруя им неземное счастье, я отнимаю у Бога то, что только Он может даровать.

– Презабавная теология у вас выходит, сеньор, прямо головоломка. Только я позволю себе опять задать вам давешний вопрос. Отчего бы вам не оставить Бога в покое? Вы вроде как только о Нем и думаете, поболе, чем монашенка-кармелитка…

– И мы с монашенкой правы.

– А по мне, так теперь нам полезней было бы решить, куда дальше двигаться.

– Мне все едино: куда бы ни вела эта дорога, я непременно повстречаю на ней женщин.

– Никак вошли во вкус?

– Нет, все сложнее. Я избрал их орудием в моем споре со Всевышним.

– Ну, орудие-то куда какое приманчивое… И уж раз они на вас клюют…

Мы поднялись по откосу. Сверху были видны огни на городской стене и фонари на судах, стоявших на якоре у берега.

– Так мы попадем в Кадис, сеньор…

Я не ответил ему. Пылкое дыхание весны, запах земли, речная сырость, стрекотание сверчков в поле, чистый свет луны заставили меня содрогнуться. Пожалуй, под влиянием всего этого я действовал в последние дни. Но теперь я положил своей обязанностью то, что весна давала мне в наслаждение. Я чувствовал себя в силах управлять своей плотью, подчинять ее себе подобно аскету. Я должен был укротить ее, как норовистого коня, потому что плоти придется впредь служить мне, как служит конь всаднику на скачках – нельзя отпускать поводья, нельзя дать слабину, иначе потеряешь свободу, угодишь в любовную ловушку, в сети весны, расставленные руками какой-нибудь красотки.

Я сделал над собой усилие – и тотчас запах земли, речная сырость, луна, полевые ароматы и стрекотание сверчков перестали смущать меня.

– Кадис, говоришь? Ладно. Мы едем в Кадис. И там сядем на корабль.

Глава пятая

1. – И куда они направились?

– В Италию, разумеется. – Лепорелло отхлебнул виски и облизнул губы. – Вспомните, как там у Соррильи: «Ища простор для подвигов, я поспешил в Италию…» – хотя мы, разумеется, вовсе не гнались за подвигами, хозяин мой, во всяком случае, за ними не гнался.

– Еще бы! Ваш хозяин думал только о том, как бы довести до совершенства свое неприятие Бога.

– Да, можно сформулировать и так, хотя вам это трудно понять.

Лепорелло зашел ко мне после обеда в тот самый день, когда я собирался возвращаться в Мадрид вместе с другом, на его машине. Он появился внезапно и приказал мне – или едва не приказал – разбирать чемоданы, потому что именно на тот вечер была назначена премьера одной драмы, на которую я, по его словам, непременно должен попасть.

– Она называется, – добавил он, не глядя на меня, – «Пока молчат небеса», хотя ее следовало бы назвать «Конец Дон Хуана».

Я плюхнулся на софу. Лепорелло носовым платком вытирал пыль с рояля. Голову его венчала слегка сдвинутая назад шляпа с широкими полями, из кармана торчали серые перчатки. От услужливой покладистости, какую он демонстрировал в последнюю нашу встречу, не осталось и следа; он гордо выпячивал грудь и если удостаивал меня взглядом, то смотрел свысока и насмешливо. Лепорелло вел себя как победитель, дарующий жертве прощение и протягивающий ей ломоть хлеба.

– Ведь, смею думать, вам любопытно узнать, чем кончилась наша история.

– Какая история?

– Та, что вы написали за эти дни. – Он повернулся ко мне, стряхивая пыль с платка прямо на мои брюки. – По правде сказать, мне хотелось бы прочитать ее.

– А разве вам она неизвестна?

– Поверьте, вспоминать всегда приятно.

– Это нелепая история.

– А зачем же вы ее написали?

– Не знаю.

– А вот я знаю. Вы писали, потому что не могли иначе, потому что некая высшая сила заставила вас это сделать. Но согласитесь, вам ведь и в голову не придет похвалиться, будто вы сами ее придумали. В ней нет ничего вашего, вы это отлично понимаете. Даже слова не ваши.

Он подвинул ко мне стул, сел, налил себе виски.

– Рукопись – ваша, спору нет. И вы можете напечатать ее, но не под своим именем. Ведь вас поднимут на смех.

– Я писатель.

– Да нет, всего-навсего журналист, не забывайте. Разве вы когда-нибудь сочинили хоть жалкий рассказец? Вы лишены воображения…

– А вдруг оно пробудилось? Ведь все, что случилось со мной, настолько необычно…

– Прекрасно! – Он протянул мне стакан. – Раз так, продолжайте свою историю и придумайте для нее сносный финал. Как кончил Дон Хуан Тенорио? Почему до сих пор бродит по миру? – Он не стал ждать ответа. Встал, подошел к письменному столу и схватил стопку листов. А когда он возвращался назад, по смуглой щеке его катилась слеза. – Простите мое волнение, но ведь это и моя история тоже.

– История беса, согласившегося сыграть роль комедийного слуги. Удобный и известный прием – иначе пьеса свелась бы к монологам главного героя, что в театре противопоказано.

– Пусть так. Но признайте: если верить тексту, мне не откажешь в изрядном уме – я личность весьма примечательная. Мой хозяин всегда проявлял в этом смысле большой такт и никогда не забывал, что мы вместе учились в Саламанке.

Он откинул голову назад и отер слезы тыльной стороной ладони.

– Вы позволите мне прочесть рукопись?

– Здесь вы у себя дома.

– Знаете, мне это просто необходимо. А вы, надеюсь, не без удовольствия послушаете.

– Так вы собираетесь читать вслух?

– Не волнуйтесь. Я превосходный чтец, а уж стихи-то как декламирую! Когда на хозяина накатывает печаль, я читаю ему Гонгору… Гонгора возвращает его в годы молодости. Мой хозяин в двадцать лет слыл пылким поклонником авангардной поэзии.

Он выпил и приступил к чтению. Первые страницы Лепорелло читал сидя. Но скоро встал и начал расхаживать по комнате. Он читал артистично, менял голос в диалогах, воспроизводил жесты и движения, как они были описаны в тексте, или придумывал их, когда текст подробностями пренебрегал. Изображая Дон Хуана, он улыбался, если представлял дона Гонсало, говорил грубым голосом, если себя – вкрадчивым и мелодичным. Он читал без перерывов, только иногда, когда у него пересыхало в горле, позволял себе сделать несколько глотков. Я пару раз засыпал.

– Кто бы мог подумать, не правда ли?

Я поднял отяжелевшие веки.

– О чем вы?

– Что мой хозяин так начинал.

Я вытянул ноги, потом попытался окончательно стряхнуть с себя сон.

Лепорелло закончил чтение и с великой тщательностью складывал листы бумаги в стопку.

– Надо обязательно пронумеровать страницы. Какая небрежность!

– Не сваливайте на меня чужую вину! Разве вы забыли, что я действовал по чужой указке?

– Ладно. Хозяин порой бывает рассеян в мелочах.

Потом он взял ручку и принялся проставлять номера страниц. Я вытащил сигарету и закурил. Лепорелло, не произнеся ни слова, протянул в мою сторону руку, и я вложил в нее сигарету.

– Зажгите, сделайте милость.

Мы молча курили. Но и сигарета не помешала мне снова задремать.

– Прямо не знаю, что с вами делать, друг мой. В вас нет ни капли интеллектуального любопытства, да и обычного человеческого маловато. А уж если что-то и начинает вас занимать, то не трансцендентальные темы, а какие-то мелочи. У вас склад ума деревенской кумушки, единственное, что вас по-настоящему волнует, это вопрос: на самом ли деле мой хозяин – Дон Хуан, а я – бес. И не посмеялись ли мы над вами. Да какое, друг мой, это имеет значение, когда события приняли такой оборот? Любая старуха из вашего родного городка не стерпела бы и кое о чем меня спросила. – Он положил стопку старательно сложенных листов на рояль и придавил их лампой. – Вот вы называете себя журналистом. Но разве даже самый лучший из ваших коллег не отдал бы все на свете за возможность взять интервью у моего хозяина? Да вы только представьте! Десять страниц в «Пари-Матч» – текст и фотографии. А какие заголовки! Хотите сделать такой репортаж? С фотографиями я вам посодействую.

– Мне это неинтересно.

– Просто у вас все равно ничего не получилось бы… Мой хозяин не дает интервью. Он не чета всем этим киноактерам и принцессам, которые выходят замуж за колбасников. Но я-то, я-то мог бы кое о чем порассказать, даже рискуя получить потом взбучку. Ведь именно скрытность моего хозяина, это его упрямое нежелание говорить о себе самом породили массу кривотолков.

– Иначе говоря, вы желаете, чтобы интервью я взял у вас. Вы желаете попасть на разворот в «Пари-Матч».

Он скорчил гримасу, которая при некоторой натяжке могла бы сойти за улыбку:

– Разумеется. Ну скажите, что больше всего нравится слугам? Конечно, посудачить о хозяевах. Кое-чем я, правда, от них отличаюсь: я никогда не стану болтать о мелочах, о ничтожных пороках. Но тут, по чести говоря, моей заслуги нет: просто я никогда таковых за моим хозяином не замечал. Он велик. Он всегда брал только самые высокие ноты, скажем соль-мажор.

Лепорелло поднял крышку рояля и несколько раз ударил по какой-то клавише. Хотя я не могу сказать с точностью, существует ли на рояле соль-мажор и ее ли он нажимал.

– Скажем, публику больше всего должна заинтересовать любовная техника Дон Хуана. Особенно женщин. Но вот ведь незадача, именно тут поэты и ошибались. И наш замечательный Соррилья – не исключение. Помните: «Один прием, чтобы увлечь их, другой, чтоб завоевать…»? Ну скажите, что это? Грубыми мазками намалеванное изображение поспешной любовной связи. Именно поспешной, что никак не вяжется с той тщательностью, с той изощренностью, с какими хозяин готовит свои завоевания. Надо заметить, что в этом смысле он вовсе не похож на испанца. Он никогда не старается ускорить дело, и нет ничего более ему противного, чем наспех, кое-как состряпанная работа – в духе Лопе де Веги. Мой хозяин тщательно примеривается – и всегда попадает в цель. Вы же сами видели: это человек медлительный, уравновешенный; как вам известно, на осаду Сони он потратил два долгих месяца… Хотя это вовсе не значит, что он с каждой возился столько же; правда, некоторые отнимали времени и поболе. Но дело-то, собственно, не в затраченном времени. Одна из ошибок Тирсо заключалась вот в этой фразе: «Долгий срок отпущен мне!», но ошибка неизбежна, потому что Тирсо хотел сделать из легенды о моем хозяине назидательную историю и нужно было подвести дело к финальному раскаянию. Однако Дон Хуан никогда не помышлял о раскаянии, в том числе потому, что раскаивался каждодневно и вынужден был каждодневно бороться с раскаянием… И еще потому, что борьба его была успешной, во всяком случае – до определенного момента. А ведь признайтесь, вас интересует и то, что это был за определенной момент, ведь он-то и есть главный во всей истории.

– Вы начали говорить о технике…

Глаза его радостно заблестели:

– Ах да! Техника! Вам нравится бой быков?

– Да, но при чем здесь бой быков?

– А вы знаете в нем толк?

– Надеюсь.

– В самом деле? Ведь всякий испанец, оказавшись за границей, уверяет, что лучше всех разбирается в тавромахии, а я уже понял, что по-настоящему знают это дело исключительно французы. Испанцы, то есть весьма немногие из испанцев, умеют работать на арене. И не более того.

– Как вы знаете, ни одному журналисту лишней страницы для репортажа не дадут, так что подобные отступления туда никак не встанут.

– Но сравнение неизбежно, потому что приемы Дон Хуана сродни искусству великого тореро. А великий тореро, гениальный тореро – это вовсе не тот, кто изобретает всякие ребяческие фокусы, не тот, кто ведет бой долго или, напротив, умеет закончить его мгновенно. Дело не в строгости стиля и не в том, любит он или нет украшательства. Великим можно считать лишь тореро, который понимает особенность, неповторимость каждого быка, необходимость подбирать к каждому уникальный подход. Подход не может быть случайным, но только таким, какого требует этот бык. Бык – не слепая и безымянная сила, это тоже своего рода индивидуальность, как и всякий человек. Поэтому у каждого быка есть свое имя. Великий тореро, едва взглянув на быка, уже знает, как надо встретить его, как дразнить плащом, сколько раз уколоть и с какой силой, сколько бандерилий и каких понадобится, сколько взмахов мулетой и мулетой какого образца. Иными словами, для великого тореро не существует общей техники, которую можно применять ко всем животным без разбора, у него есть точная техника, рассчитанная на единственного быка. Если такая техника найдена и ею умело воспользуются, бой будет доведен до конца, бык покорится, опустит загривок и будет убит одним ударом.

– Так Дон Хуан и поступал со своими телками.

– Вот именно. Для моего хозяина не существует понятия «женщина вообще», есть только конкретная женщина, отличная от прочих, неповторимая. Когда он докапывается до ее индивидуальных свойств, даже если они упрятаны глубоко-глубоко, тогда он и одерживает выдающуюся победу, и тут ни один профессиональный соблазнитель, ни один Казанова ему не соперник. Какая у него интуиция, друг мой! Сколько раз мы встречали на пути какую-нибудь женщину, на которую ни один мужчина и не взглянул бы – ни один, кроме Дон Хуана! Я говорил ему: «Хозяин, нам тут интересу нет». «Подожди-ка несколько дней», – отвечал он мне. И мало-помалу начинала спадать кожура заурядности, и наконец раскрывалась сверкающая, как бриллиант, душа. Само собой, одной интуиции тут мало. Невзрачность, какой маскируются некоторые женщины, бывает непроницаема даже для взгляда моего хозяина. Но на подмогу ему всегда приходило сильнейшее оружие – его собственная неотразимость, его любовные чары. Женщины подпадали под эти чары и ослабляли оборону, открывая лазейку, через которую к ним можно было подобраться.

– Но позвольте, вы мне толкуете о вещах тривиальнейших.

– А вы что хотите? Чтобы женщины перестали быть женщинами? Все индивидуальное произрастает из общего, или, как вы верно заметили, из тривиального, из типического. Все поцелуи одинаковы – разными их делает человек, который целует. А как ловко умеет хозяин заставить раскрыться все особенное! Как ловко, но – до определенного момента…

– И в этой части истории тоже существует «определенный момент»?

Лицо Лепорелло помрачнело:

– Да, друг мой! И виной всему римские монеты. Мой хозяин увлекся нумизматикой, страстно увлекся – и начал терять интерес к женщинам. Он занимался ими лишь настолько, насколько это было необходимо, чтобы продолжать жить во грехе. Вот тут-то он и изобрел некую технику, годную для всех женщин без исключения. Знаете, в этом была своя изюминка, – добавил он печально, – он рассказывал им свою историю, пел песни и показывал свой портрет, где он запечатлен в монашеской рясе.

– И этого хватало?

– Моему хозяину – да. Хотя, по чести сказать, женщины того периода, который я рискнул бы назвать «поточным», во многом уступали тем, что были прежде. Монахини-неврастенички, похотливые девственницы, вдовы, которых пожирает огонь воспоминаний, иногда – замужние сеньоры, недовольные мужьями. Чистая эротика, друг мой, – как раз то, что мой хозяин всегда с презрением отвергал.

И тут я почувствовал, что неожиданно пришел и мой час, я ощутил ликование, радость победы, на которую уже не надеялся. Вскочив на ноги, я торжествующе уставил палец в Лепорелло. Тот изумленно взирал на меня.

– Что с вами? – спросил он.

– Вы только что, сами того не желая, признали факт деградации Дон Хуана! Позвольте, я объясню свою мысль. Всего два момента: технологизация приема и качество соблазняемых женщин!

– Не теряйте напрасно времени. Тогда и я так подумал. Но ошибся, как теперь ошибаетесь и вы. Мой хозяин не деградировал, просто он перенес свой созидательный энтузиазм на римские монеты. А знаете, там он тоже признавал лишь единственные экземпляры: помнил на память каталоги лучших коллекций и отказывался от любого образца, если кто-то уже владел подобным. Кроме того, то, как он добывал каждый экземпляр, походило на приемы, что он использовал, соблазняя женщин. Если бы я рассказал вам, каким образом мы заполучили золотую монету Гелиогабала[28], бывшую собственностью одного турецкого паши из Митилены, вы тотчас сравнили бы это с тем, как он обольстил, похитил и соблазнил принцессу Клевскую, которую везли выдавать замуж за ландграфа Саксонского. Поостерегусь утверждать, друг мой, что монета была прекрасней принцессы, но страсть, с которой хозяин их домогался, вполне сопоставима. А какие испытания… И уж точно…

Он замолчал. Потом испытующе посмотрел мне в глаза. Два-три раза поморщил нос.

– Так вы пойдете сегодня вечером в театр?

– Да.

– Тогда слушайте. «Смерть Дон Хуана» – не отдельная пьеса, это третья часть единой трагедии, правда, первые две так и не увидели сцены. И чтобы правильно понять пьесу, мало знать то, что знаете вы, – это только беглый пересказ содержания первой части. Поэтому я сейчас расскажу вам, о чем шла речь во второй. Дело происходило в 1640 году и имело косвенную связь с той самой монетой Гелиогабала, выманенной у паши из Митилены. Дайте-ка еще одну сигаретку…

Я протянул ему портсигар. Он вытащил сигарету, слегка помял и сунул в рот.

– И Ватикан, и Испанская корона охотились за ней, делали паше сказочные предложения – женщин, деньги, что угодно, и нам пришлось вести нешуточную борьбу с их агентами. В конце концов мы перебежали им дорогу, но ни нунций, ни посол Испании нам этого не простили. Я ведь как-то рассказывал вам о Симоне, еврейской девушке, о той коммунистке, которую хозяин соблазнил во время немецкой оккупации, а потом препроводил в руки Господа?

– Да. Вы мне поведали эту историю, нечто в духе Сартра.

Он замолчал, подняв кисть в воздух. Потом щелкнул пальцами и принялся ковырять в носу.

– Чего это вы упоминаете о Сартре с таким пренебрежением, ведь в душе вы ему завидуете? Уж как бы вам хотелось иметь голову и перо, как у Сартра! Кроме того, ничего сартровского в этой истории нет. Сразу видно, что вы плохо разбираетесь в современной литературе. Всякая история, в которой замешан мой хозяин, обречена быть старомодной. У моего хозяина плохая пресса, но это, главным образом, из-за подражателей. Станет ли Сартр интересоваться темой пьесы, самую блестящую постановку которой осуществляет сегодня сеньор Ровироса? Великие литературные темы переживают периоды затмения, но потом вновь громко заявляют о себе.

Он оставил свой нос в покое и теперь чесал ухо.

– История Симоны и история доньи Химены – двойники. Разница в развязке: донья Химена убила себя. Очень прискорбный конец.

– Из-за вашего хозяина, разумеется.

– С этим не все ясно. На самом деле он мог послужить лишь поводом… Потому что, как вам известно… – он глянул на меня, улыбнулся, – как вам, возможно, известно, самоубийство – это то, что человек несет внутри себя, несет и вынашивает, словно дитя; оно питается собственными соками и достигает зрелости в тот миг, когда какое-нибудь внешнее обстоятельство благоприятствует этому созреванию. Есть, конечно, случаи, когда оно совершается внезапно, взрывоподобно. Возможно, самоубийство доньи Химены было из таких. Не знаю… Мне ведь и в голову не приходило, что она способна решиться на подобное, потому я заранее и не понаблюдал за развитием процесса.

– В любом случае эта женщина погубила свою душу по вине Дон Хуана.

– Chi lo sa?[29]

– Да вы, вы должны знать это лучше других.

– Но сказать ничего не осмелюсь. Нам это запрещено. И, представьте, я нахожу такой запрет естественным, даже справедливым. Дай преисподней право впрямую заниматься пропагандой, саморекламой, мы ведь могли бы начать фальсифицировать кое-какие статистические данные. А? Вообразите только: висят огромные плакаты с цифрами, с триллионами! И результат был бы ошеломительный! Ведь люди легче всего губят души, когда они убеждены, что спастись все равно никому не удается. Если мы начнем кричать о обезлюдевших райских кущах – это будет нашим лучшим слоганом. Нет, нельзя! Ни в коем случае! Мы стараемся агитировать исподволь, ищем обходные пути. Вот, например, служила нам одна мадридская монахиня. Каждую ночь она якобы спускалась в ад и удостоверялась, кто именно осужден на вечные муки. «Я там видала дона Такого-то!» И люди, считавшие дона Такого-то вполне приличным человеком, делали вывод: раз уж он попал в преисподнюю, значит, мало кому удастся заслужить вечное спасение и вознестись на небеса. Та монахиня, хоть намерения у нее были благие, стала одним из лучших наших агентов.

– И вы небось сделали ей значительную скидку, оценивая ее вину.

– И этого тоже я вам сказать не могу. Такая бухгалтерия – тоже великий секрет. – Он откровенно потянулся, зевнул, раззявив рот во всю ширину. – Ладно! Спасла донья Химена свою душу или погубила – это из разряда вещей, которые никто не узнает до Страшного суда, да и не настолько это важно, чтобы мы тут головы себе ломали. Сам Дон Хуан и то перестал об этом раздумывать. – Он подвинул свой стул к моему и снова заговорил, всплеснув руками: – Нет, вы только представьте, что в один прекрасный день к нам домой является господин из гестапо и говорит моему хозяину: «Есть одна девушка, которая доставляет нам массу хлопот. Мы знаем, что она существует, знаем, как действует, но зацапать ее никак не удается. Вернее, она даже была однажды арестована, ее чуть не расстреляли, но – улизнула, обвела нас вокруг пальца, показала нам шиш».

Я перебил его:

– Господин из гестапо именно так и выражался?

– Нет, разумеется. Он говорил по-французски с дьявольским акцентом, но безупречно с точки зрения грамматики. Я перевожу его слова на нормальный язык. – Он подождал, пока я кивну. Потом продолжил: – Тот тип хотел, чтобы мой хозяин подключился к делу, соблазнил ее, отвадил от политики, может, даже сделал ей ребенка. «А если я откажусь?» – спросил Дон Хуан. «А ведь мы, сеньор, имеем сведения о некоторых ваших делишках, и нам ничего не стоит отправить вас в концлагерь». – «Тогда можете начинать готовить там для меня место!» Тип из гестапо убрался восвояси ни с чем, а с моим хозяином произошло то же, что и в Риме, когда нунций лично пришел переговорить с ним и предложил – упомянув подвалы римской инквизиции – соблазнить донью Химену Арагонскую. – Он снова взмахнул руками, рассекая золотистый воздух. – Но тогда все выглядело куда симпатичнее, уж поверьте мне. Манеры ватиканского нунция всегда лучше манер агента гестапо – и гораздо, гораздо благороднее. Нунций, по крайней мере, учтиво разъяснил, что стоит за его просьбой. Донья Химена Арагонская была наследницей последнего неаполитанского короля и желала освободить родину из-под испанского гнета. Но как раз до этого нунцию дела не было. Кроме того, донья Химена намеревалась объединить всю Италию в одно королевство, что тоже не волновало Ватикан – лишь бы на трон взошел Папа, а не донья Химена. Но в дело был замешан один монах – из тех, что появляются каждый век и начинают ревностно бороться за чистоту церкви; и вот это выводило из себя нунция, который, разумеется, был лицом коррумпированным. Тот монах, дом Пьетро, в политических вопросах был на стороне доньи Химены, а донья Химена, когда затрагивались вопросы церковные, поддерживала монаха, так что движение это можно было сравнить с монетой: одна сторона – религиозная, другая – политическая. Поэтому делом пришлось заняться еще и послу Испании.

Лепорелло рассмеялся, и, видно, не над тем, что сказал, а скорее над тем, что ему припомнилось. Во всяком случае, он какое-то время хохотал, не обращая на меня внимания. Потом продолжил, словно говорил сам с собой:

– Испанский посол идею очищения церкви приветствовал, а вот свобода Италии в его глазах была непростительным грехом, потому что для этого гранда, обремененного фамилиями и прегрешениями против Господа, прегрешения против его государя были делом куда более серьезным. Он тоже нанес нам визит и заявил хозяину, что если тот не избавит его от доньи Химены, не опозорит ее публично, посол потребует его экстрадиции – ведь за ним числится убийство Командора де Ульоа – и доставит в Испанию в кандалах; а если он укротит эту даму и выведет из политической игры, можно будет рассчитывать на прощение короля дона Филиппа IV.

И тут Лепорелло словно вспомнил о моем присутствии, теперь жесты его и взгляды адресовались мне.

– Вы сами видите, какие странные тропы приводили всех этих господ, занимавшихся дипломатической войной, к нам, но просьбы-то оказывались схожими. И хозяин, который три-четыре последних года спал лишь с самыми заурядными женщинами – выполняя, так сказать, моральные обязательства и не более того, как я успел заметить, – вдруг проникся острым интересом к донье Химене и поручил мне разузнать, кто она такая, кто такой дом Пьетро, что они замышляли и чего добивались. Особенно подробные задания дал он мне относительно дамы: красива она или уродлива, насколько привлекательна, длинные ли у нее ноги, узкая ли талия, девица она или вдова…

Тем же вечером я отправился в церковь, где собирал своих приверженцев вышеназванный монах. Это была церковь при женском монастыре, и первым, кого я заметил, был папа, переодетый простым священником и с нескрываемым волнением слушавший проповедь. Сей факт навел меня на кое-какие мысли, а стоило мне послушать дома Пьетро, как я сообразил, что тут поблизости крутится целый легион бесов. Дом Пьетро проповедовал религию радостную, щедрую на надежды. Вы, друг мой, и представить себе не можете, какая суматоха поднимается в преисподней всякий раз, когда появляется подобный святой. Потому что унылая и мрачная религия гарантирует нам – в силу закона обратного действия – добрый урожай, не менее двух поколений грешников; но распространение веселой религии оставляет нас без клиентов. Всякий раз, когда на земле появляется какой-нибудь святой Франциск, преисподняя готовит к бою лучшие кадры – чтобы ставить ему палки в колеса. Конечно, дом Пьетро со святым Франциском сравнения не выдерживал, зато был человеком не менее веселым и проповедовал вещи примитивные, совершенно ортодоксальные. Потому-то нунций и был тут бессилен, особенно если учесть, что он мог иметь сведения – а он их, разумеется, имел – о том, что папа тайком хаживает на проповеди: папа не позволил бы заточить дома Пьетро в каземат, а уж тем более отправить на костер как еретика.

Я прибегнул к дарованным мне чудесным способностям и проник в монастырь, чтобы поразнюхать, что там и как. Отчасти мною двигало простое любопытство, но, с другой стороны, именно в этом монастыре жила донья Химена Арагонская. Здешние монахини были бернардинками, числом не более трех дюжин, и хотя попадались среди них красивые и молодые, клянусь, никогда не доводилось мне разом увидеть вблизи столько святых. И как только мой хозяин до сих пор не обнаружит такой питомник прекраснейших женщин? И нюх ему ничего не подсказал, и нос не учуял, иными словами, ничто не привело его к донье Химене – самой святой и самой красивой из всех. Ей было лет тридцать, но она уже успела овдоветь и, хотя оставалась мирянкой, духовно направляла монахинь – с позволения дома Пьетро и с согласия аббатисы, самой пылкой ее последовательницы. Правда, донья Химена говорила им не только о Христе, не только указывала путь в Царствие Его, она говорила еще и об объединении Италии, и речи ее были так ловко и складно выстроены, что политическая свобода и необходимость религиозных реформ казались одним целым. Эти монахини-бернардинки были не только фанатичными католичками, но и не менее фанатичными националистками. Они любили донью Химену, почитали и мечтали увидеть правительницей теократического царства, где не будет богатых и бедных, а только одни святые. Дом Пьетро всех их исповедовал, а по вечерам наставлял с амвона. Они же, собравшись вместе, внимали ему, как внимают гласу небесному. Следует добавить, что церковь заполнялась разгоряченной, зачарованной толпой. И почти всякий день кто-нибудь из верующих срывался с места, поднимался на клирос, заявлял о своем желании жить во Христе весело – и публично каялся в грехах.

Донья Химена, как я сказал, жила в монастыре, но покидала его по своим секретным делам, для чего одевалась в мужское платье. Почти все ее сторонники находились в Неаполе, куда она порой и отправлялась, соблюдая большую осторожность, потому что испанцы за ней ревностно следили. Ведь она готовила против них народный бунт. Если вы припоминаете, кто такой был Мазаньелло[30], замечу, что и он был в числе ее сподвижников.

Мне понадобилось несколько недель, чтобы разобраться в ситуации и оценить участников событий. А до тех пор я помалкивал. И вот наконец выложил хозяину все, что узнал. Хозяин меня выслушал. Потом сказал: «Было бы подло погубить такую замечательную женщину только для того, чтобы угодить испанскому послу и нунцию. А вот помочь ей – дело отличное». То же самое он сказал три столетия спустя, когда офицер гестапо посетил наш дом. «Но, помогая ей, я могу ее и соблазнить, одно другому не мешает. Победить святую – разве можно от такого отказаться? Особенно когда ты уверен, что в конце концов она все равно вернется в объятия Господа, а святость ее только укрепится. Настоящая святая должна пройти испытание грехом, а то это будет похоже на портрет, на котором забыли изобразить нос. Так что, Лепорелло, нам придется его дорисовать. Сегодня же вечером ты проводишь меня в эту церковь».

И мы отправились туда. Церковь была, как всегда, полным-полна народу. Монах начал проповедь. Дон Хуан слушал его с величайшим вниманием. Время от времени согласно кивал головой. «Знаешь, послушай я этого человека лет в двадцать, все могло бы повернуться иначе. А теперь уже поздно. – А еще он заметил, что это был лучший богослов из когда-либо им слышанных. – Его единственная ошибка состоит в том, что ядро его последователей составляют женщины. А женщины, участвуя в делах такого рода, гораздо чаще попадают в сети тщеславия, нежели обычные грешницы. В свою очередь, гордыню и сластолюбие разделяет лишь тоненький мостик, и ключ от калитки у меня имеется. Так что я без особого труда мог бы сокрушить святость этого монастыря».

Монах закончил проповедь. Среди прихожан поднялся легкий переполох, потому что кто-то начал пробиваться к клиросу; горемыка покаялся в полдюжине самых заурядных прегрешений и получил отпущение грехов. Мой хозяин следил за сценой неотрывно. В глазах его вспыхнул прежний, так хорошо знакомый мне огонь. Он вдруг сорвался с места и шагнул к алтарю. И хотя люди уже начинали расходиться, он поднял руку и крикнул: «Погодите!» Прихожане застыли, как громом пораженные, увидав статного мужчину в черном одеянии и небрежно накинутом плаще, услыхав его голос, который не столько просил, сколько приказывал. Те, что уже успели выйти, поспешили вернуться в церковь. Монах глядел на моего хозяина, словно перед ним предстал сам дьявол во плоти; иными словами, только так, изготовившись к бою, святому и пристало смотреть на Сатану.

Дон Хуан подождал, пока наступила тишина, и заговорил. Никогда еще в голосе его не было столько драматизма, никогда слова не выбирались так тщательно. О! Он проявил себя великим актером. Он рассказывал историю собственной жизни, подлинную историю, найдя в ней место и для Бога, и для дьявола, и, смею вас уверить, никогда ни в одном театре искусство не потрясало публику так сильно, как исповедь Дон Хуана. Каждое слово хозяина кинжалом вонзалось в сердца слушателей, ранило их, так что души прихожан истекали кровью. И они рыдали, впадая в транс и заламывая руки, кидались друг к другу, испуганно вскрикивали. Даже сам дом Пьетро утратил власть над собой и поддался чарам драматического повествования. Но я-то знал, что хозяину моему не было дела ни до монаха, ни до прихожан. Поток его красноречия был адресован монахиням, стоявшим на хорах, и прежде всего – донье Химене, которая находилась среди них. А так как меня тоже больше влекли незаурядные женщины, нежели простая публика, я пристроил в уголок свое дремлющее тело, а сам шмыгнул в толпу монахинь.

Монахини стояли полукругом. Донья Химена вышла чуть вперед и застыла, вся обратившись в слух. Аббатиса, словно внезапно обессилев, сидела, откинувшись на спинку кресла. Только одна донья Химена могла видеть Дон Хуана, хотя и через решетку. Но, наверно, слова его действовали сильней, чем облик. В воздухе повис sex-appel. Так заряжается электричеством грозовой вечер. Чуть дрогнувшее веко, всплеск юбок, побелевшие костяшки пальцев и крепко сжатые кулачки выдавали их: Дон Хуан без промаха попадал в цель, а целью служили ему чистые сердца и души, перед которыми впервые во всей своей мрачной беспредельности простерся грех. Они не понимали его, как нельзя понять бездну, но чувствовали себя приманенными, побежденными им. Тут аббатиса, словно отгоняя наваждение, качнула головой и ударила по скамеечке деревянным молотком. «Следуйте за мной!» – велела она, и монахини парами стали покидать хоры – внешне невозмутимые, но смущенные душой. Только донья Химена не двинулась с места и продолжала стоять, ухватившись руками за решетку.

Мой хозяин закончил исповедь. «Вот перед вами вся моя жизнь, – обратился он к дому Пьетро. – Много ли радости для Господа нашего сумеете вы из нее извлечь?»

Он спускался по ступеням, смиренно опустив голову, держа в руке шляпу, и плащ его волочился сзади. Он шел меж околдованных прихожан, которые готовы были осыпать аплодисментами пьесу со столь великолепным финалом. Тут донья Химена встрепенулась, бегом покинула хоры, миновала лестницу и кинулась к церковным вратам. Мой хозяин уже успел отойти довольно далеко, но я ждал ее и увидел, как она мечется, как жадно ищет взглядом среди моря печальных лиц одно лицо – высокомерное и гордое. Я спросил, не потеряла ли она кого. «Того мужчину. Вы его знаете?» Я назвал ей имя хозяина и дал его адрес. Я поступил, как подобает верному слуге.

Он произнес это с вызовом, словно отвечал на упрек, которого никто ему и не думал бросать – и уж, по крайней мере, я. И вдруг обессиленно – как подкошенный – рухнул на стул. Уродил голову на руки, спрятал лицо и застыл. Я обождал несколько минут. Он не двигался, даже дыхания его не было слышно.

– Что с вами?

Он ответил не сразу:

– Я что, не имею права устать? А? Сколько времени я говорю и говорю! Тяжело ведь.

Я налил ему виски и пододвинул стакан. Он сделал долгий глоток, провел языком по губам и поставил стакан на пол, на освещенный солнцем ковер.

– Спасибо. Но я только что солгал вам. Я устал не от рассказа, а от внутренней борьбы с самим собой… – Он вскочил на ноги. – С самим собой! Прелестно звучит! Я, конечно, имею в виду нечто иное: я борюсь с нервной системой Лепорелло – а он был слишком сентиментален, и в кровь его часто выбрасывался адреналин. Поэтому сердце мое разрывается при воспоминании об этой даме. Разве не смешно?

Рука его искала стакан. Он уже не смеялся. Только легкая усмешка сохранилась в углу рта. Он снова выпил.

– В тот вечер мы ждали ее, ждали молча, ведь мы с Дон Хуаном понимали друг друга без слов. Дон Хуан разбирал свои монеты, а я дремал в углу. Но вот уж наступила полночь, а доньи Химены все не было. И вдруг хозяин заговорил, заговорил громко, растерянно вопрошая: неужели вышла осечка и понадобится новая атака, иные средства? «Видно, лучшее мое оружие притупилось, слишком долго пролежав без дела», – заметил он наконец. И взглядом просил, чтобы я высказал свое мнение. Я ответил, что в жизни не слыхал ничего проникновеннее его исповеди и что эта донья Химена наверняка должна была влюбиться в него по уши. «Но тогда – почему она не явилась?» Потом добавил, что, видно, она явится завтра, и позволил мне идти спать.

Я же поступил по-своему – оставил тело Лепорелло в постели, а сам поспешил в монастырь. Ах, эти римские ночи! С ними шутки плохи. Стоит только скользнуть взором по дворцовым опочивальням или кинуть взгляд на жалкие ложа в лачугах и каморках! Куда ни загляни, тотчас узнаешь самые пикантные вещи, получишь обильную пищу для размышлений о людском чревоугодии и похоти! Но в ту ночь меня влекли к себе смущенные души, стесненные сердца несчастных монахинь. Я облетел одну за другой все кельи.

Монахини спали, утомленные бесконечным перетасовыванием пустоты. Бедные создания не могли постигнуть греха, им не по уму было пылкое и искреннее кощунство Дон Хуана, но все же образ его запал им в душу, просочился в самые узкие щелки, заставил зашевелиться до того покойные мысли, словно их понукали самые сокровенные чудовища подсознания. Правда, ни одну не посетили греховные мечты о Дон Хуане, но каждая томилась чем-то, что не имело названия, смутным желанием, от которого оболочка души уступчиво трепетала, от которого их бросало в озноб, от которого они по-театральному прерывисто вздыхали даже во сне. Должен признаться, что, созерцая монахинь-бернардинок, я испытал внезапный, хотя и мимолетный, укол профессионального стыда. Опытному бесу понадобились бы годы и годы, чтобы устроить такой разор среди женского воинства последовательниц дома Пьетро; а мой хозяин достиг этого только словом – и всего за четверть часа. Я всегда восхищался им, но тут восхищение мое выросло безмерно. Я восхищался им чистосердечно, как знающий себе цену мастер, который судит творение равного ему соперника.

Визит к донье Химене я отложил напоследок. Донья Химена не спала. Донья Химена ворочалась с боку на бок в своей постели, или ходила туда-сюда по келье, или падала на колени пред Распятием и молила о помощи. В душе у доньи Химены воспылал огонь, и пламя бежало по венам, помрачало рассудок, испепеляло сердце. Донья Химена знала, как желают мужчину, знала, как назвать это желание, и желала Дон Хуана со всем здоровым исступлением одинокой тридцатилетней женщины. Она сражалась с воспоминанием, силилась изгнать из головы образ моего хозяина; но в то же время желала сберечь, удержать его там. Грехи Дон Хуана испугали ее, верно, но в то же время они пробудили в ней жалость, и теперь душа ее разрывалась меж страхом и любовью. Ангелу трудно было бы уберечь ее, потому что желание ее пряталось под личиной долга, и, подчиняясь зову плоти, она верила, что следует заветам Христа. Только на рассвете донья Химена, после отчаянных ночных терзаний, успокоилась тем, что посчитала своим долгом тайную борьбу за спасение Дон Хуана. Она заснула лишь после того, как ее бесстрашное сердце объявило войну дьяволу, вступило с ним в спор за душу моего хозяина.

Она появилась у нас назавтра, ближе к вечеру. Она заручилась молитвами и окропила себя святой водой. На ней было мужское платье, и предстала она пред моим хозяином, сохраняя на лице следы душевной боли. Она была трагически красива, неотразима, когда, остановившись в дверях его покоев, с надрывной искренностью протянула к нему руки. Дон Хуан пристально разглядывал ее, и она сказала: «Не смотрите на меня так, я – женщина». Дон Хуан ответил: «О чем нетрудно догадаться». И донья Химена рассмеялась. Хозяин пригласил ее садиться, и дальше начался обмен любезностями. Потом донья Химена призналась, что накануне слышала его в церкви и ее привело сюда намерение спасти его, вырвать из-под власти дьявола. «Я не смогу принять вашей помощи в данных обстоятельствах, если вы в свою очередь не примете моей». – «А в чем вы полагаете помочь мне?» – «В той борьбе, которую вы ведете против испанцев». – «А разве вы не один из них?» – «Да, я испанец, но не настолько признателен монарху, чтобы это помешало мне повернуть против него оружие». – «Я не хотела бы толкнуть вас на предательство». – «А я не хотел бы, чтобы вы тратили на меня время, урывая его от политических дел». – «Но если без моей помощи душа ваша погибнет?» – «Я думаю, что без моей помощи испанского короля вам не одолеть». Они долго упражнялись в словесной пикировке и наконец пришли к соглашению. Хозяин мой обещал отправиться на личную встречу с домом Пьетро, которой суждено было произойти следующим утром.

Я никак не мог пропустить этой встречи, и мне пришлось воспользоваться телом голубки, которую монах держал в клетке на окне своей кельи. Бедная птица – голубь дутыш, серый с красным хохолком – упала замертво, когда я ее покинул, и даже горячие молитвы святого человека не вернули ее к жизни. Понимаю, насколько это было жестоко, ведь тело голубя, каким бы дутышем он ни был, неспособно хоть какое-то время выдерживать внутри непоседливый и напористый бесовский дух. А ведь столько говорят о непорочной чистоте голубей!

Мой хозяин явился с ног до головы одетый в черное, и монах встретил его улыбкой. «Я выслушал вас тогда, в церкви, и признаюсь, рассказ ваш поразил меня и встревожил. Две ночи я раздумывал об этом и теперь, полагаю, имею что сказать вам». Он был замечательным типом, этот монах, он готов был улыбаться самой смерти и мог найти обнадеживающее объяснение худшему из зол нашего мира. «Ведь, ежели я правильно понял, с вами случилось вот что: вас разочаровало греховное плотоугодие… – Он сам расхохотался своим словам и добавил: – Простите, что так это называю, просто привык к церковному языку. Однажды вы почувствовали, что существует некий разлад между тем, что надеется найти человек в любовном соитии, и истинным результатом». – «Именно так, – ответил хозяин. – Так мне показалось в первый раз и так продолжает казаться поныне». – «И вы находите это несправедливым?» – «Разумеется». – «Как я слышал, вы имеете касательство к богословию». – «Да, было время, когда я был достаточно осведомлен в этой области». – «А как вы относитесь к поэзии?» – «Надеюсь, я недурно в ней разбираюсь». – «Тогда, друг мой, позволю себе сделать для вас перевод стихов, сочиненных мною однажды, они весьма подходят к случаю». – «Вам нет нужды переводить их. Латынь мне знакома». Монах подошел к столу, порылся в бумагах, нашел какие-то листы и принялся декламировать.

Здесь Лепорелло прервался. Волосы упали ему на лоб, на смуглых щеках блестели капли пота. Я протянул ему сигарету и зажег спичку.

– Спасибо, именно это мне было нужно.

Потом я пододвинул к нему стакан, почти пустой…

– Знаете, я помню наизусть латинские гекзаметры, но повторять теперь не стану. Что толку? Все равно вы ничего не поймете. Только не пытайтесь пустить мне пыль в глаза, уверяя, будто знаете латынь. Те крохи, что вам вдолбили в школе, вы благополучно успели позабыть. А жаль. Стихи замечательные и, пожалуй, лучше Овидиевых. Вы хоть помните, кто такой был Овидий?

– Ступайте к черту! Вы что, будете устраивать мне экзамен по литературе?

– Успокойтесь, успокойтесь! Будто забыть латынь – невесть какой позор! Но мне жаль, по-настоящему жаль. Стихи-то из тех, что не должны кануть в Лету. А ведь знаем их только мы двое – хозяин и я. Я бы напечатал их, повстречайся мне человек, способный поверить, что все на самом деле так и было, как там рассказывается. Но с каждым происходит то же, что и с вами. Признайтесь, вы ведь сразу решили, что их автор – я…

Я перебил его:

– Разве я вам сообщил, о чем думаю?

– И тем не менее вы так думаете. И полагаете, что это какая-нибудь пачкотня. Нет и нет, уж поверьте. Жаль, что я не могу их вам прочесть. Это как музыка небесная…

Он закрыл глаза и замер, словно в экстазе. Сигарета выпала из его пальцев, и ковер в этом месте начал дымиться. Мне пришлось поспешно подобрать сигарету и плеснуть воды на дымящуюся дырочку. Запахло паленым. Лепорелло ничего не заметил. Вдруг он заговорил снова:

– Если я сравнил их с музыкой небесной, то сделал это со знанием дела. Я ее, музыку ту, слыхал и как она звучит, знаю. Это было много-много веков назад! С тех пор пролетела прорва времени! Но иногда эта музыка опять звучит в моих ушах, и тогда меня изводит тоска, ностальгия. С вами, с большинством людей, происходит нечто подобное, стоит вам вспомнить музыку своей юности. Вы вот идете на концерт и притворяетесь, что понимаете Прокофьева или Онеггера, а на самом-то деле вам из всей музыки нравятся только аргентинские танго, услышанные в семнадцать лет. Правда, я тут в лучшем положении, музыка моих воспоминаний выше качеством.

Он замурлыкал и даже начал танцевать – закружился по комнате в странном танце. В какой-то миг мне почудилось, что ноги его не касаются пола.

– Простите, забыл, как там дальше… – И тотчас добавил: – Нечто подобное танцевал Давид… Нечто подобное, но не то же самое, к той поре традиция успела захиреть. Но если вам удастся спасти свою душу, вы тоже станете танцевать так, как я только что. Моего совершенства вам, разумеется, никогда не достичь, но нечто отдаленно похожее… Вы не можете себе представить… Танцем управляют серафимы. Они, если можно так выразиться, его творцы. Они никогда не позволят себе повторить какое-либо движение дважды, нет, они готовы бесконечно создавать новые комбинации. Херувимы же, без которых дело тоже, натурально, не обходится, обладают потрясающей интуицией, они мгновенно угадывают замысел серафимов и безупречно воплощают его. Следом идут власти, престолы и прочие ангельские чины. Они танцуют в лад, повторяя одни и те же движения. Разница между их танцем и танцем живых существ заключается в том, что они не имитируют, а рождают. Больше всего это похоже на морские волны. Какая картина, друг мой! Мириады духов, совершенств в своем роде, танцуют в едином ритме, творя в небесных сферах нескончаемые переходы и переливы – вечно неповторимый танец! Лучшие фильмы голливудских киношников не назовешь даже карикатурой на это. Помните азиатские танцы Эстер Уильямс? Дикая безвкусица… Но весь секрет заключается в том, что музыка-то идет от Господа… – Он вновь погрузился в ностальгическое молчание. Потом тряхнул головой. – В поэзии сохраняется эхо той музыки. Поэты, как и серафимы, жаждут творить собственные жесты и движения. Дому Пьетро это удалось. Хозяина моего привлекло содержание поэмы, а меня пленила ее форма. Кто только не брался комбинировать гекзаметры с пентаметрами… Это доступно даже лицеистам. Но монах-то сумел дать музыку каждому слогу в отдельности и всем вместе. Они составляли некое целое, и каждый имел свой особый смысл – как звуки арфы. Жаль, что вы не можете этого услышать! Впрочем, толку от этого все равно было бы чуть. Ведь вас, как и моего хозяина, интересует тема. Да, черт возьми! Содержание тоже важно. Дом Пьетро угадал, его поэма приоткрывает завесу над тем, что произошло в некий памятный момент, в тот самый день, когда началась История. – Он украдкой стрельнул в меня глазом. – Я имею в виду, разумеется, грехопадение Адама и Евы. Поэма повествует именно о нем. Я вам ее перескажу. – Он поднял крышку рояля и стал что-то наигрывать. Пальцы его касались лишь клавиш с низким звуком. – Проникнитесь этой музыкой, хотя бы ее ритмом, и попытайтесь сопрячь с ним мои бедные, тусклые слова…

Он встал, прислонился спиной к роялю, повернулся к льющемуся из окна свету, медленно поднял руку. Это напоминало позу латиноамериканских декламаторов, когда они начинали: «Ликует море!..»

В бескрайних сумерках Рая дождь в тот осенний вечер прекратился. Пальмы свободно расправили свои веера, а туберозы стряхнули дождевые капли на глянцевую траву.

Адам заснул в своем кварцевом гроте, и Господу пришлось несколько раз окликнуть его, прежде чем тот пробудился.

– Иду, Господи! – ответил он, протирая глаза и появляясь у выхода из пещеры.

Господь в тот вечер облачился в костюм радуги, и Адам в очередной раз был поставлен в тупик.

– Добрый вечер, Господи! – произнес он, склонив голову, и Всевышний улыбнулся ему.

– Ну что, поспал, а?

– Да. Сегодня сиеста была особенно долгой. Ведь мне нечем заняться!

Господь приблизился и опустил ему на плечо прозрачную руку:

– Ты скучаешь?

– Нет, – ответил Адам. – Скучать-то я не скучаю. Но мне хотелось бы чем-нибудь заняться. Мне хорошо, только когда Ты рядом; но ведь я понимаю, что у Тебя есть заботы и поважнее.

– Теперь уже нет. Все, что нужно, уже сотворено.

– И небеса тоже?

– А ну взгляни! – сказал Господь, и взор Адама метнулся по вечерним облакам и утонул в бесконечном – там, где простирались последние галактики.

– Красиво. Но Тебе будет трудно всякий день запускать эту махину.

– Все запущено на веки веков. До конца времен.

– А! – Взгляд Адама задерживался на созвездиях, провожал след падающих звезд, плутал по мерцающим тропкам Млечного Пути. – Красиво! – повторил он. – И как это Тебе пришло в голову сотворить такое! Я бы сделал все попроще и поменьше, не таким величественным и, наверно, не таким изысканным, поскромнее. У Тебя-то, конечно, воображение побогаче моего.

– Видишь ли…

– И все это для чего-то нужно? Вот, скажем, фрукты на деревьях и вода в реке нужны, чтобы я ел и пил; а цветы и насекомые…

Господь проследил за взглядом Адама и заметил легкую усмешку у того на губах.

– Ну, пользы-то в прямом смысле слова от этого немного, но мне это кажется занятным и остроумным. Кроме того…

Адам поднял лицо и вопросительно взглянул на него.

– Все, что имеется во Вселенной, – продолжал объяснять Господь, – любит меня, каждая вещь на свой манер. Что гусеницы, что солнца, что трава, что птицы. Все это огромное целое движимо любовью ко мне; любовью живы звери, растут растения в полях, и даже кристаллы в твоем гроте по-своему любят меня. Понимаешь ли ты это?

Адам признался, что не совсем.

– Они любят меня, как и ты, – добавил Господь. – Только любовь свою не умеют выразить словами, и, ежели хочешь знать больше, она еще не изречена. Именно поэтому в мире есть ты. До сих пор ты скучал, ничего не делая, но теперь Космос заполнен, и ты должен объять все и донести до меня любовь каждого творения.

Адам склонил голову:

– Не понимаю Тебя, Господи.

– Ты отправишься в путь, обойдешь все небеса – до последней звездочки; проверишь все поля – пока не доберешься до самых невидных травинок; поговоришь со всеми тварями небесными, морскими и земными; станешь вопрошать злато и алмаз и всякий камень в недрах земных. И каждую вещь ты спросишь, любит ли она Господа, и, получив ответ, передашь его мне.

– Многие труды, Господи!

– Да нет, надо только делать все с умом…

– И все это время я не увижу Тебя?

– Да, но сам ты этого не заметишь.

Адам согласно кивнул и на другое утро отправился в путь. По часам его разумения он потратил на это дело целые века; по времяисчислению Господа – краткий миг.

И опять наступил в Раю вечер, только вот дождя на землю не упало.

Адам возвращался усталый и чуть печальный. Он рухнул на берег реки и долго пил воду. Потом лежал, устремив глаза к небесам, ибо сердце его растревожилось. И было так, когда услыхал он глас Господа, призывавшего его:

– Куда ты подевался, Адам?

– Здесь я, Господи! – ответил человек и быстро вскочил на ноги.

Господь приближался неспешно, чтоб у Адама хватило времени отряхнуться и пригладить рукой волосы. И тот привел себя в порядок и шагнул навстречу Богу. Господь протянул ему руку, и, пожав ее, Адам почувствовал, как рассеивается усталость плоти его и печаль сердца.

– Как счастлив я вновь увидеть Тебя, Господи! Как славно мне рядом с Тобой! – И он вдруг кинулся к Богу на грудь и приник головой к сердцу Его. – Я сильно смущен, и лучше будет, если сразу все Тебе поведаю.

Господь ласково погладил его по голове:

– Ты не слишком успешно странствовал по белу свету?

– Мир Твой прекрасен, и странствия мои были поучительны и занятны. Воистину отсюда не понять, сколько Ты всего сотворил и как хорошо у Тебя это вышло. Но… – Он запнулся и стал искать ободрения в глазах Бога.

Господь улыбнулся ему:

– Говори.

– Но как Тебе об этом сказать? – Голос Адама дрогнул. – Когда я оказываюсь рядом с Тобой, вроде бы меж нами нет расстояния. Я зову Тебя, и Ты отзываешься, я смотрю на Тебя, и Ты мне улыбаешься. Не дерзну сказать, будто мы – одно целое, но мне порой чудится, что это и на самом деле так. Но вот… – Голос его погрустнел, и глубокая складка пересекла лоб.

Господь смотрел в сторону, чтобы скрыть ликование.

– Вещи в этом мире не понимают меня, а я не понимаю их. Звезды ли, лягушки ли, водопады ли, львы иль цветы-гвоздики, когда я вопрошаю их, немеют, когда я говорю им о любви – взирают на меня с недоумением. Мы разные, и нету у нас общего языка… словно нас разделяет пропасть.

– И это опечалило тебя?

– Да, я не сумел выполнить Твоего поручения, к тому же мне так хотелось бы быть в согласии с теми вещами, что меня окружают, – и с близкими, и с далекими. До сей поры я жил среди них, не ведая, что сам не любил их и им был безразличен. Мне хватало, Господи, нашей с Тобою дружбы. Но они любят Тебя, и Ты их любишь, и мне больно оставаться в стороне от такой гармонии, горько, что я не могу принести Тебе…

Слезы мешали ему продолжать. Он рыдал на груди у Бога, и Господь опять улыбнулся Адаму, хотя тот, заливаясь слезами, ничего не заметил. И божественная улыбка явилась для Адама словно соком полевого мака: он тотчас заснул. Господь поднял его и отнес в кварцевый грот, который в этот час уж не сверкал на солнце. И Бог долго смотрел на Адама, иногда улыбаясь. Потом призвал Он ночь на спящее тело и приказал Вселенной хранить тишину. Услышав это, Вселенная содрогнулась, ибо никогда еще Господь не вмешивался в порядок смены света и тьмы; и все затихло, даже музыка звезд.

В ту ночь Господь трудился не покладая рук. Он сновал туда-сюда по райскому саду. Пальцы Его погружались в песок, проверяли, хорош ли; потом опускались в воду и проверяли, чиста ли. Он побывал на небесах и на дне морском, поглядел на цвет небосвода и кораллов, солнечных сияний и прозрачных морских вод. В сельве присматривался к самой нежной коже зверей, у берега созерцал трепет прилива. Он слушал голос раковин, шелест ночного ветра… Потом сел, подперев рукой щеку, и задумался. И разные вещи этого мира, видевшие Его, затаили дыхание, и, замерев, ждали они, пока Господь выйдет из задумчивости. И когда наконец послышался Его победный крик, радость волной прокатила по Вселенной, словно волнение на море, от края до края.

Господь затворился в Адамовой пещере до рассвета. И, выйдя оттуда, направился к реке, потому что руки Его были выпачканы глиной. Потом призвал Он ангелов и велел им петь – да поторжественней – Гимн вселенской любви. Ангелы так и сделали. Они пели в вышине, а все вещи сотворенного мира хором подпевали им. А Господь уселся перед пещерой Адама, закрыв вход туда спиной. Все, от ангелов до муравьев, сгорая от любопытства, мечтали узнать, в чем же дело. Но Господь взглядом приказывал им угомониться и обождать. Какая-то черепаха хотела было проскользнуть в пещеру, но Он щелчком отогнал ее подальше. «Боже, я там живу!» – вопила черепаха. Но Бог сказал, что в наказание за любопытство суждено ей отныне всю зиму спать. К тому же с тех самых пор лишилась черепаха голоса.

Адам пробудился с восходом солнца и, услышав торжественные песнопения, поинтересовался, не праздник ли у них нынче… Он окончательно проснулся и увидал, что рядом на полу спит, повернувшись на левый бок, Ева. Он изумился и сперва, испугавшись, даже отбежал в глубь пещеры; но потом разглядел, что Ева лежала неподвижно, взгляд его скользнул по изгибам ее смуглых бедер, по ногам. И Адам решил, что нечто столь прекрасное не может таить в себе опасности. Он решился прикоснуться к ней, погладил пятку, которая оказалось к нему ближе всего, и Ева шевельнулась. Адам еле сдержал радостный вопль. Повернувшись, Ева открыла свое лицо, и Адам признался себе, что никогда не видал ничего столь привлекательного.

«Надо бы рассказать обо всем Богу, – подумал он, – пусть придет и тоже взглянет…»

Он бросился к выходу и наткнулся на широкую спину Бога. Божья длань вовремя поддержала его, не дав упасть.

– Куда ты спешишь, Адам?

– За тобой, Господи! Иди скорей ко мне в пещеру и посмотри!..

– В твою пещеру? И что же там такое, в твоей пещере?

– Там… там появилось кое-что новенькое. Похожее на меня! Но не во всем… Ты должен обязательно взглянуть. Она такая красивая! – И он указал в синее небо. – Знаешь, как и эти звезды, которые Ты разместил так далеко, и для того, чтобы увидеть их, нужно пересечь все небо.

– А! – сказал Господь равнодушно. – Так ты говоришь о Еве. Это единственное, что мне оставалось сделать. Вот нынче ночью я и потрудился. Она – для тебя.

– Для меня?

– Да, чтобы ты не скучал один.

– И… я могу потрогать ее?

– Конечно. И чем раньше, тем лучше…

Но Адам уже побежал обратно в пещеру, не дождавшись наставлений Господа, и встал на колени рядом с Евой. Рука его робко гладила длинные темные волосы и раздвигала их. Когда открылись груди Евы, Адам остолбенел от изумления и по-дурацки вылупил глаза. Ева потянулась, открыла очи, увидала Адама, улыбнулась ему и сказала: «Иди ко мне!» Адам, трепеща, придвинулся поближе и взял руку, протянутую Евой. «Ну иди же!» – повторяла она. Адам опять испугался. Он оттолкнул ее, попятился назад и выбежал из пещеры.

– Господи, она проснулась!

– И что?

– Говорит, чтобы я шел к ней.

– А ты?

– Я, Господи… Я… робею. Она ведь не такая, как Ты или я… она…

Господь схватил его за ухо:

– Поди сюда, дурень.

И что-то зашептал ему на ухо. Адам гримасничал – то изумляясь, то радуясь, то ужасаясь.

– Хорошо, Господи. Я сделаю, как Ты велишь.

Тогда Всевышний чуть отвел плечо и позволил солнечным лучам проникнуть в пещеру. И свет, отраженный кварцевыми стенами, озарил Адама. Это был зеленый свет изумрудов, красный свет рубинов, синий свет сапфиров… Полуоткрытые губы Евы ожидали Адама, и тот последовал советам Господа.

Снаружи на всем просторе Вселенной продолжала звучать музыка, и Господь, сочинивший ее к данному случаю, поднял правую руку и дал знак всем замолчать – пока уже без Божьего повеления вдруг все творения со всех концов всех миров не испустили общий крик ликования, и крик этот гремел громче, чем раскаты грома, и содрогнулись от него звездные оси, и музыкой залились самые дремучие уголки. Господь же сложил руки на груди и опустил голову:

– Ладно!

Он ждал. Звери, разделившись на пары, искали укромные уголки. Музыка гасла. Покой возвращался в Мироздание, но покой иного рода – он стал совершенней, прочней, словно все созданное Господом, а создал он бесчисленное множество всяких вещей, до сих пор было временным, и только в сей миг вручил им Бог право на вечность.

И Господь изрек свое слово:

– Скоро выйдет из пещеры Адам, так чтоб к тому мгновению все разом примолкли. Он должен заговорить, и я жду от него важных слов. И только после того, как он произнесет их, можете ликовать, сколько душе угодно.

Тут вышел из пещеры Адам и вывел за руку Еву. Он шел чуть впереди, будто она следовала за ним против воли. Ева смущалась и пыталась укутать тело волосами.

– Ну же, не бойся, Господь добрый.

Бог поднялся им навстречу. Он был статный и очень высокий – как кедр. Адам обнял Еву за плечи и крепко прижал к себе:

– Господи, теперь и я готов.

Ева все никак не могла побороть смущение и норовила спрятаться за его спину. Адам посуровел:

– Ну хватит же, я так всю речь позабуду.

– Ева, стой спокойно. Адам прав.

Они составляли славную пару, к тому же сразу было видно, что Адам – хороший человек и любит Еву. Ведь он сразу спросил у Бога:

– Правда, красивая?

Господь кивнул.

– Так что ты собирался мне сказать?

– Ах да. Я хотел сказать, что теперь могу передать Тебе послание от всех вещей на свете, потому что почувствовал в сердце своем токи любви, которые направляются от них к Тебе, а также любовь, источаемую Тобой и разлившуюся по всему Мирозданию. В душе моей звучит эхо жизни, и я доношу его до Тебя, словно молитву всего сотворенного Тобой. Я благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты перекинул над бездной этот мостик… – он указал на Еву, – и за то, что сотворил нас такими. Я чувствую в груди моей толчки ее крови, а она – моей, будто мы – одно… – Он крепко обнял Еву, словно желая с ней слиться.

Господь открыл им свои объятия:

– Я рад, очень рад.

Он, видно, собирался сказать еще что-то, но Адам повернулся к Еве и зашептал:

– Ну же, скажи и ты что-нибудь. Пускай Он тебя услышит.

– Я боюсь.

– Да скажи хоть спасибо.

Тогда Ева оторвалась от Адама, приблизилась к Господу и, встав на колени, сказала:

– Спасибо.

Господь погладил ее по голове. А так как Адам явно торопился вновь остаться с Евой наедине, Бог объявил, что хочет пойти прогуляться.

Все и дальше могло бы идти так же прекрасно – потому что было прекрасно задумано и исполнено. И какое-то время, которое, правда, днями не измерить, все и шло замечательно. Мироздание действовало, словно хорошо отлаженный механизм, не требуя подгонки и запасных частей. Жизнь текла волнами в упорядоченном ритме, и Ева впитывала эти волны самим нутром своим и препровождала Богу через Адамово сердце. Приливы и отливы любви делали их счастливыми. Они без слов понимали друг друга, иначе говоря, их связывали совершенные узы. Если на плечо Евы садилась оса, спящий Адам чувствовал на коже своей легкий зуд.

Вот только Сатана остался не у дел: он нашел прибежище в самом дремучем уголке Мироздания и оттуда созерцал Вселенную, трепещущую от любви, дышащую любовью, – так степные племена с высоких гор взирают на ставшие недоступными им плодородные земли. Но было одно отличие: красные крылья Сатаны объяли Космос и удерживали в своей власти, словно он собирался сжать его тесным кольцом и самовластно царить в нем.

Сатана имел неприятнейшую манеру все, что происходит вокруг, принимать за личную обиду. А так как Бог не обращал на него внимания, он отыгрывался на своем воинстве. И в тот самый миг, когда соединились Адам и Ева, когда сок жизни, ставшей отныне любовью, хлынул к их смущенным сердцам, Сатана повернулся к миру спиной и стал держать речь перед особо доверенными лицами:

– Что ж, Другой придумал отличную штуку.

Все засмеялись. Но в темных глазах Сатаны зажегся маленький огонек. Вот уже несколько дней – или веков, кто тут разберет! – он искал одиночества и имел встревоженный вид, выходил же из своей обители только ночами. Хранители границ видели, что он позволял себе небывалое – проникать в самые дальние дали, растворяясь в свете Вселенной. Сатана отправлялся прямехонько в Рай, входил в пещеру Адама и наблюдал за происходившим там с жадным любопытством наукоиспытателя, при том что никто его присутствия не замечал, ибо любовь сделала Вселенную излишне доверчивой. Сатана бродил повсюду, пристально наблюдал за жизнью и ее проявлениями, слушал Адама и Еву и делал выводы. А в один прекрасный день он собрал своих подданных.

– Надеюсь, что Другой допустил-таки одну ошибку. Он сотворил Адама и Еву такими же свободными, как и мы.

Воинство Сатаны громко захохотало:

– Разве такое возможно? Разве мало Ему было одного горького урока?

– Насколько я мог понять, Он решил еще раз рискнуть, повторить тот же опыт.

– И он его повторит?

– Коли мне случится осуществить задуманное, Адам и Ева тоже окажутся перед выбором. И уж тут воля моя и хитрость заставят их выбрать нас.

– Но это будет означать поражение Другого! Ведь людей он сотворил себе в утешение, после того как потерял нас.

– Другой с поражением не примирился и готов пойти на крайние меры, дабы смягчить удар. Но мера, к которой он прибегнет, если я правильно угадал, дорого ему обойдется, а может, и будет стоить крови.

– Крови? Да разве у Бога есть кровь?

Но Сатане, даже мятежному, было заповедано открывать кое-какие секреты. Он боялся, что, расскажи он о том, что Бог доверил ему во времена их близости, будет он изничтожен. Так что он не сумел ответить на вопрос своих приближенных, и вопрос этот повис в воздухе.

– Это только так говорится, метафора…

Он опять отправился во Вселенную и юркнул в кожу какой-то змеи, сброшенную ею на опушке леса. Потом словно случайно вышел навстречу Еве и сделал ей комплимент. Ева вздрогнула и остановилась:

– Я и вправду красива?

– Еще бы! И глаза твои сияют счастьем.

– Это правда. Я счастлива. Адам такой хороший, а Господь…

Змея обвилась вокруг серебристого ствола ольхи.

– Господь тоже хороший, знаю-знаю. Только вот ведет Он себя с вами не слишком-то честно.

– Как ты можешь такое говорить? – Ева казалась возмущенной и даже нахмурила брови. – Нет никого лучше Бога – так каждый день твердит мне Адам. Разве не Он открыл нам секрет Мироздания? Разве не сделал нас мерилом любви и движения? По правде говоря, я не знаю, что это значит, но так говорит Адам… Адам знает гораздо больше моего. Он сама мудрость.

– Да, только Адам-то твой простофиля. И знает он то, что Бог ему знать позволяет, а на то, что Бог от него таит, Адам глаза закрывает. – Змея растянулась, и язык ее мягко коснулся Евиной щеки. – У Господа есть одна тайна, – шепнула она. – Вам, детям света, тайна сия неведома, а нам, тварям подземным, давно открыта. Нам-то Господь является совсем в ином обличье. Мы созерцаем Его, когда Он спускается в недра земные – проведать схороненные там сокровища, серебряные да золотые жилы. И тут-то уж Господь неулыбчив. Тут-то Он дает волю своим тревогам и говорит громогласно, словно никто Его там не может услышать. Да вот мы-то, подземные твари, слышим Его, потому что слова Господа подхватываются металлами и доходят до наших нор. Так и проведали мы тайну Господа.

– Открой же, открой ее мне! – взмолилась Ева, не подумав о том, чего просит.

– Нет, ты проговоришься мужу.

– Что ты! Как раз наоборот, ничего я так не желаю, как иметь от него какую-нибудь тайну – что надо от него утаить! Тогда мне будет проще им вертеть, а то он такой гордый и суровый. Ах, поверь, будь у меня в руках какой-нибудь секрет, я бы помыкала Адамом как хотела.

– Но, послушай, наверно, так поступать негоже. Ведь он – Адам. – Голос змеи зазвенел от восхищения.

– А я Ева! Разве не так? Да, я явилась в мир чуть позже, но хуже от того не стала.

– Да уж!

– Только он в этом сомневается. А если бы у меня был свой секрет, от его сомнений не осталось бы и следа. А уж если бы я знала тайну самого Господа!.. Тут я бы нос-то задрала.

Змея притворилась, что колеблется:

– Надо подумать, надо подумать…

И заскользила прочь по ветвям. Ева кинулась было вдогонку, громко звала змею и всполошила сверчков и скорпионов, прервав их послеобеденный сон, так что они спросонья и невпопад запели свои песни.

Назавтра в тот же час Ева была на прежнем месте. Она украсила шею веточками кораллов, а уши – изумрудами. Ева слегка сердилась на Адама, который полагал лучшим украшением цветы. «Ты так говоришь по одной причине – тебе не хочется добывать для меня кораллы и изумруды, а цветы тебе нравятся, потому что они всегда под рукой. Вот я и думаю: разве я не заслуживаю, чтобы муж мой ради меня постарался?»

Змея появилась очень скоро. Она сказала: «Какая ты красивая, Ева!» – и, извиваясь, поползла дальше по тропке. Но Ева, конечно же, ее окликнула. Она принесла молока какого-то растения в тыквенной плошке и пригласила змею разделить с ней завтрак. Сначала они кое о чем поболтали – о том, как идут дела у Евы с Адамом, и Ева принялась рассказывать, рассказывать, пока речь не дошла до интимных подробностей. А так как она вознамерилась вытянуть из змеи секрет Бога, то нарочно разоткровенничалась:

– Прекраснее всего то, что я чувствую и свое наслаждение, и Адамово, а он, по его словам, мое. Словно мы – не два отдельных тела, а одно-единственное.

– Ах, и у меня с моим змеем то же самое.

– Ну да?

– Точно. И все, кого я ни спрашивала, говорят то же, словно сговорившись. Так и должно быть. – Тут змея опять коснулась языком Евиной щеки и прошептала ей на ухо: – Но могло быть и лучше.

– Правда?

– Куда как лучше, если бы Господь не украл у нас часть наслаждения.

– Что ты говоришь!

Змея сделала вид, что готова прикусить себе язык.

– Ой, прости! Я ведь ничего не хотела тебе говорить. И проговорилась! Коснулась-таки секрета Господа.

Ева поднесла ей тыковку и дала напиться. Потом спросила, нравятся ли змее ее кораллы и изумруды, и если нравятся, она готова подарить их ей.

– Я ничего не скажу Адаму, – бросила она, приглаживая волосы. – Тайна останется между нами.

– Ах, она уже стольким известна!

– Я думала, что ее знаешь только ты одна.

– Да нет, ее знают все подземные твари.

– Ну, тогда мне все откроет гадюка. Она уж вон сколько дней вокруг меня вьется – хочет заговорить. Видно, тоже из-за этого самого.

– Брось, гадюка не знает и половины моего. Я-то лучше всех осведомлена. По правде сказать, только мне одной открыта вся тайна Бога от начала до конца. Все очень просто. Как я уж сказала тебе, Он крадет у нас часть наслаждения. И делает это, потому что не может иначе. Он подпитывается нашей любовью, как ты – картошкой, а я – орехами. А не будь у Него любви…

– Не будь у Него любви… Что тогда?

– Не знаю. Думаю, Ему пришлось бы умолять нас…

– Чтобы Господь молил нас о чем-то?

Змея заговорила решительней:

– Да, именно умолять. А тогда посмотрим, дадим мы Ему что-то иль нет…

– А нам-то от того какой прок?

И тут Сатана чуть не совершил роковую ошибку. Он хотел сказать: «Власть», но вовремя поправился:

– Большее наслаждение. Неизмеримое наслаждение, как то, что получает Бог. Достаточно вам с Адамом отказаться отдавать Ему ту любовь, что исходит от вас, достаточно вам замкнуться в себе и радоваться собственному наслаждению, забыв о других, и мы, женщины, станем много краше. Ведь мы хорошеем именно от наслаждения. Разве ты не заметила, что, если твой мачо утомлен и быстро засыпает, на другое утро ты не так счастлива?

– Адам до сих пор никогда себя не ронял…

– Ах, погоди судить… Мужчины, когда устают, предпочитают спать. Но принадлежи наслаждение только нам, женщинам, мужчины не чувствовали бы усталости, ведь если нам оно дарит красоту, им оно дает силу.

– Интересно…

Вдруг Ева заторопилась. Она вспомнила, что ее ждет Адам, и подарила змее тыковку с остатками молока. Змея поблагодарила и уползла.

В ту ночь Ева загородила вход в пещеру кучей сухих веток.

– Зачем ты это делаешь?

– Мне пришло в голову, что так мы будем совсем одни.

– Одни? О чем это ты?

– Одни – ты и я. И луна не станет нас освещать, и…

Адам уселся на пол.

– Ты ведь знаешь, что в этот час все Мироздание отдает себя любви, а мы здесь впитываем этот чудесный поток и дарим его Господу… Раньше я знал, что значит быть одному. Теперь одиночество невозможно, а кроме того – достойно осуждения с моральной точки зрения.

Ева состроила недовольную гримаску.

– Ты любишь меня не ради меня самой. Тебе важней дальний трепет какой-то звезды, чем кровь в моих венах. Ты соединяешься со мной из послушания, а не потому, что я тебе нравлюсь. Ты делаешь это будто по обязанности.

– Я делаю это, поточу что Господь указал мне, что именно так я должен любить тебя, и потому что в моей любви к тебе сокрыта вся земная и небесная любовь.

– А мне нет дела ни до небес, ни до земли. Меня интересуешь только ты. – Адам нахмурился:

– Что ты мелешь! Чтоб я больше не слыхал подобного вздора!

В полумраке пещеры Ева принялась всхлипывать. Она отбежала в угол, легла, а когда Адам подошел и хотел приласкать ее, отказалась принять его ласки:

– Нет. Сегодня – нет.

– Но, жена!

– Нет, Адам. У меня голова болит.

– Но что же завтра скажут все они?

– Ах, тебе важно только это! Что скажет завтра твой Господь? Что скажут соседки-иволги, белки из ближнего леса и форель в пруду? А до меня тебе дела нет?

Ева совсем взбеленилась. Адам в отчаянии забился в дальний угол пещеры и оттуда слушал, как плачет Ева, и у него душа разрывалась на части. Он вышел из пещеры, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Иволга-соседка, белки из ближнего леса, форель из пруда подступили к нему с расспросами:

– Что-то случилось сегодня ночью, Адам?

– Ничего. У Евы немного болит голова.

Из ночной тьмы миллионы влюбленных глаз задавали ему тот же вопрос. Адаму стало стыдно, и он вернулся к Еве. Ева то притворялась спящей, то повторяла отказ.

– Только если…

– Что?

– Только если ты сделаешь это так, как я тебя попрошу. Забыв обо всех остальных и думая только о нас. Замкнув врата наших сердец для любви всего Мироздания, ведь нам до них нет никакого дела.

– Но это чудовищно, Ева! Так нельзя!

Во мраке пещеры тело Евы, напитанное ласками, трепетало от желания, и аромат его возбуждал Адама. А Ева, то уступая Адаму, то отказывая ему, говорила:

– Всего один раз! Всего на мгновение! Я хочу стать для тебя твоим божеством и твоим мирозданием, как ты для меня!.

– Только один раз? Обещаешь?

Ева улыбнулась в темноте. Она приоткрыла губы, потянулась к Адаму:

– Клянусь.

Адам, сгорая от нетерпения, обнял ее. И несколько мгновений спустя глубокий стон, жуткий стон исторгли все творения Господни: животные, растения и минералы, тела земные и небесные, водяные и воздушные – словно лопнули струны в сердце Вселенной. В сельве лев вдруг кинулся на мирно пасущуюся корову и пожрал ее; в воздухе кондор устремился за голубкой, и ее белые крылья потемнели от крови; в пучине морской в первый раз большая рыба проглотила малую. Самые дальние звезды начали блекнуть, и все живые существа почувствовали, что жизнь горька, и с ненавистью огляделись вокруг.

И родился яд на языке змеи и в жале насекомых. С неба ударила молния и расщепила надвое ствол дуба; и огонь полыхнул на лес, загорелись растения, и испепелились бедные маленькие зверьки. За границами Рая вздрогнула земля, разверзлись трещины в почве, а воздух осквернился зловонными газами.

Какая-то собака утопла в пруду, а от съеденного ореха заболел желудок у антропоида. Долгоносик потравил пшеницу, а червь проник в сердцевину яблока. Червь-точильщик поселился в древесине… И так далее, и так далее.

А в темной пещере Ева обнимала Адама:

– Адам, что случилось с тобой? Я не чувствую тебя! Почему мое наслаждение остается в теле моем, Адам? Почему не доходит до меня твоя радость?

Адам плакал. И ему нестерпимо хотелось отколотить жену.

– Мы согрешили, Ева, согрешили против любви Мироздания, которая была Божией любовью.

Тут послышался властный голос, призывавший Адама по имени его. И Адам почувствовал, как все тело его задрожало. Он покинул Еву и скрылся в глубь пещеры. И тут же скорпион ужалил его в ступню.

А там, снаружи, в погрустневшем воздухе продолжал звучать голос Бога:

– Адам, Адам! Куда ты подевался?

2. Лепорелло рухнул на софу. На лбу его выступили капли пота, он даже чуть побледнел. Темная прядь упала на лицо – кудрявая и какая-то трогательно детская.

Целых полчаса он декламировал, лицедействовал, упиваясь своей игрой. Глаза его сияли, руки порхали в воздухе, лицо меняло выражения, а тело словно исполняло сложный и непрерывный танец. В какой-то момент он схватил шляпу и для пущей убедительности превратил ее во Вселенную. Упоминая Сатану, он мрачнел, и голос его делался суровым, пожалуй, даже грозным.

– Вы не дадите мне чего-нибудь выпить?

Я наполнил стакан, положил туда льда. Лепорелло не шелохнулся. Тогда я взял стакан и отнес ему.

– Спасибо. Который час?

– Начало шестого…

– Успеем…

В гостиной Дон Хуана начинало темнеть. Я зажег лампу, стоящую на рояле. Лепорелло вздохнул.

– Мой хозяин слушал монаха с холодным вниманием. Порой он позволял себе легкую улыбку. Порой глядел на голубку, в которую спрятался я, но глядел не потому, что заподозрил неладное, а потому что больше в келье не на чем было остановить взгляд. Когда монах закончил чтение, хозяин изобразил аплодисменты.

– Красивая поэма, хотя и не во вкусе нашего времени. Поздравляю вас.

– Вы находите ее старомодной?

– Вовсе нет… Скорее преждевременной или, может, разом и старомодной и преждевременной.

– Но вы извлекли из нее что-то для себя?

– Она подтвердила то, что я и так знал: совершенство нашего мира было разрушено первородным грехом.

– И даже то, что вы сделали поводом для вашего спора с Богом.

– Даже это.

– Но ведь несправедливо возлагать вину на Бога за совершенное человеком…

– Адамом…

– Пусть так. Но если вы станете рассуждать логически…

– Я должен буду упрекнуть Бога: ведь это он создал Адама, а не иное существо, более добродетельное и разумное. Я бы не дал Еве прельстить себя.

– А вы когда-нибудь любили Бога?

– Дорогой мой дом Пьетро! Люби я Бога, мне бы не представился случай выслушать вашу занимательную поэму. Я уважаю Его, восхищаюсь Им. Но любить – в истинном значении этого слова – нет, любви к Нему я никогда не чувствовал. Мне нужно было бы лицезреть Его и испытать ослепление. Наверно, тогда, ежели Он так ослепителен, как говорят, и так неотразим, я забыл бы свои претензии к Нему – и те, о которых вы знаете, и кое-какие сверх того. И я растворился бы в любви к Нему. Но не думайте, будто я единственный человек в мире, с кем такое происходит. Мало кто из людей взаправду любит Бога, и Бог это знает. Те, что верят в Него, испытывают страх перед Ним и стараются Его обмануть. Только я один искренен и чистосердечен, только я отваживаюсь прямо сказать о своей нелюбви…

Дом Пьетро взглянул на него, и во взгляде этом читалось, что монах понял: он тратит время впустую. И все же он заметил:

– В другой раз мы могли бы побеседовать основательнее.

– Да, именно в другой раз. Теперь довольно поздно, и я не могу красть столько времени у святого человека.

– Господь даровал мне время, чтобы я употребил каждый миг на службу Ему. А для Бога нет ничего желанней, чем спасение заблудшей овцы.

Дон Хуан гордо вскинул голову:

– Вы и вправду считаете, что я – овца? И не нашли более подходящего сравнения? А искать-то сравнение следовало где угодно, но только не в Евангелии, Евангелие писалось не о таких, как я, да и не для таких.

Мы покинули монастырь. Тем же вечером хозяин встретился с доньей Хименой, а ночью мы отправились вместе с ней в Неаполь. Мы ехали верхом, выбирая такие тропки, где было меньше вероятности повстречать солдат испанского короля. Донья Химена то молчала, то говорила без остановки, порой она застывала на месте и прислушивалась. Если вдали раздавался стук копыт или крик, мы спешно прятались. Дон Хуана все эти предосторожности забавляли, и в каждом слове его, обращенном к даме, сквозила ирония. Зато донья Химена говорила пылко, и за всякой фразой угадывалось одно: «Я люблю тебя!»

День мы провели на придорожном постоялом дворе. А когда упали сумерки, снова тронулись в путь. Вскоре донья Химена придержала коня и сказала:

– Я устала. Здесь неподалеку мой дом. Хорошо было бы переночевать там.

Мы свернули следом за ней в лес и через час добрались до небольшого замка. Мой хозяин скакал чуть позади, так что за всю дорогу они не обменялись ни словом. В замке нас не ждали.

Дворецкий сказал госпоже:

– Дом совсем не готов к вашему приезду, да и солдаты могут рыскать поблизости.

– Неважно. Они думают, что я в Риме…

Она приказала погасить все огни и опустить решетки. Они с Дон Хуаном ужинали во внутреннем зале. Донья Химена велела достать серебряную посуду и надела женское платье – великолепнейший старинный наряд. Я прислуживал им за столом и наслаждался всей этой роскошью. Они говорили мало и только о политике. Но в то же время меж ними шла и сокровенная беседа: смысл ее выдавали их взгляды, движения рук и трепет губ. Потом донья Химена спела несколько копл, аккомпанируя себе на гитаре. Наконец она резко поднялась:

– Завтра нам надо встать на рассвете. Разойдемся же. Слуги отведут вас, Дон Хуан, в вашу комнату.

Я устроился у его двери, выходившей в длинный коридор. И слышал, как Дон Хуан ходит взад-вперед по покоям тем уверенным и решительным шагом, который был мне так хорошо знаком. В полночь в коридоре появилась донья Химена. Она шла, завернувшись в плащ, и несла в руке канделябр. Мимо меня она пролетела искрой, словно и не заметив. Без стука открыла дверь в комнату хозяина и затворила ее за собой.

Я простоял на своем посту и один час, и второй. До меня доносились приглушенные звуки любви: голоса, стоны. На рассвете я услышал какой-то шум снаружи и выглянул в окно. Испанские солдаты окружали замок. Они приставили к стенам лестницы и карабкались по ним вверх. Я кинулся будить хозяина. Постучал и вошел в его покои, не дожидаясь позволения. Дон Хуан уже встал с постели. Донья Химена еще спала. Я шепотом сообщил о том, что обнаружил.

Дон Хуан стал одеваться, потом взял в руки шпагу.

Он не проронил ни слова, словно окаменел. Подошел к окну и увидал солдат, которые неслышно скользили по двору. Светало.

– Здесь попахивает предательством, – бросил мой хозяин.

Потом приблизился к ложу и разбудил донью Химену. Она выслушала его, не дрогнув, в полном спокойствии. Попросила подать ей плащ и завернулась в него.

– Что ты намерена делать?

Она не ответила. Только глянула в окно и несколько мгновений следила за сновавшими туда-сюда солдатами. Часть отряда была выстроена в несколько рядов, и испанцы стояли внизу, подняв вверх копья. Другие успели рассредоточиться по замку. Донья Химена сжала зубы, и по щеке ее скатилась слезинка. Потом она повернулась к Дон Хуану, обняла его и поцеловала:

– Спасибо, Хуан.

Она сбросила плащ и вдруг, с неожиданной силой рванув вперед, перекинулась через огороженный решеткой край окна и полетела вниз – тело ее упало прямо на копья. Солдаты закричали. Хозяин мой прильнул к венецианскому окну и увидал, как ночная сорочка доньи Химены окрасилась кровью. Офицеры сняли тело и положили на плиты лицом вверх.

В нашу дверь постучали. Дон Хуан был на удивление невозмутим. В глазах его появилось какое-то новое выражение – смесь изумления и отвращения.

– Отвори им, Лепорелло.

Я впустил офицера и двух солдат, которые разоружили хозяина и взяли нас под стражу. Когда мы спустились во двор, из тела доньи Химены уже извлекли копья и чем-то прикрыли. Хозяин прошел мимо со связанными сзади руками. Он остановился. Глянул на покойницу все с тем же выражением и двинулся дальше. Нас затолкали в сырой и темный подвал. Я отважился было пошутить, но Дон Хуан велел мне замолчать. Он стоял, прислонившись к стене – высоко подняв голову, закрыв глаза.

Не сумею сказать точно, как долго мы там пробыли. Время от времени солдат приносил нам еду. Мы спали на земле и справляли нужду в углу. Дон Хуан так и не произнес ни слова, а я не осмеливался даже попытаться отвлечь его. Но вот однажды солдат велел нам выходить и сопроводил в замок, в большой зал.

Там находилось несколько человек. Мы узнали испанского посла и ватиканского нунция.

– Я приношу вам тысячу извинений, Дон Хуан. Мои солдаты не знали, кто вы такой. И благодарю вас за помощь. Иначе эта женщина улизнула бы от нас. Разумеется, мы не желали ей смерти, особенно такой. Мы просто казнили бы ее – отрубили голову, как и положено поступать со столь высокородной персоной.

Следом за ним к нам с улыбкой приблизился нунций. В руках он держал пергаментный свиток, который и протянул хозяину:

– Вот. Эта булла отпускает вам грехи и отменяет отлучения от церкви, которые на вас налагались, естественно, при условии, что вы исповедуетесь и принесете покаяние.

– А я имею для вас прощение от короля Испании. Можете возвращаться на родину, когда пожелаете, – сказал посол.

Дон Хуан поднял связанные руки, и посол собственным кинжалом перерезал веревки. Он без умолку извинялся и что-то объяснял… Нунций отошел в сторону и, обращаясь к какому-то сеньору, громко расхваливал поступок хозяина.

– Я хотел бы получить своих лошадей, – попросил Дон Хуан. – Немедленно.

– Но разве вы не останетесь с нами? Не отдохнете после заточения? Езжайте в Неаполь. Там вы сможете пожить спокойно, а потом сядете на корабль и отправитесь в Испанию.

– Лошадей.

Мы спустились во двор, ни с кем не простившись, и молча тронулись в путь. До самого Рима Дон Хуан не промолвил ни слова. Несколько дней он провел запершись, все так же храня полное молчание. Он шагал по своим покоям – ночи напролет, забыв о сне.

Наконец в одно прекрасное утро он кликнул меня.

– Господь отвернулся от меня, – сказал он и, услыхав мой смех, добавил: – Он покинул меня, забыл обо мне.

– Вы изъясняетесь слишком туманно, сеньор, мне не по уму такие загадки.

– Что ж здесь не понять? На сей раз благодать Его обошла меня стороной. Я не раскаялся в том, что соблазнил эту женщину, меня не тронула ее смерть. Не тронула даже чисто по-человечески. Предав ее, я не устыдился своего поступка. Когда я увидал, что она бросилась на солдатские копья, меня изумило только одно – что сердце мое не дрогнуло, не сжалось от раскаяния. Теперь ты понимаешь меня? Господь никогда не покидал меня. Я грешил, и Он посылал мне раскаяние, то есть знак своего присутствия, знак того, что наш спор с Ним продолжается. И я начинал сражаться с собой, пока не приглушал голос Бога, пока не одерживал над Ним победу. Но на сей раз глас Божий не доходит до меня – хоть я и уповал на Него в заточении, хоть и стремлюсь услышать Его теперь, в одиночестве. Сердце мое невозмутимо, и только разум терзается в поиске ответа. Я хочу постичь и не постигаю. Я столкнулся с очевидностью, но отвергаю ее. Ведь очевидно – Господь отказался от поединка, когда до конца еще далеко. Он презирает меня или предпочел забыть обо мне… Но так нельзя! Уговор есть уговор, Лепорелло. Сраженье наше должно продолжаться до самой моей смерти, и до последнего мига Господь не вправе торжествовать победу. Теперь тебе ясно?

– Да.

– Так вот: я протестую! – закричал он. – Я готов колотить кулаками в небесные врата – но я буду протестовать!

– Оставьте небеса в повое, хозяин, и никогда больше не приплетайте их к разговору – когда надо что-то объяснить, можно обойтись и без того. Вы просто-напросто устали. Вот и все.

Он взглянул на меня почти сердито:

– Ах, тебе этого не понять! Я не устал, нет, я чувствую в себе достаточно сил, чтобы совершить невозможное. Сердце мое дышит силой, эта сила побуждает меня действовать, ясно ли?..

Он схватил меня за плечи и встряхнул:

– Слушай! Теперь мы отправимся в Севилью.

– Зачем, сеньор?

– Не знаю. Но предчувствую, что там, где все началось, мне случится сотворить нечто, отчего нарушится молчание небес.

– Ох устроите вы там переполох!

– Пока не знаю, что именно я там устрою, но опять чувствую себя униженным, словно безразличием своим небо насмехается надо мной.

– А почему бы вам не навестить дома Пьетро? Он ведь мудрец, может, сумеет…

– Смею полагать, что дома Пьетро уже отправили в заточение. Но даже если он на свободе… Он – святой человек, у него есть ответы на любые вопросы, но на мои может ответить только Господь. Наверно, на это я и дерзну в Севилье – потребую от Бога ответа.

– Каким же образом, сеньор?

– Знать не знаю. Но сердце никогда не обманывало меня, и теперь оно велит мне возвращаться в Севилью…

Я пожал плечами и кивнул:

– Воля ваша, сеньор.

3. Лепорелло довез меня на своей машине прямо до театрального подъезда и высадил у внушительного и очень буржуазного на вид здания, где красным мелом по черной доске было выведено имя театра и название представления. Чуть ниже к стене была прикреплена полосками скотча бумажка, которая извещала о ценах на билеты.

Лепорелло достал из кармана контрамарку и протянул мне:

– Извините, что оставляю вас, но у меня еще есть дела. Заходите в эту дверь, там будет патио, надо его пересечь. Потом увидите еще одну грифельную доску наподобие вот этой. Вам туда. И не удивляйтесь скромности зала. Все, что нынче в театральном Париже действительно заслуживает внимания, показывается исключительно в такого рода помещениях, если не в худших.

Он попрощался со мной, приподняв шляпу и улыбнувшись, потом снова сел в машину. Я миновал подъезд, пересек патио и остановился перед второй грифельной доской. Там имелась небольшая дверца, рядом с которой стоял бесцветный тип с нарукавной повязкой.

Я предъявил ему билет. Он взял его, отрезал уголок и вернул мне.

– Я могу пройти?

– Пожалуйста.

Я попал в очередной коридор, довольно темный и нелепо петляющий. В конце его я разглядел девушку в синем, тоже с нарукавной повязкой. Она спросила билет, проводила меня до места и получила чаевые. Я сел. Это был один из тех залов, где ставят Ионеско или Беккета. Среди публики почти не было женщин. Я скользнул взглядом по лицам зрителей, сидевших неподалеку от меня, и сперва нашел их вполне обычными. Но рассмотрев повнимательней, подумал, что они несколько старомодны – словно с полотен сошли люди, чьи портреты писали Рембрандт, Буше, Делакруа и Мане, и надели современные костюмы, в которых чувствовали себя неловко. Правда, мимолетное впечатление было очень скоро стерто очевидным фактом: все эти господа курили и читали «Франс-суар». И тем не менее я не назвал бы их типичными для авангардных театров зрителями.

Девушка в синем входила и выходила. С каждым ее появлением в зале прибавлялся один, а порой и два новых зрителя. Зал, когда я туда попал, был заполнен наполовину, теперь свободных мест почти не оставалось. Свет показался мне не особенно ярким, но все равно пятна сырости на стенах легко отличались от остатков прежних сюрреалистических росписей. На занавесе была нарисована маска трагедии, а из ее рта выскакивали персонажи классической комедии. И тут, видно, крылся какой-то фокус, потому что, взглянув снова, я увидал уже маску комедии, а изо рта у нее выходили герои на котурнах; они размахивали кинжалами, и одежды их были забрызганы кровью. В третий раз я обнаружил череп и пляшущие скелеты. Мне даже стало слегка не по себе. Такого рода приемчики заставляют человека ощущать себя провинциалом.

Я сверился с часами, до начала оставалось несколько минут. Свет в зале медленно гас и явственно менял оттенки. Казалось, зрителей обволакивает зеленоватое свечение, исходящее от них самих, вроде эманации. Я закурил и поднял взор к потолку, совершенно темному, но по нему время от времени проносились желтые вспышки – мгновенные, судорожные. Я подумал, что Лепорелло обязан был меня кое о чем предупредить, хотя тотчас мне пришла в голову другая мысль: он рассчитывал на неожиданность, это было шуткой в его духе. Вполне возможно, теперь он из какого-нибудь укромного уголка следит за моей растерянной физиономией и от души потешается.

Кто-то занял место рядом со мной. До меня долетел знакомый аромат духов. Я скосил глаза и увидал Соню. Она закуривала сигарету, не глядя в мою сторону. Я поздоровался, она, даже не улыбнувшись, спросила:

– И вы здесь?

– А разве вы этого не ожидали?

– Ожидала. Но не думала, что нас усадят рядышком.

– Вы сердитесь на меня?

– Нет. Но видеть вас снова не хотела.

Она выпустила облачко дыма и вдвинулась в кресло поглубже. Взор ее был устремлен вперед. Я чувствовал себя неловко и пересел бы, если бы в зале было хоть одно свободное место, но зал уже заполнился.

– У вас есть программка?

– Нет.

От сухого тона, каким она мне ответила, я еще сильней приуныл и больше не отваживался даже взглянуть на нее. Господин справа от меня читал газету; я заглянул в нее и смог узнать, как шли дела в Конго. Но тут раздались три ритуальных удара молотком. Свет в зале потух, а вместе с ним рассеялось и зеленоватое сияние вокруг зрителей.

Занавес поднялся. На сцене царила темнота. Несколько прожекторов устремили туда свои лучи. Сперва они были слабыми, цвет их менялся. При красном свете сцена напоминала вход в преисподнюю. При зеленом – кладбище. При белом появились четыре стены большой залы, а также мебель в стиле барокко и большое зеркало в золоченой раме в центре задника. Послышались удары в дверь, которая располагалась с левой стороны. Из противоположной кулисы вышел слуга и пересек залу. Он был одет по французской моде XVII века.

– Это Лепорелло! – шепнул я Соне, не сдержавшись.

– Я уже поняла.

Лепорелло изображал спешку и повторял:

– Сейчас! Да потерпите же, черт побери! Сейчас, говорю! – Он открыл задвижку на оконце и добавил: – Вот дьявол!

И вышел в левую кулису. Сцена осталась пустой, огни мерцали. Лепорелло возвратился, следом за ним шла старуха, которая пыталась обнять его.

– Сынок мой любимый! Кровинушка моя! Ах, сынок, сынок, сынок ты мой! Как рада я увидать тебя! Ведь ты исчез из родной Севильи почитай на пятнадцать лет.

Лепорелло с трудом оторвал ее от себя:

– Ладно, ладно, старая, довольно. Чего вам надобно?

– Дай я тебя пощупаю, плут ты эдакий! Каким же красавцем ты заделался! На пользу тебе пошли чужие земли! Да еще с таким хозяином… Я по чистой случайности узнала о твоем возвращении. Проходила мимо, гляжу – балкон приоткрыт. Ну, думаю, кто же, если не хозяин, осмелится тут что-нибудь тронуть. Вот и решила поздороваться с вами. А на вид-то какой здоровяк, пропади ты пропадом! И упитанный! А где ж Дон Хуан будет?

– Нету его.

– Мне б и на него хоть одним глазком взглянуть! А уж переполох-то начался нынче утром, когда узналось, что он снова в Севилье!

– Когда же об этом стало известно?

– Ох, трудно сказать… Пошел слушок, и люди-то пронюхали, что так оно и есть. Да какой слушок! Замужние сеньоры в обморок попадали, девицы чувств лишились, мужья тревогу забили и разом кинулись укреплять запоры, так что в Севилье все замки и задвижки мигом из лавок разошлись.

Лепорелло застыл, уперев руки в боки, спиной к зрителям; розовый свет озарял его плечи, и на задник падала от него длинная, пляшущая тень.

– Ну говорите, кто вы такая и что вам от нас надобно! Мы-то вас не звали, сколько я знаю.

Старуха сделала несколько мелких шажков вперед. Казалось, на лице ее слишком много грима и лежит он грубыми слоями – такую технику в былые времена применяли некоторые живописцы. И лицо ее при ярком свете походило на маску.

– А я считаю себя званой повсюду, ежели чую, что могу сгодиться. И вам еще, ох, как понадоблюсь. Потому-то нынче поутру проскользнула я в некий знатный дом, где сохнет от любви девица… Ах, милый мой, вот уж ягодка, вот уж перепелочка!

– Здесь о девицах лучше не упоминать!

– Ой, коли услышит твой хозяин, как она мила да как тоскует, сразу захочет повидать ее.

– Ничего он не услышит! Он велел никого к себе не допускать.

– Подумаешь – велел!

– Дон Хуан прибыл инкогнито.

– Чего ты мелешь!

– А чего слышите.

– Вот так да! Значит, не повезло севильянкам! Ведь за твоим хозяином идет такая слава…

– Все наветы и клевета. Так что отправляйтесь-ка восвояси подобру-поздорову.

Он принялся подталкивать ее к двери. Старуха сопротивлялась, цеплялась за Лепорелло. Но борьба была ненастоящей, беззлобной.

– Да уймись ты, проклятый! Разве не знаешь, как надо обращаться с почтенными сеньорами? Ведь я, да будет тебе известно…

Старуха принялась изображать из себя даму. Потом ухватила свою клюку так, словно это была шпага, и начала ею размахивать. Длинная тень ударом хлыста метнулась к заднику.

Лепорелло приблизился к старухе и что-то тихо шепнул на ухо.

Старуха подпрыгнула от изумления:

– Кто тебе такое наплел?

– А это уж мое дело.

– Напраслина! Про беззащитную женщину все можно сказать! Клянусь крестом святого Андрея…

– Оставьте в покое святых и послушайте меня. Вот серебряная монетка, она будет вашей, если вы сообщите кое-что о некоей даме… Я дал промашку и не успел разузнать, что надо.

– О дамах я знаю все. Давай деньги…

– Сперва сведения.

– О ком угодно?

– Когда хозяин мой покидал Севилью, он женился.

– Так ты о сеньоре толкуешь?

– Что с ней?

Старуха поднесла к виску указательный палец правой руки:

– Совсем сбрендила.

– Ее держат взаперти?

– Да нет. Она тихая. Правда, назад тому лет десять… Нет, лет двенадцать, такое было…

– Вот об этом я и хотел бы знать.

– Сесть-то мне позволишь аль как?

– Вот стулья, выбирайте.

– А глоток водички? Иль лимонада, будь милостив! Весна нынче ох какая жаркая!

– Вот кувшин.

Старуха усаживалась с великими церемониями и кривляньями. Лепорелло стоял перед ней, покачиваясь на носках.

– Ну же, красавчик, налей мне лимонада. Я совсем выдохлась. Жара-то, жара какая…

Лепорелло налил ей лимонада. Старуха продолжала:

– Так вот. Той даме взбрело в голову объявить войну нам – всем, кто занят моим ремеслом. И вздумалось ей ходить по веселым заведениям и спасать распутных девиц! Была она богата, и в доме у нее жилось куда как хорошо, ну девушки-то и шли за ней, так что настал такой день, когда в севильских бардаках, тайных притонах и тавернах, да и в прочих славных местах не осталось женского полу, если не считать старых потаскух, которые уж и в Бога перестали веровать. А в этом доме устроилось что-то навроде монастыря. Только и делали они, что восхваляли Господа да творили милосердные дела! Врать не стану, но душ триста здесь разместилось. Все углы позанимали.

Лепорелло полусидел на углу стола и покачивал ногой в такт словам старухи.

– Не так уж и много для Севильи.

– Я ж сказала, что врать не хочу. Но приспичь кому в ту пору, ни одной веселой девицы во всем городе не сыскал бы. Мало того, взяли они в привычку ходить вместе с сеньорой к городским воротам, и стоило показаться там деревенской девушке, недурной на вид, тотчас ее наставляли в вере и вели к себе. А ночами на улицах подбирали беспутных женщин. И выслеживали любовниц знатных господ и обращали их… Так что, парень, настали такие времена, что в Севилье и согрешить-то стало не с кем – хоть сам себя пользуй! А уж что говорить о молодых господах! Ох, несладко им пришлось! За всякой юбкой ястребами кидались… В те дни даже мне работенка нашлась!

– Быть того не может, чтоб сводня когда без дела оставалась!

– Да я о другом. О том, чем девицы занимаются. И для нас настало бабье лето. Дальше – хуже! Какие скандалы пошли! Девушки из хороших семей беременели, и содомиты… Что тут говорить! Чего только не было: на благородные дома нападали, монахинь умыкали, насиловали… Юнцы да холостяки в стаи сбивались и выслеживали добычу… Так что пришлось вмешиваться церкви, и сеньору призвали в трибунал. В защиту свою она твердила о милосердии, о том, что вершит эти дела на свои деньги, что поступает по-христиански и следует святым заветам. А кончилось все вот чем: почтенные матроны, матери семейств, сошлись и порешили идти к коррехидору… Потом дом этот взяли штурмом, все здесь покрушили и вытащили раскаявшихся девиц, чтобы отправить на прежние места, где им быть и полагалось… Ох и повеселилась Севилья в ту ночку!

– А сеньору? Тоже куда-нибудь отправили?

– Сеньору тронуть не осмелились, потому что она пригрозила: муж ее убьет всякого, кто ее хоть пальцем коснется. О Дон Хуане-то уж шла молва…

Лепорелло спрыгнул со стола, поднял руку и рубанул сверху вниз:

– Мой хозяин сжег бы Севилью.

– Спаси нас Господь!

– А что сталось с сеньорой?

– Да все то же. Ходит в одеждах кающейся, помогает кому может и прослыла святой. Хочешь ее повидать? Живет она нынче в усадьбе мужа. Там по ее велению устроили склеп для Командора де Ульоа, сраженного Дон Хуаном. Днем бродит по Севилье и докучает людям, толкуя о любви к ближнему, а к вечеру возвращается туда.

Лепорелло подошел к левой кулисе. Открыл дверь:

– Благодарю за сведения.

– А деньги?

– У порога.

Старуха заковыляла к двери. Протянула руку:

– Не стану тебя благодарить, потому что для меня это не деньги.

– Тогда давай назад…

– Нет уж, что ко мне в руки попало…

Старуха удалилась. Лепорелло тщательно запер дверь. На сцене сделалось чуть темнее. Справа вышел господин в темно-синем. Увидав его, я вздрогнул. И невольно сжал Сонину руку:

– Дон Хуан!

Соня резко высвободила свою руку. Она смотрела на сцену, словно загипнотизированная.

– Это Дон Хуан! – повторил я.

Она не шелохнулась. Она дышала прерывисто. Груди ее вздымались под блузкой, вверх-вниз, вверх-вниз.

Дон Хуан держал в руках связку писем. Лепорелло поклонился ему и остался стоять у двери.

– Лепорелло!

– Слушаю, сеньор!

– С кем ты разговаривал?

– Со старухой, торгующей добродетелью, она примчалась сюда на запах доброй репутации.

– Отнесешь эти письма.

– Теперь же?

– Немедленно. Нынче вечером я устраиваю ужин и бал-маскарад, здесь – приглашения.

Лепорелло взял конверты и начал читать:

– Сеньор коррехидор Севильи, сеньор главный судья, сеньор председатель общества верховой езды… Все люди знатные…

– Есть и известные бесстыдники, но под масками их не узнают.

Дон Хуан говорил голосом глухим, высокомерным, решительным. Двигался он со спокойным изяществом и благородством, словно обдумывая каждый шаг.

– Вы полагаете, они придут?

– Дело их! Не придут, отворю двери нищей братии. Пошевеливайся!

– Иду, иду, сеньор!

– Идешь, но с места не трогаешься!

– Да я вот думаю… Тут послание для доньи Эльвиры де Ульоа. Разве она не умерла?

– С чего бы ей умереть?

Лепорелло вдруг во всю глотку расхохотался. Дон Хуан пересек сцену и схватил его за плечо. Свет снова переменился.

– Прошу прощения, сеньор. Я смеюсь оттого… ведь живы-то все, кроме Командора.

– Кто все?

– Все тогдашние. Тут побывала одна старуха, она рассказала о Мариане…

– О Мариане?

– Да. О той проститутке, на которой сеньор вдруг вздумал жениться.

– Я все помню, забылось только имя. Значит, в Севилье ее зовут сеньорой!..

– Как забавно, не правда ли? Проститутку!

– Жену Дон Хуана Тенорио, не забывай об этом. Что ж, я не только облагородил ее, но и сделал святой. Ведь тебе наверняка сообщили и о том.

– Да, сеньор.

– Неси же письма. И непременно называй Мариану сеньорой. – Дон Хуан остановился у двери, намереваясь покинуть сцену. – Мариана! Как мог я забыть это имя!

Он вышел. За сценой слышались удары дверного молотка. Лепорелло, насвистывая, стал разбирать письма:

– Эх! Сеньор коррехидор Севильи, сеньор главный судья…

Читая имена адресатов, он подбрасывал письмо за письмом в воздух. Я никак не мог разгадать, как им удалось устроить все это на сцене: письма не падали, они задерживались в воздухе, начинали крутиться – все быстрее и быстрее – вокруг головы Лепорелло. Снаружи продолжали стучать в дверь. А Лепорелло с криком «Ступай и ты!» подбрасывал в воздух новое письмо. Когда последнее вылетело из его рук, они завертелись совсем быстро, послышался свист, словно от пропеллера, и письма белой стаей вылетели в окошко. Зрители разразились аплодисментами, а Лепорелло на сцене принялся раскланиваться. Его смуглое лицо лоснилось от удовольствия и от грима.

Снова появился Дон Хуан.

– Ты уж вернулся?

– Да, сеньор.

– И разнес письма?

– Все до единого.

– Ты разве не слышишь, что стучат?

– Слышу, сеньор.

– Так отчего не открываешь?

– Да это, видать, какой-то шутник: нынче ведь Жирный вторник, все позволительно.

– Мой дом открыт для шутников.

– А вдруг какой буян? Наденут маски – и словно все разрешено! Совсем распустились!

– Дай мне шпагу и открывай!

– А если… правосудие? Не забывайте, сеньор, что королевский указ о помиловании мог не дойти до Севильи.

– Я не просил прощения у короля. А что касается правосудия… принеси мне денег и открывай.

– Охота вам искать приключений на свою голову! Ведь хорошего ждать не приходится! И когда сеньор остепенится?

Лепорелло двинулся к боковой кулисе и вышел. Свет на сцене снова изменился, и платье Дон Хуана теперь казалось фиолетовым. Лепорелло ввел новое действующее лицо. На вошедшем были маска и великолепная шляпа, на поясе – шпага. По округлости бедер можно было судить, что это женщина. Она застыла у двери. Вне всякого сомнения, мужской костюм не придавал ей уверенности в себе, и двигалась она так, словно непрестанно раздумывала, какую позу лучше принять. Возможно, такое впечатление возникало и оттого, что костюм был узковат актрисе. Оттого, видимо, и движения ее казались скованными и неестественными.

– Пусть удалится Лепорелло, – сказала она.

Дон Хуан повернулся к слуге:

– Ну, ты слыхал?

– Ладно, я ведь знаю, кто это, и догадываюсь, о чем пойдет речь…

Он взмахнул рукой, и шляпа, слетев с головы гостьи, как по волшебству очутилась на вешалке. Публике фокус очень понравился. У актрисы были прекрасные темные волосы с серебристым отливом.

Дон Хуан поклонился:

– Вот мы и одни. Я слушаю вас. Или я должен доставать шпагу?

Она сделала несколько шагов вперед. И в движениях ее, и в голосе сквозила неуверенность.

– Вы боитесь меня?

– Нет, бояться мне нечего, но ведь явились вы либо мстить, либо читать мне проповедь. Если это месть, тем хуже для вас. Ваша смерть лишь упрочит мою славу. Хотя, по чести говоря, слава эта мной не заслужена. Я – не убийца.

– А Командор?

– Он вынудил меня сделать это, и поделом ему. Я прикончил его без малейших колебаний.

– Вы циник.

– Отнюдь. Порочность моя не столь совершенна, чтобы ею чваниться.

– Мне страшно слышать такое!

– Тогда перейдем ближе к делу.

Казалось, девушка вот-вот лишится чувств. Она безвольно опустила руки и произнесла чуть слышно:

– А Эльвира? Вы забыли ее?

– Это имя возглавляет некий секретный список, список моих, если угодно, поражений. Как можно забыть ее? Командор был мерзавцем, но в душе его дочери пели прекраснейшие птицы страсти. Я не мог, даже если б желал, совратить ее. Люди так и не поверили в это, меня считают виновником ее позора. Клянусь честью, я и пальцем ее не тронул!

Девушка печально подняла голову:

– Мне жаль вас.

Но Дон Хуан поспешил возразить:

– Черт возьми! Я привык, что меня ненавидят или презирают, но сочувствие…

– Вы лишь однажды в жизни струсили и, чтобы не признавать этого, решили назвать поражением то, что на деле было бегством. Эльвира была у вас в объятиях. Она готова была вручить вам свою честь и свою жизнь. Почему вы покинули ее?

– В ту ночь разыгрывалась решающая партия. На кон была поставлена моя свобода.

– Говорят, вы умеете высокими словами прикрывать истинный смысл своих сердечных порывов.

– А у тебя, Эльвира…

Девушка отпрянула назад, но Дон Хуан схватил ее за руку. Она пыталась вырваться.

– …у тебя все тот же волнующий голос… До сих пор я слышал его, лишь когда он произносил мое имя. Нет, не снимай маски! Не снимай, если минувшие годы разрушили твою красоту, но если ты еще можешь смело смотреться в зеркало, сними.

Девушка сняла маску и швырнула на пол. На ее лицо падал сверху резкий свет, и красивой она не была.

– Да, ты еще хороша, – продолжал Дон Хуан, – гораздо лучше, чем прежде. Лицо твое очень красит тень невеселой зрелости. А как идет тебе мужской костюм!

– Оставим льстивые слова!

– Упаси нас от них Господь! Прости, я хотел сказать – дьявол.

Тут Эльвира рухнула на стул и зарыдала. Дон Хуан наблюдал за ней. Потом протянул руку и погладил ее по голове. Она вздрогнула, все еще пытаясь сохранить достоинство, но снова обмякла и обняла Дон Хуана:

– Дон Хуан, еще не поздно!..

– Не поздно? Для чего?

– Спасти тебя. Ты дурной человек, обманщик, но у тебя щедрое сердце. Отврати его от греха. Стезя Господня покойна и прекрасна.

– И, разумеется, ведет прямиком в твои объятия, не так ли? Там я и найду потерянный Рай. Забавно! В душе любая женщина убеждена, что Бог – в ней. Хотя, кто знает, может, вы и правы. Меня, во всяком случае, Бог всегда поджидал, притаившись у вас под подолом. Но у нас с Господом есть некоторые расхождения… Мне предстоит совершить еще много такого, что Ему радости не доставит! Одно такое дело и привело меня в Севилью. И я с таким упорством шел к цели, что даже вечное спасение, поднесенное мне твоими прекрасными ручками, не заставит меня свернуть с дороги.

Эльвира резко поднялась, приблизилась к Дон Хуану.

– А я? – спросила она гораздо более хриплым голосом, словно птицы страсти, свившие гнездо у нее в груди, теперь запели в ее горле.

– Что ты хочешь сказать?

Она изо всех сил вцепилась в Дон Хуана:

– Представь, что не прошло столько лет, что ты не убил моего отца или, допустим, я об этом не знаю. Забудь о моем немолодом лице и печальном голосе. Ты поднялся к моему окну, и губы мои трепещут надеждой. Взгляни на меня. Я несу тебе всю любовь, которую моя душа может дать, и все счастье, которое может дать моя плоть. И ты… еще не отверг меня.

Дон Хуан спокойно отступил.

– Это может показаться странным, – ответил он ледяным тоном, – но самые важные решения я обычно принимаю быстро.

Она снова заплакала, закрыв лицо руками. Голос ее дрожал:

– Трус! И трусом был всегда! Ты храбр лишь с продажными девками! А любовь пугает тебя, и ты бледнеешь, словно пред ликом смерти.

– Хуже, Эльвира, хуже. Смерть мне безразлична. Я несу ее внутри с того дня, когда вытащил шпагу из ножен и обратил против твоего отца. Она неотступно со мной, дремлет в моем сердце, и я знаю, что в любой миг она может увлечь меня за собой. Но любовь неведома мне. Я готов объяснить тебе… Если ты пожелаешь выслушать меня, я постараюсь объяснить тебе все более или менее ясно…

– Мне? Я столько лет горю на медленном огне! Жду тебя каждую ночь на том же самом месте, забыв о чести, забыв обиду… Я соглашусь выслушать тебя только тогда, когда ты увезешь меня с собой иль останешься рядом навсегда.

– Видишь? Как мне не отвергнуть тебя, ты ведь требуешь, чтобы я изменил себе самому.

– Рядом со мной ты найдешь счастье и спасение.

– Но такой ценой мне не нужны ни счастье, ни спасение.

Эльвира повисла у него на шее и заговорила, терзая ему губы поцелуями:

– Пускай потом ты покинешь меня, никогда больше не вспомнишь, подари мне хотя бы воспоминание об истинной любви.

– Ах, так ты уже забыла и о Боге, и о грехе?

– В ту ночь я забыла о них, а сегодня чувствую то же, что и тогда.

– Но, девочка моя, надо помнить о них, помнить непрестанно. Я только и думаю о них… тоже с той самой ночи.

Дон Хуан говорил тоном учителя, отчитывающего ученицу. Эльвира резко оттолкнула его:

– Я ненавижу тебя!

– Вот это другой разговор. Так мы лучше поймем друг друга.

– Я подниму против тебя всю Севилью! Они поволокут тебя по мостовым!

– Но я не сделал им ничего плохого… и они боятся меня.

– Я своей рукой убью тебя!

– Думаю, в этом нет никакого смысла, но ты имеешь полное право…

Эльвира повернулась к двери. Дон Хуан снял с вешалки шляпу и протянул ей:

– Надень. Она тебе идет. А если хочешь маску… – Он нагнулся, чтобы поднять ее, и одновременно спросил: – А та иудейка, донья Соль, что сталось с ней?

Эльвира протянула руку за маской:

– Она умерла смертью, которую заслужила. На костре.

– Как тривиально!

Дверь за Эльвирой захлопнулась. С другой стороны вышел Лепорелло.

– Женщин понять невозможно.

– Не паясничай!

– Эта максима – часть моей личной философии. Женщины напоминают мне морские волны. Разве кто сумел дознаться до смысла их движения? Разве кто разгадал, почему так необъятно море, почему в нем кроется столько тайн? Но мы все равно купаемся в море, а иногда садимся на корабль и пускаемся в плавание. С женщинами происходит то же самое: они непостижимы, загадочны и переменчивы. Невозможно дознаться, что происходит у них внутри или куда их двинет; но до поры до времени они позволяют использовать себя для великолепнейших плаваний. Весь секрет состоит в том, чтобы не задавать им лишних вопросов.

– Ты, кажется, читаешь мне наставления?

Лепорелло засмеялся было, но потом порывисто прижал руки к груди:

– Просто я знаю в этом толк, хозяин.

– Но не больше моего.

– Chi lo sa? До сих пор мы не мерились нашими знаниями. Я все старался подлаживаться под сеньора и отвечать, как подобает смышленому слуге. Но нынче особый день, может, самый важный из всех… для нас обоих. Последствия того, что совершите вы, коснутся и меня. Посему…

Дон Хуан неспешно приблизился к нему:

– В твоих словах таится намек, или я просто плохо понял тебя?

– Скорее первое, хозяин. С чего бы вам меня не понять?

– Тогда говори прямо.

– Вот такой Дон Хуан мне по вкусу! – восторженно воскликнул Лепорелло. – Все карты непременно открыты, даже если предстоит игра с дьяволом. И я тоже открою свои. Ведь сегодня может много чего случиться. Вернее сказать, сегодня может случиться все – до конца.

– До конца?

– Да, хозяин. Даже самое последнее. Вот я и должен подумать о своем будущем.

Дон Хуан со смехом похлопал его по спине:

– Я не забуду тебя в завещании… тебе будет оставлено достаточно… за твою верность.

– Сеньор не так меня понял. Я имел в виду вот что: если сеньор помрет, мне придется следовать за ним и в мир иной.

– Да разве я о том прошу? Смерть – дело приватное, а за гробом слуги не требуются. Хоть в преисподней, хоть на небесах – полный пансион.

– Сеньор не может судить, что бывает нужно, а что нет за гробом.

– А ты?

Лепорелло отступил на шаг назад:

– Сеньор желает, чтобы я открыл все свои карты?

– Разумеется.

– Тогда, надеюсь, вам достанет взглянуть мне в глаза.

Дон Хуан схватил Лепорелло за плечи и впился в него взглядом. Потом грубо отпихнул от себя:

– Во взгляде твоем – бездна, а на дне ее сияние вечности. Ты ангел или бес?

– Бес, к вашим услугам. Ангел тоже должен быть где-то рядом, но за двадцать лет, что я провел при сеньоре, я так и не опознал его.

– Преисподняя оказала мне великую честь. Как звать тебя?

– К чему вам имя? А вот тело, которое мне так пригодилось, вы всегда называли Лепорелло.

– Зачем ты явился? И должен ли я понимать, будто то, что считал своими поступками, было всего лишь твоими кознями? И я ускользнул от Бога, чтобы запутаться в бесовских сетях?

– Не тревожьтесь, сеньор. Я лишнего себе никогда не позволял. Помогал вам порой, но в целом довольствовался ролью свидетеля. Таков был данный мне приказ. Преисподняя отнеслась к сеньору с большим почтением, хотя теперь не время обсуждать резоны. И я, находясь при вас, не смел покуситься на вашу свободу. Я сохранил бы инкогнито до конца, но в том-то и дело, что конец подступил вплотную. Нынче ночью сеньору без меня не достичь задуманного.

– Да ведь я сам еще не ведаю, что мной задумано. А ты разве уже угадал? Я мчался в Севилью, влекомый слепой надеждой, но теперь отчего-то надежду эту теряю.

– Так выйдем же ей навстречу. Разве не так мы не раз поступали?

– Выйти… Куда же?

– Важно не куда, а по какой дороге. Вот для этого – чтобы указать вам путь – я здесь и нахожусь.

Лепорелло очень быстро подошел к большому зеркалу в золоченой раме и открыл его, словно окно. Внутри рамы зияла черная пустота. Где-то за сценой загрохотал гром. Дон Хуан попятился назад, потом вдруг остановился и гордо выпрямился…

– Это врата ада?

– Ад – лишь часть тайны, а это – врата вообще в тайну. Если мы не шагнем туда, наше приключение может и не обрести благополучного конца. Но знайте: это и небесные врата тоже.

– Тогда они – для меня.

Дон Хуан приблизился к черному провалу. Раскаты грома повторились, на этот раз их сопровождали зеленоватые вспышки. Лепорелло протянул Дон Хуану руку:

– Вы и вправду желаете попасть на небеса?

– Я желаю перешагнуть сей порог. Вопреки всему! Вперед!

– Вы первый, сеньор.

– Хоть ты и бес, но ты мой слуга, и командую здесь я. Иначе вместе нам не быть. Ступай вперед!

Лепорелло кивнул в знак согласия:

– Воля ваша, сеньор.

Он шагнул в пустоту. Дон Хуан последовал за ним. Зеркало захлопнулось, и тотчас быстро упал занавес.

4. В зале по-прежнему царила темнота, и в воздухе – наверно, чтобы заполнить паузу, – снова замелькали дурацкие огни. Я искоса взглянул на Соню. Она сидела, опустив голову на грудь и скрестив руки. Я не отважился окликнуть ее, да и не мог бы сказать ничего путного, потому что в этот миг в голове у меня роились критические замечания по поводу того, что я только что увидал. Постановка показалась мне слишком примитивной. Череда сцен – в каждой по два персонажа, сцены, правда, умело связаны меж собой, но происходившее было не слишком понятно тем, кто не знал предыстории. Цирковые трюки Лепорелло выглядели наивными, а уж выдумка с зеркалом – и вовсе не оригинальной, нечто подобное встречалось у Кокто. Драма утратила для меня малейший эстетический интерес, хотя, признаюсь, меня волновали развитие сюжета и особенно развязка, но волновали так, как консьержку захватывает роман с продолжением, от которого она не может оторваться.

Пауза оказалась короткой. Теперь сцена представляла собой сад, все тонуло в зелени, сзади тянулась цепочка кипарисов, а посредине возвышалась большая белая статуя. Именно статуя и была, вне всякого сомнения, на сцене главной. Поставили ее спиной к зрителям, и она напоминала мраморно-белое пламя, оттого что была какой-то перекрученной и нелепо выгнутой: на перекошенном пьедестале высилась завернутая в плащ фигура, и было похоже, что над ней пронесся ураган. Изображенный в камне мужчина в одной руке держал шляпу, другой схватился за шпагу, вроде как собираясь вынуть ее из ножен. Тело его словно корчилось в судорогах: ноги были широко расставлены, колени полусогнуты – он собирался не то прыгнуть, не то кинуться бежать; венчала статую огромная голова с буйной гривой.

В задней части пьедестала, той, что была видна зрителям, темнел квадрат двери – единственная четкая фигура в царстве ломаных линий.

На сцене никого не было. За сценой заливалась скрипка. Сквозь зеленый свет вдруг пробился белый луч, сделав статую еще белее. Но уже через несколько секунд луч погас, и сцена снова потонула в зеленоватой дымке. Сзади чернели кипарисы, и даже казалось, будто они мерно покачиваются. За ними, по поверхности голубой циклорамы беспорядочно плыли белесые облака.

Сначала появился Лепорелло. Он, словно дозорный, придирчиво осмотрел все вокруг. Потом повернулся к левой кулисе и позвал:

– Дон Хуан! Сюда! Это здесь, – и застыл в центре сцены.

Вышел Дон Хуан и огляделся по сторонам:

– Где-то здесь должен быть мой дом, не правда ли?

– Да, хозяин. Вон там, на вершине холма.

Дон Хуан, повернувшись к публике, вытянул руку и указал в глубь зала:

– А вон и Гвадалквивир.

– Как красиво, правда? Серебряная лента…

– Не говори пошлостей. Красоты реки не передать бесовской метафорой.

– Признаю: мое литературное образование не идет ни в какое сравнение с вашим. Мне просто хотелось повыразительней сказать, как красива река.

– О чем ты теперь и сказал.

– И этого довольно?

– Для меня – даже с избытком. Разве ты не знаешь, что слова мешают? Они были лишними и в тот вечер, когда именно здесь, на этом самом месте, все началось. Одно-единственное слово разрушило бы чары и вернуло меня в мир, но Бог и Мироздание промолчали. Допустим, тем вечером, когда я обнажил руку и только собирался погрузить ее в реку, Командор позвал бы меня, чтобы сообщить, что обнаружил в зале канделябры, которые стоили столько-то дукатов… Чары разбились бы, и душа моя, не познав откровения, вступила бы в царствие обыденности. Тебе не кажется, что именно в тот миг родился Дон Хуан и я своей же рукой убил бесконечное число возможных персонажей?

– Как раз тех, что не были Дон Хуаном.

– Ты уверен?

– Жить, сеньор, – значит усеивать свой путь трупами. Порой же труп оказывается и твоим собственным. Но чаще – это только карикатуры, хотя иногда и довольно близкие к оригиналу. Обычно в такой борьбе выживает сильнейший, и нет нужды оплакивать мертвых. Подумайте только: вы могли бы жениться на Эльвире, были бы теперь отцом семерых детишек и – кто знает? – сделались бы пугалом под стать свекру, хоть и малость поумней. Так что пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

– Но если они не до конца мертвы? Ведь в любой момент кто-то из них может воскреснуть. В тот вечер, в ту ночь, например, я крепко-накрепко затворил свое сердце для чувств. А ты уверен, что я снова не полюблю?

– Ностальгия?

– Нет, сомнение. А ежели я ошибся?

– Разве не вы говорили мне дней тому несколько назад, что небо лишило вас раскаяния? Неужто что-то переменилось?

– Нет, небеса по-прежнему молчат, а сердце мое покойно. Сомнения порождаются рассудком. Ведь они должны присутствовать, хотя бы ради соблюдения диалектического равновесия. И ты-то знаешь, что я никогда не исключал возможности собственной ошибки, не исключал, что наступит день, когда мне придется воскресить один из своих трупов, может и труп святого. Сегодня я наконец узнаю это.

– Вы надеетесь, что сегодня ночью небеса заговорят?

– Но ради этого ты и привел меня сюда…

– Только постучать во врата рая должны вы сами.

За сценой послышались причитания, потом появилась деревенская женщина с ребенком на руках:

– Умирает! Мой сыночек умирает! Спаси его! Сделай милость! Он умирает! – Она запуталась в плаще Дон Хуана и остановилась, глядя на него. – Ее нет?

– Кого ты ищешь? – спросил Лепорелло.

– Святую! Ведь умирает мой сыночек! Где же Мариана?

Лепорелло указал ей на дверь в пьедестале:

– Она живет там.

Женщина кинулась к решетке, огораживающей статую:

– Пресвятая Дева Мария! Спаси моего сыночка, Мариана, будь милостива! Спаси моего сыночка!

Дверь открылась. Стала видна белая стена с грубым Распятием, дрожащий огонек свечи. Проем заслонила фигура в монашеском одеянии. Женщина упала на колени:

– Мариана! Благословенная раба Божия! Наложи свои руки на моего сына, ведь он умирает!

Мариана приблизилась к решетке. Протянула руки к просительнице:

– Почему ты пришла ко мне? Только Господь посылает нам жизнь и смерть!

– Господь дал тебе особую силу! Не отнимай у меня моего сыночка!

– Давай вместе помолимся Богу. Дай мне ребенка. А теперь повторяй за мной: «Господь, ты, спасший дщерь…»

– Господь, ты, спасший дщерь…

– будь милосерден к невинному младенцу…

– будь милосерден к невинному младенцу…

– и яви свою волю…

– и яви свою волю…

– на веки веков…

– на веки веков…

– Аминь.

– Аминь.

Они принялись молиться. Потом Мариана вернула младенца матери:

– Ступай домой и жди милости Божией.

Женщина удалилась с радостными криками, а Мариана осталась стоять у решетки. Потом опустилась на колени и запела:

– «Benedicite omnia Domini, Domino…»

Лепорелло и Дон Хуан наблюдали сцену, стоя в стороне. Лепорелло повернулся к Мариане спиной:

– Я страдаю, хозяин. От власти и славы Другого, как вы можете догадаться, у меня переворачивается нутро…

– А меня это полнит гордостью. Он – мой противник, и в Его величии я обретаю собственное величие. Пусть все творения Господни благословляют Всевышнего! Пусть поют гимны и получается грандиозно, как того и заслуживает Господь. Я ведь тоже в своем роде молитва и славлю Господа. Но дай мне послушать Мариану.

– Хотите, я заговорю с ней?

– Нет. Я сам.

– А вы не испытываете гордости оттого, что ваша жена – святая?

– Ты же знаешь, обычно я не похваляюсь своими делами.

– Но никогда нельзя знать заранее, чем все закончится. Никто этого не знает.

– Никто. Даже дьявол.

– Там внизу, сеньор, мы приучены к скромности, а еще – и это главное – к осторожности. Мы никогда не строим иллюзий. Вот вам пример – дело, которое нас с вами живо занимает, ведь я знать не знаю, спасется мой клиент или погубит душу.

– Понимаю. Но ведь и я сам этого не ведаю.

– То-то и бесит меня в Другом: вечно он знает все наперед. Несносная привилегия, которую преисподняя много раз оспаривала.

– Замолчи! Кажется, она кончила молиться.

Мариана поднялась и направилась обратно в свою келью. Дон Хуан подбежал к решетке:

– Мариана!

Она замерла. Дон Хуан собрался было перепрыгнуть через загородку.

– Стой! Сюда нельзя! Мой муж убьет вас! Кто вы?

– Ты не узнаешь меня?

– Слишком темно.

Дон Хуан повернулся к Лепорелло:

– Ты слыхал?

– Да, хозяин! Я тоже кое-что умею… Вот…

Неожиданно луч лунного света упал на лицо Дон Хуана. Мариана подошла и взглянула на него:

– Простите, сеньор. Я не помню вас.

Лепорелло хихикнул в темноте.

– Можно погасить, хозяин?

Дон Хуан отступил. Мариана, опершись на решетку, спросила:

– Что привело вас сюда?

– Я хотел… – Голос Дон Хуана дрожал, он снова приблизился к ней. – А мужа своего ты помнишь?

– Дон Хуана! Как же мне его не помнить! Сколько уж лет я молюсь за него! Час за часом, день за днем, год за годом. Он уехал давным-давно, но скоро вернется. Он мне так обещал, понятно? А он никогда не лгал. Однажды вечером он вернется.

– А лицо его ты помнишь?

– Лицо? Конечно! Как же мне его не помнить! Он очень красив. У него такие глаза, словно они сверкают из глубины облака. На рассвете, когда уходит луна, я гляжу на небеса, и он – там.

– Я знаком с твоим мужем.

– Скоро ли он вернется? Скажите мне, умоляю! Я боюсь умереть, не дождавшись его. Я, верно, уже состарилась.

– Думаю, он скоро вернется.

– И он счастлив вдали от меня?

– Нет, никогда он не был счастлив.

– Если случится вам увидать моего мужа, сеньор, передайте, что я люблю его.

– Нет, я его не увижу, но в Севилье есть один человек, который встретится с ним очень скоро. Я пришел от него. Он передал тебе поклон.

– От моего супруга? Что он говорит? Он заберет меня с собой?

– Вероятно, но утверждать не берусь. Этот человек хочет видеть тебя.

– Почему же он не здесь?

– Он послал меня к тебе и просил сказать: сегодня вечером он приглашает на ужин всех друзей Дон Хуана и хочет, чтобы ты тоже была там.

– Мне стыдно, сеньор. У меня нет другого платья, кроме этого, и я босая.

– Он пришлет тебе самое красивое платье в Севилье.

– Нет, этому не бывать. Самым красивым было платье, которое подарил мне Дон Хуан, когда венчался со мной.

– Тогда он пришлет тебе то самое платье.

– Ах, какая радость! Я возблагодарю Господа… Хотите помолимся вместе?

– Нет. Твоя радость принадлежит только тебе. Мои слова помешают твоим долететь до небес. Ступай в свою келью и жди. Через час…

– До той поры я стану молиться. Храни вас Господь.

– Это то, что больше всего мне нужно.

Мариана убежала в келью и заперла за собой дверь. Лунный луч, сотворенный Лепорелло, погас. Дон Хуан все так же стоял у решетки. Лепорелло приблизился к нему:

– Да, сеньор, это тяжкий удар, но тому есть свое объяснение. Прошло столько лет, и годы оставили след на вашем лице. Нет, вы не постарели, но что-то изменилось, тут сомнений нет.

– Даже будь мое лицо прежним, она не узнала бы меня. Она хранит в душе облик своего Дон Хуана и столько думала о нем, что он преобразился.

– Вы приведете ее на сегодняшний праздник?

– Будет естественно, если я встречу гостей вместе с супругой.

– Только поэтому?

– Нет, ведь она может еще и выступить свидетелем защиты с моей стороны.

– А вы уверены, что сегодня свершится суд над вами?

– Ты сам намекнул мне на это.

– И вы покоритесь?

– Я принимаю вещи такими, каковы они есть, если не в моих силах изменить их.

– Но вы явились в Севилью не для того, чтобы умирать.

– Я явился сюда, чтобы докричаться наконец до небес, и не нахожу ответа. Твоя волшебная дверь до сих пор ничего мне не дала. Попасть сюда можно было и через обычную. Пошли-ка домой.

– А вы не хотите прежде повидаться со старым другом?

– Друзья наводят на меня тоску.

– Но этот теперь так близко, что было бы невежливо не поздороваться с ним. Глядите.

Луч белого света упал на памятник, и статуя начала поворачиваться на своем пьедестале, словно глиняный кувшин под руками гончара. Дон Хуан сперва опешил от неожиданности, а потом принялся громко хохотать:

– Дон Гонсало! Славный дон Гонсало! Скульптор, изваявший эту статую, был гением! Ты хорошенько разглядел ее, Лепорелло?

– Гляжу, гляжу и не перестаю дивиться. Прямо живой Командор.

– Нет, это портрет его души! Такой она и была. Чванливая, перекошенная, пустая! Ничего, кроме позы и жестов! Добрый вечер, дружище!

– Хозяин, не шутите так! Он ведь может и ответить.

– И отлично!.. Тогда я смогу отправить с ним послание в тот мир.

– Так вот ради чего вы сюда пожаловали!

– Может и так, подходящего посыльного у меня под рукой не нашлось. Ведь ты…

– Мне, хозяин, до завершения дела появление там заказано. А вот Командор, будь это в его власти, взялся бы доставить послание, я уверен. Ему лишь бы поважничать…

– Взгляни-ка на него. Он похож на посла, оскорбленного нарушением протокола. Словно, когда он входил в преисподнюю, ему пришлось пропустить вперед торговца тканями.

– А какое же послание вы хотели бы отправить туда, сеньор?

Дон Хуан на миг смешался:

– Знаешь, а ведь я и сам толком не знаю. Потому что те, кто сердцем вопрошает иной мир, довольствуются вопросом: существует ли Бог и вправду ли мы бессмертны. Но я таких сомнений никогда не имел.

– Тогда, хозяин, любой ваш вопрос окажется праздным.

– И все же я хотел бы спросить Господа: почему в сердце моем нет любви к Нему. И ответ пригодился бы большинству людей, ведь они тоже не любят Его.

– Так на этот вопрос вы и сами в силах ответить.

– Как и на все прочие, Лепорелло, почти на все. Тайны Божии столь сокровенны, что мы, люди, не ведаем даже об их существовании, и они не могут тревожить нас. А на то, что Бог не таит для себя одного, мы мало-помалу и сами станем находить ответы.

– Итак, от дона Гонсало нам проку немного.

Дон Хуан на мгновение задумался:

– Как знать. На самом-то деле величие заданному Богу вопросу придает не суть вопроса, а факт вопрошания. Само по себе это кощунство, особенно если вопрошающее сердце не опечалено и человек вроде меня спрашивает по чистой прихоти.

– Вот вам и способ постучаться в небесные врата.

– Да. Но что я спрошу? Ведь одно дело дерзкая выходка – на нее я всегда готов, а совсем другое – глупость, вот чего я страшусь. Я хотел бы выглядеть в лучшем свете – то есть задать уместный вопрос. Например когда я умру?

– И вы полагаете, небеса ответят вам?

– А я на это и не надеюсь. Я же сказал тебе, что это пустая формальность. Нужно воспользоваться случаем.

– Так воспользуйтесь!

– Что ты имеешь в виду?

– Окликните Командора.

Дон Хуан повернулся к Лепорелло и схватил его за плечи:

– Ты насмехаешься надо мной?

– Разве я посмел бы, хозяин! Окликните Командора. Иль боитесь?

Дон Хуан долго не сводил с Лепорелло глаз, потом отошел от него с надменной усмешкой:

– А разве не надо произносить какие-то заклинания? Ты не должен очертить круги или призвать дьявола?

– Я призываю себя самого, этого вполне довольно.

– Ах да…

– Ну же, решайтесь…

Дон Хуан снял с головы шляпу и низко поклонился статуе:

– Приветствую вас, дон Гонсало!

Тут мрамор задрожал и изнутри пробился грохочущий голос. Кипарисы у задней стены заволновались, а белесые облачка потемнели.

– Что за безумец отваживается… Что за нечестивец стучит во врата загробного мира?

– Дон Хуан Тенорио.

Статуя опять замерла. Будь это в ее власти, она бы в страхе отступила назад. Фигура отбросила шпагу и уронила шляпу, которая ударилась о землю с грохотом камнепада.

– Я – Дон Хуан. Вы помните меня? Сын дона Педро. Тот богач, которого вы намеревались обобрать.

– Тот, кто вероломно убил меня!

– Не будем преувеличивать, дон Гонсало. В руках у вас была шпага, как и нынче. Если вы не сумели воспользоваться ею…

– Моя шпага слыла непобедимой! Ты мог убить меня лишь ударом в спину!

– Вам известно, как все было на самом деле, так что оставим споры. И прошу вас, говорите потише. В вечерней тишине ваш голос кажется ослиным ревом.

– Я говорю так, как мне угодно! И коли сам Господь не запретил мне это, тебе и подавно не дано такого права! На небесах мой голос считается одним из лучших, и когда надо пропеть соло, бегут за мной.

– Не лгите, Командор, вы не на небесах.

– Как это не на небесах? А куда еще, по-твоему, может попасть дон Гонсало де Ульоа? На самые что ни на есть небеса, самые высокие, поближе к Богу, согласно моим достоинствам и моим титулам.

Дон Хуан отвесил новый поклон:

– Что ж, очень жаль. Я предполагал побеседовать с вами подольше. В преисподней у меня, скорей всего, есть друзья, и я хотел порасспросить вас о них. И даже выслушать ваши советы. Ведь не исключено, что и я окажусь в аду. Но раз вы на небесах…

Он повернулся к Лепорелло и сказал с показным смирением:

– Мы зря потеряли время. Командор спас свою душу.

– А вы спросите его, почему он стоит там, наверху.

Дон Хуан снова обратился к статуе:

– Мой друг, а он большой специалист по загробным делам, велит мне спросить, как вас занесло туда, наверх?

– Это большая привилегия. На небесах мне позволяют время от времени отлучаться, чтобы я мог послушать хвалы, которые живые воздают моей памяти.

– И вам это нравится?

– Это часть дарованного мне блаженства.

Лепорелло прошептал на ухо Дон Хуану:

– Смерть не изменила его, хозяин. Он будет врать до Судного дня.

– А может, это часть кары, и тогда…

– Нужно смириться.

Статуя там, наверху, пришла в волнение:

– Ладно, для чего ты звал меня? Только чтобы сказать, какой у меня противный голос?

– Всегда приятно приветствовать старых друзей, особенно в местах, связанных с общими воспоминаниями. Хотя дело не в том. Я пришел пригласить вас на ужин. Но если вы будете упорствовать и лгать, откажусь от затеи.

– Я – сама честность!

– Да, только вы ведь не на небесах!

– Небеса для меня – вот эта величественная статуя, которая так совершенно передает мой облик.

– Но числитесь вы по адскому ведомству.

– Правда ваша, хоть я там и на особом положении. Да и не совсем понятны резоны, по каким они меня туда поместили. Случилась ошибка. Когда я собирался пройти райские врата, меня не пропустили – по их мнению, я надел чужую личину. Это я-то, который всегда оставался только самим собой.

– И хорошо вам там, наверху?

– Очень уж скучно. Тут нет никаких развлечений. К тому же ласточки пачкают мне нос и дети смеются над моей позой. А мрамор такой холодный! У меня острый ревматизм.

– А хотелось бы вам получить короткий отпуск?

– Хоть бы ноги размять чуть-чуть!..

– Тогда милости прошу нынче вечером в мой дом. Я устраиваю ужин для друзей, вы ведь были из их числа… А если позволит время, устроим партию в семь с половиной, помнится, вы слыли большим любителем…

– Партию? А на что мы могли бы сыграть? Ведь у меня ничего нет…

– Зато у меня есть жизнь. Ну-ка вообразите: вы являетесь в преисподнюю с моей душой в кармане! Думаете, вас за это не похвалят?

– Пожалуй, но я не слишком уверен. На ту публику ни в чем нельзя положиться.

– Значит, вы попали в подходящее для вас место. Итак, я жду вас в десять. Но с одним условием. Вы спросите у небес, когда мне суждено умереть.

Командор вздрогнул:

– Знаешь, чего ты от меня требуешь, мальчик? Это ведь оскорбление Богу.

– Я уже не мальчик и отлично знаю, что это и впрямь оскорбление Ему. Но не думаю, что вас это пугает, ведь вы всю жизнь оскорбляли Его.

– Но совсем иначе – исподтишка. Я всегда соблюдал приличия.

– Вот и обставьте все поприличнее. Напустите на себя побольше важности, когда станете беседовать с Господом и расспрашивать Его о жизни и смерти.

Командор наклонился к Дон Хуану:

– А так ли тебе это нужно? Ведь остаток жизни твоей будет омрачен. Жизнь можно вынести, если мы не знаем, когда умрем… Тогда нам удается забыть, что мы смертны!

– Нет, я никогда об этом не забывал.

– А теперь вообрази, что небо откажет мне в ответе.

– Думаю, так оно и будет. Поглядим!

Статуя подняла руку к голове и почесала затылок:

– Что-то я тебя не пойму.

– Сумели бы понять меня вовремя, не стояли бы тут теперь. Ладно, займитесь формальностями и не забудьте мое поручение. Значит, условились: в десять.

Понемногу статуя обрела прежний воинственный вид и застыла в неподвижности. Вдруг она промолвила:

– Мне будто чего-то не хватает.

Лепорелло ответил:

– Шляпы! Не волнуйтесь. Я вам ее брошу.

– Но разве при падении она не разбилась?

Лепорелло метнул шляпу вверх. Командор поймал ее на лету.

– Ага, теперь другое дело. Кабальеро без шляпы не совсем кабальеро.

И он застыл. Дон Хуан и Лепорелло громко рассмеялись. Занавес упал под раскаты их хохота.

5. А я был в бешенстве. Я обожал хороший театр и поэтому не мог смириться с этим дешевым кривляньем. Теперь мне больше всего хотелось подняться на подмостки и прокричать в зал, что нельзя же так издеваться над самой возвышенной сценой в мировом театре. Я бы прочел им пятую картину из пьесы Соррильи, которую с первого раза запомнил наизусть – каждое слово. А то, что мы теперь смотрели, напоминало пародию на нее.

Именно так я бы и поступил, если бы не опасался Лепорелло. Да, я боялся его, боялся, что одна его случайная реплика, один жест могут сделать меня посмешищем в глазах публики. Вот почему, пока сцена пребывала во мраке, я спокойненько сидел в своем кресле. Я даже не отваживался взглянуть на Соню. Едва ли не забыл об ее соседстве. Все новые и все более резкие реплики рождались в моей голове. Я выстроил из них пьедестал, встав на который делался выше драматурга, написавшего такой текст. Может, драматургом был Лепорелло, может, сам Дон Хуан.

На сцену вернулись декорации первого акта. Горели свечи. Где-то далеко башенные часы пробили девять, и тотчас по залу разнеслось пение скрипок. Сцену пересек незнакомый слуга, он отворил дверь. Один за другим вошли музыканты. Они были в масках и играли на ходу. Их было пятеро. Следом вошел шестой персонаж, тоже в маске. Он нес ноты и пюпитры. По сигналу первой скрипки маленький оркестр прекратил играть.

– Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио? – спросил скрипач металлическим голосом и очень громко.

– Да, здесь.

– Мы музыканты.

– Да уж вижу. И незачем так кричать. Слух у меня хороший.

– А я глухой! Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио?

– Да! – взвизгнул слуга.

– Так известите его, что явились музыканты.

– Он ожидал вас. Проходите и поужинайте, пока не собрались гости.

– Вы говорите, чтобы мы шли ужинать?

– Да, именно это я и сказал.

– А! Хорошо! – Он повернулся к своим товарищам. – Вы сами слыхали, ребята! Сначала – хорошенько подкрепиться, это главное. А искусство – потом. Инструменты оставьте вон там. В том углу, все вместе, чтоб никто не тронул.

– Я побуду здесь и присмотрю за ними, – сказал тот, что принес пюпитры.

По голосу и округлости бедер легко было узнать Эльвиру.

Музыканты гуськом двинулись во внутренние покои, слуга последовал за ними. Оставшись одна, Эльвира подбежала сперва к одной кулисе, затем к другой, словно проверяя, нет ли кого поблизости. Потом, встав посреди сцены, спела свою арию, напоминавшую фадо:

– Зачем терзает меня Судьба? Который из демонов влечет мое сердце в дом моего врага? И теперь, когда я здесь, отчего так дрожат мои ноги, отчего скована страхом моя решимость? Я хочу отомстить, а душа моя млеет, я хочу умереть, но дух мой слишком слаб. Страсть моя соткана из противоречий, они разрывают мне душу. Люблю? Ненавижу? Люблю и ненавижу разом! Я хочу целовать его, искусать ему губы и поцелуями поймать его последний вздох. А потом умереть в его объятиях – сделать в смерти своим. Мы умрем вдвоем, и пусть нас похоронят вместе, чтобы прах наш смешался в один – в один слой грязи. О Господи! Из мутного ненастья греха моего молю Тебя, помоги! Но как Ты поможешь мне, если задуманное мною – грех? Я взываю к Тебе – вот еще одно противоречие. Ведь мое истерзанное сердце должно взывать к силам преисподней. Сатана, помоги мне! Возьми мою душу и помоги отомстить! Но прежде устрой так, чтобы мы любили друг друга…

Она застыла, воздев руки, как менада, и свет на сцене слегка побагровел. Вдруг зеркало резко распахнулось, и в раме появилась статуя Командора. На белом мраморе играли красноватые отблески. Эльвира отступила на несколько шагов, поднесла руки к щекам и вскрикнула:

– Боже!

Командор шагнул на сцену. Зеркало медленно закрылось. Дон Гонсало с усилием сделал несколько шагов. Поднес руку козырьком к глазам и оглядел публику. Потом увидал Эльвиру, приблизился к ней и сказал очень тихо:

– Не стоило бы при мне упоминать имя Божие! Мы не очень ладим меж собой. Здесь ли живет Дон Хуан Тенорио?

– Да, это его дом, Командор.

– Ты узнал меня? Благодарю, благодарю! Не ждал, ведь я отсутствовал так долго. Шестнадцать лет, не меньше, а может, и семнадцать. Слишком большой срок, чтобы забывчивый мир еще помнил о таком человеке, как я. Ты слуга Дон Хуана? Ты ждал меня?

Эльвира шагнула ему навстречу:

– Я Эльвира де Ульоа, дочь твоя.

Белый плащ дона Гонсало тяжелым пламенем взмыл вверх. Он отставил одну ногу назад и воздел руки:

– Как? Моя дочь Эльвира? Сам дьявол устроил нашу встречу! Я должен, должен убить тебя, я не могу даровать тебе ни дня жизни. Ты растоптала честь мою, ты испачкала грязью мое чистое имя. Приготовься же к смерти!

– За что, отец? Твоей чести я ущерба не нанесла…

– Не лги! В ушах моих еще звучат его бесстыдные слова: «Нынче ночью я буду в спальне твоей дочери!» Вот что он крикнул или что-то в том же роде. А потом он убил меня, а значит, соблазнил тебя. Этот человек от задуманного не отступает.

– Ты ошибаешься, отец, – печально ответила Эльвира. – Он убил тебя, но со мною не был.

Командор приосанился и с уважением посмотрел на Эльвиру:

– Ты сумела устоять? Ты показала этому негодяю, как дочь Ульоа умеет хранить честь отца? Так, дочка, так! Иди, я обниму тебя!

– Нет, отец! Я ждала его. И упала в его объятия, и он поцеловал меня, а потом убежал.

– Говоришь, он поцеловал тебя?

– Да, в губы.

– С твоего согласия?

– Да, я желала этого всей душой.

– Значит, был всего лишь один поцелуй. Правда, поцелуй добровольный. За это не убивают, но заточение ты, безусловно, заслужила. Так что придется тебе остаток жизни провести в монастыре.

– Зачем, отец? Об этом знаем лишь мы трое и больше никто. Да и сколько времени прошло!

– Но ведь надо блюсти видимость, формальности. Честь, как тебе известно, это вопрос формальный. Все зависит от того, каким манером что-то делается, и ты либо лишаешься чести, либо, напротив, украшаешь ее новыми заслугами.

– Тогда скажи мне, отец, каким манером убить мне Дон Хуана, чтобы спасти свою честь?

– Убить, говоришь?

– Для этого я здесь. Я должна убить его, чтобы жить дальше, но после смерти его жить я больше не захочу.

– Что за глупости! Коли он не лишил тебя чести, зачем убивать его? Один-единственный поцелуй, рассуждая здраво, бесчестия не несет. Хватило бы и крепкой пощечины…

– Я люблю его, а он мною пренебрегает.

– Это может быть причиной, но не основанием. Честь опирается на основания, живет ими, а без них гибнет. Честь – понятие исключительно рассудочное и держится на силлогизмах, и доступна она лишь тем, у кого голова правильно сидит на плечах. Давай-ка взглянем на твой случай с позиций здравого смысла: если бы Дон Хуан бросил тебя, совершив насилие – предположим, – и у тебя не было бы ни отца, ни брата, призванных отомстить, ты могла бы и даже должна была бы убить его. А потом я убил бы тебя, потому что смерть Дон Хуана смывала пятно с дочери, но не с отца. Здесь же случай иной…

– Да, мой случай иной. Я – женщина, чьи надежды и ожидания были обмануты: он поманил меня, разбередил желания и покинул – вот самая жестокая насмешка, на нее способен насмешник, лишенный души. Разве ты считаешь, что этого мало для мести? Тогда я отвергаю твой кодекс чести и остаюсь с моими обидами. Я лишу его жизни – преступление это я выносила в сердце и нынче готова разрешиться от бремени. Я совершу убийство, ведь я стала воплощением преступления – и слова мои, и воздух, которым дышит моя грудь… Я убью его, иначе внутренняя сила разорвет меня на части.

Дон Гонсало слушал ее в изумлении, легко покачивая головой. Когда Эльвира кончила, он вышел на просцениум, чтобы исполнить свою арию:

– Мое отцовское сердце, хоть и стало теперь хладным мрамором, растрогано; но мое положение, моя незапятнанная… Да, незапятнанная, безупречная репутация… Я не должен поддаваться чувствам. И все же я восхищаюсь мужеством дочери и благодарю небеса за то, что с кровью она унаследовала и лучшие черты нашего рода. Она тоже Ульоа! Так вот: отдав дань чувствам, взглянем на положение дел бесстрастно. Эльвира может убить его, а может и не убивать. В первом случае ее заточат в темницу, ибо судьи никогда не прощали преступлений, совершенных на любовной почве, и хотя дурная слава жертвы послужит смягчающим обстоятельством, нескольких лет неволи ей не избежать. А если не убьет? Если не убьет, репутация ее изрядно пострадает, ибо преступление возвеличивает, а вот задуманное, но не совершенное преступление делает человека посмешищем. Кроме того, все складывается таким образом, что чья-то смерть просто необходима… Не для того же вытянули меня из преисподней, чтобы я посидел на дружеской пирушке. Мое присутствие в этом доме возвещает трагическую развязку, которая станет и развязкой вполне логической, потому что типы, подобные Дон Хуану, не могут закончить свои дни тихо и мирно – в собственной постели. Кто с мечом пришел, тот от меча и погибнет! Око за око, зуб за зуб! Так что вывод один: смерть его неизбежна, только надо извлечь из всего этого какой-никакой прок.

Он с задумчивым видом сделал несколько шагов и застыл в дальнем конце сцены. Эльвира следила за ним глазами, чутко прислушиваясь к его словам.

– Дон Хуан дал мне поручение, но я не сумел его выполнить. Вот уж полчаса, как ношусь я по звездным высям, взывая к небесам, но небеса молчат. Мне придется признаться, что там не считаются со мной, что вопли мои затерялись на эфирных пустошах, а это подпортит мою репутацию. Потому что такой человек, как я, если он является с того света, должен непременно изрекать что-нибудь ужасное, его слова должны разить, словно огненные молнии. Скажем, так: «Небеса велели мне сообщить тебе, Дон Хуан, что ты умрешь завтра, и пощады тебе не будет». Или что-то в том же роде, но очень жуткое. – Он провел рукой по лбу. – Придумал! – Мраморный палец указал на Эльвиру. – Ты готова убить его?

– А ты все еще сомневаешься?

– Сегодня же ночью?

– Непременно!

– Вот и выход! Я возвещу ему близкую смерть, словно передавая волю небес, скажу, что умрет он нынче же ночью, – и честь моя будет спасена. Да! Для Дон Хуана я останусь человеком, которому небеса поверяют свои тайные замыслы, которого вводят в курс небесных расчетов. Послушай, Эльвира! А ты можешь поклясться, что рука твоя не дрогнет?

– Не знаю, отец. Может, когда кинжал будет направлен в цель, рука моя и дрогнет.

– По крайней мере, ты можешь дать мне слово, что, дрогнувшей рукой иль твердой, вонзишь в него клинок?

– Если только Дон Хуан не переменит решения…

Командор заломил руки:

– Нет, женщины способны любого вывести из себя! Стоит Дон Хуану улыбнуться – и все летит к черту! А мне нужен определенный ответ, я должен знать, на что мне полагаться!

– Вот мой ответ: если Дон Хуан не согласится обольстить меня, я убью его.

– Будем надеяться, что Дон Хуан не меняет своих решений. Он человек слова. Но учти, ты должна занести над ним кинжал лишь после того, как я со всей торжественностью возвещу, что пришел час его смерти.

– Ладно.

– И еще помни: ловкий адвокат сумеет защитить тебя перед любым судом, доказав, что ты стала орудием Божественной мести.

– Я больше полагаюсь на свою маску, она поможет мне скрыться. Во время карнавала маска позволяет совершать убийство без особого риска.

– Убийство!.. Забудь это слово. Дон Хуан примет от тебя смерть – и это будет актом возмездия. Ты отомстишь за гибель отца.

Эльвира покачала головой:

– О твоей гибели я успела позабыть, да и не слишком тогда горевала. Разве ты не помнишь, отец, что я не любила тебя? Тебе нравилось поглаживать мои плечи, и это вызывало у меня омерзение.

Дон Гонсало зарычал так, что закачались декорации. Но он быстро успокоился и словно нехотя спросил:

– Так ты догадалась?

– Все кругом догадались. А я тогда думала, что, если бы другой мужчина ласкал меня так же, как ты, это было бы мне приятно.

Командор зашептал ей на ухо:

– Я был влюблен в тебя, за это меня и отправили в ад. Никому не говори, но на самом деле только за это. Остальное мне бы простили. Знала бы ты, дочка, сколько стариков погубили так же свою душу! Кровосмешение происходит гораздо чаще, чем ты думаешь. Есть отцы, которые попали в преисподнюю из-за того, что целовали дочерей за ушком, или за то, что подглядывали в замочную скважину, когда те одевались, или за то, что совершенно невинно щипали их. Но главным образом в ад попадают те, кто убил любовников своих дочерей, якобы защищая их честь, а по правде-то – из ревности. Ах, дочь моя, в аду все всплывает наружу! – Он положил руку Эльвире на плечо, потом прижал ее к своей мраморной груди. – Как мне хотелось бы погладить твою шею… и чуть ниже!..

– Уймись!

– Не бойся! Теперь-то руки у меня каменные – и ничего не чувствуют… А грудь твоя закрыта глухим воротником… Но лицо твое все так же прекрасно. Зато когда ты умрешь, в аду я смогу любить тебя безнаказанно. Там прощаются любые грехи.

– И в аду я буду любить Дон Хуана.

– Ладно, все так говорят, а сами развлекаются с первым встречным. Разве что Дон Хуан тоже попадет в преисподнюю… Что ж, мне придется терпеть и эту муку – смотреть на вашу любовь? Одна надежда, что твой Дон Хуан и на том свете откажет тебе в любви! А теперь пойдем отсюда! До ужина осталось полчаса.

– Я спрячусь где-нибудь здесь.

– А почему ты не желаешь побыть с отцом? За эти полчаса мы могли бы прогуляться меж звездами. Это так забавно. Ну же! – Он отворил дверь-зеркало и показал Эльвире дорогу в пустоту. Эльвира заколебалась.

– Я хотела бы узнать, что здесь произойдет.

– Да лучшего укрытия ты не найдешь! Мы будем все видеть, а нас никто не заметит.

Эльвира пожала плечами и медленно перешагнула порог Зазеркалья. Дон Гонсало последовал за ней и закрыл зеркало за собой. Возникла пауза. Башенные часы пробили четыре. Сцену залил естественный дневной свет. Тут распахнулась левая дверь и появился Лепорелло. Не закрывая двери, он застыл в низком поклоне. Следом вошла Мариана. На ней был черный плащ с капюшоном.

– Вот мы и добрались.

Мариана огляделась:

– Но ведь это дом Дон Хуана!

– Это дом, который вы покинули, чтобы принести покаяние, но он остается вашим.

– Меня выгнали отсюда те одержимые… Вы слыхали об этом?

– Да.

– Зачем вы привели меня сюда? Мне так тревожно. Ведь я поклялась не возвращаться в этот дом, пока в него не воротится мой муж. Так и вижу, как здесь бушует ярость, как мечутся все эти порядочные сеньоры, которые явились, чтобы увести от меня бедных девушек, а я хотела спасти их во славу Господа. Но коли супруга моего здесь нет, кто защитит меня?

– Здесь находится лучший друг вашего мужа, тот, что привез вам весточку, он не даст вас в обиду. Не желаете ли снять плащ? Вот зеркало, взгляните, как сидит на вас платье.

– Мне нет до этого дела. Красивой я хотела бы быть только для супруга. Но если он и дальше будет оставаться где-то далеко, вернувшись, он найдет меня старухой. Не правда ли?

Лепорелло мягко снял с нее плащ. На Мариане было великолепное, шитое золотом платье, волосы распущены по плечам.

– Взгляните в зеркало. Вы забыли это платье? Это ваш свадебный наряд.

Мариана закрыла лицо руками:

– Я боюсь!

– Успокойтесь. Вы стали еще красивей. Побудьте здесь. Я доложу о вашем прибытии.

Мариана осталась одна, она вышла на просцениум и встала с левой стороны, чтобы исполнить свою арию.

– Боже мой! – воскликнула она. – Почему в душе моей просыпаются былые страхи? Почему я слышу бесстыдную песнь тоски?

Но ария ее на этих словах и оборвалась – на сцену вышел Дон Хуан. Мариана услыхала его шаги. Она скрестила руки на груди и опустила голову.

– Сеньора!

Дон Хуан протянул ей руку. Чуть помешкав, Мариана робко подала ему свою, и Дон Хуан поцеловал эту руку.

– Где же мой супруг? Какую весть привезли вы от него?

Дон Хуан, не отпуская руки Марианы, заглянул ей в глаза:

– Ваш супруг далеко, и он любит вас.

– Зачем же он не едет?

– Ему не позволяет море. Стоит Дон Хуану сесть на корабль, как из пучины морской поднимаются ужасные чудовища.

– Море? Боже! – Мариана зарыдала. – Раз море не хочет этого, он никогда не воротится. Чудовища не знают пощады и никогда не умирают. А мне так нужно, чтобы он приехал!

– Он просил передать вам прядь своих волос. Свободной рукой Дон Хуан протянул Мариане медальон. Но она не сразу осмелилась принять его.

– Прядь его волос? Белокурая прядь! Разве Дон Хуан был светловолос? Ах, не могу припомнить! Столько времени прошло!.. – Внезапно Мариана отпрянула от Дон Хуана, схватив медальон. – Его волосы! Он посылает мне свои волосы! Словно посылает свое сердце!

– Да, но почему вы отняли от меня руку? Почему не хотите взглянуть мне в глаза? Разве вы не угадываете там глаз Дон Хуана?

Мариана снова протянула ему руку и наконец оторвала взгляд от медальона:

– Вот вам моя рука, коли желаете. А ваши глаза… Зачем вы так смотрите? Они не похожи на глаза Дон Хуана. Нет, никакого сходства… Но зачем вы так смотрите на меня?

– Просто смотрю.

– А мне нравится. Ваши глаза похожи на звезды. Две звезды, и я уже видала их однажды… Да, да… Однажды эти звезды смотрели на меня, как и теперь. Вы не помните, когда это было?

– Нет.

– И я не помню… Наверно, мне только показалось. Смотрите же на меня! Так хорошо, когда на тебя смотрят звезды!.. Словно внутри у меня что-то засветилось.

– А мои руки? Вам хочется, чтобы они обняли вас?

– Ваши руки?

Дон Хуан обнял ее и прижал к себе.

– Ваши руки!.. Да, мне нравится, нравится… Но зачем…

– Я хочу обнять вас еще крепче. Ваши губы…

Дон Хуан поцеловал ее. Мариана бессильно повисла на его руках, но губ своих не отвела, ответив на поцелуй. В зеркале появилось напудренное лицо дона Гонсало.

Занавес стремительно упал.

6. Но не более чем через минуту снова взмыл вверх. На сцене расположилась живописная группа, шесть человек в масках – по три с каждой стороны – встали у зеркала: архиепископ, коррехидор, капитан, председатель общества верховой езды, настоятель картезианского монастыря и главный судья. Все разряжены в пух и прах.

Перед ними, спиной к публике, стоял и что-то пылко объяснял им Командор. Поодаль, тоже не снимая маски, застыла Эльвира.

– Я видел, как он вошел! – вопил Командор. – И последовал за ним! Он взял ее на руки и понес в спальню, потом раздел и лег с ней в постель. Мариана – его жена, но она не знает, что обнимает собственного мужа. Так что Дон Хуан наставляет рога самому себе!

– Можно сказать, он воздает себе же по заслугам, – заметил коррехидор.

– Но я хочу вас спросить: не зазорно ли для нашей чести сесть за стол с рогоносцем? – спросил Капитан.

– Все зависит от точки зрения, – ответил архиепископ. – Психологически Дон Хуан сам себя украшает рогами, но с нравственной точки зрения он всего лишь выполняет свой супружеский долг. Время и место выбраны не слишком удачно, хотя надо иметь в виду и то, сколько лет они не виделись.

– Протестую, – подал голос главный судья. – Доведись мне разбирать это дело, я обвинил бы супругу в прелюбодеянии.

– Я вел речь не о ней. С ней все ясно: она позволила незнакомцу соблазнить себя.

– А я, – заявил капитан, – брошу в лицо Дон Хуану перчатку, как только он здесь появится. Если все было так, как рассказывает Командор, супругу винить не в чем – Дон Хуан ее загипнотизировал.

– Околдовал, – бросила Эльвира из своего угла.

– Какая же разница? – с вызовом спросил капитан.

– Не знаю. Но мне известна сила его взгляда. Вот уже двадцать лет ношу я в душе след от него…

Капитан решительно выбежал вперед и остановился перед Эльвирой:

– Объяснитесь, кабальеро! Если подозрения мои верны, один из нас здесь лишний. Я из тех, кто содомского греха рядом не потерпит, – добавил он гордо.

Эльвира устало сдернула маску:

– Я женщина.

Капитан в ответ чиркнул по полу перьями шляпы:

– Сеньора… Тысячу извинений… Мужской костюм ввел меня в заблуждение. – И, обернувшись к остальным, добавил: – Так как мы поступим?

Всадник указал на Командора:

– Мы могли бы составить трибунал, который рассмотрит дело и вынесет решение. Нас как раз столько, сколько нужно. Настоятель возьмет на себя защиту.

– Почему вы молчите, падре?

Картезианец поднес палец к губам, и архиепископ поспешил пояснить:

– Но он же картезианец и дал обет молчания. Если понадобится, я скажу за него.

– Где наш подсудимый? Не станем же мы разбирать его дело, если он так и будет оставаться в соседней комнате.

– Надо призвать его.

Дон Гонсало, который стоял все это время посреди сцены – плащ спущен с одного плеча, шпага касается пола, – поднял руки, призывая всеобщее внимание.

– Минуту, сеньоры, минуту! Ведь прежде чем мы учредим трибунал, надо решить один важный вопрос. Кто будет его главой?

Архиепископ и судья хором ответили:

– Я! Кто ж еще?

Они взглянули друг на друга, и в этом взгляде крылось извечное соперничество церкви и государства.

– Сеньор архиепископ, я главный судья, и в данном случае моя кандидатура подходит больше.

– Сеньор судья, я архиепископ и, куда бы ни попал, становлюсь первым.

Командор со смешком встал между ними:

– Ну? Я так и знал! Теперь мы затеем нескончаемый спор. А Дон Хуан меж тем своевольничает!

– Нет, я не отступлюсь, – в сердцах заявил судья. – Там, где речь идет о протоколе, суд будет непреклонен.

– А разве могу уступить я? Ведь даже после смерти я останусь архиепископом. Нет, не могу я совершить такой страшный грех.

– Сделаем иначе, – положил конец раздору Командор. – Пускай каждый из вас двоих займет свое место, а я сяду посередине. Я единственный умерший среди вас и покинул сей мир по вине Дон Хуана, что дает мне особые права. К тому же я – статуя, то есть существо безжизненное, но и значительное, я могу занять вот это кресло, не задевая чьей-либо чести… И, наконец, белизна моего мрамора, оказавшись в центре, уравновесит пестроту ваших нарядов, ведь одеяния ваших милостей никак не гармонируют меж собой. Надеюсь, никто не станет спорить с таким предложением. Итак, по причинам эстетическим, физическим и метафизическим я должен сесть именно сюда.

– А я – справа от вас, – решительно заявил архиепископ и сел.

– Ваша пурпурная мантия очень кстати на этом месте, при условии что черная мантия главного судьи окажется у меня по левую руку. Остальные же пусть рассаживаются, как им угодно.

Все в мгновение ока расселись.

– А какое отношение имею к этому трибуналу я? – спросила Эльвира. – Или здесь рассматривают и преступления, совершенные на любовной почве?

– Ты, Эльвира, будешь свидетелем обвинения, – повернулся к ней отец. – А так как людей у нас маловато, станешь выполнять и мелкие поручения суда. Вызываем обвиняемого!

Эльвира бросилась к двери, расположенной справа.

– Дон Хуан! – крикнула она дрогнувшим голосом.

Но появился Лепорелло:

– Мой хозяин просит вас проявить немного терпения. Пока он еще занят с неким гостем, коего долго ожидал, но вот-вот освободится и предстанет пред вами. Ежели желаете, я приведу музыкантов, к тому же сеньоры могут что-нибудь выпить.

– Какая еще музыка, какое выпить! Мы не гости Дон Хуана – мы судьи его.

Лепорелло отвесил поклон:

– В таком случае мой хозяин сию же минуту явится. Он всегда с уважением относился к правосудию.

– Нам все равно, пускай выходит хоть в одной рубашке!

– Нет, Командор. Мой хозяин весьма щепетилен в таких вопросах. Он предстанет так, как должно человеку его положения и звания.

– Как он смеет заставлять суд ждать себя!

– Мой хозяин смеет все, Командор. Вам ли этого не знать!

Лепорелло, снова отвесив поклон, вышел, и Командор, вскочивший было, чтобы сказать ему что-то в ответ, так и остался стоять.

– Господа, мы можем использовать эту небольшую паузу, чтобы договориться меж собой.

– Все и так ясно! – крикнул капитан. – И для вас, и для меня Дон Хуан – человек, запятнавший свою честь, для судьи – преступник, для церкви – грешник.

– А для Самого Знаменитого Совета Севильи – тип, покусившийся на общественный порядок, – добавил задетый Командор.

– Тогда не о чем больше и толковать.

– Но пока он не явится, нам надо о чем-то говорить. Не станем же мы молчать, как статуи.

– Хотя мы уже успели убедиться, что статуи порой болтают без умолку, – неожиданно вставил слово монах-картезианец.

Но как раз в этот момент в зал вошел Дон Хуан. На нем был черный костюм. Лепорелло следовал за ним и нес его плащ и шляпу.

– Сеньоры…

– Сеньоры судьи, следовало бы сказать, – поправил его Командор.

– Как друзей я готов принять вас в своем доме и приветствовать, но в качестве судей видеть здесь не желаю. Кто дал вам право судить меня? Кто вы такие?

– Мы те, на ком держится власть в этом мире; мы – власть и сила.

Дон Хуан повернулся спиной к архиепископу:

– Я не верю в абстрактные понятия…

Со своего места резко поднялся капитан:

– Как вы смеете?..

– Как я смею? Сметь – мой обычай.

– Моя шпага научит вас быть учтивей.

– Спросите у Командора, как я поступаю с теми, кто любит хвататься за шпагу.

– Вы должны с уважением относиться к королевскому правосудию, – торжественно произнес судья.

– Король помиловал меня, так что руки у его альгвасилов отныне связаны.

– А церковь? С нашей властью вы тоже считаться не желаете?

Дон Хуан повернулся к Лепорелло:

– Предъяви сеньору архиепископу буллу его святейшества. Ваша милость сможет убедиться, что я получил полное отпущение грехов и могу многое себе позволить.

– Здесь какой-то подвох! – сердито крикнул Командор. – Дон Хуан убил меня, и смерть моя осталась неотмщенной!

– Обвинение снято за давностью лет.

– Тогда зачем мы собрали этот трибунал?

– Чтобы слегка поразвлечься, пока не настал час ужина.

– Он насмехается над нами!

– Я вовсе не желал обидеть вас. Напротив, я оценил остроумие вашей шутки… Но время идет, прошу в столовую. Ужин подан. Лепорелло, пригласи сеньору.

Лепорелло вышел, Эльвира выступила на середину сцены:

– Не позволяйте обмануть себя! Его устами говорит сам дьявол! Судите же его, пока он не скрылся!

Дон Хуан протянул к ней руки:

– Эльвира! Ты здесь? Прости, что не поклонился тебе первой. Я надеялся увидеть тебя сегодня и оставил за тобой место по правую руку от себя. Думаю, отец твой не станет возражать: я буду почтителен к тебе.

Дон Гонсало подпрыгнул на стуле:

– Негодяй!

– Не тревожьтесь, Командор. У нас с Эльвирой особые отношения. Ах да… Не принесли ли вы для меня какой-нибудь весточки? Или небеса не слишком считаются с вами?

Командор стукнул по столу каменным кулаком:

– Небеса услыхали меня! Как им не услыхать меня? И я принес их приговор.

– Каков же он?

– Ты хочешь услышать его прямо сейчас? Без должной торжественности? Ты полагаешь, что послания небес можно передавать вот так, мимоходом – по пути из гостиной в столовую? А ведь когда-то иудеи внимали им под раскаты грома!

– Я согласен, чтобы и теперь их сопровождала иерихонская труба.

Командор покинул свое место во главе стола и вышел вперед. Остальные судьи встали. Лепорелло высунул свою хитрую рожу из двери.

– Сеньоры, вообразите огромнейший четырехугольник, небо, пересеченное по диагонали величественным облаком. По этим бескрайним пространствам скитается, затерявшись в небесной синеве, моя душа, она взывает к отмщению. Время от времени я складываю руки рупором и вопрошаю Тайну: «Когда придет смертный час Дон Хуана?» Но Тайна хранит молчание. А молчание небес, сеньоры, страшно. Оно не похоже ни на одно другое молчание. Это молчание с большой буквы. И что есть мой глас в сей пустоте? Ничто, меньше, чем ничто. Я начинаю опасаться, что меня вообще нет и что мои вопли – всего лишь сон призрака, который приснился сам себе. «Когда придет смертный час Дон Хуана Тенорио?» – повторяю я на весь мир, пытаю у всех ветров, и мною овладевает отчаяние. И ветры молчат. Но я вопрошаю все настойчивей, вопрошаю смиренно и уже совсем теряю надежду получить ответ, когда небеса вдруг разверзаются и верхушка облака освещается небесным сиянием. Из облака летят раскаты грома и молнии, и звездный мир содрогается, словно от страшного землетрясения. Бабаххх! Я падаю на колени и закрываю лицо руками. «Свят! Свят! Свят!» – восклицает мое сердце. И тут с вышины докатывает до меня, словно огромная волна: «Дон Хуан умрет нынче ночью!»

Командор сопровождал рассказ лихорадочными жестами, решительными ударами по столу, он весь изгибался, приседал, размахивал кулаками и грозно топал ногами. Плащ свалился с него – его тотчас подхватил Лепорелло, – гофрированный воротник измялся. (Актер играл очень хорошо. Публика встретила аплодисментами этот монолог, написанный на безупречном французском. Дон Гонсало поблагодарил зрителей за аплодисменты.)

– Нынче ночью? – вкрадчивым голосом переспросил Дон Хуан.

– Так сказали небеса, а небеса никогда не лгут! Это случится нынче ночью, Дон Хуан!

– Что ж, сеньоры, тогда мы должны поспешить, не умирать же мне прежде, чем мы поднимем бокалы. Лепорелло, ты пригласил сеньору?

– Она ждет вас. Я не рискнул прервать пылкие речи Командора.

Он отворил дверь. Все повернули головы в ту сторону. Лепорелло застыл в низком поклоне. Появилась Мариана – босая, растрепанная, в одной рубашке. Она остановилась, прижавшись к дверному косяку, опустила голову и скрестила руки на груди.

Архиепископ вышел из себя:

– Еще одна шутка, Дон Хуан? Кто эта женщина?

Он ткнул в сторону Марианы рукой, затянутой в пурпурную перчатку, на одном из пальцев сверкнул епископский перстень. Мариана подняла голову:

– Я – продажная женщина. – Она тряхнула волосами, и взорам гостей открылось ее бледное, угасшее лицо. – Я была шлюхой много лет назад, уж не помню сколько, но однажды я встретила того, кто стал моим супругом, и он своей любовью возвысил меня до Господа. А потом мой супруг уехал, а я принялась каяться. Все вы видели, как я собирала на улицах Севильи подаяния для бедных. Но час назад меня нарядили в золото и привели в этот дом. И какой-то мужчина поцеловал меня, и я отдала ему свое тело. Отчего я так поступила? Трудно сказать, но из его объятий я вышла такой, какой была прежде. Теперь все мужчины Севильи смогут снова насладиться моим телом, и я стану все глубже и глубже погрязать в грехе. – Она покачала головой из стороны в сторону. – Не глядите на меня так. Разве вы никогда не видели вблизи потаскуху? Грустное зрелище, ведь даже молодостью я не могу теперь похвастаться. За час я постарела на двадцать лет. Я – старая шлюха. – Она резко выпрямилась и пошла через сцену. Присутствующие расступались. – Только, ради Христа, никому о том не рассказывайте. Чтобы супруг мой ничего не прознал. Надеюсь, Господь приберет меня прежде, чем он вернется. – Она остановилась. – Ведь он вернется, правда? Вернется, когда на море не останется чудовищ. И в тот день, когда он вернется, он убьет всех мужчин, которые мною попользовались… – Она быстро повернулась к Дон Хуану. – А тебя – первого, ведь ты разрушил то, что он сотворил. – Она сделала несколько неверных шагов в сторону мужа. – Тебя – первого, но ты должен бежать, скрыться… Обещаешь? Я не хочу, чтобы ты погиб. – Она глубоко вздохнула. – Ведь я была счастлива в твоих объятиях, очень счастлива, совсем как с Дон Хуаном. Но это не снимет с нас вины.

Она обняла его и поцеловала. Потом выбежала из комнаты. Все повернули головы в сторону двери, за которой исчезла Мариана. В тишине – за сценой – послышались звуки виолончели, самые низкие, волнующие ноты. Яркий свет прожектора был направлен на маски, так что резкими пятнами выделялись киноварь и свинцовые белила. Командор и гости застыли в неподвижности, застыли внезапно – на полуслове и полужесте. Руки одних указывали на дверь, руки других – на Дон Хуана. Замершие в воздухе руки проклинали и угрожали. Ноги же их не успели опуститься на пол, они тоже застыли в движении, не закончив шага. Из партера кто-то щелкнул фотоаппаратом, и в тот же миг фигуры ожили, каждое движение получило завершение. Дон Хуан вышел на просцениум.

– Что ж, и теперь небеса хранят молчание? – крикнул он. – И нет у ангелов хоть капли милосердия? И Дон Хуану не будет послано раскаяние?

– Что там говорит этот человек? – спросил Командор. – О чем он? К чему это теперь?

– Кажется, он спятил, – прошептал коррехидор.

– Это – часть спектакля. – Капитан положил руку на эфес шпаги.

Эльвира так и стояла в стороне. Дон Хуан, занявший место посредине сцены, воздел руки к небесам и уже начал сжимать кулаки. Эльвира приблизилась к нему:

– Хуан, но осталась я… Если тебе нужно утешение, сорви его с моих губ. А если тебе нужно забвение, я сотру из глаз твоих воспоминание. Пойдем со мной. Суд Божий – далеко: до того, как нас настигнет смерть, мы успеем насладиться жизнью. Пойдем со мной, Хуан! Цветы в моем саду наполняют воздух ароматами! Пойдем и вместе вдохнем его, забудемся любовью!

– Любовью? А что это такое?

– То, что мое тело может дать тебе! То, что нужно твоему телу!

– Мне нет дела до любви, Эльвира. Я мечтаю об одном: чтобы Бог дал мне хоть какой-нибудь ответ, чтобы явил мне свой гнев иль милость свою, пусть сердце мое наполнится болью, лишь бы он крикнул мне: «Ты пред моими очами, Хуан! Я не забыл о тебе!» Ты, Эльвира, сулишь мне опьянение и слепоту, а я хочу бодрствовать.

Эльвира вытащила кинжал:

– А если я и есть ответ Всевышнего?

Дон Хуан спрятал руки за спину, накрепко сцепив их сзади:

– Так отвечай же, пусть ответ падет на мою грудь. Я не боюсь. И все приму как справедливую кару. Тот, кто обольстил Мариану, кто покусился на ее святость, должен умереть. Как и тот, – разумеется! – кто наставил мне рога.

– Смерть ему! – возопил Командор.

– Смерть ему! – закричали гости.

Зрители повскакивали с мест и тоже проорали:

– Смерть ему! – и тотчас сели на свои места.

– Ты слышишь, Эльвира! – сказал Дон Хуан спокойно. – Все требуют моей смерти.

Рука Эльвиры дрожала. Пальцы ее разжались, и кинжал упал на пол. Дон Хуан нагнулся, поднял его и протянул ей, подставив в то же время свою грудь. Эльвира глянула на кинжал.

– Нет! – зарыдала она.

И тут к ней подошел Командор:

– Убей же его наконец и избавь нас от ненужной сцены.

– Нет, не могу. Не могу. – И вдруг, оглушительно вскрикнув, вонзила кинжал в собственную грудь.

– Это ошибка, – закричал дон Гонсало. – Сцена должна быть иной. Умереть должен Дон Хуан, а никак не моя дочь.

Он вырвал кинжал из ее нежной груди. Дон Хуан все еще стоял, готовый принять удар. Дон Гонсало взглянул на кинжал и обратился к публике:

– Кто-то ведь должен сделать это!

И решительно вонзил кинжал в Дон Хуана. Ноги Дон Хуана подогнулись, он рухнул на пол.

– Ни небеса, ни земной мир не отважатся оспаривать мои права! – провозгласил Командор и торжественно отступил на задний план. Он словно ждал продолжения сцены, но, казалось, ход действия приостановился.

Свет на сцене опять изменился. И шесть гостей, не произнося ни слова, деловито стали снимать костюмы и маски и вешать их – платье за платьем, маску за маской – на вбитые в стену гвозди так, что каждая маска оказалась поверх соответствующего одеяния. Трое остались в черном, трое – в красном. Они расселись на судейские кресла, по обе стороны от пустого председательского места.

Лепорелло опустился на колени рядом с хозяином и склонился над ним. Командор перевел взгляд с покойного на прочих участников сцены и, увидев, что они вновь расселись, воскликнул:

– Вот так да! Но о таких штуках надо предупреждать заранее! Тут я попал впросак! Я-то принял вас за всамделишных гостей… Да вы никак бесы? Сразу видно.

– Если желаешь опять быть главным, садись вон туда, – сказал один из тех, что были в черном.

– Нам все равно, и коли тебе хочется…

– Я сяду, но при одном условии: мы станем судить Дон Хуана за то, что он убил меня.

– Сначала любопытно было бы прояснить кое-что другое. Потом, ежели желаешь, мы устроим суд над ним.

– Что вы задумали?

– Не тебе об этом спрашивать.

– По-моему, так ваша затея не имеет смысла. Нет никаких сомнений: Дон Хуан погубил свою душу. Любой суд над ним теперь – лицемерие.

– Но был он свободен или не был? Это нам предстоит установить.

– Он был свободен! – закричали черные.

– Он не был свободен! – закричали красные.

Лепорелло приблизился к столу и оперся на него обеими руками. Он с насмешкой смотрел на судей:

– А почему бы вам не спросить его самого? В конце концов, ему есть что сказать на сей счет.

– Спросить-то можно, но этого мало. Надо изучить вопрос с предельной тщательностью. Если он и считал себя свободным, не факт, что так оно и было на самом деле. К тому же в финале он возжелал раскаяться, но не сумел. Отчего бы это? Нет ли тут нашей вины? Нет и нет, мы держались в стороне. Если Другой отказал ему в милости…

– Не пойму, о чем вы тут толкуете, галиматья какая-то, – вмешался в разговор дон Гонсало. – Но если можно пробудить Дон Хуана, то сделайте это. По чести говоря, я должен сообщить ему кое-что еще.

Лепорелло неспешным шагом приблизился к тому месту, где лежал Дон Хуан:

– Поднимайтесь, хозяин.

– Так ты продолжаешь величать его хозяином, – спросил, корчась от смеха, Командор. – По мне, так и ты – один из этих.

Лепорелло встал, уперев руки в боки:

– Я зову его так, как звал всегда, как буду звать во веки веков. Дон Хуан, вставайте! Давайте-ка я подсоблю вам!

Он помог Дон Хуану приподняться. Тот провел ладонью по глазам, огляделся, увидал новый состав суда и указал в ту сторону пальцем:

– Что это? Еще один суд?

– Видимо, так, хозяин.

– Скажи им, чтобы убирались вон. Я уже знаю дорогу в ад и душу сумею погубить без посторонней помощи.

Один из красных поднялся:

– Дело вот в чем: если будет доказано, что судьба твоя явилась исполнением предначертания Всевышнего, мы закроем перед тобой наши врата, и пусть с тобой разбираются небеса.

Дон Хуан уже успел подняться на ноги. Кинжал продолжал торчать у него в груди. Он выдернул его, равнодушно оглядел и передал Лепорелло:

– Держи. Сохрани на память. Что касается вас, – он обращался к бесам, стоя к ним вполоборота, всем видом своим выражая пренебрежение, – в вашем суде я не нуждаюсь. Дон Хуан во мне умер, и я останусь им навеки. Где найду я приют? Как знать! Да и какая разница! Ад – это я сам.

Один из красных продолжал настаивать:

– И все же мы должны провести дознание. Ты был – как бы получше выразиться – чем-то вроде подопытного кролика, а опыт наш имел трансцендентальное значение. И спор между ними и нами может быть разрешен, только когда станет ясен результат эксперимента.

– А я могу отказаться? – спросил его Дон Хуан.

– Мы такого варианта не предполагали, но, думается, можешь.

– Тогда я против.

В разговор вмешался Лепорелло:

– Разве это что-нибудь доказывает?

Красный плюхнулся на свое кресло:

– Доказало бы, что он свободен дьявольски.

– Я не только отказываюсь, но и отвергаю мысль, будто могу попасть в вашу преисподнюю. Разве вам неведомо, что мы, Тенорио, располагаем собственным, приватным адом? Господь пожаловал нам эту привилегию, подивившись нашему высокомерию и нашей гордыне: «Таких людей, как эти, надо держать отдельно, а то преисподняя у меня взбунтуется!»

– Несправедливая привилегия! – взвизгнул Командор. – Род Ульоа древнее вашего! Имей я собственный ад, я счел бы это куда большей честью, чем место в статуе.

Дон Хуан взял из рук Лепорелло шляпу и плащ:

– Мои предки вот-вот призовут меня к себе. А чтобы предстать перед ними достойным образом, никак не обойтись без шпаги и шляпы с перьями. Тенорио ревностно следят за соблюдением приличий. Они скорее простят смертный грех, чем прегрешение против этикета.

В тот же миг благодаря искусной игре света и движению занавеса сцена преобразилась. На первом плане стоял Дон Хуан. Шпага – на поясе. Шляпа – в руке. Фигура его попала в белый луч. На втором плане, окутанные красным светом, сидели шесть бесов. Они выглядели слегка растерянными, но старались держать марку. Дон Гонсало успел занять место среди них. А на заднем плане, над зеркалом, простиралось темное и, как казалось, бесконечное пространство. Игра мрачных бликов и искусственных перспектив создавала особый эффект: где-то очень далеко можно было различить толпу теней, стоявших полукругом.

Лепорелло, оказавшись лишним в этой сцене, забился в угол у одной из боковых кулис.

– А вот и они! – воскликнул Дон Хуан радостно. – Они, Тенорио, род, от которого унаследовал я кровь и жизненный закон. Что за беда, если и небеса и ад отвергают меня, лишь бы Тенорио были рады принять меня к себе. Я здесь, предки!

Из полукруга отделилась одна тень и шагнула к зрителям. Казалось, она явилась очень издалека – шла медленно и устало. Разумеется, на ней были черные одежды, и правая перчатка свисала с левой руки, как бы по небрежности. Дон Хуан взмахнул шляпой:

– Добрый вечер, дон Педро!

Дон Педро сделал еще несколько шагов. Он словно не касался ногами пола и парил в воздухе, над сценой.

– Добрый вечер, Дон Хуан.

– Наконец мы снова свиделись и на сей раз уж никогда не расстанемся.

– Ты ошибаешься, – ответил дон Педро торжественным и слегка надменным голосом. – Мы больше никогда не встретимся. Род Тенорио возложил на меня обязанность уведомить тебя об этом.

Дон Хуан попятился назад.

– Как? – спросил он. – Разве я не умер? А ты – разве не отец мне? Разве нет рядом с тобой места для меня?

– Место-то и вправду есть, но ему суждено пустовать во веки веков. Мы единодушно порешили изгнать тебя из нашего сообщества.

– Вот это славно, славно! – вмешался дон Гонсало. – Так и должны вести себя благородные люди.

– Я выполнял ваш закон и ни на миг не отступал от него. Я убил дона Гонсало и теперь нахожусь здесь.

– Да, это так, и спешу тебя уверить, что это нас сильно порадовало.

– Так в чем же причина?..

– Не причина, а причины, мелкие причины. Прежде всего – людская молва. Ты не проявил должного уважения к Богу, что простительно, и мы тебе это простили. Многие из нас тоже не слишком его почитали. Но ты отказал в уважении обществу, чему нет прощения. Представь, какой скандал разгорелся бы, если бы мы, Тенорио, самые почитаемые люди в Севилье, благодушно приняли в свои ряды на веки вечные того, кто насмеялся над издревле заведенными порядками? Это будет воспринято как одобрение, но ведь мы не можем одобрить того, кто порой вел себя, как наглый смутьян. Да, как наглый смутьян, хоть и величайший из великих! Поди поищи среди нас такого, кто не совращал невинных девиц! Кто не наставлял рога мужьям! Но при этом мы никогда не посягали на основы основ. А основы в данном случае известно каковы: обольститель – пленник страсти, но он признает за отцом или супругом право наказать соответственно дочь или супругу. Но ты-то, соблазняя, никогда не пылал страстью, ты всегда был холоден; ты впутывал в свои дела Бога, и победы твои получались такими возвышенными, неземными, что права отца и мужа лишались должного смысла. Ведь женщину ты оспаривал не у них, а у Господа! Ты не их полагал оскорбить, а Всевышнего! И вот скажи мне теперь: какую роль оставлял ты за отцами и мужьями? С чего им наказывать соблазненную тобой, если обида их вроде и не затрагивала? Хуан, сын мой, я просто обязан защитить права тех, с кем ты так дурно обошелся. Вы, трагические герои, несете в себе угрозу общественному порядку… Во имя отцов и мужей, которых ты выставил на посмешище, я отрекаюсь от тебя. Ступай прочь!

Он говорил очень сурово, а в это время клан Тенорио медленно приближался к ним, так что к концу речи старика родичи уже окружали его, и, когда дон Педро, вытянув руку, указал перстом в глубь театра, множество бледных рук взметнулись из мрака и повторили его жест.

Дон Хуан, казалось, растерялся. Он точно окаменел, не произнеся ни слова в ответ и низко опустив голову. Лицо его было освещено лучом света. Но внезапно он весь как-то сжался, затем схватился за поясницу и принялся хохотать. Словно волна колыхнула клан Тенорио.

– Значит, из почтения к этим глупцам я навсегда рассорился с Богом? – воскликнул Дон Хуан. Он вытащил шпагу и ткнул в толпу теней. – Вон! Ступайте в ваш ад и оставьте меня в моем, мне и его достанет. Я проклинаю вас, ненавижу! Я не зовусь больше Тенорио, меня зовут просто Хуан!

Тени сбились в кучу. Из толпы полетели крики возмущения, проклятия. Призраки повернулись спиной к зрителям и бегом кинулись туда, где сгущался мрак. Три красных беса и три черных толкались перед зеркалом, пытаясь загородить его своими телами. Дон Гонсало остался один за столом в председательском кресле и не знал, что делать: рука его искала колокольчик, чтобы навести порядок в зале.

Дон Хуан высокомерно бросил:

– Не тревожьтесь. Путь в мой ад пролегает не через эту дверь. Лепорелло, плащ!

Лепорелло вынырнул из угла и протянул ему плащ:

– Вот он, хозяин.

Дон Хуан перебросил плащ через руку. Надел шляпу. Глянул в одну сторону, потом в другую. Дон Гонсало встал, будто готовясь зачитать приговор.

– Ну что ж, Командор, выходит, я обречен быть самим собой на веки вечные.

Дон Хуан прыгнул со сцены и приземлился уже в узком проходе, разделявшем партер, где внезапно вспыхнул свет. Твердым шагом Дон Хуан двинулся по проходу к двери, тоже ярко освещенной.

Лепорелло с середины сцены кричал:

– Подождите, хозяин! Не покидайте меня! Возьмите с собой! Коли вы сотворили для себя свой собственный ад, бес-бунтарь сгодится вам в товарищи – хоть и навечно.

Он тоже спрыгнул в зал и пробежал по проходу. Когда он оказался близко от меня, я разглядел его потное, покрытое гримом лицо, неестественно блестевшие глаза, линялый костюм из костюмерной, сбившийся набок парик. И в этот миг, только в этот миг я поверил, что и Дон Хуан, и он были всего лишь актерами.

Я повернулся к Соне, чтобы сообщить ей о своем открытии, но соседнее кресло оказалось пустым. Взглянув на дверь, я увидел, что она бежит следом за Дон Хуаном.

– Вот так-то! Выходит, и она – тоже актриса.

На сцену вышли некоторые исполнители: Мариана в рубашке, Эльвира в мужском костюме. Командор и тут исхитрился встать в центре и кланялся – гораздо картиннее других.

7. В ту ночь я не решился вернуться домой. Я поужинал в какой-то забегаловке, побродил по улицам Левого берега, а на рассвете снял комнату в прежнем отеле, где с меня взяли деньги вперед. Я долго не мог заснуть, а потом все же погрузился в сон, ожидая, что меня станут преследовать кошмары. Но, насколько помню, мне вообще ничего не снилось.

Когда я пробудился, солнце уже подступало к бахроме на покрывале. С улицы доносились бешеные автомобильные гудки – водители возмущались затором на дороге. Побриться мне пришлось в парикмахерской.

Потом я отправился в посольство, где занял у знакомых денег на обратный билет. Мне было стыдно просить взаймы и что-то врать в объяснение своей несостоятельности. Выручивший меня человек, видно, решил, будто я был обобран какой-то дамочкой: «Да ладно, ничего не объясняй! В Париже такое может случиться со всяким. Сколько тебе нужно?»

С деньгами в кармане я бросился за билетом. Потом пообедал в дешевом ресторанчике поблизости от площади Звезды. Еще час ушел на покупку всяких мелочей.

В ту квартиру я вернулся, когда времени уже было в обрез. Собирая чемодан, я все время поглядывал на дверь, опасаясь, что нагрянет Лепорелло. Сердце прыгало у меня в груди. Я не заходил ни в гостиную, ни на кухню. Несколько носовых платков, которые я повесил сушиться в ванной комнате, так там и остались. А под подушкой осталась моя пижама: я не пожелал ее доставать из страха, что обнаружу там какую-нибудь прощальную записку.

Я успокоился только после того, как вручил ключ консьержке и, сев в такси, поехал на вокзал Аустерлиц. Мы мчались по берегу Сены. Золотистое и неяркое солнце освещало кроны деревьев, над рекой поднимался голубоватый туман.

До отхода поезда оставалось несколько минут. Я устроил чемоданы и выглянул в окошко. Пассажиров было немного, перрон показался мне почти безлюдным.

Поезд тронулся. Не знаю, почему, я почувствовал грусть. Мне хотелось, чтобы кто-то – возможно, какая-нибудь девушка из северной страны, с короткими ресницами, чуть выше меня ростом – бежал теперь рядом с вагоном и в последний раз пожимал мне руку. Еще мне хотелось, чтобы перестала визжать тележка носильщика.

Я ехал в предпоследнем вагоне. Поезд еще не успел набрать скорость. Я еще мог, взбреди мне такое в голову, без особого риска спрыгнуть с подножки и остаться в Париже. Я подумал об этом, возжелал этого и устыдился собственного желания.

К середине перрона людей было побольше, и над головами мелькало несколько белых платков. Но я разглядел и еще кое-что – черное и круглое. Сначала я не понял, что это такое. Но, проезжая мимо, узнал шляпу Лепорелло, которой он с жаром махал мне, а еще итальянец посылал приветы и второй рукой.

– Adios, adios! – кричал он по-испански. – Может, скоро вернетесь!

И тут я увидал рядом с ним Дон Хуана. Он шляпы не снял и, как всегда, прятал глаза за темными очками. Мы взглянули друг на друга.

Дон Хуан поднял к краю шляпы затянутую в перчатку руку и улыбнулся.

Я поискал глазами вокруг. Сони на перроне не было.

Примечания

1

Дворецкий (англ.). (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Имеется в виду Тирсо де Молина (наст. имя Габриель Тельес; 1571 или ок. 1572–1648) – автор драмы «Севильский озорник, или Каменный гость» (опубл. 1630). Тирсо де Молина был монахом-мерседарием, занимал высокие посты в ордене.

3

Беспощадная рука, подстрекаемая дьяволом (лат.).

4

Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – французский палеонтолог, философ и теолог, развил теорию «христианского эволюционизма».

5

Временное прибежище (франц.).

6

Вышедший из моды (франц.).

7

Соррилья-и-Мораль, Хосе (1817–1893) – испанский поэт и драматург, автор драмы «Дон Хуан Тенорио» (1844).

8

Автор использует имя известного нидерландского теолога-мистика и писателя Яна ванн Рёйсбрука (Doctor ecstaticus, 1293–1381).

9

Так называли Фому Аквинского (1225 или 1226–1274).

10

Кампион, Эдмунд (1540–1581) – английский ученый-иезуит, католический мученик.

11

Дело (франц.).

12

Но ведь все это нелепо! (франц.)

13

Подушка (франц.).

14

Сволочь (франц.).

15

Приходящая домработница (франц.).

16

В музыке Вагнера каждый персонаж, так сказать, изъяснен мелодией, которая выражает его внутренний облик и роль, отведенную ему в сочинении (франц.).

17

Разумеется, старина! (франц.)

18

Тем не менее вы из числа любителей женщин, старина! (франц.)

19

О нет, месье, но вы так хороши собой!.. (франц.)

20

Перевод Ю. Корнеева.

21

Шарль Бодлер. Сплин. Перевод В. Шершеневича.

22

На шпагу опершись, герой глядел на волны,

Не удостаивая взглядом никого.

(Перевод В. Левика.)

23

Аорист – форма глагола, обозначающая мгновенное или предельное действие (в греческом, старославянском и других индоевропейских языках).

24

Знак принадлежности к религиозно-военному ордену Калатравы, основанному в Испании в XII в.

25

Башня кафедрального собора в Севилье, бывший минарет Большой мечети; построена маврами в 1196 г.

26

Сид Кампеадор, Родриго Диас де Бивар (род. между 1041 и 1057–1099) – испанский национальный герой, герой народных преданий, поэм, романсов и драм, а также трагедии Корнеля.

27

На смертном одре (лат.).

28

Гелиогабал (или Элагабал) – имя это римский император Марк Аврелий Антонин (204–222) получил, став верховным жрецом бога солнца.

29

Кто знает? (итал.)

30

Мазаньелло (1620–1647) – рыбак, возглавивший антииспанское восстание в Неаполе (1647–1648).

Content

Гонсало Торренте Бальестер
Дон Хуан

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Примечания